Дерлет Август Уильям

Лавкрафт Говард Филлипс

Таящийся у порога

Август Дерлет [*]

Говард Филлипс Лавкрафт

ТАЯЩИЙСЯ У ПОРОГА

Часть I. ПОМЕСТЬЕ БИЛЛИНГТОНА

К северу от Архама склоны холмов темнеют, покрываясь чахлыми деревцами и беспорядочно переплетенными кустарниками, дальнюю границу которых очерчивает левый берег реки Мискатоник, несущей свои воды в океан. Путешественнику редко приходится забредать дальше опушки леса, хотя то тут, то там виднеются заброшенные проселки, уходящие в глубь холмов, к берегам Мискатоника, где снова расстилается открытая степь. Ветхие постройки, избегшие безжалостного воздействия времени, являют собой поразительно однообразное и унылое зрелище: несмотря на зеленеющие кроны деревьев, обилие спутанного кустарника, почва перед домами выглядит столь же безжизненно, как и сами здания. С Ривер-стрит, пересекающей от края до края Архам-сити, виден Эйлсбери-пик, и путник, прогуливающийся в западных кварталах старинного, пестрого от черепичных крыш городка, с удивлением замечает в окрестностях Данвичской пустоши, за покосившимися хибарками городской бедноты молодую рощицу. Увы, при ближайшем рассмотрении рощица оказывается причудливым нагромождением неприступных корявых вязов, мертвые ветви которых, казалось, тысячелетия назад перестала наполнять жизнь.

Городские жители почти забыли о ней; остались лишь предания, туманные и мрачные, которые дряхлые бабушки любили пересказывать по вечерам у камина. Некоторые из историй восходили к давно ушедшей эпохе гонений на колдунов и ведьм; однако минули века, и жуткие подробности потускнели. Теперь уже мало кто мог припомнить причины былых страхов, но заброшенную рощу и холмы вокруг продолжали по привычке называть биллингтоновскими – несмотря на то, что усадьба, скрытая стволами деревьев и потому невидимая из города, пустовала уже несколько десятилетий. О доме говорили, что он расположен на живописном взгорке, “в некотором отдалении от старинной башни и кольца, выложенного из камней”. Угрюмый вид вязов не поощрял праздного любопытства случайных прохожих. Даже орды бродяг, одно время наводнявшие окрестности, избегали приближаться к старому поместью в поисках ночлега или наживы. Рощу обходили стороной, и будь то путник, направляющийся из Бостона в Архам, или крестьянин, возвращающийся с рынка в одну из глухих массачусетсских деревушек, он неизменно прибавлял шаг, спеша поскорее миновать унылое место, соседство которого вызывало в сердце необъяснимую тревогу.

Старого Биллингтона помнили; с его именем были связаны местные легенды. В начале девятнадцатого века сельский сквайр Илия Биллингтон перебрался в родовое поместье, которым владели его отцы и деды, и прожил там несколько лет в полном уединении. В преклонном возрасте он вместе с семьей отплыл на родину своих предков, поселившись в Англии, в маленьком городке к югу от Лондона. С тех пор о нем ничего не было слышно, хотя плата за землю регулярно вносилась в муниципальный фонд одной из адвокатских контор, бостонский адрес которой придавал солидности слухам о старом Биллингтоне. Прошли десятилетия; весьма вероятно, что Илия Биллингтон давно воссоединился со своими предками, равно как и его поверенные в делах – со своими. В права наследования вступил его сын Лаан, а отцовские кресла в конторе успешно перешли к сыновьям адвокатов. Ежегодные взносы с завидной аккуратностью переводились через нью-йоркский банк, и поместье продолжало носить имя Биллингтона, хотя где-то в начале нашего века распространился слух, что последний потомок сквайра – по всей видимости, сын Лаана – не оставил наследника мужского пола. Поместье отошло к его дочери, о которой не было известно ничего, кроме ее фамилии – миссис Дюарт. Слух не вызвал большого интереса, ибо что значила для горожан какая-то миссис Дюарт в сравнении с благоговейно хранимой памятью о старом Биллингтоне и его “причудах”?

О странностях сквайра горожане вспоминали с неиссякающим энтузиазмом. Больше всего о них любили порассуждать потомки нескольких семейств, древнее происхождение которых позволяло им считаться местной знатью. Неумолимая колесница времени не сохранила в целости ни одну из историй: все они, в той или иной степени, подверглись более поздним напластованиям или искажениям. Рассказывали, что из рощи вязов, где находилось поместье Биллингтонов, раздавались загадочные шумы и грохот, похожий на раскаты грома. Как и раньше, было неясно, издавал ли их сам старый сквайр, или же звуки происходили из какого-то другого источника. Честно сказать, имя Илии Биллингтона давно бы кануло в Лету, если бы не угрюмая рощица и непролазные заросли кустарника, служившие постоянным напоминанием о том, что эти земли – столь необычного вида – принадлежат столь же необычному человеку. Небольшое болото, затаившееся в самом сердце рощицы возле дома, дарило приют несметному количеству жаб и лягушек. По весне их надрывные хрипы и уханье пронизывали всю округу, и старожилы уверяли, что тварей голосистее не найти и за сотню верст от Архама. Летом над болотом поднималось загадочное свечение, отблески которого мерцали на низко нависающих в грозовые ночи облаках. Общее мнение сходилось на том, что свет испускали бесчисленные стайки светлячков, которыми кишело заброшенное поместье, наряду с жабами, лягушками и прочими угрюмыми тварями и насекомыми. С отъездом Илии Биллингтона шумы прекратились, но лягушки продолжали неистовствовать; мерцание светлячков все так же разгоралось летними ночами, как не стихало и стрекотание мириад кузнечиков и цикад в предгрозовую пору.

Известие о том, что после долгих лет запустения старый дом обрел нового хозяина, немедленно стало предметом самого живого интереса и обсуждений среди горожан. Прекрасным мартовским днем 1921 года в архамском “Адвертайзере” появилось короткое объявление, что некий мистер Амброз Дюарт ищет работников для помощи в восстановлении и переустройстве дома Биллингтонов; желающие предложить свои услуги могут встретиться с ним персонально в номере отеля “Мискатоник”, который, следует заметить, на самом деле был не чем иным, как обычным студенческим общежитием при Мискатоникском университете.

Не прошло и суток, как Архам облетело новое известие. Прибывший в город Амброз Дюарт оказался прямым наследником Илии Биллингтона и родовое имение избрал своей резиденцией после долгих странствий по свету. Это был мужчина примерно лет пятидесяти, среднего роста, огрубевшей от длительного пребывания на свежем воздухе кожей. Ястребиный нос и копна замечательно ярко-рыжих волос придавали ему сходство со средневековым аббатом; взгляд голубых глаз был пронзителен; тонкие губы не портили его лица. В последней войне погиб его единственный сын, и, не имея других родственников, Дюарт обратил взор к Америке, надеясь там найти тихое пристанище, где он провел бы остаток дней. Пару недель назад он впервые объявился в Массачусетсе, чтобы осмотреть владения. Увиденное, судя по всему, вполне удовлетворило его, ибо он уже прикидывал будущие расходы по восстановлению имения в былом блеске и славе. Его сдержанность и корректность в сочетании с суховатым юмором произвели благоприятное впечатление на работников, которых он нанял. С некоторыми желаниями все же приходилось повременить: ближайшая линия электропередачи находилась в нескольких милях южнее рощи, так что вместо электричества в доме горели керосиновые лампы. Однако в остальном не предвиделось никаких задержек. Строительные работы продолжались всю весну, дом был приведен в порядок, к нему проложили дорогу, и летом, когда мистер Амброз Дюарт фактически вступил во владение и съехал из архамского отеля, работники были отпущены с солидным вознаграждением. Вернувшись по домам, они с благоговением и восторгом рассказывали о поместье старого Биллингтона; о великолепных резных украшениях на лестницах; о кабинете, занимавшем целых два этажа и освещенном гигантским – в полстены – окном из разноцветного стекла; об обширнейшей библиотеке, сохранившейся нетронутой, и о различных архитектурных особенностях, которые мистер Дюарт считал весьма ценными для истинных ценителей древности. Снаружи дом походил на знаменитый Крейг-Хауз в Кембридже, где когда-то жил великий Лонгфелло.

Вскоре по городу поползли самые невероятные разнотолки; на свет были извлечены полузабытые легенды о старом Биллингтоне, который, как утверждали, внешне был вылитой копией мистера Дюарта – или наоборот. Среди догадок и домыслов, последовавших затем, снова появились зловещие истории о “причудах”, которыми прославился старый сквайр. Их “воскрешение”, а также новые, леденящие душу подробности позволяли предположить, что все они исходят из окрестностей Данвичской пустоши, где доживали век несколько древних семейств, в том числе – Уэйтли и Бишопы. Именно их предки, много поколений назад выбравшие для жизни этот уголок Массачусетса, приходились современниками старому сквайру; на их глазах самый первый из Биллингтонов возводил огромное поместье с “розовым окном” – как все называли витраж в кабинете, хотя стекла были многоцветными. Передаваемые ими истории о прошлом семьи Биллингтонов вызывали доверие своей несомненной древностью, и, даже если не все в них соответствовало действительности, они тем не менее способствовали пробуждению интереса как к заброшенному поместью, так и к его новому владельцу – мистеру Дюарту.

Сам Дюарт, однако, пребывал в безмятежном неведении относительно всевозможных слухов и сплетен, вызванных его появлением. Замкнутый по натуре, он наслаждался выпавшим ему уединением. Отыскание средств к дальнейшему поддержанию имения стало его основной заботой, которой он посвятил все свое время; хотя, если говорить откровенно, он едва ли представлял, с чего эти поиски следует начинать. В семье было не принято упоминать о заокеанском имении; лишь изредка мать заводила разговор о “родовом участке” в штате Массачусетс, который “ни в коем случае нельзя продавать” и следует сохранять до тех пор, пока длится род Дюартов. Произойди с кем-нибудь из них несчастье: смерть, непредвиденный случай – и владение унаследует их бостонский кузен Стивен Бейтс, которого никто из семьи даже не видел. Странные указания в фамильных манускриптах и недомолвки – это было все, что оставил после себя Илия Биллингтон. Его необъяснимое переселение в Англию еще больше сгустило покров тайны, нависшей над брошенным домом, и пока – только-только ступив на порог – Амброз Дюарт мог полагаться лишь на свои догадки и воспоминания.

Детские годы были прочно связаны с многочисленными предостережениями, когда мать по-родительски наставляла маленького Амброза в том, что следует, а чего не следует делать. Не следовало, например, “отводить ручей, омывающий остров”, “разрушать башню или каменную стену”, а также – “открывать дверь в запретный мир” и “прикасаться к окну, тем более – переделывать его”. Все эти предупреждения ровным счетом ничего не значили для Дюарта, хотя и очаровывали по-своему. Однажды услышав, он уже не мог выбросить их из головы; они преследо-вали его, вспыхивали в мыслях, словно магические руны. И это зловещее сияние побуждало его наитщательнейшим образом осматривать имение, без устали бродить по холмам и болотистым низинам. Во время своих странствий он обнаружил, что старый дом – не единственное сооружение на принадлежащих ему землях. На покатом взгорке, омываемом полуиссохшим ручьем, стояла серая каменная башня. Раньше, когда ручей был полноводным притоком реки Мискатоник, бурный поток кольцом охватывал взгорок, превращая его в остров. Теперь такое можно было наблюдать только весной.

Это открытие произошло поздним августовским полднем, и Амброз Дюарт сразу же понял, что перед ним та башня, о которой говорилось в семейной летописи. Внимательно осмотрев находку, он попытался на глаз оценить ее размеры: цилиндрическое основание диаметром примерно в двенадцать футов и серый конус крыши на высоте почти двадцати футов. Когда-то в стене был проделан гигантский арочный вход, предполагавший отсутствие крыши. Однако теперь его закрывала грубая каменная кладка. Неплохо разбиравшийся в архитектуре, Дюарт с восхищением разглядывал находку; ее древность не подлежала ни малейшему сомнению, более того – камни выглядели много древнее, чем остальные постройки поместья. Используя карманную лупу, при помощи которой он разбирал старинные латинские рукописи в брошенной библиотеке, Дюарт осмотрел странные узоры на поверхности башни, сходные с большими по размеру граффити на камнях, закрывавших вход под аркой. Но особенно поражало основание башни, своей громоздкостью создававшее впечатление погруженности глубоко в землю. Здравый смысл объяснял этот эффект тем, что за столетия, прошедшие с тех пор, как башню выстроил Илия Биллингтон, основание действительно могло осесть или зарасти землей.

Но почему он уверен, что башню строили его предки? Кладка выглядела значительно старше, и если так, то чьи же руки воздвигали древние камни? Загадка заинтриговала Дюарта, и, поскольку он располагал огромным количеством старинных рукописей в оставшейся от прежних поколений библиотеке, логично было предположить, что где-то среди пожелтевших страниц отыщется ответ на взволновавший его вопрос. Размышляя подобным образом, он мерно вышагивал по направлению к дому, когда, обернувшись назад, совершил еще одно немаловажное открытие. Серая громада башни возвышалась посреди присыпанного землей, полуразрушенного каменного кольца, которое Дюарт немедленно отождествил с развалинами друидических дольменов в Стоунхендже. Потоки воды, когда-то омывавшей остров, оставили глубокие промоины и глинистые плёсы, до сих пор заметные, несмотря на густо разросшийся кустарник. Над высохшими берегами потрудились бесчисленные ливни и ветер, которые не могла остановить мрачная репутация поместья, удерживавшая лишь суеверных жителей окрестных местечек.

Дюарт неспеша шагал по мшистым кочкам. Наступили сумерки, когда он возвратился домой после утомительного обхода болотистой низины, раскинувшейся между башней и пригорком, на котором стоял дом. Приготовив горячий ужин и расположившись возле очага на кухне, он попытался сосредоточиться на предстоящих поисках в библиотеке. Книги и рукописи, оставленные в кабинете, были по большей части в непригодном для чтения состоянии; некоторые были настолько ветхи, что при малейшем прикосновении угрожали рассыпаться горсткой праха. К счастью, несколько рукописей были выполнены на пергаменте; помимо них, попадались отдельные свитки и разрозненные листки, которые можно было безбоязненно брать руками и прочитывать. Почти не пострадала от времени черная, переплетенная в кожу книга, надписанная детским почерком “Лаан Б.”. Раскрыв титульный лист, Дюарт с удивлением обнаружил, что перед ним – детский дневник сына Илии Биллингтона, более ста лет назад отплывшего из этих мест в Англию. Счастье, казалось, благоволило к новому владельцу поместья, и для начала поисков трудно было придумать находку полезнее и лучше.

Читать пришлось при свете керосиновой лампы, поскольку вопрос об электрификации особняка безнадежно увяз в бюрократических лабиринтах учреждений штата, где каждый клерк клятвенно обещал придумать какой-нибудь выход и подвести в самом ближайшем будущем к дому проводку, однако единственным результатом всех этих обещаний до сих пор было полное отсутствие электричества. Свет керосинового фитиля вместе с красноватым сиянием камина – ночи в лесу были заметно прохладнее, чем в городе,– придавал кабинету ощущение уюта, и вскоре Дюарт с головой ушел в прошлое, восстававшее перед ним на пожелтевших листах бумаги. Лаан Биллингтон, приходившийся ему прадедом, был не по годам развит: в начале дневника ему едва исполнилось девять лет, тогда как к концу – в этом Дюарт удостоверился, заглянув на последние страницы,– минуло одиннадцать. Умение подмечать детали делало интересными его записи, которые не ограничивались лишь тем, что происходило в доме.

С первых же страниц становится очевидным, что мальчик рос без матери и единственным наперсником его игр был индеец из племени наррагансет, находившийся в услужении у Илии Биллингтона. Его имя передается как Квамус или Квамис: по всей видимости, мальчик не уверен, какое из них правильное. По возрасту индеец был ближе к Илии, чем к Лаану: очевидно, что уважительное отношение, проглядывающее в неровных, по-детски округлых буквах хроник, было бы меньшим, если бы товарищ Лаана оказался тоже подростком. Дневник начинается с изложения распорядка дня, однако в дальнейшем Лаан старается не упоминать о своих делах, за исключением лишь некоторых случаев. Большинство записей посвящены тем немногим часам, свободным от занятий, когда он был предоставлен самому себе и мог осматривать дом или, в компании индейца, бродить по окрестным лесам, хотя он честно признается при этом, что почти никогда не решался отходить далеко от дома.

Индеец, судя по всему, не отличался излишней общительностью: дар красноречия посещал его лишь в минуты, когда он пересказывал древние предания своего племени. Будучи впечатлительным по натуре, мальчик с радостью принимал его общество, не обращая внимания на настроение, в каком пребывал индеец, и иногда заносил в дневник некоторые из услышанных историй. Помимо прогулок с ребенком, индеец помогал старшему Биллингтону, как пишет Лаан, “в час, когда мы заканчивали ужин”.

Примерно на середине дневник прерывается: несколько страниц вырваны, и остается только догадываться, что на них было написано. Следующая запись датируется семнадцатым марта (год не указан), однако содержание ее расплывчато ввиду столь значительного пробела в хронологии. Дюарт с волнением прочитывал прыгающие строчки детского почерка:

“Целый день падал снег. Холодно. После занятий были в лесу. Квамис пошел вдоль болота, оставив меня дожидаться его возвращения у поваленного ствола, который я так не люблю. Наверное, из любопытства я отправился следом, отыскивая следы в свежевыпавшем снегу, пока не выбрался на берег ручья перед башней – туда, где отец запрещал нам гулять. Квамис стоял на коленях, подняв к небу руки, и выкрикивал что-то на своем языке, которого я не понимал. Однако некоторые слова повторялись так часто, что я запомнил их: что-то вроде Нарлато или Нарлотеп. Я собирался окликнуть его, когда он, заметив меня, вскочил на ноги. Подойдя, он крепко взял меня за руку и потащил прочь от башни. Мне было интересно, что он там делал, и я спросил об этом. Если он молился, то почему не пошел в часовню, построенную людьми белой расы, которые были миссионерами среди его людей? Он ничего не ответил, только просил меня не рассказывать отцу, где мы были, иначе он, Квамис, будет наказан за то, что ослушался приказа своего хозяина. Путь к башне, помимо ручья, преграждают огромные камни – унылое и безжизненное место, так что мне совершенно непонятно, какая сила могла притягивать туда индейца”.

Записи последующих двух дней не содержат ничего необычного, однако коротко сообщают, что Илия Биллингтон узнал о проступке индейца и наказал его – как именно, мальчик не упоминает. Еще несколько дней спустя хроника вновь возвращается к “запретному месту”: на этот раз индеец и Лаан попали в пургу и сбились с дороги. Блуждая в густой пелене снега, они попали на болото и вышли в низину, показавшуюся незнакомой Лаану, однако Квамис, издав приглушенный вскрик, схватил его за руку и потащил прочь.

“Мы снова стояли на берегу ручья, омывавшего огромные валуны и башню, но на этот раз мы подойти к ним с противоположной стороны. Каким образом мы оказались на этом месте, я не знаю, потому что наш путь лежал совершенно в противоположном направлении – к реке Мискатоник. Единственным объяснением может служить внезапность пурги, задувавшей с необычайной силой и тем сбившей нас с тропы. Поспешное бегство и очевидный ужас, выказанный Квамисом, заставили меня еще раз спросить, чем вызвано такое поведение, но, как и раньше, он отвечал, что мой отец “не дозволяет сюда ходить”, хотя я и без него знал прекрасно, что нам разрешено гулять повсюду в отцовских владениях, кроме низины с башней. Я был волен бродить, где хочу, даже выбираться в Архам, хотя и не должен был появляться в Данвиче или Иннсмуте, а также заглядывать в индейскую деревушку, расположенную в холмах за Данвичской пустошью”.

Далее нет никаких упоминаний о башне, но попадаются другие любопытные заметки. Три дня спустя после описания неожиданного снегопада мальчик пишет о кратковременной оттепели, которая “очистила землю от снега”:

“В ту ночь я проснулся от странного шума, доносившегося со стороны холмов,– словно ревел какой-то великан. Встав с постели, я подбежал к восточному окну, но ничего не увидел; затем – к южному, но и там не было ничего. Немного погодя, набравшись мужества, я выскользнул из спальни в гостиную и, подойдя к отцовской двери, постучал. Никто не ответил, и я, полагая, что он не услышал моего стука, приоткрыл дверь и вошел в комнату. Постель была аккуратно заправлена, и, судя по всему, отец так и не ложился в этот вечер. Окно в его комнате, обращенное на запад, переливалось голубовато-зелеными сполохами, исходившими со стороны холмов. Оттуда же доносились странные звуки, которые разбудили меня. Пока я стоял у приотворенного окна, объятый страхом, мне показалось, что шум раздается также и со стороны Данвича или Иннсмута: словно гигантское эхо ревело в небе. Спустя несколько минут шум начал стихать; сполохи среди холмов угасли, и я вернулся в свою постель. Утром, когда пришел Квамис, я спросил его, что так ревело ночью, но он ответил, что мне все приснилось, потому что он сам ничего не слышал. Он выглядел озабоченным, почти испуганным моими словами, и я решил не рассказывать ему о том, что видел. Когда я спросил, где отец, он поспешил уверить меня, что тот, вероятно, еще спит в своей комнате. Я больше ни о чем не расспрашивал, притворившись, что забыл обо всем, что произошло ночью,– как и хотел Квамис, потому что он перестал хмуриться и больше не выглядел озабоченным”.

Записи следующих двух недель касаются обычных предметов; в основном учебы и чтения Лаана. Затем вновь проскальзывает загадочное упоминание, короткое и неожиданное:

“В шуме, доносящемся со стороны западных холмов, ощущается какое-то странное биение; словно невидимый дракон откликается на сполохи возле окраины Данвича”.

Четыре дня спустя появляется новая запись. Собираясь ложиться спать, Лаан подошел к окну, привлеченный сиянием взошедшей луны, и увидел отца, выходящего из дома.

“Вместе с ним был Квамис: оба волочили что-то тяжелое, хотя я и не смог разобрать, что это было. Вскоре они скрылись за углом в направлении восточного флигеля, и я перешел в комнату отца, чтобы посмотреть, куда они направляются, но не увидел никого, хотя из рощи явственно доносился голос отца, отдающего приказания. Позже, этой же ночью я снова проснулся, разбуженный чудовищным ревом, который, как и раньше, исходил со стороны западных холмов. Прислушиваясь к нему, я различал странное бормотание или, быть может, пение, изредка нарушаемое жуткими и однообразными вскриками, от которых замирало сердце”.

Похожие упоминания встречаются и далее, учащаясь к концу дневника.

Предпоследняя запись самая озадачивающая. Всю ночь мальчике вслушивался в “чудовищный рев” среди холмов: казалось, весь мир раскалывается от потусторонних криков, поднимающихся в угрюмой тьме.

“Наутро, не встретив за завтраком Квамиса, я спросил, где он, и мне сказали, что Квамис уехал и вряд ли вернется. Более того, мы также должны уехать до наступления ночи, так что мне следует поторопиться и собрать свои вещи. Отец, похоже, с нетерпением ждал отъезда, хотя и не говорил, куда мы направимся. Я думал, это будет Архам, возможно, Бостон или Конкорд, однако не решался спросить и повиновался. Не представляя, что именно может понадобиться в дороге, я постарался собрать, на мой взгляд, самое необходимое для недолгой поездки. В маленьком саквояже с трудом уместились брюки, смена белья и прочие мелочи. Поспешный отъезд немного озадачил меня, и объяснения отца выглядели неубедительно: казалось, он стремится покинуть дом как можно скорее и мало заботится о том, чтобы придумать подходящий предлог. Мне он сказал, что до обеда он должен уладить кое-какие дела; тем не менее это не помешало ему несколько раз подниматься ко мне в комнату, что-бы узнать, готов ли я, собрал ли вещи и тому подобное”.

Последняя запись в дневнике, за несколько страниц до конца, была сделана в полдень.

“Отец говорит, что мы едем в Англию навестить каких-то дальних родственников, и в Бостоне нас уже ждет пароход. Время обеда прошло, и отец заканчивает свои приготовления”.

Чуть ниже, размашистым почерком добавлена пара строк:

“Дневник Лаана Биллингтона, сына Илии и Лавинии Биллингтон, одиннадцати лет от роду, эсквайра”.

Со смешанным чувством любопытства и некоторого разочарования Дюарт закрыл книгу. За краткими описаниями, которые составляли дневник, скрывалась какая-то тайна. К сожалению, наблюдений мальчика было недостаточно, чтобы хоть на шаг приблизиться к разгадке. Однако теперь становилось понятным, почему дом был оставлен в том беспорядке, какой застал Дюарт: у Илии Биллингтона просто не было времени приготовится к отъезду. Вполне возможно, он надеялся скоро вернуться и потому так мало захватил с собой.

Дюарт медленно перелистывал пожелтевшие страницы, просматривая отдельные записи, и был несколько удивлен, когда в середине абзаца, посвященного поездке мальчика и индейца в Архам, обнаружил пропущенные ранее строки.

“Странно, где бы мы ни появлялись, нас принимают с почтением и видимой боязливостью. Хозяева лавок гораздо предупредительнее, чем им полагается быть. Даже Квамис получает долю уважения, на которую трудно рассчитывать с его цветом кожи. Раз или два я слышал, как две дамы шептались о чем-то за нашей спиной, и уловил имя “Биллингтон”, произнесенное с дрожью в голосе. Нас боятся: сомневаться в этом не приходится, однако, когда по дороге домой я рассказал о своих наблюдениях Квамису, он заявил, что во всем виновато мое воображение и собственные страхи”.

Итак, старого Биллингтона “боялись” и относились неприязненно к нему и ко всем, так или иначе с ним связанным. Это новое открытие окрылило Дюарта лихорадочными предчувствиями; из простого исследования старинных генеалогий его поиски перерастали в нечто более значительное: в семейном прошлом таилась загадка – непостижимая, глубокая. Запах тайны, словно золотой туман, проник в мозг Дюарта, когда он принялся перебирать подшивки бумаг, разбросанных по книжным полкам.

Его ожидало горькое разочарование, ибо большая часть пожелтевших листков оказалась счетами за строительные работы и материалы; в толстом гроссбухе перечислялись названия книг, приобретенных Илией Биллингтоном у книготорговых фирм в Лондоне, Париже, Праге и Риме. Все побуждало прекратить поиски, когда счастливая звезда вложила в руки Дюарта потрепанный манускрипт с завораживающим названием: “О демонических деяниях и о демонах Новой Англии”. Неровный почерк писца вкратце излагал содержание какой-то утерянной книги; слова, выведенные староанглийской вязью, местами с трудом поддавались прочтению, однако то, что удавалось разобрать, стоило долгих поисков. Медленно водя пальцем по строкам, Дюарт начал читать, однако уже через несколько минут, достав из стола чистый лист бумаги и ручку, принялся прилежно переписывать прочитанное. Рукопись начиналась с середины неизвестного оригинала.

“…И не распространяясь более о потусторонностях, я добавлю только некоторые подробности, о которых многие ведают в Новом Данвиче и сегодня, пятьдесят лет спустя с той поры, когда губернатором города был досточтимый мистер Бредфорд. Говорят, что некий Ричард Биллингтон, будучи наущен сатанинскими письменами, а также одним старым колдуном среди дикарей-индейцев, удалился от добродетелей христианской веры и бросил вызов Всепрощающему, соорудив огромное Кольцо Камней, внутри которого возносил молитвы Сатане, кущам Дагоновым, самому Безымянному и произносил магические заклинания, отринутые Священным Писанием. Будучи приведен под присягой перед старейшинами магистрата, упомянутый Биллингтон отрицал богохульные деяния, однако не мог утаить ужаса перед Безымянной Тварью, которую он своими заклинаниями пробудил в ночном небе. В этом же году в роще неподалеку от Камней произошло семь убийств; причем тела несчастных были расплющены или изуродованы до неузнаваемости. На следующее заседание Высокочтимого Судебного Собрания упомянутый Биллингтон не являлся, и ни слова не было слышно о нем с тех пор. Два месяца спустя в одну из ночей дикари из племени вампанаугов творили заклинания и бесчинствовали в проклятом лесу; в исступлении они разрушили Кольцо Камней и нанесли сильный урон строениям. Их предводитель Мисквамакус, тот самый колдун, от которого Биллингтон перенял свое чернокнижие, вскоре объявился в городе и поведал мистеру Бредфорду о странных вещах: по его словам, Ричард Биллингтон нарушил запреты, которые не следует переступать в общении с Сатаною; не подлежит сомнению, что его пожрала Безымянная Тварь, сошедшая из глубин неба. Поскольку вернуть Тварь обратно не было никакой возможности, колдун племени вампанаугов лишил ее дьявольской мощи и заключил в основание поверженного Кольца Камней.

Его соплеменники выкопали огромную яму в три длины каноэ глубиной и две длины в поперечнике и с магическими заклинаниями запечатали беспомощного Демона, накрыв его узилище… (тут следует совершенно непонятная строка) …украшенный резьбой, которую они называли Древними Письменами. Совершив сей подвиг, они… (снова непонятная фраза) …извлеченный из-под земли. Старый индеец настаивал, чтобы к запретному месту не приближались ни под каким предлогом, ибо Демон вырвется на простор, стоит только сдвинуть плоский камень с Древними Письменами. Будучи вопрошаем о том, каков вид демонического существа, Мисквамакус закрыл руками лицо, так что только глаза выглядывали меж пальцев, и пустился в прелюбопытные объяснения, из которых следовало, что Тварь порой бывает тверда и мала, словно земляная жаба, и иногда предстает огромным облаком тумана, бесформенная, хотя в глубине облака проглядывает лицо, окруженное змеями.

Имя потусторонней Твари – Оссадогва, что означает (слово зачеркнуто и поверх надписано: “означало”) потомок Садогвы, злобного духа, о котором предки индейцев рассказывают, будто он спустился со звезд и был принят как божество в северных землях. Племена вампанаугов, нансетов и наррагансетов знали, как вызывать его, но никогда не делали этого из-за его злобного нрава. Им также было ведомо, как усмирять и обездвиживатъ божество, хотя не в их власти было вернуть его туда, откуда оно пришло. Говорят, что предки ламарцев, обитающих под ковшом Большой Медведицы, могли изгонять злобное божество, однако с тех пор минуло много веков, и они утратили свое знание. Многие мудрецы пытались овладеть утерянными заклинаниями и обрести власть над силами космоса, однако ни один не преуспел в в этом начинании. Старики утверждают, что Оссадогва без помех путешествует по небесной тверди, в то время как земная поверхность едва ли выдержит его без должного заклинания.

…Обо всем этом старый колдун Мисквамакус поведал мистеру Бредфорду, и после его рассказа рукотворный холм в роще с прудом к юго-западу от Нового Данвича был оставлен в полном небрежении и покое. За минувшие двадцать лет почва под гигантскими валунами просела, однако волею Божией ни деревья, ни травы не проросли на ней. Среди белых поселенцев мало кто верит, что распутный Биллингтон был пожран чудовищем, вызванным им с небес. Несмотря на уверения дикарей, его уже не однажды видели в разных местах, хотя в город он так и не возвращался. Дополнительные расспросы колдуна ни к чему не привели: он продолжает утверждать, что упомянутого Биллингтона унесло вызванное им чудовище. Пусть и непожранный, но он больше не живет среди нас на нашей Земле, да будет на то воля Господня”.

К последнему листку рукописи была приколота поспешно нацарапанная записка: “Смотри “Необъяснимые происшествия…” преподобного Варда Филипса” [[1]]. Полагая, что у него в руках название еще одной из книг, стоящих на полках, Амброз Дюарт с лампой в руках перешел к стеллажам и принялся рассматривать тисненые переплеты. При всем разнообразии названий среди них не нашлось бы и полудюжины знакомых. Под слоем вековой пыли покоились “Ars Magna et Ultima” Луллия, “Clavis Alchimiae” Фладда, “Liber Ivonis” Альберта Магнуса, “Ключ к познанию” Артефо, “Культы оборотней” графа д'Эрлетта, “Подземные таинства” Людвига Принна и множество других томов, относящихся к различным областям философии, демонологии, кабалистики, математики и прочих наук, между которыми выделялись изрядно затертые собрания трудов Парацельса и Гермеса Трисмегиста. Прошло много времени, прежде чем Дюарт, с благоговением перебирая ветхие тома, добрался до книги, упоминаемой в манускрипте. Небрежная рука прежнего владельца дома задвинула ее в самый дальний угол огромной полки. “Необъяснимые происшествия, имевшие место в новоанглийской Ханаанее,– гласило черное тиснение букв,– описанные преподобным Вардом Филипсом, пастором Второй церкви Архам-сити на берегу Массачусетсского залива”. Книга, по всей видимости, воспроизводила более раннее издание, так как на титульном листе значилась дата: 1801, Бостон. Непомерная толщина тома могла вполне быть объяснена духовным званием его создателя: редкий священник удержится от нравоучений и благостных суждений, пусть даже его сочинение связано с голыми фактами. Девственная чистота страниц, отсутствие загнутых уголков и других признаков того, что книгу читали, в соединении с приближающейся полночью нисколько не вдохновляли Амброза Дюарта на дальнейшие поиски. Перспектива просидеть ночь, перелистывая ветхие листки и пытаясь отличить старомодное “s” от “f”, выглядела удручающей. Посему оставался единственный способ отыскать места в книге, которые читал Илия Биллингтон,– поставив закрытый том на переплет, позволить страницам свободно рассыпаться по обе стороны. Проделав эту нехитрую операцию, Дюарт оказался примерно в двух третях от начала книги и с интересом прочел раскрытый отрывок.

Разобрать непривычные для глаза очертания букв оказалось совсем несложно. Выцветшая чернильная надпись – “Ср. с дневником Рич. Биллингтона” – лишний раз подтверждала, что Дюарт нашел именно то, что нужно. Более не встречалось никаких упоминаний об описанном случае, хотя и здесь преподобный Вард Филипс не смог удержаться от краткой отповеди всем тем, “кто знается с Демонами и самим Сатаной”. Текст ограничивался суховатым, но от этого не менее волнующим изложением.

“Касательно же утверждений очевидцев, проживающих вблизи рощи, наиболее загадочным является донесение хозяйки дома Дотен, вдовы Джона Дотена из Даксбери, что в Новых колониях, полученное накануне Сретения 1787 года. Как утверждают она и ее соседи, неведомая тварь явилась ей, когда она проходила вблизи проклятого леса. Чудовище не было похоже ни на зверя, ни на человека, скорее оно напоминало огромную летучую мышь с человеческим лицом. Оно не создавало никакого шума, но таращило свои злобные глаза и озиралось вокруг. Остальные свидетели подтверждают, что лицо этого чудовища поразительно напоминало лицо одного давно умершего человека – Ричарда Беллингхэма или Боллингхэма, который, как говорят, бесследно исчез после общения с демонами в местности Нью-Даннич. Дело о Человеке-Звере было рассмотрено собранием суда присяжных, и по распоряжению главного судьи графства колдунья была сожжена на костре 5 июня 1788 года”.

Дюарт несколько раз перечитал отрывок; определить истинную природу описанных в нем событий было явно затруднительно. При обычных обстоятельствах весь текст был бы оставлен без внимания, если бы не указание имен “Ричард Беллингхэм” или “Боллингхэм”, которые безошибочно вызывали в памяти схожее имя – Ричард Биллингтон. К сожалению, несмотря на разыгравшееся воображение, Дюарт так и не смог придумать какого-либо объяснения этому: возможно, в данном случае справедливо предположение, высказанное преподобным Вардом Филипсом, о том, что “некий Ричард Беллингхэм”, который, по сути дела, является Ричардом Биллингтоном, не был уничтожен – “пожран Тварью, которую он вызвал с неба”,– как утверждалось в судебных хрониках, а переселился в глухие леса возле Даксбери, куда перенес и свою порочную практику, вселявшую ужас в души местных жителей, о чем и Писал священник. С другой стороны, в то время, когда хозяйка дома Дотен рассказывала о неожиданной встрече, еще не прошло и ста лет после печально известных судов над ведьмами, и в этой связи можно с полной уверенностью предположить, что суеверия сохраняли силу среди колонистов, проживавших тогда в районе Даксбери и Нью-Данниче, который в нынешние времена известен под названием Данвич.

Охваченный желанием продолжать расследование, Дюарт отправился в кровать и тут же погрузился в тревожный сон, в котором видел странные ландшафты: какие-то неведомые твари, похожие на змей или летучих мышей, парили над низкими, угрюмыми холмами. Тем не менее он спал спокойно, за исключением, может быть, нескольких минут, когда он, проснувшись, лежал и непонимающе смотрел в потолок широко открытыми глазами. Странное ощущение, будто кто-то наблюдает за ним, не оставляло его, но он быстро поборол в себе это чувство и вновь забылся в глубоком сне.

Утром, посвежевший после сна, Амброз Дюарт начал поиск свидетельств, могущих пролить свет на происхождение его предков. Первой его целью стала городская библиотека Архама. Этот город он постоянно сравнивал со старыми деревнями и городками Англии и всегда любовался его теснящимися двускатными крышами, населенными призраками чердаками с глухими окошками, полукружьями лампочек над входными дверями и проселочными дорогами вдоль берега реки Мискатоник, которые вели от укрывшихся в глубине городских улочек в давно забытую рощу.

Он начал свои поиски в библиотеке Мискатоникского университета, где хранились подшивки старых архамских газет “Адвертайзер” и “Газетт”.

Утро было солнечным и ярким, и в его распоряжении было много времени. Во многих отношениях Дюарта было трудно назвать человеком сосредоточенным; обычно он тратил большую часть времени по пустякам; с великим старанием принимался за дело, но очень редко доводил его до конца. Устроившись в хорошо освещенной зале за читательским столом, он принялся медленно перелистывать пожелтевшие листки, повествующие о первых днях массачусетсской колонии. Его внимание привлекли кое-какие любопытные сообщения, заставившие его уклониться от главной цели. Пролистав газеты за несколько месяцев, он наконец наткнулся на первое упоминание имени своего предка. Это произошло по чистой случайности, ибо, просматривая колонки новостей, он отыскал нужное сообщение совершенно в другом месте – в письмах читателей редактору.

“Досточтимый сэр,

позвольте выразить удивление по поводу помещенной в вашей газете рецензии некоего Джона Друвена, эсквайра, по поводу одной книги, написанной преподобным Вардом Филипсом из Архама, о которой он весьма похвально отзывается. Я отдаю себе отчет в существовании обычая в избытке расточать похвалы людям, облаченным в ризы, однако сей Джон Друвен оказал бы преподобному Варду Филипсу гораздо более весомую услугу, если бы намекнул ему о существовании в природе вещей, которые лучше оставить в покое и не упоминать в суесловной речи.

При сем остаюсь вашим покорным слугой

Илия Биллингтон”.

Дюарт перевернул еще несколько страниц, отыскивая ответ, и обнаружил его в газете, датированной следующей неделей.

“Досточтимый сэр,

позвольте заметить, что, судя по всему, Илия Биллингтон весьма осведомлен в вещах, о которых пишет. Он прочитал мою книгу, и я ему благодарен за это. И, таким образом, остаюсь дважды его должником.

Служитель во имя Господне,

преподобный Вард Филипс”.

Дюарт внимательно просмотрел газеты за многие месяцы, но Илия Биллингтон так и не поддержал переписки. Преподобный Вард Филипс, несмотря на нравоучительный характер своей книги, очевидно, обладал не меньшим умом, чем его оппонент, и потому дискуссия больше не возобновлялась. Только изучив пухлые подшивки “Адвертайзера” и “Газетт” за семь лет, Дюарт наткнулся на еще одно упоминание имени своего предка. На сей раз – в маленькой заметке в колонке новостей.

“Полагаем себя обязанными уведомитъ, что решением магистрата сквайру Илии Биллингтону, проживающему в доме неподалеку от Эйлсбери-пик, направлено предупреждение с требованием прекратить безобразия, которым он предается по ночам, в частности же упомянутый Биллингтон обязан положить конец доносящимся из рощи шумам. Сквайр Биллингтон обратился в суд графства с просьбой собраться и выслушать его в одно из ближайших заседаний”.

Больше в газетах не появилось ни строчки, вплоть до того момента, когда Биллингтон предстал перед судьями.

“Обвиняемый Илия Биллингтон показал, что не занимался никакими предосудительными делами. По его словам, он не поднимал никакого шума и не был причиной его возникновения. Как законопослушный гражданин, он готов выступить против любого, кто попытается доказать обратное. Обвиняемый заявил, что подвергся нападкам суеверных людей, мешающих его уединению, в которое он удалился семь лет назад после смерти горько оплакиваемой им супруги. Он заявил, что не позволит вызвать своего слугу, индейца Квамиса, для дачи свидетельских показаний, и неоднократно призывал к очной ставке со своим обвинителем, однако всякий раз получал ответ, что истец либо проявляет упорство, либо не желает предстать перед ним; в результате вышеупомянутый Илия Биллингтон был оправдан, а уведомление, направленное ему, было признано недействительным”.

Ясно, что “шум”, о котором писал в своем дневнике Лаан, не был лишь плодом его воображения. Из этого сообщения, однако, следовало, что лица, подавшие жалобу на Илию Биллингтона, опасались его и не желали встречи с ним; в таком предположении проглядывало нечто большее, чем понятное нежелание виновников беспокойств предстать перед лицом того, кому они досаждают. Если мальчик слышал странные шумы, то их, несомненно, слышал и истец. Возможно, их слышали и другие; однако никто не хотел об этом заявить официально, даже признать сам факт, что звуки доносились из рощи, принадлежащей Илии Биллингтону. Совершенно очевидно, что Биллингтон вызывал благоговейный ужас у окружающих; это был прямолинейный, бесстрашный человек, который мог без всяких колебаний перейти в нападение от защиты. Такие черты характера Дюарт полагал похвальными, тем более что его самого все сильнее захватывала раскрывавшаяся перед ним тайна. Странное предчувствие, что старинное дело о “шумах” не останется похороненным в ветхих газетах, заполнило все его мысли. И он не ошибся.

Приблизительно через месяц в “Газетт” вновь появилось дерзкое письмо от некоего Джона Друвена, вероятно, того самого джентльмена, который хвалебно отзывался о книге преподобного Варда Филипса и который, по вполне понятным причинам, был изрядно раздосадован Илией Биллингтоном за посягательства на свои суждения. Естественно, он не преминул заинтересоваться неприятностями, свалившимися на противника.

“Досточтимый сэр,

прогуливаясь на этой неделе в западной окрестности города, я задержался и был застигнут наступившей темнотой в лесу неподалеку от Эйлсбери-пик, в местности, известной под названием Биллингтонова роща. Пытаясь найти обратную дорогу, я у слышал назойливый, отупляющий шум, природу которого я не в силах объяснить. Он доносился со стороны болота, находящегося сразу за домом Илии Биллингтона. Бредя в темноте, я прислушивался к вышеуказанным звукам и был ими сильно расстроен, так как не однажды они казались мне похожими на крики неведомой твари, которая беснуется от причиняемой ей боли. Если бы я знал, в каком направлении идти, то я бы обязательно отправился к этому месту, так как я всегда чрезвычайно чувствителен к чужим страданию и горю. Звуки раздавались примерно с полчаса, может быть, чуть меньше, потом стихли, а вокруг вновь установилась мертвая тишина. С трудом, но я все же добрался до дому,

Ваш преданный слуга

Джон Друвен”.

Дюарт ожидал, что подобное письмо неминуемо вызовет у его прадеда приступ гнева и резкий ответ, однако неделя проходила за неделей, а в газетах ничего не появлялось. Тем не менее враждебность по отношению к Биллингтону постепенно усиливалась и, хотя никакого отклика от самого владельца рощи так и не поступило, в газетах появилось обращение преподобного Варда Филипса, в котором он выступал с предложением возглавить комиссию по расследованию причин загадочных шумов с целью их прекращения. Тонкий расчет выманить Биллингтона из укрытия вполне оправдался, и на исходе недели чопорная “Газетт” напечатала его полупредупреждение-полуответ:

“Всякое лицо или лица, которые нарушат границы владений, известных под названием Биллингтоновой рощи, а также примыкающего к ней поля или пастбища, принадлежащих в соответствии с буквой Закона семейству Биллингтонов, будут рассматриваться как браконьеры и подлежат аресту с целью дальнейшего судебного разбирательства. Сегодня Илия Биллингтон посетил судью и сообщил ему, что его угодья отчетливо размечены и установленные знаки запрещают пересечение границ, охоту, бесцельные прогулки и прочие нарушения без соответствующего разрешения”.

Это предупреждение вызвало немедленную реакцию со стороны преподобного Варда Филипса, который тут же ответил на этот выпад, что “судя по всему, наш сосед не желает расследовать причину странных шумов и намерен оставить покрытой мраком эту тайну”. Он заключил свое изящно составленное послание прямым вопросом – что заставляет Илию Биллингтона опасаться расследования причин шумов и их источников, и делает вывод, что либо должно быть проведено расследование, либо шумы должны прекратиться. Однако Илию нельзя было успокоить изящностью слога. Последовало новое предупреждение, где он заявлял, что не потерпит стороннего вмешательства в свои дела. К тому же он сильно сомневается, что преподобный Вард Филипс и Джон Друвен в достаточной степени подходят для проведения подобного расследования. В заключение он обрушивался на тех, кто якобы слышал какие-то звуки.

“Что касается этих лиц, то было бы нелишне осведомиться, что они делали в лесу в столь поздний час, когда все почтенные горожане находятся в кровати или по крайней мере в стенах собственного дома, а не болтаются по окрестностям под покровом темноты в поисках Бог знает каких удовольствий или приключений? Нет никаких показаний о том, что они cлышали шум. Свидетель Друвен решительно утверждает, что он слышал шум; но он не упоминает, что кто-либо его сопровождал. Были ведь и такие, кому всего сто лет назад или меньше казалось, что они “слышали голоса”, и за это обвиняли невинных мужчин и женщин, которых предавали мучительной смерти как колдунов и ведьм; а где теперь эти свидетельства? Достаточно ли свидетель знаком с ночными звуками, чтобы отличить то, что он называет “криками боли, издававшимися каким-то существом”, от рева быка, или мычания коровы, ищущей пропавшего теленка, или множества других звуков подобного рода? Пусть лучше он и ему подобные думают, прежде чем говорить, а не доверяются своим ушам и не смотрят на то, что Богу угодно сделать невидимым”.

Действительно, письмо было весьма двусмысленным. До этого Биллингтон не призывал Бога в свидетели, и его письмо, хотя и довольно язвительное, несло на себе следы спешки и непродуманных суждений. Короче, Биллингтон раскрылся для удара, и удар, как и следовало ожидать, был нанесен непосредственно преподобным Вардом Филипсом и Джоном Друвеном.

“Я,– священник писал почти так же лаконично, как до этого Биллингтон,– поистине счастлив и благодарен Богу, видя, что этот человек, Биллингтон, все же признает существование различных Тварей, которых Богу угодно сделать невидимыми для человека, и очень надеюсь, что названный Биллингтон не смотрел на них сам”.

Джон Друвен, однако, был более колок: “Поистине, я не знал, что сосед Биллингтон держит быков, коров и телят, с голосами которых свидетель знаком, так как он воспитывался среди них. Свидетель говорит далее, что он не слышал голосов быков, коров или телят поблизости от поместья Биллингтонов. А также козлов, овец, ослов или других животных, знакомых мне. Но звуки были, и отрицать это невозможно, потому что я слышал их и другие тоже”.

И так далее в том же духе.

Можно было ожидать, что Биллингтон как-то на это ответит. Но он не ответил. Не появилось больше ни одного документа с его подписью, но три месяца спустя “Газетт” опубликовала сообщение все того же колкого Друвена о том, что он получил приглашение на досуге посетить поместье Биллингтона, один или с друзьями. Единственным условием Биллингтона было, чтобы Друвен формально известил его о таком намерении, дабы Биллингтон мог приказать своей челяди не тревожить его как нарушителя своих владений. Друвен выказал намерение принять предложение Биллингтона.

Затем на какое-то время наступила пауза.

А затем появилась череда зловещих газетных заметок, которые становились все тревожнее по мере того, как проходила неделя за неделей. Первая была совершенно невинной. В ней лишь говорилось, что “Джон Друвен, время от времени пишущий материалы для нашей газеты, не сдал вовремя свою заметку для нынешнего выпуска и, наверное, подготовит ее для публикации на следующей неделе”. Однако на следующей неделе в “Газетт” появилось довольно пространное сообщение о том, что “Джон Друвен пропал. Его не было в комнатах на Ривер-Стрит, и сейчас ведется поиск с целью обнаружения его местонахождения”. Еще через неделю “Газетт” сообщила, что пропавшая заметка, которую Друвен обещал прислать, должна была быть репортажем о посещении им дома и рощи Биллингтона в сопровождении преподобного Варда Филипса и Деливеранса Вестриппа. Его спутники показали, что они вместе вернулись из поместья Биллингтонов. Однако той же ночью Друвен, по словам владелицы дома, ушел. Он не ответил на ее вопрос, куда он идет. На вопрос о том, как прошло их расследование относительно непонятных звуков в окрестностях поместья, преподобный Филипс и Деливеранс Вестрипп ничего не могли вспомнить, разве что обходительность хозяина, который самолично подал завтрак, приготовленный его слугой, индейцем Квамисом. Теперь шериф велрасследование по поводу исчезновения Джона Друвена.

Пошла четвертая неделя. Ничего нового о Джоне Друвене.

Пятая неделя также прошла без новостей.

А потом – молчание, прерванное только однажды по истечении трехмесячного срока сообщением, что шериф прекратил расследование странного исчезновения Джона Друвена.

И ни слова о Биллингтоне. Весь разговор о странных звуках в биллингтоновской роще, казалось, был решительно оборван. Ни в колонке новостей, ни в колонке сообщений не появлялось даже имени Биллингтона. Однако шесть месяцев спустя дела пошли с пугающей быстротой, и Дюарт остро чувствовал сдержанность, проявлявшуюся газетами по поводу тех событий, которые в его время обязательно попали бы на первые полосы. В течение трех недель в “Газетт” и “Адвертайзере” видное место заняли четыре отдельные истории.

В первой рассказывалось об обнаружении на океанском берегу, в непосредственной близости от морского порта Иннсмут и устья реки Мануксет некоего разорванного и искалеченного тела, в котором опознали Джона Друвена.

“Считают, что мистер Друвен, возможно, вышел в море и был тяжело ранен в результате крушения лодки, в которой он находился. Когда его обнаружили, он уже несколько дней был мертв. В последний раз его видели в Архаме полгода назад, и с тех пор о нем никто ничего не слыхал. По-видимому, он прошел сквозь тяжкие телесные муки, так как лицо его необычно вытянуто, а многие кости сломаны”.

Второй материал касался предка Дюарта, вездесущего Илии Биллингтона. Сообщалось, что Биллингтон и его сын Лаан отправились в Англию повидать родственников.

Неделю спустя индеец Квамис, служивший у Илии, “был вызван к шерифу на допрос, однако судебные приставы, отправившиеся в дом Илии Биллингтона, никого не нашли. Дом был заперт и запечатан, и они не могли туда войти, так как не имели ордера на обыск”. Расследование среди индейцев, находившихся в округе Данвич к северу от Архама, не добавило новых данных. Более того, индейцы ничего не знали о Квамисе и не хотели знать, а двое из них отрицали, что человек по имени Квамис когда-либо выходил из их среды или вообще существовал.

В конце концов шериф опубликовал фрагмент письма, начатого покойным Друвеном в вечер перед своим странным и необъяснимым исчезновением, случившимся примерно семь месяцев назад. Оно было адресовано преподобному Варду Филипсу и “несло следы спешки”, по версии “Газетт”. Письмо было обнаружено хозяйкой дома и передано шерифу, который только теперь признал его существование. “Газетт” напечатала его:

“Преподобному Варду Филипсу

Баптистская церковь

Френч-Хилл, Архам

Мой почтенный друг!

Меня охватывает настолько сильное странное чувство, что может показаться, что события, свидетелями которых мы были сегодня, стерлись из моей памяти. Я не могу объяснить этот феномен, и вдобавок меня не оставляет мысль о хозяине, который принимал нас у себя, о грозном Биллингтоне, как будто я должен идти к нему и как будто вопрос о том, не вложил ли он каким-то волшебным способом чего-нибудь в пищу, которую мы у него отведали, чтобы повредить нашу память, является несправедливым и излишним. Не думайте обо мне плохо, мой добрый друг, но мне тяжело вспомнить, что именно мы видели в круге камней в лесу, и с каждым уходящим мгновением мне кажется, что моя память все больше заволакивается туманом…”

Здесь письмо обрывалось: продолжения не было. “Газетт” напечатала его без каких-либо комментариев. Шериф заявил лишь, что Илия Биллингтон будет допрошен по возвращении, и это было все. Впоследствии появилось сообщение, что злосчастный Друвен предан земле, а затем письмо преподобного Варда Филипса о том, что его прихожане, жившие в местности, граничившей с усадьбой Биллингтонов, сообщали, что после того, как Илия Биллингтон отправился к чужим берегам, ночные звуки прекратились.

Газеты не упоминали Биллингтона еще шесть месяцев, и здесь Дюарт перестал их просматривать. Несмотря на волшебную силу, с которой его притягивало это расследование, глаза его начинали уставать, более того, время шло к вечеру, Дюарт совсем забыл про обед и, хотя он не был голоден, решил не портить больше глаза. То, что он уже прочитал, сбивало его с толку. В каком-то смысле он был разочарован. Он ожидал найти что-то более четкое, ясное, но во всем, что он читал, была едва уловимая неопределенность, чуть ли не мистическая дымка, еще менее осязаемая, чем таинственные фрагменты, найденные в документах, оставшихся от библиотеки Илии Биллингтона. Газетные репортажи сами по себе не давали достаточной определенности. В сущности, имелось только косвенное свидетельство – дневник мальчика, Лаана, чтобы доказать, что обвинители Илии Биллингтона действительно слышали крики той ночью. Кроме того, Биллингтона изображали по меньшей мере полупроходимцем, вспыльчивым, решительным, чуть ли не задиристым и не боящимся встретиться лицом к лицу с теми, кто о нем злословил; он с успехом выходид из каждой стычки, хотя раз или два преподобный Вард Филипс сумел поставить его на место. Несомненно, что “Необъяснимые происшествия в новоанглийской Ханаанее” и были той книгой, которую он так грубо отвергал, и, хотя не имелось ничего такого, что могло бы быть принято в качестве доказательства в современном суде, трудно было отметить как чистое совпадение, что наиболее язвительный его критик, Джон Друвен, исчез так загадочно. Более того, незаконченное письмо Друвена ставило некоторые пугающие вопросы. Вывод был прост: Илия сунул что-то в пищу, чтобы нежелательные гости из “комиссии по расследованию” забыли то, что они видели; следовательно, они видели нечто такое, что подтверждало неявные обвинения, выдвигавшиеся Друвеном и преподобным Вардом Филипсом. В незаконченном письме было и нечто более существенное: ”…как будто я должен пойти к нему”. Раздумывая об этом, Дюарт почувствовал беспокойство, так как это предполагало, что каким-то способом Биллингтон сумел завлечь своего самого непримиримого критика опять к себе и, предварительно убрав его со сцены, в конце концов добился его гибели.

Хотя это были всего лишь предположения, они занимали Дюарта всю обратную дорогу к дому в лесу. Придя, он опять достал документы, которые читал предыдущей ночью, и трудился над ними некоторое время, пытаясь найти связь между Ричардом Биллингтоном и внушавшим страх Илией – не родственную, так как он не сомневался, что они принадлежали к одной линии с разрывом в несколько поколений, а вещественную связь между невероятными событиями, записанными в документе, и отчетами архамских еженедельников, потому что, тщательно все, взвесив, ему казалось, что такая связь неизбежно существует, хотя бы из-за одного совпадения. В обоих документах, разделенных более чем вековым промежутком во времени и несколькими милями в пространстве – один появился в “Нью-Данниче”, который теперь, разумеется, стал Данвичем (если только это имя когда-то не носила вся область), а другой – в поместье Биллингтона,– упоминался “круг камней”, который, несомненно, относился к обломкам друидических времен, неровным кольцом окружавшим каменную башню, стоявшую в высохшем ложе притока реки Мискатоник.

Дюарт приготовил себе несколько бутербродов, сунул апельсин и фонарь в карманы пиджака и отправился в дорогу. Светило послеполуденное солнце. Он обошел болото и направился к башне, вошел в нее и сразу начал осматривать заново. Внутри башни имелась очень узкая лестница из необработанного камня, спиралью шедшая вверх вдоль стены, и с некоторой опаской Дюарт поднялся по ней, внимательно осматривая по пути довольно примитивное, но впечатляющее украшение в виде барельефа, которое, как он вскоре обнаружил, было единой конструкцией, повторяясь, как цепь, по всей длине лестницы с маленькой платформой в конце, находившейся так близко к крыше башни, что Дюарт мог на ней стоять, только согнувшись в три погибели. При свете фонаря было видно, что барельеф, вырезанный в камнях вдоль Лестницы, присутствовал и на платформе. Он наклонился, чтобы лучше рассмотреть его, обнаружив, что это был сложный узор концентрических кругов и расходящихся линий, которые, при еще более внимательном осмотре, являлись запутанным лабиринтом, вид которого все время необъяснимо изменялся. Дюарт направил фонарь вверх.

Он убедился еще во время предыдущего осмотра башни, что в той части крыши, которая была более позднего происхождения, имелась какая-то резьба, но теперь он видел, что только на одном камне, было украшение, и это был большой плоский блок известняка, почти точно соответствовавший размерам платформы, на которой он сейчас скрючился. Однако его орнамент не был похож на мотивы фигур барельефа, а представлял собой неправильную звезду, в центре которой, казалось, находилось карикатурное изображение одного гигантского глаза. Но это был не глаз, а скорее что-то неправильной ромбовидной формы с линиями, напоминавшими языки пламени [[2]].

Этот рисунок говорил Дюарту не больше, чем узор барельефа, но его действительно заинтересовало наблюдение, что цемент, скреплявший блок, разрушился во многих местах под действием погоды, и ему пришло в голову, что, если аккуратно и умело выковырять остатки цемента и освободить камень, появится отверстие в торце конической крыши. Действительно, водя лучом фонаря по потолку, он увидел, что первоначально башня имела отверстие, которое впоследствии было закрыто этим плоским камнем, отличавшимся от всех остальных тем, что он был менее грубым, иного сероватого оттенка и сравнительно новым.

Сидя в сгорбленной позе, Дюарт пришел к убеждению, что нужно восстановить первоначальный вид башни, и чем больше он думал об этом, тем сильнее становилось желание убрать блок над платформой и освободить себе достаточно места, чтобы распрямиться в полный рост. Он провел лучом фонаря по земле внизу и, увидев осколок камня, который мог послужить ему в качестве долота, осторожно спустился и взял его, проверив на ощупь. Затем он вернулся на платформу и стал думать, как лучше добиться своей цели, не подвергая себя опасности. Он уперся в стену и начал осторожно долбить. Фонарь торчал из кармана, мешая ему, и вскоре он понял, что ему нужно сначала отколоть ту часть, которая была ближе к нему, так, чтобы блок, падая, отлетел на земляной пол внизу, не задев края платформы.

Он усердно принялся за работу, и через полчаса камень упал, как планировалось, направляемый им, мимо края платформы на пол башни. Дюарт выпрямился, глядя на топь к востоку от башни, и впервые увидел, что башня находилась на одной линии с его домом, потому что прямо напротив, за болотом и деревьями сзади него, на окне играл солнечный свет. Некоторое время он пытался вспомнить, какое же именно окно – он никогда не видел башню из своего дома, да, впрочем, и не пытался этого сделать. Судя по всему, это было окно из цветного стекла в кабинете, через которое он никогда не смотрел. Дюарт не мог себе представить, каково было предназначение башни. Стоя здесь, он мог опереться руками на раму отверстия; часть его туловища была выше крыши башни, выше даже самой верхней ее точки; отсюда был прекрасный обзор неба. Возможно, ее построил какой-нибудь давний астроном; вне всякого сомнения, она была идеальным местом для наблюдения круговорота небесных тел над головой. Дюарт заметил: камни конической крыши были той же толщины, что и камни стен, что-то около фута, возможно, пятнадцать дюймов; а то, что крыша продержалась все эти годы, свидетельствовало об искусстве архитектора прошлого, не оставившего своего имени в истории.

Однако астрономическое объяснение существования башни не было полностью удовлетворительным, так как она возвышалась не на холме и даже не на сколько-нибудь соответствующей возвышенности, а всего лишь на острове или на том, что было когда-то островом, и земля полого спускалась с трех сторон, и лишь с одной стороны оттуда шел покатый и очень плавный спуск к реке Мискатоник, частично проходившей через лес. То, что с башни был прекрасный вид на небо, являлось чистой случайностью – просто в непосредственной близости от нее не было ни деревьев, ни кустарников или высоких трав. Но горизонт все равно был ограничен порослью выступающих склонов, так что звезды можно было наблюдать лишь некоторое время после их появления и совсем недолго перед их исчезновением с небосклона, что явно не создавало идеальных условий для астрономических наблюдений.

Через некоторое время Дюарт опять спустился с лестницы, откатил камень в сторону и вышел через арку входа, не имевшую никакой защиты от ветра и капризов погоды, что делало присутствие камня, закрывавшего отверстие в крыше, еще более непонятным. Но у него не было времени размышлять об этом: день шел на убыль, солнце опускалось за поясом деревьев. Жуя последний бутерброд, он отправился в обратную дорогу, опять вдоль края болота и вверх к своему дому, четыре большие фронтальные колонны которого, встроенные в стены дома, белели в сгущающихся сумерках. Ему стало весело, потому что его расследование успешно продвигалось. Пусть в этот день он узнал не так уж много конкретного, зато открыл для себя немало интересного о местных обычаях и преданиях, а также о своем предке, предусмотрительном Илии, который, так сказать, перессорил весь Архам и оставил за собой тайну, разгадать которую вряд ли было кому дано. Действительно, Дюарт собрал много подробностей, хотя и не был уверен, являлись ли они фрагментами одной и той же картины или частями различных узоров.

Придя домой, он почувствовал усталость. Он не поддался соблазну рыться дальше в книгах своего прапрадедушки, зная, что нужно беречь зрение, а начал методически планировать свое дальнейшее расследование. Удобно устроившись в кабинете и разведя огонь в камине, Дюарт еще раз перебрал в уме все аспекты ведущегося расследования, ища наиболее рациональный путь. Несколько раз он возвращался мысленно к пропавшему слуге, Квамису, и вскоре понял, что существует какая-то параллель между именем слуги и чудодеем из старых документов Мисквамакусом.

Квамис, или Квамус,– мальчик писал его в обоих вариантах – в последнем имел два из четырех слогов имени индейского мудреца, и, хотя многие индейские имена похожи, была велика вероятность того, что сходство фамилий подчинялось некоему правилу.

Так, размышляя, он пришел к выводу, что в холмистой местности, окружавшей Данвич, могли жить дальние родственники или потомки Квамиса; то, что его собственные соплеменники могли откреститься от него сто и более лет назад, не волновало Дюарта. Завтра, если позволит погода, можно продолжить расследование. Приняв такое решение, Дюарт отправился спать.

Он хорошо выспался, хотя дважды за ночь беспокойно ворочался и просыпался с чувством, что сами стены следят за ним.

Утром, ответив на письма, которые уже несколько дней лежали, ожидая, пока он выкроит на это время, он отправился в Данвич. Небо было закрыто облаками, дул легкий восточный ветер, предвещавший дождь. С переменой погоды лесистые холмы с каменистыми вершинами – характерная черта округи – казались темными и зловещими. Здесь, вдали от больших дорог, где редко встретишь случайного путника, потому что местность была глухая, а также потому, что от оставленных домов веяло духом затаившейся гнили, дорога часто сужалась до размеров колеи, с буйно разросшимися сорняками, кустами ежевики и высокими травами, лезущими вдоль каменных стен, тесно стоящих вдоль проселка.

Проехав лишь небольшую часть пути, Дюарт остро почувствовал враждебное своеобразие этих мест, резко отличавшихся даже от окрестностей древнего Архама с его причудливыми крышами: холмы Данвича перемежались глубокими оврагами и ущельями, через которые были перекинуты шаткие мостки, ветхие от старости; да и сами холмы были почему-то увенчаны камнями, хотя и сильно замшелыми, что наводило на мысль, что эти каменные короны – дело рук человеческих, может, десятилетней, а может, и вековой давности. Теперь, на фоне темнеющих облаков, холмы представали как какие-то причудливые лица, злобно смотрящие на одинокого путешественника, машина которого осторожно едет по колеям проселочных дорог и ветхим мостам.

Дюарта охватило странное чувство, когда он заметил, что даже листва, казалось, распускалась неестественно, и, хотя он объяснял это тем, что природа отвоевала назад землю, столь явно заброшенную теми, кто ею владел, было все же непонятно, почему виноградники здесь настолько длиннее, кустарники настолько гуще, даже когда они росли на удаленных склонах его собственной земли. Мало этого, змееподобно извивающаяся река Мискатоник, несмотря на то что Дюарт уехал в сторону от нее, появилась теперь перед его взором. Ее воды были здесь вдвое темнее обычного, с каменистыми лугами и заросшими сочной растительностью болотами, в которых, несмотря на сезон, трубили огромные лягушки.

Он ездил уже почти час по местности, совершенно не похожей на знакомый ему типичный восточноамериканский пейзаж, когда он прибыл к группе домов, которые, собственно, были Данвичем, хотя на это ничто не указывало, так как большинство заброшенных домов в той или иной степени развалились. Церковь с разрушившейся колокольней после быстрого осмотра показалась Дюарту единственным годным строением в поселке. Он подъехал к ней и припарковал машину вдоль пешеходной дорожки. Смерив оценивающим взглядом двух стариков в поношенной одежде, прислонившихся к зданию, определив их умственную и физическую убогость и отсутствие надлежащего воспитания, Дюарт все же обратился к ним:

– Кто из вас знает об индейцах, оставшихся здесь?

Один из стариков отделился от здания и шаркающей походкой приблизился к машине. У него были узкие глаза, глубоко сидящие на пергаментном лице, и руки, как заметил Дюарт, сильно напоминавшие когтистые лапы. Дюарт думал, что старик подошел, чтобы ответить на его вопрос, и нетерпеливо наклонился вперед, так, что на его лицо больше не падала тень от крыши.

Он был неприятно удивлен, когда “источник информации” испуганно отпрянул назад.

– Лютер!– позвал он дрожащим голосом старика, стоявшего сзади.– Лютер! Иди сюда!

Второй силился рассмотреть Дюарта через его плечо. Первый показал на машину:

– Ты помнишь картинку, которую нам тогда показал мистер Джайлз? – продолжал он возбужденно. – Это он, вот те крест! Он очень похож, да? Пора, Лютер, пришло время, о котором говорят: когда он вернется, второй вернется тоже.

Второй старик дернул его за пиджак:

– Погоди-ка, Сет. Не спеши особенно. Спроси у него про условный знак.

– Знак! – воскликнул Сет. – У тебя есть условный знак, незнакомец?

Дюарту, который никогда в жизни не встречался с подобными созданиями, стало не по себе. Потребовалось немалое усилие, чтобы не показать отвращения, но он не мог скрыть надменности, прозвучавшей в его голосе.

– Я ищу следы старых индейских семей,– кратко сказал он.

– Здесь ни одного индейца не осталось,– ответил тот, кого звали Лютер.

Дюарт решил вкратце объяснить ситуацию. Он не ожидал найти здесь индейцев. Но он думал обнаружить одну-две семьи от смешанного брака. Он объяснил это, ища самые простые слова, чувствуя себя очень неуютно под пристальным взглядом Сета.

– Как, говоришь, его звали, Лютер? – вдруг спросил он.

– Биллингтон, вот как!

– Твое имя Биллингтон? – дерзко спросил Сет.

– Мой прапрадед звался Илия Биллингтон,– ответил Дюарт.– Так, а что касается этих семей…

Не успел он произнести имя, как поведение обоих стариков совершенно изменилось. Из простых любопытствующих обывателей они превратились чуть ли не в раболепно заискивающих слуг.

– Езжайте по дороге к Лощине и остановитесь у первого дома на этой стороне Родниковой Лощины. В нем живут Бишопы. В них индейская кровь, а может быть, обнаружите и что-нибудь еще, о чем не спрашивали. И уезжайте оттуда до того, как закричит козодой или заквакают лягушки, а то непременно заплутаете и начнете слышать странные шорохи и разговоры. Конечно, в вас кровь Биллингтонов и вам это, может, все равно, но я обязан предупредить, хотя вы и не спрашивали об этом.

– А где дорога к Родниковой Лощине? – спросил Дюарт.

– Второй поворот. И следите, куда идет дорога, далеко не заезжайте. Это будет первый дом на этой стороне Родниковой Лощины. Если миссис Бишоп дома, она наверняка расскажет вам то, что вы хотите знать.

Дюарту хотелось уехать тотчас же. Его воротило при виде этих стариков, которые не только были неопрятны, но и несли на себе клеймо уродливости с рождения, с их безобразной формой ушей и глазных впадин; однако его разбирало любопытство: откуда им известно имя Биллингтона?

– Вы упомянули Илию Биллингтона,– сказал он. – Что о нем говорят люди?

– Извините, если что не так, мы ничего плохого не говорили,– поспешно сказал Лютер. – Вы езжайте по дороге к Лощине, езжайте.

На лице Дюарта появилось нетерпеливое выражение.

Сет чуть вышел вперед и извиняющимся тоном объяснил:

– Видите ли, вашего прапрадеда очень уважали в наших краях, а у миссис Джайлз был его портрет, нарисованный каким-то ее знакомым, и вы выглядите, как он, точь-в-точь. Они все говорили, что Биллингтон вернется в тот дом в лесу.

Дюарту пришлось довольствоваться этим; он чувствовал, что старики ему не доверяют, но не испытывал опасений насчет дороги, которую они ему указали. Он легко нашел поворот, ведущий к Родниковой Лощине, и, проехав между холмами под темнеющим небом, в конце концов добрался до родника, который дал имя лощине, и повернул туда, где находился дом Бишопов. Через некоторое время он увидел приземистое строение с выцветшей побелкой, как ему показалось вначале, в стиле греческого Возрождения, но затем, когда подошел ближе, он понял, что дом был гораздо старше. На то, что дом принадлежал Бишопам, указывала грубо нацарапанная надпись на одном из столбов калитки, настолько потрепанная ветрами и дождями, что ее с трудом можно было прочитать. Он прошел по заросшей тропинке, осторожно поднялся на старое крыльцо и постучал в дверь. Душу его наполнили дурные предчувствия, так как место выглядело настолько заброшенным, что казалось нежилым.

Но он услышал голос – старческий женский голос,– предложивший ему войти и рассказать о своем деле.

– Он открыл дверь, и в нос ему ударил тошнотворный, зловонный запах. В комнате царил мрак: ставни закрыты, никакого освещения не было. Только благодаря приоткрытой двери ему удалось различить фигуру старой женщины, сгорбившейся в кресле-качалке; ее седые волосы чуть ли не светились в темноте комнаты.

– Сядь, незнакомец,– сказала она.

– Миссис Бишоп?– спросил он.

Она кивнула, и он, с несколько излишней горячностью, начал свой рассказ о том, что ищет потомков старых индейских родов. Ему сказали, что она, возможно, та, кто ему нужен.

– Вы не ошиблись, сэр. В моих жилах течет кровь наррагансетов. а до этого вампанаугов, которые были больше чем индейцы. – Она засмеялась старушечьим смехом. – Ты похож на Биллингтона, похож!

– Говорят, что да,– сухо сказал он. – Я из рода Биллингтонов.

– Родня Биллингтона ходит, ищет, выведывает про индейскую кровь. Значит, вы ищете Квамиса?

– Квамиса! – вырвалось у Дюарта. Он сразу сообразил, что каким-то образом судьба Биллингтона и его слуги Квамиса известна миссис Бишоп.

– Да, незнакомец, ты вздрагиваешь и вскакиваешь! Но тебе незачем искать Квамиса. Он не возвращался и не вернется никогда. Он ушел отсюда и никогда не захочет сюда вернуться.

– Что вы знаете об Илии Биллингтоне? – спросил он резко.

– Спрашивай, спрашивай. Я ничего не знаю, кроме того, что у нас передается из поколения в поколение. Илия знал больше, чем простой смертный.– Она вновь рассмеялась ворчливым старческим смехом. – Он знал больше, чем положено человеку. Магию и старое письмо. Мудрым человеком был Илия Биллингтон; у вас хорошая кровь, способности к некоторым вещам. Кстати, ты не бывал еще у вдовы старого Джайлза? У нее есть портрет – потому-то я и узнала тебя… Но тебе не сделать того, что делал Илия, и помни: не трожь камень и держи дверь запертой, чтобы те, снаружи, не вошли.

По мере того как старуха говорила, странное чувство опасности начало заползать в душу Амброза Дюарта. Дело, за которое он взялся с таким энтузиазмом, выйдя из царства выцветших старых книг и газет в земной, реальный мир (если эту старую деревушку позволительно считать таковой) начало обретать черты не только зловещей, но и безымянной беды. В старой ведьме, окутанной темнотой, которая успешно скрывала ее черты от Дюарта, но позволяла ей видеть его и, подобно двум старикам в деревне, обнаружить его сходство с Илией Биллингтоном, ему стало мерещиться нечто демоническое; ее старческий смех был почти непристоен: тонкий звук, подобный тем, что издают летучие мыши; ее слова, выговариваемые так небрежно, казались Дюарту, который вообще-то не был мнительным, наполненными странным и ужасным смыслом, и он не мог отрешиться от новых пугающих ощущений, хотя по натуре не был легковерным. Слушая ее, он говорил себе, мол, где же еще бытовать столь странным концепциям и суевериям, как не в такой глуши, как массачусетсские холмы. Однако дело было явно не в суевериях: от миссис Бишоп исходила убежденность в скрытом знании и вдобавок очень беспокоившее его чувство тайного, чуть ли не презрительного превосходства.

– В чем они подозревали моего прапрадеда?

– Вы не знаете?

– Колдовство?

– Потворство дьяволу? – она опять захихикала. – Хуже! Что-то такое, чего никто не может объяснить. Но Это не трогало Илию, когда бродило по холмам, и вопило, и устраивало всю эту адскую музыку. Илия звал Его, и Оно приходило; Илия отсылал Его, и Оно уходило. Оно ушло туда, где ждет, таится, выжидает своего часа уже сто лет, чтобы открылась дверь и Оно могло выйти и опять гулять среди холмов.

Туманные объяснения старухи звучали знакомо: Дюартзнал кое-что о колдовстве и демонах. И все же в ее словах было что-то далекое даже от этого.

– Миссис Бишоп, вы когда-нибудь слышали о Мисквамакусе?

– Он был великий мудрец из племени вампанаугов. Я слыхала о нем от дедушки.

– И этот мудрец, миссис Бишоп…

– О, можете не спрашивать. Он знал. Биллингтоны были и в его время, вы прекрасно знаете. Мне незачем вам рассказывать. Я старая женщина. Скоро уже меня не будет на земле. Мне не страшно говорить. Но вы все найдете в книгах.

– Каких книгах?

– В книгах вашего прапрадедушки; вы все найдете там. Если вы умеете их читать, они скажут вам, как Это отвечало с холма и как Оно вышло из воздуха, как бы прилетело со звезд. Но у вас не получится, как у него. А если получится, помилует ли вас Тот, чье имя нельзя называть? Он ждет снаружи и полон сил, как будто Его послали обратно только вчера. Для этих вещей нет такого понятия, как время. И такого, как пространство, тоже нет. Я бедная женщина, я старая женщина, я недолго пробуду на земле, но я вам говорю: я вижу Их тени вокруг вас, где вы сидите. Они порхают и парят вокруг. И ждут. Не вздумайте выходить и кричать среди холмов.

Дюарт слушал с возрастающим беспокойством. У него по спине поползли мурашки. Сама старуха, обстановка, звук ее голоса – все было жутким. Несмотря на то, что он находился в стенах этого старого дома, Дюарт почувствовал давящее и зловещее вторжение тьмы и нависающей над ним ужасной тайны холмов, увенчанных камнями. У него появилась жуткая и непонятная уверенность в том, что нечто смотрит на него, как если бы старики из Данвича следовали за ним вместе с огромной молчаливой компанией за их спинами, подслушивая разговор. Вдруг комната показалась ему наполненной живыми существами, и в мгновение, когда Дюарт попал в ловушку своего воображения, голос старухи вновь сменился ужасным старческим хихиканьем.

Он резко встал.

Чувство отвращения, которое он испытывал, видимо, передалось старой карге. Ее хихиканье сразу оборвалось, а голос зазвучал подобострастно и жалобно:

– Не делайте мне вреда, хозяин. Я старая женщина, и мне недолго осталось жить на этой земле.

Столь явное свидетельство того, что его боятся, странно позабавило и одновременно встревожило Дюарта; он не привык к раболепию, и это подобострастное отношение несло в себе что-то тошнотворно-пугающее, чуждое его натуре. Он знал, что причиной тому не страх перед ним, а легенды о старом Илии, и это было вдвойне отвратительно.

– Где я могу найти миссис Джайлз? – коротко спросил он.

– На другом конце Данвича. Она живет одна с сыном. Говорят, что он немножко тронутый.

Не успел он ступить на крыльцо, как опять услышал за спиной мерзкое хихиканье миссис Бишоп. Преодолевая отвращение, он остановился и прислушался. Хихиканье постепенно уступило место бормотанию, но, к величайшему удивлению Дюарта, старая карга говорила не на английском, а на каком-то гортанном языке, звучавшем безмерно пугающе в заросшей долине среди холмов. Он слушал, несколько оробев, но с возрастающим любопытством, стараясь запомнить то, что бормотала старуха. Он примерно определил, что эти звуки являлись сочетанием хрюкающих слогов и придыхательных согласных,– это было ни на что не похоже. Он даже попытался записать их на обратной стороне конверта, извлеченного из кармана, но, перечитав написанное, он осознал, что перевести эту галиматью невозможно. “Н'гей, н'гэ' гаа, шоггог, й'аа, Ньярла-то, Ньярла-тотеп, Йог-Сотот, н-йа, н-йа”. Бормотание продолжалось еще некоторое время, но он бросил записывать, так как это было простое повторение и перестановка примитивных слогов. Смотря на свои записи, Дюарт был совершенно сбит с толку. Женщина явно была почти неграмотной, суеверной и доверчивой, но эти странные образчики фонетики предполагали знание какого-то иностранного языка, и, исходя из опыта своей учебы в колледже, Дюарт был почти уверен, что они имели не индейское происхождение. Он с некоторым сожалением подумал о том, что, вместо того чтобы больше узнать о своем предке, он, похоже, все глубже погружался в водоворот тайны или, вернее, тайн. Отрывочные речи миссис Бишоп задавали новые загадки, которые казались никак не связанными с другими вещами, за исключением туманного намека на Илию Биллингтона или по крайней мере на само имя “Биллингтон”, как если бы это был химический катализатор, заставляющий выпадать в осадок ливень воспоминаний, значение и смысл которых нельзя было уловить из-за отсутствия общей конструкции.

Он аккуратно сложил конверт, чтобы не помять свои записи, сунул его опять в карман. Теперь, когда в доме наступила тишина, сравнимая с утихшим ветром в кронах деревьев, росших у дома, он направился к машине и поехал обратно по дороге, по которой приехал, через деревню, где темные, молчаливые фигуры скрытно и пристально наблюдали за ним из окон и дверных проемов, туда, где, как он полагал, находился дом миссис Джайлз. “На другом конце Данвича”, как туманно выразилась миссис Бишоп, стояли три дома, подходящих под это определение.

Он попытал счастья в среднем, но на стук никто не ответил. Тогда он отправился к последнему из трех в длинном ряду, соответствовавшем трем кварталам Архама. Его приближение не прошло незамеченным. Едва он повернул к третьему дому, как большая сгорбленная мужская фигура выскочила из кустов, росших вдоль дороги, и побежала к дому, громко крича:

– Ма! Ма! Он идет!

Дверь открылась и поглотила его. Дюарт, размышляя о растущих свидетельствах упадка и вырождения в этой Богом забытой деревушке, решительно последовал за ним. Крыльца не было; дверь находилась точно в середине унылой, некрашеной стены. Дом выглядел хуже сарая, почти отталкивающе своей нищетой и убогостью. Дюарт постучал.

Дверь открылась, и он увидел женщину.

– Миссис Джайлз? – он приподнял шляпу. Она побледнела. Он почувствовал ее резкую досаду, но решил не отступать. Любопытство было сильнее.

– Я не хотел напугать вас,– продолжал он. – Правда, я не мог не заметить, что мое появление пугает жителей Данвича. Миссис Бишоп оно тоже напугало. Но она оказалась настолько любезной, что сказала мне, кого я ей напоминаю. Моего прапрадеда. Она сказала также, что у вас есть портрет, который я могу посмотреть.

Миссис Джайлз отступила назад, ее длинное узкое лицо было уже не таким мертвенно-бледным. Уголком глаза Дюарт заметил, что рука, которую она держала под своим фартуком, сжимала крошечную фигурку. Он видел ее только одно мгновение, когда сквозняк приподнял фартук, но и этого было достаточно, чтобы узнать в ней что-то родственное колдовским амулетам, найденным в германском Шварцвальде, некоторых частях Венгрии и на Балканах: амулет, охраняющий от духов.

– Не вздумай впустить его, ма!

– Мой сын не привык к чужим людям,– сказала миссис Джайлз. – Если вы немножко посидите, я достану картинку. Она была нарисована много лет назад и перешла ко мне от моего отца.

Дюарт поблагодарил и сел.

Она исчезла в другой комнате, где, как он слышал, она пыталась успокоить своего сына, чей испуг был еще одним подтверждением общего отношения к нему в Данвиче. Но, возможно, так относились вообще ко всем чужакам, забредавшим в давно всеми брошенную и забытую страну холмов. Миссис Джайлз вернулась и сунула рисунок ему в руки.

Он был грубым, но выразительным. Даже Дюарт был поражен, ведь, учитывая, что художник, выполнивший портрет более века назад, не был профессионалом, чувствовалось явное сходство между Дюартом и его прапрадедом. На грубом графическом наброске узнавались та же квадратная челюсть, те же внимательные глаза, тот же римский нос, хотя у носа Илии Биллингтона на левой стороне была бородавка, а его брови были более кустистыми. “Но ведь он,– подумал зачарованный Дюарт,– был намного старше”.

– Вы могли бы быть его сыном,– сказала миссис Джайлз.

– У нас дома нет его изображений,– объяснил Дюарт. – Мне очень хотелось увидеть, какой он.

– Можете взять, если хотите.

Первым порывом Дюарта было принять этот дар, но он сознавал, что, как мало он ни значил для нее, портрет имел сам по себе ценность тем впечатлением, которое производил на других. Держать его у себя Дюарту было незачем. Он покачал головой, не отрывая взгляда от рисунка, впитывая в себя каждую черточку внешности своею прапрадеда, затем вернул ей и с серьезным видом поблагодарил.

Осторожно, явно колеблясь, мальчик-переросток пpoкрался в комнату и теперь стоял на пороге, готовый сразу сбежать при малейшем проявлении неприязни со стороны Дюарта. Дюарт скользнул по нему взглядом и увидел, что это был не мальчик, а мужчина лет тридцати; его нечесаные волосы обрамляли безумное лицо; глаза испуганно и зачарованно смотрели на Дюарта.

Миссис Джайлз тихо стояла, ожидая, что он будет делать дальше; она явно хотела, чтобы он ушел. Он сразу встал – при этом движении сын хозяйки убежал внутрь дома,– поблагодарил ее вновь и вышел, отметив про себя, что все время, пока он был в помещении, женщина так и не выпустила из рук амулета, защищающего от злых чар, или какую-то другую вещь, которую она сжимала под фартуком с такой решительностью.

Теперь ему ничего не оставалось, как оставить данвичскую округу. Он делал это без сожаления, несмотря на разочарования, которые его постигли, хотя портрет его предка, нарисованный с натуры, был по крайней мере частичной компенсацией за потраченное время и усилия. И все же его вылазка в эти места поселила в нем необъяснимое чувство беспокойства в сочетании с каким-то физическим отвращением, которое, видимо, коренилось не только в противном привкусе, оставшемся от бросающегося в глаза запустения и вырождения региона. Он не мог себе этого объяснить. Сами по себе жители Данвича были отталкивающими; это была явно какая-то особая раса, со всеми признаками врожденных уродств и физиологических аномалий,– взять хотя бы поразительно плоские уши, так тесно прижатые к голове, выступающие и расширяющиеся книзу, как у летучих мышей; бесцветные выпученные глаза, почти рыбьи; широкие дряблые рты, напоминающие лягушачьи. Но не только люди и местность произвели на него такое тягостное впечатление. Было еще что-то, нечто присущее самой атмосфере этих мест, невероятно древнее и зловещее, предполагающее кошмарные богопротивные и невероятные вещи. Страх и ужас, смешанные с отвращением, казалось, стали осязаемыми, олицетворились в скрытой от глаз долине; похоть, жестокость и отчаяние превратились в неотъемлемую часть существовования; насилие, злоба, извращение стали образом жизни; и над всем этим царило проклятие безумия, поражавшего всех без исключения, безумия окружающей среды, которое было тем более пугающим, что с самого момента рождения подавляло человеческую волю. Отвращение Дюарта имело и другую причину: он был неприятно поражен явным страхом жителей Данвича перед его персоной. Как ни пытался он убедить себя, что это был их обычный страх перед всеми пришелъцами, он знал: они боялись его, потому что он был похож на Илию Биллингтона. И потом, это непонятное предположение того старого бездельника, Сета, который крикнул своему товарищу, Лютеру, что “он” “пришел”, с такой очевидной серьезностью, что было ясно – оба действительно верили: Илия Биллингтон может вернуться и вернется в места, которые он покинул, чтобы умереть естественной смерью в Англии более века назад.

Дюарт ехал домой, почти не замечая нависшей темноты бесконечных холмов, сумрачных долин и хмурящихся облаков, слабого мерцания Мискатоника, отражавшего узкий просвет неба. Он перебирал в уме тысячи возможностей, сотни путей расследования; и вдобавок, как ни странно, чувствовал что-то скрытое за его сиюминутными заботами – растущее убеждение в том, что он должен оставить всякие дальнейшие попытки узнать, почему Илия Биллингтон внушал такой страх не только невежественному дегенерату, потомку жителей Данвича своего времени, но и белым людям, образованным и не очень, среди которых он когда-то жил.

На следующий день Дюарт был вызван в Бостон своим кузеном, Стивеном Бейтсом, которому была доставлена последняя партия его вещей из Англии; поэтому он провел два дня в этом городе, занимаясь перевозкой скарба в дом недалеко от Эйлсберской дороги за Архамом. На третий день он был в основном занят тем, что открывал упаковочные ящики и контейнеры и расставлял содержимое по всему дому. С последней партией пришел и набор инструкций, данных ему матерью, к которой они перешли от Илии Биллингтона. После своих недавних расследований Дюарту особенно не терпелось посмотреть вновь этот документ, поэтому, разобравшись наконец со всеми более крупными предметами, он взялся искать его, помня, что, когда его мать передала ему инструкции, они были запечатаны в большом конверте из манильской бумаги, на котором рукой ее отца было проставлено ее имя.

Он истратил почти час, роясь в различных документах и какой-то подборке писем, пока не нашел необходимый коричневатый конверт, и сразу сорвал печать, которую его мать поставила, прочитав ему инструкции за две недели до своей смерти, случившейся несколько лет назад. Он решил, что это не был оригинальный документ, собственноручно написанный Илией, а копия, сделанная, возможно, Лааном уже в старости. Если так, то инструкциям, которые он держал в руках, было значительно меньше ста лет. Однако там стояла подпись Илии, и было сомнительно; чтобы Лаан взялся что-то изменить.

Дюарт перенес кофейник в кабинет и, потягивая кофе, разложил перед собой инструкции и начал читать. Документ не был датирован, но текст, написанный ясным, разборчивым почерком, читался без труда.

“Что касается американской собственности в штате Массачусетс, то я заклинаю всех, кто будет после меня, что упомянутую собственность целесообразнее всего хранить в семье по причинам, которые лучше не знать. Хотя я считаю маловероятным, что кто-то опять отправится к берегам Америки, но, если такое все же случится, я заклинаю того, кто вступит в эту собственность, соблюдать определенные правила, смысл которых обнаружится в книгах, оставленных в доме, известном как дом Биллингтона в лесу, известном под именем Биллингтоновой рощи, а именно:

– Он не должен останавливать течение воды вокруг острова, где находится башня, не должен трогать башню, не должен просить камни.

– Не должен открывать дверь, ведущую в незнакомое ему время и место, не должен ни приглашать Того, Кто Таится у Порога, ни взывать к холмам.

– Не должен беспокоить лягушек, в особенности жаб, в болоте между башней и домом, ни летающих светляков, ни козодоев, чтобы не оставлять свои замки и запоры.

– Не должен пытаться изменить или переделать окно каким-либо образом.

– Не должен продавать или другим каким-либо образом распоряжаться собственностью без внесения специальной статьи, оговаривающей, что ни остров, ни башня, ни окно не должны подвергаться каким-либо изменениям, за исключением того, что вышеуказанное может быть разрушено”.

Подпись была полностью скопирована: “Илия Финеас Биллингтон”.

В свете уже имевшейся у него информации, как ни отрывочна она была, этот сравнительно краткий документ был далеко не пустячным. Дюарту довольно трудно было объяснить себе беспокойство прапрадеда за башню, которая, несомненно, была той самой башней, которую он обследовал, за участок болота и окно, которое тоже наверняка было тем окном в кабинете. Дюарт с интересом посмотрел на окно, пытаясь определить, почему оно требовало такого осторожного обращения. Узор был интересным: он состоял из концентрических кругов с лучами, расходящимися из центра, а разноцветное стекло, обрамлявшее центральную часть, делало ее особенно яркой сейчас, когда на него перпендикулярно падали лучи послеполуденного солнца. Глядя на него, он заметил чрезвычайно интересную вещь: казалось, что круги двигались, вращались; линии лучей дрожали и извивались; на окне начинало образовываться нечто вроде портрета или какой-то сцены. Дюарт зажмурил глаза и потряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение, затем снова поднял взгляд. Ничего странного не было. Окно было на месте. Однако мгновенное впечатление было таким ярким, что Дюарт не мог не почувствовать, что он либо переутомился, либо выпил слишком много кофе, а может быть, и то и другое, ибо он принадлежал к той породе людей, которые могут постепенно выпить весь кофейник, предпочтительно без молока, но с обильным количеством сахара.

Он отложил документы и отнес кофейник в кухню. Возвратившись, он опять посмотрел на витраж. Теперь в кабинете стало сумеречно. Солнце за чередой деревьев уходило к западу, и окно было освещено пламенеющим бронзово-золотистым светом. “Возможно,– думал про себя Дюарт,– что в этот час солнечный свет мог сыграть со мной такую шутку, вызвав игру воображения”. Он оторвал взгляд от окна и спокойно продолжил свою работу: положил инструкции в манильский конверт, убрал его на место в стопке документов и стал дальше приводить в порядок ящики и коробки с письмами и другими бумагами.

За этим занятием он провел сумеречный час.

Закончив эту весьма утомительную работу, он потушил лампу и зажег небольшое бра в кухне. Он намеревался выйти на короткую прогулку, так как вечер был хороший и мягкий. От травы или кустов, горевших где-то около Архама, поднимался легкий дымок; на западе низко висела прибывавшая луна, но, когда он шел через весь дом к выходу и проходил через кабинет, ему опять бросился в глаза витраж окна. Он остановился как вкопанный. Благодаря какой-то игре света на стеклах в окне образовалось изображение уродливой головы. Дюарт стоял как зачарованный. Он мог различить глаза или глазные ямы и то, что определенно было чем-то вроде рта, а также огромный куполоподобный лоб; однако на этом сходство с человеком кончалось, и туманные очертания формировали изображение, напоминавшее отвратительные щупальца. На этот раз, сколько Дюарт ни зажмуривал и ни протирал глаза, ужасное уродливое существо не исчезало. “Сначала солнце, теперь луна”,– подумал Дюарт, рассудив, что его прапрадед специально заказал окно с подобной конструкцией.

Однако это очевидное объяснение его не удовлетворило. Он подвинул стул к полкам книжного шкафа, находившегося под окном, со стула взобрался на самый верх добротного шкафа и встал перед окном, намереваясь осмотреть каждое, стекло. Но едва он сделал это, как все окно, казалось, ожило, как если бы лунный свет превратился в колдовской огонь, а призрачные очертания вдруг наполнились злобной жизнью.

Иллюзия исчезла так же быстро, как и появилась. Он испытал некоторое потрясение, но не более. К счастью, центральный круг окна, напротив которого он стоял, был из обычного прозрачного стекла, и оттуда на него глядела луна. А между окном и луной, странно белая, возвышалась башня, стоявшая в ущелье, окруженная высокими и темными деревьями и различимая только через этот прозрачный участок стекла, туманно мерцая в тусклом свете луны. Он напряг зрение. То ли у него действительно что-то было не в порядке с глазами, то ли он все же увидел нечто темное и неопределенное вокруг башни; не у основания, которого он не мог видеть, а у конической крыши. Дюарт попытался стряхнуть с себя наваждение: конечно, лунный свет и, возможно, пары, поднимавшиеся из болота за домом, могли формировать самые необычные сочетания образов.

Однако он был встревожен. Он слез с книжного шкафа и, подойдя к порогу кабинета, оглянулся. Окно слабо светилось – и больше ничего. По мере того как он смотрел на него, свечение ослабевало. Это соответствовало удаляющемуся свету луны, и Дюарт почувствовал некоторое облегчение. Разумеется, вал впечатлений, обрушившихся на него этим вечером, вполне мог поколебать его душевное равновесие, но он убеждал себя в том, что необъяснимые инструкции прапрадеда также послужили тому, чтобы привести его в такое состояние.

Он вышел на прогулку, как и планировал, но из-за темноты, наступавшей по мере того, как исчезала луна, он пошел не в лес, а вдоль дороги, ведущей к Эйлсберскому большаку. Однако Дюарту постоянно казалось, что он не один, что за ним следят, и он время от времени посматривал украдкой на деревья, за которыми могло быть какое-то животное или светящиеся глаза, выдающие его присутствие. Теперь, после захода луны, над головой Дюарта все ярче светили звезды.

Он вышел на Эйлсберский большак. Вид и шум проносившихся машин действовал на него успокаивающе. Он думал о том, что нельзя быть все время одному и надо как-нибудь побыстрее пригласить своего кузена Стивена Бейтса приехать и провести с ним пару недель. Стоя у дороги, он увидел слабое оранжевое свечение на горизонте, поднимавшееся в направлении Данвича, и ему показалось, что он слышит звуки перепуганных голосов. Он решил, что там загорелось какое-нибудь старое ветхое здание, и наблюдал за свечением, пока оно не ослабло. Затем он повернулся и пошел тем же путем обратно.

Ночью он проснулся, охваченный сознанием того, что за ним кто-то следит, но чувствуя, что этот кто-то не желает ему зла. Он спал беспокойно и, проснувшись, не чувствовал себя отдохнувшим, как если бы он вообще не спал, а большую часть ночи провел на ногах. Одежда, аккуратно сложенная им на стуле перед тем, как лечь спать, была в беспорядке, хотя он не помнил, чтобы вставал среди ночи и брал ее.

В доме не было электричества, и Дюарт имел маленький радиоприемник на батарейках, которым он пользовался очень экономно, изредка, чтобы послушать музыку, но довольно регулярно слушал программы новостей, особенно утреннее повторение передачи из Британской империи, пробуждавшей его затаенную ностальгию ударами колокола Бит Бена, возвращавшей его в Лондон с его желтыми туманами, древними строениями, причудливыми переулками и живописными проездами. Передаче предшествовали краткие новости о текущих событиях в стране и штате, передававшиеся из Бостона, и этим утром, когда Дюарт. включил приемник, чтобы услышать новости из Лондона, в эфире все еще шла передача новостей штата. Сообщалось о каком-то преступлении. Дюарт слушал невнимательно и несколько нетерпеливо.

“…Тело обнаружено час назад. Ко времени начала нашей передачи труп еще не был опознан, но похоже, что это житель сельской местности. Вскрытия еще не проводилось, но тело сильно искалечено, как будто волны били его долгое время о скалы. Однако, поскольку тело было обнаружено на берегу, вне досягаемости волн, и было сухим, преступление, по-видимому, произошло на суше. Тело выглядит так, как будто оно было сброшено с пролетающего самолета. Один из участников медицинской экспертизы указал на определенное сходство этого убийства с почерком ряда преступлений, совершенных в этом регионе более ста лет назад”.

Видимо, это было последнее сообщение из сводки местных новостей, так как диктор сразу же объявил передачу из Лондона, которая, разумеется, должна была вестись в записи из Нью-Йорка. Но сообщение об этом преступлении, совершенном в здешних местах, чрезвычайно подействовало на Дюарта. Обычно, в силу особенностей его натуры, такие вещи его мало впечатляли, хотя он и питал некоторый интерес к криминалистике, но тут у него появилось пугающее предчувствие, почти уверенность, что за этим преступлением последует цепь аналогичных преступлений в стиле Джека Потрошителя в Лондоне или убийств Тропмана. Он почти не слушал передачу из Лондона; он размышлял о том, что стал более чувствительным к настроениям, атмосфере, событиям с тех пор, как переселился в Америку; ему хотелось знать, как это он потерял свое прежнее неизменное хладнокровие.

Этим утром он намеревался еще раз посмотреть инструкции своего прапрадеда. Позавтракав, он вновь достал конверт из манильской бумаги и принялся за работу, пытаясь извлечь из написанного какой-то смысл. Он начал обдумывать эти то ли “правила”, то ли “указания”. Он не мог “остановить течение воды”, потому что вода уже давно не текла вокруг острова с башней, а насчет того, чтобы “не трогать башню”, так он уже “тронул” ее, вынув вставленный туда камень. Но что, черт возьми, имел в виду Илия, заклиная его “не просить камни”? Какие камни? Дюарту ничего не приходило на ум, разве что те осколки, напоминавшие ему о Стоунхендже. Если Биллингтон писал об этих камнях, то как же он представлял себе, что кто-то может их “просить”, как будто они мыслящие существа? Он не мог этого понять; может быть, кузен Стивен Бейтс объяснит, когда приедет, если Дюарт не забудет ему это показать?

Он продолжил чтение.

О какой двери говорит прапрадед? В сущности, все завещание было головоломкой. Он не должен открывать дверь, ведущую в незнакомое ему время и место; приглашать “Того, Кто Таится у Порога”; взывать к холмам. Что могло быть более необъяснимым? Напрашивается вывод, что нынешнее время, настоящее, было незнакомо Илии, думал Дюарт. Может быть, Илия имел в виду, что Дюарт, живущий в настоящем, не должен был пытаться что-либо узнать о времени, в котором жил Илия?

Это казалось очевидным, но если так, то нужно учитывать, что Илия подразумевал нечто совершенно другое под “незнакомым местом”. “Тот, Кто Таится у Порога” звучало зловеще, и Дюарт без всяких шуток представлял себе, что появление “таящегося у порога” должно сопровождаться боем цимбал и горластыми раскатами грома. Какой порог? Кто таится? И, наконец, что, черт возьми, имел в виду Илия, заклиная своего наследника не взывать к холмам? Дюарт представил себе, как он или еще кто-то стоит в лесу и взывает к холмам. Это трудно вообразить даже в шутку, в этом есть что-то нелепо-абсурдное. Это тоже надо показать кузену Стивену.

Он перешел к третьему заклинанию. У него не было никакого желания или склонности тревожить лягушек, светляков или козодоев, так что в этом отношении он вряд ли нарушит инструкцию, но “чтобы не оставлять свои замки и запоры”! О небо! Существовало ли когда-нибудь что-либо более бестолковое, неясное и двусмысленное? Какие замки? Какие запоры? Поистине прапрадедушка говорил загадками. Да и хотел ли он, чтобы его наследник искал объяснения этим загадкам? И если да, то как? Не подчиниться его просьбам-заклинаниям и ждать, что что-то произойдет? Это не казалось Дюарту ни мудрым, ни эффективным.

Он опять отложил документ. В нем росло негодование – куда ни кинь, всюду клин: чем больше он узнавал, тем больше заходил в тупик. Было совершенно невозможно сделать какие-либо выводы из собранной информации, разве что догадаться, что старый сварливый Илия явно занимался деятельностью, которую не одобряли местные жители. У Дюарта даже появилась мысль, что дело может быть в контрабанде, переплавляемой, допустим, вверх по течению Мискатоника и его притокам к башне.

Большую часть оставшегося дня Дюарт занимался грузом, который он распаковывал днем раньше. Нужно было заполнить бланки, заплатить по счетам и все проверить. Проглядывая список, написанный почерком его матери,– список ее вещей, который он раньше никогда не видел, он дошел до пункта, помеченного “Пакет с письмами Бишопа к И.Ф.Б.”. Имя “Бишоп” вновь напомнило ему о старой ведьме из Данвича. Пакет оказался под рукой. На нем была надпись “Письма Бишопа”, сделанная незнакомыми ему неразборчивыми каракулями, но абсолютно недвусмысленная.

Он открыл пакет, в котором лежали четыре письма без конвертов, как было принято много десятилетий назад. На них не было марок, зато стоял штамп об уплате почтового сбора и остатки сломанных печатей. Письма были пронумерованы тем же почерком и лежали согласно порядковым номерам. Дюарт осторожно открыл первое письмо; все письма были на добротной бумаге и написаны очень мелким почерком, к которому нелегко было привыкнуть. Он просмотрел письма по очереди в поисках года написания, но ничего не нашел. Он откинулся в кресле и начал их читать по порядку:

“Нью-Даннич, 27 апреля.

Досточтимый друг!

Что касается дел, о которых у нас был известный разговор, то я вчера ночью видел Существо, имевшее внешность такую, как мы искали, с крыльями из темного вещества и как бы змеями, выползающими из Его тела, но прикрепленными к Нему. Я зазвал Его к Холму и заключил Его в Круге, но с большим трудом и мучением, так что могло показаться, что Круг недостаточно могуществен, чтобы удержать подобных Тварей достаточно долго. Я пытался разговаривать с Ним, но не очень успешно, хотя из того, что Оно лопотало, следует, что Оно из Кадата в Холодной Пустоши, что рядом с плато Ленг, упомянутым в Вашей Книге. Разные люди видели огонь на Холме и говорили об этом, и один из них, по имени Вилбур Коури, может наделать бед, он много о себе мнит и по натуре очень любопытный. Горе ему, если он придет к Холму, когда я там, но я не сомневаюсь, что он не придет. Я очень хочу и желаю больше узнать об этих делах, в которых Мастером был Ваш благородный предок, Ричард Б., чье имя останется навсегда высеченным на камнях для Йогг-Сотота и всех Великих Древних. Душа моя радуется, что Вы опять в наших местах, и я надеюсь навестить Вас, как только я возвращу себе моего Скакуна, ибо я не хотел бы ездить на ком-либо другом. Я слышал ровно неделю назад ночью сильный крик и вопль из леса и подумал: наверное, Вы вернулись в свой дом. Я скоро навещу Вас, если Вам удобно, и остаюсь, сэр,

Ваш верный слуга Джонатан Б.”

Прочитав первое письмо, Дюарт немедленно принялся за второе.

“Нью-Даннич, 17 мая.

Мой благородный друг!

Я получил Вашу записку. Я опечален, что мои скромные усилия создали трудности для Вас, и для нас, и всех тех, кто служит Тому, чье имя нельзя называть, или всем Великим вместе, но так уж произошло, что назойливый дурак Вилбур Коури все же захватил меня врасплох у Камней во время моих занятий и закричал, что я колдун и мне придется худо, если он обо мне расскажет. Тогда я, будучи весьма возмущен, напустил на него То, с чем я беседовал, и он был разорван, и окровавлен, и взят с моих глаз туда, откуда Это пришло, и куда его унесло, не ведаю, но знаю лишь, что его больше не увидят в этих краях и он не сможет рассказать, что видел и слышал. Признаюсь, что я был весьма напуган этой сценой, и тем более, что не знаю, как Те снаружи смотрят на нас. Думаю, что Они благодарны нам за то, что мы предоставляем им этот проход, иболгетого, весьма страшусь, что Другие могут таиться и ждать там, ибо имею причину верить этому, так как недавно вечером изменил слова, что в Вашей Книге, и скоро увидел нечто поистине ужасное в привычном месте – огромную Тварь, формы которой все время менялись так, что видеть это было невыносимо, и эту Тварь сопровождали меньшие существа, игравшие на инструментах, схожих с флейтами, музыку весьма странную и непохожую на то, что я прежде слышал. Видя и слыша это, я остановился в смущении и тем заставил названное привидение исчезнуть. Что это могло быть, я не знаю, и в Книге ничего об этом не говорится, если это не был какой-то Демон из Ира или из-за пределов Н'нгра, что лежит на дальней стороне Кадата в Холодной Пустоши, и я прошу Вашего мнения и Вашего совета, ибо не хочу уйти, не завершив этот поиск. Надеюсь, что смогу вскоре увидеть Вас.

Остаюсь, сэр, Ваш верный слуга по знаку Киша

Джонатан Б.”

Очевидно, между этим письмом и третьим был достаточно большой промежуток времени, так как, хотя последнее не имело даты, указание на погоду говорило о разрыве по меньшей мере в полгода.

“Нью-Даннич.

Благородный брат!

Я весьма спешу объяснить, на что я наткнулся вчера ночью в снегу. Это были большие следы ног, вернее, мне не следует говорить “ног”, ибо они были более похожи на следы лап с когтями чудовищного размера – диаметром значительно больше фута и длины еще большей, может быть, фута два. Они имели перепончатый вид, по крайней мере частично, и все в целом в высшей степени таинственно и странно. Об одном таком отпечатке сообщил Олни Бауэн, который был в лесу, охотясь на куропаток, и, вернувшись, рассказал об этом, но никто ему не верил, кроме меня. Не привлекая внимания к себе, я слушал и узнал, где он видел следы, а затем пошел туда сам, чтобы удостовериться; увидев первый же след, я вдруг почувствовал, что другие подобные можно найти глубже в лесу, в чем вскоре и убедился. Я набрел на великое их множество у камней, но не видел каких-либо живых существ; осмотрев же следы, рассудил, что они, судя по всему, оставлены крылатыми тварями. Я обошел кругом камней, потом опять, по более широкому кругу, пока не наткнулся на следы человека и пошел по ним; я увидел, что расстояние между ними стало шире, как если бы тот бежал, что меня расстроило и встревожило, и не зря, ибо следы кончались на краю леса, внизу по дальней стороне холма, и в снегу лежало ружье, несколько перьев куропатки и шапка, по которой я узнал Джедедию Тиндала, подростка четырнадцати лет. Расспросив о нем этим утром, я выяснил, что он пропал, как я и боялся. После чего я рассудил, что какой-то проход был оставлен и Нечто прошло через него, но не знаю, что это могло быть, и прошу Вас, если знаете, указать, где в Книге я могу найти заклинание, чтобы отослать Его обратно, хотя из количества следов может показаться, что Их было несколько, и все немалого размера; не знаю, видимы Они или невидимы, ибо никто Их не видел, включая меня, и я особенно хотел бы знать, являются ли они слугами Н., или Йогге-Сототе, или кого другого, и не случалось ли Вам встречаться с чем-либо подобным. Я прошу Вас поспешить с этим делом, а то как бы эти существа не вершили разор дальше, ибо Они явно питаются кровью, как и Другие, и никто не знает, когда Они опять придут с той стороны опустошать нас и охотиться на людей, чтобы прокормиться.

Йогг-Сотот Неблод Цин!

Джонатан Б.”

Четвертое письмо было в некоторых отношениях самым страшным из всех. Уже первые три письма как бы окутали Дюарта смесью изумления, омерзения и страха; но в четвертом чувствовался уже невероятный, леденящий ужас, который, однако, был даже не в том, что говорилось, а в том, что подразумевалось.

“Нью-Даннич, 7 апреля.

Мой дорогой досточтимый друг!

Готовясь ко сну прошлой ночью, я услышал Это, подлетевшее к моему окну и звавшее меня по имени. Оно обещало прийти ко мне; но я смело подошел в темноте к этому окну и выглянул; не увидев ничего, открыл окно, и сразу почувствовал трупный смрад, который был почти непереносимым, и отпрянул. Нечто, пройдя беспрепятственно через окно, коснулось моего лица, и Оно было как желе, частично покрытое чешуей, и тошнотворно-отвратительное настолько, что я, кажется, потерял сознание и лежал там, не знаю сколько времени. Не успел я закрыть окно и лечь в кровать, как дом начал трястись, будто было землетрясение и Нечто ходило по земле в окрестностях, рядом с домом, и опять я слышал, как Оно зовет мое имя и дает такой же обет, на что я не далникакого ответа, но думал только: что я такого сделал, что сначала крылатые твари, слуги Н., прошли через проход, оставленный из-за неправильного употребления арабских слов, а теперь это Существо, о котором я ничего не знаю, кроме того, что это Ходящий по Ветрам, известный под несколькими именами, а именно Вендиго, Итака или Лоэгар, которого я никогда не видел и, может быть, не увижу? У меня на душе очень неспокойно, как бы не случилось такое, что, когда я пойду просить камни и взывать к холмам, то выйдет не Н. и не С., а этот другой, который звал мое имя с акцентом, неизвестным на этой Земле; и если это случится, умоляю Вас прийти ночью и закрыть этот вход, чтобы не пришли Другие, которым нельзя ходить среди людей, ибо зло, вершимое Великими Древними слишком велико для таких, как мы, и пусть хотя бы Старшие Боги если не уничтожат их, но заключат в этих пространствах и глубинах, куда достигают камни, в те часы, когда светят звезды и луна. Я у верен, что я в смертельной опасности, и я бы возрадовался, если бы это было не так, но я не слышал, чтобы какая-то Тварь на Земле звала мое имя ночью, и я очень страшусъ, что мое время пришло. Я не прочел Ваше письмо достаточно внимательно, и я неправильно понял Ваши слова, ибо неверно истолковал то, что Вы написали: “Не вызывай То, с чем не можешь совладать”, что подразумевает: То, что, в свою очередь, может вызвать что-то такое против тебя, что самые могучие средства окажутся бесполезными. Проси всегда малого, чтобы Великий не ответил на твой зов и не имел власти больше, чем ты. Но если я сделал не то, умоляю Вас исправить это как можно скорее.

Ваш покорный слуга в услужении Н. Джонатан Б.”

Дюарт долго сидел, обдумывая эти письма. Теперь стало ясно, что прапрадед занимался какими-то дьявольскими делами, в которые он посвятил Джонатана Бишопа из Данвича, недостаточно информировав своего протеже. Дюарт пока не мог понять сущности всего этого дела, но, по-видимому, оно было связано с колдовством и общением с духами умерших. Однако то, что подразумевали эти письма, было одновременно кошмарно и невероятно, и он уже склонен был думать, что они могут быть частью хорошо продуманного розыгрыша. Был только один, хотя и утомительный способ выяснить это. Библиотека Мискатоникского университета в Архаме, наверное, еще открыта, и можно просмотреть подшивки архамских еженедельников, чтобы по возможности узнать имена всех тех, кто исчез или погиб при странных обстоятельствах в период между 1790-м и 1815 годами. Ему не хотелось идти: с одной стороны, нужно было еще проверить вещи по списку; с другой – его не радовала мысль о том, что придется опять рыться в кипах документов, хотя газеты были небольшого размера, с малым количеством страниц и просмотр не требовал много времени. Вскоре он отправился в путь, надеясь проработать все время до самого вечера, если, конечно, получится.

Когда он закончил, был уже поздний час. Он обнаружил то, что искал, в газетах за 1807 год, но он нашел много больше того, что искал. Сжимая губы, Чтобы сдержать охвативший его ужас, он составил аккуратный список своих находок и, едва придя домой, сел за стол и попытался систематизировать и проанализировать обнаруженные факты.

Первым было исчезновение Вилбура Коури, за которым последовала пропажа мальчика, Джедедии Тиндала. Затем четыре или пять других исчезновений, происшедших несколько позднее, и, наконед, пропал сам Джонатан Бишоп! Но открытия Дюарта на этом не закончились. Еще до того, как Бишоп исчез, вновь обнаружились Коури и Тиндал, один -в окрестностях Нью-Плимута, другой -в Кингспорте. Тело Коури было сильно изорвано и покалечено, а у Тиндала не было никаких следов насилия; но оба были найдены только через несколько месяцев после исчезновения. Эти ужасные находки придавали вес письмам Бишопа. Но, несмотря на всю эту добавочную информацию, общая канва событий была еще далеко не ясной, а их значение таким же неопределенным, как и раньше.

Дюарт все больше думал о своем кузене, Стивене Бейтсе. Бейтс был ученым, авторитетом по ранней истории штата Массачусетс. Более того, он имел доступ к самым закрытым архивам, и мог помочь Дюарту. В то же время Дюарт почувствовал, что следует быть осторожным; надо продвигаться не спеша и вести расследование, по возможности не привлекая других, чтобы не возбудить чье-либо любопытство. Как к нему пришло это убеждение, он не мог понять: как будто бы не было причин для такой скрытности, и все же, как только он начинал думать об этом, он опять упрямо возвращался к мысли, что нужно держать это дело в тайне и иметь всегда наготове какое-нибудь правдоподобное объяснение того, почему он интересуется прошлым. Таким предлогом легко могло стать его увлечение старинной архитектурой.

Он убрал свои газетные находки и пакет с письмами Бишопа и отправился спать, глубоко погруженный в свои мысли, пытаясь разрешить головоломки, ища объяснения обнаруженным фактам, хотя связи между ними не прослеживалось. Возможно, его беспокойный интерес к событиям вековой давности был причиной того, что этой ночью он увидел сон. Таких снов у него никогда не было. Ему снились огромные птицы, которые дрались и рвали свои жертвы, птицы с ужасно деформированными человекоподобными лицами; ему снились чудовища; и он видел себя в необычных ролях; в качестве служителя или жреца. Он носил странную одежду и шагал из дома в лес, вокруг болота жаб и светляков к каменной башне. В башне и в окне кабинета мигали огни, как бы подавая сигналы.

Он вошел в круг друидических камней, в тень башни, и смотрел через отверстие, которое он сделал; затем он возвал к небесам на ужасно искаженной, ломаной латыни. Он трижды повторил заклинание и нарисовал узоры на песке, и вдруг, как стремительный порыв ветра, какое-то существо ужасного, отталкивающего вида, казалось, поплыло через отверстие в башню и, наполнив ее собой, проплыло наружу через дверь, оттолкнув Дюарта в сторону и говоря с ним на безобразно ломаном языке, требуя от него жертвы, после чего Дюарт побежал к кругу камней и направил жуткого гостя в Данвич, в коем направлении тот и отправился – бесформенно-жидкий и ужасный видом, наподобие спрута или осьминога, как воздух проносясь между деревьями и как вода по склону, наделенный могучими и чудесными свойствами, позволявшими ему казаться частично или полностью невидимым, в зависимости от его желания. Ему снилось, что он стоит и прислушивается там, в тени башни, и вскоре поднялся такой сладкий для его слуха звук воплей и криков в ночи. Послушав его, он еще подождал, пока Тварь вернулась, неся в своих щупальцах жертву, и ушла туда, откуда пришла, через башню. Наступила тишина, и он тоже вернулся той же дорогой, какой пришел, и залез в свою постель.

Так Дюарт провел ночь; и, как бы измученный снами, он проспал дольше обычного, что он и обнаружил, когда наконец проснулся. Он встал с кровати, но сразу же упал назад на кровать, поджав ноги, потому что они болели. Поскольку болей в нижних конечностях у него раньше не было, он стал их осматривать и обнаружил, что подошвы стоп имели много кровоподтеков и несколько распухли, а лодыжки были в ссадинах и порезах, как будто он продирался через колючие кусты куманики и шиповника. Он был поражен, но почему-то чувствовал, что это в порядке вещей. Однако, он был удивлен тем, что, когда попытался встать опять, это оказалось значительно менее болезненным теперь, когда он ожидал острой боли, потому что первоначальный шок объяснялся не степенью боли, а скорее, ее неожиданностью.

С некоторым трудом он сумел надеть носки и туфли и убедился, что теперь может ходить, хотя ноги чуть-чуть побаливали. Но как эта случилось? Он сразу решил, что он ходил во сне. Это само по себе было сюрпризом, потому что он раньше не считал себя лунатиком. Более того, он, видимо, ходил из дома в лес, иначе как объяснить все эти синяки и царапины? Он медленно начал вспоминать свой сон; он не мог вспомнить все ясно, но, по крайней мере, он помнил, что был в башне. Он оделся и вышел из дома, надеясь, если возможно, найти следы своей прогулки в лес. Сначала он не нашел ничего. Только когда он подошел к башне, он увидел на песке рядом с кругом разбитых камней отпечаток разутой человеческой ноги, который наверняка принадлежал ему. Он пошел по слабо различимому следу в башню и зажег спичку, чтобы лучше видеть. При слабом свете спички он увидел кое-что еще. Он зажег вторую спичку и посмотрел опять. Его мысли смешались от внезапного наплыва тревоги и противоречивых чувств. Он увидел у основания каменных ступеней, частью на лестнице и на песчаном полу, расплывшееся пятно, красное, горящее пятно, и, еще до того, как он осторожно пощупал его пальцем, он знал, что это была кровь!

Дюарт стоял, не отрывая взгляда от пятна, не чувствуя спички, которая, догорев, обожгла его пальцы. Он хотел зажечь другую, но не мог заставить себя сделать это. Качаясь, он вышел из башни и стоял, прислонившись к стене, в теплых лучах утреннего солнца. Он попытался привести мысли в порядок; ясно, что он слишком много рылся в прошлом, и это болезненно стимулировало его воображение. В конце концов, башня была все время открыта; в ней мог укрыться кролик или какое-то другое животное; на него могла напасть ласка, и башня могла стать ареной смертельной схватки; а может быть, сова влетела через отверстие в крыше и. сцапала крысу или другую тварь подобных размеров, хотя следовало признать, что кровавое пятно было слишком велико, и потом, не было доказательств, как, например, клочки шерсти или перья, которые бы неопровержимо подтверждали такую версию.

Немного подождав, он решительно вернулся в башню и зажег еще одну спичку. Он искал что-нибудь, могущее подтвердить его теорию, но тщетно. Не было никаких свидетельств борьбы, которые можно было бы объяснить как одну из обычных трагедий природы. Не было и никаких доказательств иного рода. Было просто пятно чего-то, что похоже на кровь, в месте, где такого быть не должно.

Дюарт пытался оценить все спокойно, не связывая это сразу с тем отвратительным сном; а эта связь вспыхнула в сознании, как внезапно распустившийся бутон цветка, в то мгновение, когда он убедился, что в башне была кровь. Нельзя было отрицать, что такое пятно могло образоваться, только если кровь пролилась с небольшой высоты, с какого-то пролетавшего объекта.

Дюарту пришлось смириться с этим скрепя сердце, потому что, признав это, ему ничего не оставалось, как признать, что он не может объяснить ни этот факт, ни свой сон; он не мог объяснить растущее число вроде бы мелких, но чрезвычайно странных происшествий, становившихся все более регулярными. Он вышел из башни и зашагал обратно вдоль болота, мимо леса, к дому. Осмотрев простыни, он увидел бурые пятна крови от своих израненных ног. Он чуть ли не жалел о том, что его порезы были недостаточно глубоки, чтобы объяснить ими пятно крови в башне, но, как он ни напрягал свое воображение, это было невозможно.

Он сменил постель и приступил к ежедневной прозаической процедуре варки кофе. Он продолжал раздумывать и впервые признался себе, что все время бросался из одной крайности в другую, в диаметрально противоположных направлениях, как будто у него наступило раздвоение личности. Он подумал, что пора кузену Стивену Бейтсу или кому-нибудь еще приехать к нему, чтобы хотя бы временно избавить его от одиночества. Но едва он пришел к этому выводу, как обнаружил, что душа его возражает против этого с жаром, не свойственным его натуре.

В конце концов он убедил себя вновь заняться проверкой вещей, прибывших из Англии, воздерживаясь от дальнейшего чтения документов или писем, чтобы не возбуждать опять свое воображение и не переживать ночные кошмары; к полудню он вновь обрел, как французы говорят, “радость жизни” до такой степени, что мог следовать обычному распорядку дня. Отложив работу, он включил радио, чтобы послушать музыкальную программу, но в эфире шла передача новостей. Он слушал без интереса. Какой-то представитель Франции изложил свою концепцию действий в отношении Саарской области; какой-то британский государственный деятель выступил с поразительно двусмысленным опровержением.

Слухи о голоде в России и Китае. Всегда одно и то же, подумал он. Болезнь губернатора штата Массачусетс.

“Сообщение, полученное по телефону из Архама”,– произнес диктор. Дюарт напрягся.

“По не проверенным пока данным, в Архаме исчез человек. Один из жителей Данвича сообщил, что ночью пропал Джейсон Осборн, фермер средних лет, проживающий в округе. По слухам, соседи слышали сильный шум, но объяснить его пока не могут. Мистер Осборн не был богат, жил одиноко, поэтому считают, что это не было похищением с целью выкупа”.

В каком-то уголке сознания Амброза Дюарта еще жила надежда, что это простое совпадение. Но он был так встревожен, что буквально сорвался с кушетки, на которой лежал, и лихорадочно выключил приемник. Затем, почти инстинктивно, он сел писать отчаянное письмо Стивену Бейтсу, объясняя, что ему нужно его общество, и умоляя его приехать во что бы то ни стало. Написав, он сразу отправился на почту, чтобы отослать его, но постоянно чувствовал сильное желание придержать его, подумать, пересмотреть свое положение еще раз. Преодолевая себя огромным усилием воли, он поехал в Архам и решительно сдал письмо в почтовое отделение города, двускатные крыши и глухие ставни которого, казалось, смотрели на проезжавшего Дюарта заискивающим, злобно-хитроватым взглядом, как старые товарищи, посвященные в общую жуткую тайну.

Часть II. РУКОПИСЬ СТИВЕНА БЕЙТСА

Подчиняясь срочному вызову своего кузена Амброза Дюарта, я прибыл в старый дом Биллингтона через неделю по получении от него письма. После моего приезда произошел ряд событий, которые, начавшись с самого прозаического, привели к обстоятельствам, заставившим меня присовокупить свое необычное повествование к разрозненным сообщениям и различным запискам, сделанным рукой Амброза.

Я сказал, что все началось весьма прозаически, но рискую быть неточным. Впоследствии мне стало ясно, что, какими бы фрагментарными, эпизодическими, не связанными одно с другим ни казались звенья происходящих событий, фактически они образовывали прочную цепь, объединяющую место действия, а именно поместье Биллингтона с примыкающей к нему рощей. К сожалению, с самого начала я не отдавал себе в этом отчета. В это время я обнаружил у кузена первые признаки психического расстройства или того, что считал расстройством, но позже я со страхом осознал, что речь идет о чем-то совершенно ином и гораздо более страшном.

Раздвоение личности Дюарта осложняло мои наблюдения, так как мне, с одной стороны, приходилось проявлять дружеское участие, а с другой – известную настороженность. Все это было заметно с самого начала: Амброз, написавший ту неистовую записку, искренне нуждался в помощи, просил меня оказать ее; но человек, получивший телеграфное уведомление о моем приезде и встретивший меня на станции в Архаме, был холодным, осторожным и очень сдержанным. Изложив свою просьбу, он с самого начала заявил, что мой визит должен продлиться не более двух недель, а если возможно, то и меньше Он был вежлив и даже любезен, но удивительно молчалив и подчеркнуто отстранен, что никак не вязалось с той написаннои стремительным, размашистым почерком запиской.

– Получив твою телеграмму, я понял, что до тебя не дошло мое второе письмо.

– Нет, я его не получал.

Пожав плечами, он заметил, что написал его, только чтобы я не волновался зря из-за первой записки. Он выразил надежду, что ему самому удастся справиться с возникшими трудностями, хотя очень рад моему приезду, несмотря на то что срочность, о которой он говорил в письме, отпала.

Инстинктивно, всем своим существом я чувствовал, что он не говорит до конца правду. Я, в свою очередь, порадовался тому, что неотложная проблема, о которой он писал, уже не является столь актуальной. Мое замечание, кажется, его удовлетворило; он почувствовал себя спокойнее, стал более доступным и сделал мимоходом несколько наблюдений о местности по пути в Эйлсбери, удививших меня, так как его непродолжительного пребывания в Массачусетсе было явно недостаточно, чтобы столько узнать о настоящем и прошлом этого штата, довольно своеобычного и самого старинного из всех древних обитаемых районов Новой Англии. В него входил часто посещаемый гостями Архам – настоящая мекка для ученых, занимающихся изучением архитектуры, так как его старинные дома с двускатными крышами и веерообразным набором лампочек над крыльцом по возрасту предвосхищали менее старые, но тем не менее привлекательные, возрожденные на его тенистых, темных улочках грузинские и греческие дома. С другой стороны, этот район славился такими забытыми долинами, напоминавшими об отчаянии, вырождении и упадке, как Данвич, а также расположенным чуть подальше, проклинаемым всеми морским портом Иннсмутом – оттуда разносилось множество передаваемых полушепотом слухов об убийствах, странных исчезновениях людей, о возрождении диковинных культов, о множестве преступлений и настолько ужасающих признаках человеческой деградации, что и язык не поворачивался их пересказывать. Их, конечно, лучше всего было забыть, так как существовали опасения, что при расследовании может всплыть такое, что предпочтительно скрыть от глаз навсегда.

Так, за разговором, мы наконец добрались до дома. Я заметил, что он прекрасно сохранился, хотя я видел его в последний раз двадцать лет назад; по сути дела, он был настолько хорош, как и всегда, каким я помнил его, каким его сохранила в памяти моя матушка; дом в гораздо меньшей степени подвергся воздействию времени и запустению, чем сотни соседних домов, которые выглядели гораздо более старыми и заброшенными. Кроме того, Амброз отремонтировал его и сменил почти всю мебель, хотя он особенно ничего не изменил, покрасив лишь заново фасад, который по-прежнему сохранял в себе достоинство прошлого века – с высокими четырьмя квадратными колоннами, вынесенными вперед, и расположенной точно по центру дверью, которая вносила свой тон в совершенство архитектурной формы. Интерьер лишь дополнял внешний вид. Свойственный Амброзу вкус не позволял вводить новшества, не вязавшиеся с характером самого дома, и результат, как я и ожидал, оказался благоприятным.

Повсюду в доме были заметны признаки его работы, того, чем он занимался и о чем едва упомянул при нашем разговоре в Бостоне несколько лет назад. Это были в основном генеалогические исследования, о чем свидетельствовали пожелтевшие бумаги в его кабинете и старинные тома, которые он снимал с заставленных книгами полок для наведения справок.

Когда мы вошли в кабинет, я заметил второй любопытный факт, которому позже было суждено сыграть важную роль в моих открытиях. Я заметил, как Амброз неохотно, со смешанным выражением дурного предчувствия и настороженного ожидания, бросил взгляд на большое, необычной конструкции окно-витраж. Когда он посмотрел в сторону, я снова заметил на его лице смешанное выражение – облегчения и разочарования. Это было настолько необычно, что становилось даже жутковато. Я, однако, ничего не сказал, рассуждая про себя, что, каким бы ни был отрезок времени – двадцать четыре часа, неделя или больше, Амброз вновь дойдет до той черты, когда он был вынужден призвать меня на помощь. Но это время наступило гораздо раньше, чем я предполагал.

В тот вечер мы о чем-то болтали, и я увидел, насколько он устал: у него слипались глаза. Под предлогом собственной усталости я освободил его от своей компании, отправившись в комнату, которую он определил мне сразу по приезде. Однако я совсем не устал. Я не лег немедленно в кровать, а решил немного посидеть за книгой. Утратив интерес к выбранному мной роману, я погасил лампу, и cдедал это раньше, чем ожидал, так как меня ужасно раздражал вошедший в привычку моего кузена способ освещения, к которому я никак не мог привыкнуть. Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что было около полуночи. Я раздевался в темноте; хотя в комнате не стояла кромешная тьма. Луна сияла в угловом окне, и ее бледное свечение позволяло ориентироваться.

Я наполовину разделся, когда вдруг вздрогнул от крика. Я знал, что, кроме нас с кузеном, в доме никого не было. я также знал, что он не ожидал гостей. Большой сообразительности не потребовалось, чтобы понять: раз кричал не я, то, стало быть, кузен. Ну а если кузен молчал, значит, вопль принадлежал какому-то непрошеному гостю. Без колебаний я выбежал в холл. Увидев спускавшуюся с лестницы чью-то фигуру в белом, я поспешил за ней.

В это мгновение крик повторился, и сейчас я его отчетливо слышал,– это был странный вопль, смысл которого нельзя было различить: “Иа! Шаб-Ниггротт. Йа! Нарлатотеп!” Тут я узнал и голос, и того, кто кричал. Это был именно кузен Амброз, и было совершенно ясно, что он страдает сумеречным расстройством сознания. Я хотел было взять его твердо за руку и отвести в кровать, но он оказал мне неожиданно яростное сопротивление. Оставив его в покое, я потихоньку пошел вслед за ним.

Когда я осознал, что он идет к выходу, намереваясь выйти из дома, я вновь предпринял попытку остановить его. Он снова начал сопротивляться, проявляя при этом недюжинную силу; я был удивлен, почему же Амброз никак не проснется. Но я упорствовал и, наконец, затратив немало времени и изрядно устав, сумел все же его повернуть и направить вверх по лестнице в спальню, где он довольно безропотно лег в постель.

Удивленный и растревоженный, я посидел немного возле его кровати, стоявшей в комнате, которую занимал наш ненавистный прапрадед Илия, опасаясь, как бы кузен не проснулся. Так как я оказался на одной линии с окном, то время от времени мог бросать через стекло взгляд наружу и был просто поражен чем-то вроде свечения или скрытого света, появлявшегося на конической формы крыше старой каменной башни. Я так и не сумел убедить себя в том, что это таинственное явление связано с каким-то свойством облитых лунным светом камней, хотя и наблюдал за ним достаточно долго.

Наконец я вышел из комнаты. Я не испытывал ни малейшего желания заснуть, и кажется, это небольшое приключение с Амброзом приготовило для меня бессонную ночь. Я оставил дверь своей комнаты приоткрытой, чтобы быть готовым ко всему, что мог вновь предпринять кузен. Он больше не вставал. Однако вдруг начал что-то бормотать в тревожном сне, а я старался разобраться в этих бессвязных звуках. Я не мог понять, что он говорит. Тогда я решил записать его слова и подошел с бумагой и карандашом поближе к освещенному лунным светом окну, чтобы не зажигать лампу. Большая часть произнесенного им была абсолютно бессмысленной – нельзя было различить ни слова в этой галиматье, но попадались и ясные фразы, именно ясные, в том смысле, что они были похожи на законченные предложения, хотя голос Амброза во сне казался странным и неестественным. Короче говоря, я насчитал семь таких фраз, и каждая произносилась с пятиминутным интервалом, во время которого он бормотал, ворчал, кашлял и ворочался. Я записал их, как смог, чтобы внести позже коррективы и привести в удобочитаемый вид. В конечном итоге я разобрал следующие фразы, которые, как я уже сказал, перемежались невнятными бормотаниями.

“Для призвания Йогг-Сотота ты должен ждать восхода солнца в пятом доме, когда Сатурн займет благоприятное положение; затем нарисуй огненную пентаграмму, трижды повторив девятый стих в ночь на Бел-тайн или в канун Дня Всех Святых: заставь Тварь вынашивать себя в космическом пространстве за Воротами, хранителем которых является Йогг-Сотот”.

“Он обладает всеми знаниями; ему известно, куда девались Древние в ушедшей вечности; Ему известно, через что они прорвутся и явятся снова”.

“Прошлое, настоящее, будущее – все это в Нем”.

“Обвиняемый Биллингтон не признал, что вызывал шумы, после чего послышалось хихиканье и взрывы смеха, которые, к счастью, были слышны только ему”.

“О-о! Какая вонь! Вонь! Йа! Йа! Нарлатотеп!”

“Не с мертвыми находится вечное, а со странной вечностью даже смерть может умереть”.

“В своем доме в Р'лиех, в своем большом доме в Р'лиех, лежит он не мертвый, но спящий…”

За этими выкриками последовало глубокое молчание, затем послышалось ровное дыхание кузена, свидетельствующее о том, что наконец он погрузился в тихий и естественный сон.

Да, мои первые часы в доме Биллингтона были отмечены разнообразными противоречивыми впечатлениями. Но на этом приключения не заканчивались. Едва я убрал свои записи, лег в постель и попытался окунуться в сон, по-прежнему неплотно прикрыв дверь, как, вздрогнув, подскочил от торопливого, яростного стука. Открыв глаза, я увидел, что Амброз маячит перед кроватью; его рука протянулась ко мне.

– Амброз,– воскликнул я,– что стряслось? Он весь дрожал, а голос от волнения срывался.

– Ты слышал? – заикаясь, спросил он.

– Что именно?

– Послушай! Я напряг слух.

– Ну, что слышишь?

– Ветер в кронах деревьев. Он горько усмехнулся.

– Это ветер невнятно говорит Их голосами, а земля бормочет, подчиняясь Их сознанию. Тоже придумал,– ветер! Разве это только ветер?

– Только ветер,– твердо повторил я. – Тебя сего дня ночью не мучил кошмар, Амброз?

– Нет, нет! – заверил он надтреснутым голосом. – Нет, не сегодня. Что-то тревожило меня, но затем все прекратилось, слава Богу.

Я знал, кто в этом “повинен”, и был вполне удовлетворен, но ничего ему не сказал.

Он сел на кровати и с чувством положил руку мне на плечо:

– Стивен, я так рад, что ты приехал. Но если я начну говорить тебе что-либо противоречивое или невпопад, не обращай внимания. Иногда мне кажется, что я не в себе.

– Ты слишком много работаешь.

– Может; не знаю. – Он поднял голову, и теперь, при лунном свете, я увидел, как сосредоточенно его лицо. Он снова прислушался. – Нет, нет,– сказал он. – Это не ветер, гуляющий в кронах деревьев, это даже не ветер, носящийся среди звезд, это что-то очень далекое, запредельное, Стивен, разве ты не слышишь?

– Ничего не слышу,– мягко ответил я. – Может, если ты заснешь, то и ты ничего не услышишь.

– Сон здесь ни при чем,– загадочно перешел он на шепот, словно опасаясь, чтобы нас не подслушал третий. – От сна только хуже.

Я выбрался из постели, подошел к окну и, распахнув его, сказал:

– Подойди, прислушайся!

Он подошел и облокотился на подоконник.

– Только ветер в кронах деревьев, больше ничего. Он вздохнул.

– Я расскажу тебе обо всем завтра, если только смогу.

– Расскажешь, когда сможешь. Но почему бы не сейчас, если тебя что-то беспокоит?

– Сейчас? – оглянулся он через плечо, и на лице у него отразился неподдельный страх. – Сейчас? – хрипло повторил он и добавил: – Чем занимался Илия на башне? Как он умолял камни? Чего он требовал от холмов или, может, от небес? Право, не знаю. И что притаилось, и у какого порога?

В заключение этого необычного потока обескураживающих вопросов он испытующе заглянул в мои глаза и, покачав головой, сказал:

– Ты не знаешь. И я не знаю. Но что-то здесь происходит, вот клянусь перед Богом: боюсь, что я стал причиной этого, но с чьей помощью – ума не приложу!

С этими словами он резко повернулся и, бросив коротко: “Спокойной ночи, Стивен”, вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.

Я немного постоял у открытого окна, холодея от изумления. Был ли это ветер, шум которого доносился из леса? Или это было что-то иное? Чьи-то голоса? Странное поведение кузена потрясло меня, заставило усомниться в адекватности собственных восприятий. И вдруг, когда я стоял, ощущая всем телом свежесть дующего ветра, я почувствовал, как мгновенно меня охватывают подавленность, щемящее отчаяние; ощутил всю глубокую полноту темного, взрывного зла, сгущающегося вокруг; испытал пресыщенное, всепроникающее отвращение перед самыми подноготными тайнами человеческой души.

Это не было игрой воображения – то была осязаемая реальность, ибо я чувствовал контраст попадающего в комнату через открытое окно воздуха с той, словно облако нависшей атмосферой зла, ужаса, отвращения. Я ощущал ее жмущейся к стенам спальни, обволакивающей их невидимым туманом. Я отошел от окна и направился в холл. Это новое чувство не оставляло меня в покое и там; в темноте я сошел вниз. Ничего не изменилось: повсюду в этом старом доме таились погибель и страшное зло, и все это, несомненно, отражалось на самочувствии моего кузена. Мне потребовались все силы, чтобы стряхнуть с себя подавленность и отчаяние; потребовалось предпринять сознательные усилия, чтобы отсечь сгусток ужаса, обступавшего меня со всех сторон, источаемого стенами, это была борьба с невидимкой, обладавшим вдвое большими силами, чем его физический противник. Возвратившись к себе, я понял, что колеблюсь, не хочу ложиться в кровать, чтобы во сне не стать жертвой этого коварного всепроникновения, которое стремилось завладеть и мною, как уже завладело этим домом и моим кузеном Амброзом.

Поэтому я пребывал в состоянии полубодрствования-полудремы, стараясь получше отдохнуть. Примерно через час ощущение нависшего зла, отвратительного ужаса, беды постепенно ослабло, а затем улетучилось столь же внезапно, как и возникло, и к этому времени я уже чувствовал себя достаточно сносно, поэтому не стал предпринимать попыток покрепче заснуть.

Я встал на рассвете, оделся и спустился вниз. Амброза там еще не было, и это позволило мне изучить некоторые бумаги у него в кабинете. Они были самые разнообразные, хотя ни один документ не носил личного характера, как, скажем, письма Амброза. Там находились копии газетных статей о различных любопытных происшествиях, в особенности о некоторых обстоятельствах, связанных с Илией Биллингтоном; лежал густо испещренный замечаниями рассказ о том, что происходило, когда Америка была еще совсем юной страной, когда главным действующим лицом был “Ричард Беллинхэм или Боллинхэм”, который в написании кузена значился как “Р. Биллингтон”; были там и вырезки из газет недавнего времени, касавшиеся исчезновений двух людей в окрестностях Данвича, о чем я уже бегло читал в бостонских газетах до своего приезда сюда, в Архам. Только я взглянул на эту удивительную коллекцию, как услышал шаги кузена и, тут же оставив свое занятие, стал ждать его появления.

Направляясь к нему в кабинет, я преследовал одну тайную цель: я хотел проверить реакцию Дюарта на то большое окно с витражом. Как я и ожидал, он, войдя в комнату, бросил на него невольный взгляд через плечо. Я был не в состоянии определить, однако, был ли сегодня утром Амброз тем человеком, который встретил меня накануне в Архаме, или же это другой, более близкий мне кузен, с которым мы разговаривали в моей комнате ночью.

– Ты уже встал, Стивен! Сейчас я приготовлю кофе и тосты. Где-то здесь лежит свежая газета. Я должен довольствоваться услугами сельской почты из Архама: теперь я не езжу часто в город, а платить разносчику газет – мальчишке, чтобы он ездил на велосипеде в такую даль, слишком накладно, даже если бы речь шла о… – он осекся.

– Если бы даже речь шла о чем? – прямо спросил я.

– О репутации дома и близлежащей рощи.

– Гм…

– Тебе что-нибудь известно?

– Да, кое-что слышал.

Он постоял несколько секунд, разглядывая меня в упор, и я понял, что его мучит дилемма: у него было что-то на душе, чем он хотел поделиться со мной, но опасался по неизвестным мне причинам прямого разговора. Повернувшись, он вышел из кабинета.

Я не проявил пока интереса ни к свежей газете, которая на самом деле оказалась позавчерашней, ни к другим документам и бумагам, но немедленно повернулся к так занимавшему меня окну. Амброз определенно боялся этого окна, но и получал от него какое-то удовольствие, или, скорее, заметил я, одна часть его существа боялась, а другая наслаждалась.

Я внимательно изучил окно с разных углов. Его дизайн был несомненно уникален – он представлял собой пересеченные лучами концентрические круги с цветными стеклами, выдержанными в пастельных тонах, за исключением нескольких, ближе к центру, в которых было вставлено обычное стекло. Насколько мне было известно, ничего подобного не существовало в витражах европейских храмов или американской готике – ни в том, что касается самого образца, ни в красках, ибо краски здесь не были похожи на цвет стекол ни в Европе, ни в Америке. Они отличались удивительной гармонией, казалось, один цвет переливался в другой, спаивался с ним, сохраняя при этом различные оттенки – голубого, желтого, зеленого и лавандового,– очень светлые во внешних кругах и очень темные, почти черные, возле центрального “глаза” бесцветного стекла. Казалось, что цвет вымывался от центрального черного круга к периферии или же намывался с внешних кругов к более темной части, и при внимательном рассмотрении мерещилось, что в самих этих красках ощущается движение, что они, набегая друг на друга, продолжают вместе плыть.

Но явно не это беспокоило кузена. Амброз, несомненно, пришел бы к такому же выводу и столь же быстро, как я; его бы не растревожило и подобие движения в больших кругах, хотя этого впечатления никак нельзя было избежать, если смотреть на окно достаточно долго; его дизайн требовал исключительных технических способностей и известной игры воображения от безымянного мастера. Я вскоре понял суть этих явлений, которые вполне поддавались научному объяснению, но, чем больше я впивался взглядом в это необычное окно, тем сильнее было возникавшее во мне какое-то смутное, будоражащее чувство, которое не так просто поддавалось логическому осмыслению. Мне чудилось, что время от времени в окне внезапно проявляется какой-то пейзаж или чей-то портрет, и они не казались наложенным на стекло изображением – они будто появлялись откуда-то изнутри.

Я мгновенно понял, что нельзя объяснить эти световые эффекты воздействием лучей, так как окно выходило на запад и в этот час находилось в тени, а поблизости не было ничего, что могло бы бросить на стекло свой отблеск, в чем я смог убедиться, взобравшись на книжный шкаф и выглянув в кружок из обычного стекла. Я смотрел, не отрываясь, на окно, внимательно изучал его, но все по-прежнему оставалось неясным; тайна окна не отпускала меня.

Кузен окликнул меня из кухни, сообщив, что завтрак готов. Я оторвался от окна, убедив себя в том, что у меня будет достаточно времени, чтобы завершить свои исследования, так как решил не возвращаться в Бостон, не выяснив перед этим, что так волновало Амброза и почему он, когда я приехал по его же вызову, либо не желает, либо не может решиться на признание.

– Вижу, ты раскопал кое-какие истории об Илии Биллингтоне,– сказал я, садясь за стол.

Он кивнул:

– Ты же знаешь мой интерес к антиквариату и генеалогии. Не желаешь ли и ты внести свой вклад?

– В твои исследования?

– Да.

Я покачал головой.

– Думаю, что нет. Но эти газеты могут мне кое-что подсказать. Я хотел бы просмотреть их, если ты не против.

Он колебался. Было видно, что ему не хотелось, только вот почему?

– Конечно, я не против, можешь посмотреть,– сказал он с безразличным видом. – Я ничего особенного в них не нашел. – Он сделал несколько глотков кофе, задумчиво наблюдая за мной. – Видишь ли, Стивен, я настолько запутался в этом деле, что ни черта не могу выяснить, и все же меня не покидает острое чувство, сам не знаю чем вызванное, что здесь творятся какие-то странные вещи, но их можно предотвратить, если только знать, как это сделать.

– Какие вещи?

– Не знаю.

– Ты говоришь загадками, Амброз.

– Да! – почти закричал он. – Это и есть загадка. Это целый набор загадок, и я не могу найти ни начала, ни конца. Я думал, что все началось с Илии, но теперь я придерживаюсь иного мнения. И когда это прекратится – неведомо.

– Поэтому ты обратился ко мне? – Я был рад видеть перед собой того кузена, который сидел ночью у меня в комнате.

Он кивнул.

– В таком случае мне нужно знать, что ты предпринял.

Позабыв о завтраке, он начал торопливо рассказывать обо всем, что здесь произошло со времени его приезда. Он ничего не сказал мне о своих подозрениях, пояснив, что они не имеют никакого отношения к главному рассказу. Он привел краткий перечень тех документов, которые ему удалось найти,– дневник Лаана, статью в газете о столкновениях, происходивших у Илии с жителями Архама более ста лет назад, записки преподобного Варда Филипса и т. д.; но со всем этим мне следует ознакомиться,– подчеркнул он,– прежде, чем прийти к тем же выводам, что сделал он.

Загадочного там действительно было в избытке, но у меня сложилось впечатление, что ему удалось набрести на отдельные составляющие какой-то гигантской головоломки, какими бы разрозненными они с первого взгляда ни казались. И с каждым новым приводимым им фактом я все с большей определенностью начинал понимать, в какую ловушку угодил мой кузен Амброз. Я попытался его успокоить, убеждал его закончить завтрак и прекратить думать об этом дни и ночи, если он желает сохранить рассудок.

Сразу после завтрака я принялся за внимательное изучение всех материалов, обнаруженных Амброзом или записанных им, в том порядке, в котором он их составил. На чтение различных бумаг, которые он выложил передо мной, у меня ушло чуть более часа. Это на самом деле был “набор загадок”, как выразился Амброз, но все же мне показалось возможным сделать кое-какие выводы из любопытных, явно разбросанных фактов, представленных в различных сочинениях и записках.

Первоначальный факт, пренебрегать которым явно не следовало, заключался в том, что Илия Биллингтон (и Ричард Биллингтон до него? Или, лучше сказать – Ричард Биллингтон, а после него Илия?) занимался каким-то секретным делом, природу которого нельзя было определить из доступных источников. По всей вероятности, это было что-то, порождающее зло, но, признавая это, нужно было учитывать суеверие местных свидетелей, откровенные сплетни, а также сочетание молвы и легенды, что раздувало до самых невероятных размеров любое тривиальное событие. Пока ясным было одно: Илию Биллингтона здесь не любили и опасались, причем главным образом из-за каких-то звуков, якобы раздававшихся по ночам в Биллингтоновой роще. С другой стороны, преподобный Вард Филипс, репортер Джон Друвен и, вероятно, еще один из той троицы, которая нанесла визит Илии Биллингтону,– Деливеранс Вестрипп отнюдь не были глухими провинциалами.

По крайней мере двое из этих джентльменов верили, что дело, с которым связан Биллингтон, носит явно злодейский характер. Но какими доказательствами располагали они? Все они были крайне расплывчатыми.

В лесу возле дома Биллингтона раздавались какие-то необъяснимые звуки, напоминающие “крики” или “стоны” живого существа. Основной критик Биллингтона – Джон Друвен – пропал при таких же обстоятельствах, которые сопутствовали другим исчезновениям людей в округе, и его тело было обнаружено точно так же. Значительно позже этого продолжали исчезать люди, тела которых потом обнаруживали, и в результате проведенных освидетельствований выяснялось, что смерть наступала незадолго до того, как находили труп. Никаких причин такого разрыва во времени – от нескольких недель до нескольких месяцев между исчезновением человека и обнаружением его тела – не приводилось. Друвен оставил изобличающее заявление, в котором высказывал предположение, что Илия подмешал что-то, воздействующее на свойства памяти, в пищу, которую предложил трем посетившим его джентльменам. Это, само собой разумеется, предполагало, что троица что-то видела. Но это никак нельзя было счесть доказательством, принимаемым на законном основании. И это все о знаменитом нашумевшем деле, возбужденном против Илии Биллингтона во время его жизни. Однако соотнесение фактов, предположений и намеков как в прошлом, так и в настоящем рисовало совершенно иной портрет Илии Биллингтона, который выражал громкие протесты и бросал дерзкий вызов Друвену и другим людям, обвинявшим его, заявляя о своей невиновности.

Первым из этих фактов стали слова самого Илии Биллингтона, когда он подверг критике написанную Джоном Друвеном рецензию на книгу преподобного Варда Филипса “Необъяснимые происшествия, имевшие место в новоанглийской Ханаанее”: ”…существуют в мире такие вещи, которые лучше оставить в покое и не упоминать в повседневной речи”. Вероятно, Илия Биллингтон знал, о чем писал, так как преподобный Вард Филипс выступил с резким ответом в его адрес. Если это так, то беспорядочные записи, сделанные подростком Лааном в дневнике, приобретают особое значение. Из них следует, что на самом деле в лесу кое-что происходило, и не без участия Илии Биллингтона. Вряд ли это была контрабанда, как прежде считал мой кузен Амброз; было бы совершенной нелепицей предполагать, что передвижение контрабанды могли сопровождать те звуки, о которых сообщалось в архамских газетах и в дневнике парнишки. Нет, тут речь шла о чем-то гораздо более невероятном, и к тому же существовала пугающая, заставляющая задуматься параллель между одной записью в дневнике и тем опытом, который мне пришлось пережить за последние двадцать четыре часа. Юный Лаан писал, что он увидел стоявшего на коленях своего приятеля – индейца Квамиса, который громко произносил непонятные слова на своем языке, но в них ясно различались звукосочетания вроде “Нарлато” или “Нарлотеп”. Сегодня ночью меня разбудил сомнамбулический голос кузена, который кричал: “Йа! Нарлатотеп”.

Когда я читал дневник, у меня в голове мелькнула еще одна мысль. Мне показалось, что недостающие в нем страницы приблизительно соответствуют тому периоду времени, когда проводившая расследование троица заходила к Илии Биллингтону. А если это так, записал ли мальчик то, что видел и что могло бы высветить истину? Может, позже его отец обнаружил написанное и частично уничтожил страницы? Но ведь Илия мог уничтожить и весь дневник. Если он на самом деле был вовлечен в гнусные дела, то все записи Лаана превращались в изобличающий его документ. Однако самые важные страницы следовали после тех, которые были уничтожены. Может, Илия вырвал обвиняющие его страницы, посчитав, что все написанное прежде никак не могло служить свидетельским доказательством, и вернул сыну дневник, взяв с него клятву больше никогда не писать о таких вещах. Допустим, Лаан не сдержал слова,– это казалось мне наиболее приемлемым объяснением, в полной мере оправдывавшим тот факт, почему дневник сохранился и был обнаружен кузеном Амброзом.

Однако наиболее тревожным из этих соотнесенных фактов явилась цитата из одного любопытного документа под названием “О демонических деяниях и о демонах Новой Англии”: ”…некий Ричард Биллингтон, наученный книгами Зла, а также одним древним чудотворцем среди индейцев-дикарей, Мисквамакусом, выложил в лесу большой каменный круг, в котором возносил молитвы Диаволу и исполнял с песнопениями некоторые магические обряды, осуждаемые с презрением Священным Писанием. В частном порядке он рассказывал о великом страхе перед Существом, которое он призывал ночью с неба. В тот год произошло семь убийств в лесах в непосредственной близости от камней Ричарда Биллингтона…”

Этот отрывок наводил на ужасную мысль по двум неизбежным причинам. Ричард Биллингтон жил почти два столетия назад. Но несмотря на прошедшее с тех пор время, существует параллель между теми событиями и событиями в жизни Илии Биллингтона, а также между Илией Биллингтоном и ныне происходящим. При жизни Илии существовал “каменный круг” и происходили таинственные убийства До нашего времени сохранились остатки каменного круга, и вновь, судя по всему, началась цепь убийств. Я не считал, даже если сделать скидку на случай или различные обстоятельства, что эти параллели могут быть простым совпадением.

Но если отказаться от возможного совпадения, что остается? Оставался ряд инструкций Илии Биллингтона, который заклинал Амброза Дюарта и любого другого наследника не взывать к холмам. Вспомним о параллели, о фразе “Существо, которое он призывал с неба по ночам” и которого так боялся Ричард Биллингтон. Если исключить совпадение, оставалась эта параллель. Но она была еще более невероятной, чем совпадение. Существовал, однако, ключ; какими бы невнятными ни были указания, оставленные Илией, он подчеркивал, что смысл этих требований будет найден “в книгах, оставленных в доме, известном как дом Биллингтона в лесу”,– короче говоря, здесь, в этих стенах, скорее всего в этом кабинете.

Эта проблема ставила под большое сомнение мое легковерие. Если принять во внимание тот факт, что Илия Биллингтон занимался чем-то, о чем не желал никому сообщать, кроме индейца Квамиса, то можно предположить, что он каким-то образом устранил Джона Друвена. Значит, в таком случае, его практика носила незаконный характер; более того, способ умерщвления Друвена вызвал определенные догадки не только о самом Илии, но и в отношении используемых им методов расправы, которые во многом напоминали убийства, совершенные в Данвиче. Выстраивалась логическая цепочка – от принятия основного предположения, что Илии удалось покончить с Друвеном до второй предпосылки, что он замешан и в остальных убийствах. Стиль оставался тем же.

На этом пути приходилось сталкиваться с массой предположений и догадок, которые требовали немало уступок, но если пойти на них, то в конечном итоге можно вообще оказаться без ориентиров, в потемках. Нет, нужно было отказаться от всего, чему прежде верили, и начать все заново. Если Ричард Биллингтон на самом деле по ночам призывал что-то с неба, то что это было? Это “Существо” неизвестно науке, и оставалось только попытаться себе его представить в виде давно вымершего птеродактиля, который ухитрился жить два столетия назад. Но такое предположение казалось еще менее вероятным, чем другие объяснения; наука окончательно вынесла свой приговор птеродактилям и ей ничего не было известно о каком-то летающем “Существе”. Кроме того, никто нигде не писал, что это “Существо” летает. Но как же оно могло явиться с неба, если не умело летать?

Я качал головой, мое недоумение росло. В эту минуту вошел кузен,– на его лице блуждала натянутая улыбка.

– Все слишком сложно и для тебя, Стивен?

– Да, если слишком долго обо всем размышлять. В оставленных Илией инструкциях говорится, что ключ находится в этих книгах. Ты читал их?

– О каких книгах идет речь, Стивен? В этих нет ни одного ключа.

– Нет, здесь я с тобой не согласен. Напротив, у нас их несколько: Нарлатотеп или Нарлатоп, в другом написании. Йог-Сотот или Йогг-Сототе – в иной транскрипции. Все эти слова встречаются в дневнике Лаана, в хаотичном рассказе миссис Бишоп и в письмах Джонатана Бишопа, кроме того, существует немало других ссылок в его письмах, которые мы можем отыскать в этих старинных книгах.

Я снова обратился к письмам Бишопа, с которыми Амброз сопоставлял полученные им из досье архамских газет сведения о гибели людей, упоминаемых в корреспонденции Бишопа. В них я обнаружил тоже тревожную параллель, о которой я не решался рассказать Амброзу, так как у него был нездоровый вид, что, вероятно, объяснялось плохим сном; но нельзя было не заметить, что все назойливые люди, шпионившие за Джонатаном Бишопом, исчезли, а позже были обнаружены их тела. То же случилось с Джоном Друвеном, который постоянно совал свой нос в дела Илии Биллингтона. Более того, что бы мы ни думали о невероятности всех происшедших событий, нельзя отрицать, что те люди, о которых писал Джонатан Бишоп, действительно исчезли и сообщения об их смерти были напечатаны во всех газетах – их мог прочитать всякий кому не лень.

– Даже если это так,– сказал Амброз, когда я поднял на него глаза,– я не знаю, с чего начать. Все собранные здесь книги – старинные, и многие из них не так просто читать. Некоторые тома – просто переплетенные рукописи.

– Не беда. У нас куча времени. Мы ведь ничего не сделаем за один день!

Казалось, мои слова принесли ему облегчение, и он, вероятно, хотел продолжить беседу. Но в этот момент послышался стук в большую входную дверь, и он встал со своего места, чтобы открыть гостю. Прислушавшись, я понял, что он пригласил кого-то в дом, и торопливо убрал со стола газеты и документы. Но он не привел своих посетителей – их оказалось двое – в кабинет, и через полчаса, проводив их до двери, вернулся в комнату.

– Это были местные должностные лица,– сказал он. – Они занимаются расследованием случаев убийств, совершенных в районе Данвича,– скорее, случаев исчезновения людей. Как это ужасно, могу их понять; если их всех обнаружат, как и первую жертву, то здесь об этом долго не забудут.

Я подчеркнул, что район Данвича пользуется дурной репутацией.

– Но что они хотели от тебя, Амброз?

– Кажется, они получили от местных жителей заявления по поводу звуков, я имею в виду крики, вопли, которые они слышали, и так как мой дом находится поблизости от того места, где пропал Осборн, они хотели выяснить, не слышал ли и я чего-нибудь.

– Ты, само собой разумеется, не слышал?

– Конечно, нет.

Зловещие совпадения метода расправ как в прошлом, так и в настоящем, кажется, не приходили ему в голову, и, даже если он отдавал себе в этом отчет, он ничем себя не выдал. Я решил не привлекать его внимание к этому и переменил тему разговора.

Я сообщил ему, что убрал газеты, и предложил совершить прогулку перед обедом, считая, что свежий воздух пойдет ему на пользу. Он с радостью согласился.

Мы вышли из дома. В лицо нам ударил тугой ветер, который давал понять, что зима не за горами; листья уже опадали с деревьев, и, разглядывая их, я с неясной тревогой вспомнил, каким почтением пользовались они у древних друидов. Но это было мгновенное впечатление, вызванное, вероятно, моими постоянными мыслями о каменном круге неподалеку от круглой башни, да и мое предложение о “прогулке” было лишь завуалированным желанием осмотреть башню в сопровождении кузена. Мне не хотелось, чтобы ему стало известно о моем желании посетить ее, хотя я непременно совершил бы такой визит один, если бы представился случай. Я выбрал путь в обход, чтобы обогнуть болотистую местность между башней и домом. Сделав крюк, мы подошли к ней с южной стороны по высохшему руслу притока реки Мискатоник. Время от времени кузен обращал мое внимание на древний возраст деревьев и постоянно подчеркивал при этом, что на них нигде не встретишь никаких отметин, оставленных топором или пилой. Я не мог определить, что звучало в его голосе – гордость или сомнение. Я заметил, что старые дубы похожи на деревья друидов, и он бросил на меня острый взгляд.

– А что тебе известно о друидах? – поинтересовался он.

Я ответил, что мне о них известно сравнительно немного. Мне никогда не приходилось размышлять над тем, что существует основополагающая связь между различными древними религиями или религиозными верованиями, такими, как друидические. Мне это и в голову никогда не приходило, и я откровенно в этом признался. Методы создания мифов, конечно, были в своей основе близкими; все они являлись следствием страха, который мы испытываем перед неведомым, или же простого любопытства; однако нужно уметь проводить различие между мифами и религиозными верованиями, точно так же, как между суеверием и легендами, с одной стороны, и религиозными убеждениями и принципами этики и нравственности, с другой. Слушая меня, Амброз хранил молчание.

Мы продолжали молча идти вперед, и вдруг произошел весьма любопытный инцидент. Это случилось, когда мы подошли к высохшему руслу бывшего притока.

– А,– сказал он довольно хриплым, непохожим на обычный голосом. – Вот мы и пришли к Мисквамакусу.

– Что? – переспросил я, с удивлением поглядев на него.

Он посмотрел на меня, и я заметил, как в его глазах происходит рефокусировка. Заикаясь, он проговорил:

– Ч-ч-то? Ч-то ты с-к-каз-зал, Сти-вен?

– Как ты назвал этот ручеек?

– Понятия не имею,– покачал он головой. – Нет, этого не может быть. Мне неизвестно, было ли у него вообще когда-то название.

Он был искренне удивлен и даже немного рассердился. Увидев, в каком он состоянии, я не стал настаивать. Я сказал, что, вероятно, ослышался или мое воображение начинает меня подводить, но он на самом деле только что произнес название этого притока, который когда-то бежал по высохшему руслу. И название его звучало довольно странно – похоже на имя “древнего чудотворца” племени вампанаугов, того старого “колдуна”, который, по легенде, заключил в круге камней “Существо”, не дававшее покоя Ричарду Биллингтону!

Этот случай произвел на меня неприятное впечатление. Я начал подозревать, что состояние моего кузена гораздо серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Странный характер моего нового открытия только усилил опасения. Но вскоре последовало еще более удивительное подтверждение моих подозрений.

Мы больше не разговаривали, и молча, без особого труда шли вверх по высохшему руслу бывшего притока реки. Вскоре мы вышли из растущего вокруг подлеска на то место, где стояла башня на островке из песка и гравия. Вокруг башни из грубых, неотесанных булыжников было выложено кольцо. Кузен обратил мое внимание на эти камни, объяснив, что их принесли сюда “друиды”, но было достаточно беглого взгляда, чтобы убедиться, что это не так. У этих камней, например, не было того узора, которым отличаются кладки каменного века. Этот каменный круг, разбитый во многих местах, обложенный причудливыми наносами высохшей, потрескавшейся почвы, носил на себе явные признаки труда человека. Смутно угадывался какой-то узор, но я скорее догадался, чем понял, что роль ему предназначалась иная – может, ограждения перед башней, осмотр которой и подтвердил все то, что я ожидал от нее в свете прочитанных мной накануне записей. Я часто в прошлом посещал башню, но сейчас, когда я вошел в круг из разбитых камней, мне показалось, что это – мой первый визит сюда. Такое возникшее во мне ощущение я частично объяснял просветительским эффектом от чтения документов, предоставленных мне Амброзом, но, с другой стороны, оно объяснялось и сменой обстановки. Я сразу это понял. Прежде башня производила на меня впечатление заброшенной старой реликвии ушедшего в неясное прошлое века, а теперь, быть может под влиянием минуты, она предстала передо мной как грозное, внушающее страх строение, вокруг которого витала аура отдающей злом непроницаемости, недоступности для времени со слабым, раздражающим кладбищенским запахом.

Тем не менее я начал приближаться к ней, словно она была для меня чем-то прежде не виданным. Это был новый для меня опыт. Я хорошо знал внешний вид камней, но мне хотелось постоять внутри, изучить резьбу на каменной лестнице, а также фигуру или узор на более крупном и менее старом камне, который кузен извлек из крыши. Я тут же увидел, что узор, вырезанный на камнях по ходу лестницы, был точной миниатюрой загадочного окна в кабинете моего кузена. С другой стороны, рисунок, высеченный на вывороченном с крыши камне, оказался, как это ни странно, антиподом – не круг, а звезда, и не прямые линии, а ромб и столб огня или что-то в этом роде.

Когда кузен появился в дверях, я хотел обратить его внимание на сходство повторяющегося на камнях рисунка с конфигурацией окна, но его тон заставил меня промолчать.

– Тебе удалось что-нибудь обнаружить?

В его голосе чувствовалось не равнодушие – враждебность. Я тут же догадался, что кузен теперь был тем человеком, который встретил меня на станции в Архаме и явно стремился поскорее отправить обратно в Бостон. У меня не мог не возникнуть вопрос: в какой мере приближение к башне повлияло на его настроение? Но я промолчал, не сказав ни о том, что меня волнует, ни о том, что я обнаружил. Я только заметил, что башня – довольно старое сооружение, а резьба на камнях отличается примитивностью. Он несколько секунд не спускал с меня подозрительных, темных и печальных глаз, но, казалось, был удовлетворен. Повернувшись на пороге, он грубоватым тоном сказал, что пора возвращаться домой, скоро наступит время обеда, а он не желает тратить слишком много времени на его приготовление.

Подчиняясь его настроению, я послушно вышел из башни и по дороге начал весело болтать с ним по поводу его несравненных кулинарных талантов, предложив ему воспользоваться услугами опытного повара и тем освободить себя от необходимости готовить пищу, что, хотя и может быть время от времени приятным развлечением, неизбежно в конечном итоге становится надоедливой, неизбежной, унылой обязанностью. Мне пришло в голову предложить ему отказаться от приготовления обеда и вместо этого отправиться в Архам, где можно было отлично пообедать в одном из ресторанов. Он с радостью согласился, и через несколько минут мы уже ехали по направлению к древнему, не часто посещаемому гостями городу, где я намеревался оставить кузена одного на достаточно продолжительное время, чтобы посетить библиотеку Мискатоникского университета и убедиться своими глазами, насколько точно записи моего кузена отражали деятельность Илии Биллингтона.

Такая возможность появилась у меня гораздо раньше, чем я рассчитывал. Едва закончив обед, Амброз вспомнил о ряде досадных мелочей, которым, раз уж он выбрался в город, необходимо уделить некоторое время. Я в свою очередь сообщил о намерении заглянуть в университетскую библиотеку и засвидетельствовать почтение доктору Армитиджу Харперу, с которым познакомился год назад на научной конференции в Бостоне. Условившись встретиться через час возле сквера на Колледж-стрит, мы расстались.

Доктор Харпер уже несколько месяцев как отстранился от активной деятельности. Его кабинет располагался на втором этаже здания рядом с университетской библиотекой и был всегда открыт для библиофилов и коллег, изучающих историю штата Массачусетс. Это был впечатляющего вида старый джентльмен, который явно старался скрыть свои какие-то семьдесят лет за аккуратной стрижкой усов стального цвета, отличным, по фигуре, костюмом и озорной живостью темных глаз. Хотя он разговаривал со мной лишь пару раз, причем наша последняя встреча состоялась год назад, он после секундной неуверенности узнал меня, что, вероятно, его обрадовало. Он рассказал, что знакомится в данный момент с книгой одного автора со Среднего Запада, которую ему порекомендовали прочесть. Он считал, что книга многословна, растянута, в ней нет никакого очарования. “Очень многое почерпнуто из Библии”,– прокомментировал он с доброй улыбкой, протягивая мне лежащую рядом с ним книгу. Это был томик Шервуда Андерсона “Вайнсбург, Огайо”.

– Что привело вас в Архам, мистер Бейтс? – спросил он, откинувшись на спинку стула.

Я ответил, что в данный момент нахожусь в гостях у своего кузена Амброза Дюарта, но, заметив, что это имя ему ничего не говорит, я добавил, что мой кузен – наследник недвижимости Биллингтонов и что, воспользовавшисьслучаем, я взял на себя смелость обратиться к нему, Армитиджу Харперу, за консультацией.

– Биллингтон – это старинная фамилия в штате Массачусетс,– сухо сказал доктор Харпер.

Я ответил, что располагаю такими же сведениями, но никто, судя по всему, не знает, что это за фамилия, и, насколько мне известно, она не принадлежит к числу таких, которые пользуются правом на особые почести.

– По-моему, она имеет право на ношение герба,– припомнил он. – Где-то здесь в досье у меня хранится герб.

Да, мне это было известно. Но какие факты мог бы сообщить мне доктор Харпер о Ричарде Биллингтоне или об Илии?

Старик улыбнулся, сощурив глаза.

– Мы располагаем кое-какими ссылками на Ричарда в некоторых книгах, правда, боюсь, не слишком похвального характера. Что касается Илии, то все сведения о нем можно найти в отделе хроники местных еженедельных газет периода его жизни.

Это меня не удовлетворило, что он сразу же понял по выражению моего лица.

– Но ведь вам все известно об этом,– продолжал он.

Я подтвердил, что знаю о газетах. Я подчеркнул, что был поражен сходством между статьями, относившимися к Ричарду Биллингтону, и теми, в которых писали об Илии. Оба они, как явствует из отчетов, занимались практикой, незаконность которой хотя и не была доказана, вызывала тем не менее сильные подозрения.

Доктор Харпер помрачнел. Он помолчал несколько секунд, и молчание выдавало в нем внутреннюю борьбу. Он колебался, стоит ли ему говорить или нет. Но все же заговорил, старательно взвешивая все слова. Да, ему давно известно о легендах, связанных с имением Биллингтонов и принадлежащей им рощей; они, по существу, составляли значительную часть массачусетсркого фольклора, они были как бы продолжением времени поголовного увлечения колдовством, хотя с хронологической точки зрения некоторые из них предшествовали эпохе охоты на ведьм. Одно время Ричард Биллингтон считался колдуном или магом, а Илия снискал себе репутацию человека, занимающегося темными делишками в лесной чаще по ночам. Нельзя воспрепятствовать накоплению подобных историй; они быстро возникали и, имея массовое хождение, приобретали все новые оттенки, которые вскоре вытеснили первоначальные рассказы из области странных, внушающих страх приключений в область фантастического и невероятного. Таким образом первоначально содержавшийся в легендах гран истины был утрачен.

Однако не вызывало сомнения, признался он, что оба Биллингтона что-то затевали. Теперь, оглядываясь на прошедшее столетие и даже больше назад, приходишь к выводу, что практика, к которой прибегали Биллингтоны, могла быть и не связанной с колдовством; может, она и не относилась к определенным ритуальным обрядам, в отношении которых у него, Харпера, время от времени появлялись подозрения. Эти ритуалы получили распространение в малокультурной, отсталой местности – в районах Данвич и Иннсмут, например; здесь можно говорить о каких-то друидических обрядах, в которых поклонение невидимым существам на деревьях и нечто подобное было широко распространенным явлением.

Имел ли он в виду, что Биллингтоны поклонялись дриадам, лесным нимфам, или другим подобным мифологическим фигурам, поинтересовался я.

Нет, он не имел в виду дриад. Существовали довольно странные, ужасающие остатки древних религий и культов – гораздо более древних по сравнению с теми, которые известны человеку. Они были настолько незначительны, что обычно крупные ученые и исследователи не обращали на них внимания, и в результате ими занялись ученые более мелкого масштаба, чтобы документально отразить как можно больше из того, что сохранилось от этих древних религий и верований у примитивных народов.

Значит, по его мнению, мои предки исповедовали какую-то странную, примитивную форму религии?

В какой-то мере да. Он добавил, что существует вполне вероятная возможность – если я внимательно читал все сведения,– что ритуалы, практиковавшиеся Ричардом и Илией Биллингтонами, включали принесение человеческих жертв, однако ничего в этом отношении доказано не было. Но оба они – и Ричард и Илия – исчезли: Ричард в неизвестном направлении, а Илия отправился в Англию, где и умер. Все легенды, рассказы досужих кумушек о том, что Ричард остался в живых, конечно, полный вздор,– твердо сказал он. Ричард с Илией выжили в том смысле, что их род продолжается в Амброзе Дюарте и, следовательно, во мне самом, противоречивые сообщения появлялись у таких авторов, которые хотели шокировать широкую читающую публику, и они раскрашивали тривиальные случаи всеми красками своего воображения. Однако, сказал он, существует и иной вид выживания, известный под названием парапсихологического остатка: зло продолжает существовать в том месте, где некогда процветало.

– Это касается и добра?

– Скажем, проявления “силы”,– ответил он, снова улыбнувшись. Вполне возможно, что в доме Биллингтонов таится какая-то сила, какое-то насилие. Послушайте, мистер Бейтс, да вы наверняка это сами ощутили.

– Да, это так.

Доктор Харпер очень удивился: видно было, что это обстоятельство ему не по нутру. Он вздрогнул и вновь попытался улыбнуться.

– В таком случае, мне нечего больше вам сказать.

– Напротив, продолжайте, и позвольте мне по крайней мере выслушать ваши объяснения. Я чувствовал присутствие в этом старом доме всеобъемлющего зла, и я не знаю, что с этим делать.

– Тогда, скорее всего, зло было совершено в доме, может, оно и послужило первоначальной основной для возникновения позже историй о Ричарде и Илии Биллингтонах. Какова его природа, мистер Бейтс?

Я не мог ему спокойно объяснить. Как только я начинал облекать свой опыт в слова, из них мгновенно улетучивались непередаваемые страх и ужас. Я мучился в поисках слов, казавшихся сейчас такими пресными, но доктор Харпер с серьезным видом слушал меня, и, когда я кое-как закончил свой короткий рассказ, он несколько секунд сидел молча, мрачно над чем-то размышляя.

– Ну, а какова реакция мистера Дюарта на это? – наконец спросил он.

– Доктор, вы попали в точку! Именно это привело меня сюда, к вам.

И я рассказал, довольно осторожно подбирая слова, о вероятном раздвоении личности кузена, опуская мелкие детали, чтобы не заставлять Амброза долго меня ждать.

Доктор Харпер внимательно слушал и, когда я закончил, продолжал сидеть в созерцательной позе. Через несколько секунд он высказал свое мнение. Дом и роща оказывают на моего кузена “дурной эффект”. Неплохо было бы его изолировать на какое-то время, “скажем, на зиму”. Тогда мы сумеем оценить результаты перемены обстановки. Куда бы он мог отправиться?

Я ответил, что он может переехать в мой дом в Бостоне, но признался, что хотел бы воспользоваться представившейся мне возможностью, чтобы изучить книги Биллингтона, собранные в библиотеке кузена. С его позволения можно было бы захватить их с собой. Но я сильно сомневался, что Амброз согласится провести зиму в Бостоне, если мне не удастся выбрать для такого разговора соответствующий его настроению момент, о чем я и сказал доктору Харперу. Он немедленно начал настаивать, чтобы я постарался переубедить Дюарта, мол, ему пойдет только на пользу смена места жительства на короткое время, особенно в свете последних событий в Данвиче, связанных с начавшимся расследованием.

Попрощавшись с доктором Харпером, я вышел на улицу и постоял на осеннем солнце в ожидании Амброза, который опоздал на несколько минут. Он был в мрачном настроении, что было сразу заметно, и не разговаривал со мной, пока мы не выехали из города. Только тогда он резко спросил, виделся ли я с доктором Харпером. Он удовлетворился самим признанием факта, так как для него была бы оскорбительной даже мысль о том, что мы с доктором могли обсуждать его, Амброза, дела. Вероятно, в эту минуту его обуревали гораздо более сильные чувства. Поэтому мы проехали всю дорогу до дома в полном молчании.

Наступил вечер, и кузен отправился на кухню, чтобы приготовить ужин. Я в это время был занят делами в библиотеке. Я не знал, с чего начать, пытаясь выбрать книги, которые он мог бы захватить с собой в Бостон. Я надеялся, что мне все же удастся его уговорить. Я просматривал том за томом в поисках хоть какого-нибудь упоминания о тех ключевых словах: если бы их удалось обнаружить, это, возможно, решило проблему, мучившую кузена. Многие книги, стоявшие на полках, оказались хрониками, имевшими определенную историческую и генеалогическую ценность. В них рассказывалось об этих краях и проживавших здесь знатных семьях. Но в основном это были ортодоксальные повествования, издания которых, несомненно, субсидировались состоятельными людьми либо какими-то организациями и не представляли абсолютно никакого интереса ни для кого, за исключением, может, студента, изучающего генеалогию, так как в них было помещено немало странных иллюстраций семейного древа. Несколько книг были написаны на неизвестных мне языках, несколько по-латыни, ряд из них был напечатан английским готическим шрифтом, а четыре представляли собой рукописи, вероятно неполных переводов, хотя они и были переплетены. В этой последней группе я и надеялся отыскать то, что нужно.

Вначале я подумал, что переводы были старательно сделаны Ричардом или Илией Биллингтонами, но даже беглого просмотра было достаточно, чтобы я понял, что заблуждаюсь, так как буквы были выведены чьей-то слишком грубой рукой и этот безобразный почерк не мог принадлежать таким образованным людям, какими, насколько мне известно, были оба Биллингтона. Однако в них позже были внесены замечания, несомненно принадлежавшие руке Илии Биллингтона. Нельзя было с уверенностью сказать, что хотя бы одна из рукописей принадлежала Ричарду Биллингтону, но они могли быть его собственностью, так как почти все они были довольно старыми. Даты нигде не были проставлены, но вполне вероятно, что большая их часть появилась здесь до Илии Биллингтона.

Я взял один из рукописных томов, что полегче, и уселся в кресле, чтобы повнимательнее его изучить. Обложка, без названия, была сделана из удивительно эластичной кожи, ее текстура напоминала кожу человека. На одном из листов, предшествовавших тексту перевода, который начинался без всякой преамбулы, стояла легенда: “Аль-Азиф – Книга Араба”. Быстро перелистав ее, я понял, что в ней были собраны фрагментарные переводы какого-то текста или ряда текстов, из которых по крайней мере один был написан на латинском, а другой на греческом языках. Кроме того, на многих страницах были заметны следы загибов, а примечания носили ссылочный характер: “Бр. музей”, “Биб. Национале”, “Вайднер”, “Ун. Буэнос-Айреса”... Уделив им несколько минут, я убедился, что это ссылки на знаменитые музеи, библиотеки и университеты в Лондоне, Париже, Кембридже, Буэнос-Айресе и Лиме; в тексте я увидел бросающиеся в глаза разночтения, что свидетельствовало об участии в компиляции нескольких лиц. Все это, без тени сомнения, указывало на чье-то страстное желание – может, самого Илии – заполучить в свои руки основные части этой книги, и он, вероятно, делал заказы на переписку многим людям, и скорее всего за немалые деньги. Сразу бросалось в глаза, что книга была далеко не завершена и в ней царил беспорядок, хотя маргиналии указывали, что человек, занимавшийся ее переплетом, отчаянно старался вначале разобраться в ее отдельных частях, которые, очевидно, присылались ему со всего мира.

Просматривая страницы во второй раз, уже более медленно, я впервые заметил одно из имен, как-то связанных, мне показалось, с неприятностями, происходящими в роще. Я держал в руке очень тонкий листок с чьим-то едва различимым паучьим почерком. Поднеся его поближе к свету, начал читать:

“Никогда не допускайте мысли, что человек – самый древний и последний Хозяин Земли; нет, большая часть жизни и вещества не одиноки. Древние были, Древние есть, Древние всегда будут. Но они обретают не в знакомых нам пространствах, а где-то между ними, на грани. Они ходят, спокойные в своем естестве, для них нет обычных измерений, и они невидимы нам. Йогг-Сотот знает Ворота, ибо Йогг-Сотот – это сами Ворота. Йогг-Сотот – ключ к Воротам, он их хранитель. В прошлом, настоящем, будущем – то, чем мы были, то, чем являемся сейчас, то, чем будем,– все объединяется в одном Йогг-Сототе. Ему известно, где Древним удалось прорваться через старость и куда Они явятся после завершения Цикла. Ему известно, почему никто не может лицезреть Их, когда Они ходят. Иногда люди могут почуять Их по запаху, непривычному человеческому обонянию,– подобно запаху, исходящему от твари, которой очень много лет; человек ничего не знает о том, как Они выглядят, за исключением черт тех, которых Они создали для человечества; Их лик ужасен, но трижды ужасней Те, кто произвели их; в таком Потомстве существуют различные виды, и их облик сильно отличается от самого истинного образа человека, от самого призрачного привидения, ибо Их формы не обладают ни светом, ни веществом. Они бродят, но никто Их не замечает; Они бродят со скверным запахом в заброшенных местах, где произносят Слова и совершают ритуалы в Свой Праздник, который отмечается в крови и отличается от праздников человека. Ветер наполняется Их голосами, Земля глухо бормочет, подчиняясь Их сознанию. Они пригибают деревья в лесу. Они вздымают волны. Они разрушают города; и ни один лес, ни один океан, ни один город не в силах сдержать карающую руку. Кадат в Холодной Пустоши знает Их, а какой человек знает Кадата? Ледовое пространство Юга и погрузившиеся в воды Океана острова удерживают камни, на которых выгравирована Их печать, но кто видел окончательно замороженный город из запечатанной высокой башни, украшенной гирляндами морских водорослей и ракушками? Великий Ктулу – их двоюродный брат, но даже он способен лишь призрачно выследить Их. Лишь как скверна Они будут известны роду человеческому. Они удерживают свои руки вечно у глотки людей, от начала времени и до конца его, и все же никто Их не видит; место Их обитания – на одном уровне с Порогом твоего бдительно хранимого дома. Йогг-Сотот – это ключ к Воротам, где соединяются сферы. Человек ныне правит там, где прежде правили Они; вскоре будут править Они там, где ныне правит человек. После лета наступает зима, и после зимы возвращается лето. Они ждут, обладая могуществом и терпением, ибо Они будут править снова, и, когда Они придут, никто не станет Им перечить и все подчинятся Им. Те, кому известно о Воротах, будут вынуждены открыть для Них путь и станут служить Им, как Они того пожелают, но те, кто откроют Ворота невзначай, познают лишь короткое время после этого”.

Затем следовал пробел в рукописи, и начиналась другая страница. Она была написана уже другим почерком и, вероятно, взята из другого источника: судя по всему, она была значительно древнее той, что я только что прочитал, так как и бумага пожелтела сильнее, да и написание букв было довольно архаичным.

“Все было сделано, как и было обещано перед этим, когда Он был взят Теми, Кому бросил вызов, и опущен в самые дальние морские глубины и помещен в покрытую ракушками Башню, которая, как говорят, возвышается среди громадных развалин у Затопленного Города Р'лиех и которая запечатана изнутри Высшим знаком, и Он неистовствовал на Тех, Кто бросили Его в тюрьму. Он снова навлек на Себя Их гнев, и Они навлекли на Него подобие Смерти, но оставили Его спать в этом месте под большими водами и возвратились туда, откуда пришли. А именно, Глю-Во, который среди звезд и смотрит на землю, когда наступает время и опадают листья, до того времени, когда пахарь вновь возвращается на свое поле. И останется Он там спать навечно в Своем Доме в Р'лиех, куда тотчас же роями устремятся Его Сторонники, преодолевая на пути все препятствия; и устроятся там, ожидая Его пробуждения, будучи не в силах прикоснуться к Высшему знаку и опасаясь его великой силы, зная, что Цикл завершается, и Он будет освобожден, и сможет обнять снова Землю и превратить ее в Свое Царствие, и вновь бросить вызов Высшим Божествам. То же произошло и с Его братьями, они были взяты Теми, Кому бросили вызов, и отправлены в изгнание; Тот, Которого Нельзя Назвать, отправлен в самое далекое пространство за Звезды вместе с другими, покуда Земля не будет освобождена от Них; и Тех, которые пришли в образе Огненных Башен, возвратили туда, откуда Они пришли, и никто больше их не видел, и на Земле наступивший мир был нарушен, когда Их Сторонники собрались и начали искать средства, чтобы освободить Древних, и ждали, когда человек придет, чтобы постигнуть секрет запретного места и открыть Ворота…”

Я решительно перевернул страницу и задержался на следующей, которая оказалась меньше по размеру, была написана на тонкой прозрачной бумаге и оставляла впечатление, что кто-то писал украдкой, вероятно, пытаясь избежать посторонних глаз. Автор делал сокращения, поэтому приходилось время от времени задерживаться, чтобы разобрать, что имеется в виду, а это, конечно, лишь создавало дополнительные трудности.

Третий отрывок, судя по всему, более точно соответствовал второму, чем второй – первому.

“…Древние все время ждут у Ворот, и Ворота расположены повсюду во все времена, ибо Им неведомо ничего о времени и пространстве, но Они одновременно находятся повсюду, хотя этого и не видно, и среди Них есть такие, которые принимают различную форму и черты, любую мыслимую форму и любое мыслимое лицо, и Ворота для Них повсюду… В Иреме, в Городе Столбов, городе, расположенном под пустыней, где люди устанавливают Камни и трижды произносят запретные Слова, возникнут Ворота и будут ждать Тех, кто пройдет через них точно так, как Доле, и ужасный Ми-Го, и народ Тчо-Тчо, и Глубинные дхоли, и Гуги, и Ночные Призраки, и Шогготы, и Вормисы, и Шантаксы, которые охраняют Кадата в Холодной Пустоши и на равнине Ленг. Все они в равной степени чада Высших Божеств, но Великая раса Йита и Великие Древние не пришли к согласию друг с другом и разделились… Потом Они вернутся в своем великом Возвращении; и Великий Ктулу будет освобожден из Р'лиех, из глубин Моря; и Тот, Которого Нельзя Назвать, вернется из Каркосы возле озера Хали; и Шаб-Ниггрот выйдет, чтобы расплодиться в своем безобразии; и Нар-латотеп понесет Слово всем Великим Древним и Их Сторонникам; и Йогг-Сотот, который есть Всё-в-Одном и Одно-во-Всём, рассыплет шары… и из черных пещер на Земле выйдет Цаттогва и возобладает над всем… когда Господин Великой Бездны узнает об Их возвращении и выйдет со Своими Братьями, чтобы рассеять Зло”.

Я отложил в сторону книгу, совершенно озадаченный этими зловещими ссылками на что-то, что явно было выше моего понимания, но уверенный, что ключ ко всем тайнам – именно в этих ветхих страницах. Теперь я окончательно убедился, что компиляция этих отрывков началась по инициативе Ричарда Биллингтона, который был “уничтожен Тем, что он призывал с неба”, и продолжалась под руководством Илии, неизвестно с какой целью. Последствия того, что Биллингтонам было известно, как правильно интерпретировать прочитанное, как использовать такие знания, вероятно, были ужасными, тем более в свете событий, которые произошли при их жизни.

Когда я повернулся, чтобы отправиться на кухню, мой взгляд невольно остановился на окне с витражом и я испытал глубокое потрясение, близкое к стрессу. Последние красные лучи заходящего солнца высвечивали на цветном стекле абсолютно отвратительную карикатуру на нечеловеческое лицо какого-то громадного фантастического существа. Оно было ужасно искажено: глаза, если они у него были, глубоко запали; у него не было ничего похожего на нос, хотя были заметны ноздри; нижняя челюсть лысой сияющей головы завершалась массой худосочных щупалец… В ужасе взирая на это привидение, я вдруг с новой силой ощутил царящую в кабинете всепоглощающую погибель, снова ужасное ощущение зла наваливалось на меня со всех сторон, давило, словно осязаемый поток, устремившийся со стен и окон, будто он хотел уничтожить все живое на своем пути. Тут же мне в нос ударила омерзительная вонь – кладбищенский дух, воплощение всего тошнотворного и отталкивающего.

Потрясенный, я все же подавил в себе импульс закрыть глаза и отвернуться – нет, я продолжал глазеть на окно, будучи уверенным в том, что стал жертвой галлюцинации: несомненно, мое воображение вернуло мне только что прочитанное. В это мгновение отвратительная образина сократилась в размерах, растаяла, окно вновь приняло прежний вид, и нос мой не чувствовал больше чудовищного запаха. Но то, что произошло потом, было в каком-то роде еще более ужасным, и я сам оказался в этом виноват.

Не довольствуясь выводом, что я стал жертвой оптического обмана, на удочку которого недавно попался и Амброз, я снова взгромоздился на шкаф, стоявший под окном, и выглянул наружу через центральное окошко из обычного стекла в направлении каменной башни, которую намеревался увидеть, как и прежде, на фоне окаймлявших ее деревьев в свете уходящего за горизонт солнца. Но, к моему невыразимому ужасу, перед моими глазами развернулся совершенно незнакомый пейзаж. Я чуть было не свалился со шкафа, на котором стоял на коленях, но по-прежнему не отрывал взгляда от ландшафта, усеянного какими-то воронками и, казалось, разрытого; небо над головой мерцало странными, загадочными созвездиями, совершенно мне неизвестными, за исключением одного, напоминавшего мне Гиады, как будто эта группа приблизилась к Земле на тысячу тысяч световых лет. В том, что я увидел, было движение – движение в этих чуждых небесах, движение на этом разорванном пейзаже каких-то громадных аморфных существ, которые быстро приближались ко мне явно со злым умыслом…

Долее нервы мои не могли подвергаться этому испытанию; я закрыл глаза и, уже не помню как, очутился на твердом полу. Затем я выбежал из дома, глотая морозный воздух и постепенно приходя в себя, воочию убедившись, что, слава Богу, всё по-прежнему на своих местах. В тот день я ничего не сказал Амброзу…

Спалось мне плохо. Я укрылся одеялом с головой, стараясь не прислушиваться к ночным звукам, чтобы не мучить себя вновь неразрешимым вопросом: где в этом Богом проклятом месте проходит граница реального и ирреального. Я проснулся, когда едва брезжил рассвет, и понял, что уже не засну В доме было тихо; светлело на глазах от выпавшего за ночь снега Я решил совершить небольшую прогулку – мне было о чем подумать; но едва я отворил входную дверь, как с изумлением обнаружил четкую цепочку следов у самого порога. Пристально разглядев их, я осторожно произвел несложный эксперимент: достал ботинок Амброза и сравнил со следом. Сомнений не было. Очевидно, ночью у него опять был приступ снохождения, а свежевыпавший снег позволял мне в точности повторить путь кузена. Убедившись, что он все еще спит, я, не без колебаний, отправился по следам шаг за шагом.

Следы, как я и предполагал, вели к башне, более того, из-за снега, попавшего внутрь через проделанный Амброзом пролом в крыше, можно было заметить, что они вели дальше, по ступенькам возле стены, к площадке прямо под ним… Вскоре я очутился на месте, где ночью стоял Амброз, и посмотрел в сторону дома. Бросив взгляд вниз, чтобы определить, чем занимался кузен в башне, я вдруг увидел на снегу поодаль от башни какие-то тревожащие душу отпечатки. Я несколько секунд их внимательно изучал, пытаясь выяснить, что это такое, и, заранее испытывая ужас перед тем, что меня там ожидало, спустился с лестницы и направился к ним.

То были три различных отпечатка на снегу, причем каждый из них наводил на меня безотчетный ужас Первый, довольно большой, размером приблизительно двенадцать на двадцать пять футов, заставлял предположить, что на этом месте останавливалась какая-то тварь, похожая на слона. Я тщательно обследовал внешние края этого вдавленного в снег отпечатка и смог убедиться, что, какая бы тварь здесь ни сидела, у нее была гладкая кожа. Второй отпечаток был похож на коготь размером около трех футов, причем казалось, он был оплетен паутиной; третий представлял собой зловещее месиво: снег был раскидан когтями. Создавалось впечатление, что кто-то здесь хлопал крыльями, но точнее ничего нельзя было определить. Я стоял и не отрываясь разглядывал эти отпечатки. Насмотревшись, я почти в шоковом состоянии повернул назад, к дому, и решил добираться до него кружным путем, держась как можно дальше от проложенной моим кузеном тропки, чтобы не вызвать у него подозрений в связи с моим отсутствием.

Амброз, как я предполагал, уже встал, и, к своему облегчению, я заметил, что передо мной – прежний кузен. У него был усталый вид, он ворчал, так как успел соскучиться без меня. Он не мог объяснить причину своей усталости, ведь он крепко спал всю ночь, но его что-то угнетало, давило на него. Более того, так как ему было одиноко, он отправился меня искать и обнаружил, что к нам приходил ночной гость, который подходил к двери и повернул обратно, вероятно, так и не сумев нас разбудить. Я сразу понял, что он увидел собственные следы, но не узнал их. Из его слов мне стало ясно, что во время ночного посещения башни он продолжал спать.

Я сказал, что выходил прогуляться. У меня в городе выработалась такая привычка, и мне не хотелось менять своего обыкновения.

– Не знаю, что со мной происходит,– пожаловался он. – Мне совсем не хочется готовить завтрак.

– Давай я займусь этим,– предложил я и немедленно принялся за работу.

Он с радостью согласился и, сев на стул, принялся растирать ладонью лоб.

– Кажется, я все забыл. Мы ведь строили какие-то планы на сегодня?

– Нет, никаких. Просто ты устал, вот и все.

Я подумал, что наступил благоприятный момент, чтобы предложить ему провести зиму у меня в Бостоне, тем более что мне самому хотелось побыстрее покинуть этот дом, так как теперь я себе отдавал полный отчет о таящемся здесь зле и явной опасности.

– Тебе, Амброз, никогда не приходила в голову мысль сменить обстановку?

– Нет, не приходила,– ответил он.

– Я имею в виду временную перемену. Почему бы тебе не провести эту зиму в Бостоне? Потом мы вместе вернемся сюда весной. Ты, если захочешь, можешь продолжить свои занятия в Вайднере – там часто читают лекции, дают концерты. Более того, там ты можешь встречаться с людьми, беседовать с ними, а это тебе просто необходимо.

Он заколебался, но не проявил враждебного неприятия. Я знал: потребуется время, чтобы он согласился. Уже ликуя в душе, я, конечно, соблюдал осторожность Нужно было постоянно оказывать на него давление, чтобы добиться согласия до того, как к нему вернется его агрессивное настроение. Оно непременно заставит его воспротивиться идее, и тогда уж ничего не поделаешь. Поэтому я не отставал от него все утро, не забыв предложить взять с собой несколько книг из библиотеки Биллингтонов для его Зимних занятий, и, наконец, после обеда соглашение было достигнуто. Мы проведем зиму в Бостоне вместе. Приняв решение, он захотел поскорее уехать отсюда – словно его подталкивало глубоко запрятанное чувство самосохранения,– так что к вечеру мы уже были готовы к отъезду.

В конце марта мы возвратились из Бостона,– Амброз с нетерпением, растущим любопытством, а я – с дурным предчувствием, хотя нужно признать, что, кроме первых беспокойных ночей, когда он разгуливал во сне с отрешенным видом, Амброз все зимние месяцы оставался прежним моим кузеном. Казалось, он полностью оправился от глубокой депрессии, заставившей его обратиться ко мне. Амброз пользовался большой популярностью среди бостонского общества, и я значительно отставал от него в этом, так как ушел с головой в странные старые книги Илии Биллингтона. Всю зиму я тщательно их изучал. Я обнаружил в них немало страниц, очень похожих на те, которые я прочитал с самого начала; в них было немало ссылок на ключевые названия и имена, о которых мне стало известно; были в них и противоречивые отрывки, но нигде мне так и не удалось отыскать точную формулировку основного вероучения в достаточно ясной форме, не было в них и четкой схемы, образца, которому соответствовали бы все ссылки и умозаключения.

С приближением весны, однако, кузен стал чуть более беспокойным и начал все чаще заговаривать о своем желании вернуться в дом Биллингтонов в роще, который, как он подчеркивал, был все же “его домом”, где ему “все было знакомо”. Все это резко контрастировало с его полным безразличием к некоторым аспектам рукописных томов, которые я пытался время от времени обсудить с ним в зимние месяцы в Бостоне.

За это время произошло только два события в окрестностях Архама, и о них сразу же сообщили бостонские газеты. Речь шла об обнаружении в разное время двух трупов в Данвиче после жуткого исчезновения людей, ставших, жертвами убийства. Один из них нашли в эту зиму в период между Рождеством и Новым годом, а второй, вслед за ним, после первого февраля.

Как это бывало и раньше, обе жертвы умерли совсем недавно и обе, судя по всему, были сброшены с разной высоты. Тела, изуродованные множественными переломами и разрывами тканей, приводили в трепет самых хладнокровных, но все же их можно было опознать.

И в том и в другом случае прошло несколько месяцев между временем их исчезновения и обнаружения трупов. Газеты особенно подчеркивали, что каких бы то ни было записок с требованиями выкупа за жертвы не поступало, и обращали особое внимание на тот факт, что у покойных не было причин покидать свои дома. Между тем никаких следов со времени их исчезновения и до обнаружения тел – одно на островке реки Мискатоник, а другое – в ее устье – не было найдено, несмотря на все усилия, предпринимаемые дотошными, освещающими это дело журналистами. Я заметил с леденящим душу восторгом, что кузен проявляет просто бешеный интерес в этим газетным отчетам; он все время их перечитывал и делал это с видом человека, чувствующего, что ему известен скрытый смысл прочитанного, но он никак не может пробиться к нему через пелену забвения.

Я с тревогой наблюдал за ним. Я уже говорил, что приближение весны усиливало беспокойство кузена, порождало в нем все более острое желание возвратиться в родной дом, который он покинул ради Бостона, и это наполняло мою душу опасениями, неясными и дурными предчувствиями, которые, нужно прямо сказать, вполне оправдались. Сразу же после нашего возвращения кузен начал вести себя совершенно иначе, нежели когда зимой был гостем в моем городском доме.

Мы подъехали к поместью Биллингтонов вечером, после захода солнца в конце марта – это был ласковый, мягкий вечер, воздух был пропитан благоуханием бродившего сока распускающихся деревьев, расцветавших трав, что придавало легкому западному ветерку сладковатую горечь дыма. Едва мы распаковали вещи, как кузен вышел из своей комнаты. Он был чем-то сильно взволнован. Он, вероятно, прошел бы мимо, не заметив меня, если б я не схватил его за руку.

– Что случилось, Амброз?

Бросив на меня быстрый враждебный взгляд, он, сдержавшись; довольно вежливо ответил:

– Лягушки, разве ты не слышишь? Послушай-ка иххор. – Он выдернул руку. – Я хочу выйти, чтобы послушать их. Это они приветствуют мое возвращение.

Понимая, что моя компания нежелательна, я не пошел следом за кузеном; я направился прямо в его комнату через холл и уселся возле одного, из открытых окон, вдруг вспомнив, что как раз у этого окна сидел Лаан сто лет назад и размышлял о своем отце и индейце Квамисе. Лягушки на самом деле подняли оглушительный гвалт, их кваканье звучало у меня в ушах, им наполнилась вся комната; пульсирующие звуки доносились от странного болотистого луга, расположенного в глубине рощи между каменной башней и домом. Слушая эту громкую какофонию, я размышлял о чем-то более странном, чем оглушающий шум.

В большинстве зон с умеренным климатом только представители класса “hylidae” – квакши, лягушки-сверчки и, главным образом, древесные лягушки, а время от времени и лесные, начинают кричать до наступления апреля, за исключением периодов необычайно теплой погоды, которых обычно не бывает в первую неделю весны. Вслед за ними пробуждаются лягушки обыкновенные и, наконец, лягушки-быки. Но в мешанине звуков, доносившихся с болота, я свободно различал голоса квакш, лягушек-сверчков, древесных лягушек, коричневых лягушек, прудовых, жаб, молодняка, пятнистых лягушек и даже лягушек-быков. Свое первоначальное удивление я объяснил уверенностью в том, что из-за такого оглушающего шума меня подвел слух. Мне приходилось часто ошибочно принимать пронзительные, высокие звуки весенних квакш в конце апреля за крики далекого жалобного козодоя, и я относил свою ошибку на счет слуховой иллюзии. Но вскоре я обнаружил, что у меня со слухом все в порядке, и я запросто различал различные голоса, типичные ноты и трели!

Ошибка исключалась, и это меня беспокоило больше всего. Это явление тревожило меня не только потому, что противоречило законам природы, которые я основательно изучил, но и в силу невнятных ссылок на такое поведение земноводных обитателей в присутствии или непосредственной близости тварей, диковинно названных в прочитанных мной рукописях “существами”. Иными словами, поведение земноводных свидетельствовало об их особой чувствительности к присутствию того, кого автор манускрипта назвал “безумным арабом”, так как земноводные находились с ним в таких же первозданных отношениях, как и приспешники Морского Божества, и были известны под названием “Глубинных дхолей”. Короче говоря, автор предполагал, что земноводные становились необычайно активными и голосистыми в присутствии своих первозданных родичей, “будь они видимые или невидимые, для них это было безразлично, ибо они их чувствуют и подают голос”. Поэтому я слушал этот чудовищный хор со смешанными, тяжелыми чувствами: всю зиму у меня была определенная уверенность в необратимом улучшении психического здоровья кузена; теперь мне казалось, что его возвращение в прежнее состояние произошло очень быстро, причем без всякого сопротивления с его стороны. В самом деле, Амброз, казалось, с большим удовольствием слушал лягушачий концерт, и это обстоятельство мне сразу напомнило тревожный перезвон колокольчиков, связанный у меня в памяти с заклинанием в любопытных инструкциях Илии Биллингтона: “Он не должен беспокоить лягушек, в особенности жаб, в болоте между башней, и домом, ни летающих светляков, ни козодоев, чтобы не оставлять свои замки и запоры”.

Скрытый смысл такого заклинания не был очень приятным, что бы ни означал весь этот сумбур. Предупреждал ли он Амброза, что “что-то” невидимое стояло рядом или что какой-то чужак, непрошеный гость, находился неподалеку? Но таким непрошеным гостем, нарушителем спокойствия, мог быть только я!

Я отошел от окна, решительным шагом вышел из комнаты, спустился по лестнице и направился к тому месту, где стоял кузен со скрещенными на груди руками, откинув немного голову назад, выпятив вперед подбородок; в его глазах появился странный блеск. Я подошел к нему с твердым намерением прервать его наслаждение, но рядом с ним моя решимость улетучилась. Я молча стоял до тех пор, пока молчание не стало действовать мне на нервы, и я спросил его, нравится ли ему хор лягушачьих голосов, раздававшихся в разгаре вечера.

Не поворачиваясь ко мне, он загадочно ответил:

– Скоро запоют жалобные козодои и засияют жуки-светляки – и наступит время.

– Чего?

Он не ответил, и я пошел обратно к дому. По дороге я заметил какое-то движение в сгущающихся сумерках с той стороны дома, которая была обращена к дороге, и, подчиняясь инстинкту, побежал в этом направлении. В школе я был неплохим спринтером и с тех пор утратил лишь незначительную часть своей спортивной формы. Когда я обежал вокруг дома, то заметил какого-то страшно оборванного типа, который, выйдя из леса, пытался скрыться в растущих вдоль дороги кустах. Я бросился вдогонку и вскоре настиг его. Я схватил его за руку в тот момент, когда он перешел на бег. Передо мной был молодой человек, не старше двадцати, он отчаянно сопротивлялся, пытаясь освободиться от моей хватки.

– Оставьте меня в покое! – чуть не рыдая, умолял он. – Я не сделал ничего дурного.

– Чем вы здесь занимались? – сурово спросил я.

– Просто хотел узнать, вернулся ли Он. Хотел взглянуть. Мне сообщили, что Он вернулся.

– Кто сообщил?

– Разве не слышите? Лягушки – вот кто!

Я был потрясен и невольно сжал сильнее его руку. Он вскрикнул от боли. Ослабив немного хватку, я потребовал, чтобы он назвал свое имя. Только тогда я его отпущу.

– Только Ему не говорите! – умолял он.

– Не скажу.

– Я – Лим Уэйтли, вот кто я такой!

Я выпустил его руку, и он тут же кинулся прочь, видимо, не веря, что я не брошусь за ним в погоню. Но, убедившись, что я не намерен этого делать, он остановился, нерешительно повернулся и торопливо подошел ко мне без всяких криков. Он схватил меня за рукав и заговорил тихим голосом:

– Вы не поступаете так, как один из Них, нет, не поступаете. Лучше вам убраться отсюда прежде, чем что-нибудь произойдет.

Потом он снова бросился в сторону, но на сей раз уже не возвращался – пропал, легко растворился в густеющей темноте, окутавшей уже весь лес. За моей спиной лягушачий концерт достиг безумного неистовства, и я с радостью подумал о том, что окна моей комнаты в восточном крыле дома не выходят на болото; но и в этом случае их хор был достаточно слышен. В ушах по-прежнему звенели слова Лима Уэйтли, возбудившие во мне безотчетный страх, страх, который всегда подстерегает любого, оказавшегося перед лицом Необъяснимого, Неведомого, человека, испытывающего вполне естественное желание как можно скорее дать деру. Через несколько секунд мне удалось подавить в себе страх и импульсивное побуждение немедленно последовать совету Лима Уэйтли. По дороге к дому я все время думал о проблеме, стоящей перед населением Данвича,– это новое происшествие вкупе со всем остальным убедило меня, что кое-какие отгадки происходящих здесь таинственных событий следует искать среди местных жителей, и, если мне удастся заполучить автомобиль кузена, можно было бы провести дальнейшее расследование. Амброз находился там, где я оставил его: казалось, он не заметил моего отсутствия. Решив не мешать ему, я направился к дому и был удивлен, когда он окликнул меня и, поравнявшись, молча зашагал рядом.

– Странно, что лягушки так рано раскричались в этом году,– предпринял я робкую попытку отвлечь кузена от мрачных раздумий.

– Не вижу в этом ничего странного,– коротко бросил он, обрывая беседу.

У меня пропало всякое желание продолжать, ибо я почти физически ощущал, как возрастает его необъяснимая враждебность. Настойчивость могла бы только повредить мне: еще несколько попыток поддержать разговор, и раздраженный кузен в конечном итоге указал бы мне на дверь. Честно говоря, я бы и сам с радостью уехал, однако долг побуждал меня оставаться здесь как можно дольше.

Вечер прошел в напряженном молчании, и я с облегчением воспользовался первой же возможностью, чтобы подняться в свою комнату. Просматривать старинные фолианты, загромоздившие полки в библиотеке, не было ни малейшей охоты, и я решил ограничиться местной газетой, купленной накануне в Архам-сити. Увы, мне пришлось раскаяться в собственном выборе: почти половину первой полосы занимала редакционная статья, посвященная рассказу некой старухи из Данвича, которой по ночам не давал спать голос Джейсона Осборна. Труп несчастного был обнаружен вскоре после того, как стаял снег возле опушки Биллингтоновой рощи. Посмертное вскрытие показало, что перед гибелью Осборн подвергался сильным перепадам температур; его тело было искромсано, словно ножницами, однако не нашлось ничего, что могло бы пролить свет на причину смерти. Автор статьи пространно описывал пробуждение старухи, ее удивление и бесплодные попытки найти источник голоса, который, по ее словам, исходил откуда-то извне, “словно из бездонной черноты неба”. В заключение высказывалось предположение, что “кое-кто очень бы желал скрыть вместе с первопричиной всех происшествий и рассказ потревоженной леди”.

Признаюсь, это сообщение зачаровало меня. Во-первых, оно почти слово в слово повторяло прежние заключения о том, что тела жертв, обнаруженных в Биллингтоновой роще, судя по всему, “были сброшены с большой высоты”. Во-вторых, неизвестный автор вновь перебирал все подробности, касающиеся древней загадки и так взбудоражившие тихий Данвич,– от маловразумительных призывов Илией Биллингтоном какого-то существа с “темных небес” до последних событий. Быть может, в мои руки попал кончик путеводной нити, способной вызволить меня из лабиринта, в котором блуждал мой дух. Тяжесть пропитанной злобным ожиданием атмосферы угнетала меня; угрюмые стены следили за каждым моим движением, и сам дом, казалось, ожидал только одного неверного шага, чтобы обрушиться и раздавить меня. Возбужденный прочитанным, я еще долго лежал в кровати, не в силах сомкнуть глаз, прислушиваясь к болотной какофонии и хриплому покашливанию кузена внизу в гостиной. Было ли это сном или бодрствованием, но я отчетливо различал чьи-то тяжелые шаги, сотрясавшие основание дома и гулким громом отдававшиеся в темной глубине неба.

Лягушки надрывались до самого рассвета, так и не дав мне спокойно выспаться. Поднявшись с отуманенной усталостью головой, я долго плескался под рукомойником с ледяной водой, все более утверждаясь в мысли, что посещение окрестностей Данвича неизбежно, если я хочу проникнуть в тайну.

Когда я спустился в гостиную, завтрак уже стоял на столе. Кузен хмуро приветствовал меня, однако заметно оживился, стоило мне попросить на полдня его машину. С готовностью и, как мне показалось, с облегчением он уверил меня, что я могу располагать ею весь день; сам проводил меня до машины и, напутствуя, еще раз повторил, что я могу оставаться в городе, сколько пожелаю. Думаю, он обезумел бы от радости, скажи я ему, что уезжаю насовсем.

Несмотря на то, что я принял решение под влиянием минуты, моей главной целью оставалась встреча с миссис Бишоп, о которой мне рассказывал кузен во время одного из наших первых с ним разговоров. Этой женщине были знакомы древние имена Нарлатотепа и Йогг-Сотота. Из сведений, почерпнутых в бумагах Амброза, я полагал, что без труда разыщу ее жилище, тем более что в моем распоряжении была бездна времени. Если старуха станет лукавить, у меня всегда найдется средство разговорить ее: не помогут деньги – пригодится хитрость. С этой уверенностью я отправился в путь.

Как я и предполагал, найти скромное жилище миссис Бишоп оказалось совсем нетрудно. Приземистый домик, окруженный покосившимся плетнем, стоял возле самой дороги. Возможные сомнения рассеивала прибитая к воротам табличка с коряво нацарапанными буквами: “Бишоп”. Выбравшись из машины, я уверенно прошел по тропинке, поднялся на крыльцо и постучал в дверь.

– Войдите,– послышался чей-то скрипучий голос.

Я переступил порог и очутился в полумраке посредине прокопченной дымом столетий комнаты. Скудный свет, струившийся из единственного окна, освещал угловатую фигуру старухи, устроившуюся в плетеном кресле и внимательно смотревшую на меня. На коленях у нее дремала огромная черная кошка.

– Садись, незнакомец.

Оглядевшись вокруг, я заметил потемневшую от старости дубовую скамью и осторожно опустился на краешек.

– Добрый день, миссис Бишоп…

– Я знаю, зачем ты пришел. – Ее темные глаза не отрываясь смотрели мне в лицо. – Твой путь лежит через рощу Биллингтона, через проклятое болото…

– Меня зовут Стивен Бейтс,– я с удивлением услышал, как глухо звучит мой голос. – Я приехал к вам, чтобы спросить…

Казалось, она не слышала моих слов.

– Ты был возле башни… Пятнистые лягушки предупреждают о твоем появлении. Они призывают Существ из Запредельных Миров.

– Простите, я не совсем понимаю вас, миссис Бишоп.

– Тебе известно, что Тот, Кого Ждали, пришел. Я узнала о Его возвращении, когда раскрылись двери его дома. Лягушки снова кричат, и все готово к тому, чтобы следом за ним вернулись и Они. Я не боюсь смерти, однако последние дни я чувствую ее приближение. Кто ты, назвавшийся Стивеном Бейтсом, и по какому праву ты приходишь сюда? Ты один из Них?

– Разве по моему облику не видно, что я человек? – возразил я.

– Нет, и это ничего не значит – Ее скрипучий голос стал тише, почти умолк. – Они могут являться в любом обличье, какое Им будет угодно. Многие из людей были бы рады служить Им на земле. Ты прибыл по Их воле.

– Нет-нет, вы ошибаетесь!

Мой поспешный ответ сослужил мне плохую службу. Старухой завладели сомнения. Словно оправдываясь, она продолжала:

– Клянусь, я не хотела ничего дурного и не рассказывала никому о том, что слышала. Письмо написал Лим Уэйтли, хотя никто и не просил его об этом.

– Вы говорите о голосе Джейсона Осборна?

– Я никому не рассказывала о нем!

– Когда вы слышали его?

– Десять ночей спустя, как его забрали, почти две недели до того самого момента, как его нашли. Я слышала его столь отчетливо, как будто он находился в этой комнате. До этого я не встречала его, знала только, что он живет по другую сторону долины.

– Что он говорил? – Какие-то заклинания, странные имена, о которых я никогда прежде не слышала. Это был язык людей, и я понимала, что он говорит, но последние ночи он постиг Их язык, который недоступен пониманию простых смертных.

– Откуда же он обращался к вам?

– Из Запредельных Миров Они унесли его с собой и установили срок его пребывания там, перед тем как пожрать его.

– Его никто не пожрал, миссис Бишоп. Тело нашли в роще.

– Я знаю,– старуха самодовольно усмехнулась. – Им не всегда нужна человеческая плоть: Их голод иного свойства, и, чтобы утолить его, необходим дух человека – то, что побуждает его размышлять, чувствовать…

– Жизненная сила?

– Называй это, как тебе хочется, незнакомец. Когда Джейсона отыскали в этой проклятой роще, он был мертвее мертвого. Они растерзали, изуродовали его, утолили им свой голод и долго влачили за собой, куда бы ни направлялись.

– Вы видели Их?

– И да и нет, незнакомец. Они постоянно пребывают здесь, рядом с нами, но мы не в состоянии увидеть Их. Они прислушиваются к нашим речам, таятся возле порога и ждут – ждут призыва, чтобы явиться в наш мир. Старый сквайр вызывал Их, однако перед тем как уйти, он запер Их. Почти два века Они томились в заточении, и он пришел, чтобы освободить Их. Они снова свободны, летают, ползают, быть может, стоят рядом с Дверью – Им ведомы силы, которые открывают Ее. Голос сквайра призывает Их, но даже он не может считать себя в безопасности, если он не окружит себя запретными знаками. Пока Они не в силах растерзать его, и он повелевает Ими.

– Илия Биллингтон?

– Илия? – тихий смех зазвенел в комнате. – Он знал о том, что неведомо простым смертным. Его заклинания призывали Потустороннюю Тварь и заставляли служить ему. Прежде чем уйти, он запер Ее, назначив время, чтобы вернуться. Никто не знал точного часа, кроме его ближайших слуг, и Мисквамакус был одним из них. Сквайр ходил по земле, но никто не мог распознать его, так много он принимал обличий. О, он принимал облик Уэйтли или Дотена, он сидел среди членов семейств Джайлзов или Коури, но никто не узнавал его, каждый видел лишь внешний его облик. Его мощь была столь велика и необъятна, что только немногие выдерживали ношу: все его слуги слабели и умирали, не в силах вместить его. Из всех только Илия сумел вынести груз запредельности, и он единственный явился через двести лет, чтобы отомкнуть Дверь.

Снова послышался тихий смех: сумрачная тишина в комнате сгустилась, когда он смолк.

– Я знаю, незнакомец, знаю. Им ни к чему мое старое тело, но я слышу, как Они разговаривают Там. Я слышу, что Они говорят, хотя и не понимаю смысла их слов. В минуту моего рождения прозвучал призыв, и с тех пор я наделена этим знанием…

Теперь я по достоинству мог оценить сведения, полученные от кузена. Старуха излучала почти презрительное превосходство, о котором упоминал и Амброз. Меня не покидало ощущение собственной беспомощности перед бездной запретных знаний, что приоткрывались передо мною. Не было и намека на ключ к разгадке всего, что таилось в словах старухи. – Они ждут часа, чтобы вернуться и властвовать на земле. Убежища Их расположены на небе и под землею…

– Вы видели Их? – не удержался я от вопроса.

– Не самих, но обличья, которые Они принимали. В округе каждому ведомо, что скоро Они должны вернуться. Они уже приходили и забрали Джейсона Осборна. Потом был Лью Вотербери… И Они снова вернутся,– угрюмо произнесла она.

– Сто лет назад точно так же пропал один из ваших родственников, Джонатан Бишоп.

Старуха невесело усмехнулась, ее глаза блеснули в полумраке.

– Я знала, что ты задашь этот вопрос. Это был мой прадед. Он проник в начало тайны, но думал, что познал все и принялся использовать свои знания. Он призывал Тварь и приказывал Ей, но его сил не хватило, чтобы справиться с Ней. Колдовство завладело им и погубило его. Никто не пришел на помощь; говорят, что слабый не имеет права повелевать Каменным Кольцом и призывать адских Тварей с той стороны гор. После гибели Джонатана наш род находился в постоянной вражде с семействами Коури и Тиндалов, ведь вместе с моим прадедом с лица земли исчезли несколько человек из этих семейств.

Слова старухи были наполнены зловещим смыслом: все сказанное подтверждалось реальными фактами – письмами старика Бишопа, незадолго до смерти отправленными Илии Биллингтону; вырезками из ветхих газет, посвященными описанию загадочных происшествий. Почти столетие назад весь Архам был взбудоражен необъяснимым исчезновением Вилбура Коури и Джедедии Тиндала. В нескольких статьях подробно говорилось о жутком состоянии их трупов, обнаруженных на опушке рощи две недели спустя, однако в газетах не было и слова о причастности к этим событиям Джонатана Бишопа. Тем не менее в письмах самого Бишопа, которые Илия, по-видимому, сохранял в секрете, не делалось и попытки сохранить в тайне эту связь. Теперь же старуха открыто признается, что именно исчезновение членов семейств послужило причиной ненависти Коури и Тиндалов к роду Бишопов.

– Вы помните, как выглядел ваш прадедушка?

– Нет, его не стало задолго до того, как я появилась на свет. По рассказам тех, кто знал его, он был неплохим человеком, однако достаточно самоуверенным и неосторожным, ибо своей смертью доказал старую истину о том, как опасны поверхностные знания. Он выстроил Каменное Кольцо и призвал Потустороннюю Тварь, которая пожрала его. Если бы только он один владел секретами Древних, мы были бы обречены. К счастью, нашлись более могущественные, чем он, и Тварь замкнули в Кольце возле подножия башни. – Она пытливо заглянула мне в глаза. – Ты слышал о Тех, кто живет за хребтами гор?

Я уже открыл рот, чтобы наудачу назвать какое-нибудь из имен, которыми пестрели старинные рукописи в библиотеке Биллингтона, когда старуха резким взмахом руки остановила меня. В ее скрипучем голосе звучала тревога.

– Не называй их имен, незнакомец. Если Они слушают, то могут войти и преследовать нас. Ведь никто из Нас не владеет Охранным Знаком.

Я вспомнил рассказ кузена о двух деревенских увальнях, которые обратились к нему во время прогулки по Данвичу, желая увидеть какой-то знак. Было ли это тем, что имела в виду старуха? Я спросил ее.

– Все они глупцы,– презрительно отозвалась она,– никто не помнит даже, как он должен выглядеть. Как только кто-то узнает о Знаке, он не помышляет ни о чем ином, как овладеть им и с его помощью обрести влияние и богатство. Глупцы! Твари, которые принесли его из Запредельного Мира, с равнодушием взирают на все эти попытки. Их замыслы сходятся в одном – вернуться, чтобы обратить нас в рабство. Жить среди нас, питаться нашей плотью, убивать нас. А пока им необходимы владеющие Их Знаком, которые должны помочь им. Ты один из Них. Я это знаю. Быть может, Они еще не догадались, но я поняла это в ночь, когда Потусторонние Твари похитили Джейсона Осборна. Его сестра Салли Сойер слышала грохот разламываемых досок, когда его волокли… То же самое случилось и с Лью Вотербери. Старая Фрей видела следы и говорит, что они были больше слоновьих, ни на что не похожие. Ног у них больше, чем четыре, и еще она слышала хлопанье крыльев, но все лишь потешались над ней, когда она пыталась рассказать. Когда же наступило утро и все отправились смотреть развалины, там уже ничего не было: все следы, словно по волшебству, исчезли за ночь.

Признаюсь, мне стало не по себе от той увлеченности, с которой передавала подробности происшествий старуха. Казалось, она совершенно забыла о моем присутствии; мрачные мысли, так долго роившиеся в ее голове, наконец нашли выход…

– Самое жуткое,– продолжала рассказывать миссис Бишоп,– что Тварей этих невозможно увидеть. Лишь запах подсказывает Их приближение – отвратительное зловоние, которое трудно с чем-либо спутать…

Я уже не прислушивался к ее словам; холодный пот струился у меня по спине при одной только мысли, что все услышанное в этой хижине может оказаться правдой. Старуха с благоговением вспоминала прежнего сквайра, определяя его возраст далеко за две сотни лет. Таким образом, Илия Биллингтон никак не мог быть предметом ее почитания, но кто же тогда претендовал на эту роль? Ричард Биллингтон? Или же полумифическая, ускользающая личность, которую преподобный Вард Филипс называл в письме “неким Ричардом Боллинхэмом”?

– Как звали вашего сквайра? – отважился спросить я. Старуха настороженно замолчала; за все время беседы она так и не расположилась ко мне – это было заметно.

– Никто не знает его имени, незнакомец. Можешь звать его Илией, Ричардом – называй как хочешь, ибо на земле он живет лишь краткий миг. Вечность – его постоянное обиталище, куда он уходит, чтобы возродиться. Все эти годы я ждала его возвращения, и Знаки показывают, что оно близко. У него нет ни имени, ни места, где его можно найти. Его дом – по ту сторону нашего мира, вне земли и вне времени.

– Наверное, он очень стар?

– Стар? – Ее иссохшая, похожая на хищную лапку рука скользнула вдоль подлокотника кресла. – Он старше самых старых из нас, старее мира! Год для него – один лишь выдох, сто лет – единственный удар часов!

Мой мозг отказывался расшифровывать загадки, которыми говорила старуха. Было очевидно, что тропинка к Илии Биллингтону уходит гораздо дальше в глубь времен, чем я предполагал раньше. Что заставило его покинуть родные берега и возвратиться в страну предков? Какая причина могла бы объяснить это поспешное бегство? Колдовство Квамиса и преследования властей – увы, эти предположения выглядели неубедительно, если принять во внимание независимый характер, которым славился Биллингтон.

Старуха молчала. Где-то в глубине дома мерно постукивали часы. Кошка, лежавшая на коленях, поднялась, выгнула спину и прыгнула на пол. Старуха вскинула острый подбородок, вновь послышался ее скрипучий голос:

– Кто указал тебе путь, незнакомец?

– Я пришел сюда сам.

– Может быть, тебя послал шериф? Я заверил ее, что не имею никакого отношения к закону.

– И у тебя нет Охранного Знака?

Я снова отрицательно покачал головой.

– Будь осторожен, незнакомец, или своими словами ты накличешь беду на себя. Они не любят, когда люди пытаются приникнуть в их тайны. Ночная Тварь, словно страж, появляется с неба и уносит неосторожного. Прислушивайся к своим словам… – Голос старухи затих, растворяясь в сумраке.

Странное чувство, возникшее в начале беседы, не покидало меня. Старуха верила всему, о чем рассказывала мне, и тем удивительнее было ее признание, что ей не чужда вера в Бога. Дикарские суеверия столь разительно уживались в ней с начатками цивилизации, принесенной христианством, что было невозможно отделить одно от другого. Оставалось только верить ее рассказу.

Прощаясь с ней, я думал о том, что темные воды, в которых мы барахтались с кузеном, не имели берегов ни для него, ни для меня. Его нежелание помогать мне в поисках ответа только усложняло наше и без того нелегкое положение. Покидая покосившуюся хижину старухи, я был готов поверить в существование злых демонов и тварей, свивших себе убежище в местных горах.

По дороге домой я переживал сонм мыслей, из которых ни одна не утешала меня – каждая открывала новый лабиринт, таивший гибель.

Кузена я застал в гостиной. При виде меня он с поспешностью смахнул со стола какие-то пыльные бумаги; я успел лишь заметить, что там была какая-то карта и свиток, испещренный выцветшими письменами. Его нежелание разговаривать со мной было настолько очевидным, что я решил ничего не сообщать о своей недавней встрече. Весь вечер кузен даже и не пытался скрыть, что его тяготит мое общество, поэтому я использовал первый же предлог, чтобы оставить его одного. Сославшись на головную боль, после ужина я поднялся в свою комнату.

Мысли мои находились в непрестанном, хаотическом движении; тревожное предчувствие чего-то недоброго перешло постепенно в уверенность. Обхватив голову руками, я сидел на кровати и ждал.

Наступил вечер, похожий на предыдущий: лягушки продолжали надрываться, оглашая бульканьем и урчанием темный лес между домом и башней. Здесь все казалось странным; даже кваканье лягушек, обычное каждой весной, возле поместья Биллингтона обретало зловещий оттенок. Неумолчный гам, производимый невидимым народцем, проникал сквозь самые толстые стены; Амброз делал вид, что ничего не слышит, я же воспринимал все как должное – что толку спорить с судьбой?

Тем не менее, желая унять разыгравшееся воображение, я извлек из дорожного саквояжа захваченную книгу – это был “Ветер в ивах” Кеннета Грэма – и попытался углубиться в чтение. В первый раз за многие дни, прошедшие с того момента, как я ответил на отчаянный призыв кузена, я погрузился в старинный английский пейзаж и уютный мирок героев Грэма. Я читал довольно продолжительное время и почти перестал обращать внимание на неумолчный гомон лягушек за окном. Была полночь, когда я отложил книгу. Ущербная луна медленно восходила к зениту, серебряной паутиной пронизывая сумрак, ничуть не сгустившийся даже после того, как я погасил лампу. Сидя на постели, я отрешенно размышлял над загадкой, окружившей поместье Биллингтона. Прошел, наверное, час, когда я услышал, как в противоположном конце коридора хлопнула дверь. Раздались приглушенные ковром шаги – кузен подошел к лестнице, спускавшейся в гостиную. Заскрипели ступени. Не знаю почему, но я сразу же догадался о его цели. Старая башня на краю болота. Остановить его, окликнуть? Но зачем? Как я стану объяснять ему причины, побудившие меня сделать это?

В окно было хорошо видно, как Амброз торопливо пересекает газон, направляется к близкой опушке. Его движения были собранны и уверенны; предполагать в нем лунатика было бы смешным. О преследовании нечего было и думать: вне всякого сомнения, он бы заметил меня и это едва ли понравилось бы ему.

Я стоял в нерешительности возле открытого окна, когда меня осенила блестящая мысль. Весь путь от дома до башни просматривался из кабинета Амброза, где находилось сложенное из цветных стекол окно. В центре его, словно фокус, нацеленный на башню, располагался кружок из простого стекла, в который было хорошо видно залитые лунным сиянием окрестности. Прогнав сомнения, я в темноте спустился по лестнице, пересек гостиную и поднялся в рабочий кабинет. В столь поздний час я оказался здесь впервые и удивился обилию света, отражавшегося от цветных витражей. В комнате было светло, как ясным днем.

Придвинув стул к окну, я приник к глазку в центре витража. Внешний мир предстал передо мной, словно размытый мираж, разбросанные в воздухе осколки какой-то фата-морганы. Ощущение иллюзорности увиденного не пропадало, и пейзаж, расстилавшийся перед моим взором, мало напоминал дневной. Лунный свет, словно вином, окрасил местность, видоизменив контуры предметов и, казалось, их размеры. Привычное окружение неожиданно стало странным и незнакомым. Посреди туманного ландшафта возвышалась башня, только теперь мне, показалось, что она находится гораздо ближе, чем раньше. Может быть, не дальше опушки, хотя ее пропорции и высота оставались неискаженными и отчетливыми. Меня не покидало ощущение, что я рассматриваю местность через громадное увеличительное стекло.

Перспектива терялась в ярких лучах ущербной луны, замершей над лесом, и я не отрываясь смотрел на башню. Амброз уже успел взобраться на верхнюю площадку и стоял там, воздев руки к западной, более темной половине неба. Среди знакомых созвездий, светивших над мрачными вершинами холмов, я различил цепочку Альдебарана, часть Ориона, чуть выше – сияющие точки Сириуса, Капеллы, Кастора и Поллукса; еще ближе – слегка затененную близостью луны окружность Сатурна. Фигура Амброза отчетливо стояла у меня перед глазами, бросая вызов всем законам оптики и человеческому опыту. Однако не это зрелище приковало меня к стулу, с которого я был не в силах сойти. Жуткие картины, их чередование лишили мое тело способности двигаться: я мог лишь смотреть и смотреть, не будучи в состоянии издать хотя бы звук.

Ибо Амброз был не один.

От его туловища отходил какой-то отросток – по-другому я не могу описать увиденное,– который пребывал в постоянном движении, извиваясь и кольцами отплетая кузена. Из змеящегося тела с шумом выпластывались подернутые слизью крылья, словно у летучей мыши. Над крышей башни носились, трепыхались другие существа, внешний вид которых невозможно передать словами. По бокам, у подножия замерли две похожие на гигантских жаб твари, которые, казалось, все время изменяли свою форму. Их скрежещущие трели или свист сливались с грохотом лягушачьего хора, достигшего к этому моменту мощи работающей паровой турбины. Над головой Амброза проплывали длинные, змееподобные твари с зубастыми пастями и когтистыми лапами. Черные, отливающие блеском крылья неслышно разрезали воздух. Один их вид внушал мне невероятную слабость: я бы с радостью ухватился за мысль, что весь шабаш лишь видится мне, однако все происходящее опровергало мои умопостроения. Последующие события уже никак нельзя было приписать моему разыгравшемуся воображению.

В воздухе чувствовалось нарастающее напряжение: темное пространство клубилось, готовое вскипеть в любую минуту. Твари с перепончатыми крыльями медленно кружили над башней, то приближаясь, то удаляясь от нее. Аморфные чудовища у подножия башни неожиданно уменьшились в размерах, превратившись в уродливых, черных гномов. Амплитуда движений змееподобного отростка, исходившего из туловища Амброза, увеличивалась, приковывая мой взгляд. Словно зачарованный, я смотрел и ждал, что в любой момент эта невероятная картина исчезнет, оставив передо мной тихий, освещенный лунным сиянием лес.

Говоря, что змееподобный отросток пребывал в постоянном движении, я отдаю себе отчет, что не могу достаточно полно описать все происходившее перед моими глазами. Существо, словно червь, исходивший из туловища кузена, постепенно превращался в гигантскую аморфную массу переливающейся, постоянно изменяющейся слизи с налипшими чешуйками. Из темного утолщения, где должна была бы находиться голова, вытягивались и втягивались щупальца, вооруженные шипами и присосками. По всей длине тела выглядывали красноватые, глубоко запавшие глаза. Все это адское уродство вдруг превратилось в некое подобие живой твари. Щупальца протянулись вверх, сплетаясь концами в черной выси, тело же, налившись багровым свечением, нависло над кузеном. Из темноты взирал громадный глаз, под которым разверзся провал рта, и над лесом завибрировал протяжный, нечеловеческий вой. Ему немедленно ответили скрежещущие твари у подножия башни, а болотные крикуны залились громче прежнего. Амброз тоже вторил всеобщему крику, и это было действительно жутко слышать. Не голос, но первобытный рев, порождающий первозданный ужас, пронесся над притихшей листвой. Древнее имя, произнесенное на давно исчезнувшем с лица земли языке, достигло моих ушей: “Йа! Нарлатотеп, Йа! Йогг-Сотот!”

Страх, охвативший меня, был непереносим; я отпрянул от окна, неловко упал и медленно поднялся на ноги возле опрокинутого стула. Шум, кваканье лягушек утихли, довершив мое смущение. Недоумевая, я поднял стул и снова приник к окну, желая узнать причину наступившей тишины. Мысли мои находились в хаотическом смешении; мозг словно освободился от неотвязной галлюцинации. Стул зыбко покачивался под моими дрожащими ступнями, но я вновь смотрел на каменную башню.

В западной части неба, возле одной из звезд я различил разреженную полоску тумана, которая протянулась к темному лесу, помедлила мгновение у каменного круга и снова исчезла. Однако больше не было и следа той фантасмагории, что предстала мне за минуту до этого!

Башня стояла на прежнем месте, но ни существ, ни Амброза не было видно поблизости. Лягушки поутихли, теперь их урчание вяло разносилось среди угрюмых деревьев. Я постоял немного, прижавшись лбом к стеклу и бессмысленно озирая окрестности, когда внезапно подумал, что в этот момент кузен уже может подходить к дому. Было бы неприятно, если бы он застал меня в своем кабинете, а за всеми наблюдениями я почти напрочь утратил ощущение времени. Бросив последний взгляд на залитый лунным светом лес, я спрыгнул на пол и поспешил выйти из кабинета. Стоило мне закрыть дверь, как внизу заскрипели петли, послышались тяжелые шаги на крыльце. Амброз был не один, и это подтверждало неритмичное поскрипывание половиц, чье-то шумное дыхание и шепот.

– …Так давно! – странно переменившийся голос, несомненно, принадлежал Амброзу.

– Да, Господин.

– Тебе кажется, что я сильно изменился за это время? – Нет. Только лицо и одежда…

– Ты побывал в городах, которые хотел увидеть?

– Я прожил века в Мнаре и Каркосе. А где был ты?

– В разных местах, в прошлом и грядущем. Много людей было на моем пути… – Амброз резко замолчал и после секундного ожидания добавил: – Нам следует говорить тише. В этих стенах нас подстерегает опасность и исходит она от человека, полагающего себя родственником мне по крови.

– Я должен идти спать?

– Разве в этом есть необходимость?

– Абсолютно никакой, Господин.

– Иди к себе в комнату и жди. Утром, когда все будет готово, я позову тебя.

– Слушаюсь, Господин.

– Постой. Скажи мне, сколько я отсутствовал. Год? Два? Десять лет?

В темноте послышался тихий смех, от которого у меня мурашки пробежали по коже.

– Истек всего лишь один-единственный вдох времени. Двадцать раз по десять прошло с момента твоего последнего пробуждения. Мир потрясли все перемены, о которых говорили Древние. Ты скоро увидишь их…

– Да, легко сказать… Сколько времени минуло с тех пор, как мы разговаривали здесь в последний раз. Отдохни, силы понадобятся нам, когда придет час открыть Дверь и подготовить эту страну к Их приходу.

Беседа прервалась, и наступила тишина, нарушаемая лишь звуком шагов поднимавшегося по лестнице Амброза. Я вслушивался в поскрипывание ступеней, содрогаясь при мысли, что он приближается ко мне. После шабаша, увиденного из окна его кабинета, чувства отказывались служить мне. Тяжелая поступь на секунду замедлилась в коридоре у моей двери, затем возобновилась. Послышался шум открываемой двери, жалобный скрип кровати, когда на нее опустился кузен, и наступила полная тишина.

Единственная мысль, метавшаяся в моем мозгу, была мысль о бегстве. Однако такое решение было бы равносильно предательству, и принять его я был не вправе. Что бы ни случилось за оставшиеся часы, я твердо уверился в необходимости новой встречи с доктором Харпером. Только он может помочь в разгадке тайны; мне остается. лишь точно передать ход событий и рассказать обо всех находках, сделанных в библиотеке. Темнота за окном не вызывала у меня охоты немедленно приняться за дела, и я еще долго лежал, перебирая в голове события, о которых было бы интересно узнать доктору Харперу. Вероятно, я должен буду составить подробное описание всего, что произошло и о чем я узнал, находясь в старинном поместье. Мои записи помогут раскрыть причины трагических событий в Данвиче, пусть даже мне не суждено уже прожить на этом свете и нескольких часов…

В эту ночь я не сомкнул глаз.

Утром я дождался, когда Амброз первым спустится в гостиную, и только потом отважился покинуть свою спальню. Страхи мои, однако, не оправдались. Амброза я застал за приготовлением завтрака. Он выглядел бодрым, посвежевшим, и его внешний вид совершенно меня успокоил, хотя, конечно же, и не рассеял горечи ночных размышлений. На сей раз кузен был необычайно многословен, даже поинтересовался, не будили ли меня ночью крики лягушек.

Я уверил его, что еще никогда в жизни не спал лучше, чем сегодня. Тем не менее он с сомнением покачал головой, сетуя на обилие громкоголосых амфибий вблизи поместья, и прибавил, что, вероятно, следует придумать какой-нибудь способ приуменьшить их ряды. Странно, но его заботливость только встревожила меня. Я напомнил о привязанности к болоту и его обитателям прежних владельцев поместья, на что он равнодушно улыбнулся и продолжал готовить завтрак. Столь необычная реакция еще более насторожила меня, хотя я и постарался не выдавать своих чувств.

За едой он сообщил мне, что большую часть дня проведет в лесу, восстанавливая башню. С приятнейшей улыбкой он высказал надежду, что я найду чем заняться во время его отсутствия.

Я с восторгом принял это известие, полагая, что получил возможность без помех исследовать ворох бумаг на столе в кабинете, однако, сохраняя серьезность, все же поинтересовался, не буду ли чем-нибудь полезен в течение дня.

Амброз понимающе улыбнулся.

– Очень любезно с твоей стороны, Стивен. К сожалению, я забыл сказать тебе, что уже располагаю помощником. Пока ты был в городе, я нанял домработника. Не удивляйся, если что-то в его манере говорить или одежде покажется странным. Этот человек – индеец. Я не смог сдержать возгласа изумления.

– Что-нибудь не так?

– Я поражен,– кое-как пробормотал я. – Когда я был в городе, я не встречал там ни одного индейца. Мне казалось…

– В наших горах живет кто угодно, так что ничему не следует удивляться,– быстро ответил Амброз. – Наш молодец преспокойно жил в соседнем лесу.

Он встал из-за стола и принялся собирать посуду. Я намеренно медлил, желая услышать дальнейшие объяснения. Заметив это, Амброз повернулся и уже без улыбки добавил:

– Наверное, ты еще больше удивишься, если я скажу тебе об одном совпадении… Дело в том, что этого индейца зовут Квамис.

Часть III. РАССКАЗ ВИНФИЛДА ФИЛИПСА [[3]]

Стивен Бейтс пришел в офис доктора Сенеки Лэпхема, находившийся на территории Мискатоникского университета, незадолго до полудня 7 апреля 1924 года, по направлению доктора Армитиджа Харпера, работавшего в библиотеке. Бейтс хорошо сохранился для своих сорока семи лет, хотя начинал уже чуть-чуть седеть. Он явно старался держать себя в руках, но казался глубоко встревоженным и возбужденным, и я принял его за невротика и потенциального истерика. Он принес с собой объемистую рукопись, содержавшую собственноручный отчет о событиях, которые ему довелось пережить, и ряд связанных с этим документов и писем, скопированных им Поскольку доктор Харпер заранее сообщил о предстоящем визите по телефону, Бейтса сразу проводили к доктору Лэпхему, который, казалось, весьма им заинтересовался, из чего я заключил, что рукопись касалась некоторых аспектов антропологических исследований, столь дорогих его сердцу.

Бейтс представился, и ему было предложено немедленно, без предисловий, рассказать обо всем, к чему он и приступил без дальнейших понуканий. Это был горячий и отчасти бессвязный рассказ, который, насколько я мог понять, при всей напыщенности слога имел отношение к культовым пережиткам. Однако я быстро понял, что моя реакция на рассказ Бейтса была неадекватной, ибо суровое выражение лица доктора Лэпхема: до боли сжатые губы, сузившиеся задумчивые глаза, наморщенный лоб, и, прежде всего, то глубочайшее внимание, с которым он слушал, забыв про завтрак, показывало, что он, по крайней мере, придавал важное значение рассказу, который, начавшись, лился теперь нескончаемым потоком, пока Бейтс не вспомнил о рукописи. Он вдруг прервал себя на полуслове, протянул рукопись доктору, Лэпхему, прося сейчас же ее прочитать.

К моему удивлению, хозяин согласился и на это. Он открыл пакет даже с некоторым нетерпением, передавая мне листки по мере того, как он их прочитывал, не спрашивая, что я об этом думаю. Я молча читал эти в высшей степени необычные записи и все более поражался, особенно видя, как у доктора Лэпхема время от времени начинают дрожать руки. Он закончил раньше меня, через час с лишним после того, как начал читать аккуратные, плавные строчки; затем, пристально глядя на посетителя, попросил его закончить рассказ.

Это все, ответил Бейтс. Он все рассказал. И собранные им документы – это тоже, как ему кажется, все, что имело или могло иметь отношение к делу.

– Вам никто не мешал?

– Ни разу. Только когда я закончил, вернулся мой кузен. Я увидел индейца. Он был одет точь-в-точь как, по моим представлениям, должны были одеваться наррангасеты. Кузену нужна была моя помощь.

– Вот как? О чем же он вас попросил?

– Видите ли, ни он, ни индеец, ни оба вместе якобы не могли справиться с тем камнем, который мой кузен вынул из крыши башни. Я лично не считал, что поднять его не под силу нормальному мужчине, я им так и сказал. Тогда кузен предложил пари, что я его не подниму. Он объяснил, что камень нужно куда-нибудь перенести и закопать подальше от башни. Я легко выполнил его просьбу без какой-либо помощи с его стороны.

– Ваш кузен не помогал вам?

– Нет. Индеец тоже не помогал.

– Доктор Лэпхем передал посетителю карандаш и бумагу:

– Пожалуйста, нарисуйте схему окрестностей башни и приблизительно пометьте место, где вы закопали камень.

Несколько сбитый с толку, Бейтс выполнил его просьбу. Доктор Лэпхем взял схему и аккуратно убрал ее вместе с последними листами рукописи, которые я ему передал. Затем, откинувшись назад и сцепив пальцы, спросил:

– Вам не показалось странным, что кузен не предложил вам помощь?

– Нет, не показалось. Мы же заключили пари. Я выиграл. Естественно, я не мог ждать, что он будет помогать мне выиграть, будучи заинтересован в моем проигрыше.

– И это все, что ему было нужно?

– Да.

– Вы не заметили ничего, что показывало бы, чем он занимался до этого?

– Заметил. Похоже, что они с индейцем провели уборку. Следы когтей и крыльев, которые я видел раньше, были затерты и уничтожены. Я спросил насчет следов, но кузен только небрежно сказал, что мне все это померещилось.

– Значит, ваш кузен по-прежнему помнит о том, что вы интересуетесь тайной поместья Бйллингтонов?

– Да, разумеется.

– Вы не оставите пока эту рукопись у меня, мистер Бейтс?

После некоторых колебаний Бейтс в конце концов согласился, “если вам от нее будет какая-нибудь польза”. Хозяин уверил его, что будет. Все же он, казалось, не хотел с ней расставаться и очень беспокоился, как бы ее не показали посторонним. Доктор Лэпхем обещал не показывать.

– Может быть, я должен сделать что-нибудь, мистер Лэпхем? – спросил он.

– Да. Есть кое-что, что вам следует сделать прежде всего.

– Мне хочется разобраться до конца с этим делом, и, естественно, я готов сделать все, что смогу.

– Тогда отправляйтесь домой.

– В Бостон?

– И немедленно!

– Я же не могу оставить его на милость этой твари там, в лесу,– запротестовал Бейтс. – И потом, у него появятся подозрения.

– Вы сами себе противоречите, мистер Бейтс. Какая разница, будет он что-то подозревать или не будет? Из того, что вы мне рассказали, видно: ваш кузен сможет справиться со всем, что бы ему ни угрожало.

Бейтс по-мальчишески улыбнулся, сунул руку во внутренний карман, вынул письмо и положил его перед хозяином.

– Почитайте! Разве похоже, что он может справиться с этим в одиночку?

Доктор Лэпхем медленно прочитал письмо, сложил его и сунул обратно в конверт.

– Из того, что вы мне рассказали, видно, что он уже не тот слабак, который писал вам письмо, умоляя приехать.

Против этого посетителю возразить было нечего. Но ему все же не хотелось менять свои планы: он предпочел бы вернуться в дом кузена и оставаться там до момента, когда можно будет уехать не столь поспешно.

– Я считаю в высшей степени целесообразным, чтобы вы вернулись в Бостон немедленно. Но если вы настаиваете на том, чтобы оставаться с ним, советую по возможности сократить ваше пребывание, скажем, до трех дней или около того. А по дороге на вокзал загляните, пожалуйста, ко мне.

Посетитель согласился на это условие и поднялся, собираясь уходить.

– Секундочку, мистер Бейтс,– сказал доктор Лэпхем.

Он подошел к стальному сейфу, отпер его и, вынув оттуда какой-то предмет, вернулся и положил его на стол перед Бейтсом:

– Вам это что-нибудь напоминает, мистер Бейтс?

Бейтс увидел небольшой барельеф высотой примерно в семь дюймов, изображающий головоногое чудовище, спрута с ужасными щупальцами, двумя крыльями на спине и огромными зловещими когтями, растущими из нижних конечностей [[4]].

С ужасом и отвращением Бейтс смотрел на чудовище и не мог оторвать глаз. Доктор Лэпхем терпеливо ждал.

– Это похоже, но не в точности, на существа, которые я видел – или мне казалось, что видел,– из окна кабинета в одну из ночей,– наконец сказал Бейтс.

– Но вы, никогда не видели раньше подобного барельефа? – настаивал доктор Лэпхем.

– Нет, никогда.

– А рисунка?

Бейтс покачал головой:

– Это похоже на тех, которые летали около башни; тех, которые оставили следы когтей; но это похоже и на ту тварь, с которой разговаривал мой кузен.

– Ах, так вы прервали их разговор? Они разговаривали?

– Я никогда не осознавал этого, но, наверное, это было именно так.

– Похоже, все указывает на то, что они каким-то образом общались.

Бейтс все смотрел, не отрываясь, на барельеф, который, насколько я мог припомнить, был антарктического происхождения.

– Ужасно,– сказал он наконец.

– Да, поистине ужасно. Но самое ужасное – это мысль, что этот барельеф мог быть сделан с натуры! Лицо Бейтса исказила гримаса.

Он покачал головой:

– Я не могу в это поверить.

– Кто знает, мистер Бейтс. Многие из нас легко верят самым разным слухам и при этом отказываются верить определенному свидетельству собственных органов чувств, убеждая себя, что это галлюцинации. – Он пожал плечами, взял барельеф со стола, посмотрел на него и положил обратно. – Кто знает, мистер Бейтс? Работа примитивная, да и замысел тоже. Но ведь вы, несомненно, захотите вернуться, хотя я по-прежнему настаиваю на Бостоне.

Бейтс упрямо покачал головой, пожал руку доктору Лэпхему и ушел. Доктор Лэпхем поднялся и несколько раз повернулся, разминая затекшие мускулы. Я ждал, что он пойдет обедать, ведь время было уже далеко за полдень Ничего подобного. Он опять уселся, придвинул к себе рукопись Бейтса и начал протирать очки. Заметив мой удивленный взгляд, он улыбнулся, как мне показалось, довольно мрачно.

– Боюсь, что вы не принимаете Бейтса и его рассказ всерьез, Филипс.

– Ну, по-моему, это самая бесподобная, странная, явная чушь, которая когда-либо использовалась для объяснения этих таинственных исчезновений людей.

– Не более странная, чем сами обстоятельства исчезновения людей и их повторного появления. Я не намерен относиться ко всему этому так легко.

– Но неужели вы хоть сколько-нибудь верите этому? Он откинулся назад, держа в одной руке очки, как бы успокаивая меня взглядом.

– Ты молод, мальчик мой,– и он прочел мне короткую лекцию, которую я прослушал с почтением и все возрастающим изумлением, так что вскоре даже забыл о голоде. Он сказал, что я, конечно, достаточно знаком с его работой, чтобы представлять себе огромный объем знаний и легенд, касающихся древних форм поклонения божествам, в особенности среди примитивных народов, и культовых пережитков, которые, пройдя через определенные изменения, дожили до сегодняшнего дня. Например, в некоторых отдаленных районах Азии возникло большое количество невероятных культовых верований, пережитки которых наблюдались в самых необычных местах. Он напомнил мне, что Киммих давным-давно выдвинул предположение, что цивилизация Шиму появилась в глубинах Китая, хотя Китай во время ее возникновения, вероятно, еще не существовал.

Рискуя быть банальным, он припомнил странные скульптуры деревянных идолов острова Пасхи и Перу. Способы поклонения богам, конечно, в основном оставались, иногда в старых формах, иногда в измененных, но никогда не менялись по сути. У ариев, свидетельства культуры которых оказались, возможно, наиболее живучими, присутствовали, с одной стороны, друидические обряды, а с другой – демонические традиции колдовства и общения с духами умерших, особенно в некоторых частях Франции и на Балканах. Неужели мне никогда не приходило в голову, что такие культы явно имели общие черты?

Я ответил ему, что все культы в чем-то похожи друг на друга.

Но он говорил об аспектах, находившихся вне пределов основных сходных черт, которые никто не стал бы оспаривать. Затем он предположил, что концепция существ, которые должны вернуться, не ограничивается какой-то одной группой, но, напротив, имеются тревожные явления, указывающие на существование в отдаленных уголках земли рьяных поклонников древних богов или богоподобных существ – богоподобных в том плане, что они по своей природе настолько чужды человечеству, да и вообще любому виду жизни на земле, что этим и привлекают к себе служителей. Причем божества эти – злы.

Он взял барельеф и, держа его, сказал:

– Итак, вы знаете, что он найден в Антарктике. Каково, по-вашему, его предназначение?

– Это, конечно, из области догадок, но я бы сказал, что это, возможно, грубое представление первобытного скульптора о том, что индейцы зовут “Вендиго” [[5]].

– Догадка неплохая, только в культуре Антарктики мало что наводит на мысль о существе, сходном с арктическим Вендиго. Нет, это было найдено под участком ледника. Возраст находки очень солиден. В сущности, она, похоже, старше, чем культура Шиму. В этом смысле она уникальна, в других смыслах – нет. Вы, возможно, удивитесь, узнав, что подобные скульптуры находили в разные века. Некоторые из них восходят еще ко временам кроманьонского человека и даже к более ранним эпохам, к началу того, что мы любим называть цивилизацией. У нас есть подобные находки из средних веков, времен китайской династии Мин, из России времен царствования Павла I, с Гавайских островов, из Вест-Индии, современной Явы и из пуританского Массачусетса. Вы можете сделать из этого свои выводы. В данный момент эта уникальность для меня в другом: в том, что, по всей вероятности, такое изображение должно существовать и в миниатюре. Подобное должен был иметь Амброз Дюарт, когда он остановился в Данвиче, чтобы узнать дорогу к дому миссис Бишоп, и два деревенских старика спросили, есть ли у него “знак”.

– Уж не намекаете ли вы, хотя прямо и не говорите этого, что барельеф был сделан “с натуры”, с живой модели, так сказать? – спросил я.

– Я не стоял рядом с мастером,– ответил он с серьезностью, которая меня раздражила,– но я и не настолько высокомерен, чтобы отрицать такую возможность.

– Короче, вы верите тому, что рассказал этот Бейтс?

– Я очень боюсь, что все это правда, в пределах определенной области.

– Тогда эта область – психиатрия! – не удержался я от реплики.

– Вера появляется сразу, когда нет доказательств, и с большим трудом – когда существуют доказательства, которых быть не должно. – Он покачал головой. – Полагаю, вы заметили часто встречавшееся имя одного из ваших предков – преподобного Варда Филипса?

– Заметил.

– Я бы не хотел, чтобы вы думали, что я пользуюсь случаем, но не могли бы вы заглянуть в прошлое своей семьи и вкратце рассказать о судьбе этого джентльмена, который являлся и духовным лицом, после того, как обнаружились его разногласия с Илией Биллингтоном?

– Боюсь, что его жизнь не была примечательной. Прожил он после этих событий недолго, причем сильно подорвав репутацию попытками собрать все экземпляры своей книги “Необъяснимые происшествия, имевшие место в Новой Англии” и сжечь их.

– Это ни о чем не говорит вам в связи с рукописью Бейтса?

– Здесь наверняка какое-то совпадение.

– Полагаю, что больше, чем совпадение. Действия вашего предка похожи на действия человека, который видел дьявола и захотел отречься от своих слов.

Доктор Лэпхем не страдал легкомыслием, и за время моей работы у него я не раз сталкивался со странными явлениями и верованиями. То, что такие явления в большинстве своем имели место в отдаленных, почти недоступных уголках земли, не исключало возможности появления подобных вещей в непосредственной близости от нас. Вдобавок я вспомнил о случаях, когда доктор Лэпхем, казалось, касался чудовищных мифов-пережитков, граничивших с понятиями головокружительного масштаба, самая мысль о которых вызывала цепенящий страх.

– Вы хотите сказать, что Илия Биллингтон был как бы дьявол? – спросил я.

– Я мог бы сказать и да, и нет. Судя по имеющимся фактам, он явный приверженец дьявола. Несомненно, Илия Биллингтон был передовым человеком своего времени, более умным, чем большинство людей его поколения, способным оценить размеры опасности, с которой он встречался. Он практиковал обряды и церемонии, берущие свое начало на заре возникновения человечества, но он знал, как избежать последствий. Во всяком случае, складывается такое впечатление. Думаю, целесообразно было бы получше изучить эти документы и рукопись. Я не собираюсь терять время.

– Мне кажется, вы придаете слишком большое значение всей этой, чуши. Он покачал головой.

– Прискорбно, что некоторые ученые, встретившись с вещами, которые они не могут сразу понять или не вмещающимися в рамки уже установившихся научных теорий, начинают вешать ярлыки типа “совпадение”, “галлюцинация” и тому подобное. Что касается событий, происшедших в Биллингтоновой роще и окрестностях, особенно в Данвиче, я бы сказал: невозможно поверить, что это можно отнести за счет совпадений. Каждый раз, когда в поместье Биллингтонов наблюдается некая активность, в Данвиче и округе кто-нибудь таинственно исчезает. Нам вообще незачем обращать внимание на рукопись мистера Бейтса, разве лишь постольку, поскольку там даются свидетельства того времени. Мы сами без труда можем посмотреть оригиналы, если решили проигнорировать то, что написал Бейтс. Эти явления повторялись по крайней мере трижды в поколениях, разделенных более чем двумя столетиями. Я не сомневаюсь, что вначале такие случаи считали результатом колдовства, и очень велика вероятность того, что какой-нибудь несчастный или несчастные пострадали и погибли в результате событий, которые были просто выше их понимания. Времена охоты на ведьм и сжигания на кострах тогда не казались такими далекими, а истерия и молчаливое потворничество всегда свойственны человеческой натуре. Видимо, во времена Илии какой-то луч правды проник в головы преподобного Варда Филипса и газетчика Джона Друвена и им захотелось посетить Биллингтона, после чего Друвен исчез, пройдя обычный путь, который проходили все данвичские жертвы, а преподобный Вард Филипс не мог вспомнить ничего о своем посещении дома Биллингтона, кроме того, что его каким-то образом заставили – и он впоследствии попытался – уничтожить свою книгу, которая, учтите это, содержит ссылку на события подобного же рода, происшедшие десятилетия назад. В наши дни мы обнаруживаем, что мистер Бейтс сталкивается с необъяснимой враждебностью Амброза Дюарта после того, как последний послал ему письмо с неистовыми мольбами о помощи. Все это укладывается в определенную схему.

С этим я согласился без возражений.

– Я знаю, есть люди, которые скажут, что в самом доме есть что-то дьявольское, и об этом говорится в некоторых местах рукописи Бейтса. Они выдвинут теорию остаточных психических влияний, но я думаю, это нечто большее, нечто невероятно более ужасное и злобное, выходящее по своей значимости далеко за пределы событий, известных сегодня.

Глубочайшая серьезность, с которой доктор Лэпхем это говорил, не позволяла ни на минуту усомниться в важности, придаваемой им рукописи Бейтса. Он явно собирался продолжать поиски, с нею связанные, и то, как живо он начал выбирать тома с книжных полок, показывало, что он действительно, как он сам выразился, времени не теряет. Он остановился на какое-то время, предложив мне пойти позавтракать и по дороге передать записку доктору Армитиджу Харперу, которую сразу же и принялся писать. Он выглядел оживленным и энергичным, строча записку своим обычным плавным почерком, быстро и умело сложил ее и, запечатав в конверт, передал мне, предупредив, что я должен поесть как следует, ибо “мы, может быть, пробудем здесь долго и придется пропустить обед”.

Вернувшись через три четверти часа, я застал доктора Лэпхема в окружении книг и документов, среди которых я узнал большую, с печатями, книгу из библиотеки Мискатоникского университета, несомненно, специально присланную по его просьбе.

Странные рукописи Бейтса лежали отдельно, на некоторых виднелись пометки.

– Чем могу помочь?

– Пока только слушайте и думайте, Филипс. Садитесь.

Он встал и широким шагом подошел к окну, из которого были видны часть территории Мискатоникского университета напротив библиотеки и огромная собака на цепи, как бы охранявшая ее.

– Я часто думаю,– сказал он,– как повезло тем, кто не способен сопоставить все имеющиеся у них факты. Мне кажется, Бейтс может служить хорошей иллюстрацией. Он записал вроде бы не связанные друг с другом факты, он постоянно балансирует на грани ужасающей реальности, но почти не делает настоящих попыток взглянуть ей в лицо; ему мешают поверхностность, остаточные предрассудки, за которыми нет ничего, кроме стандартной модели поведения и убеждений среднего человека. Если бы обычный человек мог хотя бы подозревать о космическом величии Вселенной, если, бы мог хоть одним глазком заглянуть в страшную глубину космического пространства, он бы, наверное, сошел с ума или отверг бы такое знание, предпочтя ему суеверие. И так везде. Бейтс записал ряд событий, охватывающих период более двух веков, и у него есть все возможности разрешить загадку поместья Биллингтонов, но он не может этого сделать. Он расставляет события, как если бы они были частями головоломки; он делает некоторые начальные умозаключения, например, что его предок Илия Биллингтон занимался чем-то очень странным и, возможно, незаконным, что неизбежно сопровождалось таинственным исчезновением живших в округе людей; но дальше этого пункта он не идет. Он фактически видит и слышит определенные явления и сам начинает спорить со своими же органами чувств; короче, он человек среднего ума: оказавшись лицом к лицу с явлениями, которых, так сказать, “нет в книжках”, он начинает опровергать свои ощущения. Он пишет насчет “воображения” и “галлюцинаций”; но он достаточно честен, чтобы согласиться: его реакции “нормальны” настолько, что все его аргументы оказываются ложными. В конце концов, хотя у него, правда, нет ключа к головоломке, у него просто не хватает мужества сложить вместе все имеющиеся у него части и получить решение, выходящее далеко за рамки тех очертаний, на которые он едва намекает. Он, в сущности, дезертирует, сваливая это дело на доктора Харпера, от которого проблема переходит ко мне.

Я спросил, не исходит ли он из предположения, что рукопись Бейтса является документом, основанным на строгом фактическом материале.

– Я думаю, альтернатива вряд ли существует. Либо это факты, либо нет. Если мы будем отрицать достоверность фактов, тогда придется отрицать известные события, а ведь они описаны, у них есть свидетели и они вошли в историю. Если же мы примем только эти известные факты, мы, вероятно, сможем объяснить все другие события, представленные в рукописи как проявления “случайности” или “совпадения” без учета того, что средняя математическая вероятность таких рядов случайностей и совпадений явно не согласуется с наукой и абсолютно неприемлема при любом методе научной проверки. Поэтому мне кажется, что выбора фактически нет. Рукопись Бейтса сообщает о ряде событий, соотносящихся с известной историей этих мест и их жителей. И, наконец, если вы хотите сказать, что отдельные части рукописи представляют воображаемые события, вам придется объяснить источник этого внеземного воображения, потому что записи ясные, почти научные, и включают подробности, указывающие на то, что он действительно видел нечто подобное тому, что описывает; и ничто в известной истории эволюции и мутаций человека не объясняет некоторые из этих подробностей. И даже если, как вы можете еще сказать, эти так подробно описанные существа являлись продуктом кошмара, вам все равно придется аргументировать причины, по которым его кошмарные сны оказались населены такими существами, ибо, как только вы выдвинете гипотезу о том, что сны человека, кошмарные или какие хотите, могут быть населены существами, абсолютно чуждыми не только его умозрительному, но и эмпирическому опыту, ваш постулат будет противоречить научным фактам, как и сами эти существа. Только приняв рукопись в качестве фактического документа, мы достигнем наших целей; это должно быть отправным пунктом; а если мы ошибаемся, время обязательно расставит все по местам.

Он вернулся к своему письменному столу и сел.

– Вы, наверное, помните, как в первый год вашего пребывания здесь вы читали о некоторых необычных обрядах, совершавшихся жителями Понапе, на Каролинских островах, в честь морского божества, Водного Существа, которое сперва считали известным богом-рыбой Дагоном, но туземцы на это в один голос заявляли, что Он больше, чем Дагон, что Дагон и его Глубоководные служат Ему. Такие культовые пережитки довольно распространены и редко публикуются, но этот случай получил огласку из-за некоторых дополнительных находок – странных мутаций тел некоторых туземцев, погибших в результате кораблекрушения недалеко от берега; было отмечено, что у них присутствуют примитивные жабры, остаточные щупальца, растущие из торса и, в одном случае, чешуйчатые глазки на участке кожи около пупка одной из жертв; при этом все они были известны как приверженцы культа Бога Моря. Мне живо помнится одно утверждение туземцев, что их бог пришел со звезд. А вам известно, что существует значительное сходство между религиозными верованиями и мифологическими моделями жителей Атлантики, племен майя, друидов и других народов, и мы постоянно находим основные сходные черты, особенно соединяющие море и небо, как, например, бог Кецалькоатль, которого можно сравнить с древнегреческим Атласом, в том плане, что он тоже якобы вышел из Атлантического океана, чтобы держать мир на своих плечах. И это не только в религиях, но и в легендах, например, в попытке обожествления человеческих гигантов, которые, как считают, тоже вышли из моря, точнее сказать, из западных морей,– греческие титаны, островные гиганты испанских сказок и корнуэльские гиганты с затонувшего Лионесса. Я упоминаю об этом, чтобы показать любопытную связь с преданием, уходящим своими корнями в первобытные времена, когда считалось, что в глубинах моря живут огромные существа, что, в свою очередь, породило вторичную веру в происхождение гигантов. Нам не следует удивляться существованию культовых пережитков, подобных верованиями Понапе, так как существует множество прецедентов, но нас удивляют физические мутации, происшедшие там, которые объясняют темными намеками, разумеется, не приводя никаких фактов, на то, что происходило какое-то сексуальное общение некоторых жителей моря и туземцев Каролинских островов. Если бы это было правдой, эта версия могла бы действительно объяснить мутации. Но наука, не имея фактов о существовании морских существ такого рода, просто отрицает это; сами мутации отрицаются как “негативное”, поэтому неприемлемое свидетельство. Стряпается тщательно подробное объяснение, что такие явления известны науке, на туземцев навешивается ярлык “первобытности” и “атавизма”, как на редкие экспонаты, и происшествие, должным образом зафиксированное, отправляется в дальний ящик картотеки. Если вы или кто-либо еще решите последовательно рассмотреть эти случаи, то образовавшаяся цепь несколько раз опояшет земной шар; мало этого, у них будет много сходных черт, они будут подтверждать друг друга и подчеркивать повторяемость каждого из этих происшествий. Однако никто не хочет заняться беспристрастным изучением этих изолированных явлений, потому что, как в случае с мистером Бейтсом, действительно существует определенный чисто человеческий страх перед возможным результатом. Лучше не тревожить привычную модель существования из страха перед тем, что может оказаться за его пределами, в протяжении времени и пространства, перед тем, с чем никому из нас тягаться не по плечу!

Я помнил рассказ жителей острова Понапе и сказал об этом Лэпхему. Я, однако, не понимал, почему он из этого выводит какую-то связь с рукописью Бейтса, пусть даже самую отдаленную, хотя я чувствовал уверенность в том, что он специально напомнил мне об этом случае. Он продолжал свои детальные объяснения: – У множества разбросанных явлений, представленных антропологами, существует некий общий каркас. Это мифическая вера в то, что первобытную Землю населяли существа другой расы, которые за свои дьявольские обычаи были изгнаны “Старшими Богами”, изолировавшими их от Земли, поскольку они не подчинялись законам времени и пространства, в отличие от смертных людей, и вдобавок могли передвигаться в других измерениях. И эти существа, хотя и изгнанные, изолированные от нас страшными и ненавистными им печатями, продолжают жить “снаружи” и часто делают явные попытки восстановить свой контроль и власть на Земле над “низшими” существами; населяющими ее сейчас, низшими, очевидно, потому, что подчинены малым законам, которые не имеют силы для изгнанных существ, известных под различными именами, самым распространенным среди которых являются Великие Древние, или Великие Бывшие, которым прислуживали многие первобытные народы, например жители острова Понапе. Более того, Великие Бывшие страшны в своей злобе, и следует признать, что барьеры между человечеством и парализующим ужасом, который они воплощают, произвольны и абсолютно недостаточны.

– Но ведь вы могли вывести это из рукописи Бейтса и приложенных к ней документов! – запротестовал я.

– Нет. Это было известно еще за десятки лет до появления рукописи Бейтса.

– Бейтс, наверное, обнаружил соответствующие предания и факты!

Его это не смутило и ничуть не убавило серьезной торжественности в его голосе:

– Даже если и так, это не объясняет тот неопровержимый факт, что примерно в 730 году от рождества Христова в Дамаске арабским поэтом Абдул аль-Хазредом была написана книга об ужасных Великих Бывших и общении с ними. Аль-Хазреда все считали сумасшедшим. Он назвал книгу “Аль-Азиф”, но она более широко известна в определенных тайных кругах под греческим названием “Некрономикон” и является чрезвычайной редкостью. Я полагаю, что, если эти предания и знания были записаны в качестве фактов много веков назад и определенные нечеловеческие – скажем так! – явления возникают в наши дни, по-видимому, подтверждая определенные аспекты книги, написанной этим арабом, было бы абсолютно ненаучно относить эти явления на счет воображения или махинаций человека, в особенности такого, который до этого ни о чем подобном явно не знал.

– Очень хорошо. Дальше!

– Великие Бывшие,– продолжал он,– в чем-то соответствуют стихиям: земле, воде, воздуху, огню; они тоже являются их средой обитания, помимо определенной взаимозависимости и неземных сверхъестественных качеств, делающих их нечувствительными к воздействию пространства и времени, и этим они представляют постоянную угрозу человечеству и всем земным созданиям. Их непрекращающимся попыткам прорваться обратно на Землю содействуют их первобытные приверженцы, которые поклоняются им как божествам и происходят, в большинстве случаев, из физически и умственно неполноценных семей, а иногда, как на острове Понапе, представляют собой очевидные физиологические мутации. Они обеспечивают определенные “отверстия” или “проходы”, через которые могут проникнуть Великие Бывшие и их внеземные слуги, которых можно также “вызывать”, где бы они ни находились в пространстве и времени, с помощью определенных ритуалов, по крайней мере частично записанных арабом Абдул аль-Хазредом и рядом других, менее значительных писателей, шедших по его стопам и оставивших параллельную информацию, восходящую к тому же источнику, но обогащенную различными данными, появившимися после выхода книги араба.

Он сделал паузу и внимательно посмотрел на меня:

– Успеваете за моей мыслью, Филипс? Я заверил его, что успеваю.

– Очень хорошо. Надо сказать, что эти Великие Бывшие получили различные имена. Некоторые из них относятся к низшей касте, таких большинство. Они не так свободны, как те немногие, относящиеся к высшей категории, и многие из них подчиняются большому числу законов, управляющих жизнью человечества. Первый среди них – Ктулу, который якобы лежит “мертвый, но видит сны” в неизвестном затонувшем городе Р'лиех, согласно некоторым источникам, находящемся в Атлантиде, по другим же источникам – в море, недалеко от побережья Массачусетса. Второй среди них – Хастур [[6]]. Иногда его называют Тот, Кого Нельзя Называть, или Хастур Невыразимый, живущий якобы в Хали [[7]] в звездном скоплении Гиад. Третий – Шуб-Ниггурат [[8]], ужасная пародия на бога или богиню плодородия. Следующий – “Посланник Богов”, Нарлатотеп, и особенно принадлежащий к наиболее могущественной ветви Великих Бывших злобный Йогг-Сотот, один из властителей Азатота, слепого идиотского Хаоса в центре бесконечности. Я вижу по вашим глазам, что вы начинаете узнавать эти имена.

– Конечно, они имелись в рукописи, хоть и звучали порой иначе.

– И в документах тоже. Я думаю, что сумею поколебать ваше неверие, сказав, что Нарлатотепа – часто его имя траскрибируют как “Ньярлатотеп” – во время его ужасных явлений сопровождают существа, называемые “идиоты, играющие на флейте”.

– То, что видел Бейтс!

– Именно.

– Но тогда кто же были те, другие?

– Об этом можно только догадываться. Но если Нарлатотепа всегда сопровождают флейтисты-идиоты, то, очевидно, однажды там появлялся именно он. Великие Бывшие имеют до некоторой степени способность являться в видоизмененной форме, как мутанты, хотя у каждого, вероятно, имеются определенное обличье и индивидуальность. В книге Абдул аль-Хазреда говорится, что у Ньярлатотепа “нет лица”, в то время как Людвиг Принн в своих “Подземных мистериях” называет его “всевидящим оком”, а фон Юнцт в “Культах неизъяснимого” утверждает, что он, вместе с другими Великими Бывшими – очевидно, Ктулу,– “украшен щупальцами”. Эти различные описания вполне охватывают все те явления, которые Бейтсу показались “разрастанием” или “расширением”.

Я был поражен объемом преданий и фактов по этим примитивным первобытным культам и религиям. Я никогда раньше не слышал, чтобы доктор Сенека Лэпхем говорил об этих книгах, и уж определенно их у него не было! Где же он узнал о них?

– Ну, их редко увидишь. Эта,– он постучал пальцем по странной книге, которую я увидел, вернувшись после завтрака,– самая знаменитая. Мне надо вернуть ее сегодня вечером. Это “Некрономикон” на латыни в переводе Олауса Вормиуса: Книга вышла из печати в XVII веке в Испании. В сущности, это та самая “Книга”, о которой говорится в рукописи Бейтса и в документах, и именно из этой книги выписывали абзацы и целые страницы люди из разных уголков мира, переписывавшиеся с Илией Биллингтоном Книга имеется полностью или частично только в Виденере, Британском музее, университетах Буэнос-Айреса и Лимы, Национальной библиотеке в Париже и здесь, в Мискатонике. Некоторые утверждают, что есть еще один экземпляр где-то в Каире и один в Ватиканской библиотеке в Риме; считается, что аккуратно переписанные части книги находятся у частных лиц. Это некоторым образом подтверждается и тем, что Бейтс обнаружил ее копию в библиотеке кузена, до этого принадлежавшей Илии Биллингтону. Если удалось Биллингтону, значит, это могли сделать и другие.

Он встал, вынул из буфета бутылку старого вина, налил себе рюмку и стал не спеша, с наслаждением знатока потягивать вино. Он опять стоял у окна. За окном сгущалась темнота, постепенно наполнявшаяся вечерними звуками провинциального Архама. Он вернулся к столу.

– Вот такова подоплека этого вопроса. Этой информации достаточно для начала,– сказал он.

– Вы надеетесь, что я всему этому поверю? – спросил я.

– Разумеется, нет. Но предположим, что мы приняли это как рабочую гипотезу и перешли к расследованию самой тайны Биллингтона.

Я согласился.

– Вот и прекрасно. Начнем с Илии Биллингтона. Похоже, и Дюарт и Бейтс начинали именно с этого.

Я думаю, мы оба согласны, что Илия Биллингтон занимался некими, в общем-то, мерзкими делами, которые могли или не могли быть связаны с колдовством. Я подозреваю, что преподобный Вард Филипс и Джон Друвен считали это колдовством. У нас есть факты, указывающие на то, что деятельность Илии была связана с Биллингтоновой рощей, в частности со своеобразной каменной башней, и мы знаем, что он творил свои дела ночью, “после того, как подают ужин”, по словам сына Илии, Лаана. Неизвестно, что это были за дела, но в них был также посвящен индеец Квамис, хотя, видимо, лишь в качестве слуги. Однажды мальчик слышал, как индеец с благоговейным страхом упоминал имя “Нарлатотеп”. В то же время, как свидетельствуют письма Джонатана Бишопа из Данвича, он занимался подобной же деятельностью. Эти письма дают довольно ясную картину. Джонатан знал достаточно, чтобы вызвать некое существо с небес, но недостаточно, чтобы закрыть проход другим существам или защитить себя. Ясен вывод: эти существа, приходившие на зов, нуждались в людях. Предположим также, что люди им служили некой пищей. Допустив это предположение, мы сможет таким образом объяснить многочисленные исчезновения, тайна ни одного из которых так и не была раскрыта.

– Но как же тогда объяснить повторное появление тел? – прервал я. – Никогда не приводилось никаких фактов о том, где они были до этого.

– А фактов и не могло быть, если, как я подозреваю, они были в другом измерении. Вывод ясен в своей ужасающей простоте: существа, прилетавшие на зов, были разными – вы помните смысл писем и то, как следует вызывать существа с разными именами; и они прилетали из другого измерения и уходили обратно в это измерение, возможно, унося низших существ – людей, которыми они питались, забирая жизненную силу, кровь или еще что-то, о чем мы может только догадываться. Именно для этой цели, а также для того, чтобы заставить замолчать, Джона Друвена, вне сомнения, накормили наркотиками, завлекли обратно в дом Биллингтона и предложили в качестве жертвоприношения из мести, совершенно так же, как сделал это Джонатан Бишоп в отношении чересчур любознательного Вилбура Коури.

– Допустим, что все так и есть, но тогда обнаруживаются определенные противоречия,– сказал я.

– А, я ждал, что вы это заметите! Да, есть. Это нужно увидеть и признать, и то, что Бейтс этого не сделал, является серьезным пробелом в его рассуждениях. Позвольте мне выдвинуть гипотезу. Каким-то образом Илия Биллингтон натыкается на информацию о Великих Бывших, оставленную его предками. Он начинает поиски, приобретает необходимые знания, в конце концов позволяющие ему использовать – для целей, которым они изначально и были предназначены служить,– круг камней и башню на острове в притоке реки Мискатоник, который Дюарт странно называет Мисквамакусом. Однако при всей своей осторожности, Илия не может предотвратить происходящие время от времени нападения “тварей” на жителей Данвича. Возможно, он успокаивает и оправдывает себя тем, что это работа Бишопа, а не его. Он читает, тщательно сравнивает и усваивает части книги “Некрономикон” со всего мира, но в то же время он начинает нервничать, видя всю огромность и безбрежность внеземной бесконечности, открывшейся перед ним. Вспышка гнева, вызванная рецензией Друвена на книгу преподобного Варда Филипса, показывает: во-первых, Илия начал подозревать, что он не полностью руководит своими действиями и, во-вторых, он начал бороться с желаниями, привнесенными какой-то чуждой силой. Нападение на Друвена и его смерть явились кульминацией. Биллингтон прощается с Квамисом и, с помощью знаний, почерпнутых из “Некрономикона”, запечатывает “отверстие”, которое он сам сделал, так же, как он закрыл “проход”, использовавшийся Бишопом, после исчезновения последнего, и отправляется в Англию, чтобы вновь жить вдали от зловещих сил, действовавших на него в родовом поместье.

– Звучит логично.

– Теперь, в свете этой гипотезы, давайте посмотрим на инструкции Илии Биллингтона относительно его поместья в Массачусетсе. – Доктор Лэпхем выбрал из кипы бумаг листок с почерком Бейтса и поставил его перед собой, включив лампу под зеленым абажуром. – Ну вот. Прежде всего он заклинает “всех, кто будет после него”, что собственность целесообразно хранить в пределах семейного круга, и излагает ряд правил, преднамеренно туманных, хотя косвенно признает, что их “смысл обнаружится в книгах, оставленных в доме, известном, как дом Биллингтона”. Он начинает с такого указания: “Он не должен останавливать течение воды вокруг острова, где находится башня, не должен трогать башню, не должен просить камни”. Вода прекратила течь сама по себе, и, насколько нам известно, никаких катастрофических последствий это не имело. Под словами “не трогать башню” Илия явно имел в виду, что нельзя вновь открывать проход, закрытый им. Очевидно, что отверстие было в крыше башни; он закрыл его камнем с изображением знака, который, хотя я и не видел его, мог быть только знаком-символом Старших Богов, чье могущество было абсолютным для Великих Бывших, символом, которого они боялись и который ненавидели. Дюарт сделал с башней именно то, чего, как надеялся Илия, не произойдет. И, наконец, “просьбы” к камням, о которых говорится в инструкциях, могут означать только формулу или формулы заклятий, произносимых при осуществлении первого этапа контакта с силами, находящимися за порогом.

Илия дальше пишет: “Он не должен открывать дверь, ведущую незнакомое ему время и место, приглашать Того, Кто Таится у Порога, взывать к холмам”. Первая часть всего лишь подчеркивает предыдущее предупреждение насчет башни, но вторая впервые указывает на определенное существо, таящееся у порога. Мы пока не знаем, на кого именно. Может быть, это Нарлатотеп, или Йогг-Сотот, или еще кто-то. Третья часть, должно быть, говорит о втором этапе ритуала, сопровождающего появление существ с той стороны; весьма вероятно, о жертвоприношении.

Третий пункт звучит тоже как предупреждение: “Он не должен беспокоить лягушек, особенно жаб, в болоте между башней и домом, летающих светляков, козодоев, чтобы не оставлять свои замки и запоры”, то есть, иными словами, “своих сторожей”. Правда, Бейтс начал догадываться о смысле этого указания, которое просто-напросто означает, что данные создания обладают особой чувствительностью к присутствию “гостей с той стороны” и интенсивность света, испускаемого светляками, крик козодоев и кваканье лягушек могут служить предупреждением и дать время на подготовку к встрече. Следовательно, любое действие против них будет направлено против собственных интересов.

Четвертое правило впервые упоминает окно. “Он не должен пытаться изменить или каким-либо образом переделать окно”. Почему не должен? Из того, что написал Бейтс, видно, что окно имеет какую-то злую силу. Если инструкции нацелены на то, чтобы оградить от зла и избежать беды, почему бы не уничтожить окно, раз уж он знает о его гибельных свойствах? По-моему, дело просто в том, что переделанное окно может оказаться еще более опасным, чем существующее в нынешнем виде.

– Вот здесь я вас что-то не понимаю,– прервал я.

– Неужели рассказ Бейтса вам ни о чем не говорит?

– Ну, окно странное, стекло не такое, как в других окнах. Очевидно, оно было так задумано.

– Я полагаю, что это вовсе не окно, а линза, призма или зеркало, отражающее изображение из другого измерения или измерений, короче, из времени или пространства. Возможно, оно так сконструировано, чтобы отражать темные лучи, невидимые, воспринимаемые не зрением, а остаточными или забытыми ощущениями. Возможно, оно и вовсе не является созданием человеческих рук. Через это окно Бейтс дважды видел нечто за пределами привычного ландшафта.

Приняв это в качестве временной гипотезы, давайте перейдем к последнему указанию Илии.

Оно является, в сущности, подтверждением основных правил, изложенных ранее, и в свете этого представляется очевидным. Он не должен продавать или другим каким-либо образом распоряжаться собственностью без внесения специальной статьи, оговаривающей, что остров и башня не должны подвергаться каким-либо действиям, ни окно не должно подвергаться изменениям, за исключением того, что оно может быть разрушено”. Здесь опять проводится мысль, что окно обладает каким-то злым свойством, а это, в свою очередь, предполагает, что в определенном смысле, непонятном даже Илии, это еще один проход, если и не для физического проникновения существ с той стороны, то для проникновения их восприятия, их внушения и влияния. Я думаю, что самое вероятное и самое очевидное объяснение таково: из любого источника информации, имеющегося в нашем распоряжении, видно, что и в доме, и в лесу действует какая-то сила, влияющая на людей. Что-то заставляет Илию изучать магические книги и экспериментировать. Бейтс рассказывал нам, что, когда Дюарт поселился в доме, его тянуло и тянуло к окну – чтобы осматривать и смотреть в него; а когда он вошел в башню, то почувствовал неудержимое желание вынуть камень, вставленный в крышу. Сам Бейтс описывает, как на него действует дом после его первой встречи с кузеном, странности которого он ошибочно определяет как “сумеречное расстройство сознания” или “раздвоение личности”. Записи здесь, и я вам их прочитаю: “И вдруг, когда я стоял там, подставив лицо свежему ветру, я почувствовал быстро растущую подавленность, сопровождавшуюся ощущением безмерного отчаяния, ужасной, отвратительной скверны, черной, всесокрушающей злой воли, царящей внутри и вокруг этого опоясанного лесами дома, тошнотворно-приторную всепроникающую мерзость, лежащую на самом дне бездны, называемой человеческой душой…

Предчувствие зла, ужасной беды и чего-то омерзительного сгущалось и оседало в комнате, как облако; я чувствовал, как оно невидимым туманом стекает со стен”. Вдобавок Бейтса тоже тянет к окну. И, наконец, ни разу не побывав в доме, он может довольно беспристрастно наблюдать действие этой силы на своего кузена. Он ставит правильный диагноз, характеризуя это как некую внутреннюю борьбу, но при этом вешает на него ярлык шизофреника, чего на самом деле нет.

– А вам не кажется, что вы чересчур категоричны? В конце концов, у него имеются некоторые признаки раздвоения личности.

– Ничего подобного. Опасно говорить о предмете, который плохо знаешь. Нет ни одного симптома, разве что резкая перемена настроений. Вначале Амброз Дюарт предстает довольно приятным беззаботным джентльменом, сельским сквайром, ищущим, чем бы занять свое время. Затем к нему приходит ощущение чего-то – он сам не знает чего, и у него появляется беспокойство. В конце концов он посылает за своим кузеном. Бейтс обнаруживает дальнейшую перемену: теперь Дюарту неловко с ним, а вскоре он становится явно враждебным. Иногда, на короткие промежутки времени, он возвращается в свое прежнее естественное состояние, и оно даже длится довольно долго во время его пребывания в Бостоне прошлой зимой. Но в прошлом месяце, почти сразу же по возвращении в поместье Биллингтонов, эта враждебность проявляется опять, и вскоре она сменяется сознательной сдержанностью, чего, похоже, не почувствовал даже сам Бейтс. Реакция Бейтса проста и понятна: то он чувствует, что ему рады, то, наоборот, что его присутствие нежелательно. Он видит противоречивое поведение своего кузена и языком психиатрии, в которой он разбирается не больше вас, Филипс, называет это “раздвоением личности”.

– Значит, вы предполагаете влияние оттуда, с той стороны? А какого характера?

– По-моему, это очевидно. Это влияние направляющего интеллекта. Точнее говоря, это то самое влияние, что действовало на Илию, но Илия сумел победить его.

– Значит, кто-то из Великих Бывших?

– Из фактов этого не видно.

– Но можно предположить…

– Нет, нет никаких признаков, указывающих на это. Очевидным представляется, что это влияние человека, являющегося орудием Великих Бывших. Если вы внимательно изучите рукопись Бейтса, вы обнаружите, что действующие внушения и влияния имеют под собой человеческую основу. Я утверждаю, что если бы сами Великие Бывшие осуществляли влияние в доме Биллингтона, внушаемые мысли и желания имели бы, по крайней мере иногда, нечеловеческую природу. Однако ничто не указывает на это Если бы впечатление мерзости, грязи и злобы, окутывающих дом и лес, было внушено Бейтсу каким-нибудь чуждым существом, возможно, его реакция не была бы столь явно человеческой. Нет, в этом случае земное происхождение его чувств казалось несомненным и чуть ли не расчетливо выверенным.

Я постарался все взвесить. Если теория доктора Лэпхема верна – а она действительно казалась таковой,– то в ней был вопиющий дефект: он утверждал, что “сила”, действовавшая на Дюарта и Бейтса, влияла и на Илию Биллингтона. Если это “влияние”, как он предполагал, имело человеческую природу, то оно продолжалось более века. Тщательно подбирая слова, я указал ему на это противоречие.

– Да, я признаю это. Но здесь нет никакого противоречия. Не забывайте, что это влияние имеет внеземное происхождение. Оно находится и вне земных измерений. Поэтому, независимо от того, человеческое оно или нет, это влияние не подчиняется физическим законам Земли, как не подчиняются ему Великие Бывшие. Короче, если это влияние человеческое – а я утверждаю это,– тогда оно тоже существует во времени и пространстве, граничащих с нашими, но не сходных с ними. Оно обладает способностью существовать в этих измерениях, не подчиняясь ограничениям, налагаемым временем и пространством на любого обитателя дома Биллингтонов. Оно существует в этих измерениях совершенно так же, как в нем существовали эти несчастные жертвы существ, призванных Бишопом, Биллингтоном и Дюартом, до того, как они были выброшены обратно в наше измерение.

– Дюартом?!

– Да, и им тоже.

– Вы предполагаете, что его можно считать ответственным за недавние исчезновения людей из Данвича? – удивленно спросил я.

Он покачал головой, как бы жалея меня:

– Нет, я не предполагаю это; я утверждаю это, как очевидный факт, если вы, конечно, вновь не станете доказывать, что это совпадение.

– Ни в малейшей степени.

– Вот и прекрасно. Судите сами. Биллингтон отправляется к своему кругу камней и каменной башне и открывает “дверь”. Звуки в лесу слышат как люди, совершенно не связанные с Биллингтоном, так и его сын Лаан, записывающий это в своем дневнике. За этими явлениями всегда следует: а) исчезновение; б) повторное появление при странных, но повторяющихся обстоятельствах по прошествии нескольких недель или месяцев. Как происходит и то и другое, пока остается загадкой. Джонатан Бишоп пишет в своих письмах, что он пошел к своему кругу камней и “зазвал Его к холму, и заключил Его в круге, но с большим трудом и мучением, так что могло показаться, что круг недостаточно могуществен, чтобы удержать подобных тварей достаточно долго”. Затем произошли загадочные исчезновения и не менее загадочные повторные появления в обстоятельствах, сравнимых с последствиями деятельности Биллингтона. Теперь, в наше время, эти вещи вековой и более чем вековой давности повторяются. Амброз Дюарт во сне идет к башне; он ощущает нечто невероятно страшное и сверхъестественное; эта внешняя сила овладевает им, но он не отдает себе в этом отчета. Без сомнения, в свете этих фактов ни один беспристрастный наблюдатель не поверит, что, после того как Дюарт ходил к башне и обнаружил там очевидное свидетельство в виде кровавого пятна, последовавшие за этим исчезновения и повторные появления мертвых тел были простым совпадением.

Я согласился с тем, что объяснение такой череды параллельных событий простым совпадением не более реально, чем объяснение, предложенное самим доктором Лэпхемом. Я был обеспокоен и глубоко встревожен этим фактом, так как доктор Сенека Лэпхем был ученым, обладавшим широким и уникальным объемом знаний, и то, что он принял на вооружение теорию, столь далекую от чистой науки, глубоко потрясло меня, человека, который его безгранично уважал. Ясно, что для доктора Лэпхема гипотезы, выдвинутые им, основывались не на простых догадках, и это означало, что он в них, безусловно, верил. Было очевидно, что он, лучше меня зная предмет и все, что с ним было связано, нисколько не сомневается в истинности своей теории.

– Я замечаю, что вы запутались в своих мыслях. Давайте сегодня вечером все это продумаем и вернемся к разговору завтра или позднее. Я хочу, чтобы вы прочитали несколько помеченных мною отрывков из этих книг. Вам придется время от времени заглядывать и в “Некрономикон”, чтобы вечером я мог возвратить книгу в библиотеку.

Я сразу обратился к старинной книге, в которой доктор Лэпхем отметил два любопытных отрывка, медленно переводя про себя текст. Там говорилось о жутких существах из другого мира, притаившихся в ожидании своего часа; более того, арабский автор называл их “Таящиеся в Ожидании” и приводил их имена. Особенно сильное впечатление произвел на меня длинный абзац в середине первого отрывка:

“Уббо-Сатла – тот незабытый источник, из которого вышли те, кто осмелился бросить вызов Старшим Богам с Бетелъгейзе, Великие Бывшие, сражавшиеся со Старшими Богами; этих Великих Бывших учил Азатот, слепой бог-хаос, и Йогг-Сотот, который есть Все-в-Одном и Один-во-Всем, для которых нет законов времени и пространства и чьи обличья на Земле представляют Умрат-Тавил и Древние. Великие Бывшие вечно мечтают о грядущем времени, когда они опять будут править Землей и всей Вселенной, частью которой является Земля… Великий Ктулу поднимается из Р'лиех; Хастур – Тот, Кого Нельзя Называть,– придет опять с темной звезды, что рядом с Альдебараном в скоплении Гиад; Нарлатотеп будет выть вечно во тьме, где он пребывает; Шуб-Ниггурат – Черный Козел с Тысячей Детенышей – будет размножаться и размножаться и властвовать над всеми лесными нимфами, злыми эльфами и маленькими народами; Ллойгор, Жар и Итака оседлают пространство меж звезд и возведут в благородное своих приверженцев, называемых Тчо-Тчо; Ктуга из Фомальгаута захватит свои владения; Цатоггва придет из Н'каи… Они будут неустанно ждать у Ворот, ибо время близится, час наступает, пока Старшие Боги спят и видят сны, не зная, что есть такие, кому известны магические заклинания, которыми Старшие Боги сковывали Великих Бывших, и кто научится разрывать их, ибо уже сейчас они, их приверженцы, ожидают их приказов за воротами в тот мир”.

Второй отрывок был не менее впечатляющим:

“Оружие против ведьм и демонов, против Глубинных дхолей, Вормисов, Тчо-Тчо, отвратительных Йи-го [[9]], Шогготов, жутких призраков и всех существ, что служат Великим Бывшим и их исчадиям, лежит в пятиконечной звезде, высеченной из серого камня, добытого в древнем Мнаре, которая менее эффективна против самых Великих Бывших. Владелец камня сможет повелевать всеми существами: ползающими, плавающими, ходящими и летающими даже туда, откуда нет возврата. В Ихе и в великом Р'лиех, в И'хантлеи и в Иоте, в Югготе и в Зотике, в Н'каи и в К'н-яне, в Кадате, что в Холодной Пустоши, и на озере Хали [[10]], в Каркосе и в Ибе он будет иметь власть, но так же, как звезды блекнут, и становятся холодными, и солнца гаснут, и звезды разбегаются в пространстве – так убывает сила всех вещей – камня с пятиконечной звездой и чар, наложенных на Великих Бывших добрыми Старшими Богами, и приходит время, как однажды уже было время, когда будет явлено, что

То не мертво, что вечно ждет, таясь.

И смерть погибнет, с вечностью борясь”.

Я взял другие книги и некоторые фотокопии документов, выдача которых из Мискатоникской библиотеки на дом была запрещена, и на всю ночь погрузился в чтение непонятных и страшных страниц. Я читал “Рукописи Пнакта”, “Небесные фрагменты”, книгу профессора Шрюсбери “Исследование мифологических моделей поздних первобытных племен” с особыми ссылками на “Тексты Р'лиех”, сами “Тексты Р'лиех”, “Культы оборотней” графа д'Эрлетта [[11]], “Liber Ivonis”, “Культы неизъяснимого” фон Юнцта, “Подземные таинства” Людвига Принна [[12]], “Книгу дзян”, “Дхольские заклинания” и “Семь сокровенных книг Хзана”. Я читал об ужасных нечестивых культах древней, доисторической эры, которые в определенных, не поддающихся описанию формах дожили до сегодняшнего дня в отдаленных уголках земли; я вчитывался в загадочные описания непонятных мне доисторических языков, называвшихся акло, наакал, цато-йо и чиан; я наткнулся на жуткие рассказы о страшных в своей бездонной гнусности ритуалах и “играх”, таких, как “мао” и “лоятик”; я обнаружил неоднократное упоминание мест невероятно древнего происхождения: Долина Пнакта, Ультар, Н'гай и Н'гра-нек, Оот-Наргай и Сарнат Обреченный, Тгок и Инганок, Кытамил и Лемурия, Хатег-Кла и Коразин, Каркоса и Ядит, Ломар и Йа-хо; и я обнаружил там других существ, чьи имена появились в кошмаре невероятного, потрясающего ужаса; и они становились еще ужаснее от того, что сопровождались рассказами о странных и невероятных земных событиях, объяснимых только в свете этой совокупности адских преданий и документов. Я обнаружил новые имена и уже знакомые, жуткие детальные описания и легкие намеки на невообразимые ужасы в рассказах о Йиге, отвратительном боге-змее, паукообразном Атлах-Нахе, “покрытом шерстью” Гноп-Хеке, известном также под именем Ран-Тегот, Чоньяре Фоне, вампире, об адских псах Тиндалоса, крадущихся по закоулкам времени; и вновь и вновь я читал о чудовищном Йогг-Сототе, который есть “Все-в-Одном и Одно-во-всем”, чье обманное обличье состоит из беспорядочной мешанины радужных шаров, скрывающих находящийся под ними первобытный ужас. Я читал то, что не положено знать смертному; то, что взорвет здравый рассудок впечатлительного человека; то, что лучше всего уничтожить, ибо такое знание может представлять столь же серьезную опасность для человечества, как восстановление земного владычества Великих Бывших, навечно изгнанных из звездного царства Бетельгейзе Старшими Богами, власти которых они бросили вызов.

Я читал большую часть ночи, а остаток пролежал без сна, обдумывая ту ужасную информацию, которую я почерпнул из книг. Я просто боялся заснуть, чтобы во сне не встретиться с уродливыми жуткими существами, которых я уже мысленно представлял себе не только по этим книгам, но и по убедительным лекциям доктора Сенеки Лэпхема, чье знание антропологии было так велико, что мало кто из его современников мог с ним в этом сравниться, и еще меньше было тех, кто мог его в этом превзойти. Кроме того, я был слишком возбужден, чтобы заснуть, ибо то, что мне раскрылось на страницах этих редких и страшных томов, было слишком огромным и всеобъемлющим по тем непоправимо гибельным последствиям, которыми все это грозило человечеству. Единственное, что я мог теперь сделать,– это сознательно попытаться вновь вернуть себя в нормальное состояние, к рационализму и здравому смыслу.

На следующее утро я явился на работу к доктору Лэпхему раньше, чем обычно, но он уже был на месте. Видимо, он давно уже работал, так как его письменный стол был завален листами бумаги, на которых он изображал формулы, графики, схемы и диаграммы в высшей степени причудливого характера.

– Ах, вы их прочитали,– сказал он, когда я положил книги на край стола.

– Всю ночь читал,– ответил я.

– Я тоже, когда их впервые обнаружил, читал ночами.

– Если во всем этом есть хоть малая толика правды, нам придется пересмотреть все наши понятия о времени и пространстве и даже, до некоторой степени, концепцию нашего происхождения.

Он невозмутимо кивнул:

– Каждый ученый знает, что большая часть наших знаний основана на определенных фундаментальных убеждениях, которые при столкновении с земным интеллектом невозможно подтвердить. Может быть, в конце концов нам понадобится внести определенные изменения в наше кредо. То, с чем мы встретились, обычно называемое “неизвестным”, по-прежнему лежит в области догадок, несмотря на эти и другие книги. Но, мне кажется, мы не можем сомневаться в том, что “что-то” находится за пределами нашего мира, и эта мифологическая модель допускает существование как сил добра, так и сил зла, точно так же, как некоторые другие модели, которые мне незачем подробно объяснять, так как вы их знаете: христианство, буддизм, магометанство, конфуцианство, синтоизм – в сущности, все известные модели религий. Причина, по которой я говорю, что мы должны признать, особенно в отношении данной мифологической модели, существование чего-то неизвестного за пределами нашего мира, состоит просто-напросто в том, что, как вы поймете, только этим признанием мы сможем объяснить не только странные, леденящие кровь рассказы, записанные в этих книгах, но и огромную совокупность обычно не публикуемых случаев, абсолютно противоречащих всему научному багажу знаний человечества.

Такие случаи происходят ежедневно во всех концах мира, и некоторые из них были собраны и описаны в двух замечательных книгах сравнительно мало известного автора по имени Чарльз Форт – “Книга проклятых” и “Новые земли” Я рекомендую их вашему вниманию. Рассмотрим несколько фактов – я намеренно говорю “фактов”, ибо нужно сделать скидку на известную ненадежность показаний очевидцев В. Бушове, Пиллицфере, Нерфте и Долговдах в период 1863-1864 годов с неба падали камни из неизвестного на земле вещества, “серые, с буро-коричневыми пятнами”. Я подчеркиваю, что часто упоминаемый камень из Мнара – тоже “серый камень”. Подобным же образом камни Роули, падавшие несколько лет назад в Бирмингеме и затем в Вулвергемптоне, были черными снаружи, но серыми внутри.

Далее, “шаровидные огни”, наблюдавшиеся с ангийского судна “Каролина”. По сообщениям, они виднелись между кораблем и какой-то горой у китайского побережья. “Шаровидные огни” светились в небе, и на высоте горы, и далеко от нее; они двигались массой, иногда выстраиваясь в неровную цепочку. Это движение огней в северном направлении наблюдалось в течение примерно двух часов. На следующую ночь их видели опять, а затем еще две ночи, 24 и 25 февраля, примерно за час до полуночи. Они отбрасывали отраженный свет и казались розоватыми при наблюдении в телескоп. Во вторую ночь, как и в первую, их движение соответствовало скорости “Каролины”. В эту ночь явление длилось семь часов. О похожем феномене сообщил и капитан английского корабля “Леандр”, который, однако, утверждал, что огни двигались прямо в небо и там исчезли. Ровно одиннадцать лет спустя, 24 февраля, команда американского судна “Сапплай” увидела три объекта различных размеров, но все “шаровидные”, тоже двигавшиеся вверх “в унисон”, причем явно не подчиняясь “силе притяжения земли и воздушным потокам”. Тем временем такой же шаровидный огонек наблюдали пассажиры поезда недалеко от города Трентон, штат Миссури, о чем некий железнодорожный служащий сообщил редакции журнала “Ежемесячный обзор погоды”. В номере за август 1898 года говорилось, что свечение появилось во время дождя и двигалось за поездом в северном направлении, несмотря на сильный восточный ветер, меняя скорость и высоту полета, пока поезд не подъехал к небольшой деревушке в штате Айова, где огонек исчез. В 1925 году, во время необычно жаркого августа, двое молодых людей, шедших по мосту через реку Висконсин в деревню в прериях, увидели в вечернем небе, примерно в десять часов, необычную полосу света, пересекающую южную часть горизонта по линии, идущей из точки на востоке и проходящей через звезду Антарес к точке на западе, рядом с Арктуром. Полосу перерезал вдоль “шар черного цвета, менявший свою форму от круглой к яйцеобразной и ромбовидной”. Как только этот отдаленный объект закончил свое перемещение по всей длине полосы света в направлении с юго-востока на северо-запад, полоса растворилась и исчезла. Вам это ни о чем не говорит?

От растущей жуткой уверенности в его правоте у меня даже пересохло в горле:

– Только о том, что один из Великих Бывших внешне выглядел как “беспорядочная мешанина радужных шаров”.

– Именно! Я не предполагаю, что эти случаи можно как-то объяснить. Но если нельзя, тогда мы вынуждены опять признать это совпадением. Это описание Великих Бывших выбрано из периода протяженностью менее тридцати лет уже в наше время. И, наконец, позвольте дать вам иллюстрацию, касающуюся странных исчезновений. Мы не рассматриваем здесь мотивированные исчезновения, исчезновение самолетов и тому подобные случаи.

Возьмем для примера Дороти Арнольд. Она исчезла 12 декабря 1910 года где-то между Пятой авеню и входом в Центральный парк с Семьдесят девятой улицы. Абсолютно беспричинное исчезновение. Ее больше никогда не видели; никто не требовал выкупа, никаких наследников у нее не было.

Журнал “Корнхилл мэгэзин” сообщает об исчезновении некоего Бенджамина Бэтерста, представителя британского правительства при дворе императора Франциска в Вене. Вместе со своим слугой и секретарем он остановился, чтобы осмотреть лошадей для своего выезда в Перлберге, в Германии. Он обошел лошадей с другой стороны и просто исчез. Больше о нем не слышали. Между 1907 и 1913 годами только в одном Лондоне без следа загадочно исчезли три тысячи двести шестьдесят человек. Молодой человек, работавший в конторе мукомольни в Бэттл-Крик, штат Мичиган, вышел прогуляться из конторы на мукомольью. Он исчез. “Чикаго трибюн” от 5 января 1900 года рассказывает об этом случае, называя имя молодого человека – Шерман Черч. Больше его не видели.

Амброз Бирс. Здесь мы сталкиваемся с чем-то зловещим. Бирс намекал на существование Каркосы и Хали – он исчез в Мексике. Говорили что он был застрелен, сражаясь против войск Панчо Вильи, но во время его исчезновения он был фактически инвалид, ему было за семьдесят. Больше о Бирсе никто не слышал. Это было в 1913 году, а в 1920-м у Леонарда Вэдхема, гулявшего в южной части Лондона, случился провал памяти. Он очнулся на дороге недалеко от Данстейбла, в тридцати милях от первоначального места, не имея ни малейшего понятия, как он туда попал.

Но давайте вернемся домой. Архам, штат Массачусетс. Сентябрь 1915 года. Профессор Лаан Шрюсбери, проживавший в доме 93 на Кэрвен-стрит, во время прогулки по тропинке к западу от Архама исчез без следа. Открытие, которого можно было ожидать: в бумагах Шрюсбери были обнаружены указания “не тревожить” дом по крайней мере в течение тридцати лет. Ни мотивов, ни следов. Но важно отметить, что профессор Шрюсбери был единственным человеком в Новой Англии, знавшим о делах, которыми мы сейчас занимаемся, а также о связанных с ними земных и астрономических вопросах больше меня. Этих примеров вполне достаточно, хотя их количество относится к известным и зарегистрированным случаям подобного рода, как бесконечно малая дробь относится к миллиону.

После достаточно долгой паузы, позволившей мне как-то обдумать и усвоить столь быстрый рассказ, содержавший череду любопытных фактов, я спросил:

– Допуская, что информация, содержащаяся в этих редких книгах, действительно дает ключ к событиям, имевшим место в этом уголке штата в течение последних двухсот и более лет, скажите, что, по-вашему, это такое? Что за явление? Кто он, таящийся у порога, то есть, очевидно, у отверстия в крыше каменной башни?

– Я не знаю.

– Но вы, конечно, что-то подозреваете?

– Да. Предлагаю вам еще раз взглянуть на этот странный документ – “О демонических деяниях и о демонах Новой Англии”. Здесь говорится о “некоем Ричарде Биллингтоне”, который “устроил в лесу большое кольцо из камней, внутри которого он молился Дьяволу… и распевал магические заклинания, противные Святому Писанию”. Это, очевидно, круг камней вокруг башни в Биллингтоновой роще. Далее, здесь говорится, что Ричард Биллингтон боялся и в конце концов “был съеден” “тварью”, которую он ночью вызвал с небес; но никаких доказательств не приводится. Индейский мудрец Мисквамакус “колдовскими заклинаниями загнал демона” в яму в центре круга из камней, когда-то устроенного Биллингтоном, и заключил его под… – слово неразборчиво, возможно, “плита” или “камень” или что-то такое,– “…на котором вырезано то, что называют знаком Старших Богов”. Они называли его Оссадогва и объясняли, что это “дитя Садогвы”. Это сразу приводит к одному из менее известных существ мифологической модели, которую мы исследуем: Цаттогва, иногда известный как Жотагва или Содагви, характеризуемый как не имеющий человеческих черт, черный и несколько пластичный бог, меняющий свою форму. Происходит он от морского бога Протея, первобытного культа. Но описание, данное Мисквамакусом, отличается от общепринятого; он характеризует это существо как “иногда маленькое и твердое, как жаба, а иногда нечто большое, как облако, бесформенное, хотя и с лицом, из которого вырастают змеи”. Такое описание лица подходит к Ктулу, но появление Ктулу связывается в основном с водными бассейнами, чаще морем и его притоками, значительно более крупными, чем притоки реки Мискатоник Эта характеристика может также быть близка к определенным обличьям Нарлатотепа, и здесь мы ближе к истине. Мисквамакус явно ошибся, не узнав его, и также ошибся насчет судьбы Ричарда Биллингтона, поскольку есть доказательства того, что Ричард Биллингтон вышел через этот “проход” на ту сторону, за порог, на который так прозрачно намекает Илия в своих инструкциях к будущим наследникам. Доказательства имеются в книге вашего предка, и Илия знал об этом, ибо Ричард вернулся в измененной форме и определенным образом общался с человечеством. Кроме того, все это в форме легенды было известно жителям Данвича, которые, очевидно, так или иначе знали о ритуалах и мифах, использовавшихся Ричардом Биллингтоном, ведь он посвятил в это их предков и научил их колдовскому ремеслу. В рукописи Бейтса приводятся неясные слова миссис Бишоп о “Хозяине”. Но для миссис Бишоп “Хозяином” был не Илия Биллингтон; это явствует из любого имеющегося документа и из самой рукописи Бейтса в частях, предшествующих его разговору с миссис Бишоп. Вот что она говорит: “Илия закрыл Его, и Он закрыл проход перед Хозяином, который был там, на той стороне, когда Хозяин готовился вернуться после долгого пребывания “там”. Не многие знают это, но Мисквамакус знает. Хозяин ходил по земле, и никто не узнавал его, потому что у него было много лиц. Да! Он имел лицо Уэйтли и лицо Дотена, лицо Джайлза и лицо Коури, и он сидел среди домочадцев и Уэйтли, и Дотена, и Джайлза, и Коури, и никто не мог отличить его от Уэйтли, или Дотена, или Джайлза, или Коури, и он ел среди них, и он спал среди них, и ходил и разговаривал среди них, но так велик он был в своей Потусторонности, что те, кого он хотел взять, слабели и умирали, неспособные содержать его. Только Илия перехитрил Хозяина. Да! Перехитрил его больше чем через сто лет после того, как Хозяин умер”. Вам это ни о чем не говорит?

– Нет, это совершенно непонятно.

– Ну, хорошо. Конечно, так не должно было бы быть, но мы все связаны в какой-то мере образом мышления, основанным на том, что мы считаем логичным и рациональным в соответствии с нашим запасом общепризнанных знаний. Ричард Биллингтон вышел через проход, который он сам проделал, но вернулся через другой. Возможно, это был один из экспериментов, схожих с экспериментами Джонатана Бишопа. Он завладел различными людьми, то есть он вошел в них, но он уже был мутантом вследствие его пребывания “на той стороне”, и по крайней мере один результат его существования здесь в его вторичной форме был зафиксирован в книге вашего предка. Там рассказывается, что миссис Дотен родила в 1787 году существо, которое было “ни зверем, ни человеком, а напоминало чудовищную летучую мышь с человеческим лицом. Оно не издавало звуков, но смотрело на всех и каждого, как исчадие ада. Некоторые клялись, что оно до ужаса похоже лицом на давным-давно умершего человека, некоего Ричарда Беллинхэма или Боллинхэна” – читай Ричарда Биллингтона, “который, как утверждают, начисто исчез после того, как завел компанию с демонами в окрестностях Нью-Даннича”. Вот как это было. Отсюда видно, что Ричард Биллингтон в какой-то физической или психической форме продолжал находиться в Данвичской округе, и этим объясняются распространившиеся здесь ужасные явления – жуткие мутации, которые так бездумно сочли свидетельством физического “упадка” и “вырождения”, продолжавшиеся в течение более ста лет, пока в поместье Биллингтонов не въехал опять один из членов фамилии, после чего та сила, которую представлял Ричард Биллингтон, “Хозяин”, фигурировавший в рассказе миссис Бишоп и данвичских преданиях, возобновила свои попытки восстановить первоначальный “проход”. Весьма возможно, что под влиянием “потустороннего” Ричарда Биллингтона Илия начал изучать старые записи, документы и книги. В конце концов он восстановил круг камней, некоторые из них, возможно, использовав при строительстве башни,– это объясняет более старинное происхождение части башни и, естественно, он убрал серый каменный блок с высеченным на нем символом Старших Богов, совершенно так же, как это сделал Бейтс по настоянию Дюарта и сопровождавшего его индейца. Итак, проход был вновь открыт, и с этого начался любопытный и достойный упоминания конфликт. Неизвестно, есть ли об этом документальные записи, но очевидно, что Ричард Биллингтон, выполнив первую часть своего плана, приступил к осуществлению второй части: возобновить свое прерванное существование в собственном доме в обличье Илии. Но, к несчастью для него, Илия, выполнив первую часть плана Ричарда, не остановился на этом; он продолжал изучать предмет; он сумел достать более полное собрание частей “Некрономикона”, чем Ричард ожидал; он самостоятельно начал призывать Тварей с той стороны Порога и позволял им хозяйничать в округе, наводя жуть на всех и вся. Это продолжалось, пока он, с одной стороны, не ввязался в конфликт с Филипсом и Друвеном, а с другой, не догадался о намерениях Ричарда Биллингтона. Он изгнал Тварь или Тварей, которые, по всей вероятности, представляли собой Ричарда, обратно в тот мир и просто наглухо заткнул новое отверстие камнем со знаком Старших Богов, после чего уехал, оставив после себя всего лишь ряд необъяснимых инструкций. Но кое-что от Ричарда Биллингтона, “Хозяина”, осталось на этой стороне, и этого оказалось достаточно, чтобы еще раз осуществить его план сто лет спустя.

– Так, значит, сила, действующая в поместье Бил-лингтонов, это Ричард, а не Илия?

– Несомненно. У нас есть определенные свидетельства. Ведь именно Ричард Биллингтон исчез, в то время как Илия умер естественной смертью в Англии. Вот в чем состоит конфликт, который Бейтс ошибочно принял за признаки раздвоения личности, И потом, только Ричард мог вселиться в более слабого духом Дюарта. Наконец, есть один маленький штрих, который является решающим ключом к этой дьявольщине. Ричард Биллингтон так долго общался с Тварями на той стороне, что стал, как и они, подчиняться законам, существующим в их измерении. Я имею в виду символ Старших Богов. Итак, вы, наверное, помните, что в день, когда перед рассветом появился индеец, Дюарт попросил Бейтса о помощи. Ему нужно было увезти и закопать камень, на котором был знак Старших Богов. Дюарт “предложил пари”, что Бейтс не поднимет камень. Бейтс все сделал. Но заметьте, что ни Дюарт, ни индеец пальцем не шевельнули, чтобы помочь. Короче, ни один из них не осмелился притронуться к камню, потому, Филипс, что Амброз Дюарт больше не Амброз Дюарт – он Ричард Биллингтон, а индеец Квамис – тот самый индеец, помогавший и служивший Илии, а более чем за сто лет до этого служивший Ричарду, вызванный обратно из жутких пространств с той стороны Порога, чтобы вновь повторились все ужасы, начавшиеся более двух веков назад. И если моя интуиция меня не обманывает, нам придется действовать быстро и без колебаний, чтобы расстроить и предотвратить это. И, несомненно, Бейтс сможет рассказать нам кое-что еще, когда заедет сюда через три дня по дороге домой – если, конечно, ему позволят сюда заехать.

Понадобилось значительно меньше трех дней, чтобы предчувствие доктора Лэпхема оправдалось. Официального сообщения об исчезновении Стивена Бейтса не появилось, но нам в руки попал отрывок записки, подобранной деревенским почтальоном на Эйлсберской дороге и переданной им доктору Лэпхему. Доктор молча прочел записку и передал ее мне.

Она была написана неаккуратным почерком, видимо, в страшной спешке, сначала на коленях, а потом, наверное, он писал ее, прижав к стволу дерева, так как бумага во мно-гих местах была проткнута карандашом:

“Доктору Лэпхему. Миск. ун. от Бейтса. Он послал Это по моему следу. В первый раз сумел улизнуть. Знаю, что Оно меня найдет. Сначала солнца и звезды. Затем эта вонь – о, Боже! эта вонь! Как будто что-то горело. Побежал, увидев неестественные огни. Добрался до дороги. Слышу гонится за мной, как ветер, через деревья. Затем этот запах. И это солнце взорвалось, и Тварь вышла из него ЧАСТЯМИ, КОТОРЫЕ СЛОЖИЛИСЬ ВМЕСТЕ! Боже! Не могу …”

На этом текст обрывался.

– Ясно, что Бейтса спасать уже поздно,– сказал доктор Лэпхем,– И я надеюсь, мы не встретимся с тем, что его схватило,– добавил он,– потому что мы поистине слабы против него. У нас есть единственный шанс: разделаться с Биллингтоном и индейцем, пока Тварь находится на той стороне, ибо она не вернется, если ее не позовут.

Говоря так, он открыл ящик стола и вынул оттуда два браслета типа повязок, которые имели вид наручных часов, но оказалось кожаными полосками с яйцеобразным серым камнем, на котором был вырезан странный рисунок – неправильная пятиконечная звезда с ромбом в центре, обрамляющим нечто вроде столба пламени. Он передал мне один из них, надев другой на свое запястье.

– Дальше что? – спросил я.

– Теперь мы пойдем в тот дом и спросим насчет Бейтса. Это может оказаться опасным.

Он ждал, что я буду протестовать, но я ничего не сказал. Я последовал его примеру, надев браслет, и открыл дверь, пропуская его вперед.

В доме Биллингтона не было никаких признаков жизни; некоторые ставни были закрыты, и, несмотря на то, что погода была достаточно прохладная, из трубы не шел дымок. Мы оставили машину на подъездной аллее перед входом, прошли по уложенной плитами дорожке и постучали. Никто не открывал. Мы постучали громче, потом еще… Неожиданно открылась дверь, и перед нами предстал человек среднего роста, с ястребиным носом и ярко-рыжими волосами. Кожа его была смуглой, почти коричневой, взгляд острым и недоверчивым. Доктор Лэпхем немедленно представился.

– Мы ищем мистера Стивена Бейтса. Как я понимаю, он живет здесь?

– К сожалению, больше не живет. Он на днях отправился в Бостон. Он обычно проживает там.

– Вы можете дать мне его адрес?

– Семнадцать, Рэндл Плейс.

– Благодарю вас, сэр,– сказал доктор Лэпхем и протянул руку.

Несколько удивленный этим неожиданным проявлением любезности, Дюарт протянул свою; но едва его пальцы коснулись пальцев Лэпхема, как он издал хриплый крик и отпрянул назад, одной рукой цепляясь за дверь. На его искаженное лицо страшно было смотреть; подозрительность сменилась невыразимой ненавистью и яростью; более того, по его глазам было видно, что он начинает все понимать. Только мгновение он стоял в нерешительности, затем с силой захлопнул дверь. Каким-то образом он узнал странный браслет на руке Лэпхема.

Доктор Лэпхем с невозмутимым спокойствием пошел обратно к машине. Когда я уселся за руль, он посмотрел на свои часы:

– Дело идет к вечеру. У нас мало времени. Полагаю, что он вечером пойдет к башне.

– Вы ему дали что-то вроде предупреждения. Почему? Наверное, лучше было бы, если бы он ничего не знал.

– А почему он не должен знать? Лучше, что он знает.

Давайте не тратить время на разговоры. У нас много дел до наступления ночи. Нужно быть на месте до захода солнца, а ведь еще придется заехать в Архам и взять то, что нам понадобится сегодня вечером.

За полчаса до захода солнца мы уже шли пешком через Биллингтонову рощу, приближаясь с запада, так что из дома нас видеть было нельзя. Уже наступали сумерки. Густая растительность тоже мешала нашему продвижению, тем более что мы были тяжело нагружены. Доктор Лэпхем не забыл ничего. Мы несли с собой лопаты, фонари, це мент, большой кувшин с водой, тяжелый лом и прочее. Вдобавок доктор Лэпхем вооружился старомодным пистолетом, стрелявшим серебряными пулями. Он взял с собой схему, оставленную нам Бейтсом, на которой было показано, где он закопал большой серый камень с символом Старших Богов.

Чтобы избежать ненужных разговоров в лесу, доктор Лэпхем заранее объяснил, чего он ждет: с наступлением ночи Дюарт, то есть Биллингтон, и, возможно, индеец придут к башне, чтобы заниматься своими адскими делами. Наши действия были продуманы заранее. Мы должны без промедления отрыть камень и приготовиться: замесить цемент и так далее. Дальнейшее зависело от доктора Лэпхема, который строго наказал мне не вмешиваться и быть готовым безусловно подчиняться его командам. Я обещал ему это, хотя и мучимый дурными предчувствиями.

Наконец мы подошли к окрестностям башни, и доктор Лэпхем быстро нашел место, где Бейтс зарыл камень с печатью. Он без труда вырыл его из земли, пока я смешивал цемент, и вскоре после захода солнца мы уже были готовы и начали наблюдать и ждать. Сумерки уступили место ночной тьме; из болота за башней донесся обращенный к востоку адский вибрирующий шум лягушачьих голосов, а над болотом бесконечное мелькание беспорядочных огоньков выдавало присутствие мириад светляков, чье белое и бледно-зеленое свечение окружало ореолом болото и лес; козодои начали петь жалобными голосами в каком-то странном, неземном ритме и, казалось, в унисон.

– Они рядом,– предупреждающе прошептал доктор Лэпхем.

Голоса птиц и лягушек поднялись до жуткой интенсивности, огласив сумасшедшей какофонией ночной лес.

Звуки пульсировали в таком ритме, что мне казалось невозможным вытерпеть этот адский гул. Затем, когда хор голосов достиг абсолютного пика, я почувствовал прикосновение руки доктора Лэпхема. Без слов было ясно, что Амброз Дюарт и Квамис приближаются.

Я вряд ли могу заставить себя быть объективным, описывая остаток ночи и события, которые произошли, хотя это дело далекого прошлого, и жители Архама и близлежащих селений наслаждаются ощущением мира и покоя, которого они не имели на протяжении более двух столетий. Итак, Дюарт, или скорее Биллингтон в обличье Дюарта, появился в отверстии крыши башни. Доктор Лэпхем удачно выбрал место для нашего укрытия: отсюда мы могли видеть сквозь листву все действие целиком, и вот в этом отверстии, обрамленном листвой, вскоре появилась фигура Амброза Дюарта, и почти одновременно его голос, поднявшийся до жутких, отвратительно высоких нот, начал произносить первобытные слова и звуки. Голова его была поднята к звездам, а взгляд и слова направлены в космос. Голос его звучал ясно, перекрывая сумасшедший гам лягушек и козодоев:

– Йа! Йа! Н'гаа, н'н'гаи-гаи! Иа! Иа! Н'гаи, н-яа, н-яа, шоггог, фтагн! Иа! Иа! Н'гаи, и-ньяа, и-ньяа! Н'гаа, н'н'гаи, ваф'л фтагн – Йогг-Сотот! Йогг-Сотот!..

В деревьях забушевал ветер, спускавшийся откуда-то сверху, воздух стал прохладным, а голоса лягушек и козодоев, как и мерцание светляков, стали еще яростнее. Я встревоженно повернулся к доктору Лэпхему как раз вовремя, чтобы увидеть, как он тщательно прицелился и выстрелил!

Я повернул голову. Пуля попала в Дюарта; он откачнулся назад, ударившись о раму проема, и упал вниз головой на землю. В то же мгновение в отверстии появился индеец Квамис и разъяренным голосом продолжил ритуальное заклинание, начатое Биллингтоном:

– Иа! Иа! Йогг-Сотот! Оссадогва!… Вторая пуля доктора Лэпхема попала в индейца, который не упал, а, казалось, просто переломился пополам.

– Ну, а теперь,– сказал доктор холодным, суровым голосом,– ставьте этот каменный блок на место!

Я схватил камень, он – цемент, и мы побежали среди дьявольской, жуткой какофонии лягушек и козодоев, продираясь через кусты, не замечая боли, к башне. Ветер крепчал, воздух становился все холоднее. Но перед нами маячила башня, а в башне – отверстие, в котором были видны звезды, и – о, ужас! – что-то еще!

Я не знаю, как мы пережили ту незабываемую ночь, тот кошмар, который до сих пор не отпустил меня. Я только смутно помню, что мы наглухо закрыли отверстие и предали земле останки Амброза Дюарта, свободного, наконец, от злобной колдовской власти Ричарда Биллингтона. Доктор Лэпхем уверил меня, что исчезновение Дюарта не припишут каким-то неизвестным, загадочным причинам, а те, кто ждет, что оно вновь появится, как это случалось с другими, ждут напрасно. Я помню, как доктор Лэпхем сказал, что от Квамиса осталась только вековая пыль: он был уже два столетия мертв и ходил только благодаря злому колдовству Ричарда Биллингтона. Мы разорвали этот круг камней; разрушили и закопали саму башню снизу доверху, так, чтобы грозный серый камень с символом Старших Богов не был потревожен, погружаясь в землю. Там же, в земле, мы при свете фонаря нашли странные кости, пролежавшие много десятилетий, со времен древнего волшебника Мисквамакуса, главы племени вампанаугов.

Я смутно помню, как мы полностью разрушили это великолепное окно в кабинете, приготовили к транспортировке ценные книги и документы, чтобы передать их библиотеке Мискатоникского университета; как мы собирали свои принадлежности; как мы ездили опять за книгами и документами из дома Биллингтона; как мы уехали перед рассветом. Повторяю, у меня об этом очень смутные воспоминания; я знаю только, что это было сделано, ибо я заставил себя посетить этот бывший остров в притоке, названном Мисквамакус во времена Ричарда Биллингтона, говорившего языком одержимого Амброза Дюарта, и я не увидел ничего. Ни следа не осталось ни от башни, ни от круга камней, места Дагона, ни от Оссадогвы, ни от ужасной Твари с той стороны, Таившейся у Порога, ожидая, когда ее призовут.

Обо всем этом – только слабое, мимолетное воспоминание, ибо в отверстии, где я ожидал увидеть лишь звезды, среди тошнотворного трупного запаха, лившегося Оттуда, я увидел не звезды, а солнца, те солнца, которые в свои последние мгновения видел Стивен Бейтс, огромные шары света, массой двигавшиеся к отверстию; и не только это, но и то, как лопнул ближайший ко мне шар, и из него поте кла протоплазма, черная плоть, соединявшаяся воедино, формируя то отвратительное ужасное существо из космоса, исчадие тьмы доисторических времен, аморфное чудище со щупальцами, таившееся у порога, чье обличье состояло из мешанины шаров; несущего погибель Йогг-Сотота, пенящегося, как первобытная слизь в молекулярном хаосе, вечно за пределами бездонных глубин времени и пространства.

Примечания (от Александра Мошкова)

Опубликовано в 1945 году в книге “The Luker at Threshold”.

На русском языке впервые опубликовано в “Крылатая смерть” в 1993 году.

Существующие переводы: Г. Лемке, М. Пиротинский, Л. Каневский – в “Крылатая смерть”

Часть первая – перевод Г. Лемке и М. Пиротинского

Часть вторая – перевод Л. Каневского

Часть третья – перевод М. Пиротинского

* Дописано А.Дерлетом после смерти Лавкрафта

Некоторые исследователи считают, что не стоит упоминать Лавкрафта как соавтора этого произведения, и оно принадлежит исключительно перу Дерлета.

Этот вопрос сложно до конца прояснить. Дерлет не утверждает, что они с Лавкрафтом вместе писали эти произведения – он указывает наравне со своим именем имя Лавкрафта потому, что писал это произведение на основе рабочих записок Лавкрафта. Так что выражение “дописан” (которое подазумевает меньший процент дописываемого по сравнению с исохдным материалом) здесь не совсем корректно. Скорее уж – “написан на основе идей и рабочих записей”.

Тем не менее, многие считают, что Дерлет придумал такой ход исключительно для поднятия своего рейтинга – имя Лавкрафта автоматически обязывало это произведение к прочтению.

Сейчас даже проводится движение по сбору подписей за то, чтобы издательства убрали имя Лавкрафта с обложек книг с этими произведениями, так как они не имеют к нему никакого отношения.

Есть ли в этих произведениях доля мыслей и фантазий Лавкрафта – каждый выбирает для себя сам. Я же здесь их помещаю. Далее – выбор за каждым.

1. Преподобный Вард Филлипс – производное от имени Лавкрафта: ГоВард Филлипс Лавкрафт

2. “…представлял собой неправильную звезду, в центре которой, казалось, находилось карикатурное изображение одного гигантского глаза. Но это был не глаз, а скорее что-то неправильной ромбовидной формы с линиями, напоминавшими языки пламени.” – это описание внешнего вида Знака Древних (Elder Sign) принадлежит исключитально фантазии Дерлета. К сожалению, в нынешнее время именно оно имеет наибольшее распространение как среди почитателей Лавкрафта, так и среди любителей ролевых игр.

Сам Лавкрафт никогда не включал свое описание Знака Древних в какое-либо из произведений. Но, к примеру, в письме к Кларку Эштону Смиту от 7 ноября 1930 года он пишет:

“Again thanking you in Tsathoggua's name for the recent shipment, & hoping to see more items from your pen ere long, I append the Elder Sign & the Seal of N'gah, given in the Dark Cycle of Y'hu.”

Далее в письме Лавкрафт рисует две фигуры: печать Н'га, похожую на жука с шестью лапками и тремя рогами; и Знак древних, который похож на ветку ели, наклоненную вправо (см. рисунок).

3. Винфилд Филлипс – Имя персонажа получено смешением имен Говрда Лавкрата и его отца: Говард Филлипс Лавкрафта и Винфилд Скотт Лавкрафт.

4. “…небольшой барельеф высотой примерно в семь дюймов, изображающий головоногое чудовище, спрута с ужасными щупальцами, двумя крыльями на спине и огромными зловещими когтями, растущими из нижних конечностей.” – барельеф, показанный доктором Бейтсу, в точности повторяет описание барельефа, который Генри Энтони Уилкокс 1 марта 1925 года принес профессору Эйджеллу (из рассказа Лавкрафта “Зов Ктулу”). Но позднее доктор говорит, что он найден в Антарктике.

5. Вендиго – (Wendigo). “Ходящий по ветрам”. Существо из североиндейской мифологии. У Алджернона Блэквуда есть рассказ “Вендиго”, базирующийся на ней. Дерлет соотнес свое создание Итакву с Вендиго Блэквуда. И в таком виде это существо попало в нынешнюю “лавкрафтовскую” мифоогию. У самого Лавкрафта ни Вендиго (Блэквуда), ни Итаква (Дерлета) не упоминается.

6. Хастур (Гастур) – (Hastur). Хастур не является выдумкой Лавкрафта. Он взял его у Роберта Чэмберса, который, в свою очередь позаимствовал его у Амброза Бирса, где он описывается как бог пастухов. Лавкрафт единожды упоминает Хастура в рассказе “Шепчущий в ночи”. Там же далее он упоминает “Magnum Innominandum” – “The Great Not-to-Be Named”, но никоим образом не соотносит его с Хастуром. Слияние этих двух божеств в “Хастура Невыразимого” (Hastur the Unspeakable) принадлежит исключительно Дерлету.

7. …живущий якобы в Хали в звездном скоплении Гиад – Хали (или Гали) – также слово взятое у Бирса. Но в его произведениях это имя пророка (мудреца), а не название места или звезды.

8. “Шуб-Ниггурат – Черный Козел с Тысячей Детенышей” – Шуб-Ниггурат – женского рода (то есть, не Козел, а Коза). Но в связи с отсутствием в английском языке раздельных слов для козы/козла (и то и другое пишется как “goat”), возникают сложности с переводом.

9. “отвратительных Йи-го” – к сожалению, не имею английского текста произведения, но подозреваю, что имеются в виду Ми-Го (Fungi from Yuggoth).

10. “и на озере Хали” – второй раз Дерлет упоминает Хали, но на этот раз уже в качестве озера.

11. “Культы оборотней” графа д'Эрлетта – “Cultes des Goules” by the Comte d’Erlette. Более правильный перевод был бы – “Культы упырей” (именно такой перевод слова “Ghoul” устоялся в русских текстах Лавкрафта). Имя же автора – искженное имя Августа Дерлета.

12. “Подземные таинства” Людвига Принна – “De Vermis Mysteriis” by Ludvig Prinn. Более правильный перевод – “Тайны Червя”. Книга с названием “Mysteries of the Worm” и ее автор, Людвиг Принн, принадлежат перу Роберта Блоха. Но Лавкрафт использовал эту книгу (в латинском написании) в своих произведениях.

Content

Дерлет Август Уильям и др Таящийся у порога

Август Дерлет Говард Филлипс Лавкрафт ТАЯЩИЙСЯ У ПОРОГА

Часть I. ПОМЕСТЬЕ БИЛЛИНГТОНА

Часть II. РУКОПИСЬ СТИВЕНА БЕЙТСА

Часть III. РАССКАЗ ВИНФИЛДА ФИЛИПСА

Примечания (от Александра Мошкова)