Александр Дюма

Отон-лучник

I

Однажды, ясной холодной ночью на склоне осени 1340 года, по узкой тропинке, что вилась вдоль левого берега Рейна, ехал всадник. Час был поздний, и, судя по тому, как неизвестный путник гнал и без того взмыленного коня, можно было предположить, что за минувший день он уже проделал немалый путь и теперь стремился передохнуть хоть несколько часов в городке Обервинтер, куда он только что въехал. Однако, по-прежнему погоняя своего скакуна, путник ринулся в лабиринт узких и извилистых улочек, который, по всей видимости, был ему прекрасно знаком, и, выиграв таким образом несколько минут, вскоре появился у противоположной городской заставы, проехав городок из конца в конец. И едва за ним опустили решетку ворот, как луна, дотоле скрытая облаками, выглянула из-за туч островком чистого, ясного и мирного света среди бескрайнего моря облаков, причудливыми волнами катившегося по черным небесам. Воспользуемся этим кратким мгновением, чтобы при неверном свете ночного светила получше разглядеть незнакомца.

То был мужчина лет сорока восьми — пятидесяти, среднего роста, но широкоплечий и атлетически сложенный. Он настолько сливался со своим конем в неудержимом стремлении вперед, что оба они — конь и всадник — казались высеченными из одной глыбы камня. Похоже, по этим краям наш герой путешествовал без опаски: шлем его был приторочен к луке седла, а голову его защищал от влажного ночного воздуха лишь узкий кольчужный капюшон на суконной подкладке, который, когда шлем был на своем обычном месте, углом спадал ему на спину. Длинная и густая шевелюра всадника, чуть тронутая сединой, вполне могла защитить от ночной прохлады не хуже самого удобного головного убора — она естественными волнами обрамляла лицо рыцаря, выражавшее серьезность и невозмутимость, присущие царю зверей. Путник принадлежал к знатному роду — это было совершенно бесспорно для любого, кто хоть немного разбирался в геральдике, а в те далекие времена в этой науке знатоком был едва ли не каждый. Достаточно было взглянуть на притороченный к седлу рыцарский шлем, увенчанный графской короной, на гребне которого вздымалась чеканная десница, простирающая к небесам обнаженный меч. По другую сторону седла висел щит, украшенный гербом его владельца: три золотые звезды на алом поле, расположенные перевернутым треугольником — герб графского дома Хомбургов, одного из самых старинных и именитых родов Германии. Дабы удовлетворить законное любопытство читателя, добавим, что граф Карл, чей портрет мы сейчас набросали, возвращался из Фландрии, где, по приказу императора Людвига IV Баварского, сражался на стороне Эдуарда III Английского, полтора года назад получившего титул генерального викария Империи. Благодаря посредничеству мадам Жанны, сестры французского монарха и матери графа Геннегауского, Эдуарду удалось заключить с Филиппом Валуа перемирие сроком на год, и граф Карл обрел на время свободу.

Добравшись до небольшой деревушки Мехлем, путешественник свернул с торной дороги, которой он следовал от самого Кобленца, и пустил коня по тропинке, уходившей прямо в поля. На минуту конь и всадник скрылись из глаз, но вскоре показались уже на другой стороне оврага и продолжали путь, видно хорошо знакомый обоим. В самом деле, минут через пять конь вскинул голову и заржал, словно оповещая кого-то о своем прибытии, а затем сам прибавил ходу, так что всаднику не пришлось ни понукать его, ни пришпоривать. Вскоре они миновали деревню Годесберг, притаившуюся за рощей слева от тропинки, и, свернув с дороги, ведущей из Роландсека в Бонн, всадник снова повернул налево и направил коня к замку, высившемуся на вершине холма. Как и деревня, замок назывался Годесберг, но никто не знал, деревня ли повторяла название замка или замок заимствовал название деревни.

Если до сих пор было очевидно, что граф Карл направлялся в замок Годесберг, то теперь уже было несомненным, что он попал в самый разгар какого-то праздника. Поднимаясь по спиральной дороге, ведущей от подножия холма к главным воротам, граф видел, что окна всех фасадов замка ярко освещены и за занавесями скользят силуэты множества людей. Граф слегка нахмурился: по-видимому, ему не слишком улыбалось после долгой разлуки встречаться с близкими людьми в разгар праздничной суеты, скорее он предпочел бы обойтись без посторонних; как бы то ни было, он продолжил путь и через несколько минут въехал во двор замка.

Как мы уже сказали, в замке Годесберг был праздник, и во дворе, тесно заставленном паланкинами гостей, между верховыми лошадьми сновали оруженосцы и слуги. Едва граф Карл спешился, как целая толпа слуг и лакеев кинулась к нему, чтобы принять у него повод лошади и отвести ее в конюшню. Но рыцарь не собирался так просто расстаться со своим верным товарищем: не доверяя никому заботу о нем, он сам отвел его в отдельное стойло, где помещались лошади ландграфа Годесбергского. Слуги, несколько озадаченные подобной дерзостью, тем не менее, не решились препятствовать ему, ибо рыцарь вел себя столь уверенно, что они интуитивно почувствовали за ним право поступать так, как ему заблагорассудится.

И пока Ганс — как называл граф своего боевого коня — не был водворен в свободное стойло, пока не принесли ему подстилку из свежей соломы, не насыпали в корыто овса и не положили сена в ясли, рыцарь не уходил из конюшни. Наконец, когда все было исполнено, граф приласкал благородное животное, и конь, оторвавшись от еды, тихим ржанием отозвался на ласку хозяина. Лишь после этого рыцарь направился к парадной лестнице, не без труда прокладывая себе дорогу меж толпившихся на ней пажей и оруженосцев. Так он добрался до покоев, где в ту пору собралась вся местная знать.

У дверей парадного зала граф чуть помедлил, залюбовавшись пышным торжеством. В шумном зале, где переливались всеми цветами радуги бархатные и шелковые наряды молодых щеголей и парадные туалеты знатных дам, царило оживление, но никто среди этих блестящих вельмож и благородных дам не мог сравниться красотой с юным Отоном и хозяйкой замка Эммой. То были сын и супруга ландграфа Людвига Годесбергского, владельца замка и соратника нашего славного путешественника.

Между тем появление графа Карла не осталось незамеченным: подобно Вильгельму, представшему перед Ленорой в боевых доспехах, он явился среди разряженных гостей в полном рыцарском вооружении и его стальные латы мрачным темным пятном выделялись среди ярких шелков и бархата. Не мудрено, что взоры всех гостей обратились к нему, один только ландграф Людвиг, стоявший у противоположных дверей и погруженный в глубочайшую задумчивость, не шелохнулся, устремив взор куда-то вдаль. Зато Карл сразу узнал старого друга и, ничуть не встревожившись его видом, боковыми покоями стал пробираться в комнату, где находился ландграф. С трудом, но успешно проложив себе путь сквозь шумную толпу гостей, он добрался до дальней гостиной, в дверях которой неподвижно стоял мрачный, снедаемый какой-то думой ландграф Людвиг.

Карл вновь остановился, пытаясь понять причину этой печали, весьма странной на лице хозяина дома, казалось отдававшего всю радость гостям, оставив себе одни заботы. Затем он двинулся к ландграфу и, видя, что даже звук его шагов не может вывести друга из глубокой сосредоточенности, положил руку ему на плечо.

Вздрогнув, ландграф обернулся. Думы и помыслы его были столь далеки от действительности, что он не сразу узнал человека, явившегося к нему с открытым лицом, хотя некогда, когда тот представал перед ним даже с опущенным забралом, он безошибочно узнавал его среди всех рыцарей императорского двора. Но Карл позвал его по имени, раскрыл ему объятия, и наваждение рассеялось: Людвиг бросился обнимать своего старого соратника, словно искал на его груди забвение или спасение от мучительной боли. Порыв этот мало напоминал радостное объятие двух друзей после долгой разлуки.

Однако неожиданное появление старого друга, казалось, весьма благоприятно повлияло на мрачное настроение хозяина этого веселого празднества. Он увлек Карла на другой конец комнаты, усадил его на дубовую скамью под парчовым балдахином и сам уселся подле него, но постарался устроиться так, чтобы лицо его оставалось в тени. Взяв Карла за руку, ландграф просил его рассказать обо всем, что приключилось с ним за три долгих года, пролетевших со дня их последней встречи.

С той цветистостью и многоречивостью, что так присущи старым воинам, Карл начал свой рассказ и поведал о том, как английские, брабантские и имперские войска под предводительством самого Эдуарда III подошли под стены Камбре и осадили город, предавая все на своем пути огню и мечу; о том, как две армии сошлись под Бюиронфосом, но так и не скрестили мечей: перед самым началом битвы во французский лагерь было доставлено послание сицилийского короля, слывущего весьма искусным астрологом, в котором предсказывалось, что рок обернется против Филиппа Валуа в сражении с англичанами, если вражеским войском будет командовать король Эдуард (и впоследствии это пророчество сбылось в битве при Креси); наконец, о том, как по ходатайству и просьбе мадам Жанны де Валуа, сестры французского короля, было заключено годичное перемирие, скрепленное противоборствующими государями на Эсплешенской равнине.

Ландграф слушал это повествование молча, казалось даже со вниманием, но время от времени вставал и с явным беспокойством подходил к дверям праздничного зала. Однако всякий раз он возвращался на прежнее место, и Карл, прервав себя на мгновение, вновь продолжал свой рассказ, полагая, что такое поведение вполне пристало хозяину, которому надлежит во время празднества самому наблюдать за исполнением своих приказаний и следить за тем, чтобы гости не испытывали недостатка в удовольствиях. Но под конец ландграф, словно забыв о госте, так долго стоял в дверях, что граф Карл, которому наскучило сидеть в ожидании на дубовой скамье, также поднялся с нее и присоединился к другу. На этот раз, когда Карл подошел к двери, через которую в полутемную уединенную комнату лился поток света, ландграф услышал его шаги: не поворачивая головы, хозяин предостерегающе поднял руку. Граф Карл встал на указанное ему место, и рука ландграфа судорожно сжала плечо старого соратника.

В душе Людвига явно происходила какая-то мучительная борьба, но, сколько граф Карл ни всматривался в проносящуюся вихрем перед ним веселую толпу, он не видел ничего, что могло послужить причиной для таких терзаний. Карл, как и подобает истинному другу, обеспокоился: нельзя было не заметить, какую муку претерпевает ландграф. Однако Карл не торопился с расспросами, понимая, что первейший долг дружбы — уважительное отношение к чужим секретам, особенно если с тобой не спешат ими поделиться. Но если людей связывает подлинная искренняя приязнь, то они без слов понимают друг друга. Ландграф, оценив деликатное молчание старого соратника, тяжело вздохнул и, проведя рукой по лбу, после недолгого колебания глухо проговорил, указывая на сына:

— Карл, не кажется ли тебе, что Отон разительно похож на того молодого дворянина, который танцует теперь с его матерью?

Граф Карл содрогнулся. Эти скупые слова ошеломили его подобно молнии, что блеснула в ночном небе прямо над головой путника, заблудившегося в пустыне: лишь на мгновение небесный огонь разрывает ночной мрак, но и этого достаточно, чтобы заметить разверзшуюся впереди пропасть. Как ни любил Карл ландграфа, но сходство юноши и взрослого мужчины было столь велико, что даже понимая всю серьезность своих слов, он не мог не признать:

— В самом деле, Людвиг, они похожи, как родные братья. Чувствуя, что при этих словах его друг затрепетал всем телом, граф поспешил добавить:

— Но ведь это еще ничего не доказывает!

— Ничего, — глухо отозвался ландграф, — однако мне важно было знать твое мнение. А теперь расскажи, чем закончилась ваша кампания.

И он повел Карла к той же дубовой скамье, где началась их беседа, и более не прерывал его рассказа.

Едва граф умолк, как у боковой двери появился какой-то человек. Ландграф мгновенно вскочил со скамьи и подошел к нему. Они о чем-то переговорили, но так тихо, что Карлу не удалось разобрать ни единого слова. Однако по жестам их он понял, что ландграфу принесли какое-то чрезвычайно важное известие, и когда хозяин вновь подошел к скамье, то по его мрачному виду Карл решил: он не ошибся.

— Карл, — обратился к нему ландграф, явно не собираясь садиться, — после столь долгого путешествия ты нуждаешься скорее в отдыхе, чем в праздниках и развлечениях. Я распоряжусь, чтобы тебя проводили в твои покои. Спокойной ночи. Увидимся завтра.

Карл прекрасно понял, что ландграфу хочется побыть одному. Ни слова не говоря, он поднялся, пожал Людвигу руку и лишь напоследок пытливо заглянул в глаза другу; тот только печально улыбнулся в ответ, всем своим видом давая понять, что время для сердечных излияний еще не настало. Карл вновь пожал ему руку в знак того, что в любое время дня и ночи готов быть в его распоряжении, и удалился в комнаты, приготовленные для него в дальнем крыле замка, куда, тем не менее, долетал приглушенный праздничный гул.

Улёгшись в постель, граф некоторое время не мог уснуть: душу его томили печальные раздумья, а в ушах, как нарочно, звенела веселая праздничная музыка. Но телесная усталость поборола душевную тревогу. Мысли его стали путаться, комната поплыла перед глазами, истома навалилась на усталое тело, и наконец глаза закрылись сами собой. Рыцарь задремал, вернее, впал в состояние, возникающее на грани сна и бодрствования подобно сумеркам на стыке дня и ночи. Странное, таинственное забытье, сплетающее действительность с грезами, придает грезам яркость и полноту реальной жизни, после чего наступает покой и глубокий, крепкий сон. Рыцарь слишком давно довольствовался для отдыха лишь палаткой, где спал не снимая доспехов, и теперь с наслаждением отдыхал в хорошей постели, поэтому проснулся он поздно, когда солнце стояло уже высоко, и с изумлением обнаружил, что проспал чуть ли не до полудня. Но тут глазам Карла предстало зрелище, мгновенно воскресившее в его памяти вчерашние события и крайне его встревожившее: в кресле, склонив голову на грудь, неподвижно сидел ландграф. Казалось, он ждал пробуждения своего гостя и так глубоко задумался, что даже не заметил этого пробуждения. Несколько мгновений Карл молча наблюдал за своим другом, но, заметив две слезы, скатившиеся по впалым бледным щекам Людвига, не выдержал и, простирая к нему руки, воскликнул:

— Людвиг, во имя Неба, что случилось?

— Увы! Увы! — отвечал ландграф. — Случилось то, что у меня нет более ни жены, ни сына!

С этими словами он тяжело поднялся и, шатаясь словно пьяный, бросился в объятия Карла.

II

Дабы читатель мог разобраться в последующих событиях, нам придется сделать небольшое отступление и вернуться в прошлое.

Шестнадцать лет назад ландграф Людвиг взял в жены дочь графа Ронсдорфа, погибшего в 1316 году во время войны между Людвигом Баварским, на стороне которого сражался наш Ронсдорф, и Фридрихом Красивым Австрийским; владения графа простирались по правому берегу Рейна, включая земли, прилегающие к холмистой гряде, известной под названием Семигорье. Графиня Ронсдорф, славившаяся своим благочестием и незапятнанной репутацией, осталась вдовой с пятилетней дочерью. И после смерти мужа графиня, принадлежавшая к княжескому роду, сумела не уронить славу своего имени и двор ее по-прежнему был одним из самых блестящих в округе.

Через некоторое время после гибели графа в свите графини появилось новое лицо — молодой паж, которого вдовствующая графиня представила как сына своей покойной подруги, умершей в бедности. Мальчик был хорош собой и всего на три-четыре года старше Эммы; графиня, казалось, поступила в полном соответствии со своей репутацией добросердечной и щедрой женщины. Она по-матерински отнеслась к маленькому сироте, воспитывала его вместе с собственной дочерью, ничуть не обделяя малыша лаской и заботой, так что невозможно было отличить ее родное дитя от приемыша.

Так дети росли вместе, и многие думали, сама судьба предназначала их друг для друга, как неожиданно, к великому удивлению всей местной знати, юный граф Людвиг Годесберг — ему в ту пору было всего восемнадцать лет — обручился с десятилетней Эммой Ронсдорф, однако отец жениха, старый ландграф, и вдовствующая графиня договорились, что свадьба состоится только через пять лет, а до тех пор молодые люди будут считаться женихом и невестой.

Тем временем Эмма и Альберт росли, мальчик-паж становился прекрасным рыцарем, а девочка преображалась в прелестную девушку. С неусыпным вниманием графиня Ронсдорф следила за развитием их дружбы и с радостью убеждалась, что, как ни велика была их взаимная привязанность, она ничуть не походила на любовь. Между тем Эмме сравнялось тринадцать лет, а Альберту — восемнадцать, и сердца их, подобно бутонам розы, готовы были раскрыться при первом же дыхании юности, чего и опасалась графиня, тревожась за них обоих. К несчастью, в это самое время она заболела. Вначале была надежда, что молодость ее (а вдовствующей графине было в ту пору всего тридцать четыре года) совладает с упорным недугом.

Однако надежды эти не оправдались: болезнь оказалась смертельной. Почувствовав это, она призвала своего врача и принялась расспрашивать его настойчиво и твердо; он не смог уклониться и объявил, что человеческая наука бессильна против ее недуга и сам он уповает теперь лишь на милость Божью. Графиня приняла эту новость как подобает истинной христианке: вызвав к себе Альберта и Эмму, она велела им преклонить колена возле ее ложа и, вполголоса, призвав в свидетели самого Господа Бога, раскрыла им некую тайну, в которую никто, кроме них, не был посвящен и впоследствии. Когда у графини началась агония, люди с недоумением подметили, что не умирающая благословляла детей, а, напротив, дети благословили ее, словно заранее прощая ей на земле какое-то прегрешение, которое несомненно будет прощено на небесах. В тот же день, когда графиня раскрыла детям свою тайну, она с миром отошла в мир иной, и Эмма, которой предстояло провести еще целый год в ожидании свадьбы, отправилась на это время в Ноненвертскую обитель, воздвигнутую на одноименном острове посреди Рейна, напротив деревни Хон-неф. Альберт же оставался в Ронсдорфе и скорбел о смерти своей благодетельницы, словно потерял родную мать.

Когда истек назначенный срок и Эмме исполнилось пятнадцать лет, оказалось, что девушка, проводившая дни в слезах и молитвах на уединенном святом острове, расцвела необыкновенной красотой, подобно лилии, плавающей на поверхности озера в сиянии утренней росы. Людвиг не замедлил напомнить старому ландграфу об обязательстве, принятом вдовствующей графиней и подтвержденном ее дочерью: вот уже целый год юноша ездил на прогулку в сторону Роландсвертского холма, живописной громадой высившегося над рекой. С холма открывался вид на прекрасный остров, рассекающий воды реки подобно носу корабля. Посреди острова и стоял монастырь, здание которого сохранилось до наших дней (теперь в нем находится постоялый двор). Юный Людвиг часами нес дозор на холме, не сводя глаз с обители: его нареченная (он узнавал ее по платью послушницы, с которым ей вскоре предстояло расстаться) частенько приходила посидеть под сенью прибрежных деревьев и часами оставалась там, предаваясь раздумьям, и, как знать, быть может, мысли ее занимал тот же предмет, что не давал покоя Людвигу. Не удивительно, что юноша первым вспомнил об окончании траура и указал ландграфу, что по счастливой случайности на это самое время и была назначена его свадьба с Эммой.

Альберту исполнилось уже двадцать лет, он был серьезен не по годам, и само собой получилось, что все считали его опекуном Эммы. К нему и обратился старый ландграф с напоминанием, что Эмме пора уже сменить траурные одежды на праздничные наряды. Альберт отправился в монастырь и предупредил ее, что юный Людвиг требует исполнить обещание, данное покойной графиней Ронсдорф. Зардевшись, Эмма протянула руку Альберту и отвечала, что готова следовать за ним куда ему будет угодно. Ехать предстояло недалеко: нужно было переправиться через Рейн и проехать пару льё вдоль берега, так что Людвиг мог не волноваться — никаких задержек со свадьбой не предвиделось. И вот, через три дня после того, как Эмме исполнилось пятнадцать лет, Альберт, сопровождаемый свитой, приличествующей наследнице рода Ронсдорфов, передал ее супругу и господину — графу Людвигу Годесбергу.

Первые два года после свадьбы, когда молодая графиня? произвела на свет сына, получившего в крещении имя Отон, пролетели в безмятежном счастье. Альберт, словно обретя новую семью, в те годы подолгу гостил в Годесберге, проводя там едва ли не столько же времени, сколько в; родовом замке Ронсдорфов, и, наконец, достиг возраста, когда мужчина благородного рода должен стать воином. Он поступил оруженосцем на службу к богемскому королю Иоанну Люксембургскому, одному из самых отважных рыцарей своего времени, и сопровождал его в поход под стены Касселя, когда Иоанн Люксембургский поспешил на помощь королю Филиппу Валуа, который явился восстановить в ленных правах графа Людовика де Креси, изгнанного из его владений простым людом Фландрии. Альберт принял участие в той битве, когда фламандцы были изрублены в куски под стенами Касселя, и, хотя то была его первая битва, сумел нанести вилланам такое сокрушительное поражение, что Иоанн Люксембургский прямо на поле битвы посвятил его в рыцари. Победа была столь неоспоримой, что сразу положила конец военной кампании, и, коль скоро Фландрия оказалась замиренной, Альберт вернулся в замок Годесберг, честолюбиво мечтая привлечь внимание Эммы золотой рыцарской цепью и шпорами.

Приехав в замок, он узнал, что граф отбыл в войска императора: турки вторглись в Венгрию, и по призыву Людвига IV граф Годесберг отправился в поход вместе со своим верным соратником графом Карлом фон Хомбургом. В замке Годесберг гостю был оказан самый теплый прием, и Альберт прожил там около полугода. К концу этого срока, утомившись от бездействия и видя, что европейские государи не собираются пока начинать очередную войну, он отправился в Испанию, где Альфонс XI, король Кастилии и Леона, воевал с сарацинами. Там он совершил чудеса отваги, сражаясь с Муль эль-Мохаммедом, но получил тяжелую рану под Гранадой и был вынужден вновь вернуться в Годесберг, где на сей раз застал супруга Эммы, который к тому времени унаследовал титул и достояние старого ландграфа, скончавшегося в начале 1332 года.

К тому времени маленькому Отону исполнилось пять лет; то был красивый светловолосый малыш, румяный и голубоглазый. Возвращение Альберта стало праздником для всей семьи, а особенно для мальчугана, ведь он очень любил храброго рыцаря. Альберт и Людвиг также были рады свидеться вновь; оба они сражались против неверных: один на юге, другой — на севере, оба вернулись с победой, обоим было что рассказать в долгие зимние вечера. Не удивительно, что год пролетел как один день, но к концу этого года неугомонная натура Альберта вновь повлекла его на поиски приключений: он посетил королевские дворы Англии и Франции, участвовал в войне против Шотландии, которую начал король Эдуард, сразился в поединке с Джеймсом Дугласом, затем, обратив оружие против Франции, вместе с Готье де Мони участвовал в высадке на остров Кадсан. Оказавшись вновь на континенте, он воспользовался этим обстоятельством, чтобы навестить старых друзей, и в третий раз посетил замок Годесберг, где в его отсутствие появился новый гость.

То был родственник ландграфа, некий Готфрид, который, зная, что ему не приходится надеяться на богатое наследство, старался добыть богатство силой собственного оружия. Он тоже сражался с неверными, но в Святой земле. Узы кровного родства, слава, которую он обрел во время крестового похода, известная склонность к роскоши, свидетельствующая о том, что вера его была скорее напускной, нежели бескорыстной, раскрыли ему двери замка Годесберг, где он стал почетным гостем. Однако вскоре после отъезда графа Хомбурга и Альберта Готфрид задался целью сделаться совершенно незаменимым для ландграфа Людвига, и так в этом преуспел, что, когда он притворился, будто собирается уезжать, хозяин уговорил его остаться. Так Готфрид поселился в замке, но теперь уже не как гость, а на правах домочадца.

Подчас истинная дружба не менее ревнива, чем любовь. И вот — заблуждался Альберт или нет, — но в следующий приезд ему показалось, будто Людвиг принимает его холоднее, чем обычно. Альберт пожаловался Эмме на необъяснимую холодность ландграфа, а она в ответ стала сетовать на то, что муж переменился и к ней. Альберт погостил в Годесберге всего две недели, а затем, сославшись на то, что в Ронсдорфе нужно провести кое-какой ремонт, за которым ему непременно нужно приглядеть, уехал из замка. Переправившись через реку и небольшое ущелье, отделявшие владения ландграфа от Ронсдорфа, он оказался дома.

Две недели спустя Альберт получил весточку от Эммы. Она окончательно перестала что-либо понимать в характере мужа: прежде он всегда был нежен, мягок и доброжелателен, а теперь сделался вдруг подозрительным и мрачным. Даже юному Отону не раз приходилось сносить от отца неожиданные вспышки гнева, чего раньше никогда не случалось, и это было тем обиднее и тяжелее для Отона и его матери, что в самом недавнем прошлом Людвиг выказывал им много ласки, любви и внимания. К тому же, по мере того как ландграф отдалялся от жены и сына, он все более сближался с Готфридом, словно перенося на чужого человека ту привязанность, какой уже не питал к близким.

Альберт от всего сердца жалел ландграфа, вредившего самому себе хуже злейшего врага. Господь даровал ему радость и блаженство, но Людвиг, словно опасаясь, что пламень счастья дотла сожжет ему душу, своими руками рушил свой семейный очаг. Так оно и продолжалось, пока ландграф не прислал Альберту приглашение на праздник шестнадцатилетия Отона, на который съехалась вся местная знать.

Празднество это (о нем мы уже рассказывали) являло собой странное зрелище: гости веселились, а хозяин пребывал в глубокой печали, но на то была особая причина: в самом начале праздника Готфрид обратил внимание ландграфа на сходство Отона и Альберта, притворившись, будто сам впервые его заметил. В самом деле, если не считать того, что один так и светился юношеской свежестью, а другого иссушило безжалостное солнце Испании, они были разительно похожи: светловолосые, голубоглазые, они походили друг на друга каждой черточкой — а уж это самый верный признак кровного родства, который никогда не остается незамеченным. Это открытие поразило ландграфа точно удар кинжала: уже давно, по навету Готфрида, он сомневался в чистоте уз, связывающих Эмму и Альберта, но при мысли, что эти греховные отношения существовали еще до свадьбы и что Отон, которого он так любил, был плодом противозаконной связи — а это, казалось бы, подтверждалось невероятным сходством его сына с Альбертом, — сердце ландграфа обливалось кровью, он почти обезумел. В это время, как уже говорилось, и прибыл граф Карл, и мы видели, что, не в силах солгать, он еще более усугубил страдания своего друга.

Дело в том, что вестник, с которым ландграф столь таинственно разговаривал в маленькой гостиной, был не кто иной, как Готфрид, своим появлением в Годесберге вызвавший некогда первые недоразумения, омрачившие счастье молодой четы. Теперь Готфрид, ссылаясь на подслушанный обрывок разговора, сообщил ландграфу, что Эмма назначила свидание Альберту, который той же ночью собирался уехать в Италию, где ему предстояло принять командование над одним из отрядов войск, посланных в те края императором. Проверить это было легко, поскольку свидание было назначено у боковых ворот замка и Эмме предстояло пройти через весь сад, чтобы попасть на условленное место.

Стоит лишь зародиться подозрению, как человек против своей воли все больше подпадает под его власть. Так можно ли удивляться, что ландграф, стремясь любой ценой узнать истину, подавил в себе природное, чисто инстинктивное отвращение, которое каждый порядочный человек испытывает к ремеслу соглядатая; вместе с Готфридом он удалился к себе в комнату и, приоткрыв окно, стал с волнением ожидать последнего доказательства, чтобы затем принять окончательное решение, на что до сих пор у него не хватало духа. Готфрид не ошибся: около четырех часов утра Эмма спустилась с крыльца, крадучись, прошла через сад и исчезла в тени деревьев, скрывавших ворота. Минут через десять она вернулась на крыльцо в сопровождении Альберта, поддерживавшего ее под руку. При свете луны ландграф увидел, что они расцеловались, и при этом, как ему показалось, супруга его обливалась слезами. Похоже, она и в самом деле оплакивала разлуку с любовником.

Теперь, когда все сомнения ландграфа рассеялись, он решил изгнать из дома преступную супругу и ее сына — плод недостойной любви. Он вручил Готфриду письмо, в котором Эмме повелевалось следовать за подателем сего послания, а начальник стражи получил распоряжение схватить Отона и на рассвете отвезти его в аббатство Кирберг, недалеко от Кёльна. Отныне вместо славного военного поприща уделом его станет тесная монашеская келья.

Приказ был выполнен, и к тому времени, когда проснулся граф Карл, графиню и Отона уже час как увезли из замка: мать отправили в монастырь Ноненверт, сына — в аббатство Кирберг. Как мы уже говорили, граф Карл, пробудившись, увидел, что старый друг сидит у его постели в мрачном оцепенении, всем своим видом напоминая разбитый молнией дуб с переломанными ветвями и сбитыми ураганом листьями.

Хомбург внимательно и сочувственно выслушал рассказ Людвига о событиях минувшей ночи. Затем, даже не пытаясь утешить несчастного мужа и отца, он проговорил:

— Готов ли ты довериться мне?

— Да, — отвечал ландграф, — но что ты можешь сделать?

— Это моя забота, — отозвался граф Карл.

Обняв друга, он оделся, опоясался мечом и вышел из комнаты. Спустившись в конюшню, он собственноручно оседлал своего верного Ганса и направил его по огибавшей холм дороге. Но, если накануне он нетерпеливо погонял коня, пребывая в самом радужном расположении духа, то теперь скакун его уныло плелся шагом.

Достигнув подножия холма, Карл свернул на дорогу к Роландсеку. Глубоко задумавшись, рыцарь по-прежнему ехал медленно, а потом и вовсе отпустил поводья, предоставив коню полную свободу. Вскоре дорога спустилась в небольшой овраг, в глубине которого виднелась часовенка, где молился какой-то священник. Карл огляделся по сторонам и, видимо решив, что именно это место ему нужно, придержал коня. Сотворив молитву, священник поднялся с колен и собрался было уйти, но Карл остановил его и принялся расспрашивать, нет ли другой дороги, ведущей из замка в монастырь. В ответ на заверения, что иной дороги нет, Карл попросил священника задержаться, пояснив, что в самом скором времени некоему человеку, вероятно, потребуется его пастырская помощь. Старый рыцарь говорил так спокойно, что священник ни на минуту не усомнился в его словах и, даже не спросив имени обреченного, стал молиться за человека, которому предстояло расстаться с жизнью.

Граф Карл являл собой тип старинного рыцарства, уже исчезнувшего в пятнадцатом веке. Фруассар пишет об этой особой породе людей с той любовью, какую антиквар питает к осколкам былых веков. Этим бесстрашным воителям было свойственно во всем полагаться на силу своего меча и промысел Божий, и души их не знали ни сомнений, ни колебаний. А сейчас дело заключалось в том, что рассказ ландграфа возбудил в душе Карла подозрения относительно истинных намерений Готфрида и по зрелом размышлении подозрения превратились в уверенность, ведь, кроме этого зловещего советчика, никто никогда не сомневался ни в любви Эммы к мужу, ни в ее супружеской верности. Граф Карл был другом ландграфу Людвигу, но в той же мере он был другом и Альберту Ронсдорфу. Честь друзей была дорога ему не меньше, чем собственная, и потому он решил смыть темное пятно клеветы с их честных имен. Придя к такому решению, граф, никому ничего не сказав, задумал подстеречь клеветника по дороге в монастырь; злодею предстояло либо признаться в совершенной подлости, либо поплатиться жизнью, и ради этого граф готов был сражаться до конца.

Опустив забрало, он остановил Ганса посреди дороги, где они в полной неподвижности простояли около часа, напоминая конную статую. Наконец на спуске в овраг показался рыцарь в полном вооружении. Увидев, что дорога перекрыта, он придержал было коня, но, убедившись, что это не засада, а всего лишь рыцарь-одиночка, слегка пригнулся к луке седла, дернул за рукоять меча, дабы проверить, легко ли он выйдет из ножен, и продолжил путь. Приблизившись к Карлу и убедившись, что тот не собирается уступать ему дорогу, он остановился.

— Мессир рыцарь, — проговорил он, — разве вы хозяин здешних мест и решили, перекрыв дорогу, никого не пропускать?

— Вовсе нет, мессир, — отвечал Карл, — я не пропущу лишь одного — труса и предателя, с которым я посчитаюсь за его подлость и низость.

— В таком случае, поскольку меня касаться это не может, — отозвался Готфрид, — прошу вас подать лошадь вправо или влево, чтобы мы могли разъехаться достойно, как подобает людям нашего ранга.

— Ошибаетесь, мессир, — так же спокойно возразил ему граф Карл, — только вас это и касается. Ни один благородный и честный рыцарь не уступит дорогу низкому клеветнику.

В это мгновение священник кинулся к двум воинам и встал между ними.

— Братья, — воскликнул он, — неужели вы решитесь на смертоубийство?

— Вы ошибаетесь, мессир священник, — ответил граф Карл, — этот человек вовсе не брат мне и я не ищу его смерти. Если он сознается, что оклеветал супругу ландграфа Людвига Годесбергского, я не стану препятствовать ему: пускай себе едет на покаяние куда ему будет угодно.

— Хорошенькое доказательство невиновности графини, — насмешливо отозвался Готфрид, вообразивший, что перед ним Альберт, — сам же любовник и выступает в ее защиту!

— Ошибаетесь, — промолвил рыцарь, покачав головой, но не поднимая забрала, — я не тот, за кого вы меня принимаете, я граф Карл фон Хомбург. Вы ненавистны мне как всякий предатель, я презираю вас как всякого клеветника. Признайтесь, что вы солгали — больше мне от вас ничего не нужно.

— Эта история касается лишь меня и Господа Бога! — со смехом воскликнул Готфрид.

— Так пусть Всевышний и рассудит нас! — вскричал Карл, изготовившись к бою.

— Да будет так, — пробормотал Готфрид, опуская забрало и выхватив меч. Священник принялся молиться.

Готфрид был отважным ратником и не раз доказывал свое мужество в Палестине. Но там он сражался во имя Господа, а не против него. И потому, хотя бой был долгим и жестоким, хотя Готфрид, прекрасно владевший мечом, бился яростно и отважно, он не мог совладать с Карлом, которому сознание своей правоты придавало силу; вскоре Готфрид рухнул, пронзенный ударом меча в грудь: панцирь не спас его от рокового клинка. Лошадь Готфрида, испуганная падением своего хозяина, кинулась прочь и вскоре исчезла за краем оврага.

— Святой отец, — спокойно обратился граф Карл к дрожавшему от ужаса священнику, — полагаю, у вас совсем немного времени, исполните же свой священный долг. Я предупреждал, что вам придется выслушать исповедь умирающего, так торопитесь же ее принять.

Промолвив эти слова, граф вложил меч в ножны и замер.

Когда священник подошел к умирающему, тот было привстал, опираясь на руку и колено, но так и не смог подняться на ноги. Священник снял с него шлем: на бледном лице рыцаря алели окровавленные губы. Карл с тревогой подумал было, что раненый не сможет говорить, но он ошибся: Готфрид сел, и священник, опустившись подле него на колени, выслушал тихую прерывающуюся исповедь умирающего. При последних словах Готфрид, почувствовав, что конец его близок, поднялся на колени, опершись на плечо священника, и воздел руки к небесам, повторяя: «Господи, Боже мой, прости меня!» Но едва он хотел произнести эти слова в третий раз, как испустил глубокий вздох и упал бездыханным. Он был мертв.

— Святой отец, — обратился граф Карл к священнику, — получили ли вы разрешение огласить только что услышанную вами исповедь?

— Да, получил, — отвечал священник, — но лишь одному человеку: ландграфу Годесбергскому.

— Так садитесь на моего Ганса, — предложил ему Карл, соскакивая с коня, — и отправимся к нему.

— Что вы такое делаете, брат мой? — удивился священник, не привыкший путешествовать столь роскошным способом.

— Садитесь, садитесь, святой отец, — настаивал граф, — никто не посмеет сказать, что такой несчастный грешник, как я, едет верхом, когда слуга Божий идет пешком.

С этими словами он помог священнику подняться в седло и, как ни сопротивлялся смиренный всадник, под уздцы повел скакуна к замку Годесберг. Добравшись туда, Карл, против обыкновения, доверил Ганса слугам и повел священника к ландграфу, по-прежнему сидевшему в том же кресле в той же комнате, хотя со времени отъезда Карла прошло уже семь часов. Заслышав шум шагов, ландграф поднял бледное лицо и с недоумением устремил свой взор на гостей.

— Брат! — обратился к нему Карл. — Этот достойный слуга Божий перескажет тебе исповедь, принятую им только что in extremis [1].

— Кто же умер? — вскричал ландграф, побледнев еще более.

— Готфрид, — отвечал рыцарь.

— Но кто убил его? — прошептал ландграф.

— Я, — ответил Карл и спокойно вышел из комнаты, притворив за собой дверь и оставив ландграфа наедине со священником.

Вот что поведал священник ландграфу.

В Палестине Готфрид познакомился с одним немецким рыцарем родом из-под Кёльна. Звали рыцаря Эрнест фон Хунинген. То был человек суровый и строгий. В Мальтийском ордене, куда он вступил пятнадцать лет назад, он славился своей горячей верой, честностью и отвагой.

В Сен-Жан-д'Акре, где оба они сражались бок о бок, Эрнест был смертельно ранен. Готфрид, увидев, что он рухнул наземь, вынес его с поля боя, а сам вновь ринулся на врага.

Когда битва закончилась, Готфрид вернулся к себе в палатку, чтобы переодеться, но едва он переступил порог, как за ним прислали от мессира Эрнеста фон Хунингена: тот чувствовал, что смерть близка, и непременно хотел повидать Готфрида.

Тот поспешил на зов и застал раненого в сильнейшей лихорадке (она вскоре и погубила его). Эрнест, понимая, что наступает его смертный час, попросил друга об одной услуге.

В молодости, когда ему исполнилось двадцать лет, он полюбил одну молодую девушку, и чувство его не осталось безответным. Но в семье он был самым младшим ребенком, у него не было ни титула, ни состояния, и потому ему не удалось получить ее в жены. В отчаянии влюбленные забыли, что им не суждено стать супругами, и от их любви родился сын, которому не дано было носить ни имени отца, ни имени матери.

Через некоторое время родители девушки принудили ее выйти замуж за знатного и богатого вельможу. Эрнест тем временем уехал. Добравшись до Мальты, он задержался там ровно настолько, чтобы успеть принять посвящение в рыцари Мальтийского ордена, и с тех пор сражался в Палестине. Господь вознаградил его отвагу: прожив жизнь в святости, Эрнест удостоился мученической кончины.

Эрнест передал Готфриду документ, передававший все его имущество сыну Альберту, всего на сумму около шестидесяти тысяч флоринов. Мать Альберта скончалась шесть лет назад, и потому рыцарь счел возможным открыть ее истинное имя, дабы облегчить поиски наследника. Матерью Альберта была графиня Ронсдорф.

Готфрид вернулся в Германию, намереваясь исполнить последнюю волю друга. Но, приехав в замок своего родственника ландграфа и узнав о том, как обстояли там дела, он тут же сообразил, какую выгоду можно извлечь из тайны, обладателем которой он оказался. У ландграфа не было других детей, кроме сына, и если бы удалось удалить Отона и Эмму, Готфрид мог стать единственным наследником графа.

Мы уже видели, как он преуспел в своем замысле, пока не встретил в Роландсвертском овраге графа Карла фон Хомбурга.

— Карл! Карл! — вскричал ландграф, бросаясь как безумный в коридор, где его ждал верный боевой товарищ. — Карл! Он был ей не любовником: он был ей братом!

И ландграф тут же распорядился вернуть в Годесберг Эмму и Отона, послав с этой целью двух гонцов — одного вверх по течению Рейна, другого вниз по реке.

Первый из них вернулся той же ночью. Эмма, столь давно страдающая и накануне столь тяжко оскорбленная, просила разрешения окончить свои дни в монастыре, где прошла ее юность, и грозила воспользоваться правом неприкосновенности святой обители, если муж не посчитается с ее желанием.

На рассвете возвратился второй гонец; вместе с ним в замок пришел вооруженный отряд, который должен был доставить Отона в Кирберг. Но Отона с ними не было: ночью, когда отряд спускался вниз по реке, Отон, прекрасно знавший, куда и зачем его везут, воспользовавшись минутой, пока внимание экипажа было приковано к маневрам барки на стремнине, бросился в воду и исчез.

III

Однако беды ландграфа были не так велики, как ему казалось. Отон бросился в пучину, желая не смерти, а свободы. Юноша вырос на берегу реки, и древний седой Рейн был для него другом, с которым он слишком часто мерился силами, чтобы его бояться. Итак, он нырнул как можно глубже и плыл под водой, пока хватило дыхания, а когда вынырнул, чтобы перевести дух, барка была уже очень далеко и приставленные к нему воины, не увидев беглеца в беспросветной темноте, решили, что река стала ему могилой.

Отон быстро добрался до берега. Ночь была холодной, а он весь вымок и нуждался в тепле очага и ночлеге. Посему он постучался в первое же освещенное окошко и назвался заблудившимся путником. Шел проливной дождь, так что его мокрая одежда не вызвала никаких подозрений и хозяева приняли гостя с истинно немецким радушием и без лишних расспросов.

На рассвете следующего дня он двинулся в Кёльн. День был воскресный, и, когда юноша вошел в город, колокола звонили к мессе, а горожане стекались к церкви. Смешавшись с толпой, туда же направился и Отон: ему было о ком помолиться. Во-первых, об отце, который из-за страшного заблуждения потерял всех близких. Во-вторых, о матери, томившейся теперь в монастыре… Наконец, о себе самом — свободу он себе вернул, но, прожив все свои годы в отцовском замке, теперь оказался совершенно беззащитным в огромном неведомом мире. Итак, Отон молился, спрятавшись за колонной: Годесберг был совсем недалеко, и дворяне, еще вчера пировавшие там, могли узнать юношу, не говоря уже о самом архиепископе Кёльнском, мессире Вальране Юлихском, числившемся среди старинных и вернейших друзей ландграфа Людвига.

Сотворив молитву, Отон решился оглядеться по сторонам и с удивлением обнаружил среди прихожан множество иноземных лучников. Ему даже показалось, будто он попал на богослужение в честь святого Себастьяна, покровителя корпорации лучников. Он обратился с вопросом к соседу и узнал, что лучники собираются на ежегодное состязание в меткости, а устраивает его князь Адольф Киевский, один из самых богатых и знатных сеньоров от Страсбурга до Неймегена.

Отон тут же вышел из церкви, справился, где проживает лучший портной в городе и, сменив свой роскошный костюм из шелка и бархата на полукафтан зеленого сукна с кожаным поясом, купил лук кленового дерева, самый лучший, какой только мог найти, а к нему колчан на двенадцать стрел. Затем, выяснив, на каком постоялом дворе остановились приезжие лучники, направился к вердингенской дороге, где за Орлиными воротами в харчевне под вывеской «Золотая цапля» и собирались стрелки.

Там он попал в самый разгар веселого застолья: человек тридцать лучников пировали, сдвинув столы. Отон подсел к ним, и, хотя никто его не знал, ему оказали самый радушный прием — молодость и красота послужили ему лучшей рекомендацией. К тому же он опередил возможные расспросы, сообщив, что направляется в Клеве на состязание лучников и хотел бы присоединиться к таким отважным и веселым спутникам. Его предложение было принято единодушно.

Поскольку до состязания оставалось еще три дня, а воскресенье, как известно, священный день, отведенный для отдыха, то лучники пустились в путь лишь на следующее утро. Они двинулись берегом реки, весело обсуждая разные происшествия, приключившиеся с ними у кого на охоте, у кого в военных походах. Дорогой они заметили, что шапочка у Отона ничем не украшена, а ведь, по обычаю, каждый лучник украшает свою шапку пером подстреленной им птицы. Тут уж шутники вдоволь посмеялись над новенькими луком и стрелами юноши. Тот с улыбкой подтвердил, что снаряжение и в самом деле только что куплено, но пообещал, что при первой же возможности добудет необходимое дополнение к своему костюму, и натянул тетиву. Вся компания с нетерпением ждала случая оценить ловкость нового спутника.

Казалось, выбор велик: на верхней ветке сухого дуба хрипло каркал ворон, и лучники со смехом указали Отону на эту добычу, но юноша отвечал, что ворон — птица нечистая и перьям его не место на шапочке честного лучника.

То была истинная правда. И веселые путники удовольствовались этим ответом.

Вскоре они заметили ястреба, сидевшего на вершине скалы, и вновь предложили новичку показать свое искусство. На сей раз Отон заметил, что ястреб — птица благородная и лишь дворянину надлежит распоряжаться его судьбой, а он, простой крестьянский парень, не посмеет убить ловчую птицу во владениях столь могущественного вельможи, как граф Ворринген, на земле которого они сейчас находились. Хотя возражение было совершенно справедливым и вряд ли хоть один из шутников решился бы совершить подобное, лучники ехидно заулыбались, вообразив, будто их юный товарищ боится опозориться и только старается оттянуть момент, когда надо будет представить убедительное доказательство своей ловкости.

Отон заметил улыбки лучников и прекрасно понимал, чем они вызваны, но сделал вид, что его это не касается. Он спокойно продолжил путь, смеясь и разговаривая с но-вообретенными товарищами, как вдруг, шагах в пятидесяти от них с берега Рейна взлетела цапля. Отон тут же повернулся к ближайшему спутнику, искуснейшему стрелку.

— Брат, — промолвил Отон, — мне страшно хочется заполучить на шапку перо этой цапли. Мне сказали, что вы слывете самым ловким среди нас, так подстрелите ее для меня.

— Прямо влет? — отозвался изумленный лучник.

— Конечно влет, — не отставал Отон. — Смотрите, как тяжело она поднимается: с той минуты, как мы ее спугнули, она и десяти шагов не пролетела и сейчас до нее не более полуполета стрелы.

— Стреляй же, Роберт, стреляй! — вскричали остальные лучники.

Роберт кивнул, давая понять, что готов исполнить это требование своих спутников скорее из уважения к ним, чем в надежде на успех. Тем не менее, он старательно прицелился и выстрелил, а поскольку он недаром славился меткостью, то стрела, пущенная сильной рукой, едва не задела птицу; та вскрикнула от ужаса, что исторгло вопль радости у зрителей.

— Прекрасный выстрел! — воскликнул Отон. — Теперь ваша очередь, Герман, — добавил он, обращаясь к стрелку, стоявшему слева от него.

А тот, то ли ожидавший подобного предложения, то ли воодушевленный примером своего товарища, уже натянул тетиву и изготовился стрелять, так что едва Отон произнес эти слова, как еще одна стрела, столь же быстрая и столь же умело направленная, устремилась к цели. Цапля вновь закричала, заслышав всего в нескольких дюймах свист второй смертоносной стрелы. Лучники вновь разразились ру? коплесканиями.

— Теперь мой черед, — объявил Отон.

Все взоры обратились на него, так как цапля, оставаясь пока еще в пределах досягаемости, улетела довольно далеко и теперь, набрав высоту, мощными толчками огромных крыльев уносилась прочь. Еще минута — и ее уже не достать. Отон несомненно понимал это: он примерился, прикинул расстояние, отделявшее его от цапли, затем медленно поднял лук и, когда стрела его оказалась на уровне глаз, слегка развернувшись, оттянул тетиву до самого плеча, как это принято у английских лучников, так что лук согнулся подобно ивовому прутику. Мгновение он стоял словно изваяние, но вдруг послышался легкий свист — стрела вылетела так стремительно, что глаз не мог уследить за ней. Все взоры обратились на птицу: цапля вдруг застыла, словно пораженная невидимой молнией, и затем рухнула вниз с головокружительной высоты, хотя, казалось, была в полной безопасности.

Лучники остолбенели: подобная меткость казалась им похожей на чудо. А Отон, приостановившийся было, чтобы поглядеть, попал ли он в цель, вновь, как ни в чем не бывало, зашагал по берегу, будто не замечая изумления товарищей. Поравнявшись с убитой цаплей, он выдернул несколько тонких изящных перьев, украшавших шею птицы подобно эгретке, созданной самой природой, и прикрепил их к своей шапке. Между тем лучники измерили расстояние, с какого птица была подстрелена: она упала в трехстах двадцати шагах.

На этот раз восхищение не выразилось аплодисментами; лучники, изумленные таким доказательством мастерства, переглядывались; потом, как мы говорили, они измерили расстояние, и, когда Отон украсил свою шапку перьями, добытыми столь чудесным образом, Франц и Герман, те самые лучники, что стреляли первыми, молча пожали руку новичку в знак уважения — с этой минуты они явно признавали его превосходство.

Ненадолго задержавшись в Воррингене, чтобы пообедать, часам к четырем пополудни путники добрались до Нейса, где наспех поужинали, торопясь попасть в церковь Святой Скалы, находившуюся в трех льё оттуда: каждый честный лучник считал своим долгом поклониться покровителю своего ремесла. Отон, решивший стать настоящим лучником, последовал за товарищами, и в сумерках вся компания добралась до огромного утеса, напоминавшего церковный собор — то была знаменитая Святая Скала.

В незапамятные времена на месте скалы и в самом деле стояла церковь, одно из первых христианских святилищ, выстроенных на берегах Рейна германским вождем, умершим в святости и оставившим после себя семь прекрасных благочестивых дочерей, которые проводили время в молитвах у могилы отца. То были времена великого переселения варваров. Неведомые народы ринулись в Европу из азиатских степей, по своему произволу изменяя судьбы мира. Следуя за ланью, Аттила разведал проход через Ме-отийское болото и вскоре привел в Германию свою несметную рать. Леденящий ужас, внушаемый именем беспощадного завоевателя, катился впереди войска варваров; казалось, сам седой Рейн содрогнулся, заслышав тяжкую поступь диких воителей, и корчился, точно гигантский змей, не в силах продолжить свой бег к спасительным пескам, где терялись его воды. Вскоре гунны показались на правом берегу великой реки, и в тот же день весь горизонт озарился заревом пожаров — от Колонии Агриппины [2] до Ализо [3]. Беда казалась неминуемой. Этот враг не знал пощады. Утром, увидев, что гунны спускают на воду плоты, построенные за одну ночь из вырубленного леса, благочестивые девы удалились в церковь и, преклонив колени у могилы отца, принялись горячо молиться, заклиная отца, нежно любившего их при жизни, уберечь дочерей от позора. Они провели в молитвах весь день и всю ночь, и, когда, казалось, уже забрезжила надежда, вновь послышался топот варваров. Гунны колотили рукоятками мечей в дубовые ворота церкви, но, видя, что они не поддаются, разделились: одни вернулись в город за лестницами, чтобы забраться в окна; другие принялись рубить и очищать от сучьев огромную сосну, из которой и соорудили таран.

Но, когда они подтащили лестницы и таран к церкви, торопясь исполнить свой святотатственный замысел, то внезапно обнаружили, что нет больше ни окон, ни дверей — на месте церкви высился каменный утес, из гранитной глубины которого доносилось тихое печальное пение вроде заупокойной молитвы. То семь дев славили Господа за свое чудесное избавление.

Помолившись у церкви Святой Скалы, лучники отправились в Штрумп, где и заночевали.

Наутро они вновь отправились в путь. День прошел без происшествий, лишь людей в их компании все прибывало и прибывало: все немецкие лучники спешили на ежегодный праздник. По слухам, в этот раз наградой победителю должна была стать бархатная шапочка, украшенная золотыми ветками ясеня, скрепленными алмазной застежкой, а вручить награду должна была сама принцесса Елена — единственная дочь маркграфа, которой недавно пошел четырнадцатый год. Не удивительно, что все лучники Германии спешили попытать счастья.

Отряд, к которому присоединился наш Отон, насчитывал теперь человек сорок — пятьдесят. Путники спешили добраться в Клеве к утру следующего дня, ибо состязание начиналось сразу после второй заутрени, то есть в одиннадцать утра, и стрелки решили заночевать в Кервенхейме. День выдался нелегким, и путешественники останавливались лишь чтобы перекусить. Но, как они ни спешили, достичь города им удалось, когда ворота были уже заперты. Увы, предстояло ночевать в открытом поле. Нужно было устраиваться на ночлег. Оглядевшись, путники заметили какой-то полуразрушенный замок, высившийся на холме неподалеку от города. То был замок Виндек.

Путники решили немедленно воспользоваться неожиданным убежищем, один только старый лучник всячески отговаривал товарищей от этой затеи. Однако никто и слушать его не захотел, и, дабы не оставаться одному, он вынужден был последовать за своими молодыми спутниками.

Ночь была темной, беззвездной; по черному грозовому небу, подобно морским волнам, неслись тяжелые низкие тучи. В такую ночь любое, пусть даже самое ненадежное убежище поистине дар небес.

Отыскав тропинку, густо заросшую колючим кустарником, примолкнувшие лучники стали взбираться на холм. В зарослях слышался какой-то шум: то разбегались при их появлении дикие звери, которых, как видно, было здесь бессчетное множество — верное свидетельство того, что заброшенные развалины не могли не внушать местным жителям суеверный ужас. Вдруг перед путниками возникла словно призрак сторожевая башня — громадный каменный часовой, охранявший некогда въезд в замок.

Старый лучник предложил остановиться здесь и не искать другого ночлега. Один из лучников высек огонь и запалил еловую ветку; все вошли в башню.

Однако оказалось, что кровля обрушилась и от башни уцелели лишь стены. Молодые лучники единодушно решили попытать счастья в замке, ведь ночь, похоже, обещала быть ненастной. А старому лучнику предложили остаться здесь, если уж ему так хочется. Но старик вновь решил последовать за товарищами, лишь бы не оставаться одному в такую ночь в подобном месте.

Нарубив смолистых еловых веток и соорудив факелы, лучники двинулись в замок, и тонувший во тьме холм в один миг озарился огнями. Из темноты смутно проступила мрачная темная громада, вырисовывавшаяся все отчетливее по мере того, как наши герои продвигались вперед. Вскоре показались массивные колонны и низкие своды, первые камни которых были, возможно, заложены самим Карлом Великим в те далекие времена, когда от Пиренейских гор до Батавских болот он возводил цепь оборонительных рубежей для защиты страны от северных племен.

Внезапное появление людей с пылающими факелами потревожило теперешних хозяев замка — филинов, сов и ночных орланов. Покружив над головами путников, вторгшихся в их привычное обиталище, они, зловеще крича, скрылись во тьме, но вид этих исчадий мрака остудил самые горячие головы, ведь всем известно, что от иных опасностей не убережет ни отвага, ни многочисленность отряда. Все же лучники решились войти в первый двор и оказались посреди большого квадратного пространства, по сторонам которого высились замковые постройки — одни выглядели совсем ветхими, зато другие, казавшиеся совсем крепкими, странно контрастировали с валявшимися повсюду обломками.

Лучники вошли в здание, показавшееся им крепче других, и вскоре проникли в большое помещение, судя по всему, некогда служившее караульной. Висевшие на окнах остатки ставен давали хоть какую-то защиту от неистового ветра. Дубовые скамьи, вытянувшиеся вдоль стен, могли еще служить своему предназначению. Наконец, огромный очаг вполне мог дать и свет и тепло для ночлега. Для людей, привычных к тяготам войны и охоты, не раз ночевавших под открытым небом, довольствуясь вместо подушки корнями дерева, а вместо крыши — его кроной, этого было более чем достаточно.

Хуже всего было остаться без ужина. Путь был неблизкий, обедали они в полдень, и с тех пор прошло немало времени. Но бывалым охотникам не привыкать к подобным неудобствам. Посему, затянув потуже пояса, путники разожгли огонь в очаге и, за неимением лучшего, хотя бы с наслаждением отогрелись. Но постепенно их стало неудержимо клонить ко сну, и наши герои принялись устраиваться на ночлег, однако, прислушавшись к советам старого лучника, решили выставить на ночь дозор, доверив выбор и очередность дежурных жребию. Всего нужно было назначить четверых караульных. Бросили жребий — он пал на Отона, Франца, старого лучника и Германа. Каждому предстояло стоять в карауле по два часа. Тут как раз на кервенхеймской церкви пробило половину десятого. Отон занял пост, а его новые товарищи вскоре все как один уснули.

Юноше впервые выпала возможность спокойно собраться с мыслями. Три дня назад, в это самое время, он был горд и счастлив, принимая в Годесбергском замке самых знатных вельмож здешних краев. А теперь, ни в чем не провинившись, да и вообще плохо понимая, что произошло, он не только лишился отцовской любви, но изгнан из дома и Бог знает, когда сумеет туда вернуться, да и сумеет ли. Спутники его несомненно были людьми честными и отважными, но это простолюдины — какое же будущее могло его ожидать среди них? Вот, к примеру, сейчас: ему, княжескому сыну, с самого детства привыкшему, что кто-то охраняет его сон, приходится самому нести караул, оберегая безопасность попутчиков.

За размышлениями Отон и не заметил, как пролетело время его дежурства. Пробило десять, затем половина одиннадцатого, одиннадцать, а юноша не замечал бега времени, тем более что ничто не отвлекало его от раздумий. Однако физическая усталость начинала брать верх над тревогами и заботами, а когда пробило половину двенадцатого, то окончание караула пришлось как раз вовремя: глаза у Отона совсем слипались.

Разбудив Германа, который должен был его сменить, Отон передал ему дежурство. Герман был в самом скверном расположении духа: ему снилось, что он уже зажарил только что убитую им косулю, собираясь поужинать, и тут он пробудился — с пустым желудком и без малейшей надежды чем-нибудь его набить. Однако, покорный своему жребию, он уступил ложе Отону, а сам занял его место. Улёгшись спать, Отон еще некоторое время смутно различал окружавшие его предметы и видел Германа: тот стоял возле одной из массивых колонн, поддерживавших очаг, но вскоре все затянулось сероватым туманом, поглотившим цвета и формы; теперь юноша закрыл глаза и уснул.

Как мы уже сказали, Герман стоял прислонившись к колонне возле очага, прислушиваясь к свисту ветра в развалинах высоких башен и оглядывая темные закоулки караульной в неверном свете гаснущего очага. Его внимание привлекла притворенная дверь, которая, по всей видимости, вела во внутренние покои замка; тут как раз начало бить полночь. Герман был храбрым малым, но удары колокола он невольно считал с каким-то внутренним трепетом, по-прежнему не сводя глаз с закрытой двери. Когда прозвучал двенадцатый удар, дверь отворилась и на пороге в сиянии лившегося из-за ее спины света бесшумно возникла бледная и прекрасная девушка. Герман хотел окликнуть ее, но она, словно догадавшись о его намерении, приложила палец к губам, призывая его к молчанию, и поманила за собой.

IV

Герман заколебался было, но, решив, что стыдно мужчине трепетать перед женщиной, сделал несколько шагов в сторону таинственной незнакомки, а та, видя, что он послушался, отступила в комнату, взяла стоявшую на столе зажженную лампу и, подойдя к следующей двери и открыв ее, вновь поманила за собой лучника, уже переступившего порог первой двери. Этот знак сопровождался такой ласковой улыбкой, что последние страхи Германа рассеялись. Он устремился за незнакомкой, а та, слыша его торопливую поступь, вновь обернулась и знаком велела держаться от нее на расстоянии нескольких шагов. Герман подчинился. В полном молчании шли они по анфиладе пустынных темных покоев, пока, наконец, таинственная проводница не толкнула дверь в ярко освещенную комнату, посреди которой стоял стол, накрытый на два прибора. Девушка первой вошла в комнату и, поставив лампу на камин, молча села на один из двух стоявших у стола стульев. Затем, увидев, что Герман в нерешительности стоит на пороге, проговорила:

— Добро пожаловать в замок Виндек.

— Достоин ли я такой чести? — возразил Герман.

— Разве вы не голодны, господин лучник? Разве не мучит вас жажда? — отвечала девушка. — Так садитесь, ешьте и пейте: я приглашаю вас.

— Наверное, вы хозяйка этого замка? — промолвил Герман, садясь к столу.

— Да, — кивнув, подтвердила она.

— И вы живете в этих развалинах одна? — продолжал лучник, с удивлением оглядываясь по сторонам.

— Да, я здесь одна.

— А ваши родители?

Девушка указала на висевшие на стене два портрета — мужчины и женщины — и тихо ответила:

— Я последняя в своем роду.

Герман внимательно посмотрел на нее, не зная что и думать об этом странном создании. В это мгновение он поймал устремленный на него взгляд девушки: в подернутых слезами глазах ее сияла нежность. В один миг Герман забыл о еде — его, безродного лучника, как равного принимала за своим столом знатная дама, словно забывшая о сословной гордости. Он был молод, хорош собой и не сомневался в собственных достоинствах; ему показалось, что тот случай достичь счастья, который, как говорят, выпадает любому человеку раз в жизни, выпал теперь и на его долю.

— Откушайте, — сказала девушка, подавая ему кусок кабаньей головы. — Испейте, — сказала она, наливая ему в бокал красного как кровь вина.

— Нельзя ли узнать ваше имя, прекрасная хозяйка? — спросил расхрабрившийся Герман, поднимая бокал.

— Меня зовут Бертой.

— Что ж, за ваше здоровье, прекрасная Берта! — воскликнул лучник и залпом опорожнил свой бокал.

Ничего не отвечая, Берта лишь грустно улыбнулась.

Напиток произвел волшебное действие: глаза Германа вспыхнули и, пользуясь приглашением хозяйки, он накинулся на ужин с воодушевлением, ясно говорившим, что неблагодарность отнюдь не была ему свойственна, причем так увлекся трапезой, что даже забыл сотворить крестное знамение, как привык делать, принимаясь за еду. Берта смотрела, как он ест, но сама не притронулась ни к чему.

— А разве вы сами не откушаете? — спросил ее Герман. Берта покачала головой и вновь налила ему вина. В те далекие времена прекрасные дамы уже завели обычай притворно пренебрегать едой и питьем как вещами низменными и недостойными их, и не раз, прислуживая на пирах, Герман видел, что хозяйка дома не прикасается к еде, в то время как рыцари, сидящие вокруг нее, предаются чревоугодию; видел он и красавиц, державших себя так, словно они питались лишь сладкими ароматами и росой — будто мотыльки или цветы, на которых они походили изяществом, яркой красотой и нарядами. Решив, что так обстоит и с Бертой, Герман продолжал есть и пить, ничуть не смущаясь ее воздержанием. К тому же, любезная хозяйка не оставалась совсем уж безучастной и, заметив, что бокал его пуст, в третий раз налила ему вина.

Все страхи и тревоги Германа полностью рассеялись. Вино было прекрасное и совершенно настоящее, ведь оно производило на этого ночного гостя обычное свое действие. Герман испытывал прилив веры в собственные силы и, перебирая свои заслуги и достоинства, отнюдь не поражался выпавшей на его долю удаче. Единственное, что его удивляло, так это то, как долго ему пришлось ожидать ее. Он пребывал в таком счастливом расположении духа, как вдруг взгляд его упал на лежавшую на одном из стульев лютню, на которой, казалось, играли недавно. Тогда он подумал, что музыка не испортит такой замечательной трапезы, и, любезно обратившись к Берте, попросил ее взять инструмент и спеть ему что-нибудь.

Берта протянула руку и, взяв лютню, извлекла столь звучный аккорд, что Герман весь затрепетал. Едва он оправился от волнения, как девушка запела нежным и глубоким голосом, и выбранная ею баллада была так созвучна с событиями этого вечера, что могло показаться, будто таинственная музыкантша мастерски импровизирует.

В балладе говорилось о знатной даме, влюбленной в лучника.

Намек не ускользнул от Германа, и если у него оставались еще какие-то сомнения, баллада полностью их рассеяла. И вот, когда девушка запела последний куплет, он поднялся со стула, обошел стол, встал позади нее совсем близко, так что рука хозяйки, едва успев вновь скользнуть по струнам лютни, очутилась в руках Германа. Но она была так холодна, что юноша вздрогнул; однако в ту же минуту он овладел собой.

— Увы, сударыня, — проговорил он, — я всего лишь бедный лучник, без имени, без состояния, но любить умею не хуже иного короля.

— А я не ищу ничего, кроме любящего сердца, — отвечала Берта.

— Так, значит, вы свободны? — уже смелее спросил Герман.

— Да, свободна, — промолвила девушка.

— Я люблю вас! — воскликнул Герман.

— И я люблю тебя, — отозвалась Берта.

— И вы согласны выйти замуж за меня? — вскричал Герман.

Ни слова не отвечая, Берта встала, подошла к шкафчику, достала из выдвижного ящика два кольца, показала их Герману, затем так же молча вынула из шкафчика венок из флердоранжа и свадебную вуаль. Потом она надела вуаль, поверх нее — венок и, обернувшись к Герману, проговорила:

— Я готова.

Герман невольно вздрогнул при этих словах. Однако он зашел слишком далеко, чтобы останавливаться на полпути. К тому же, чем рисковал он, неимущий лучник, у кого не было даже собственного клочка земли и для кого одно только столовое серебро, украшенное гербом владельцев замка, представляло целое состояние?

Так что он подал руку своей нареченной и кивнул в знак того, что готов следовать за ней.

Ледяная рука коснулась его пылающей ладони; открыв дверь, Берта повела его темным коридором, освещенным лишь тусклым светом выступившей из-за облаков луны: призрачный свет ее лился в узкие окошки вдоль коридора. Коридор заканчивался лестницей, ведущей куда-то вниз, в полную темноту. Дойдя до этого места, Герман невольно затрепетал, остановился и хотел уж было убежать, но рука Берты сжала его руку, как ему показалось, со сверхъестественной силой, и он последовал за девушкой, отчасти повинуясь увлекавшей его силе, отчасти стыдясь изменить данному слову.

Тем временем они спускались и спускались по лестнице; вскоре на Германа пахнуло сыростью и он понял, что они очутились в каком-то подземелье. Сомнения его рассеялись: лестница кончилась, они ступили на ровный пол подвала.

Шагов через десять Берта приостановилась и, повернувшись, проговорила в темноту:

— Идемте, батюшка.

Затем она вновь повлекла за собой Германа.

Однако еще через десять шагов она вновь остановилась и, на этот раз повернувшись в другую сторону, промолвила:

— Идемте, матушка.

И вновь двинулась вперед, но лишь затем, чтобы еще: через десять шагов вновь остановиться и в третий раз обратиться с призывом:

— Идемте, сестрицы.

И хотя Герман совершенно ничего не видел, ему показалось, что сзади слышатся шаги и шелест платьев. В это мгновение он задел головой какой-то свод, но Берта кончиком пальца толкнула камень, и тот поднялся: за ним находился вход в ярко освещенную церковь. Выйдя из склепа, они очутились перед алтарем. В то же самое время на клиросе приподнялись две плиты и глазам Германа предстали родители Берты в тех же костюмах, в каких они были изображены на портретах, что он видел в комнате, где ужинал, а за ними из-под плит нефа появились монахини, жившие некогда в близлежащем аббатстве, которое вот уже лет сто стояло в развалинах. Итак, можно было начать венчание, все были в сборе: жених и невеста, родители и гости. Не было лишь священника, но по знаку Берты мраморный епископ, изображение которого было высечено на могильной плите, поднялся со своего места и встал перед алтарем. Тут Герман раскаялся в своей беспечности; он готов был отдать не один год жизни, лишь бы вновь оказаться в караульной возле спящих товарищей. Но какая-то нечеловеческая сила влекла его, и, словно в страшном сне, он не мог ни закричать, ни кинуться прочь.

Тем временем Отон пробудился и, вполне естественно, первым делом посмотрел туда, где должен был стоять на страже Герман: там никого не было. Отон вскочил, вспомнив, что, уже совсем засыпая, видел, как появилась какая-то женщина. В ту минуту он подумал, что это сновидение, но исчезновение Германа придало этому сну некую реальность. Отон поглядел на дверь — он точно помнил, что во время его дежурства она была закрыта, а теперь она была распахнута.

Но ведь могло случиться, что Герман устал и незаметно уснул. Отон подобрал какую-то ветку и, запалив ее от огня в очаге, обошел спящих товарищей, но так и не нашел Германа. Тут проснулся старый лучник: настала его очередь дежурить. Отон рассказал ему о случившемся и просил покараулить, пока он сам пойдет разыскивать пропавшего товарища. Старик покачал головой и объявил:

— Так, значит, он видел хозяйку Виндекского замка. Тогда он и впрямь пропал.

Отон умолял старика объяснить, в чем тут дело, но тот решительно не хотел говорить об этом. Однако слова его о хозяйке замка не только не отбили у Отона желание отправиться на поиски Германа, а, напротив, подстегнули его. Он чувствовал, что здесь происходит нечто таинственное и сверхъестественное, и его отважное сердце заранее испытывало гордость от сознания, что можно будет проникнуть в эту тайну. К тому же ему нравился Герман: за два дня совместного путешествия он нашел в нем храброго и веселого спутника и его жаль было бы потерять. Наконец, он свято верил в спасительную силу чудотворного медальона, привезенного из Палестины одним из его предков — медальоном этим тот коснулся гробницы Христа. Отон неукоснительно и благоговейно носил на груди эту реликвию, подаренную ему в детстве матерью.

Как ни отговаривал его старый лучник, Отон лишь все более укреплялся в своем намерении и наконец при свете своего импровизированного факела вошел в соседнюю комнату, дверь которой по-прежнему оставалась открытой. Ничего особенного он там не заметил, лишь вторая дверь тоже была распахнута. Отон решил, что Герман прошел через эту комнату куда-то дальше, и направился по длинной анфиладе покоев, пока не добрался до праздничного зала.

По мере того как Отон приближался к залу, ему стали слышаться какие-то голоса; он прислушался, и вскоре все сомнения его рассеялись — в самом деле, неподалеку кто-то разговаривал, но голос Германа там не слышался. Однако полагая, что собеседники могли сказать ему, где Герман и что с ним произошло, юный граф подошел к двери и замер на пороге, пораженный странным зрелищем, представшим перед его глазами: стол, который мы уже видели, по-прежнему стоял накрытым и был ярко освещен, но за столом сидели совсем иные сотрапезники — портреты сошли с холста, вышли из рам и сидели друг против друга, величаво и неспешно беседуя, как полагается особам их возраста и положения. Отон не поверил себе: представшие перед ним люди манерами и выражениями, казалось, принадлежали к минувшим векам и разговаривали на старинном немецком языке времен Карла Лысого. Тем внимательнее Отон стал следить за тем, что там говорилось и делалось.

— Вопреки всем вашим резонам, дорогой граф, — говорила меж тем женщина, — я и впредь буду настаивать, что брак, который заключает сейчас дочь наша Берта, есть не что иное, как мезальянс, подобного которому еще не было в нашем роду. Фи! Какой-то лучник…

— Сударыня, — отвечал ей супруг, — вы совершенно правы, но вот уже более десяти лет, как ни одна живая душа не появлялась в этих развалинах, а хозяин, которому служит наша дочь, не столь разборчив, как мы с вами, — для него душа и есть душа… К тому же, под одеждой лучника может биться весьма достойное сердце. Свидетелем тому — юный Отон, явившийся сюда, дабы воспрепятствовать их союзу. Вот он стоит и нагло слушает наш разговор. И если сейчас он не вернется к своим товарищам, я собственноручно разрублю его вот этим мечом!

При этих словах, повернувшись к двери, на пороге которой застыл онемевший от изумления юноша, граф выхватил меч и двинулся к незваному гостю, но шел он медленно и скованно, подобно автомату, приводимому в движение ловко устроенными пружинами, а не живыми мускулами.

Отон следил за его приближением с невольным ужасом. Однако он намеревался защищаться и принять бой, кем бы ни был его противник. Но, видя, с каким необычным врагом предстоит ему драться, он сообразил, что помимо материального оружия здесь необходимо прибегнуть к оружию духовному, поэтому, прежде чем выхватить меч, сотворил крестное знамение.

В тот же миг факелы погасли, стол исчез, а старый рыцарь и его супруга исчезли как наваждение. Отон совсем было растерялся, но, не слыша более голосов и не видя перед собой никакого противника, вошел в зал, мгновением ранее столь ярко освещенный, а теперь погрузившийся во тьму, и при свете своего смолистого факела убедился, что фантастические собеседники вновь заняли свои места на портретах, и лишь глаза старого рыцаря казались живыми и угрожающе следили за юношей.

Отон двинулся дальше. Из того, что он услышал, было ясно, что Герману грозит неминуемая опасность, так что, увидев очередную распахнутую дверь, он принял это за указание и вошел в коридор, затем добрался до лестницы, спустился по ступеням и вскоре оказался в склепе аббатства, за которым виднелась ярко освещенная церковь. Дверь в подземелье была открыта и, как показалось Отону, тоже вела к церкви, однако юноша решил, что лучше пройти через склеп, чем под склепом. Итак, он вошел в подземную галерею и направился к церкви. Дверь туда была заперта, но она так обветшала, что стоило Отону легонько толкнуть ее, как замок тут же вывалился из дубовой доски.

Оказавшись в церкви, Отон разом охватил взглядом всех присутствующих — монахинь, жениха и невесту, родственников и, главное, восставшего из могилы мраморного епископа: тот уже собирался надеть венчальное кольцо на палец бледного и дрожащего Германа. Несомненно, это и была свадьба, о которой говорили старый рыцарь и его супруга. Отон протянул пальцы к кропильнице, смочил пальцы святой водой и, поднеся их ко лбу, перекрестился.

В то же мгновение все пропало как по волшебству — епископ, новобрачная, родственники, монахини. Факелы потухли, церковь задрожала, как будто мертвецы, нежданно водворенные в могилы, сотрясли пол и стены. Раздался чудовищный раскат грома, в клирос ударила молния, и Герман как подкошенный рухнул без памяти на каменные плиты храма.

Отон кинулся к нему, освещая дорогу догоравшим факелом и, взвалив товарища на спину, хотел унести его; но тут смолистая ветка погасла, и, отбросив ее подальше, юноша стал на ощупь пробираться к двери. Однако в непроницаемой тьме, окутавшей церковь, ему не удалось исполнить своего намерения, и не менее получаса блуждал он по залу, натыкаясь на колонны; на лбу его проступал холодный пот, волосы вставали дыбом при мысли о виденном им адском обряде. Наконец он нашел вожделенную дверь.

Но едва он ступил за порог, как какие-то голоса стали звать его и Германа; в тот же миг окна замка осветились, а через минуту свет факелов озарил и подножие лестницы, и своды подземелья. Отон отозвался на зов, однако крик этот отнял у него последние силы, и юноша без сил упал подле бездыханного Германа.

Лучники отнесли обоих в караульную, и вскоре наши герои пришли в себя и поведали товарищам все, что с ними приключилось. В свою очередь они узнали, что, заслышав страшный раскат грома, прокатившийся по замку, хотя не было никакой грозы, старый лучник разбудил своих товарищей и кинулся искать отважных юношей, которых и нашел — одного в беспамятстве, другого близко к тому.

У всего отряда сон как рукой сняло, и при первых лучах зари лучники тихонько выбрались из развалин Виндекского замка и вновь двинулись к Клеве, куда и прибыли около девяти часов утра.

V

Ристалище, предназначенное для состязания лучников, являло собой ровную площадку, простирающуюся от Клевского замка до берега Рейна. У стен замка был воздвигнут помост для князя и его свиты. По другую сторону ристалища и на берегу Рейна уже собрались жители всех окрестных деревень, с нетерпением ожидавшие начала увлекательного зрелища: оно казалось крестьянам тем более притягательным, что героем дня, по их мнению, бесспорно должен был оказаться их земляк. На одном краю луга уже собрались лучники, прибывшие со всех концов Германии, а на другом была установлена мишень, которую лучникам предстояло поразить со ста пятидесяти шагов: белая дощечка с черной точкой в центре, обведенной двумя кругами — красным и синим.

В десять часов послышались звуки труб, ворота замка распахнулись, и оттуда выехала роскошная кавалькада: то были князь Адольф Клевский, принцесса Елена и владетельный граф фон Равенштейн. Многочисленная челядь — пажи и лакеи, также верхами, хотя расстояние, отделявшее замок от ристалища, едва ли составляло полмили, — следовала за господами; и вся эта вереница всадников спускалась на луг по узкой тропинке, подобно длинной пестрой змее, ползущей к реке на водопой.

Вот поднялись на приготовленный для них помост король и королева праздника; раздались приветственные возгласы, не смолкавшие несколько минут. Но даже когда знатные господа расположились на своих местах, Отон так и не мог разомкнуть уст, не в силах отвести глаз от юной принцессы Елены.

И в самом деле, то была одна из прекраснейших дочерей Северной Германии, где женщины славятся неяркой, но утонченной красотой. Подобно растению, растущему во влажных и тенистых лесах, Елена, возможно, не отличалась яркостью красок, присущей юности, цветущей под жарким небом юга, зато гибкостью и грациозностью она походила на водяную лилию, которая на рассвете всплывает к поверхности озера, чтобы полюбоваться на Божий день и порадоваться празднику жизни, но с наступлением сумерек закрывает свою чашечку и почивает на широких круглых листьях, покоящихся на длинных подводных стеблях, что по воле природы служат ей колыбелью. Она шла за своим отцом, а за ней следовал граф фон Равенштейн (шли слухи, что в самом скором времени он станет ее женихом). Позади господ шли пажи; они несли на красной бархатной подушке шапочку, которой предстояло увенчать победителя. Наконец высшие чины свиты князя Адольфа заняли на помосте места для почетных гостей. Принцесса Елена грациозно склонила головку в ответ на восхищенный гул, поднявшийся при ее появлении, и отец ее дал знак начинать состязание.

В стрельбах участвовало около ста двадцати лучников, а условия соревнований были таковы:

кто с первого выстрела не сумеет поразить белую дощечку, должен немедленно выбыть из соревнования и более в нем не участвовать;

кто со второго выстрела не сумеет попасть в красный круг, также выбывает из соревнования;

в последнем, самом главном соревновании принимают участие лишь те, кому удастся с третьего выстрела поразить синий круг.

Таким образом, удавалось избежать путаницы и игры случая, в результате чего слабый стрелок мог бы одержать победу над более искусным соперником.

Едва был подан сигнал, как все лучники натянули луки и приготовили стрелы. Предварительно всех их переписали, и теперь герольд выкликал их в порядке алфавита, и те, чьи имена он называл, выступали вперед и пускали стрелы.

На первом испытании отсеялось десятка два стрелков — под смех зрителей они понуро убрались на огороженную площадку, где им предстояло ожидать новых товарищей по несчастью.

Во втором туре из состязания выбыло еще больше стрелков, ведь чем труднее становится испытание, тем меньше людей может его выдержать. Наконец, к третьему туру осталось лишь одиннадцать лучников, в том числе Франц, Герман и Отон. Эти одиннадцать человек были самыми искусными стрелками от Страсбурга до Неймегена. Не удивительно, что зрители следили за ними с удвоенным вниманием, и даже выбывшие из состязания стрелки, забыв о собственном поражении, горячо молились, чтобы удача улыбнулась другу, земляку или брату.

Теперь оставшиеся участники сами внесли в принятые условия еще одно: будет и четвертая попытка, и если стрелку не удастся поразить черный кружок в центре мишени, он выбывает из состязания, а число претендентов соответственно сокращается. Семерых лучников постигла неудача. Стрелы Франца и Германа вонзились в «буланку» (так на языке лучников называется край яблочка мишени). Некий Мильдар и Отон попали в самое яблочко.

Этот самый Мильдар, о ком мы впервые сейчас упоминаем, служил лучником у графа фон Равенштейна, и слава его облетела рейнские берега от песков Дордрехта до Сен-Готардской гряды, где великая река берет свое начало, слабым ручейком выбиваясь из-под скалы. Франц и Герман давно мечтали встретиться со знаменитым стрелком, о чьем мастерстве они были наслышаны, и помериться силами с этим грозным соперником, дабы поддержать свою репутацию. И вот встреча состоялась: преимущество осталось за Мильдаром, но к четвертой попытке их допустили.

Один Отон все время шел наравне со знаменитым лучником.

По мере того как убывало число стрелков, воодушевление зрителей все возрастало. И разумеется, к славной четверке, прошедшей на четвертый тур, были прикованы все взоры. Трое лучников были достаточно знамениты: они не раз участвовали в состязаниях и выиграли много призов, но четвертый, самый молодой, был совершенно неизвестным. То и дело раздавались вопросы, как зовут этого юнца, но никто толком ничего не знал: наш герой назвался просто — Отон-лучник.

В соответствии с установленным порядком, первому предстояло стрелять Францу. Он подошел к барьеру, отмеченному натянутой на траве веревкой, выбрал лучшую свою стрелу и неспешно изготовился стрелять. Подняв лук на уровень плеч, он несколько секунд сосредоточенно целился, затем спустил тетиву — стрела впилась прямо в черный круг. Франц отступил в сторону, уступая место другим.

Вторым стрелял Герман. Он целился не менее тщательно и с тем же результатом: стрела поразила яблочко.

Настал черед Мильдара. Вот он занял свое место, и толпа замерла. С особым тщанием лучник выбирал стрелу, даже прикинул на пальце центровку — не перевесит ли стальной наконечник нарядного оперения из слоновой кости, затем, видимо довольный испытанием, наложил стрелу на тетиву. И тут, доставая из кармана кошелек, поднялся на гостевой трибуне граф фон Равенштейн — покровитель Мильдара.

— Мильдар, — воскликнул он, — положишь стрелу ближе к середине мишени, и этот кошелек будет твой!

С этими словами граф бросил кошелек к ногам лучника. А тот был так увлечен приготовлениями, что едва обратил внимание на слова своего господина. Кошелек со звоном упал в траву, а лучник даже не повернул головы. Взоры кое-кого из зевак обратились было на кошелек (сквозь его шелковую сетку виднелись золотые монеты), но в тот же миг Мильдар изготовился стрелять и про золото было забыто.

Ожидания графа фон Равенштейна вполне оправдались: стрела разбила штырь, которым мишень крепилась к шесту, и пронзила ее центр. Единодушный крик восторга вырвался у зрителей, а граф фон Равенштейн одобрительно зааплодировал. Елена же, напротив, так побледнела, что отец ее, встревоженно склонившись к ней, осведомился о ее самочувствии, но, вместо ответа, девушка с улыбкой покачала белокурой головкой, и князь Адольф, успокоившись, вновь перевел взгляд на лучников. Тем временем Мильдар подобрал кошелек.

Оставался Отон, чье имя стояло последним в списке. Казалось, меткий выстрел Мильдара лишил его последнего шанса на победу. Но, подобно принцессе, он только молча улыбался, и улыбка совершенно очевидно говорила, что он отнюдь не считает себя побежденным.

Между тем два человека в толпе зрителей с особым интересом следили за состязанием — то были Франц и Герман. Оба они выбыли из числа соперников и теперь возлагали все надежды на своего юного товарища. У них не было кошелька с золотом, чтобы, подобно графу фон Равенштейну, кинуть его под ноги Отону, они просто подошли к юноше и пожали ему руку.

— Не посрами чести кёльнских лучников, — сказали они, — хотя, по правде говоря, мы сами не знаем, как можно ее отстоять.

— Если бы из мишени убрали стрелу Мильдара, я мог бы послать свою стрелу точно в то же место, — отвечал Отон.

Франц и Герман переглянулись, пораженные этими словами. Отон предложил это совершенно спокойно и хладнокровно, а они, памятуя об истории с цаплей, не имели никаких оснований сомневаться в том, что он в состоянии исполнить обещанное. Вокруг стоял неимоверный шум, но наши два героя знаком попросили тишины, и все смолкло. Тогда Герман, повернувшись к помосту, где сидел князь Клевский, зычным голосом огласил просьбу Огона. Просьба его была столь же справедливой, сколь и необычной, и посему ее в тот же миг исполнили. Теперь уже Мильдар заулыбался: он не верил, что из этой затеи будет хоть какой-нибудь толк.

Тогда Отон снял свою шапку и положил ее наземь, а рядом с ней — лук и стрелы и, не торопясь, подошел к мишени, чтобы посмотреть поближе, куда попала стрела Мильдара.

Приставленный следить за мишенью слуга подвел Мильдара к мишени, и тот собственноручно вытащил стрелу. Франц и Герман также хотели убрать свои стрелы, но Отон взглядом остановил их. Лучники поняли, что эти стрелы могут помочь юноше примериться, и понимающе закивали. Тогда Отон сорвал маленькую полевую маргаритку и воткнул ее в отверстие от стрелы Мильдара, чтобы целиться в белое пятнышко на черном яблочке мишени. Затем, не выказывая ни смирения, ни излишней горделивости, юноша направился к барьеру. Спокойствие его объяснялось просто: он не видел ничего постыдного в проигрыше, раз зрители уже оценили его мастерство.

Подойдя к барьеру, он подождал, пока все займут места, и, когда все стихло, поднял с земли лук, словно наугад вынул стрелу из связки, хотя опытный глаз без труда мог заметить, что он взял именно ту, которую хотел. Затем Отон встряхнул головой, откидывая с лица свою длинную белокурую шевелюру, и, наконец, с безмятежной улыбкой — точь-в-точь Аполлон Пифийский — наложил стрелу на тетиву, медленно поднял лук на уровень глаз, правой рукой оттянул тетиву к плечу. Мгновение он стоял неподвижно, подобно каменному изваянию, и вдруг выпустил стрелу — она вылетела с быстротой молнии, и маргаритка на мишени внезапно исчезла. Отон выполнил свое обещание: стрела его вонзилась в отверстие, оставленное стрелой Мильдара. Крик изумления вырвался у зрителей, ведь это походило на чудо. Отон повернулся к князю и поклонился ему. Елена покраснела от удовольствия, а Равенштейн — от досады.

Поднявшись с места, князь Клевский объявил, что раз в состязании победили двое, то и наград будет две: одному достанется шапочка, вышитая принцессой Еленой, второму князь Адольф пообещал собственную свою золотую цепь. Но князь, как самый обычный зритель, сгорал от любопытства, желая узнать, кто же выйдет победителем в столь редкостном состязании, и потому предложил соперникам продолжить соревнование на следующих условиях: каждый выбирает цель по своему вкусу, а соперник пытается поразить ее. Отон и Мильдар согласились с такой готовностью, что всем стало ясно: не выступи князь с этим предложением, они бы сами придумали нечто в этом роде. Зрители возликовали, предвкушая продолжение увлекательного зрелища, и дружно захлопали в ладоши, благодаря князя за щедрость.

По алфавитному порядку право выбора первого состязания принадлежало Мильдару. Он сходил на берег реки, срезал две ивовые ветки, воткнул одну из них на полпути к прежней мишени и, вернувшись к барьеру, выстрелом расщепил ее.

Отон своим выстрелом расщепил вторую ветку.

Теперь настала его очередь; он взял две стрелы, одну заткнул себе за пояс, другую наложил на тетиву и послал, заставив описать полукруг; когда же первая стрела почти отвесно устремилась вниз, он расщепил ее второй стрелой.

Это показалось Мильдару настоящим чудом; он заявил, что никогда не проделывал ничего подобного и не может надеяться на успех. Поэтому он признал себя побежденным и предоставил сопернику право выбрать награду. Как мы говорили, речь шла о шапочке, расшитой принцессой Еленой, и о золотой цепи с груди князя Адольфа Клевского.

Отон выбрал шапочку и преклонил колени перед принцессой, а зрители трижды прокричали «ура» в его честь.

VI

Сияя от радости и счастья, Отон поднялся на ноги: на голове его красовалась выигранная шапочка. Волосы Елены почти коснулись его лица — впервые его овеяло дыхание женщины.

В простом зеленом полукафтане он казался стройным и гибким как молодой тополь, глаза его сияли от законной гордости, как у всякого мужчины, одержавшего первую в жизни победу. Юноша был так прекрасен, так горд своим счастьем, что князю Адольфу Клевскому вдруг подумалось, как хорошо было бы иметь на службе этого человека. И потому, повернувшись к Отону, который уже собирался спуститься с помоста, он проговорил:

— Подождите, юный мастер, надеюсь, на этом мы с вами не расстанемся.

— Всегда к услугам вашей милости, — отозвался молодой человек.

— Как ваше имя?

— Меня зовут Огоном, монсеньер.

— Так вот, Отон, — продолжал князь, — вы должны меня знать, раз явились на этот праздник. И вы, бесспорно, слышали, что слуги и приближенные считают меня добрым хозяином. Вы еще не поступили на службу?

— Я свободен, монсеньер, — ответил юноша.

— Итак, хотите поступить ко мне на службу?

— В качестве кого? — поинтересовался Отон.

— В том самом качестве, которое более всего подходит вашему сословию и мастерству, — лучником.

Отон улыбнулся. И улыбка его показалось загадочной толпившимся вокруг него зевакам, считавшим его простым лучником, хотя и весьма метким. Юноша уже намеревался ответить так, как подобало ему по праву рождения, но вдруг увидел в устремленных на него глазах Елены такое волнение и тревогу, что слова замерли у него на устах. Девушка умоляюще сложила руки, и Отон почувствовал, что гордость его тает при первом проблеске любви; повернувшись к князю, он промолвил:

— Я согласен. Елена так и просияла.

— Что ж, сказано — сделано, — продолжал князь. — С сегодняшнего дня вы у меня на службе. Вот вам задаток в подтверждение нашего уговора.

— Благодарю, монсеньер, — с улыбкой отвечал Отон, — у меня осталось еще немного денег, доставшихся мне от матушки. Когда они подойдут к концу, я попрошу вашу милость выплатить мне жалованье. Однако, коль скоро ваша милость так великодушны ко мне, я попрошу оказать мне иное благодеяние.

— Какое же? — осведомился князь.

— Я прошу принять на службу вон того бравого лучника, что стоит опершись на свой лук. Его зовут Герман, он славный товарищ, и мне не хотелось бы с ним расставаться.

— Хорошо, — согласился князь, — поди предложи ему место от моего имени и, если он согласится, отдай ему кошелек, от которого ты отказался, — быть может, он не такой гордец, как ты.

Отон, поклонившись, спустился с помоста и передал Герману предложение Адольфа Клевского вместе с кошельком. Тот с благодарностью принял и то и другое, и молодые люди немедленно присоединились к свите князя.

На сей раз руку принцессе подал не отец, а граф фон Равенштейн, испросивший этой чести и получивший ее. В сопровождении отца и будущего жениха Елена прошла по лугу к тому месту, где были оставлены кони. За лошадью Елены присматривал мальчик-паж, в чьи обязанности входило придерживать принцессе стремя, но сейчас он задержался в толпе зрителей, куда его притягивало вполне понятное любопытство.

Отон заметил его отсутствие и, забыв, что тем самым он может выдать себя, поскольку пажами и оруженосцами служили только дворяне, поспешил взять под уздцы лошадь принцессы.

— Похоже, мой юный мастер, — заметил ему граф фон Равенштейн, отстраняя его, — победа слишком вскружила тебе голову и ты забыл свое место. На сей раз мы тебя прощаем, поскольку намерение твое было добрым.

Кровь столь стремительно бросилась в голову Отону, что у него перед глазами поплыл красный туман, но все же он понимал: еще одно слово или жест с его стороны — и все пропало. Поэтому он застыл на месте, не проронив ни слова. Елена глазами поблагодарила его. С первого взгляда между ними установилось такое взаимопонимание и такая симпатия, точно они были близки друг другу с рождения.

Между тем появился слуга, который вел в поводу лошадь нерасторопного пажа. Следом за ним Отон и Герман двинулись к замку, когда их заметил князь.

— Отон, — обратился принц к юному лучнику, — умеешь ли ты ездить верхом?

— Да, монсеньер, — с улыбкой отвечал тот.

— Тогда бери лошадь пажа. Не годится победителю идти пешком.

Отон поклонился в знак признательности и готовности исполнить приказание, подошел к коню и, не касаясь стремени, так ловко вскочил в седло, что всем стало ясно — верховая езда была ему столь же хорошо знакома, как и стрельба из лука, величайшую ловкость и мастерство в которой он только что продемонстрировал.

Кавалькада тем временем продолжила свой путь к замку. Подъехав к воротам, Отон заметил прибитый над ними гербовый щит рода Клеве: на лазоревом поле резной серебряный лебедь в изумрудных морских волнах. Отон помнил, что лебедь этот был связан с древним преданием киевского дома, не раз слышанным им в детстве. Над воротами нависал тяжелый массивный балкон, именовавшийся балконом принцессы Беатрисы, а между ним и воротами красовалась скульптура начала тринадцатого века, изображавшая спящего рыцаря в лодке, влекомой лебедем. Та же геральдическая фигура в разных вариациях была изящно вплетена в орнаменты, украшавшие замковые постройки более позднего времени.

Праздник в замке продолжался до самой ночи. Как победитель состязания Отон оказался в центре всеобщего внимания. И пока князь пировал с гостями за роскошным праздничным столом, новые товарищи по оружию чествовали Отона, усадив его во главе стола. Один лишь Мильдар отказался принять участие в дружеской вечеринке.

На следующее утро Отону принесли полный костюм лучника с гербом князя. Юноша долго смотрел на эту ливрею: ливрея челядинца — она и есть ливрея, пусть даже это будет воинское снаряжение. Но при мысли о Елене он приободрился, снял купленный в Кёльне полукафтан, облачился в одежду, которую ему отныне полагалось носить.

В тот же день началась его служба в отряде, охранявшем башни и галереи замка. Юноша возблагодарил Небеса за счастливый случай — доставшийся ему пост находился на террасе, расположенной напротив окон замка; они были распахнуты навстречу лучам проглянувшего из-за туч солнца, и новоявленный страж надеялся увидеть Елену. Он не обманулся в своих ожиданиях: Елена и в самом деле появилась в окне вместе с отцом и графом фон Равенштейном. Они остановились поглядеть на молодого лучника, и Отону даже показалось, что знатные господа были заняты его скромной особой. И правда, они говорили о нем. Князь Адольф Клевский обратил внимание графа фон Равенштейна на отличный вид своего нового слуги, а граф фон Равенштейн указал князю Адольфу Киевскому, что у этого нового слуги, в нарушение всех Божьих и человеческих законов, волосы той длины, какая дозволялась лишь знатным господам. Людям же незнатным полагалось коротко стричься. Елена пыталась было замолвить слово — уж очень ей хотелось уберечь от ножниц роскошные золотые кудри понравившегося ей лучника, но князь, поразившись справедливости замечания, которое исходило к тому же от будущего зятя, ревностно следившего за соблюдением дворянских привилегий, отвечал дочери, что если позволить Отону такое отступление от традиций, то остальные лучники вправе будут возроптать.

А Отон и не ведал, какая опасность нависла в эту минуту над его роскошной шевелюрой, которую так любила его матушка. Он расхаживал перед окнами, жадно заглядывая в покои замка, ведь здесь жила та, кого он уже полюбил всем сердцем. Душа его то вскипала жаждой мщения, то таяла в мечтах о возможном счастье — так смертоносная змея обвивает подчас усыпанное сладостными плодами дерево. И когда воспоминание об отцовском гневе настигало его, то чело его омрачалось и словно темная туча застилала лучезарное сияние первой любви.

По возвращении из караула Огон наткнулся на ожидавшего его цирюльника; тот заявил, что прислан князем, чтобы остричь нового лучника.

Отон не поверил своим ушам. Он еще не отрешился от восторга недавней победы. Как тут поверить, что ему предстоит подобное унижение? Однако, хорошо поразмыслив, он понял, что распоряжение князя вполне закономерно: кто он такой в глазах вельможи? Простой лучник, пусть даже более меткий, нежели другие, но меткость эта ничуть не облагораживает безродного солдата. Лишь дворяне имели право не стричь волос — то была одна из первейших привилегий и отличий знатного сословия. Посему нашему герою следовало либо подчиниться, либо покинуть замок.

В те далекие времена молодые дворяне так дорожили своими кудрями, что Отон заколебался: ему казалось, что подобное унижение нестерпимо как для его личной чести, так и для чести всего его рода. К тому же, если он покорится, то сделается в глазах Елены обычным лучником, и лучше уж расстаться с девушкой, чем претерпеть подобное. Он еще предавался раздумьям, как вдруг появился князь, ведя под руку Елену.

Отон подался вперед, и Адольф Клевский остановился, видя, что юноша хочет к нему обратиться.

— Монсеньер, — проговорил Отон, — простите за то, что я обращаюсь к вашей милости с таким вопросом, но неужели вы и в самом деле приказали этому человеку остричь меня?

— Разумеется, приказал, — отвечал удивленный князь. — Почему ты спрашиваешь?

— Потому, что ваша милость не упомянули об этом условии, когда предложили мне службу лучника.

— Я не оговорил этого, — возразил князь, — поскольку мне и в голову не пришло, что ты надеешься сохранить свою шевелюру, ведь она никак не пристала твоему званию. Разве ты знатный вельможа, чтобы носить длинные волосы подобно барону или рыцарю?

— И все же, — не отвечая на вопрос, настаивал молодой человек, — если бы я знал, что ваша милость потребует от меня такой жертвы, может статься, я отверг бы ваше предложение, как бы ни хотелось мне его принять.

— Еще не поздно поправить дело, мой юный мастер, — ответил князь, начинавший находить странной такую настойчивость простолюдина. — Но берегись, ничем хорошим это не кончится: первый же сеньор, через чьи земли ты пойдешь, может потребовать того же, но службы при том не предложит.

— Кроме вас, монсеньер, — отозвался Отон с презрительной усмешкой, которая повергла князя в полное изумление, а Елену заставила затрепетать, — никому, кроме вас, не удалось бы исполнить задуманное. Я ведь лучник, — продолжал он, положив руку на свой колчан, — и, как видит ваша милость, на поясе ношу жизни двенадцати человек.

— Ворота замка открыты, — промолвил князь, — ты волен уйти или остаться. Я своего распоряжения не отменю. Решай по своему разумению. Теперь ты знаешь условия и не можешь сетовать, что я хитростью заманил тебя на службу.

— Решение мое принято, монсеньер, — откликнулся Отон, поклонившись почтительно, но с достоинством.

В голосе его звучала такая непреклонность, что не оставалось никаких сомнений: решение и в самом деле было принято.

— Значит, уходишь? — осведомился князь.

Отон открыл было рот, чтобы ответить, но прежде чем произнести слова, которым суждено было навсегда разлучить его с Еленой, ему захотелось в последний раз полюбоваться девушкой, и тут он заметил слезинку, трепетавшую на ресницах принцессы.

— Так ты уходишь? — нетерпеливо повторил князь, не привыкший так долго ждать ответа от своих слуг.

— Нет, монсеньер, я остаюсь, — ответил Отон.

— Хорошо, — одобрил его князь, — я рад, что в тебе пробудилось благоразумие.

И он продолжил свой путь.

Елена не промолвила ни слова, она лишь с такой признательностью взглянула на юношу, что, когда отец и дочь скрылись из виду, Отон радостно повернулся к цирюльнику, ожидавшему, чем кончится дело:

— Ну что ж, дорогой метр, начинай!

Он повлек его по галерее до первой комнаты, в которой оказалась открытой дверь. Там он уселся и подставил голову бедняге-цирюльнику, ровно ничего не понявшему в том, что произошло у него на глазах. Однако это не помешало ему умело приняться за работу, для совершения которой он был прислан, так что через несколько минут белокурые кудри, так красиво обрамлявшие лицо юноши, выстилали каменные плиты пола.

Как ни велико было желание Отона во всем угождать юной принцессе, он, едва цирюльник удалился, с тоской устремил свой взгляд на валявшиеся на полу шелковистые кудри, припоминая, как любила играть ими его матушка. Но тут послышался легкий шорох в коридоре. Прислушавшись, Отон узнал шаги Елены. Хотя наш герой пошел на эту жертву ради любимой девушки, ему было стыдно предстать перед ней остриженным и он поспешил спрятаться в завешенную ковром нишу. Едва он успел скользнуть за ковровый полог, как в коридоре показалась Елена: она шла медленно, словно разыскивая что-то. Поравнявшись с распахнутой дверью, она взглянула на пол. Заметив разбросанные по плитам волосы, она огляделась по сторонам, затем, убедившись, что поблизости никого нет, остановилась, прислушалась — как видно, царившая вокруг тишина приободрила ее — и наконец робко скользнула в комнату. Там она быстро подобрала с пола прядь волос, спрятала ее у себя на груди и стремительно кинулась прочь.

Отон оцепенел. Затем, молитвенно сложив руки, он пал на колени в своем укрытии.

А два часа спустя граф фон Равенштейн неожиданно приказал своей свите готовиться к завтрашнему отъезду из Киевского замка. Челядинцы не уставали удивляться этому внезапному решению, но к вечеру среди княжеской прислуги разнесся слух, что, когда отец подступил к юной принцессе с вопросом, готова ли она выйти замуж за графа, Елена заявила, что скорее пострижется в монахини, чем станет графиней фон Равенштейн.

VII

Неделю спустя после рассказанных нами в предыдущей главе событий, когда князь Адольф Клевский, закончив трапезу, собирался встать из-за стола, ему доложили, что во двор замка въехал герольд графа фон Равенштейна, от имени своего хозяина доставивший вызов на поединок. Князь с нежным укором взглянул на дочь, Елена покраснела и потупилась. После недолго молчания князь велел пригласить герольда.

В зал вступил молодой дворянин, облаченный в цвета дома Равенштейнов и с его гербом на груди. Посланец поклонился князю и учтиво, но твердо изложил данное ему поручение. Не указывая никаких причин, граф фон Равенштейн вызывал на бой князя Адольфа: где бы они ни встретились, будь то поединок один на один, или двадцать человек против двадцати, или армия против армии; когда бы и где эта встреча ни произошла — днем или ночью, в горах или на равнине.

Князь выслушал вызов графа сидя и не снимая шляпы, но, когда герольд закончил, поднялся со своего места, взял со скамьи свой подбитый горностаем бархатный плащ и собственноручно накинул его на плечи посланца, потом отстегнул с груди золотую цепь и также надел ее на шею герольда. После этого он велел слугам досыта накормить гонца, дабы, покидая замок, тот мог с полным основанием сказать, что князь Адольф Клевский принял вызов на поединок как приглашение на празднество.

Однако под внешней безмятежностью князя таилась глубокая тревога. Он уже вошел в те лета, когда плечи воина начинают сгибаться под тяжестью рыцарских доспехов. И не было у него ни сына, ни племянника, чтобы он мог доверить им защитить его честь в подобной распре. Да, друзья у него были, но в это смутное время, когда каждый был занят либо собственными интересами, либо защитой дела императора, князь прекрасно понимал, что ему приходится рассчитывать скорее на сочувствие, чем на реальную помощь. Тем не менее, он разослал письма во все края, призывая к себе на помощь союзников и друзей, затем поспешил заняться починкой укреплений замка, не забывая при этом о пополнении провианта.

Со своей стороны, граф фон Равенштейн недаром выжидал целую неделю, прежде чем послать вызов. Он умело воспользовался выигранным временем. Прошло несколько дней после вызова и князь Клевский еще не получил ни единого отклика от своих вассалов и союзников, как на стенах замка протрубили сигнал тревоги. То взволновался Отон: он стоял в карауле и заметил на горизонте надвигавшиеся со стороны Неймегена клубы пыли, в которых поблескивала сталь оружия — точь-в-точь искры, прорывающиеся сквозь пелену дыма.

Хотя князь не предполагал, что Равенштейн выступит так скоро, эта атака не застала его врасплох. Он отдал приказ запереть ворота и опустить решетки, а гарнизону скомандовал занять места на укреплениях. Тем временем Елена спустилась в часовню принцессы Беатрисы и принялась молиться.

Когда войско графа фон Равенштейна было уже всего в полульё от замка, знакомый князю герольд в сопровождении трубача выехал вперед и двинулся под стены крепости. Трижды пропела труба: то герольд повторно огласил вызов. Граф фон Равенштейн вызывал на поединок самого князя или же по его выбору любого из приближенных рыцарей и сообщал о намерении в течение трех дней ожидать решение князя и каждое утро выезжать на луг под стены замка, на случай если вызов будет принят. Но, предупреждал герольд, если по истечении этих трех дней поединок не состоится, граф намеревался начать ратный бой и штурм замка. Исполнив свою миссию, герольд подошел к дубовым воротам и кинжалом пригвоздил к ним перчатку графа.

Вместо ответа, князь сбросил со стены свою перчатку. Приближалась ночь, и воины изготовились к бою: осажденные — к обороне, осаждавшие — к штурму.

Тем временем Отон сменился с поста и, понимая, что непосредственная опасность замку еще не грозит, спустился с укреплений и направился в сторону казармы лучников и помещений, где жили челядинцы.

Ему доводилось порой встречать Елену где-нибудь в коридоре, и всякий раз девушка, даже не подозревавшая, что юноша увидел, как она подобрала прядь его волос, заливалась густым румянцем, а иногда и дарила улыбку бравому лучнику. Изредка, под каким-нибудь благовидным предлогом, она заговаривала с Отоном: то были самые счастливые минуты в его жизни. Едва Елена удалялась, он скрывался в каком-нибудь дальнем, потаенном уголке и без конца повторял про себя слова юной хозяйки замка; стоило ему закрыть глаза, как перед его внутренним взором являлась Елена, и он словно наяву видел, как выступает румянец на ее щеках, как улыбка освещает ее лицо.

На сей раз его поиски Елены оказались тщетными: сколько он ни заглядывал в окна, сколько ни бродил по коридорам и галереям, ему не удалось не то что подстеречь девушку, но даже и полюбоваться ею издали. Тогда он предположил, что она могла пойти помолиться в замковую церковь, и спустился туда: церковь была пуста. Оставалась лишь часовня принцессы Беатрисы, но то была домовая церковь княжеской семьи, и слугам не разрешалось туда входить без спроса.

Отон помедлил, не осмелившись проникнуть в это святилище, но все же решил, что особые обстоятельства могут послужить ему оправданием, и направился туда в надежде встретить Елену. Приподняв ковер, висевший на двери, Отон увидел ее — она стояла на коленях перед алтарем.

Отону впервые довелось переступить порог часовни: в этом уединенном храме, где все располагало к молитве, царил полумрак — дневной свет проникал сюда лишь через цветные витражи. Единственная лампада, висевшая над алтарем, освещала картину, на которой был изображен уже знакомый читателю рыцарь, влекомый лебедем, но на этой картине вокруг головы рыцаря был нарисован сияющий нимб, а на колоннах, высившихся по обе стороны картины, висели меч крестоносца с золотой рукоятью и ножнами и боевой рог слоновой кости, инкрустированный жемчугом и рубинами. А над картиной, как это до сих пор принято в Германии, висел щит со шлемом над ним, — теми самыми, что можно было увидеть на картине. Их легко было узнать, поскольку один и тот же герб (на золотом поле алый крест, воздвигнутый на зеленом холме и увенчанный терниями) был изображен и на стали, и на холсте. Иначе говоря, все подлинное боевое вооружение — меч, рог, шлем и щит, — что было развешано в часовне, явно принадлежало рыцарю с лебедем. Несомненно, рыцарь этот был одним из тех храбрецов, что прославились в крестовых походах.

Отон тихо подошел к девушке: она вполголоса молилась перед портретом рыцаря, как перед изображениями Иисуса Христа или какого-нибудь святого мученика. Пальцы ее перебирали инкрустированные перламутром четки черного дерева, на которых висел маленький колокольчик, не издававший ни малейшего звука — по всей видимости, язычок его давным-давно оторвался и его так и не заменили.

Отон неосторожно наткнулся на стул; услышав шум, девушка обернулась. Ни тени раздражения на назойливость юноши, последовавшего за ней в часовню, не отразилось на лице ее — напротив, она смотрела на Отона с печальной, но ласковой улыбкой.

— Видите, каждый поступает так, как велит ему его разум, дарованный Господом Богом. Отец мой готовится к сражению, а я молюсь. Вы надеетесь одержать победу, проливая кровь, а я — обливаясь слезами.

— Какому же святому вы молитесь? — спросил Отон (в душе его при виде изображения, повторявшегося и на камне и на холсте, пробудилось любопытство). — Кто это? Святой Георгий или святой Михаил? Скажите мне его имя, чтобы я мог помолиться вместе с вами.

— Ни тот и ни другой, — отвечала девушка, — это Родольф Алостский, и художник ошибся, нарисовав ему нимб, ему куда больше пристала бы пальмовая ветвь: то был не святой, но мученик.

— И все же, — сказал Отон, — вы молитесь ему, словно он восседал на небесах одесную Господа Бога. Чего вы ждете от него?

— Чуда, наподобие того, что некогда он совершил для моей прародительницы в подобных обстоятельствах. Но, увы, четки принцессы Беатрисы онемели, и благословенный колокольчик уж не разбудит во второй раз Родольфа, почившего в Святой земле.

— Я не могу ни укрепить вас в ваших упованиях, ни развеять их, — отвечал ей Отон, — поскольку совершенно не понимаю, о чем вы говорите.

— Разве вы не знаете нашего старинного семейного предания? — воскликнула Елена.

— Я знаю лишь то, что вижу своими глазами: рыцаря, переплывающего Рейн в лодке, увлекаемой лебедем. Судя по всему, рыцарь этот избавил принцессу Беатрису от некоей опасности.

— От точно такой же опасности, что угрожает нам теперь, и поэтому я молюсь ему. Как-нибудь я расскажу вам эту историю, — промолвила Елена, поднимаясь с колен и собираясь удалиться.

— Но почему не теперь? — возразил Отон, почтительным жестом останавливая девушку. — Сейчас самое время и место и для воинской были, и для святого предания.

— В таком случае, садитесь вот здесь и слушайте, — согласилась девушка, чрезвычайно довольная тем, что нашелся предлог побыть наедине с Отоном.

Отон склонил голову в знак того, что помнит о разнице в их положении, о чем Елена милостиво изволила забыть, и остался стоять подле нее.

— Знаете ли вы, — начала девушка свой рассказ, — что Готфрид Бульонский был родной дядя принцессы Беатрисы Клевской, нашей прародительницы?

— Да, мне об этом известно, — с поклоном ответил юноша.

— Но есть нечто, чего вы не знаете, — продолжала девушка. — Дело в том, что князь Роберт Клевский, женатый на сестре брабантского героя, решил вслед за шурином отправиться в крестовый поход. Дочь Роберта, Беатриса, умоляла отца отказаться от этого намерения, но он продолжал готовиться к своей святой миссии. Даже Готфрид, хотя и славился редкостным благочестием, пытался отговорить зятя, так как, отправившись в Святую землю, тот оставлял свою единственную четырнадцатилетнюю дочь без опоры и поддержки. Но ничто не могло остановить старого воина, и на все уговоры у него был один ответ, а именно — девиз, начертанный на его знамени и гласивший: «Так хочет Бог!»

Готфрид Бульонский должен был заехать за зятем по дороге на Восток: крестоносцы шли через Германию и Венгрию, и княжество Клевское лежало недалеко от их пути; кроме того, Готфрид хотел попрощаться со своей юной племянницей Беатрисой. Посему он оставил свое войско, в котором числилось десять тысяч конников и семьдесят тысяч пехотинцев, на своих братьев, Эсташа и Бодуэна, а в помощь придал им своего друга Родольфа Алостского и по течению Рейна спустился от Кёльна до Клеве.

Шесть лет прошло с тех пор, как Готфрид последний раз видел Беатрису. За это время она из ребенка превратилась в девушку и уже по всей стране летела молва о ее расцветающей красоте, столь поразительной, что и теперь в наших краях о женщине совершенной красоты говорят, будто она хороша, как принцесса Беатриса.

Готфрид вновь попытался уговорить зятя, чтобы тот не оставлял свое дитя. Но тщетно, князь твердо намеревался выступить в поход вместе с будущим государем Иерусалима, а опекуном Беатрисы князь назначил некоего оруженосца по имени Герард, знаменитого силача и отважного воина, пользовавшегося полным доверием своего господина. Этому Герарду и была вверена забота о девушке.

Но Готфрид, словно предчувствуя беду, отнюдь не удовлетворился такими мерами предосторожности: он оставил племяннице лишь один дар, но чудесный — те самые четки, которые вы видели у меня в руках, когда вошли в часовню. Четки эти были привезены из Святой земли самим Петром Отшельником: он возлагал их на Гроб Господень и сам преподобный хранитель усыпальницы освятил их. Петр Отшельник подарил их Готфриду Бульонскому как священный талисман, наделенный чудесными свойствами, и Готфрид заверил девушку, что если ей будет грозить какая-нибудь опасность, то достаточно взять в руки четки и горячо помолиться, перебирая их, чтобы дядя ее, где бы он ни был, услышал звон привязанного к четкам колокольчика, пусть даже между ним и племянницей будут горы и моря. Беатриса с благодарностью приняла драгоценные четки, о необыкновенных свойствах которых знали лишь три человека: Готфрид, отец Беатрисы и сама девушка. Она испросила у князя дозволения устроить часовню, где в мраморном футляре будет храниться эта бесценная реликвия. Незачем и говорить, что просьба ее была удовлетворена.

Крестоносцы выступили в поход. Надпись, которую вы можете видеть на воротах замка и которая начертана, как говорят, самим Готфридом, удостоверяет, что это произошло третьего сентября тысяча девяносто шестого года. Они проехали всю Германию и Венгрию, не встречая на своем пути ни опасностей, ни препятствий, достигли границ Греческой империи и после короткой остановки в Константинополе вступили в Вифинию. Теперь путь их лежал в Никею, и здесь уже невозможно было сбиться с дороги, ибо устилали их путь побелевшие кости павших на поле брани воинов, — то были останки двух христианских армий, что прошли впереди: одну вел Петр Отшельник, другую — Готье Голяк.

Но вот они подошли к Никее. Вам, конечно, известны подробности той осады. Во время третьего штурма города князь Роберт Клевский был убит. Но лишь через полгода эта горестная весть докатилась до юной принцессы и повергла ее в траур.

Войско продолжало свой поход к югу, претерпевая такие муки и лишения, что при виде каждого города, который встречался им на пути, крестоносцы с надеждой спрашивали, не долгожданный ли это Иерусалим. Наконец жара сделалась столь невыносимой, что сопровождавшие знатных воинов собаки стали подыхать прямо на сворках, а соколы испускали дух прямо на охотничьих рукавицах своих хозяев. Лишь после одного привала число умерших достигло пятисот человек, и причиной их гибели была, как говорят, неутолимая жажда. Да упокоит Господь их души!

И чем дольше длился этот бесконечный мучительный поход, тем ярче и драгоценнее становились для несчастных крестоносцев воспоминания о родных краях, оставшихся где-то далеко на Западе. И Готфрид без конца вспоминал о родине, терзаясь из-за гибели своего зятя Роберта Клевского. Редкий день не проходил, чтобы христианский полководец не заводил со своим юным другом Родольфом Алостским разговоров о своей обворожительной племяннице Беатрисе. Он ни на миг не сомневался, что без его дозволения девушка не решится на замужество, и надеялся, если только священный долг крестоносца не задержит его в Палестине сверх всякой меры, соединить Родольфа и Беатрису, а потому рассказывал о ней молодому воину так часто и так сердечно, что юноша влюбился в девушку по этим рассказам и описаниям, поэтому если выпадал редкий день, когда Готфрид не заговаривал с Родольфом о Беатрисе, то Родольф сам начинал такой разговор.

Но вот крестоносцы подошли к Антиохии. После шестимесячной осады город был взят, однако на смену палящему солнцу и изнурительной жаре, терзавшим христианских воинов в пустыне, на них обрушился еще один бич Божий — голод. Как ни надеялись воины на передышку, далее здесь нельзя было оставаться. Завоевание Иерусалима стало не только целью похода, но и насущной необходимостью. Распевая псалом «Да восстанет Бог, и расточатся враги его», крестоносцы оставили Антиохию и решительно двинулись на Иерусалим, который в конце концов увидели воочию, поднявшись на высоты Эммауса. Из выступивших в поход девятисот тысяч воинов до Иерусалима дошло всего сорок тысяч.

На следующий день крестоносцы осадили город: трижды штурмовали они городские укрепления, но безрезультатно. Последний, четвертый штурм продолжался уже три дня, когда пятнадцатого июля тысяча девяносто девятого года, в пятницу, в тот самый день и час, когда был распят Иисус Христос, двое воинов пробились на крепостную стену. Один был тут же сражен и рухнул вниз, зато второй устоял на ногах; вторым был Готфрид Бульонский, первым — Родольф Алостский, жених Беатрисы. Заветной мечте победителя не суждено было сбыться.

Готфрид Бульонский был избран королем, но в первую очередь он оставался воином. Когда однажды он вернулся из похода на султана Дамасского, к нему явился эмир Кесарии, привезший в дар вождю франков плоды Палестины. Готфрид взял плод кедра и съел его. Через четыре дня, восемнадцатого июля тысяча сотого года, он скончался. Царствование его продлилось одиннадцать месяцев, а со дня начала крестового похода прошло четыре года.

Перед смертью Готфрид просил, чтобы его похоронили рядом с его юным другом, Родольфом Алостским, и эта последняя воля была исполнена.

VIII

— Вести эти одна за другой облетели весь западный мир, но никому они не принесли столько горя, сколько Беатрисе: на долю ей выпала горькая участь — получить весть о смерти отца, князя Киевского, затем о гибели жениха, Родольфа Алостского, и, наконец, о кончине дяди, Готфрида Бульонского. Менее всего горевала она о Родольфе, которого она совершенно не знала, но после смерти отца и дяди она вдвойне осиротела: в лице Готфрида Бульонского она, можно сказать, потеряла второго отца.

А тут приключилась новая беда: за те пять лет, что пролетели со дня выступления отца и дяди в крестовый поход до известия о смерти Готфрида Бульонского, Беатриса стала совершенною красавицей, и теперь девятнадцатилетняя принцесса заметила, что назначенный ей в опекуны оруженосец излишне ревностно стал следить за ее окружением. Однако, пока Герард оставался попечителем девушки до возвращения ее родных, он хранил свою любовь в тайне. Но едва Беатриса осиротела и лишилась всякой опоры и поддержки, он отважился поведать ей о своих чувствах. Беатриса приняла это признание как и подобает настоящей принцессе, но Герард, прежде чем сбросить маску, все продумал и теперь объявил девушке, что для траура по отцу и дяде дает ей отсрочку на год и один день, но по окончании этого срока она, не медля ни минуты, должна будет выйти за него замуж. Произошло невероятное: слуга заговорил языком господина. Беатриса была слаба, одинока и беззащитна. Она не ждала помощи от людей и обратилась к Господу, и Господь послал ей если не спасение, то покорность судьбе. А Герард сразу после объяснения с принцессой приказал запереть ворота замка и удвоил караулы, опасаясь, как бы девушка не убежала.

Вы, должно быть, помните, что Беатриса велела построить эту часовню, чтобы хранить в ней чудотворные четки, подаренные дядей. Будь Готфрид жив, она бы ничего не боялась — сердце ее было исполнено верой, а Готфрид твердо обещал, что, где бы он ни был, за горами или за морями, он услышит звон святого колокольчика и придет к ней на выручку. Но Готфрид лежал в могиле, и колокольчик мог сколько угодно звонить при каждом «Pater noster» [4]; надеяться было не на кого: не было на земле защитника, готового откликнуться на ее призыв.

Так, день за днем, неделя за неделей, минул год. Герард неусыпно следил за своей подопечной, и потому никто не знал, в каком трудном положении оказалась Беатриса. К тому же весь цвет рыцарства в те времена был на Востоке, и едва ли на берегах Рейна нашлись бы хоть два или три рыцаря, которые осмелились бы вступиться за прекрасную узницу, — столь сильным и отважным слыл Герард.

Занялась заря последнего дня отсрочки. Как обычно, Беатриса пришла помолиться в часовню, и молитва ее близилась к концу. Солнце так весело сияло среди ясного неба, словно свет его озарял одно лишь счастье. Девушка поднялась на свой балкон, и взгляд ее невольно устремился к реке, туда, где на пути в Палестину некогда скрылись с глаз ее отец и дядя. То было тихое, обычно безлюдное место, но вдруг Беатрисе почудилось, будто вдалеке движется какая-то темная точка. Рассмотреть, что это такое, она не могла — было слишком далеко; но странно — едва заметив это темное пятнышко, она точно по волшебству почувствовала, что движение его устремлено к ней, именно к ней.

И с тем суеверием, какое присуще лишь страждущим, принцесса обратила все свои надежды (хотя и не представляла, на что еще можно надеяться в ее положении) к этой таинственной точке: двигаясь по течению Рейна, та постепенно обретала форму. Беатриса следила за ней так пристально, что даже слезы навернулись на ее глаза, и не столько от горя, сколько от напряжения. Но сквозь слезы она увидела, что это лодка, которую влечет по волнам лебедь, а на носу ее стоит рыцарь и неотступно глядит на Беатрису так же пристально, как она на него. На корме нетерпеливо ржет боевой конь. По мере приближения лодки все отчетливее проступали подробности: лебедь был привязан к ней золотыми цепями, а рыцарь стоял в полном вооружении, лишь шлем и щит лежали у его ног. Вскоре стало видно, что незнакомец хорош собой и молод — лет двадцати пяти — двадцати восьми. Лицо его покрывал густой и темный южный загар, но развевающиеся светлые волосы выдавали в нем северянина. Беатриса так увлеклась этим зрелищем, что даже не заметила, как на стены замка высыпали солдаты, подобно ей привлеченные этой странной картиной. Девушка следила за лодкой все внимательнее, с каким-то внутренним трепетом, поскольку видела, что лодка явно направляется прямо к замку. Подплыв совсем близко к крепостным стенам, лебедь выбрался на берег, а рыцарь надел шлем, подхватил свой щит и спрыгнул на прибрежный песок. Выведя на сушу своего скакуна, он вскочил в седло и, сделав какой-то знак послушной птице, направился к замку, а лодка поплыла вверх по реке, туда, откуда столь таинственным образом она появилась.

Подойдя на пятьдесят шагов к главным воротам замка, рыцарь поднес к губам рог слоновой кости, висевший у него на перевязи, и трижды протрубил — звонко и раскатисто, словно требуя, чтобы его выслушали, — а затем громко прокричал:

«Я, воин небесным велением и дворянин по рождению, приказываю тебе, Герарду, управителю сего замка, по законам Божьим и человеческим отказаться от всяческих притязаний на руку Беатрисы — ты держишь принцессу в плену вопреки ее происхождению и званию. Приказываю также немедленно покинуть сей замок, куда ты вошел как слуга и где осмеливаешься распоряжаться как хозяин. А коли ты не покоришься, я вызываю тебя на смертный бой копьем или мечом, топором или кинжалом как изменника и подлого человека и берусь с помощью Господа нашего и святой Богоматери Кармельской доказать, что это так, в знак чего вот тебе моя перчатка!»

Тут рыцарь снял с руки перчатку и бросил ее оземь, а на пальце его сверкнул алмаз, который вы, должно быть, видели на руке моего батюшки, — алмаз этот столь прекрасен, что стоит не менее полграфства.

Герард был человек далеко не робкий: вместо ответа, он приказал отворить главные ворота. Вышедший из крепости паж подобрал перчатку. Вслед за пажом выехал на боевом скакуне управитель замка в полном ратном облачении.

Противники не обменялись ни единым словом. Незнакомец опустил забрало, то же сделал и Герард. Бойцы заняли на поле позиции по своему выбору, взяли копья наперевес и, пустив коней в галоп, ринулись друг на друга.

Как я уже говорила, Герард слыл одним из самых могучих и храбрых воинов Германии. Доспехи его были сработаны лучшим кёльнским оружейником. Копье его, наконечник которого был закален в крови насмерть заеденного псами быка, когда кровь издыхавшего зверя еще бурлила, переломилось как стеклянное, ударившись о щит незнакомца, и неведомый рыцарь одним ударом поразил Герарда в самое сердце, пробив разом и щит и доспехи. Герард рухнул, не успев промолвить ни слова, не успев раскаяться в своем злодеянии. Рыцарь повернулся к Беатрисе: упав на колени, она благодарила Господа.

Стремительный исход боя так всех ошеломил, что воины Герарда, на чьих глазах был сражен наповал их предводитель, даже не сообразили запереть ворота замка. Незнакомец беспрепятственно въехал в первый двор, спешился, привязал коня к чугунной коновязи и направился к крыльцу; едва он поднялся на первую ступень, как на крыльце появилась Беатриса — она спешила навстречу своему избавителю.

«Отныне весь замок в вашем распоряжении, мессир рыцарь, — проговорила она, — вы завоевали его силой своего оружия. Будьте здесь как дома. Чем дольше вы у нас останетесь, тем больше удовольствия мне доставите».

«Сударыня, — отвечал ей рыцарь, — не стоит меня благодарить, лучше возблагодарите Господа Бога. Ведь это он послал меня к вам на помощь. А что до замка, то им владели ваши предки в течение десяти веков, и я от всей души желаю, чтобы еще десять веков ваши потомки были здесь хозяевами».

Беатриса покраснела — она была последней в своем роду.

Однако рыцарь согласился погостить в замке. Он был молод, хорош собой. Беатриса была одинока и вольна распоряжаться своим сердцем. Так прошло три месяца, и молодые люди обнаружили, что их связывает чувство, с одной стороны, более трепетное, нежели дружба, а с другой — более пылкое, чем благодарность. Рыцарь признался девушке, что любит ее, и, поскольку он был знатного рода, хотя никто не знал, есть ли у него владения и титул, Беатриса, богатства которой вполне хватало на двоих, несказанно обрадовалась, что может хоть отчасти отблагодарить своего спасителя, и отдала ему свою руку. Тем самым она передала ему бразды княжеской власти, которую незнакомец уберег от посягательств Герарда столь отважно и, главное, столь неожиданно. Рыцарь пал к ногам Беатрисы — девушка поспешила поднять его.

«Простите, сударыня, — воскликнул рыцарь, — но я так нуждаюсь в снисхождении, что не встану, пока не добьюсь его!»

«Говорите, — отвечала Беатриса. — Я готова выслушать вас и подчиниться, как если бы вы уже сейчас были моим господином и повелителем».

«Увы, — печально произнес рыцарь, — вам несомненно покажется странным, что теперь, когда вы предлагаете мне безграничное счастье, я могу принять его лишь при одном условии».

«Оно будет исполнено, — твердо пообещала Беатриса. — Говорите, о каком условии идет речь?»

«Обещайте никогда не спрашивать меня ни кто я такой, ни откуда прибыл, ни каким образом узнал о грозящей вам опасности: я так вас люблю, что не в силах буду таиться. Но как только я расскажу вам всю правду, нам придется навек расстаться. Такова воля той высшей силы, что вела меня через горы, моря и равнины, когда издалека я спешил к вам на выручку».

«Что мне до вашего имени? Что мне за дело, откуда вы пришли? Что мне до того, кто сообщил вам о моей беде? Пусть все, что было, остается в прошлом, — я выбираю будущее. Имя вам — рыцарь Лебедя. Вы пришли из благословенной земли и направил вас Господь Бог. Чего мне более? Вот вам моя рука».

Рыцарь с восторгом поцеловал эту руку, и месяц спустя капеллан обвенчал их в той самой часовне, где целый год, с ужасом думая о другом браке, плакала и молилась Беатриса.

Небеса благословили их союз: за три года Беатриса подарила супругу троих сыновей: Роберта, Готфрида и Родольфа. И еще три года пролетели в неземном согласии и счастье, так что жизнь казалась супругам райским блаженством.

«Матушка, — спросил однажды Роберт, придя домой, — скажи мне, как зовут моего отца?»

«Почему ты спрашиваешь об этом?» — вздрогнув, воскликнула Беатриса.

«Меня спросил об этом сын барона фон Асперна».

«Твоего отца зовут рыцарь Лебедя, — отвечала Беатриса, — и иного имени у него нет».

Мальчик удовольствовался этим ответом и вернулся к своим играм. Прошел еще год, и на смену упоению и восторгам первых лет брака пришло спокойное, ясное отдохновение — верное свидетельство сродства двух душ.

«Матушка, — спросил однажды Готфрид, — откуда явился отец, когда приплыл к замку в лодке?»

«Почему ты спрашиваешь об этом?» — со вздохом поинтересовалась мать.

«Меня спросил об этом сын графа фон Мегена».

«Отец прибыл из далекой неведомой страны, — проговорила мать. — Это все, что я знаю».

Ребенок был вполне удовлетворен и, передав ответ матери товарищам, вновь предался играм на берегу реки с той беззаботностью, что свойственна его юному возрасту.

И еще один год прошел, но теперь рыцарь нередко заставал Беатрису погруженной в тревожное раздумье. Однако он, казалось, ничего не замечал, только стал еще ласковее и заботливее с женой.

«Матушка, — сказал однажды юный Родольф, — когда отец спас тебя от злодея Герарда, кто сказал ему, что ты нуждаешься в помощи?»

«Почему ты спрашиваешь об этом?» — со слезами на глазах спросила мать.

«Меня спросил об этом сын маркграфа Горкумского».

«Господь, — отвечала мать, — Господь, который видит всех страждущих и посылает им на помощь своих ангелов».

Мальчик удовольствовался таким ответом. Его приучили к мысли, что Господь Бог — отец всего сущего, и он вовсе не удивился тому, что отец сделал для своего дитяти то, что Господь сделал для его матери.

Но принцесса Беатриса смотрела на это иначе: она рассудила, что первейшее сокровище для сыновей — имя, завещанное им отцом. А ее три сына как бы не имеют имени. И в самом скором времени взрослые начнут задавать ее сыновьям такие же вопросы, но, в отличие от детей, не удовольствуются подобными отговорками. И вот принцесса погрузилась в глубокое уныние, не оставлявшее ее ни на миг, и решила потребовать, чтобы супруг раскрыл ей ту тайну, о которой она обещала никогда не спрашивать его.

Рыцарь заметил снедавшее ее беспокойство и догадался о его причинах. Не раз, видя жену столь несчастной, он готов был раскрыть свою тайну, но всякий раз его удерживала страшная мысль о грядущей вечной разлуке.

Наконец Беатриса, не в силах более терпеть, явилась к рыцарю и, пав пред ним на колени, именем детей стала молить его назвать свое имя, сказать, откуда он явился и кто его направил.

Рыцарь смертельно побледнел, но затем наклонился и поцеловал Беатрису в лоб.

«Увы, — проговорил он, — так было суждено; сегодня вечером я расскажу тебе все».

IX

— Было около шести часов вечера; рыцарь и его супруга сидели на балконе. Беатриса чувствовала какое-то смутное беспокойство; рыцарь был печален. Супруги молчали, и глаза их сами собой обратились к излучине реки, откуда явился рыцарь в день своего поединка с Герардом. Вдруг на реке появилась точно такая же черная точка, как в тот памятный день, и на том же самом месте. Беатриса вздрогнула, рыцарь тяжело вздохнул. Оба были поражены неожиданным совпадением, оба подумали об одном и том же; глаза их встретились. На ресницах рыцаря дрожали слезы, взор его был так печален, что Беатриса, не в силах выдержать его, упала на колени.

«О нет, нет, друг мой, — вскричала она, — ни слова об этой тайне, раз нам придется так дорого за нее заплатить! Забудь о моей просьбе, и если ты не оставишь имени своим сыновьям — они пойдут отвагою в отца и сами завоюют себе имена».

«Послушай, Беатриса, — ответил рыцарь, — все, что происходит, совершается по воле Господа, а раз он позволил, чтобы ты спросила меня о том, о чем теперь спросила, это значит, что день мой настал. Я прожил с тобой девять лет, то были девять лет блаженства, равного которому не бывает в этом мире, и это куда больше, чем может выпасть на долю мужчины. Возблагодари Господа, как благодарю его я, и выслушай мой рассказ».

«Молчи, ни слова, — воскликнула Беатриса, — ни слова, молю тебя!»

Рыцарь простер руку к черной точке, которая по мере приближения становилась все отчетливей, и Беатриса узнала лодку, влекомую лебедем.

«Теперь ты видишь сама — час настал. — сказал рыцарь. — Так слушай, я раскрою тебе тайну, которой ты так давно исподволь стремилась овладеть. Я расскажу тебе то, о чем должен рассказать по первой твоей просьбе».

Зарыдав, Беатриса уронила голову на колени рыцаря. Тот глядел на жену с любовью и невыразимой грустью. Положив руки на плечи Беатрисы, рыцарь начал:

«Я сражался бок о бок с твоим отцом, Робертом Клевским и был другом твоего дяди, Готфрида Бульонского. Я граф Родольф Алостский, убитый во время штурма Иерусалима».

Вскрикнув, Беатриса подняла побледневшее лицо, и устремила на рыцаря блуждающий, полный ужаса взгляд. Она пыталась заговорить, но из уст ее вылетали лишь бессвязные звуки, подобные тем, какие вырываются порой у спящего человека.

«Да, знаю, — продолжал рыцарь, — то, что я сказал, кажется немыслимым. Но вспомни, Беатриса, я погиб на земле чудес. Господь явил для меня то же чудо, что сотворил некогда с дочерью Иаира и братом Магдалины. Вот и все».

«Боже, Боже, — вскричала Беатриса, поднимаясь с колен, — то, что вы говорите, невозможно!»

«Я думал, у тебя достанет веры, Беатриса», — отвечал ей рыцарь.

«Так вы Родольф Алостский?» — прошептала принцесса.

«Да, это так. Как тебе известно, когда Готфрид покинул войско, чтобы заехать за твоим отцом по дороге в Святую землю, он доверил командование войском своим братьям и мне. Он возвратился к нам настолько очарованным твоей юной красой, что всю дорогу лишь о тебе и говорил. Но если тебя Готфрид любил как родную дочь, то могу утверждать, что меня он любил как собственного сына. И теперь, после того, как он увидел тебя, единственным его желанием стало поженить нас. Мне было тогда двадцать лет, душа моя была чиста, точно у юной девы. Рассказы его о тебе воспламенили мое сердце, и я полюбил тебя так пылко, словно знал с детских лет. Мы так замечательно обо всем договорились, что Готфрид уже не называл меня иначе как племянником.

Когда погиб твой отец, я оплакивал его как родного. Умирая, он дал мне свое благословение и вновь подтвердил свое согласие на наш брак. С тех пор я считал тебя своей нареченной и воспоминания о неведомой невесте неотступно занимали мои мысли: в каждой молитве я повторял твое имя.

Мы подошли к Иерусалиму. Трижды штурмовали мы крепость, и трижды неверные отбивали наши атаки; последний штурм длился шестьдесят часов. Оставалось либо навсегда отказаться от мысли отвоевать Святой град, либо взять его теперь же. Готфрид приказал начинать новый штурм. Возглавив колонну воинов, мы повели ее вперед и по приставным лестницам бок о бок полезли на стену. Наконец, когда мы вскарабкались на стену, я уже поднял руку, чтобы ухватиться за зубец, как вдруг в воздухе сверкнуло копье и меня пронзила острая боль, по телу пробежала ледяная дрожь. Я прошептал твое имя и рухнул на спину, ничего более не слыша и не видя. Я был мертв.

Не представляю, сколько времени длился тот сон без сновидений, что зовется смертью. Но вот в один прекрасный день мне показалось, что чья-то рука касается моего плеча: мне смутно подумалось, что наступил день Страшного суда в долине Иосафата. Чьи-то пальцы коснулись моих смеженных век, и глаза мои открылись. Я лежал в склепе, плита которого поднялась как бы сама собою, и передо мной стоял человек, в ком я узнал Готфрида, хотя на нем была пурпурная мантия и королевский венец, а вокруг головы светился сияющий нимб. Склонившись надо мной, он подул мне в уста, и я почувствовал, как в груди моей вновь пробуждаются токи жизни. Но мне по-прежнему казалось, что могила держит меня железными тисками. Я хотел заговорить — из губ не вылетело ни звука.

«Пробудись, Родольф, такова воля Божья, — промолвил Готфрид, — и слушай, что я скажу тебе».

Тогда, собрав все пробуждающиеся силы моей новой жизни, я сделал нечеловеческое усилие и произнес твое имя, Беатриса.

«О ней я и собираюсь с тобой говорить», — сказал Готфрид.

«Но ведь Готфрид тоже был мертв?» — перебила мужа Беатриса.

«Да, — отвечал ей Родольф, — и вот что случилось дальше.

Готфрид умер от яда и перед смертью просил похоронить его рядом с моей могилой. Волю его исполнили. Его похоронили в королевском венце и пурпурной мантии, но Господь увенчал главу его сияющим нимбом. Готфрид поведал мне о том, что произошло после моей смерти и чего я не мог знать.

«Что же теперь будет с Беатрисой?» — спросил я.

«Вот мы и подошли к тому, что касается ее, — отвечал Готфрид. — Итак, подобно тебе, я спал в своей могиле, дожидаясь Страшного суда, как вдруг мне стало казаться, как бывает, когда пробуждаешься от глубокого сна, что ко мне постепенно возвращаются жизнь и ощущения. Прежде всего пробудился слух, и вроде бы мне почудился звон маленького колокольчика, который слышался все отчетливее по мере того, как я пробуждался к жизни. Вскоре я узнал этот звук: то звенел колокольчик, врученный мною Беатрисе. Теперь, когда ко мне вернулась память, я вспомнил о чудесных свойствах четок, подаренных мне Петром Отшельником: Беатрисе грозила опасность, и Господь дозволил, чтобы звон этого чудотворного колокольчика достиг моей могилы и вырвал меня из рук смерти.

Я открыл глаза — вокруг царила беспросветная тьма. Мной овладел ужас — я совершенно не представлял, сколько прошло времени, и мне подумалось, что меня похоронили заживо. Но в это самое мгновение по склепу разлился аромат ладана, я услышал небесное пение, два ангела подняли надгробный камень с моей могилы, и я узрел Христа, восседавшего на небесном престоле рядом с Богоматерью.

Я хотел простереться ниц, но не мог пошевелить ни единым членом.

Однако через мгновение я почувствовал, что язык повинуется мне, и воскликнул:

«Господи, Господи, да святится благословенное имя твое!»

Тут заговорил Христос, и слова его музыкой звучали в моей душе. «Готфрид, благородный и благочестивый слуга мой, слышишь ли ты что-нибудь?» — спросил Господь.

«Увы, Господи, я слышу звон чудотворного колокольчика, и это означает, что дева, чьи отец, жених и дядя погибли за тебя, находится теперь в опасности и, кроме тебя, никто не может ее спасти».

«Итак, что могу я сделать для тебя? — продолжал Христос. — Я есмь Господь воздающий, и чего бы ты ни попросил, то будет исполнено».

«О Господи Боже, — отвечал я, — для себя мне не о чем просить. Ты и так наградил меня как никого другого. Ты поставил меня во главе крестового похода и помог освободить Святой град. Ты, кого венчали терновым венцом, ты увенчал меня венцом златым и дозволил мне умереть в твоей благодати. Мне нечего просить для себя, Господи! Ведь теперь я, смертный, сподобился узреть твою божественную сущность. Но дерзну ли я просить за другого?»

«Не говорил ли я, что желание твое будет исполнено? Неужели ты, всю жизнь свято веривший каждому моему слову, усомнишься после смерти?»

«Что ж, Господи Боже, — отвечал я ему, — ты, читающий в самой глубине сердец, знаешь о сожалении, терзавшем меня перед смертью: целых четыре года лелеял я сладкую мечту — соединить юношу, которого я любил как брата, с девой, которую я любил как родное дитя. Смерть разлучила их. Родольф Алостский погиб за твое священное дело. И потому, Господи Боже, соблаговоли вернуть его к жизни и дозволь ему отправиться на выручку невесте: ей угрожает большая опасность, ведь колокольчик неумолчно звенит — и это означает, что она неустанно молится».

«Да исполнится все, что ты просишь, — промолвил Христос. — Пусть Родольф Алостский поднимется из могилы и явится на выручку своей невесты. Я отпускаю его из царства мертвых до того самого дня, когда жена его спросит, кто он такой, откуда прибыл и кто его послал. Три этих вопроса будут ему знаком, что я призываю его к себе».

«Господи! Господи! — снова вскричал я. — Да святится благословенное имя твое!»

И стоило мне произнести эти слова, как небеса надо мной заволокло каким-то облачком и все исчезло.

Тогда я поднялся из могилы и пошел к твоему гробу. Я тронул тебя за плечо, дабы пробудить от вечного сна, коснулся пальцами век твоих, чтобы глаза твои открылись, дохнул тебе в уста, чтобы вернуть тебе жизнь и дар речи. Теперь, Родольф Алостский, встань, ибо такова воля Божья, ты должен спешить на выручку Беатрисе и оставаться подле нее до того самого дня, когда она спросит тебя, кто ты такой, откуда прибыл и кто послал тебя к ней».

Едва Готфрид договорил эти слова, как я почувствовал, что могила отпускает меня. Я встал из гроба, словно и не было никакой смертельной раны, и, поскольку меня похоронили в латах, оружие было при мне, за исключением меча, который я уронил, когда пал пораженный копьем, и который, по всей вероятности, так потом и не нашли.

Тогда Готфрид опоясал меня своим собственным мечом с золотой рукоятью и подвесил мне на плечо свой рог, в который он частенько трубил в разгар битвы, и надел мне на палец перстень, подаренный ему императором Алексеем.

Потом, поцеловав меня, он промолвил:

«Брат, я чувствую, что Господь призывает меня к себе. Положи на место мою могильную плиту и не мешкая отправляйся на выручку Беатрисе».

С этими словами он улегся в свою усыпальницу, закрыл глаза и вновь проговорил:

«Господи, Господи, да святится имя твое!»

Я склонился к нему, чтобы еще раз поцеловать его, но он лежал бездыханный, вновь упокоившись в лоне Господнем.

Положив на место плиту, поднятую по мановению божественной длани, я преклонил колени перед алтарем, сотворил молитву и, не теряя ни минуты, поспешил тебе на выручку.

У входа в церковь меня ждал полностью снаряженный в путь боевой конь, у стены стояло копье; я ни секунды не сомневался, что то и другое было предназначено мне. Взяв копье, я уселся на коня и, подумав, что Господь научил скакуна, как доставить меня в нужное место, бросив поводья, пустил его наугад, куда ему будет угодно.

Я пересек Сирию, Каппадокию, Турцию, Фракию, Далмацию, Италию и Германию. Наконец, проведя в пути год и один день, я добрался до берегов Рейна. Там я обнаружил лодку, в которую золотыми цепями был впряжен лебедь. Я поднялся в ладью, и она поплыла по направлению к замку. Остальное ты уже знаешь, Беатриса».

«Увы, — воскликнула Беатриса, — вот лодка, вот и впряженный в нее лебедь, они пристают к берегу на том же самом месте! Только теперь они посланы, чтобы увезти тебя, Родольф. О я несчастная, супруг мой, прости меня!»

«Мне нечего прощать тебе, Беатриса, — целуя жену, отвечал Родольф. — Время мое истекло. Господь призывает меня к себе, вот и все. Возблагодарим его за девять лет счастья, которые он нам подарил, и будем молить его, чтобы такие годы ожидали нас в раю».

Тут он позвал детей с луга, где они играли. Дети тут же прибежали на его зов. Поцеловав каждого из сыновей, Родольф подарил старшему, Роберту, свой щит и меч и назначил его наследником. Среднему сыну, Готфриду, он подарил свой рог и отдал ему в наследство Луэнское графство. Когда настал черед Родольфа, отец, поцеловав его, подарил перстень и Мессенское графство. И в последний раз обняв Беатрису, он наказал ей оставаться на балконе и повелел сыновьям утешать матушку, ибо они видели, что она обливается слезами, но не понимали почему. Затем рыцарь спустился во двор замка, где его дожидался оседланный боевой скакун, проехал через луг, то и дело оборачиваясь, и поднялся в лодку, которая тут же поплыла обратно и вскоре исчезла в начавшей окутывать небеса ночной тьме.

С этого дня и до самой своей смерти принцесса Беатриса каждый день приходила на свой балкон, но ни разу более не видела ни лодки, ни лебедя, ни рыцаря.

Вот и я просила сегодня Родольфа Алостского умолить Господа, чтобы он сотворил для меня чудо, подобное тому, какое он по своей бесконечной милости сотворил для принцессы Беатрисы.

— Да будет так, — улыбаясь, ответил Отон.

X

Граф фон Равенштейн сдержал слово. Едва взошло солнце, как на лугу, простиравшемся от стен замка до самой реки, уже стояла палатка графа и на вершине ее развевался стяг Равенштейна. На входе в шатер висел щит с его гербом: на алом фоне золотой лев взбирался на серебряную скалу. И каждый час из палатки выходил трубач и на все четыре стороны света трубил вызов к бою.

День клонился к закату, но никто не отозвался на вызов графа фон Равенштейна. Как мы уже говорили, друзья, союзники или родственники князя Адольфа Клевского либо слишком поздно получили весть, либо не могли прибыть ему на помощь: одни не могли оставить императорскую службу, других удержали личные дела. Поэтому никто так и не приехал. Старый рыцарь с тревогой на челе расхаживал по крепостным стенам, Елена молилась часовне принцессы Беатрисы, а Отон всем предлагал побиться об заклад, что он три раза подряд поразит стрелой золотого льва на гербе графа фон Равенштейна. Тем временем Герман исчез, и никто не знал, куда он подевался, — он не отозвался на утренней перекличке.

Ночь наступила, не принеся никаких перемен: и у осаждающих и у осажденных все оставалось по-прежнему. Елена не осмеливалась поднять глаза на отца. Лишь теперь она в полной мере осознала последствия своего поступка — она отказала графу столь неожиданно, столь внезапно, что теперь трепетала, как бы старый князь не стал выспрашивать, почему она так поступила.

Заря следующего дня занялась над замком, как и накануне предвещая одно лишь уныние и опасности. И при первых лучах солнца вновь запели трубы герольдов графа фон Равенштейна. Старый князь каждый час поднимался на крепостную стену, глядел на трубача, озирал окрестности и клялся, что, случись подобное во времена его молодости, уже не менее десяти охотников встали бы на защиту правого дела. Елена не выходила из часовни принцессы Беатрисы. Отон по-прежнему казался спокойным и беззаботным среди снедавшей всех тревоги. Герман так и не появился.

Ночь прошла неспокойно. Занималось утро последнего дня отсрочки. А потом — штурм, рукопашная. Сотням людей предстояло заплатить жизнью за каприз юной девушки. Вот почему, едва восток озарился первыми лучами солнца, Елена, проведшая ночь в слезах и молитве в часовне Беатрисы, решила пожертвовать собой, дабы прекратить эту распрю. И когда она шла через двор, собираясь переговорить с отцом, который, как сказали, находился в оружейной, ей вдруг сообщили, что Отон также не отозвался на утренней перекличке и все считают, будто он и Герман покинули замок. Эта весть окончательно сломила упорство девушки. Отон бежал! Бежал, хотя сейчас каждый воин, тем более такой искусный стрелок, как он, был необходим для защиты замка. Елена и помыслить не могла ни о чем подобном! Теперь девушка отбросила последние сомнения и колебания: решение было принято сразу и бесповоротно.

Она отправилась к отцу, облачавшемуся тем временем в доспехи. Старый рыцарь решил вспомнить молодость и, уповая на милость Божью, надеялся, что Господь вернет ему силу и живость юности, — он отважился лично драться с графом фон Равенштейном.

Елена сразу же поняла, какой бедой могло обернуться подобное решение. Она упала к ногам отца и объявила, что готова выйти за графа. Но в голосе девушки звучала такая мука, слезы так душили ее, мешая говорить, что старый князь понял: лучше ему умереть, чем, оставшись в живых, видеть единственную дочь обреченной на страдания.

В тот самый миг, когда князь поднял Елену и прижал ее к своей груди, раздался повторявшийся каждый час сигнал трубы графа фон Равенштейна, звавший противника к бою. Отец и дочь вздрогнули, точно пораженные одним и тем же ударом. Труба пропела свой боевой клич, и воцарилась мертвая тишина, но на сей раз она длилась недолго: боевой рог отозвался на клич трубы. Князь и Елена вновь вздрогнули, но теперь от радости. У них появился защитник.

Отец и дочь поднялись на балкон принцессы Беатрисы, чтобы собственными глазами увидеть, откуда пришла эта неожиданная помощь. И им не пришлось долго озирать окрестности: глаза всех были устремлены в одну точку, а руки всех простирались в одном направлении. По Рейну в лодке спускался рыцарь в полном вооружении и с опущенным забралом. Рядом с рыцарем стоял не менее воинственного вида оруженосец. На корме, закованный в боевые доспехи подобно своему хозяину, бил копытом боевой конь, ржанием откликнувшийся на зов трубы. Лодка меж тем приближалась, и вскоре уже можно было разглядеть герб рыцаря: серебряный лебедь на алом фоне. Елена не могла опомниться от изумления. Неужели Родольф Алостский в самом деле услышал ее мольбы? Неужели чудесный защитник собирается вступиться за нее и повторить чудо, какое по Божьей воле он сотворил ради принцессы Беатрисы?

Как бы то ни было, среди всеобщего изумления лодка подходила все ближе к замку. Вот она пристала к берегу в том самом месте, где двести пятьдесят лет назад высадился граф Родольф Алостский. Неизвестный рыцарь выпрыгнул на берег, свел с лодки коня, вскочил в седло и, оставив оруженосца на борту, почтительно поклонился князю Адольфу и принцессе Елене, а затем направился прямо к палатке графа фон Равенштейна. Подъехав к ней, рыцарь ударил острием копья в висевший при входе щит — то был знак вызова на беспощадный, смертный бой. Из палатки тут же появился оруженосец графа фон Равенштейна и осмотрел вооружение незнакомца. В руках рыцаря было копье, на боку висел меч, а к луке седла был подвешен боевой топор; кроме того, на груди у рыцаря виднелся небольшой кинжал, который в те времена называли кинжалом жизни и смерти. Осмотрев вооружение будущего противника своего хозяина, оруженосец вновь удалился в палатку. А неизвестный рыцарь, вновь поклонившись тем, кому он пришел на выручку, отъехал на некоторое расстояние и замер шагах в ста от палатки, ожидая появления своего противника.

Ожидание его было недолгим: граф с самого утра облачился в доспехи, и, чтобы выехать на ристалище, ему оставалось лишь надеть шлем. Вскоре он уже появился из-за полога палатки. Ему подвели коня, и он так стремительно вскочил в седло, что сразу стало ясно: он желает немедленно сразиться со столь внезапно явившимся рыцарем Серебряного Лебедя. Но, как граф ни рвался в бой, прежде всего он внимательно оглядел своего противника, стараясь по какому-нибудь геральдическому знаку определить, с кем свела его судьба. На шлеме незнакомца не было никаких знаков отличия, кроме маленькой золотой короны, зубчики которой были выточены в форме виноградных листьев, — это означало, что человек этот князь или сын князя.

Все стихло. Противники готовились вступить в бой, а зрители воспользовались этим кратким мгновением, чтобы рассмотреть их обоих.

Граф фон Равенштейн был в ту пору в самом расцвете сил, ему было лет тридцать — тридцать пять. Он прочно восседал на боевом коне, являя собой образец материальной силы. Казалось, легче выкорчевать дуб, нежели выбить его из седла, и потребуется недюжинный дровосек, чтобы справиться с подобной задачей.

Напротив, неизвестный рыцарь, судя по изяществу его движений, едва вышел из юношеского возраста. Доспехи его были прекрасно пригнаны и защищали все тело, но казались при этом упругими, словно змеиная кожа: под гибкой сталью так и чувствовалось кипение юношеской крови. И, как бы ни повернулось дело, было ясно, что по натуре своей и атаковать и защищаться незнакомец будет совсем иначе, чем граф фон Равенштейн, его грозный противник.

Вновь запела труба графского герольда, ей отозвался боевой рог неизвестного рыцаря, и князь Адольф Клевский, подобно арбитру наблюдавший с балкона за приготовлениями к поединку, словно вернувшись во времена своей молодости, громовым голосом вскричал:

— Сходитесь!

В ту же секунду соперники бросились друг на друга и сшиблись как раз посредине импровизированного ристалища. Копье графа, скользнув по наручному щиту незнакомца, переломилось о щиток, прикрывавший тому грудь, между тем как копье его неведомого соперника, ударив в гребень графского шлема, разорвало крепившие его под подбородком ремни и сбило шлем с головы незадачливого претендента на руку Елены. Граф оказался безоружным, с непокрытой головой. По лицу его стекали капли крови: как видно, копье, сорвав с него шлем, рассекло ему голову.

Рыцарь Серебряного Лебедя остановился, давая графу время надеть другой шлем и взять новое копье, показывая тем самым, что он не стремится воспользоваться первым же преимуществом и готов продолжить бой с равными шансами.

Граф вполне оценил такую любезность, но чуть помедлил, прежде чем принять ее. Однако неизвестный защитник Елены показал себя серьезным противником, и потому Равенштейн отбросил бесполезный обломок копья, взял новый шлем из рук оруженосца и, оттолкнув протянутое ему новое копье, выхватил меч, давая понять, что предпочитает продолжить бой этим оружием. Незнакомец тут же последовал его примеру — отбросил копье и, выхватив меч, салютовал в знак готовности драться этим оружием, коли такова воля графа. Вновь запели трубы, и вновь противники бросились навстречу друг другу.

С самых первых ударов зрители поняли, что они не заблуждались в своих предположениях: граф делал ставку на свою необыкновенную силу, а противник его — на ловкость и мастерство. И, соответственно, один рубил сплеча, тогда как другой колол острием: граф фон Равенштейн стремился разрубить доспехи незнакомца, а тот пытался пронзить графа своим мечом.

То был страшный бой. Ухватив меч обеими руками, граф фон Равенштейн рубил своего противника точно дровосек, и при каждом его ударе от доспехов незнакомца отлетали куски железа — вот уже совсем исчез серебряный лебедь, стальной щит юного рыцаря все уменьшался в размерах с каждым ударом графа, золотая корона была разбита; в свою очередь рыцарь Серебряного Лебедя колол и колол графа в незащищенные места, стремясь поразить его в самое сердце. Обагряя доспехи Равенштейна, из-под нагрудника его и наплечников сочились алые капли крови, совершенно очевидно говорившие о том, что меч соперника проник во все уязвимые места. А если так, то исход боя становился лишь вопросом времени. Выдержат ли доспехи рыцаря Серебряного Лебедя до того момента, когда граф фон Равенштейн потеряет силы от полученных им ран? Вопросом этим задавались все, кто следил за поединком и за тактикой, избранной каждым из бойцов. Наконец последний удар Равенштейна рассек гребень шлема противника, и незнакомец продолжал сражаться с непокрытой головой. Казалось, удача улыбнулась графу, князь и Елена замерли, охваченные смертельной тревогой.

Но страх этот был недолгим: сообразив, что теперь самое время изменить тактику, их юный защитник в тот же миг перестал атаковать противника, направив все усилия на отражение ударов. Пред взорами зрителей предстал изумительный поединок: рыцарь Серебряного Лебедя замер неподвижно словно статуя — казалось, живут только его рука и меч; и как ни рубил теперь граф, меч его неизменно натыкался на разящую сталь, и ни разу не удалось ему даже задеть юного рыцаря. Граф недаром слыл искусным рубакой, но все его приемы будто были хорошо известны сопернику. Клинки скрещивались так, словно невидимый мощный магнит притягивал их друг к другу: то. был поединок разящих молний, игра двух смертоносных стальных жал.

Однако столь яростная схватка не могла продолжаться до бесконечности. Раны графа, хотя и не тяжелые, продолжали кровоточить, и алые струйки крови стекали уже на чепрак его коня. Кровь заливала глаза Равенштейну, и ему приходилось время от времени выдувать ее из-под забрала. Сам он чувствовал, что силы его покидают и в глазах мутится. Юнец уже показал себя слишком искусным фехтовальщиком, чтобы Равенштейн мог надеяться одолеть его мечом, потому граф предпринял последнюю отчаянную попытку одержать победу: отбросив бесполезный теперь меч, он подхватил боевой топор, подвешенный к луке седла. Словно по волшебству противник его мгновенно проделал тот же маневр, и соперники вновь изготовились к бою, в котором теперь решалась их судьба.

Но уже с первых ударов бойцы с недоумением обнаружили, что они будто поменялись ролями — теперь граф фон Равенштейн оборонялся, а нападал рыцарь Серебряного Лебедя, и проделывал он это с такой мощью и стремительностью, что глазу невозможно было уследить за мелькавшим в его руке коротким, но массивным топором, что сверкал подобно молнии. Некоторое время граф еще держался, тем самым подтверждая заслуженность своей славы, но вдруг он промедлил, отражая удар, — топор противника со всей силой обрушился на его шлем, разбил гребень, графскую корону, и хотя и не рассек черепа, но, подобно стальной дубине, оглушил Равенштейна, и тот упал головой на шею лошади. Инстинктивно стараясь удержать равновесие, он вцепился в нее обеими руками и выронил топор. Затем зашатался в седле и наконец упал наземь, так что противнику не пришлось повторять удар.

Прибежавшие оруженосцы сняли шлем с графа: у него носом и ртом шла кровь, он был без сознания. Раненого отнесли в палатку и, когда сняли доспехи, на нем, помимо ранений в голову, обнаружили пять ран по всему телу.

Между тем рыцарь Серебряного Лебедя вновь привязал свой топор к луке седла, вложил меч в ножны, подобрал копье и, подойдя под балкон принцессы Беатрисы, поклонился князю Адольфу и его дочери; но, вместо того чтобы войти в ворота замка, как они того ожидали, он пошел к берегу и сел в лодку, которая тотчас отплыла вверх по течению реки, увозя таинственного победителя.

Граф пришел в себя часа через два, тут же приказав сниматься с лагеря и возвращаться в Равенштейн.

А к вечеру приехал в сопровождении двадцати воинов граф Карл фон Хомбург, поспешивший на призыв князя Адольфа Клевского, который, как мы говорили, разослал гонцов ко всем своим друзьям и союзникам, что жили в здешних краях.

Теперь необходимость в помощи отпала, но, тем не менее, старому рыцарю был оказан самый радушный прием; в честь его прибытия в замке устроили праздничный пир.

XI

Пока в Клеве разворачивались эти события, ландграф Людвиг, у которого из всех близких остался лишь старинный друг граф Карл фон Хомбург, в своем замке Годесберг горько оплакивал и потерю Эммы, не желавшей возвращаться домой, и смерть Отона, считая его погибшим. Тщетно граф Карл пытался ободрить его, уверяя, что жена непременно простит его заблуждение, а сын, безусловно, спасся вплавь, — бедняга-ландграф не желал верить словам утешения, повторяя, что раз сам он был беспощаден, то и ему пощады не будет. Но столь неистовая скорбь не могла длиться до бесконечности, и вскоре ландграф впал в глубокое уныние, затворившись в самых дальних покоях замка Годесберг.

Лишь Хомбурга допускал он к себе, хотя и тому подчас приходилось дни напролет ждать встречи со старым другом. Славный рыцарь уже не знал, что и делать: то он собирался ехать за Эммой в монастырь Ноненверт, но опасался, как бы ее новый отказ не усугубил страданий несчастного супруга; то решался отправиться на розыски Отона, но холодел от ужаса при мысли, что поиски эти могут оказаться бесплодными и тогда несчастный отец совсем обезумеет от горя.

Таково было положение дел в замке Годесберг к тому времени, когда туда доставили послание от князя Адольфа Клевского. При иных обстоятельствах ландграф Людвиг тут же поспешил бы откликнуться на подобный призыв, но несчастный был так поглощен своими страданиями, что лишь передал свои полномочия Хомбургу, и сей славный рыцарь, по своему обыкновению самолично оседлав верного друга Ганса и надев на него боевые доспехи, повел двадцать ратников во владения князя Клевского, куда они и прибыли к вечеру того дня, когда состоялся бой между рыцарем Серебряного Лебедя и графом фон Равенштей-ном, о чем мы уже рассказывали.

Князь встретил своего старого соратника графа Карла с радостью. В замке же царило всеобщее ликование. Лишь одно необъяснимое обстоятельство отчасти омрачало радость Адольфа Клевского: исчезновение неизвестного рыцаря, удалившегося столь внезапно и поспешно, что князь даже не успел удержать его. Весь вечер только и было разговоров, что об этом странном происшествии, но так ничего и не рассудив, хозяева и гости отправились почивать.

Князь был просто не в состоянии думать ни о чем, кроме поединка, свидетелем которого он был, и потому вспомнил об исчезновении двоих своих лучников, Германа и Отона, лишь когда все разошлись по покоям. Подобный поступок со стороны этих двух людей в минуту опасности, грозившей замку, показался ему столь странным, что он решил, если они вернутся в замок, не представив вразумительного объяснения своему поведению, с позором публично выгнать их. И потому, на случай если беглецы вздумают вернуться ночью, князь приказал страже утром немедленно предупредить его.

На рассвете в комнату принца вошел слуга. Оба дезертира вернулись в казарму около двух часов ночи.

Князь тут же оделся и приказал привести Отона.

Десять минут спустя юный лучник предстал перед своим господином. Он казался совершенно спокойным, словно и не подозревал, зачем его вызвали. Князь сурово смотрел на него, но Отон потупился под этим страшным взором словно не от стыда, а из почтения. Подобная уверенность в себе казалась князю совершенно необъяснимой.

Тогда он стал спрашивать Отона, и на все вопросы юноша отвечал почтительно, но твердо; по его словам, весь этот день он был занят весьма важным делом и Герман помогал ему. Более он ничего не мог прибавить. А что до поступка Германа, то Отон принимал ответственность за него на себя: он воспользовался своим влиянием на товарища, который был обязан ему жизнью, и воспрепятствовал ему исполнить свой долг.

Столкнувшись с подобным упрямством, князь не знал, что и думать, но, поскольку к нарушению дисциплины теперь добавилось еще и неповиновение власти сеньора, он сказал Отону, что, как ни жаль ему терять столь искусного лучника, он не может допустить, чтобы слуга уходил, не спросив на то разрешения, а вернувшись — не желал отвечать, где он был все это время. Следовательно, юный лучник отныне мог считать себя свободным и вправе поступить на службу к тому господину, кто придется ему по душе. Две слезинки повисли на ресницах Отона, но тут же высохли; краска залила его лицо. Ни слова не промолвив в ответ, он поклонился и вышел.

Столь суровое решение далось князю не без труда: ему пришлось распалять себя, заставлять себя возмущаться упорством непокорного слуги. Кроме того, он полагал, что юноша несомненно раскается, и, подойдя к окну, выходящему на внутренний двор, по которому Отону предстояло пройти, чтобы попасть в казармы лучников, князь спрятался за занавеску, будучи совершенно уверен, что увидит, как юноша повернет обратно. Но Отон шел медленно, не оглядываясь. Князь провожал его взглядом, с каждым шагом юноши теряя надежду, как вдруг на другой стороне двора появился граф Карл фон Хомбург, как обычно направлявшийся проследить, чтобы его славному Гансу вовремя был подан завтрак. Старый граф и юный лучник неминуемо должны были столкнуться; увидев друг друга, они оба остолбенели точно громом пораженные: Отон узнал Карла, Карл узнал Отона.

Первым движением Отона было убежать, но Хомбург удержал его, обняв за шею и прижав к груди со всем пылом старинной дружбы, вот уже тридцать лет связывавшей его с отцом юноши.

Князь подумал, что славный рыцарь сошел с ума: глядя на графа, целующего в обе щеки лучника, он не поверил своим глазам, столь невероятным показалось ему это зрелище. Распахнув окно, князь громогласно окликнул Карла и пригласил его к себе. Застигнутый врасплох, юноша успел лишь взять с Хомбурга слово хранить его тайну и бросился в казармы лучников, а граф поднялся в покои принца.

Князь засыпал Хомбурга вопросами, но тот словно задался целью хранить молчание. Он лишь ответил, что Отон долгое время служил ландграфу Годесбергскому, что сам он знает юношу с детских лет и очень к нему привязан, а потому не мог сдержать невольного порыва радости при встрече с ним. Затем, с неизменным своим добродушием, граф признал, что душевный порыв заставил его пренебречь требованиями приличий. Князь, и без того сожалевший о суровом наказании, которому он подверг Отона, и подозревавший какую-то тайну в этом странном исчезновении, воспользовался возможностью изменить свое решение: призвав слугу, он велел известить юного лучника о том, что он может остаться в замке и что по просьбе графа Карла фон Хомбурга князь прощает его. Но слуга вернулся, принеся известие о новом исчезновении Отона и его приятеля Германа. По его словам, никто не знал, куда они делись и что с ними стало.

На какое-то время князь был так поглощен мыслями об этой странной истории, что даже забыл о вчерашнем поединке. Но вскоре это событие всплыло в его памяти, а вместе с ним и сожаления о том, что преданность неведомого рыцаря осталась без награды. Князь решил посоветоваться с графом Карлом о том, что можно тут сделать, и старый рыцарь посоветовал ему объявить во всеуслышание, что рука Елены по праву принадлежит ее защитнику, рыцарю Серебряного Лебедя и тому следует лишь явиться, чтобы получить награду, которая, благодаря красоте и богатству невесты, была бы драгоценной даже для королевского сына.

В тот же вечер, несмотря на уговоры принца погостить, граф Карл покинул замок, заверяя гостеприимного хозяина, что крайне важные дела вынуждают его немедленно вернуться к ландграфу Годесбергскому.

Между тем Отон ждал старого рыцаря в Кервенхейме, где юноша и узнал об отчаянии, терзавшем ландграфа. При мысли о страданиях несчастного отца все остальное, даже любовь к Елене, померкло в душе юноши. Поэтому Отон твердил графу, что надо немедленно отправляться в Годесберг. Но Карл лелеял иную мечту: он надеялся вернуть своему другу сразу и супругу и сына, уповая, что сын сумеет добиться от матери того, чего не сумел вымолить муж.

И Хомбург не ошибся: три дня спустя он со слезами радости смотрел, как его старый друг сжимает в объятиях жену и сына, которых не надеялся уже увидеть.

А Клевский замок словно опустел: скрывшись, Отон точно унес из него жизнь. Елена проводила дни в молитвах и почти не покидала часовни принцессы Беатрисы, а князь Адольф Клевский часами простаивал на балконе в надежде, не появится ли вновь рыцарь Серебряного Лебедя, так что теперь отец и дочь виделись лишь за трапезой. Отец тревожился, видя дочь столь печальной; Елена страдала при виде уныния отца. Наконец князь Адольф решился последовать совету графа фон Хомбурга. И однажды вечером Елену, которая провела в часовне весь день и вновь собиралась пойти помолиться, в дверях остановил отец, обратившийся к ней с такими словами:

— Скажи, Елена, ведь с того дня, как неведомый рыцарь так счастливо избавил тебя от графа фон Равенштейна, тебе не раз случалось думать об отважном незнакомце?

— В самом деле, монсеньер, — отвечала девушка, — кажется, с тех пор ни разу не обращалась я с молитвой к Господу нашему, не забыв испросить награды для храбреца, раз уж вы лишены возможности наградить его сами.

— Единственной наградой, достойной такого благородного юноши, каким оказался твой избавитель, является рука спасенной им девушки, — возразил ей князь.

— Что такое вы говорите, батюшка? — покраснев воскликнула Елена.

— То и говорю, — продолжал князь, видя, что дочь его выглядит скорее изумленной, нежели испуганной, — и весьма сожалею, что ранее не последовал совету Хомбурга.

— А что же это за совет? — взволнованно спросила Елена.

— Завтра ты все узнаешь, — отвечал ей отец.

На следующий день князь отправил герольдов в Дордрехт и Кёльн, наказав повсюду объявлять, что князь Адольф Клевский, не найдя более достойной награды тому, кто вступился за дочь его, принцессу Елену, нежели рука ее, велит сообщить рыцарю Серебряного Лебедя, что эта награда ждет его в Клевском замке.

К концу седьмого дня, когда князь и дочь его сидели на балконе принцессы Беатрисы, Елена вдруг взволнованно тронула отца за руку, другой рукой указывая на черную точку, появившуюся на реке возле мыса Дорник, то есть на том самом месте, где некогда исчез Родольф Алост-ский.

Вскоре точка приблизилась и Елена первой разглядела, что это была шестивесельная лодка, на борту которой находилось шестеро гребцов и трое людей знатного звания.

Вскоре она обнаружила, что они были в боевых доспехах и с опущенными забралами, а у рыцаря, стоявшего посредине, между двумя другими, на левой руке был щит, украшенный гербом. С этой минуты девушка уже не отрывала от него взгляда, и через несколько мгновений у нее не осталось ни малейших сомнений: на щите был изображен серебряный лебедь на лазоревом поле. Вскоре и князь, хотя зрение его и ослабело с годами, мог уже разглядеть его. Князь не мог сдержать радости; Елена трепетала всем телом.

Лодка пристала к берегу. Рыцари высадились и направились к замку. Схватив Елену за руку, старый князь почти насильно повел ее вниз, навстречу ее избавителю. Но едва они достигли крыльца, как силы оставили Адольфа Клевского, и ему пришлось остановиться. В эту минуту рыцари вошли во двор замка.

— Добро пожаловать, кто бы вы ни были, — воскликнул старый князь, — и если один из вас и в самом деле тот отважный рыцарь, что так мужественно пришел к нам на выручку, то пусть подойдет и поднимет забрало, чтобы я мог поцеловать его.

Тогда рыцарь с гербовым щитом приостановился, опираясь на своих спутников, словно и он трепетал, подобно Елене. Но тут же, овладев собой, он стал подниматься по ступеням крыльца в сопровождении своих товарищей. На предпоследней ступени он замер, преклонил колено перед Еленой и, будто в нерешительности, помедлив еще секунду, поднял забрало.

— Отон-лучник! — вскричал изумленный князь.

— Я знала, я была уверена… — прошептала Елена, скрывая лицо на груди отца.

— Но кто дал тебе право носить шлем, увенчанный короной? — воскликнул князь.

— Я ношу его по праву рождения, — отвечал юноша мягким, но твердым голосом, так знакомым отцу Елены.

— Кто засвидетельствует мне это? — продолжал князь Клевский, все еще не в силах поверить словам своего лучника.

— Я, его крестный отец, — откликнулся граф Карл фон Хомбург.

— Я, его родной отец, — отозвался ландграф Людвиг Годесбергский.

И с этими словами они подняли забрала своих шлемов.

Через неделю молодые люди обвенчались в часовне принцессы Беатрисы.

Вот история Отона-лучника — такая, какой я услышал ее на берегах Рейна.

КОММЕНТАРИИ

Повесть Дюма «Отон-лучник» (Othon l'Archer) — вольная обработка ряда нижнерейнских (немецких и нидерландских) легенд, вписанных в конкретный исторический контекст середины XIV в. В этой повести, как и во многих других своих произведениях, Дюма использует прием совмещения вымысла и действительности: реальные топонимы, титулы, фамилии, имена прилагаются в никогда не существовавших сочетаниях к персонажам, созданным его фантазией.

Время действия — около 1340 года.

«Отон-Лучник» впервые публиковался в газете «Век» («Le siecle») с 25.12.1838 по 24.01.1839.

Первое книжное издание: Paris, Dumont, 1840, 8vo.

Небезынтересно отметить, что в 1845 г. выдающийся английский писатель Уильям Теккерей (1811 — 1863) выпустил остроумную пародию на эту повесть — «Рейнская легенда» («A Legend of the Rhine»).

Перевод сверен Г.Адлером с упомянутым книжным изданием.

Это первая публикация повести на русском языке.

Обервинтер — городок на левом берегу Рейна, в 15 км к юго-востоку от Бонна.

… герб графского дома Хомбургов, одного из самых старинных и именитых родов Германии. — В Германии существуют два города с названием Хомбург: в Сааре и Гессене (с 1912 г. — Бад-Хомбург). Здесь, если судить по маршруту графа, имеется в виду второй из них, расположенный в 10 км к северу от Франкфурта и в 40 км к востоку от Рейна. Однако граф Карл фон Хомбург — вымышленный персонаж: в описываемое время город Хомбург подчинялся архиепископам Трирским и владели им вассалы архиепископа — фон Эпштейны, не носившие никакого титула. Графством являлся первый из упомянутых Хомбургов, но им владел граф Готфрид Хомбургский (ум. в 1354 г.; граф с 1336 г.).

… возвращался из Фландрии, где, по приказу императора Людвига IV Баварского, сражался на стороне Эдуарда III Английского, полтора года назад получившего титул генерального викария Империи. — Фландрия — историческая область в Западной Европе на побережье Северного моря; самоназвание ее населения — фламандцы; в описываемое время была графством, подчиненным французской короне. Ныне часть исторической Фландрии входит в состав Бельгии — провинции Восточная Фландрия и Западная Фландрия, часть находится во Франции — департамент Нор, часть в Нидерландском королевстве — южные регионы провинции Зеландия. Здесь и ниже упоминаются некоторые события затяжного конфликта между Англией и Францией, получившего название Столетней войны, хотя длился он более ста лет (1337 — 1453) и представлял собой серию войн, прерывавшихся более или менее продолжительными перемириями. О династических причинах этого конфликта см. романы Дюма «Графиня Солсбери» и «Эдуард III» Король Англии Эдуард III Плантагенет (1312-1377; правил с 1327 г.), талантливый политик, дипломат, администратор и военачальник, стремясь создать антифранцузскую коалицию, особо обращал внимание на враждебных Франции нидерландских государей. Исторические Нидерланды (территория нынешней Бельгии, Нидерландского королевства, обычно называемого Голландией, Люксембурга и Северо-Западной Франции) представляли собой в описываемое время конгломерат княжеств, часть которых была подвассальна Франции, часть — Священной Римской империи, включавшей в себя Германию, Северную и Среднюю Италию (скорее номинально, чем в действительности) и ряд других владений. Для Эдуарда было важно заключить союз с Империей, и он добился этого в конце 1337 г., воспользовавшись трениями между Францией и императором Людвигом (Людовиком) IV Виттельсбахом (1287 — 1347; император с 1314 г.), герцогом Баварским (французская и немецкая исторические традиции по-разному ведут счет имен; Людвиг Баварский был четвертым императором этого имени — так его и обозначают в Германии — и пятым Людвигом на германском королевском престоле, поэтому для французов он Людвиг V). Должность имперского викария, т.е. заместителя, данная Людвигом Эдуарду, повышала авторитет первого: он получал в свое подчинение, хотя бы и номинально, могущественного короля, и давала ряд преимуществ второму: по отношению к нидерландским вассалам Империи он выступал не как союзник, а в качестве наместника их главы — императора.

… Благодаря посредничеству мадам Жанны, сестры французского монарха и матери графа Геннегауского, Эдуарду удалось заключить с Филиппом Валуа перемирие сроком на год… — В 1337 — 1340 гг. основные военные действия Столетней войны разворачивались во Фландрии, и в 1340 г. в морской битве при Слейсе фактически весь французский флот был уничтожен. Франция терпела и иные военные неудачи; силы Англии, впрочем, тоже ослабли (экономика стран средневековой Западной Европы находилась на весьма низком уровне, войны, являвшиеся неотъемлемой частью средневековой политики, были весьма разорительны и для победителей и для побежденных — поэтому столь часты перемирия). Вследствие этого в 1340 г. Англия и Франция заключили перемирие, причем посредником между Эдуардом и королем Франции Филиппом VI Валуа (1293-1350; правил с 1328 г.) выступила Жанна Валуа (1295-1352), сестра Филиппа VI и мать союзника Англии Вильгельма IV, графа Голландского и Геннегауского (ум. в 1345 г.; граф с 1337 г.) и Филиппы (ок. 1314 — 1369), супруги Эдуарда III.

… Добравшись до небольшой деревушки Мехлем, путешественник свернул с торной дороги, которой он следовал от самого Кобленца… — Селение Мехлем располагается в 8 км к северо-западу от Обервинтера.

Кобленц — город на левом берегу Рейна, в 60 км к юго-востоку от

Бонна и в 90 км к северо-западу от Бад-Хомбурга.

… миновали деревню Годесберг … — Годесберг — город (городское право присвоено в 1273 г.) в 5 км к юго-востоку от Бонна; в описываемое время входил во владения архиепископов Кёльнских, с 1794 г. — Бад-Годесберг, с 1949 г. входит в состав округа Бонн (т.е. в Большой Бонн).

… свернул с дороги, ведущей от Роландсека в Бонн … — Роландсек (букв. нем. «Роландов угол», или «Роландов закуток») — местность на левом берегу Рейна неподалеку от Бонна, приблизительно в 5 км к северу от Обервинтера; представляет собой небольшое ущелье. Легенда о Роланде (см. примеч. к с. 299) пришла в Германию в XII в., но в измененном по отношению к «Песни о Роланде» виде. Согласно позднему преданию, Роланд, помолвленный с некой Хильдегондой, дочерью графа Раймонда, уезжает сражаться с маврами и, совершив множество подвигов, возвращается назад (так! в отличие от «Песни о Роланде», где он гибнет), но Хильдегонда, сокрушенная ложной вестью о смерти своего суженого, уходит в монастырь. Роланд же, вернувшись, в печали смотрит из ущелья, названного впоследствии Роландсеком, на обитель, куда удалилась Хильдегонда (см. примеч. к с. 15). В первоначальном французском варианте сказания Роланд никакого отношения к прирейнским землям не имеет, его невесту зовут Альда, и она умирает, узнав о горестной и славной кончине жениха.

Бонн — в описываемое время город в архиепископстве Кёльнском; в 1814 г. вместе с другими прирейнскими землями вошел в состав прусской провинции Рейланд и до 1949 г. оставался небольшим университетским городом; ныне — временная столица ФРГ.

Паланкин — крытые носилки с креслами или ложем, в средневековой Европе — запряженные лошадьми. До XVIII в. колесные экипажи не имели подвески и езда в них сопровождалась жестокой тряской, поэтому для перевозки тех, кто по разным причинам не мог ездить верхом — дам, священнослужителей, пожилых, раненых, — использовались носилки.

… отвел его в отдельное стойло, где помещались лошади ландграфа Годесбергского. — Ландграфами первоначально именовали назначенных императорами наместников графств, владетелем которых был сам император; с XI в. эта должность стала наследственным титулом, ниже герцогского и выше собственно графского. Впрочем, ландграфов Годесбергских никогда не существовало (см. примеч. к с. 8).

… подобно Вильгельму, представшему перед Ленорой в боевых доспехах … — Имеется в виду баллада «Ленора» (1773 г.) немецкого поэта Готфрида Августа Бюргера (1747 — 1794). Сюжет баллады относится к сер. XVIII в.: Вильгельм, жених Леноры, приезжает за ней ночью, и они скачут на его коне через лес венчаться, но оказывается, что жених мертв и едут они на свадьбу мертвецов.

… английские, брабантские и имперские войска под предводительством самого Эдуарда III… — Герцогство Брабантское (Брабант — историческая область в Северо-Западной Европе; с 1190 г. — герцогство, ныне — провинция Брабант в Бельгии и Северный Брабант в Нидерландах), в средние века подвассальное Империи, было союзником Англии в Столетней войне.

… подошли под стены Камбре и осадили город … — Камбре — город во французском департаменте Нор; в средние века столица входившего в Священную Римскую империю духовного княжества, т.е. территории, светским правителем которой являлся ее епископ. Об осаде Камбре подробнее см. «Графиня Солсбери» (т. 16 наст, изд., ее. 114-126).

… две армии сошлись под Бюиронфосом, но так и не скрестили мечей … — Бюиронфос — селение в епископстве Камбре, в 50 км к юго-востоку от Камбре; ныне в департаменте Эна на севере Франции.

… во французский лагерь было доставлено послание сицилийского короля, слывущего весьма искусным астрологом … — Имеется в виду Роберт I Мудрый (1278-1343), король Неаполитанский с 1309 г. из Анжуйской династии (младшая ветвь французского королевского дома), поэт, знаток и ценитель наук и искусств, покровитель Петрарки и страстный приверженец астрологии (он даже получил прозвище Роберт Астролог). Созданное в XII в. Сицилийское королевство (оно же Королевство обеих Сицилии), включавшее как одноименный остров, так и территории в Южной Италии с центром в Неаполе, в 1264 — 1266 гг. отошло к Анжуйской династии, но в 1282 г. в результате восстания остров Сицилия перешел к младшей ветви Арагонского королевского дома; Неаполь остался за анжуйцами, и они продолжали именовать себя королями Сицилии.

… это пророчество сбылось в битве при Креси … — 26 августа 1346 г. в битве при городе Креси в Пикардии (Северная Франция) английские войска во главе с Эдуардом III наголову разбили французскую армию под водительством Филиппа VI. Дюма подробно описал эту битву в романе «Эдуард III» (т. 16 наст, изд., ее. 339-353).

… годичное перемирие, скрепленное противоборствующими государями на Эсплешенской равнине. — Имеется в виду низменность в районе нынешней границы Франции и Бельгии. Перемирие было заключено 25 сентября 1340 г.

… ландграф Людвиг взял в жены дочь графа Ронсдорфа … — Граф Ронсдорф — вымышленный персонаж. Графства Ронсдорф не существовало, город Ронсдорф в XIV в. входил во владения герцогов Бергских, с 1929 г. это район города Вупперталь (ныне в ФРГ в земле Северный Рейн-Вестфалия). Возможно, однако, что Дюма имел здесь в виду владетеля не Ронсдорфа (Ronsdorf), а небольшого городка Рондорф (Rhondorf) к юго-востоку от Годесберга на противоположном, правом берегу Рейна; графов Рондорфских, впрочем, тоже не существовало.

… во время войны между Людвигом Баварским … и Фридрихом Красивым Австрийским … — Трон Империи в принципе всегда был выборным, причем к сер. XIII в. право избрания было закреплено за коллегией курфюрстов (подробнее см. примеч. к с. 319) — семи высших князей Империи, причем до сер. XIV в. порядок избрания в случае неединогласного решения не был определен. В 1314 г. на императорский престол было одновременно избрано двое: герцог Баварский Людвиг Виттельсбах (см. примеч. к с. 8) и герцог Австрийский Фридрих Габсбург (1286 — 1326) по прозвищу Красивый. Каждый из них объявил себя императором: один — Людвигом IV, другой — Фридрихом III. Борьба между ними закончилась победой первого: в 1322 г. Фридрих был пленен Людвигом, в 1325 г. отказался от претензий на императорский престол, в 1326 г. незадолго до смерти примирился с противником и даже был назначен им соправителем Империи, в дела которой, впрочем, и не пытался вмешиваться.

Семигорье (Siebengebirge) — местность на правом берегу Рейна, начинающаяся примерно напротив Годесберга и продолжающаяся на юг до Рондорфа.

… отправилась на это время в Ноненвертскую обитель, воздвигнутую на одноименном острове посреди Рейна, напротив деревни Хоннеф. — Хоннеф — деревня (ныне поселок и железнодорожная станция Бад-Хоннеф) на правом берегу Рейна напротив Роландсека. Предания утверждают, что именно в обитель на острове Ноненверт удалилась Хильдегонда (см. примеч. к с. 8).

… ездил на прогулку в сторону Роландсвертского холма, живописной громадой высившегося над рекой. — Роландсверт — селение на левом берегу Рейна, к северу от Роландсека, напротив Рондорфа.

… поступил оруженосцем на службу к богемскому королю Иоанну Люксембургскому, одному из самых отважных рыцарей своего времени … — Имеется в виду граф Люксембургский Иоанн (1296-1346), ставший в 1310 г. по браку с наследницей Чехии (Богемии) чешским королем; был постоянным союзником Франции (его дочь была замужем за сыном и наследником Филиппа VI); у него рано начало слабеть зрение, но это не мешало ему считаться образцом рыцарства и принимать участие, не обращая внимания на чешские дела, в турнирах и военных авантюрах во всей Европе. Совершенно ослепший, он тем не менее сражался на стороне Франции в битве при Креси и был найден мертвым на поле боя рядом с двумя его погибшими оруженосцами, к лукам седел которых были привязаны поводья его коня.

… сопровождал его в поход под стены Касселя, когда Иоанн Люксембургский поспешил на помощь королю Филиппу Валуа, который явился восстановить в ленных правах Людовика де Креси, изгнанного из его владений простым людом Фландрии. — В средние века графство Фландрия было подчинено французской короне и графы Фландрии приносили королям Франции ленную присягу, т.е. присягу верности. Людовик I Мальский (ум. в 1346 г.), граф Неверский, сир де Креси (род. ок. 1304 г.), с 1322 г. граф Фландрский, был в результате восстания 1323-1328 гг. изгнан мятежными горожанами из своих владений и нашел убежище у своего родственника и сюзерена — короля Франции Филиппа VI. Тот, опираясь на феодальное право, согласно которому не только вассал обязан был оказывать помощь сюзерену, но и сюзерен должен был покровительствовать вассалу, начал военные действия против повстанцев и разбил их войско под городом Касселем (ныне во Франции, в департаменте Нор) 23 августа 1328 г. Вожди восстания были казнены, Людовик Фландрский восстановлен в своих правах, а Фландрии пришлось выплатить большую контрибуцию.

… сумел нанести вилланам … сокрушительное поражение … — Словом «виллан» (от лат. villa, букв, «поселянин») первоначально (с X — XI вв.) называли лично свободного крестьянина, зависимого от феодала в поземельном и судебном отношении, в противовес лично несвободному — серву. Но уже в ХП в. это слово приобрело уничижительный смысл: «мужик», «простолюдин». Здесь горожан именуют вилланами именно в этом смысле, так как их юридический статус весьма отличался от статуса крестьянина. Французский язык до сих пор сохранил слово vilain («подлый», «мерзкий», «гадкий»).

… турки вторглись в Венгрию… — Неточность: первые набеги турок на Европу начались позже, в 1353 г.

… отправился в Испанию, где Альфонс XI, король Кастилии и Леона, воевал с сарацинами. — Альфонс XI (1311 — 1350) — король Кастилии и Леона с 1312 г.; самостоятельно стал править с 1325 г.; успешно воевал с маврами (так именовали арабов Испании) и в 1340 г. нанес им поражение в битве при реке Рио-Саладо; умер от чумы при осаде Гибралтара, когда пытался отвоевать его у мавров. Испанские государства создавались в ходе борьбы с арабами, захватившими Иберийский полуостров в 711 — 714 гг. Королевство Леон образовалось на северо-западе Пиренейского полуострова в 909 — 910 гг. и окончательно сложилось к 924 г. В 1035 г. от Леона отпала восточная часть — графство Кастилия, объявившее себя независимым королевством, и именно Кастилия стала центром объединения христианских государств Испании. Леон и Кастилия несколько раз соединялись и разъединялись, пока окончательно не объединились в 1230 г., хотя в титулатуру монархов объединенного государства названия обоих королевств входили до XVIII в. Сарацины (букв. араб, «восточный») — средневековое европейское название арабов, но иногда и мусульман вообще.

… совершил чудеса отваги, сражаясь с Муль эль-Мохаммедом, но получил тяжелую рану под Гранадой … — Имеется в виду Абу Абдаллах Мохаммед IV (ум. в 1333 г.), эмир Гранады с 1325 г. После поражения арабских войск в битве с армиями объединенных христианских государств при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г. могущество мавров было сломлено, и к концу XIII в. они утеряли почти все владения на Иберийском полуострове, кроме небольшого государства — эмирата с центром в городе Гранада, существовавшего до 1492 г.

… участвовал в войне против Шотландии, которую начал король Эдуард … — Распри Англии и Шотландии, длившиеся до объединения Британии в XVII в. (а фактически до XVIII в.), периодически обострялись. В 1296 г. Шотландия была завоевана Англией; в 1306 г. дальний потомок прежних шотландских королей Роберт Брюс (1274-1329) поднял восстание и добился независимости, став королем Шотландии Робертом I. В 1328 г. против него выступил Эдуард III Английский: разбив шотландцев, он посадил на престол своего ставленника, в 1355 г. сам короновался как шотландский король, но в 1357 г. на трон северного соседа Англии вновь вернулись потомки Роберта Брюса.

… сразился в поединке с Джеймсом Дугласом… — Знаменитый соратник Роберта Брюса, несгибаемый борец за свободу Шотландии, герой легенд лорд Джеймс Дуглас Добрый (ок. 1286-1330) никак не мог сразиться в поединке с Альбертом, ибо, если следовать хронологии Дюма, это произошло в 1333 или 1334 г., когда Черный Дуглас (другое прозвище лорда Джеймса) был уже три или четыре года в могиле. Подробнее о шотландских войнах см. в романах Дюма «Графиня , Солсбери» и «Эдуард III».

… обратив оружие против Франции, вместе с Готье де Мони участвовал в высадке на остров Кадсан. — Столетняя война началась в 1337 г. с нападений французских судов на английские, а английских — на французские берега и корабли. На стороне Франции выступили владетели небольшого острова Кадсан у входа в залив Звин, на котором стоит город Брюгге (ныне этот залив обмелел и почти исчез); постоянным занятием этих владетелей было пиратство. В 1338 г. англичане предприняли успешную военную экспедицию на Кадсан; во главе экспедиции стоял близкий соратник Эдуарда III, дальний родственник королевы Филиппы Геннегауской (см. примеч. к с. 8) Готье де Мони (в нидерландском произношении — Вальтер Мауни, в английском — Уолтер Манни; ум. в 1372 г.). О взятии Кадсана см. «Графиня Солсбери» (т. 16 наст, изд., ее. 39 и 70-74).

… Он тоже сражался с неверными, но в Святой земле. — Анахронизм: крестовых походов в Палестину в XIV в. уже не было. Последний оплот крестоносцев на Святой земле — город-крепость Сен-Жан-д'Акр (Святой Иоанн Акрский, иначе Акра, Акка, или Аккон, соврем. Акко в Израиле) — пал в 1291 г. В 1297 г. группа рыцарей-христиан предприняла отчаянную попытку захватить Иерусалим, но удержать им его не удалось. Если предположить, что Готфрид мог участвовать в этой экспедиции, то родиться он должен был не позднее 1280 г. и, значит, ко времени действия «Отона-лучника» (1340 г.) ему было не менее 60 лет — весьма преклонный по тем временам возраст, — что никак не явствует из текста.

… собирался уехать в Италию, где ему предстояло принять командование над одним из отрядов войск, посланных в те края императором. — Священная Римская империя включала в себя, кроме Германии, Северную и Среднюю Италию. По представлениям эпохи, германские короли являлись по положению единственными законными претендентами на императорскую корону, но реализовать это право могли лишь после коронации в Риме. На протяжении всего средневековья императоры стремились утвердить свою власть над Италией; итальянские монархи, города-коммуны, а также папы, претендовавшие на главенство на Апеннинском полуострове, как правило, сопротивлялись; императорские претензии вызывали войны, и даже коронационные походы германских королей в Рим превращались в вооруженные экспедиции.

Император Людвиг Баварский совершил свой коронационный поход в 1328 г., т.е. до описываемых здесь событий. Возможно, тут имеется в виду авантюра, затеянная Иоанном Богемским (см. примеч. к с. 16) в 1330 — 1335 гг. (это происходило до описываемых событий, но Дюма мог в художественных целях сознательно сместить хронологию), когда слепой чешский король по приглашению ряда итальянских городов занял без боя Северную Италию: он намекал на то, что желает принять итальянскую корону (строго говоря, она считалась неотделимой от германской и императорской), перед врагами Баварца выставлял себя претендентом на императорский престол, Людвигу же объяснял, что считает себя лишь его, законного императора, наместником (Людвиг пытался собрать в Германии и Италии войско против Иоанна, но внутри-германские столкновения и распри с папами помешали ему это сделать), запутался в собственных интригах, восстановил всех против себя и в конце концов был с позором изгнан из Италии.

… аббатство Кирберг, недалеко от Кёльна. — Вероятно, имеется в виду Кирберг к югу от Кёльна.

… Фруассар пишет об этой особой породе людей … — Фруассар, Жан (ок. 1337 — после 1404) — французский хронист и поэт. Главный его труд — «Хроники Франции, Англии, Шотландии и Испании», охватывающие период с 1325 по 1400 гг., — представляет собой не только и даже не столько историческое сочинение (хотя о многом из той эпохи мы знаем лишь благодаря этой хронике), сколько подробное и восхищенное описание рыцарских деяний. Дюма широко использовал его «Хроники» в романах «Изабелла Баварская», «Графиня Солсбери» и «Эдуард III», «Бастард де Молеон» и в повести «Монсеньер Гастон Феб».

Мессир (букв, ст.-фр. «мой господин») — в средние века обращение к знатным особам; ныне превратилось в нейтрально-вежливое monsieur — «мсье», «господин».

… Звали рыцаря Эрнест фон Хунинген … ~ Это вымышленный персонаж. Хунинген — небольшой город, в XIV в. относившийся к герцогству Лотарингскому, ныне — Юненг во французском департаменте Верхний Рейн.

… В Мальтийском ордене, куда он вступил пятнадцать лет назад … — Здесь явный анахронизм. Старейший из духовно-рыцарских орденов, члены которых помимо обычных монашеских обетов бедности, послушания и целомудрия принимали еще обет борьбы с неверными, становясь монахами-воинами, был основан в 1070 или 1080 г. в Иерусалиме под названием «Госпитальная братия святого Иоанна» (отсюда одно из названий членов этого ордена — госпитальеры, или иоанниты). Первоначально в ордене были монахи, заботившиеся о больных паломниках, и рыцари, охранявшие их. В 1099 г., во время первого крестового похода, рыцари отделились от монахов и приняли название «Орден рыцарей госпиталя святого Иоанна Иерусалимского». Ок. 1120 г. для иоаннитов стали обязательны четыре обета воинов-монахов, т.е. орден превратился в духовно-рыцарский в полном смысле слова. В 1291 г. после изгнания крестоносцев со Святой земли госпитальеры обосновались в городе Лимасол на Кипре, а в 1309 г. отвоевали у турок остров Родос в Эгейском море и сделали его орденским государством, тогда же стали именовать себя родосскими рыцарями. В 1523 г. турки выбили их с Родоса. В 1530 г. госпитальеры заняли остров Мальту и только с этого времени стали называться мальтийскими рыцарями. В 1798 г. Мальта была захвачена французами, в 1800 г. — англичанами. После длительных перипетий (в 1797 — 1807 гг.) центр ордена оказался в России, а российский император Павел I (не монах и даже не католик) до своей смерти в 1801 г. был его великим магистром. В 1834 г. Мальтийский орден обосновался в Риме, причем резиденция его доныне (сейчас орден — религиозно-благотворительная организация) сохраняет право экстерриториальности, т.е. формально он является суверенным государством наподобие нынешнего Ватикана. В описываемую эпоху этот орден мог именоваться только Родосским, но никак не Мальтийским.

… В Сен-Жан-д 'Акре, где оба они сражались бок о бок … — См. примеч. к с. 18.

Флорин — золотая монета высокого достоинства, чеканившаяся во Флоренции с сер. XIII в. и имевшая широкое хождение по всей Европе. На монете была отчеканена лилия — геральдический цветок Флоренции. Название монета получила то ли от места чеканки, то ли от лат. flos — «цветок».

… о самом архиепископе Кёльнском, мессире Валъране Юлихском … — В средние века Кёльнская епархия представляла собой духовное княжество (см. примеч. к с. 10), причем архиепископ Кёльнский входил в число курфюрстов Империи. С 1332 г. этот сан носил Вальран (ум. в 1349 г.) из рода графов (с 1358 г. герцогов) Юлих-ских, вассалов графов Фландрских (город Юлих ныне принадлежит ФРГ, земле Северный Рейн-Вестфалия); Вальран был союзником Эдуарда III.

… богослужение в честь святого Себастьяна, покровителя корпорации лучников. — В средневековье каждое ремесло, каждый род деятельности имели своих святых покровителей (так, например, святой Иоанн Креститель опекал кузнецов, святой Элигий — ювелиров, святая Мария Магдалина — представительниц древнейшей профессии). Лучники избрали своим патроном святого Себастьяна, поскольку этот уроженец города Нарбон в Южной Галлии (соврем. Южная Франция), римский воин, обратившийся в христианство и отказавшийся брать в руки оружие, был, согласно его житию, в 288 г. расстрелян из луков. День святого Себастьяна — 20 января.

… Адольф Киевский, один из самых богатых и знатных сеньоров от Страсбурга до Неймегена. — Имеется в виду Адольф II де Ла Марк (ум. в 1347 г.), из рода графов де Ла Марк, получивший в 1332 г. графство Клевское по браку с его наследницей. Клеве — город в Германии, в нынешней земле Северный Рейн-Вестфалия, в 120 км к северо-западу от Кёльна близ левого берега Рейна; в описываемое время — столица одноименного графства, большая часть которого сегодня находится в Германии, меньшая — в нидерландских провинциях Северный Брабант и Лимбург. Страсбург — главный город исторической области Эльзас (в описываемое время — графства), в течение столетий являвшийся яблоком раздора между Францией и германскими государствами; расположен в среднем течении Рейна, ныне — Страсбур, административный центр французского департамента Нижний Рейн. Неймеген — город в 25 км к северо-западу от Клеве, в верхнем течении реки Ваал — левого рукава дельты Рейна; в описываемое время входил в герцогство Гельдернское, ныне область нидерландской провинции Гельдерданд.

Выражение «от Страсбурга до Неймегена» означает здесь — «со среднего течения Рейна до нижнего».

… направился к вердингенской дороге … — Вердинген (Verdingen) — вероятно, ошибка или опечатка в оригинале; скорее всего имеется в виду Ворринген (Worringen — см. примеч. к с. 27).

Орлиные ворота — ворота в центре городской стены, охватывавшей Кёльн с запада (следует отметить, что в описываемое время Кёльн находился только на левом, западном берегу Рейна, а на правом располагалось предместье Дейц, стеной не обнесенное); разрушены при перестройке города в 1872 г.

… граф Ворринген, на земле которого они сейчас находились. — Персонаж вымышленный. Отдельного графства Ворринген не было; город Ворринген, известный с 1288 г., был в средние века яблоком раздора между графами де Ла Марк и архиепископами Кёльнскими; ныне это пригород Кёльна.

Эгретка — торчащее вверх перо или пучок перьев, украшающие головной убор или женскую прическу.

… она упала в трехстах двадцати шагах. — Неслыханный рекорд или просто преувеличение. 320 шагов (шаг ок. 0,7 — 0,8 м) — это ок. 300 м, тогда как средневековые луки били не более чем на 150 м.

Нейс — город на левом берегу Рейна в 20 км к северо-западу от Воррингена.

… Неведомые народы ринулись в Европу из азиатских степей … — Имеется в виду Великое переселение народов, движение племен с Востока на Запад, начавшееся ок. I в. н.э. и достигшее границ Римской империи в IV в. Причиной его современные ученые считают высыхание Центральной Азии и натиск перемещающегося кочевого племени гуннов. В своем движении гунны сдвигали с места иные племена, и все они давили на Империю, доведя западную ее часть до гибели.

… Следуя за ланью, Аттила разведал проход через Меотийское болото … — В 434 г. весьма непрочный союз разнообразных народов во главе с гуннами возглавил Аттила (ум. в 453 г.); он остался в памяти людей как эпическая фигура, а народ его — как исчадие ада. Возникла легенда о том, что гунны — дети готских женщин, изгнанных из племени за распутство, и злых духов, живших у Меотийских болот (т.е. у Азовского моря), и вывела гуннов в Европу лань — священное животное. Аттила в 443 и 447-448 гг. совершил походы на Восточную Римскую империю, а в 451 г. на Галлию, где был разбит в битве на Каталаунских полях (близ нынешнего города Шалон-сюр-Марн в Шампани). В 452 г. Аттила совершил набег на Италию, а год спустя умер после свадебного пира на руках у очередной жены — пленницы-германки.

… весь горизонт озарился заревом пожаров — от Колонии Агриппины до Ализо. — В 38 г. до н.э. римский полководец Марк Випсаний Агриппа (64/63 — 12 до н.э.) разбил на правом берегу Рейна постоянный военный лагерь. Его внучка, жена императора Клавдия (Ти-берий Клавдий Нерон Друз Германик, 10 до н.э. — 54 н.э.; император с 41 г.) Агриппина Младшая (ум. в 59 г.), родившаяся в этом лагере, основала в 50 г. на его месте колонию (т.е. поселение римских граждан) для ветеранов. Отсюда и возникло название. С 785 г. Кёльн становится резиденцией архиепископов; в описываемое время кёльнские архиепископы считались председателями коллегии курфюрстов (см. примеч. к ее. 14 и 319) и играли большую роль в политической жизни Священной Римской империи. Ализо (соврем. Везель) — известный с 1125 г. город в Германии, ныне в земле Северный Рейн-Вестфалия; находится в 100 км к северо-западу от Кёльна, на левом берегу Рейна. В I в. до н.э. это был укрепленный пункт германцев; завоеван римлянами в 11 г. до н.э., утерян ими в 9 г. н.э., на короткое время снова отвоеван в 15 г. После этого Римской империи он не принадлежал.

Штрумп — селение в 10 км к северу от Нейса. Кервенхейм — городок в 20 км к юго-востоку от Клеве.

… камни которых были, возможно, заложены самим Карлом Великим в те далекие времена, когда от Пиренейских гор до Батавских болот он возводил цепь оборонительных рубежей для защиты страны от северных племен. — Карл I Великий (742 — 814; король франков с 768 г., император с 800 г.) стремился к расширению границ своей монархии и их упрочению. Это упрочение достигалось путем учреждения особых пограничных округов, марок, и строительством укреплений, в т.ч. на юге, в Пиренеях, — для защиты от арабов, владевших тогда Испанией, и на севере, в заболоченной дельте Рейна, где некогда, в римские времена, жили племена батавов, — для обороны от еще непокоренных языческих племен саксов.

… шли они по анфиладе пустынных темных покоев … — Анфилада — ряд примыкающих друг к другу помещений, дверные проемы которых расположены на одной оси; для того чтобы перейти из одного помещения в другое, несмежное, необходимо пройти через все находящиеся между ними. Анфиладный принцип расположения жилых и подсобных помещений безраздельно господствовал в строительстве до сер. XV в., что свидетельствует об отсутствии в сознании людей представлений о необходимости уединения, о частной, интимной жизни (известны случаи, когда в анфиладу включались даже отхожие места, и человек, идущий из одного крыла здания в другое, вынужден был проходить и через эти помещения, даже если там кто-то был). Коридорный принцип появился впервые в домах богатых горожан во второй пол. XV в.

Клирос — возвышение по обеим сторонам алтаря; место в церкви для певчих во время богослужения.

Неф — часть собора, ограниченная с одной или обеих сторон рядами колонн или столбов.

… разговаривали на старинном немецком языке времен Карла Лысого. — Карл II Лысый (823-877) — король Западно-Франкского королевства (западная часть империи Карла Великого, распавшейся в 840 г. — официально в 843 г.; занимала территорию приблизительно современной Франции) с 840 г., император и король Италии с 876 г., первый монарх собственно Франции, внук Карла Великого, младший сын императора Людовика I Благочестивого (778 — 840; император с 814 г.); еще при жизни отца стремился к получению особого удела в рамках Империи. Карл после смерти императора Людовика I вступил в союз с братом, Людовиком Немецким (804 — 876; король Баварии с 817 г., король восточных франков с 843 г.) против старшего из братьев — императора Лотаря I (795-855; король Италии с 823 г., император-соправитель с 817 г., самостоятельно правил с 840 г.). В результате победы младших братьев Империя в 843 г. фактически разделилась на три части: Италия и полоса от Альп до устья Рейна досталась вместе с императорским титулом (что означало, впрочем, лишь почетное верховенство) Лотарю; восточная часть Империи (Германия) — Людовику Немецкому; западная (будущая Франция) — Карлу Лысому. В 842 г. Карл и Людовик, заключив союз, публично перед своими приверженцами обменялись клятвой, текст которой дошел до нас, причем клятва произносилась не на латыни, а на народных, т.е. разговорных языках (первая известная нам письменная фиксация этих языков). Карл, обращаясь к подданным Людовика, говорил на древневерхненемецком языке, Людовик — на старофранцузском.

… князь Адольф Клевский, принцесса Елена и владетельный граф фон Равенштейн. — У реального графа Адольфа Клевского не было дочери по имени Елена. Его сестра Маргарита (ум. в 1339 г.) была замужем за графом Отто IV фон Равенсбергом (ум. в 1329 г.; граф с 1308 г.), а дочь — тоже Маргарита (1326-1384) — за графом Герардом Юлихским (ум. в 1360 г.).

Сеньория (т.е. феодальное владение, государь которого не носил никакого титула) Равестейн (так правильнее, по-нидерландски; Равенштейн — немецкая форма) в графстве Ла Марк образовалась в 1356 г., и ею владели представители рода Фокемонов. В 1440 г. эта сеньория перешла к младшей ветви рода Ла Марков и стала графством. Ныне город Равестейн — центр этой сеньории — входит в нидерландскую провинцию Северный Брабант.

… слава его облетела рейнские берега от песков Дордрехта до Сен-Го-тардской гряды, где великая река берет свое начало … — Дордрехт — город в устье Рейна; в описываемое время входил в герцогство Гель-дернское, ныне относится к нидерландской провинции Южная Голландия.

Сен-Готард — здесь: горная гряда в системе Швейцарских Альп, представляющих собой водораздел между реками, текущими на юг, в Средиземноморский бассейн, и на север, в бассейн Северного моря и Атлантики; Рейн берет начало на северных склонах этой гряды близ известного перевала Сен-Готард, через который проходил путь из Италии в Германию.

… точь-в-точь Аполлон Пифийский … — Древнегреческий бог Аполлон убил из лука страшное чудовище, змея Пифона, за что и получил прозвище Пифийский.

Метр (иначе; мэтр; фр. maitre от лат. magister — «наставник», «учитель») — уважительное обращение к юристам, преподавателям, вообще ученым людям, которые в средние века в большинстве принадлежали к духовенству; в начале нового времени во Франции уважительное обращение к буржуа (т.е. не дворянину и не крестьянину); ныне сохранилось лишь по отношению к адвокатам.

… во двор замка въехал герольд… — Герольд — глашатай и церемониймейстер при дворах крупных феодалов в Западной Европе в средние века; исполнял также обязанности посла; с XIV в. знаток гербов, что было необходимо для правильного проведения церемоний.

… Кто это? Святой Георгий или святой Михаил? — Святой Георгий — христианский мученик; римский воин, ставший проповедником христианства и казненный ок. 303 г. во время гонений на христиан; согласно легенде, убил змея-дракона, истреблявшего жителей некоего города, и освободил дочь правителя этого города, отданную змею на съедение (по наиболее распространенной версии предания, святой Георгий привел змея к повиновению молитвой, после чего дева отвела чудовище в город, где святой и поразил его мечом, а восхищенные жители обратились в христианство). Святой Михаил — в христианских преданиях архангел, глава небесного воинства (архистратиг), возглавляющий его во время мятежа одного из высших ангельских чинов — Люцифера (см. примеч. к с. 457).

В средние века изображения обоих персонажей были схожи: молодые прекрасные воины в доспехах, поражающие копьем (несмотря на то что по легенде святой Георгий убил змея мечом) дракона (во втором случае дракон символизирует Сатану); святой Михаил, правда, изображался крылатым.

Родольф Алостский — вымышленный персонаж. Алост — соврем. Аалст, город в Бельгии, в Восточной Фландрии.

… ему куда больше пристала бы пальмовая ветвь: то был не святой, но мученик. — Пальмовая ветвь была символом христианских мучеников, погибавших за веру; обычно они изображались с нею на картинах религиозного содержания.

… Готфрид Бульонский был родной дядя принцессы Беатрисы Киевской … — Готфрид Бульонский (1060 — 1100) — герцог Нижней Лотарингии, один из руководителей первого крестового похода (1096 — 1100). После взятия Иерусалима в 1099 г. крестоносцы создали на завоеванных землях Иерусалимское королевство, и Готфрид стал его главой с титулом «защитник Гроба Господня», ибо, как говорил он сам, «не следует носить земной венец там, где Спаситель носил терновый». Наследники его так, видимо, не считали и именовались королями. В позднейших легендах Готфрид стал идеальным крестоносцем.

Генеалогию графов Клевских, производимую от Готфрида Бульон-ского, Дюма измыслил: ни Беатрисы Клевской, ни ее отца Роберта никогда не существовало, как и графства Клеве в XI в.

… князь Роберт Киевский, женатый на сестре брабантского ге— , роя … — Брабантским героем здесь назван Готфрид, т.к. родовое его владение замок Бульон (Буйон) находился на территории будущего ? герцогства Брабантского (см. примеч. к с. 10).

… девиз, начертанный на его знамени и гласивший: «Так хочет Бог!» — В 1095 г. папа Урбан II (ок. 1042 — 1099; папа с 1088 г.), прибывший на поместный собор французской церкви в городе Клермон-Фер-ран на юге Франции, после завершения собора обратился к толпе присутствовавших там клириков и мирян со страстной проповедью, убеждая их отправиться за море, дабы отвоевать Иерусалим у мусульман. Он закончил свое выступление словами «Так хочет Бог!», и собравшиеся подхватили этот клич. Так начался первый крестовый поход. Проповедь свою папа читал по-латыни, но указанные слова произнес по-французски, что отметили хронисты.

… оставил свое войско …на своих братьев, Эсташа и Бодуэна … — Братья Готфрида: старший, Эсташ (ум. в 1125 г.), граф Булонский (от г. Булонь) с 1088 г., и младший, Бодуэн (ум. в 1118 г.), — участвовали вместе с ним в крестовом походе. Эсташ вернулся на родину в 1099 или 1100 г. Бодуэн еще до взятия Иерусалима захватил город Эдессу (1098 г.) и стал графом Эдесским. В 1100 г. он унаследовал от брата иерусалимскую корону, приняв титул короля.

… Четки эти были привезены из Святой земли самим Петром Отшельником … — Петр Отшельник (ок. 1050 — 1115) — проповедник и один из вождей первого крестового похода, вдохновитель и руководитель так называемого крестового похода бедноты, первой волны крестоносцев, отправившихся в путь ранее основного рыцарского войска. Петр, блестящий оратор и суровый аскет, был одет в лохмотья и не ел ни хлеба, ни мяса, питаясь одной рыбой; он показывал всем якобы полученное во время паломничества в Святую землю непосредственно от Бога письмо, в котором Вседержитель требовал освободить Иерусалим.

… Они проехали всю Германию и Венгрию, не встречая на своем пути ни опасностей, ни препятствий, достигли границ Греческой империи … — Готфрид Бульонский вел крестоносцев (это была вторая волна, состоявшая в основном из рыцарей) из Германии и Северной Франции сухопутной дорогой через Священную Римскую империю и королевство Венгрию и далее на земли Византии, которую сами ее жители называли Ромейской (т.е. Римской) империей, а западные европейцы (франки, как их именовали тогда на Востоке) — Греческой. Вопреки сказанному Дюма, рыцари-крестоносцы (а еще более крестьяне, составлявшие основной костяк похода бедноты) вступали в конфликты с местным населением, ибо считали, что для воинов Христовых не может быть понятий «твое» и «мое», как в царствии небесном, а потому с чистой совестью предавались грабежам.

… после короткой остановки в Константинополе вступили в Вифинию. Теперь путь их лежал в Никею … — В декабре 1096 г. крестоносцы из разных армий соединились в Константинополе, весной 1097 г. переправились в занятую турками Малую Азию (Вифиния — область на северо-западе этого полуострова) и взяли первый город в турецких владениях — Никею, которую передали византийцам.

… то были останки двух христианских армий, что прошли впереди: одну вел Петр Отшельник, другую — Готье Голяк. — Готье Голяк (ум. в 1096 г.) — бедный рыцарь из Лотарингии, один из вождей похода бедноты. Когда крестоносное ополчение осенью 1096 г. подошло к Константинополю, из более чем 50 тыс. двинувшихся в путь достигли столицы Византии около 25 тыс. Остальные погибли в пути от голода, холода, болезней, от рук разбойников и местных жителей, не желавших отдавать паломникам свое добро. Византийский император предложил крестьянскому войску дождаться подхода основных сил, состоявших из значительно лучше вооруженных рыцарей. Но беднота, избрав своим предводителем Петра Отшельника, двинулась в Землю обетованную. Они переправились в Малую Азию, и близ Никеи турки 21 октября 1096 г. перебили почти всех ратников Божьих; Готье погиб в бою. Только три тысячи из них, включая Петра, спаслись бегством в Константинополь.

… собаки стали подыхать прямо на сворках … — Сворка — привязь, веревка, на которой ведут охотничьих собак.

… Но вот крестоносцы подошли к Антиохии. — Антиохия (соврем. Антакья на юге Турции) — город в тогдашней Сирии; во время первого крестового похода был осажден крестоносцами 21 октября 1097 г. и взят в ночь со 2 на 3 июня 1098 г. Город, уже после захвата франками, осадили турки и арабы, и, хотя враги были отбиты, в христианском войске начался голод.

… Распевая псалом «Да восстанет Бог, и расточатся враги его» … — Псалтирь, LXVII.

… крестоносцы оставили Антиохию и решительно двинулись на Иерусалим, который в конце концов увидели воочию, поднявшись на высоты Эммауса. — Подлинной причиной возобновления похода было то, что вожди крестоносцев перессорились между собой за право владеть Антиохией, и тогда рядовые воины заявили, что они разрушат город, ставший причиной раздора, изберут новых руководителей и пойдут на Иерусалим. Вожди быстро договорились, и в январе 1099 г. крестоносное войско вышло из Антиохии. Эммаус — селение к западу от Иерусалима, неоднократно упомянутое в Новом завете.

… Из выступивших в поход девятисот тысяч воинов до Иерусалима дошло всего сорок тысяч. — Явное преувеличение. Средневековые хронисты, которым следует Дюма, были весьма невнимательны к цифрам, да и их эпоха не интересовалась точностью, зато была очень склонна к гиперболизации. Выражения типа «сотни тысяч», «миллион» означали лишь «очень много» и не более того. Всего участников первого крестового похода было 90 — 100 тыс., из них тяжеловооруженных рыцарей 30-40 тыс., к Иерусалиму подошло 12-15 тыс., из них 1,5-2 тыс. рыцарей. Осада длилась около пяти недель: с 7 июня по 17 июля 1099 г.

… Готфрид Бульонский был избран королем … — См. примеч. к с. 57.

… он вернулся из похода на султана Дамасского … — В 40 — 70-е гг. XI в. выходцы из Приаралья турки-сельджуки (названы по имени легендарного предводителя хана Сельджука) создали обширное государство от Афганистана до Средиземного моря. К началу крестовых походов это государство стало распадаться, образовывались фактически независимые княжества (эмираты) и царства (султанаты); египетские халифы накануне вторжения христиан заняли Палестину. Одним из сильнейших турецких государств в Сирии был Дамасский султанат. В описываемое время султаном являлся потомок Сельджука Дукак (ум. в 1104 г.; султан с 1095 г.), но реальную власть осуществлял командующий войском Захир-аддин Тохтагын (в европейских хрониках — Тугтегин; ум. в 1128 г.), носивший титул «атабег» (букв, «отец правителя») и считавшийся как бы опекуном вовсе не юного и вполне дееспособного султана. Крестоносцы многократно и безуспешно пытались взять Дамаск, но в 1100 г. Готфрид предпринял поход не в Сирию, а на принадлежавший Египту юг Палестины и взял город Аскалон (близ соврем. Ашкелона в секторе Газы Палестинской автономии).

… к нему явился эмир Кесарии … — Город Кесария Приморская был основан финикийцами в IV в. до н.э., название получил ок. 13 г. до н.э. от имени Цезаря; при арабах и турках носил название Кеса-рийа (ныне городище на побережье Средиземного моря на полпути между Тель-Авивом и Хайфой). Отдельного эмира Кесарии в 1100 г. не было, город входил во владения египетских халифов, и наместником в нем был Хассан бен Муфаррид (годы жизни неизв.), вождь (шейх) кочевого арабского племени Бану-Джаррах.

… Готфрид взял плод кедра и съел его. — В хрониках, которые многие современные историки ставят под сомнение, говорится, что Готфрид съел «некий плод». Современники «защитника Гроба Господня» считали, что вдохновителем отравления был египетский халиф Абуль Касем Ахмад аль-Мустаани (правил в 1094 — 1101 гг.).

… с помощью Господа нашего и святой Богоматери Кармельской … — В средние века к именам особо чтимых святых прибавлялись названия значимых храмов (например, Парижская Богоматерь), причем в массовом сознании Богоматерь Парижская и Богоматерь Ланская понимались как разные персонажи и чуть ли не сестры. Кармель (Кармил) — горный массив в Палестине, согласно преданию, место деятельности Илии Пророка и Иоанна Крестителя. В 1159 г. там был основан монастырь ордена кармелитов (название от места пребывания) с храмом Богоматери Кармельской; храм этот многократно разрушался и перестраивался; сегодняшний вид приобрел лишь в 1828 г.

… сын барона фон Асперна. — Барон фон Асперн, равно как и упоминаемые ниже граф фон Меген и маркграф (первоначально наместник марки, т.е. пограничного округа, с X в. — наследственный титул в Германии, ниже герцогского; в Англии и Франции маркграфу соответствовал маркиз) Горкумский — вымышленные персонажи. Асперн, Меген и Горкум — известные с XII — XIII вв. города в графстве Голландия.

… Господь явил для меня то же чудо, что сотворил некогда с дочерью Иаира и братом Магдалины. — Христос воскресил дочь некоего «начальника синагоги» Иаира (Матфей, 9: 18; Марк, 5: 22; Лука, 8: 14) и Лазаря Четверодневного (т.е. воскресшего на четвертый день после смерти), брата Марфы и Марии (эту последнюю традиция отождествляет с Марией Магдалиной; Иоанн, 11).

… подумалось, что наступил день Страшного суда в долине Иосафа-та. — Иосафатова долина — не вполне определенное место близ Иерусалима; упоминается у пророка Иоиля (3: 2, 12), причем неясно, реальный ли это топоним или некий символ. Обычно под Иоса-фатовой долиной понимается место, где произойдет Страшный суд.

… перстень, подаренный ему императором Алексеем. — Имеется в виду византийский император Алексей I Комнин (ок. 1048 — 1118; правил с 1081 г.); стремился заключить союз с крестоносцами, видя в них силу, способную покончить с турками и арабами, и одновременно весьма опасался франков и старался подчинить их или нейтрализовать.

… Я пересек Сирию, Каппадокию, Турцию, Фракию, Далмацию … — Каппадокия — область в центре Малой Азии. Фракия — историческая область в районе нынешней Болгарии. Далмация — историческая область на балканском побережье Адриатического моря, ныне в Хорватии. Турцией в описываемое время именовался восток Малоазийского полуострова, Сирией — территории нынешних Сирии и Ливана, иногда — и Палестины (античная Келесирия).

… отдал ему в наследство Луэнское графство … подарил перстень и Мессенское графство. — Дюма называет на страрофранцузский лад нидерландские топонимы: города Лувен (Лёвен) и Мехелен (фр. Малин), в XII в. графства в составе герцогства Брабантского.

… ни разу более не видела ни лодки, ни лебедя, ни рыцаря. — Вышеприведенная легенда представляет собой достаточно вольную фантазию Дюма на тему сказания о Лоэнгрине, зафиксированного в романе Конрада Вюрцбургского (ум. в 1287 г.) «Рыцарь с лебедем» и анонимной поэме «Лоэнгрин» (кон. XIII в.). Рыцарь Лоэнгрин прибывает на помощь Эльзе Брабантской и становится ее мужем и владыкой Брабанта (в XIV — XV вв. герцоги Брабантские настаивали на своем происхождении от Лоэнгрина); при этом она не должна допытываться, ни кто он, ни откуда он. Когда ей это все же становится известно, Лоэнгрин улетает из Брабанта на серебряной повозке, запряженной лебедями.

Дордрехт — см. примеч. к с. 43.

Дорник — селение и мыс на правом берегу Рейна, напротив Клеве.

… Вот история Отона-лучника — такая, какой я услышал ее на берегах Рейна. — С августа по октябрь 1838 г., после смерти своей матери, Дюма путешествовал по Бельгии и Германии; осенью 1838 г. в газете «Парижское обозрение» («Revue de Paris») началась публикация книги его путевых очерков «Прогулки по берегам Рейна» («Excursions sur les bords du Rhin»); первое ее книжное издание: Paris, Dumont, 3 v., 1841.

Примечания

1

В смертный час (лат.)

2

Древнее название Кельна. (Примеч. автора.)

3

Везель. (Примеч. автора.)

4

«Отче наш» (лат.)

Content

Александр Дюма
Отон-лучник

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

КОММЕНТАРИИ

Примечания