Мэри Бэлоу

Настоящая любовь

Глава 1

Он ошибся в расчетах. Не ожидал, что окажется на дороге среди ночи. И довольно темной ночи, так что последние несколько миль пришлось продвигаться очень медленно. Но мысль о том, чтобы провести еще одну ночь на постоялом дворе, была невыносимой, и он упрямо продолжал путь. В Тегфан. Домой.

Хотя был ли Тегфан его домом?

Разумеется, это его собственность, вот уже два года, с тех пор как умер дедушка. Но можно ли назвать Тегфан домом? Он не был в нем десять лет, да и в последний раз прожил там очень недолго. Все это время всячески избегал визитов. Даже сейчас не был уверен, хочет ли попасть туда. Он вообще не знал, зачем приехал.

Это была причуда, поступок, совершенный под влиянием минуты. На улице он услышал обрывок разговора двух прохожих, которых никогда раньше не видел и больше никогда не увидит. Беседовали приезжие, явно не знакомые с Лондоном. Скорее всего погонщики скота, пригнавшие стадо на рынок и задержавшиеся в городе.

— …Столько дел еще нужно переделать.

— А я скучаю по холмам и…

Вот и все, что он услышал. Ничего не значащие слова. Правда, сказаны они были на валлийском, а он сразу этого не осознал, хотя, что самое удивительное, понял все. Понял и почувствовал острую тоску, невесть откуда взявшуюся, но такую сильную, что даже остановился на секунду и постоял, закрыв глаза.

«А я скучаю по холмам»…

Слова сами по себе обрели значение. Нет, не в уме — в сердце. Они превратились в безымянную тоску, которую ему никак не удавалось стряхнуть.

Холмы манили его. И он не мог сопротивляться их зову.

Вот так он и оказался, без всякой причины, никого не предупредив, на одной из дорог Кармартеншира, западного графства Уэльса, совсем близко от Тегфана. Даже сейчас его одолевало сомнение, не повернуть ли обратно. Ту главу его жизни, в действительности очень короткую главу, лучше не продолжать.

Хотя в глубине души он всегда знал, что вернется.

Он ехал по открытой холмистой местности, безжизненной и мрачной, как и десять лет назад. И разумеется, холодной, чего и следовало ожидать ранней весной в этой части страны. И не просто холодной. Почти сырой, хотя дождя давно не было. К тому же ветреной, хотя ветер не дул постоянно. Он жил в Уэльсе шестнадцать лет назад, и было ему тогда всего лишь двенадцать, и все равно он сейчас чувствовал, что все вокруг знакомо.

Дорога была отвратительная. Он съежился под плащом и пустил коня еще медленнее. Заставы встречались на его пути через каждые несколько миль; он знал, что дорожные опекунские советы расплодились повсюду, но не видел свидетельств того, что деньги, изымаемые у путников, тратились по назначению — чтобы сделать путешествие безопасным и удобным.

Он был рад, что не поехал в карете с багажом и камердинером. Путешествие в экипаже по такой дороге превратилось бы в тяжкое испытание.

Внезапно ночь посветлела. Цепь холмов на горизонте по правую руку от него осветилась снизу, как будто он ехал всю ночь напролет до самого рассвета. Правда, свет забрезжил скорее на севере, чем на востоке, к тому же не горел ровно: его отблески мерцали и танцевали на фоне черного неба. Да и время вряд ли перевалило за. полночь.

Где-то разгорался пожар. Он не видел пламени, не чувствовал дыма, не слышал тревожных криков. Пожар занялся далеко, в стороне от Тегфана, поэтому он мог не волноваться, но все равно по его телу пробежала дрожь, и не только от ночной промозглости. Для ночных пожаров нельзя было найти логического объяснения. Он давно миновал промышленный Южный Уэльс, где ночью и днем горели плавильные печи. Кроме того, этот пожар возник неожиданно.

Впрочем, это не его дело. Он продолжал путь, пока не достиг поворота, который принес с собой прежнюю тьму. Только когда он специально оглянулся, то увидел за далекими холмами слабый отблеск света. Теперь до Тегфана было рукой подать. Однако впереди показалась еще одна застава. Он вздохнул и решил было свернуть с дороги, отъехав в черное поле, чтобы обогнуть ворота и избежать необходимости будить смотрителя. Смотрителей дорожных застав почему-то всегда отличал крепкий сон.

Этот, видимо, был исключением. Не успел он подъехать, как дверь домишки возле ворот чуть приоткрылась и выглянула чья-то голова. Затем дверь распахнулась шире, и па порог вышло худое сгорбленное существо, крепко державшее в руке какой-то предмет, напоминавший огромную дубину.

— Чего надо? — спросил смотритель хриплым старушечьим голосом.

— Хочу проехать через ворота, — ответил он с усталым высокомерием.

Выходя из дома, женщина не захватила с собой фонарь. А вот дубину не выпускала из цепких рук ни на секунду. Он понял, что заговорила она с ним на валлийском. Последние несколько дней, что он находился в пути, все кругом говорили только по-валлийски. Сам того не ведая, он ответил женщине на ее родном языке.

— Кто ты? — спросила она, но не стала дожидаться ответа, напряженно вглядываясь в темноту за его спиной. — Кто еще с тобой?

Ему не терпелось ехать дальше, но он понимал, что старая женщина напугана. И не винил ее. Это был пустынный отрезок дороги. Поэтому он заговорил гораздо мягче, чем мог бы.

— Я Уиверн, — представился он. — Путешествую один, матушка. Прошу тебя, открой ворота.

— Уиверн? — Она шагнула вперед и подозрительно вгляделась в его лицо. — Граф Уиверн? — Старуха присела в неловком книксене, по-прежнему сжимая в руке дубинку. — Господи, почему же вы один на дороге в такой поздний час? А я думала, что это Ребекка.

Ну и ну. Как она умудрилась принять его за женщину, пусть даже в темноте?

— Ребекка? — спросил он чуть суровее.

— Пришла со своими дочерьми и остальным людом ломать ворота, — пояснила она. — Мне, конечно, их не остановить, но пару синяков я бы им наставила. — В доказательство она помахала перед собой дубинкой.

Неужели это еще не Тегфан? Он свесился вниз и, нахмурившись, спросил:

— Вас всех держит в страхе какая-то женщина с дочерьми? Надеюсь, ты сообщила об этом властям?

— Храни вас Господь, ваше сиятельство, — сказала она. — Ребекка вовсе не женщина и ее дочери тоже. И бесполезно сообщать о них. Их никому не поймать.

Он и раньше слышал, будто смотрители застав довольно странные люди. Живут одиноко и, как правило, не пользуются особой любовью селян. Эта женщина явно не в своем уме. Но пора было трогаться в путь.

— Правда, последний раз они были здесь больше трех лет назад, в 1839-м, — сказала старуха. — Но они обязательно вернутся. Вы видели? — Опираясь на дубину, как на посох, она махнула рукой в сторону холмов, за которыми совсем недавно полыхал пожар. — Это пока не застава. Слишком сильное пламя. Горели стога, думаю, я не ошиблась. Но попомните мои слова, это только начало. Скоро Ребекка вернется и тогда заполыхают заставы.

— Никто не видел ее… его больше трех лет? И она занимается тем, что поджигает стога и заставы? — переспросил он. Возможно, женщина не в себе, но пожар-то был настоящий. — Если ты права, то после сегодняшних дел ее наверняка поймают и накажут.

— Боже, Боже, — забормотала женщина, — окажись она сейчас на дороге, вы бы сами попытались ее поймать, ваше сиятельство, но ничего бы у вас не вышло. В прошлый раз все джентльмены в округе пытались, им помогали констебли. Даже солдат пригнали, чтобы схватить Ребекку и ее дочерей. Но кроме них, Ребекку больше никто не искал, понятно? Все остальные приветствовали Ребекку и даже отправились с ней громить заставы. И так будет снова. Прошел слух, что она опять появится.

Понятно. Местный бунт против дорожных опекунских советов. Возглавляется мужчиной, переодетым женщиной. Дикая мысль, но не без доли романтики, решил он. Человек борется против явного угнетения. Да, теперь ему понятно, почему такого человека нелегко поймать. У него найдется гораздо больше защитников, чем преследователей. И все же дело его обречено, если, конечно, он в самом деле вернется спустя три года. Нельзя сражаться против всесильного закона и целого общества и надеяться на победу.

— Если Ребекка с дочерьми до сих пор не появилась, — сказал он, — то, возможно, и вообще не появится. Миссис?..

— Филлипс, — представилась она, вновь присев в неловком книксене. — Дилис Филлипс, ваше сиятельство. Но ведь уже были и другие пожары, как сегодня. Следующими загорятся заставы.

— Я поживу немного в Тегфане, миссис Филлипс, — сообщил он. — И лично прослежу, чтобы вам не угрожали. Вы будете в безопасности. Даю слово.

— Господи, какой вы добрый, — сказала она, — и надо же, что вы и есть хозяин Тегфана. Но я все равно дубинку не выброшу.

Она весело рассмеялась и пошла на дорогу, чтобы отпереть и открыть ворота. Граф Уиверн подумал, что она слишком стара и слаба для такой работы. Но наверное, с делом справляется, хотя не годится старой женщине жить одной. Впрочем, какой у нее выбор? Работный дом?

Он проехал вперед и протянул монету, но старуха отступила назад, покачав головой.

— Господа проезжают бесплатно, — сказала она. — Доброй вам ночи, ваше сиятельство, и смотрите, куда ступает конь. Дорога плоха, а время темное.

Он не убрал руку, хотя знал, что землевладельцы, которым по карману пошлины, часто ездят бесплатно, тогда как бедняки вынуждены отдавать последние крохи или никуда не ездить.

— Возьми, — сказал он. — Я поднял тебя с постели и напугал таким поздним приездом.

Она взяла монету и еще раз почтительно присела.

Он поехал дальше, слыша, как за спиной закрываются ворота. Интересно, заметила ли миссис Филлипс, что весь разговор шел на валлийском. Его дед ни слова не произнес на этом языке. И он сам последние шестнадцать лет не говорил на нем, если не считать нескольких раз в течение первых лет после отъезда в Англию, когда он шептал что-то по-валлийски, оставаясь один в комнате.

Наедине со своей душой.

В деревне Глиндери были две церкви, одна красивая, с высоким шпилем, изящными готическими пропорциями, другая — приземистая, массивная, с виду не такая привлекательная. Первая была англиканская, вторая — нонконформистская.

Первую посещали только горстка людей из деревни и близлежащих ферм, а также несколько слуг из сорока, что служили в хозяйском доме, в Тегфане, хотя церковную десятину платили все без исключения — причем деньгами, а не продуктами, с тех пор как несколько лет назад был принят новый закон, который лег на плечи людей тяжелым бременем. Но самое скверное, что деньги от этого побора шли не церкви, а человеку, который владел приходом.

И церковная десятина, и рента — все шло владельцу Тегфана и Глиндери, хозяину ферм и земель, за пределами которых большинство жителей поместья никогда не бывали, графу Уиверну.

Почти все деревенские жители и обитатели ферм на много миль вокруг ходили в маленькую часовню. Она была не только духовным центром общины, но и местом собраний, на которых часто звучали музыка и песни, столь важные для валлийской души. Проповеди его преподобия Майриопа Ллуида всегда были по крайней мере в два раза длиннее проповедей англиканского священника. Проповеди в часовне отличались неизменной зажигательностью, они оказывали почти гипнотическое воздействие на прихожан, которые могли слушать своего пастыря, говори он в два раза дольше. Тот факт, что англиканская служба заканчивалась в течение часа, тогда как служба в часовне часто затягивалась на два, не служил поводом для прихожан сменить веру.

Затем, когда служба заканчивалась, начиналось самое интересное, хотя, разумеется, вслух об этом никто не говорил. В хорошую погоду прихожане собирались на улице перед церковью, а если шел дождь, то толпились на крыльце или у задних скамеек или даже просачивались в классную комнату воскресной школы. На этих собраниях дружески беседовали, обменивались новостями и мнениями, делились сплетнями. Люди, многие из которых жили и работали не покладая рук всю неделю на фермах, слишком удаленных друг от друга и от деревни, чтобы поддерживать какое-то общение, с нетерпением ждали воскресного утра. Это было лучшее утро недели, и все им дорожили.

Глинис Оуэн, служившая судомойкой в Тегфане, за всю жизнь не чувствовала себя такой важной особой, как в это воскресное утро. Этим утром она пришла в часовню и принесла с собой новость, что среди ночи неожиданно явился граф Уиверн и вызвал в доме общий переполох. Сама Глинис пока не видела хозяина, но то, что он приехал, не подвергалось сомнению.

— Хвала Господу, — произнес преподобный Ллуид. Он стоял на верхней ступени каменной лестницы, ведущей на крыльцо, и прощался с расходившимися прихожанами. Священник вознес обе руки к небу, словно давая благословение. — Хвала Господу за то, что довел его до дома целым и невредимым.

С пастырем согласились не все.

— После стольких лет? — сказал Глин Беван, фермер. — И зачем он приехал?

— Прежде граф не очень-то интересовался своим домом, — заметила Гуэн Дирион, жена фермера, обращаясь к Блодуин Дженкинс, державшей лавку рядом с часовней. — Он был рад-радешенек убраться отсюда.

— И ни разу не приехал навестить свою старушку мать, — добавила мисс Дженкинс, кивком приглашая всех присутствующих согласиться с ее замечанием, — пока она не оказалась в деревянном ящике. Но тогда уже было поздно.

— Герейнт Пендерин. — Шорник Илий Харрис сплюнул на грязную дорогу, возможно, забыв на секунду, что на нем его лучший костюм и, следовательно, вести себя нужно подобающим образом. — Явился сюда не иначе как для того, чтобы выставиться перед нами своими расчудесными английскими фраками, распрекрасными английскими манерами и настоящим английским выговором. Будет строить из себя хозяина. Противно до тошноты.

— Илий, — с упреком произнесла миссис Харрис, бросив робкий взгляд на священника.

— Как сказалось, так и сказал, женщина, — буркнул Илий, чуть пристыжено и в то же время с вызовом.

— Пендерин, — заговорил Ивор Дейвис, бондарь. — Тот самый, который разбил сердце своей матери, как сказала Блодуин, и которому на нас наплевать. Наглость — вот как это называется. Приехал, чтобы помыкать нами.

— По правде говоря, справедливости ради мы тоже не очень хорошо обращались с его матерью много лет, — сказала миссис Олуэн Харрис, для которой честность была превыше всего, при этом она кивнула остальным женщинам в знак того, что ждет от них подтверждения. — Пока не узнали всю правду.

— Герейнт Пендерин, — задумчиво произнес Алед Рослин, деревенский кузнец, ни к кому не обращаясь. — Для возвращения он выбрал не лучшее время. Возможно, ему придется пожалеть, что он так поступил. И нам тоже.

— Наверное, следует подождать, — предложил фермер Ниниан Вильямс, сложив руки на круглом животе, — и тогда мы поймем, зачем он приехал и что намерен делать. В конце концов, у него есть полное право жить в своем доме. Нам следует дать ему шанс.

— Да, папа. — Сирис Вильямс, невысокого роста, худенькая и робкая, редко говорила на людях, но была в ней определенная смелость, которая иногда заставляла ее брать слово. — Мне исполнилось всего лишь пятнадцать, когда он приехал на похороны матери. С тех пор прошло десять лет. Тогда мне было его жаль: он казался таким потерянным под пристальными взглядами людей, которые скорее готовы были придраться к любой мелочи, чем оказать ему теплый прием. Возможно, нам не стоит судить его теперь, когда он стал графом Уиверном, а подождать и посмотреть, что будет дальше. — Она раскраснелась, прикусила губу и потупилась.

— Так и сделаем, — сказал Алед, не сводя подобревшего взгляда с Сирис. — Но не будем надеяться на слишком многое, ладно? Все-таки он граф уже два года, и за это время наша жизнь не только не улучшилась, а даже наоборот.

Сирис подняла ресницы и встретилась с ним взглядом на несколько секунд, ее глаза наполнились тоской, которую она тут же спрятала, вновь уставившись в землю.

— Подождать и посмотреть? Дать ему шанс? — Голос Марджед Эванс звенел от негодования. — Лично мне ни к чему давать ему шанс. Этот шанс у него был в течение двух лет. Времени предостаточно. Даже чересчур. А Юрвину кто даст второй шанс? Юрвин мертв по вине Герейнта Пендерина, графа Уиверна. — Она буквально выплюнула это имя, гордо вскинув голову и выпрямив спину.

Марджед, высокая, гибкая, красивая, как всегда, привлекла к себе все взгляды и внимание.

— Юрвин совершил преступление, Марджед, — твердо заявил преподобный Ллуид, не побоявшийся возразить разгневанной дочери.

Глаза ее полыхали, когда она с зардевшимися щеками обратила свой гнев против него.

— Преступление, — сказала она. — Преступление пытаться спасти свой народ от голода. О да, папа, это преступление. Самое злостное, как оказалось. Преступление, за которое наказывают смертью. Мой муж погиб, после него осталась ферма, где работают три женщины: его жена, мать и бабушка. Юрвин умер, потому что Герейнта Пендерина заботит только один человек — он сам. И мы еще должны давать ему шанс? Какой шанс, скажите на милость? Шанс еще раз поднять ренту? Силой отнимать у нас церковную десятину, даже если после се уплаты мы начнем голодать? Заставлять нас платить высокую дорожную пошлину на заставах, чтобы мы не могли ездить на рынок и даже привезти на поля известь? Вытеснить нас с нашей земли в работный дом?

Преподобный Ллуид, отец Марджед, вновь поднял руку.

— Мы не можем нарушить закон, даже чтобы исправить несправедливость, — сказал он. — Две несправедливости не составят праведный поступок. Предоставим же Господу вершить справедливость. «Мне отмщение, аз воздам», — говорит Господь.

Прихожане, которые в это утро в отличие от заведенного порядка не разбились на маленькие группки, хором забубнили. Правда, было непонятно, кто из них согласен с пастором, а кто выражает недовольство. Оба противника стояли лицом друг к другу: отец — на ступенях часовни, дочь — на улице.

— Что ж, иногда, отец, — заявила Марджед, ничуть не запуганная, — Господу необходима рука помощи. А здесь целых две. — Она подняла тонкие руки с мозолистыми ладонями. — И я говорю, что, если граф Уиверн покажется в Глиндери или на любой из наших ферм, мы устроим ему достойную встречу.

— Твои слова, Марджед, можно толковать по-разному, — заметила мисс Дженкинс.

— Я знаю, как встречу его, если он осмелится прийти в Тайгуин, — сказала Марджед.

— У него есть право прийти, Марджед, — напомнил ей Ниниан Вильямс. — Твоя ферма, так же как и моя, принадлежит ему. И все другие фермы в округе тоже. Так что лучше сохранять вежливость и подождать. Там увидим, что будет.

— Возможно, мы меньше бы сердились, будь это не Герейнт, а кто-то другой, — произнес Алед. — Герейнт для нас реальный человек. Нам было бы проще обратить свое неудовольствие и протесты вообще против хозяев. Жаль, что он решил вернуться именно теперь. Не нравится мне это.

— Но он вернулся, и он не кто-нибудь, а Герейнт Пендерин, — сказала Марджед, плотнее запахивая свою накидку. — Я иду домой. Ты со мной, Сирис?

Сирис взглянула на Аледа, не захочет ли он добавить что-нибудь к сказанному, но тот отвернулся.

— Я пойду вперед с Марджед, — сказала она, обратившись с улыбкой к родителям, прежде чем отправиться в долгий путь домой — сначала по берегу реки, а потом на вершину невысокого холма — полторы мили для нее, две для Марджед.

Толпа перед часовней рассыпалась на привычные маленькие группки, состоявшие из людей одного возраста и пола.

Глава 2

Марджед и Сирис дружили почти всю жизнь, несмотря на то что были очень разные. Но одно их объединяло, чем, возможно, и объяснялась эта дружба: они обе страстно верили в добродетель и справедливость.

Марджед пошла помедленнее, чтобы ее маленькая подруга поспевала за ней.

— Алед неисправимый поборник справедливости, сама знаешь, — сказала она. — Сразу ни за что не станет прибегать к насилию. В детстве он был одним из немногих друзей Герейнта. И когда тот приехал десять лет назад, Алед был одним из тех немногих людей, кто вообще имел с ним дело. Теперь он хочет дать Герейнту шанс. Можешь не волноваться, что он умрет, как умер Юрвин.

Сирис склонила голову, и на несколько мгновений поля ее шляпки скрыли лицо.

— А я и не волнуюсь из-за Аледа Рослина, — сказала она. — Он для меня ничто, Марджед.

Марджед вздохнула.

— Старая история, — произнесла она. — Я твой друг, Сирис, и знаю тебя отлично. Возможно, лучше, чем ты сама себя знаешь. Почему ты до сих пор не замужем и живешь у родителей в твоем-то возрасте, если Алед ничего для тебя не значит?

— Я пока не нашла того, кто мне подходит, — ответила Сирис.

— Нет, нашла, — возразила Марджед. — В том и беда. Он ведь не пойдет сегодня ночью поджигать Герейнта в его спальне, сама знаешь. А жаль. — Она хохотнула.

— Ты ведь не серьезно, Марджед? — с упреком спросила подруга.

— Конечно, нет, — призналась она.

— Разве ты сама не понимаешь, что все это уже не важно? — с несчастным видом спросила Сирис. — У Аледа склонность к неповиновению, даже больше, к бунту. Как только он дал согласие представлять Глиндери…

— На заседании комитета? — уточнила Марджед. — Чем меньше об этом говорится вслух, тем лучше. До сих пор удавалось хранить все в тайне, так что кому не следует — тот ничего не знает. Давай молить Бога, чтобы и впредь было так. Никто из нас не знает, кто еще входит в комитет. Наверное, нам стоило бы притвориться, будто мы даже не подозреваем, что Алед один из них, и не говорить об этом в открытую даже среди друзей.

— Алед был для меня больше чем друг, — заявила Сирис в порыве откровенности. — Я чувствую это сердцем, Марджед. Даже если нельзя об этом говорить, даже если перед собой нужно притворяться, будто ни о чем не знаешь, я все-таки знаю. Алед представляет нашу округу в комитете, который должен решить, как нам проявить свое недовольство хозяевами и, возможно, привлечь внимание и сочувствие правительства в Лондоне. Ну вот, теперь все сказано. Я не могу любить такого человека. Не могу.

Марджед снова вздохнула.

— Значит, лучше молча страдать от угнетения и несправедливости? — спросила она. — Пусть нас гонят с собственных земель, лишают возможности выжить? Лучше смотреть, как голодают дети? Лучше знать, что семьи вынуждены уходить в работные дома, где их разлучают друг с другом и где они все равно погибают от голода? Где их дух будет сломлен еще до того, как угаснет жизнь в телах?

— О, Марджед! — Сирис посмотрела на подругу глазами, полными слез. — Ты научилась у своего папы так говорить. Тебя послушать, так бороться с угнетением — это славное дело, а отказаться от насилия — значит струсить. Но насилие лишь порождает другое насилие. Вспомни, что случилось с Юрвином. Ах, прости. Мне не следовало этого говорить.

— Юрвин предпочел бы умереть, чем сидеть дома и бояться поступить так, как велит ему совесть, — сказала Марджед. — Я горжусь им. Да, это так, хотя он умер страшной смертью. А Герейнт Пендерин, граф Уиверн, даже пальцем не пошевелил. Я опустилась до того, что писала ему письма, чтобы напомнить о том времени, когда мы были друзьями, но ничто не помогло. Да, я не шутила, когда пожелала, чтобы Алед пошел сегодня и спалил его в собственном доме.

— Нет-нет, Марджед, — возразила Сирис. Подруги замолчали.

Марджед не хотела, чтобы Герейнт вернулся. Слишком глубокую рану он когда-то ей нанес. Она подружилась с ним в детстве, он казался ей совсем маленьким, хотя был на два года старше. Она защищала его, несмотря на то что ее отец вместе с викарием отлучил мать Герейнта от паствы. Она продолжала защищать Герейнта и после того, как его отослали в Англию, откуда он так и не вернулся и ни разу не написал ни одному из своих бывших друзей. Она во всем искала для него оправданий, с горечью теперь подумала Марджед.

С запада по небу плыли облака, тяжелые облака. Скоро пойдет дождь. Она набросила на голову капюшон и пожалела, что накидка так стара и местами совсем протерлась. Но денег было в обрез, только на самое необходимое. Иногда и на это не хватало.

Даже когда Герейнт приехал в Тегфан на похороны матери, она была готова принять его сторону, хотя он держался замкнуто, высокомерно и говорил только по-английски — как настоящий джентльмен. Она твердила себе, да и всем остальным, что он просто стеснителен, что ему нужно время. А еще она была готова в свои шестнадцать лет влюбиться в его красивое лицо и фигуру. Он оказался высоким и привлекательным юношей, к тому же внимательным. Но однажды он весьма ясно дал ей понять, что относится к ней ничуть не лучше, чем к какой-нибудь из своих лондонских шлюх. А на следующий день, когда она подумала, что он пришел к ним в дом извиниться, он подчеркнуто вел беседу только с ее отцом, а на нее не обращал внимания, если не считать одного холодного дерзкого взгляда.

Только теперь она поняла, что тогда они виделись в последний раз.

Он отомстил за пощечину и неудовлетворенную похоть. Оставил без внимания ее унизительные мольбы спасти Юрвина. И Юрвин умер.

Герейнт Пендерин, граф Уиверн, убил ее мужа.

— Марджед, — задыхаясь, окликнула ее отставшая Сирис, — я не успеваю за тобой. Пойдешь тогда одна.

Марджед с виноватой улыбкой вновь умерила шаг. Сирис до сих пор верит, что граф Уиверн не получал ее писем. Но вдова не была готова простить его так легко.

А теперь он вернулся. Что ж, если он осмелится близко подойти к Тайгуину — хотя это его ферма, а ей лишь приходится платить ренту, — она знает, как устроить ему достойную встречу. Она будет ждать с нетерпением этой минуты. И все же лучше бы ему вообще не приезжать. Лучше бы ему до конца дней оставаться в Лондоне со своим богатством, важностью и английскими манерами.

— Ты в самом деле думаешь, что начнутся беспорядки? — с отчаянием в голосе поинтересовалась Сирис, ей очень хотелось, чтобы ее успокоили.

— Искренне надеюсь на это, — ответила Марджед. — Давно пора. В других районах Западного Уэльса так не медлят и не осторожничают, как мы. Возможно, приезд графа Уиверна хоть в одном будет полезен.

— Ребекка? — печально спросила Сирис.

— Если найдется смельчак выступить в ее роли, — сказала Марджед. — Я бы сама хотела, но ни один мужчина не согласится, чтобы Ребеккой была женщина. Смешно, правда? Я подумала, а что, если Алед…

— О Господи, нет! — взмолилась Сирис. — Хотя, конечно, мне все равно.

— Возможно, теперь, когда Герейнт Пендерин явился сюда лично, люди смогут увидеть, что враг вполне реален, — рассуждала Марджед. — Это заставит кого-нибудь возглавить бунт. А нас, кто готов последовать за ним, предостаточно, Бог свидетель.

— Нас? — Сирис остановилась, достигнув тропы, которая вела на ферму ее отца. — Нас, Марджед? Ведь ты же не собираешься…

— О нет, собираюсь, — с жаром перебила ее Марджед. — Мне приходится быть мужчиной на ферме Тайгуин. Мне приходится занимать место Юрвина ради его матери и бабушки.

Раз так, я займу его место и в других делах тоже. И мне хотелось бы увидеть человека, который сумеет меня остановить. Сирис вздохнула.

— Марджед, Марджед, как ты ошибаешься, — сказала она. — Ты сейчас идешь домой, обедать?

— Да, — улыбнулась Марджед, — домой, обедать. Пойду домой и начну ждать, что будет дальше. Но не очень долго.

Она повернулась и пошла в гору по заросшей травой тропинке к продолговатому, побеленному строению, которое стало ее домом семь лет назад, когда она вышла замуж за Юрвина Эванса.

Сирис стояла на краю тропы и смотрела, как уходит ее подруга. Бедная Марджед. В ней столько горечи, столько ненависти. И готовности нанести удар, впрочем, в последнее время это чувство присуще многим. Даже Аледу… Иногда она начинала сомневаться, права ли в своем неприятии насилия. Но она была уверена в том, что яростный протест повлечет за собой еще больше страданий. А ненависть никогда не наведет мосты.

Ее мысли были прерваны, прежде чем она повернула к дому. Кто-то окликнул ее из-за холма, и она подождала, пока он поднимется и подойдет к ней. Это был не очень высокий и не очень крепкий человек, но одет он был хорошо: пальто, ботинки, цилиндр, из-под которого виднелись светлые гладкие волосы. «У него приятная внешность, — подумала Сирис, — хотя красивым его не назовешь».

— Доброе утро, мистер Харли, — сказала она по-английски.

— Доброе утро, мисс Вильямс, — ответил он. — Оно действительно чудесное. Я решил пройтись после церковной службы.

Она улыбнулась ему. После службы в англиканской церкви он часто прогуливался, и их тропинки не раз пересекались. Не случайно, как считала она.

— Домой идти пока не хочется, — сказал он. — Не согласитесь ли побродить со мной с полчасика, мисс Вильямс?

— Мне нужно помочь матери с обедом, мистер Харли. — Она каждый раз находила причину для отказа, если слышала от него подобные приглашения.

Но после утренних событий она была несколько расстроена. Как-никак ей исполнилось двадцать пять, напомнила она себе, и пора уже перестать любить Аледа. И чем ей не пара Мэтью Харли? Он англичанин, но нельзя же упрекать его за это. Кроме того, он управляющий графа Уиверна, человек с положением. Такой сумеет обеспечить жене относительный достаток… Последнюю мысль она прогнала прочь как недостойную. И его нельзя винить за то, что он суров в вопросах ренты, церковной десятины и тому подобное. Он просто выполняет свою работу.

Он с ней попрощался и свернул на тропу, по которой она только что шла с Марджед.

— Мистер Харли, — неожиданно для самой себя окликнула она его, а когда он вернулся, ей ничего не оставалось, как продолжить: — Может быть, сегодня попозже? Не хотите ли прийти к чаю? Мама будет рада. А потом мы сможем прогуляться.

— Благодарю вас, — ответил он, — с удовольствием. Дотронувшись до цилиндра, он возобновил свой путь, а она осталась стоять, охваченная ужасом, не смея вздохнуть. Что она затеяла? Ведь она даже не уверена, что он ей нравится. Ее охватывало чувство, близкое к отвращению, как только она представляла, что он дотрагивается до нее… или целует. Но это оттого, что многие годы она не думала так ни об одном мужчине, кроме Аледа. Нельзя же, в конце концов, считать ее изменницей, если она пригласит другого мужчину к чаю или предложит ему прогулку. Просто смешно.

Он придет всего лишь для того, чтобы попить чаю и пройтись с ней недолго. Ничего такого в этом нет.

Целых два дня после своего появления в Тегфане, большом уэльском имении, Герейнт Пендерин, граф Уиверн, не осмеливался покинуть пределы дома и парка. Он чувствовал себя чужим.

В Англии у него были и другие поместья, другие огромные дома, включая лондонский особняк. И все же именно этот дом казался особенно огромным и пустым, несмотря на присутствие слуг. Наверное, ему стоило привезти с собой друзей. Перед отъездом он не подумал об этом.

Конечно, дом, по существу, ему совершенно незнаком. Он жил здесь, когда ему было двенадцать, всего несколько недель, прежде чем его отправили в Англию, где все его ночные кошмары стали явью. В те далекие дни Тегфан удивлял его и подавлял своими размерами. Дедушка внушал ужас. Матери рядом не было. Ему даже не разрешалось видеться с ней. И хотя ему исполнилось уже двенадцать и он всегда был храбрым мальчиком, он просил и умолял привести к нему маму. Даже плакал.

Но дедушка и слуги, назначенные присматривать за ним в течение тех нескольких недель, были непреклонны.

Во второй раз он оказался в этом доме, когда приехал на похороны матери. Прожил три недели и умчался обратно в Лондон, дав себе слово никогда больше сюда не возвращаться. Он был тогда застенчивым юношей, стоящим на перепутье. К тому же его угораздило влюбиться — в первый и последний раз. Он был неловок и глуп. А еще очень несчастен.

Два дня беспрерывно лил дождь, по небу катили облака, а он почти все время стоял у окна в своей спальне и мрачно взирал на парк и реку вдалеке, или бродил по дому, или заглядывал на конюшни, или прохаживался по мокрой траве под деревьями, с которых капала вода. И все время жалел, что приехал. И удивлялся, почему обрывок разговора двух незнакомцев вынудил его, поддавшись порыву, поступить так необдуманно, что было ему совершенно не свойственно. Сейчас он хотел покинуть этот парк. Хотел вернуться в Лондон, к знакомой жизни, и не знать больше хлопот.

На третий день он отправился в Пантнеуидд, соседнее поместье, не такое большое, как его собственное, да и земли там были менее плодородны, а домишки гораздо скромнее. Жили там сэр Гектор Уэбб и его жена, тетка Герейнта, сестра его отца. Они виделись всего несколько раз, так как не испытывали друг к другу родственных чувств. Что было вполне понятно. В течение двенадцати лет после смерти брата леди Стелла с полным правом ожидала, что поместье будет отписано ей и ее мужу.

А потом неожиданно объявился Герейнт и невольно разрушил их надежды.

Ему оказали вежливый, хотя несколько прохладный прием. За чаем он выслушал рассказ о прискорбных событиях в соседнем поместье, случившихся несколько дней назад, когда толпа сожгла стога сена у Митчеллов просто потому, что судебный пристав забрал у фермеров часть урожая в счет неоплаченной десятины.

— Можно подумать, у любого мужчины, женщины или ребенка есть право отказаться платить законную подать на том основании, что она им не по карману, — заявила леди Стелла. — Я всегда говорю, что мы живем в варварской стране.

— Оглянуться не успеем, как вновь начнется бунт Ребекки наподобие того, что был в тридцать девятом, — произнес сэр Гектор. — Тех зачинщиков нельзя было упускать, ведь сейчас они считают, будто победа осталась за ними. Их следовало выследить, схватить и повесить или по крайней мере сослать на пожизненную каторгу.

— Они разве победили? — вежливо осведомился Герейнт.

— Были три новые заставы, — объяснил сэр Гектор. — Их соорудили, чтобы перехватывать фермеров, возивших из сушильни известь и пытавшихся обойти другие заставы. Толпа снесла все три постройки, а ту, что была в Ифейлуэне, даже несколько раз, когда попечительство восстанавливало ее. В конце концов опекунский совет решил убрать все три заставы и позабыть о том, что было. Непростительное проявление слабости. Я тогда так и сказал.

— По крайней мере с Джонсом и Тегидом вам можно не бояться беспорядков у себя в имении, Уиверн, — неохотно признала леди Стелла. — Они не потерпят глупостей, и ваши люди знают это.

Герейнт знал, что Брин Джонс — его судебный пристав. Он побеседовал с ним этим утром, и тот не слишком ему понравился. Хью Тегид когда-то работал у дедушки помощником егеря и, вполне возможно, сейчас дослужился до егеря. Герейнту очень мало было известно о своем уэльском поместье. Он специально не интересовался, как идут там дела, хотя другие свои поместья знал превосходно.

— Я назначил Харли управляющим Тегфана, потому что никого лучше не нашел, — сказал Герейнт, — и у меня до сих пор не было повода жаловаться на то, как он справляется с делами.

Герейнт знал о Тегфане только то, что поместье процветало.

— Вы правильно сделаете, оставив дела на его попечение, даже если собираетесь задержаться здесь подольше, — сказал сэр Гектор. — Он славный малый.

— А кроме того, — добавила чуть грозно леди Стелла, — вас ведь не учили управлять поместьями, Уиверн.

Это было не совсем так. Обучение, которое началось для него в двенадцать лет, не было посвящено почти ничему иному. Его тетя, конечно, имела в виду другое: то, что его не воспитывали с рождения как владельца поместья. Герейнт поднялся, чтобы уйти, склонил голову и не удостоил ее замечание ответом.

Только на четвертый день он рискнул покинуть пределы парка и заглянуть в деревню, а заодно на соседние фермы. Как ни странно, ему совсем не хотелось встречаться с людьми, которых он знал раньше, но мог и не вспомнить. Он чуть ли не робел. Интересно, скольких из них он узнает и сколько людей узнают его. Хотя, конечно, нельзя предполагать, что они забыли его, уныло рассуждал он. Его жизнь такова, что местным кумушкам хватит пищи для пересудов на целый век и даже больше.

Вначале он отправился с визитом к преподобному Ллуиду, так как викарий англиканской церкви уже успел заглянуть в Тегфан. Это была дань вежливости — первым делом навестить священника, чью часовню когда-то посещали чуть ли не все жители деревни, да, наверное, и сейчас посещают. К тому же при данных обстоятельствах не стоило припоминать старые обиды.

Преподобный Ллуид постарел, похудел и уже не казался таким высоким и грозным, как в былые времена. Он по-прежнему строго одевался, в черный цвет, как и подобало церковнику. Только теперь он носил очки в проволочной оправе. Герейнт вынужден был признать, что ему доставило удовольствие смотреть на этого человека сверху вниз и слушать его официальную приветственную речь, произнесенную по-английски. Ему понравилось также, как он сухо поблагодарил священника за приветствие и уселся на предложенный стул в гостиной. Он еще не забыл то время, когда этот человек внушал ему ужас. Преподобный Ллуид изгнал его мать из часовни, когда она носила под сердцем ребенка — его самого. К тому времени ее уже выдворили из Тегфана. Преподобный Ллуид и его приспешники постарались сделать ее жизнь в деревне невыносимой, она не могла получить работу ни на одной из ферм. Именно они прогнали ее на вересковую пустошь.

— Вы оказали нам честь своим возвращением, — говорил теперь преподобный Ллуид, потирая руки и кивая. — Хвала Господу, что он благополучно привел вас домой. Неосторожного путника подстерегает множество опасностей.

По дороге сюда Герейнт и надеялся, и в то же время опасался, что дверь ему откроет Марджед. Но она была только на два года младше его самого, поэтому сейчас ей должно быть двадцать шесть. Наверняка она давно живет отдельно. Возможно, даже не в Глиндери.

— Полагаю, мисс Ллуид в добром здравии, — произнес он. Скорее всего она больше не мисс Ллуид.

— Марджед? — Священник перестал потирать руки. — О да, благодарю вас, милорд. Хвала Господу. Хлопот, правда, у нее хватает. Все время работает. Не годится женщине тянуть мужскую ношу, но она отказывается вернуться домой к своему отцу, хотя я не перестаю ей повторять, что был бы очень рад. Она чувствует ответственность за маму и бабушку Юрвина, и мне остается только отнестись с уважением к ее решению.

— Юрвин? — Герейнт поднял брови.

Значит, она все-таки замужем? Он так и думал. Он почувствовал легкий укол в сердце, сам не зная почему.

— Все это очень грустно. — Преподобный Ллуид, похоже, разволновался. Он снял очки и стал протирать их огромным носовым платком. — Власти поступили, разумеется, так, как им велел долг. Жаль, что исход был таким трагичным, но тут уж некого винить. Такое случается. Все мы во власти Господа.

Юрвин Эванс? Сын старого Мэдока Эванса? Мальчишкой Герейнт держался подальше от Мэдока после того, как получил однажды от него пинок ботинком. Так Марджед вышла замуж за его сына? И тот трагически погиб?

— Она живет на ферме? — спросил Герейнт.

— Да, на ферме Тайгуин, — ответил священник, — что означает «белый дом», — перевел он, возможно, решив, что граф Уиверн забыл все валлийские слова. — Он до сих пор белый, милорд. Марджед побелила его как раз прошлой весной. Она умеет работать, этого у нее не отнимешь.

Герейнт попытался представить, как Марджед живет на ферме, выполняет мужскую работу. Занимается побелкой дома. Отказывается вернуться к отцу, потому что на ферме останутся две женщины, которые скорее всего не смогут обойтись без ее помощи. Та самая Марджед, которая любила книги и музыку, которая своей игрой на арфе трогала сердца людей и вызывала слезы на глазах, чей голос не шел ни в какое сравнение ни с одним другим в краю, известном своими прекрасными певцами.

Да, так оно и было. Марджед никогда не отличалась мягкостью или застенчивостью. Как раз наоборот. Она первая из детей приняла его, когда ему было семь, а ей пять. Марджед заметила, как он прячется за кустами позади деревни, с тоской наблюдая за стайкой смеющихся и поющих ребятишек, собиравших ягоды. Он был настоящий бродяжка — тощенький, босоногий, одетый в лохмотья. Она улыбнулась ему и вежливо заговорила как с давним другом. А еще угостила целой пригоршней ягод.

Она продолжала дружить с ним даже после того, как ее отец, преподобный Ллуид, объяснил ей, что Герейнт Пендерин неподходящая компания для детей Глиндери. Пятилетняя кроха, она делала это открыто, наперекор отцу, не желая обманывать его.

Алед тоже стал его другом. Алед и Марджед. А потом его оторвали от друзей и запретили с ними водиться, даже переписываться; хотя мать обучила его чтению и письму.

Герейнт поднялся, чтобы попрощаться с преподобным Ллуидом, и ответил коротким кивком на поклон священника и бурные изъявления благодарности за то, что почтил его визитом.

Глава 3

Он намеревался сделать еще один или два визита в деревне. Один из них был особенно важен. Когда Герейнт приехал на похороны матери, Алед Рослин уже несколько месяцев работал в кузнице отца, унаследовав его дело. И до сих пор был местным кузнецом. Его кузница стояла рядом с часовней. Герейнт собирался зайти туда.

Но сейчас неожиданно почувствовал, что ему не хочется это делать. Одно из самых приятных воспоминаний детства — дружба с Аледом. Но с тех пор много воды утекло. Росли они порознь. Герейнт был доволен теперешней своей жизнью, у него было много друзей. Но ему не хотелось столкнуться с тем, что его первый в жизни друг больше таковым не является.

Пожалуй, лучше зайти к Аледу как-нибудь в другой раз. Он прошел мимо строения, где работал кузнец, чувствуя на себе взгляды людей из окон домов вдоль всей улицы, кивнул какой-то женщине, присевшей в книксене при его приближении, но не узнал ее. Он шел, нигде не останавливаясь, пока не оказался на краю деревни. Он миновал парк и собственный дом. Ноги сами вывели его на тропу, которая шла сначала вдоль реки, а потом постепенно в гору. Он, почти не думая, следовал тем путем, который проделывал, должно быть, тысячи раз в детстве.

Он знал, где искать ферму Мэдока Эванса, позже Юрвина Эванса, а теперь ферму Марджед. Он проходил мимо нее множество раз, хотя никогда не ступал за ворота. Однажды весенним днем мальчик Герейнт стоял на перекладине забора и любовался новорожденным теленком, бродившим по двору на шатких ножках, и именно тогда ему пришлось испробовать на себе ботинок Мэдока Эванса. Хозяин фермы неслышно подошел сзади и больно пнул его. Оборванцам с гор нечего околачиваться возле ферм добропорядочных людей.

Пройдя, наверное, с милю, Герейнт остановился. Неужели он пойдет к ней? Направляясь в деревню, он надеялся, что не найдет ее в доме священника, не встретит на улице. Он надеялся, что она вышла замуж и уехала куда-нибудь далеко. Он надеялся никогда больше не видеть ее. И все же, услышав, что она в Тайгуине, он тут же направился туда.

Герейнт оглянулся. Склон, по которому пришлось подниматься, вроде бы не был крутым. И все же Герейнт оказался довольно высоко. Перед ним раскинулась знакомая до боли картина: прямое русло реки, делавшее поворот лишь у парка Тегфана, огибая его; деревья и гладкие лужайки парка, большой каменный дом; деревушка, раскинувшаяся вдоль реки; фермы, разбросанные по долине и холмам, поля, еще не тронутые всходами, но все же отличавшиеся друг от друга; пастбища, где паслись немногочисленные стада овец и коров.

Он вновь ощутил неожиданный и необъяснимый приступ тоски — тот же самый, что испытал на лондонской мостовой, когда услышал обрывок разговора на валлийском:

— А я скучаю по холмам…

Холмы были частью его детства, частью его самого. Теперь он вспомнил, что скучал по холмам много томительных лет, пока не забыл их окончательно, подавив все воспоминания, и лишь случайная встреча с двумя валлийцами-погонщиками воскресила прежнюю тоску. И холмы вновь манили его.

Когда-то с матерью они жили на самой вершине. Он обернулся и посмотрел наверх, но так и не разглядел вершину. Он не станет подниматься туда. То место ему не хотелось видеть.

Но стоит ли сегодня идти дальше? Он задумался. Ферма Тайгуин еще не была видна, зато в поле зрения возник другой фермерский дом, каменный, с аккуратной черепичной крышей. А когда Герейнт видел его в последний раз, дом был крыт соломой. Герейнт на секунду задумался. Мистер Вильямс. Имя вспоминать бесполезно, скорее всего он никогда не знал его. Это был огромный человек грозного вида. И тем не менее иногда, встречая Герейнта на тропе, он запускал руку в карман и вручал ему монетку. Однажды, когда мистер Вильямс, должно быть, направлялся на рынок, он отдал мальчику пучок репы и велел отнести матери. А когда Герейнт помчался прочь, унося свое сокровище, он после недолгого раздумья опять подозвал его и добавил два больших коричневых яйца.

У мистера Вильямса была маленькая дочь, которая, завидя Герейнта, обычно убегала и пряталась, хотя он помнил, что раз или два она робко улыбалась ему из-за юбок матери.

Ферма Вильямсов теперь принадлежит ему, подумал граф Уиверн. Как и ферма Эвансов, да и все остальные фермы, которые он сейчас видел со своего наблюдательного пункта, сколько глаз хватало. Возможно, он зайдет сейчас к Вильямсам, а потом вернется домой. Ему вовсе не хотелось видеть Марджед. И все же ноги, как оказалось, не подчинялись его голове, потому что пронесли его мимо короткой тропинки, ведущей к каменному дому, и увели в гору.

Поэтому десять минут спустя он очутился у знакомых ворот, стоя за которыми можно было разглядеть и двор, и фермерский дом. Ферма Тайгуин совсем не изменилась, Герейнт даже на секунду растерялся. Таких старинных домов в Англии ему видеть не приходилось. Это было длинное, приземистое строение, с одним входом, в большей части располагались жилые комнаты, в меньшей — коровник. Люди и животные ютились зимой под одной крышей, разделенные лишь сквозным коридорчиком от парадной двери до черного хода. Дом был крыт соломой и побелен. Он никак не свидетельствовал о благосостоянии хозяев. И тем не менее в нем все сияло чистотой.

Такое впечатление сложилось у Герейнта в первую секунду. У него не было возможности постоять подольше и рассмотреть все как следует. Но на этот раз его прервал не пинок. Во дворе он заметил женщину. Марджед, должно быть, кормила одну-единственную свинью в загончике. Ему показалось даже, что она замешкалась там, чтобы поговорить с животным или приласкать. Но возможно, он ошибся. Возможно, она окаменела потому, что заметила его у ворот.

Он открыл ворота и оказался на чисто выметенной тропинке, ведущей мимо овощных грядок, пока пустых. Зашагал по двору.

Она не двигалась. На ней было простое, выгоревшее платье с большим передником. Ни накидки, ни шляпки, несмотря на прохладный ветер. Светло-каштановые волосы убраны с лица в простой узел на затылке, но несколько прядей выбились и развевались на ветру.

Она была высокого роста, какой он ее помнил, с хорошей фигурой. И все той же гордой дочерью священника. Она стояла, выпрямив спину, вздернув подбородок, с бесстрастным лицом.

Поэтому он сразу понял, что она не забыла. В восемнадцать лет он был несчастным, неуверенным, сбитым с толку мальчишкой, который все еще не нашел своего места в жизни. Ему наконец разрешили вернуться домой, когда умерла мать, но он обнаружил, что это не его дом и никогда им не был. Он наивно рассчитывал на радушный прием, полагая, что люди вместе с ним порадуются переменам в его жизни и будут чувствовать вину, что когда-то отвергали мальчишку и его мать. Он готов был простить всё и всех. Но он встретил сдержанность и подозрительность, а иногда даже открытую враждебность. Только Алед и Марджед вели себя иначе.

Марджед. Она была прелестна в шестнадцать лет. Красива и умна. Она играла ему на арфе, пела, и в нем возродились воспоминания об Уэльсе, о музыке этого края. Она улыбалась ему, бродила с ним по холмам, держала его за руку и даже целовала. Случилось неизбежное — он влюбился в нее по уши. Ему так не хватало любви.

Очень не хватало. Однажды днем, на холмах, он повел себя как полный идиот — повалил ее на землю, облапил, пытаясь залезть под юбку дрожащей неопытной рукой. Через секунду голова его гудела от громкой оплеухи, а Марджед убегала прочь. На следующий день, когда он отправился в дом священника извиниться, она обошлась с ним так холодно и с таким высокомерием, что его одолели ужас и смущение. Окончательно оробев, он обращался в разговоре исключительно к пастырю, как будто ее вообще рядом не было, и только один раз, когда священник отвернулся, окинул ее фигуру долгим, вялым и дерзким взглядом. Это была маска, за которой он спрятал всю свою боль, вину и неуверенность. К этой маске он прибегал, когда общался с деревенскими жителями, если не считать Аледа и Марджед. А. теперь эта маска понадобилась и при встрече с Марджед.

Потом он вернулся в Лондон. С тех пор они с Марджед не виделись. А сейчас ее взгляд говорил, что она ничего не забыла. И наверное, не простила, хотя прошло уже десять лет и за эти годы она, должно быть, поняла, что тогда он был неуклюжим щенком.

Он остановился, не дойдя до нее нескольких шагов. Отметил, что она теперь совсем взрослая. И еще красивее, чем была девочкой.

— Марджед, — тихо произнес он.

Она ждала его. То есть не совсем так. Просто знала, что он приехал в Тегфан в воскресенье, а раз Тайгуин и все земли вокруг принадлежат ему, то он может зайти в любое время. Она подготовилась к этой встрече. Подготовилась, чтобы не быть застигнутой врасплох.

И все же, когда она подняла взгляд от старушки Нелли и увидела, что он тихо и неподвижно стоит у ворот, ей показалось, будто кто-то очень сильный ударил ее кулаком в живот.

Герейнт открыл ворота без приглашения — ему оно было не нужно — и вошел во двор, медленно зашагал по дорожке прямо к ней. Она смотрела, как он приближается, не в силах остановить его, не в силах шевельнуться. Он был одет, как, наверное, одевались английские джентльмены, состоятельные и модные, — такие сюда не захаживали. На нем были длинный темный плащ с пелериной и цилиндр, который он снял. Под плащом она разглядела темный фрак, темно-зеленый жилет и белую рубашку с крахмальным воротником и темным шейным платком. Ноги обхватывали узкие брюки. К костюму нельзя было придраться.

Да и к нему самому тоже. Он стал еще выше на несколько дюймов. В восемнадцать лет он был стройным, изящным юношей. Стройность он сохранил, но теперь это был мужчина, а не мальчик. Широкий в плечах и груди. Узкий в талии и бедрах. Его темные волосы были гораздо короче, чем в детстве. В восемнадцать лет у него была непослушная грива, а сейчас волосы, сохранившие былую густоту и непокорность, были умело подстрижены. Голубые глаза, казалось, стали еще ярче.

Лицо изменилось. Это уже было тонкое лицо мужчины. Аристократа. Красивого, сурового, безжалостного. Наверное, улыбка на таком лице появлялась редко, а скорее всего вообще не появлялась. Это было строгое, холодное лицо, никогда не выражавшее сильных чувств. В этом человеке ничего не осталось от большеглазого, смелого, добродушного сорванца, каким он был двадцать лет назад.

Она ненавидела его так сильно, что даже сама удивлялась. Она ненавидела его, потому что когда-то любила и вела себя как последняя дура. Потому что он высокомерно и жестоко показал ей, какая пропасть существует между ними. Потому что он в ответе за смерть Юрвина. Потому что теперь он пришел разыгрывать из себя хозяина — именно это злило ее больше всего. Потому что он граф Уиверн. Потому что он Герейнт Пендерин. Потому что она по-глупому влюбилась в него в шестнадцать лет и потому что даже тогда — особенно тогда — любовь приносила страдания. Потому что, хотя она и была готова к его приходу, ее передник был перепачкан, волосы растрепал ветер, а на рукаве платья сидела заметная заплата. Потому что ей было уже двадцать шесть.

Она ненавидела его.

— Марджед, — тихо произнес он.

Он раскатисто произнес «эр» в ее имени, как это делали валлийцы. И само имя произнес правильно. И все же даже по одному слову стала очевидной его английская выучка. И вообще как он смел обращаться к ней по имени? Она миссис Эванс для чужих людей, а он был чужак. Хотя, конечно, он ведь граф Уиверн, а она всего-навсего арендует у него ферму и платит ему ренту вместе с церковной десятиной. Он ставил ее на место, причем очень решительно, тем, что зашел во двор без приглашения и обратился к ней по имени.

Что ж, ладно.

Держа спину по-прежнему прямо и вскинув подбородок, она согнула колени в глубоком книксене, подхватив юбку по бокам.

— Милорд, — произнесла она, намеренно заговорив по-английски, — какая честь.

Выражение его лица не изменилось. И все же она была уверена, что он понял — ее покорная почтительность не более чем насмешка.

Он понял, что началось сражение.

Как же она его ненавидела!

Он был нежеланным визитером. Об этом говорили ее взгляд и каждый жест. Неловкий книксен и первые слова, произнесенные по-английски, чего он никак не ожидал, лишь подтвердили его догадку. До этой секунды он не подозревал, как сильно надеялся, что она забудет о его глупом поступке десятилетней давности. А может быть, уже забыла. Наверняка забыла. Просто обстоятельства изменились. Все-таки прошло десять лет. За эти годы она успела выйти замуж и овдоветь. А он теперь граф Уиверн. Если она думает, что он изменился, то не ошиблась.

Но он испытал разочарование. Как-никак она была его первым другом. Чудесным другом. Именно так он описал ее своей матери в тот первый день, когда бегом, с перепачканной ягодами рожицей, взобрался на гору. «У меня появился чудесный друг, мама». Мать крепко обняла его, и он прижался лицом к ее исхудавшему телу, а она нежно поглаживала его кудрявые волосы тонкими пальцами.

— Я слышал, ты сама ведешь хозяйство на ферме, — заговорил он по-английски. — Я слышал, у тебя умер муж. Мне очень жаль, Марджед.

Она стиснула зубы, и взгляд ее посуровел. Это выражение он помнил с детства, хотя тогда оно обычно появлялось на ее лице, если кто-то гнал его прочь или бранил ее за то, что она играет с ним.

— Я сама веду хозяйство на ферме, — сказала она, — мне иногда помогают работники, если есть деньги нанять их. А вы думали, женщине одной не справиться? Я всегда плачу ренту вовремя, даже в этом году. И десятину тоже.

«А чем, интересно, примечателен этот год?» — подумал он, но не спросил. Внезапно он понял, откуда такая резкость и воинственность. Как это похоже на ту Марджед, какой он ее помнил. Она испугалась, что он пришел выразить сомнение в ее способности самостоятельно управлять фермой. И приготовилась к бою.

— Ты не покажешь мне ферму? — спросил он, оглядывая двор и дом, которые, как ему показалось, содержались в отличном порядке.

В первую секунду она не отреагировала. Продолжала смотреть на него суровым взглядом, по ее лицу нельзя было ничего прочесть. А затем она вновь присела в книксене.

— Разумеется, милорд, — сказала она, — я к вашим услугам. Будь оно на самом деле так, раздраженно подумал Герейнт, он бы сразу поставил ее на место. Он не спускал дерзости своим подчиненным.

— Загон для свиней слишком велик, — сказала она, махнув рукой в сторону изгороди. — Его построил много лет назад мой свекор. Но не станешь же каждый год перекладывать каменную ограду, чтобы уменьшить площадь. Теперь у нас осталась только Нелли, и она здесь лишь потому, что после свадьбы я сделала непростительную ошибку — дала ей имя. Она стала моей любимицей, и мне невыносима мысль заколоть ее.

Марджед повернула к дому. А все-таки, подумал он, было бы разумно прикупить или разводить свиней. Когда он был ребенком, все фермеры держали не меньше полудюжины этих животных. Бекон и ветчина всегда были на их столах в изобилии, только не у них с матерью, разумеется. Он последовал за Марджед. В углу двора поклевывали зерно несколько кур. На соседнем лугу он заметил пасущихся овец.

— Коров пока держим в доме, — пояснила она. — Скоро, наверное, выпущу, хотя несколько теплых дней в здешних краях еще не означают, что пришла весна. Мне бы не хотелось рисковать здоровьем телят или удоем.

Она говорила сухо, безразлично и только по-английски. Шагала широко, твердой поступью. И тем не менее выглядела очень женственно.

Он шагнул за ней в темный прохладный коридор, начинавшийся сразу за входной дверью. Коровник располагался по правую руку. Одна из коров довольно замычала. Герейнт насчитал десять стойл. Пять из них были заняты. У трех коров были телята. Хотя пахло хлевом, но было чисто и прибрано. Солома на полу выглядела свежей.

— Коровник был полон пять лет назад, — сказала Марджед. — Постепенно пришлось продать половину стада.

Он не спросил почему.

— Видно, что за ними хорошо ухаживают, — сказал он. — Ты сама смотришь за коровами, Марджед? Сама доишь?

— Почти всю работу в хлеву делает свекровь, — ответила она. — У меня есть другие дела, и времени всегда в обрез.

Он до сих пор не заметил никаких признаков пребывания ни свекрови, ни бабушки.

Она провела его по коридору на задний двор в пристройку, где находилась молочная. Внутри все блестело, ни пылинки. Он увидел, что тут готовят сыр и масло.

— На продажу? — поинтересовался он.

В детстве он завидовал детям фермеров, когда они с родителями отправлялись на рынок в повозках, загруженных доверху продуктами.

— Когда есть спрос, — ответила она. — На угольных рудниках и плавильном заводе в последнее время бастуют. У людей нет денег на сыр и масло. И цены упали.

— Вот как? — Он взглянул на нее. — Жаль.

— Да, — согласилась она, сдерживая гнев, — жаль.

Как будто он был виноват в упадке торговли и понижении цен.

— А как зерновые? — спросил он. — Ты нанимаешь работников на посевную?

— Я сама работаю в поле, — ответила она. — С плугом не так трудно справиться, если лошади хорошо обучены. Наши лошадки уже немолоды, но все еще справляются. Так что землю обрабатываю сама. Помощь мне нужна только при сборе урожая.

Ему приходилось видеть мужчин, толкавших тяжелые плуги за лошадьми или быками, от пахарей требовалось немало усилий, чтобы делать борозды прямыми и одинаково глубокими. Он ни на секунду не поверил, будто с плугом нетрудно справиться. Неужели она настолько упряма, что отказывается нанять работника на время пахоты? Неужели ей хочется доказать всем мужчинам Глиндери и Тегфана, что она им ровня?

Поддавшись внезапному порыву, он взял ее руки в свои и повернул их ладонями вверх. И только сделав это, он понял, что дотрагиваться до нее не стоило. Как-то слишком интимно это у него получилось и весьма неосмотрительно с его стороны. Ему пришлось приблизиться к ней на шаг, чтобы дотянуться до рук. Ее руки лежали у него на ладонях, и он придерживал ее большие пальцы своими.

Он взглянул ей в глаза. Еще одна ошибка. Она умела выдерживать взгляд как никто другой. Он не помнил, чтобы когда-либо пытался заставить Марджед отвести взгляд, но это была бы бесполезная игра, в которой он обязательно проиграл бы. Теперь он вспомнил, что в детстве серые глаза Марджед окаймляли длинные ресницы, гораздо темнее ее волос. Так все и осталось.

— Мозоли, — тихо произнес он, слегка сжав ее руки, когда почувствовал, что они дрожат.

— Вам известно это слово и что оно означает, — так же тихо проговорила она. В тоне не слышалось и намека на сарказм, однако он угадывался в ее взгляде. — Они появляются от тяжелого, честного труда, милорд.

Герейнт перевел взгляд на ее губы, и она облизнула их, хотя он знал, что сделано это без всякого намерения показаться соблазнительной. Но все равно у него перехватило дыхание. Он запоздало отпустил ее руки.

— Милорд, не хотите ли пройти на кухню и выпить с нами чашку чаю? — пригласила она.

Герейнт никак не мог понять, почему она так сильно ненавидит его. Неужели попытка неуклюжего мальчишки совратить ее вызывает в ней гнев даже десять лет спустя? Или все дело в том, что он теперь богат, а она нет? Его расстроило, что именно Марджед оказалась такой завистливой. Он коротко кивнул.

— Благодарю, — произнес он в ответ.

Несколько секунд она продолжала смотреть ему в глаза с неприкрытой враждебностью и негодованием во взгляде. И ровно столько же он выдерживал ее взгляд, успев разозлиться, готовый прямо спросить, чем он сумел так оскорбить ее. Много лет назад, чуть ли не с рождения, во всяком случае, уж точно с двенадцати лет, он научился не подставлять себя под удар — будь то разочарование, обида или отказ. Сейчас от Марджед исходила опасность, и он отгородился от нее.

Затем Марджед повернулась и направилась в дом. Пройдя по коридору, она открыла низенькую дверь, ведущую на кухню. Он последовал за ней и оказался в помещении с плиточным полом и огромным открытым очагом. Возле огня сидела старая женщина, которую, как ему показалось, он раньше не видел. Она кивала головой, видимо, в знак приветствия. В шаге от нее миссис Эванс, та, которую он помнил, жена Мэдока Эванса, присела в книксене, вперив смущенный взгляд ему под ноги. Он поздоровался с обеими кивком и пожелал им доброго утра.

— Мама, бабушка, его сиятельство оказывает нам честь, согласившись выпить с нами чаю. — Марджед по-прежнему говорила по-английски. — Пожалуйста, присаживайтесь, милорд.

Она показана на пустую деревянную скамью с высокой спинкой у огня и повернулась к шкафу, чтобы достать чашки и блюдца.

Герейнт опустился на скамью.

Глава 4

Марджед злилась на себя. Она так гордилась своим умением держаться с презрительной вежливостью и безразличием. Она так обрадовалась, когда почувствовала, что он понял ее отношение к нему, но не знал, как поступить.

А потом он испугал ее, когда взял за руки и взглянул на ее мозолистые ладони. Ее тут же обуяли ужас и стыд. До замужества она изо всех сил старалась одеваться и вести себя как леди, насколько ей это удавалось. Она много читала и приобрела кое-какие знания. Даже думала попытаться уговорить старого графа или его управляющего открыть школу, где бы она могла обучать деревенских ребятишек. Но ей польстило внимание Юрвина, и, когда он сделал предложение, она приняла его. Это был мужчина, которым она восхищалась. Почти все мозоли появились уже после его смерти, хотя она и раньше много работала.

Она гордилась своими мозолями и все же, когда он взглянул на них, испытала стыд и смущение. Стыд, потому что ей приходилось заниматься тяжелым трудом. Смущение, потому что она не выглядела как леди.

А потом пришло острое сознание его близости, теплоты и силы его рук. Он действительно был выше, чем десять лет назад. И шире в пленах. От него исходил аромат дорогого одеколона. Она взглянула ему в лицо, и он в ту же секунду поднял на нее глаза. Таких голубых глаз она ни у кого больше не видела.

Когда он заговорил, ей кое-как удалось придать холод своему ответу. Но на самом деле ее околдовали его глаза, а потом она с ужасом заметила, что его взгляд скользнул на губы. На секунду ей показалось, будто сердце вот-вот вырвется из груди. Она подумала, что сейчас он ее поцелует. И ничего не пыталась сделать, чтобы помешать этому.

Тут он отпустил ее руки. Но сначала все-таки почувствовал, что они дрожат. Она знала это наверняка: его пальцы крепче сжались.

Марджед была в ярости. В ярости, потому что испытала стыд. В ярости, потому что почувствовала и откликнулась на его мужское обаяние.

А ведь это он виноват, что на ферме нет ни одной свиньи, кроме Нелли. Это он виноват, что осталось только пять коров с телятами. И всего несколько кур. И гораздо меньше овец, чем раньше. И никаких обнов почти два года. Это он виноват, что она не может никого нанять для работы на ферме. И вряд ли ей это будет по карману и во время жатвы. Это он виноват, что нет Юрвина, который сам мог бы справиться с тяжелой работой.

Но все же ей повезло больше, чем многим другим. Худо-бедно, но они пока живут на ферме и работают — она, мама и бабушка. А вот другие уже покинули свои фермы. Семью Парри, например, согнало с места последнее повышение ренты. Осели теперь на вересковой пустоши и надеются как-то перебиться случайным заработком, который позволит им избежать страшной участи — попасть в работный дом. Очень многие семьи живут теперь на грани нищеты, в долгах, и, конечно же, не смогут выдержать ни малейшего повышения ренты или еще одного плохого урожая, ни падения цен на рынке.

И за все это в ответе Герейнт Пендерин. И несмотря на это, она чувствовала стыд, что он увидел ее огрубевшие руки. Ее привлекло его мужское обаяние.

Марджед постелила на кухонный стол скатерть, расставила чашки и блюдца, а ее свекровь тем временем налила в чайник кипятку и закрыла его стеганым чехлом, чтобы чай настоялся. Марджед не делала попыток поддержать разговор, хотя чувствовала, как растет напряжение. Герейнт вежливо, как говорят образованные англичане, осведомлялся о здоровье двух старших женщин, а те отвечали односложно. Ей нравилось, что он чувствует себя не в своей тарелке, хотя продолжает говорить. Конечно, джентльменов ведь обучают поддерживать разговор, даже когда вообще не о чем говорить.

Марджед не смотрела в его сторону, но знала, что он оглядывает кухню — открытый очаг с пристроенной хлебной печью, огромный котел и чайник, подвешенные на цепях над огнем; простой стол с простыми деревянными скамьями; шкаф и кровать, на которой она спала с Юрвином, а теперь спит одна; дверь в другую комнату — в гостиную и спальню, где спят две женщины; прялку, которая занимает ее вечерами, когда нет другой работы; арфу.

Марджед знала, что его взгляд задержался на арфе. Она играла на ней еще ребенком. Как-то раз она потихоньку провела Герейнта к себе домой, когда отец ушел куда-то, и спела ему, аккомпанируя себе на арфе. Она и сейчас помнит, как удивилась его восторгу и настойчивым просьбам петь снова и снова. После этого она частенько приводила его послушать ее игру, а он, в свою очередь, помогал ей тайком пробираться на запрещенную территорию парка Тегфана, с уверенностью утверждая, будто знает, где расставлены все ловушки егеря, и может провести ее безопасной тропой. Она научила его петь. У него оказался чистый и приятный голос.

— Ты все еще играешь, Марджед? — спросил он, заставив ее наконец взглянуть на него.

Она подхватила чайник, хотя это собиралась сделать се свекровь, и стала разливать чай.

— Когда есть время. Не часто.

Она сосредоточилась, чтобы унять дрожь рук, и отругала себя за слабость.

— О, наша Марджед прелестно играет, — подала голос старая миссис Эванс со своего кресла у огня. — А поет, как ангел.

В последнее время бабушка только и делала, что качалась в своем кресле и смотрела на огонь. Теперь она даже не вязала, потому что пальцы почти совсем перестали подчиняться.

— Тогда я должен послушать ее, — произнес он, принимая из рук Марджед чашку с блюдцем и глядя ей в глаза. Его взгляд был, как всегда, холоден, и все же она разглядела в нем намек на вызов. — Как-нибудь.

«Когда рак на горе свистнет», — подумала Марджед, но ничего не сказала. Она присела за стол и взяла в руки чашку Редкое удовольствие посидеть вот так в разгар утра, но она бы предпочла работать. Он сидел на любимом месте Юрвина Сама виновата — не подумав, указала ему именно на этот угол скамьи. Впрочем, не важно.

Вот разве что она никак не могла заставить себя не сравнивать этих двоих мужчин. Юрвин был красивым румяным здоровяком. Носил только рабочую одежду за редким исключением и посмеивался над женой, пытавшейся стирать ее чуть ли не каждый день. Так она быстрее сносится, уверял он Марджед. А чай он всегда пил, шумно втягивая. Она терпеть не могла сидеть и слушать эти звуки и всегда пыталась заняться каким-нибудь делом, чтобы заглушить их. Глупо было раздражаться по такому пустяку, но она так и не сумела побороть в себе это раздражение.

Герейнт, граф Уиверн, был строен, элегантен и безукоризнен. Он снял плащ и положил рядом с собою на скамью. К его ботинкам, казалось, не пристало ни пылинки. Он легко вел беседу, хотя Марджед догадалась, что он, как все, чувствует неудобство, только скрывает его лучше. Юрвин же никогда, видимо, не испытывал потребности поддерживать разговор. Он говорил только тогда, когда хотел что-то сказать, хотя и не был замкнутым человеком. Герейнт пил чай бесшумно.

Марджед пришла к выводу, что он, несомненно, самый красивый и самый привлекательный мужчина из всех, кого она знает. И эта мысль ее злила. Если бы его жизнь не изменилась так внезапно в двенадцать лет, если бы его не воспитали как джентльмена, если бы он не унаследовал богатства и не мог так дорого одеваться, то был бы он теперь таким привлекательным, даже больше, чем когда-то был Юрвин? Или любой другой ее знакомый?

Да, с раздражением признала она, не в силах кривить душой. Еще ребенком, худеньким, оборванным, часто грязным сорванцом, он был красив. В шестнадцать лет она влюбилась в его красоту. Больше просто нечего было любить. Теперь она стала на десять лет старше. На десять лет умнее. Одной красотой ее не соблазнишь.

И Бог свидетель, у нее было достаточно причин ненавидеть этого красавца.

Он поднялся, чтобы уйти, кивнул старшим женщинам, поблагодарил их за чай и повернулся к ней, велев взглядом и всем своим аристократическим видом проводить его. Взял со скамьи плащ и цилиндр.

Она шла с ним к воротам молча, вздернув подбородок. Пусть он владеет землей, по которой они идут, пусть даже через несколько лет он выдворит ее отсюда (так и случится, если рента и дальше будет расти, а цены падать), но сейчас это ее земля. Она работала на ней. До седьмого пота, до мозолей на руках.

Он распахнул ворота и вышел на тропу. Закрывая за собой ворота, он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Она не отвела взгляд.

— Мне жаль, что твой муж умер, Марджед, — сказал он. — Но ты, как видно, прекрасно справляешься сама.

Что-то в ней оборвалось. Она откинула голову и зло посмотрела на него.

— Ах, вам жаль, — проговорила она почти шепотом, но ярость нельзя было скрыть. Ее глаза метали молнии. — Вам жаль! Можете забрать свою жалость, Герейнт Пендерин, и засунуть ее себе в глотку. Убирайтесь отсюда. Я заплатила ренту, и эта ферма моя до следующего года. Убирайтесь. Здесь вам не рады.

На секунду он растерялся. Но не стал отвечать тем же. А ей очень хотелось сразиться, хотя в этой битве ее могло ждать только поражение. Он, как настоящий джентльмен, сохранял невозмутимость.

— Знаю, Марджед, — тихо произнес он. — Я понял это с самого начала.

Он надел цилиндр, отчего стал еще более элегантным, и зашагал прочь. Она смотрела вслед удалявшейся фигуре, и ее одолевал зуд бросить ему в спину несколько отборных ругательств. Она знала некоторые, несмотря на то что воспитывалась в доме священника и регулярно ходила в церковь. Лучше бы, конечно, швырнуть не ругательства, а кое-что потяжелее, но под рукой ничего не оказалось. Кроме того, она бы упала в собственных глазах, если бы принялась визгливо кричать или швырять камни.

Она не жалела, что сорвалась. Если он настолько толстокожий, что ничего не понял, пока сидел у них в доме, то теперь он все знает. И будет держаться подальше от нее и Тайгуина.

Она старалась не думать о том, что Тайгуин принадлежит ему и что день выплаты ренты приближается все быстрее.

Это был первый и самый неудачный визит из тех, что Герейнт нанес своим фермерам-арендаторам в последующие дни. Неудачный в том смысле, что Марджед когда-то была его другом и чуть не стала возлюбленной, а теперь как будто безмерно его ненавидела. Не то чтобы он сомневался в ее ненависти. Ее неожиданная вспышка, когда он, покидая Тайгуин, попытался выразить сочувствие и сделать ей комплимент, рассеяла все сомнения, если таковые и были. Она ненавидела его.

Другие фермеры держались с ним вежливо. Некоторые чуть ли не дружески — чета Вильямсов, например. Их дочь тоже, по-прежнему хорошенькая, по-прежнему робкая и по-прежнему незамужняя. Сирис Вильямс налила ему чаю, но так и не сумела вступить в беседу, а лишь односложно отвечала на его вопросы, правда, при этом она мило улыбалась. Он запомнил каждую добрую улыбку, которой его одарили. Большинство селян, которых он посетил, держались с ним вежливо, и не больше. А за вежливостью некоторых он почувствовал скрытую враждебность.

Последние несколько лет, видимо, выдались не слишком удачными для фермеров. Было много дождей, что сказалось на урожае. Цены упали почти на все фермерские продукты. Несколько фермеров рассказали ему, что им, как и Марджед, пришлось уменьшить стадо. Ясно, что процветанием здесь и не пахло. Герейнт почувствовал угрызения совести, что устранился от дел своего поместья Тегфан. Назначив управляющим вполне надежного, как ему показалось, человека, он постарался забыть об этом месте и обо всем, что с ним связано. Но ему хотя бы следовало знакомиться с отчетами из Тегфана. Ему хотя бы следовало знать, что его фермеры бьются из последних сил. Вряд ли он мог теперь обвинять их, что они относятся к нему с обидой: он приехал неожиданно, хорошо одетый, благополучный, явно не знающий, что такое денежные затруднения.

Кроме того, у него не осталось и следа от той наивности, которой он был полон десять лет назад. Тогда, в прошлом, он ожидал, что когда явится домой, то все порадуются вместе с ним счастливому повороту в его судьбе. Все произошло как в сказке: прожив двенадцать лет нищим оборванцем, он вдруг оказался законным наследником графского титула и трех огромных поместий — хотя его мать, разумеется, всегда велела ему брать с нее пример, ходить с высоко поднятой головой, потому что она вышла замуж за его отца, сына графа, незадолго до его гибели, пусть у нее и не было доказательств и никто ей не верил. В сказках люди всегда радовались удаче счастливчиков вроде Золушки. Теперь-то он знал, что в реальной жизни так не бывает. Он знал, что его люди будут относиться к нему с недоверием именно из-за того, что он тот, кто есть.

Проходили дни, и он нехотя пришел к выводу, что в Тегфане придется задержаться. Вспомнил о Лондоне — с приближением весны там начнется сезон головокружительных светских развлечений. Но в этом году друзья обойдутся без него. Ему нужно остаться в Уэльсе и убедить своих людей, что он им не враг и вовсе не был высокомерен по отношению к ним, потому что вознесся так высоко. Он собирался выяснить истинное положение дел на фермах, которые теперь стали его собственностью. Сделать это будет нетрудно. О своих других поместьях он знал все до мелочей и пользовался репутацией справедливого, покладистого хозяина, как он полагал. В Англии среди фермеров-арендаторов у него были по-настоящему хорошие друзья.

Да, в Уэльсе придется задержаться.

В первые дни он только и делал, что посещал дома фермеров, но осталось еще несколько человек, к которым он так и не зашел. Одним из них был Алед Рослин. Герейнт не спешил возобновлять знакомство с бывшим приятелем и соучастником проказ. Но если придется пробыть здесь не просто неделю или дней десять, тогда этой встречи не избежать.

Наконец однажды днем он пришел в деревню и направился прямо к кузнице. Стук молота о наковальню был слышен еще в конце улицы. А когда Герейнт переступил порог кузницы, то чуть не оглох. Алед стоял спиной к дверям. Он распрямлял молотом металлический обод колеса. Подручный, совсем еще юнец, привлек его внимание к посетителю и боязливо скрылся в тень.

Алед не очень изменился. Природа его не обидела. Он по-прежнему был всего лишь на два-три дюйма выше Герейнта, но крупнее его, с сильными руками и широкими плечами, что неизбежно при таком ремесле. Он по-прежнему был обладателем чересчур густой светлой шевелюры и карих глаз, которые, казалось, всегда улыбаются. Лицо, как и раньше, было добродушное и симпатичное.

Кузнец посмотрел через плечо, опустил молот и медленно повернулся, вытирая ладони о большой кожаный фартук. По его лицу и поведению было ясно, что эта встреча ему так же не нужна, как и Герейнту. Он смотрел вовсе не враждебно, но в его взгляде чувствовались настороженность и некоторое смущение.

— Алед, — начал Герейнт, — когда же ты думаешь начать тяжелую работу?

Алед улыбнулся.

— Мне не хотелось выглядеть потным и задыхаться, когда заглянешь ты, — ответил он, — поэтому я решил, пока тебя жду, займусь чем полегче.

Но держался он довольно неловко. Герейнт подошел к нему, протянул руку. Он по-глупому нервничал, боясь получить еще один отказ, такой же болезненный, как на ферме Марджед.

— Как ты? — спросил он.

Алед сначала посмотрел на руку, а потом уже пожал ее, но достаточно крепко.

— Хорошо, — ответил он. — А ты? Герейнт кивнул.

— Ты женат? — поинтересовался он. — У тебя подрастает с полдюжины маленьких сорванцов?

Алед рассмеялся и покраснел, как заподозрил Герейнт, от смущения.

— Я не женат, — ответил кузнец.

— Значит, ты, должно быть, научился бегать быстрее, — заметил Герейнт.

Ребенком он всегда гордился, что может обставить в беге своего друга, хотя Алед был на год старше, на голову выше и тяжелее на стоун или два. Алед снова рассмеялся. И снова выглядел смущенным. Неожиданно Герейнта как будто что-то подтолкнуло.

— У тебя много на сегодня работы? — спросил он. — Можно ее отложить? Может, пройдемся по парку?

Алед посмотрел на колесный обод и неуверенно поджал губы. Герейнту стало понятно: он искал предлог, чтобы отказаться.

— Мы можем там гулять открыто, не придется больше прятаться за деревьями, стараясь не угодить в ловушки, — заметил Герейнт. — И никто не скажет, что мы вторглись на чужую территорию.

Алед усмехнулся, и глаза его весело сверкнули.

— А почему бы и нет? — сказал он. — Добро пожаловать домой, приятель. — С этими словами он снял тяжелый фартук.

Они покинули кузницу и пошли по улице в сторону парка. Герейнт с грустью отметил, что Алед все же не в своей тарелке. Он тысячу раз предпочел бы остаться у себя в кузнице, чем идти на прогулку с бывшим другом.

На самом деле Алед Рослин не ожидал, что Герейнт когда-нибудь вернется в Тегфан, хотя он и стал теперь графом Уиверном. Вряд ли новоиспеченный граф забыл о некоторых фактах из его детства. Мальчишку Герейнта вовсе не так уж не любили, как он сам считал. Герейнта больше жалели, чем недолюбливали, так же относились и к его матери, хотя, конечно, строгий моральный кодекс, по которому живет большинство нонконформистов, вынуждал их публично ее сторониться. Почти все дети втайне восхищались храбрым и в чем-то обаятельным маленьким оборванцем.

Большинство селян вовсе и не думали ополчаться против мальчика и после того, как граф сделал удивительное открытие, что его давно умерший сын женился по закону на Гуиннет Пендерин, с которой убежал из родительского дома. Они поженились до зачатия ребенка. Разумеется, несколько зловредных людишек извелись от зависти, а кое-кто не преминул отметить, что Гуиннет Пендерин — ее никогда не называли по фамилии мужа, Марш, Герейнт же, как только достиг совершеннолетия, официально взял фамилию матери, — была сослана в маленький дом тут же на территории поместья, она никогда не переступала порога господской усадьбы, и сын не навещал ее.

Большинство селян не испытывали к нему неприязни и во время его краткого пребывания в Тегфане после смерти матери. Но каждый, почти каждый, испытывал неловкость по отношению к нему, не совсем понимая, следует ли говорить с ним так, как будто он Герейнт Пендерин, или относиться к нему с почтением, как к Герейнту Маршу, виконту Хандфорду. Тот факт, что он был и тем и другим, делал ситуацию затруднительной.

Но Герейнту всегда казалось, что его не любят. Впрочем, особой жалости к самому себе по этому поводу он не испытывал. Но он прибегал к самозащите, о которой Алед, как его ближайший друг, да и Марджед Ллуид были хорошо осведомлены. Ребенком он взял себе за правило ни в грош не ставить чье-либо мнение. Восемнадцатилетним юношей он добавил к этому напускное безразличие и умело прятался за только что приобретенный английский лоск и манеры джентльмена.

Алед никак не ожидал, что он вернется. За минувшие годы кузнецу худо-бедно удалось отделить свои чувства к Герейнту как к другу от чувств, которые он испытывал к графу Уиверну, владельцу земли, на которой жили и работали все его знакомые и соседи, да и он сам. Граф Уиверн был безличной фигурой, представителем аристократов, английских владельцев, которые смотрели на Уэльс и его жителей как на источник собственного обогащения. Жизнь в Уэльсе достигла кризисной точки. Вся система, казалось, была создана специально для того, чтобы постепенно вытеснить мелких фермеров и заменить их теми, кому успешнее удавалось обогащать и без того богатых людей.

Алед никогда не думал о себе как о лидере. Это он предоставлял Юрвину Эвансу. Но Юрвин погиб, а жители Глиндери и окрестностей нуждались в вожаке, мужчине с твердыми убеждениями и холодной головой. И уже несколько человек подходили к нему с предложением занять этот пост и присоединиться к тайному комитету, который образовался для организации протестов почти по всей территории северного Кармартеншира. Марджед тоже просила его, а ведь она понесла огромную утрату.

Вот так и вышло, что он согласился. И при этом выбросил из головы тот факт, что среди тех, против которых он намерен выступить, есть его друг. А теперь он шел рядом с Герейнтом сначала по дороге, ведущей в Тегфан, потом по широкому лугу и все время испытывал неловкость оттого, что Герейнт ему и друг, и враг и что скорее всего так долго продолжаться не может и придется делать выбор.

— Алед, — неожиданно произнес Герейнт, и только тогда Алед понял, что до сих пор они шли молча, — не нужно.

Несколько слов, которыми они успели обменяться, были произнесены по-английски. Десять лет назад они тоже говорили по-английски.

— Не нужно что? — с трудом спросил Алед. Если уж они вынуждены говорить, то лучше придерживаться общих фраз.

— Не обращайся со мной как с графом Уиверном, — сказал Герейнт.

— Но ты и есть граф Уиверн. — Он понял, что Герейнт имел в виду, хотя и не хотел бы понимать.

— Я Герейнт Пендерин, — сказал его друг, и в голосе послышалась печальная нотка.

Алед помнил воскресный разговор у часовни и предложение Марджед встретить графа в штыки, если тот явится с визитом. Очевидно, он прошелся по домам, где его встретили не очень приветливо. Деревенский кузнец обычно знает все новости.

— Да, — сказал Алед, — и граф Уиверн тоже.

— Мы когда-то с тобой дрались, — неожиданно вспомнил Герейнт. — Боролись, не боксировали. Почти каждый раз, как встречались. Ты всегда побеждал. Кажется, исключений не было. Хочешь сохранить свой рекорд, Алед?

Алед удивленно взглянул на него.

— Сейчас? — спросил он. — Не дури, приятель.

Он окинул взглядом безупречную одежду Герейнта. Но Герейнт уже остановился и стягивал с себя плащ.

— Да, сейчас, — сказал он разозлившись, и в его глазах промелькнула знакомая бесшабашность. — Давай сразимся, Алед. Посмотрим, сумеешь ли ты снова положить меня на лопатки. Нет, не отступай, не смотри так, будто меня следует отправить в сумасшедший дом. Дерись, черт возьми, или я ударю тебя по лицу и заставлю драться.

Глава 5

«Мир сошел с ума», — подумал Алед, глядя, как друг детства закатывает белые рукава на мускулистых руках. Последний раз он боролся в детстве. Теперь же ему двадцать девять, он всеми уважаемый работник. Зачем драться без всякого повода? Впрочем, в детстве им не нужен был особый повод, чтобы подраться.

Он тоже разделся до рубашки, бросив одежду на траву. Он был выше, тяжелее и, как ему показалось, мускулистее своего противника, которого он теперь разглядывал критически. Одержать победу будет не сложнее, чем раньше. Хотя, с грустью подумал Алед, ни в чем другом он не брал верх над Герейнтом. Мальчишка был младше его, ниже ростом и еще оборваннее, но почему-то всегда верховодил. Куда бы он ни направлялся — а очень часто туда направляться вовсе не следовало, — Алед шел за ним.

Они боролись долго, молча, тишину нарушало лишь их затрудненное дыхание, которое становилось все громче. Они кружили, заманивали друг друга, ставили подножки, перекатывались, брали друг друга в железные тиски, размыкали руки, вскакивали с земли, опять кружили и начинали все сначала. Алед был вынужден признать, что ему просто повезло, когда Герейнт неудачно упал и он смог придавить всей тяжестью его плечи к земле и удерживать несколько секунд, пока тот не вырвался.

А потом они лежали рядом на траве, уставившись в небо, и старались отдышаться. Спустя минуту Герейнт рассмеялся.

— Как-нибудь на днях, — сказал он, — повторим, Алед. Спасибо тебе, приятель. Мне давно нужна была такая встряска.

Он говорил по-валлийски. Совсем как прежний Герейнт, подумал Алед.

— Тебе было нужно поражение? — Алед присоединился к смеху друга. — Я мог бы плюнуть тебе в глаза, приятель, и сберечь наши силы и время.

Наступила тишина, и Алед знал, что сейчас последует. А еще он знал, что не в силах этого избежать.

— Что я сделал? — спросил его Герейнт по-прежнему на валлийском. Он восстановил дыхание и больше не смеялся. — Неужели все дело в том, что из Герейнта Пендерина я превратился в графа Уиверна? Только в этом, Алед?

Алед хмыкнул.

— Ты и не должен был надеяться, что люди будут тобой довольны, приятель, — сказал он. — Взгляни на себя, на того, каким ты был минут пятнадцать назад. Твоим дедом тоже не очень-то восхищались. Сам, должно быть, помнишь.

— А как ты догадался, о чем я веду речь? — спокойно спросил Герейнт. — Это не просто недовольство, Алед. Враждебность. Почему? Что я сделал? Если не считать того, что не показывался здесь последние десять лет. Дело в этом? Да?

— Тебе это кажется, Гер, — сказал Алед. — У тебя всегда было живое воображение.

— Проклятие, — сказал Герейнт, — мы же были друзьями, Алед. Ты, я и Марджед. Она прогнала меня из Тайгуина. Велела запихнуть мое сочувствие в глотку… Полагаю, она с трудом сдержалась, чтобы не предложить другое место. Еще сказала, что я здесь нежеланный гость. А ты говоришь, что у меня живое воображение. Итак, в чем моя вина?

Алед сел и обхватил колени руками. Набрал в легкие побольше воздуха и медленно выдохнул. Какого черта Герейнт вернулся домой? Преподобный Ллуид отчитал бы его как следует, если бы мог услышать, как он мысленно чертыхается.

— Из-за тебя жизнь здесь стала почти невыносимой, — коротко ответил Алед.

— Что? — Герейнт подскочил и сердито уставился на него. — Да меня даже здесь не было, Алед. Как я мог сделать то, в чем ты меня обвиняешь?

— Урожаи и цены падают с каждым годом, — сказал Алед, — а рента растет. Церковную десятину теперь приходится платить деньгами, а не продуктами, и меры по взысканию стали строже. Налог в пользу бедняков тоже вырос, но с появлением работных домов беднякам живется хуже, чем раньше. Дорожные опекунские советы воздвигают все больше застав, так что фермеру дороже перевезти свой товар, чем произвести его или купить. Нарушение границ и браконьерство преследуются гораздо суровее, чем когда-либо. Нужно продолжать?

Даже не глядя в лицо другу, он почти наверняка мог сказать, что Герейнт ошеломлен.

— Но я ничего об этом не знаю, — сказал он. — И ни в чем моей вины нет.

Алед наконец повернул голову и посмотрел на графа Уиверна удивленно… и впервые несколько презрительно.

— Ладно, — сказал он. — Мне нужно работать. Прошу прощения.

Он потянулся за своим сюртуком и уже готов был подняться с земли, но его пригвоздила рука Герейнта.

— Неведение не является оправданием, да? — сказал он. — Нельзя же обвинять меня во всех грехах, Алед. Десятина идет в пользу церкви, а не мне, и не я издал новый закон об оплате деньгами. И не мне принадлежит авторство закона о бедняках, как и идея работных домов. По крайней мере в этих бедах я не повинен.

— Ты уверен, Гер? — Алед поднялся с земли, несмотря на крепкую руку, державшую его, и, прежде чем надеть сюртук, стряхнул траву.

Герейнт остался на месте.

— Я сейчас в невыгодном положении, Алед, — сказал он. — О Тегфане я ничего не знал и, по правде говоря, ничего не хотел о нем знать. Сам не могу понять, почему я здесь. Просто в Лондоне мимо меня прошли два человека, которые говорили по-валлийски.

— Вероятно, тебе следовало остаться в Лондоне. Возможно, так было бы лучше и для тебя, и для здешних людей.

Ему самому было бы гораздо легче бороться с невидимым графом Уиверном, владельцем Тегфана.

Герейнт уже был на ногах.

— Нет, ты не закончишь разговор на этой ноте, — сказал он Аледу, который повернулся, чтобы идти в деревню. — Ты должен мне еще одну схватку, Алед. Сам знаешь, сейчас тебе просто повезло, как везло всякий раз, когда мы боролись в детстве. Все твои победы — чистое везение. Сколько раз мы боролись? Десять? Пятьдесят? Сто? Будет еще одна схватка. И я беру себе за правило отныне и впредь бороться только со своими друзьями. Дай мне время, Алед. Дай мне время выяснить правду и решить, что делать.

Проклятие! Алед не предполагал, что разговор зайдет так далеко. Он уже ощущал тяжесть противоречий, возникших между ними. Герейнт снова протянул ему руку.

— Согласен? — спросил он. — Дай мне неделю или две, а потом уже решай, стоит или нет обрывать дружбу с таким подлецом. Ну же, приятель, ты ведь не растерял свою беспристрастность, которой я всегда восхищался?

Проклятие! Алед крепко пожал протянутую руку.

— Но мне на самом деле пора вернуться к работе, — сказал он.

Герейнт посторонился и позволил ему пройти. Алед еще долго слышал его смех, пока шел в деревню, сознавая всю безнадежность конфликта между дружбой с Герейнтом и верностью людям, которых он представляет.

— Возможно, в следующий раз я вызову тебя на поединок по боксу, — вслед ему прокричал Герейнт. — В этом спорте я кое-чего достиг, как мне кажется. Так что учти, Алед, пущу тебе кровь из носа.

Алед невольно улыбнулся, но вызова не принял.

Постепенно к Герейнту пришло осознание, что он не один. И дело вовсе не в том, что он услышал какой-то шум или увидел кого-то, кроме удалявшейся фигуры Аледа Рослина. Просто у него появилось такое чувство, инстинкт, который он развил много лет назад и все еще сохранил в себе, хотя до последней минуты не подозревал об этом. Неподалеку росли деревья, старые деревья с мощными стволами.

— Тебе лучше выйти оттуда, — небрежно произнес он по-валлийски. — Будет хуже, если я выведу тебя.

Он не знал, кто или что предстанет перед ним. Несколько секунд стояла тишина. А затем шорох возвестил о появлении маленького, худенького, неопрятно и бедно одетого парнишки лет восьми-девяти. Герейнт уставился на него, испытывая странное чувство, будто смотрит в зеркало в конце длинного туннеля времени. Разве что волосы у мальчика были прямые.

Он стоял на одной ноге, а второй почесывался. На нем были ветхие, дальше некуда, ботинки.

— Подойди ближе, — велел Герейнт, с важным видом сцепив руки за спиной. Мальчик прошаркал несколько шагов вперед. — Еще ближе. Остановишься в дюйме от моей вытянутой руки.

Мальчик подошел и остановился, наверное, в двух футах от указанной точки. Он стоял неподвижно, не сводя темных глаз со взрослого. Герейнт прекрасно знал, что мальчик сейчас чувствует, ведь он был его собственным отражением. Сердце ребенка наверняка оглушительно билось где-то в самом горле. А сам он сейчас думает о том, как бы убежать. Ищет пути к отступлению искоса, тайком, не выдает себя бегающим взглядом. И уже понял, что удрать не удастся.

— Ну? — спросил Герейнт. — Что ты здесь делаешь?

— Я играл, — ответил ребенок писклявым голоском, — и потерялся.

В точности такой же предлог он сам придумал в тот единственный раз, когда его поймали, — к счастью это был один из садовников, а не кто-нибудь из егерей. Но все равно, когда его отпустили, спина у него так болела, что он не мог нормально идти, а когда с трудом добрался до вересковой пустоши, где стояла их лачуга, служившая им домом, то долго не мог сидеть.

— Потерялся, охотясь на кроликов? — спросил Герейнт. Мальчишка пожал плечами и покачал головой.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Герейнт.

Мальчик кивнул, и Герейнт разглядел в его глазах неподдельный страх.

— А ты кто такой? — последовал следующий вопрос.

— Идрис, — ответил мальчик.

— Идрис? Просто Идрис?

— Идрис Парри.

— Идрис Парри, — произнес Герейнт, — тебя никто не учил, как обращаться к взрослым?

— Идрис Парри, сэр, — исправился мальчик.

— И где же ты живешь, Идрис Парри? — спросил Герейнт, надеясь, что ответ будет не тот, какой он ожидал услышать.

— С мамой и папой, — сказал ребенок не так смело, — и сестрами.

— Я спросил где? — настаивал граф. Мальчик махнул рукой в сторону холмов.

— Там наверху, — ответил он, и Герейнт незаметно поморщился. — Вы собираетесь выслать меня, сэр?

Ссылка на каторгу. За браконьерство. Ребенок рано узнал, на какой риск идет, точно так же, как когда-то узнал он сам.

— Прошу вас, сэр, лучше побейте меня, — тут же попросил он, и Герейнт понял, чего стоило мальчику проявить такую слабость. — Я потерялся. Я просто играл.

— Послушай, Идрис. — Герейнт полез в карман. — Здесь когда-то стояли хитрые ловушки, угодишь в такую — и она вцепится тебе в ногу, как тысяча дьяволов, и будет держать до тех пор, пока кто-то не придет высвободить тебя. Думаю, вполне вероятно, что их до сих пор никто не убрал. Впредь ты будешь очень осторожно выбирать место для игр, ладно?

Ребенок кивнул.

— Тебе можно верить? — спросил Герейнт. Он уже извлек монету, не слишком мелкую, чтобы быть бесполезной, и не слишком ценную, чтобы вызвать подозрение, и протянул ее мальчику. — Отдай это своей маме, Идрис. И ты поступишь умно, если скажешь, что получил ее от кого-то другого и в другом месте.

Ребенок заподозрил ловушку — точно так же заподозрил ее он сам, когда мистер Вильямс в первый раз предложил ему деньги. Мальчик решил: монета — это приманка, чтобы подманить его поближе и схватить. Поэтому Герейнт подбросил монету в воздух, а мальчик ловко ее поймал.

— Теперь ступай, — сказал Герейнт. — И смотри не угоди в ловушку.

— Да, сэр. — Мальчик уже уходил, но потом замер и оглянулся: — Спасибо, сэр.

Герейнт коротко кивнул. У него засосало под ложечкой. И как только эта семья живет на вересковой пустоши с ребенком, таким оборванным, что, похоже, на нем нет ни одной целой вещи? Но это все-таки семья, если мальчик сказал правду. Отец и мать. И живут они там не потому, что их изгнали из деревни и отлучили от церкви. По крайней мере этот ребенок не бастард.

Однако его не оставляло неприятное ощущение оттого, что пришлось столкнуться с такой нищетой. В Тегфане в отличие от улиц Лондона она почему-то казалась не такой безликой.

Герейнт подумал, что поступал эгоистично, стараясь держаться подальше от этих мест. Он намеренно не вникал в дела Тегфана, проявляя непростительную слабость. Теперь оставалось надеяться, что из-за этого он не потерял окончательно дружбу с Аледом и враждебность к нему людей не продлится долго.

Все-таки это его народ. Он понял это в ту секунду, когда вернулся, или, возможно, еще раньше, в ту секунду, когда произошла короткая встреча на лондонской улице.

Это его народ.

На еженедельную репетицию церковного хора всегда собиралось много народа, если только не было страды. Пение было той страстью и тем увлечением, которые объединяли почти всех жителей Западного Уэльса, впрочем, то же самое происходило и в других районах Уэльса.

Марджед с детства дирижировала хором, чтобы освободить отца хотя бы от одной обязанности, которых у него было очень много. Она часто думала, что, наверное, не совсем правильно считать ее дирижером. Валлийскому хору, если только он не принимал участия в каком-нибудь местном фестивале, на самом деле не нужен был человек, который стоял бы перед ним, отбивая такт и задавая громкость. Валлийский хор просто пел сердцем, и пел слаженно. Для валлийских певцов не существовало большего удовольствия, чем вслушиваться в стройное звучание голосов своих партнеров, каждый из которых выводил собственную партию.

Роль Марджед заключалась в том, что она начинала репетицию, прекращая шумную болтовню, — участники хора обменивались новостями, рассказывали друг другу обо всем, что случилось с прошлого воскресенья. Кроме того, она выбирала гимны, которые им предстояло спеть во время ближайшей воскресной службы, и порядок исполнения. Когда же они начинали петь, она садилась и пела вместе с ними под неумелый аккомпанемент мисс Дженкинс, барабанившей по клавишам древнего фортепиано воскресной школы.

Так они распевали целый час, а Марджед думала про себя, что они собираются здесь каждую неделю вовсе не для репетиции, а чтобы попеть всласть и посудачить. Проходил час, и они принимались болтать и сплетничать с тем же пылом, с каким предавались этому занятию после утренней службы по воскресеньям.

Она все еще сердилась. Она ополчилась на него даже больше, чем следовало, из-за недовольства собой. После его визита она не переставая думала о нем. Даже видела во сне, испытывая ненависть и глубокое возмущение по поводу того, что он вернулся в Тегфан. Почему он не поступил как порядочный человек, не остался в Англии?

Как только Марджед дала понять, что репетиция окончена, тут же начались разговоры, главным предметом которых, разумеется, был он. Почти каждый успел повидать его, а некоторые даже удостоились личных бесед.

Все сошлись в одном мнении: вид у него очень важный, ведет он себя как истинный джентльмен, говорит по-английски даже лучше самих англичан, а держится очень строго. Несколько человек осмелились заметить, что он был очень любезен во время визита и с интересом осматривал их фермы. Возможно, теперь наступят перемены, раз он приехал и все увидел сам. Но большинство было настроено враждебно: уж очень он заносчиво держался и даже не спросил, есть ли у них какие-нибудь проблемы или жалобы.

— Он посочувствовал мне в связи со смертью Юрвина, — произнесла наконец Марджед, не в силах больше уклоняться от участия в разговоре. — А затем похвалил за то, как я одна управляю фермой. Все равно что сказать, будто Юрвин не идет в счет и мне даже лучше без мужа-преступника. — Она была в такой ярости, что голос дрожал, а руки тряслись.

— Ну, это он зря, — промолвил Ивор Дейвис.

— И поверьте мне на слово, когда он к нам заходил на ферму, то так и шнырял вокруг глазами — наверняка высматривал, что еще можно из нас выжать на следующий год, — поведала Гуэн Дирион. — Думаю, нам не стоит доверять ему, несмотря на все его манеры.

— В конце концов, он всего лишь Герейнт Пендерин, — напомнил присутствующим Илий Харрис.

— Не понимаю, почему мы должны робко стоять, позволяя графу Уиверну заходить к нам на подворье и в наши дома, когда ему вздумается, — заявила Марджед, все еще пылая гневом. — Не понимаю, почему мы даем ему это право. Не пора ли нам отплатить ему той же монетой?

— Марджед, — вступил в разговор Алед, — не стоит торопиться. У него ведь есть право посмотреть, чем он владеет.

Она обернулась к нему, сверкая глазами.

— Алед Рослин, — сказала она, — ты вроде бы считаешься нашим вожаком. И вроде бы должен работать с комитетом, чтобы помочь нам устроить организованное и действенное выступление против наших хозяев, а мы так до сих пор ничего не знаем, что конкретно нам нужно делать.

— Сейчас не время и не место, Марджед, — сказал он.

— В таком случае где это место и когда наступит это время? — спросила она. — Скажи нам, Алед. И что мы будем делать? Разрушать заставы, как делают в других местах? Это сработало три года назад. Для большинства из нас заставы — последняя капля. А скоро придет пора везти известь на поля. Разве нам по карману дорожная пошлина?

— О, Марджед. — Сирис уже поднялась было, чтобы уйти, но вновь опустилась на скамью. — Не говори о насилии, прошу тебя.

На Аледа она не смотрела.

— Комитет работает над этим, — ответил Алед. — Вопрос не из легких. И не стоит его здесь обсуждать так открыто. Трудно найти человека, который возглавил бы такое движение. Нам нужен тот, кто возьмет на себя роль Ребекки.

— А что, если тебе взяться, Алед? — предложила Морфилд Ричардс, жена фермера, жившего в трех милях от деревни.

Но Алед покачал головой, явно чувствуя себя неловко.

— Я примкну к такому движению, если оно будет организовано по решению комитета, — сказал он. — Но возглавить его не могу, Морфилд. У меня нет такого авторитета. Ребекке придется командовать целой армией мужчин, а это нелегко.

— И женщин, Алед, — добавила Марджед. — Ей придется командовать целой армией мужчин и женщин. И что, у нас не найдется такого смельчака? Юрвин взялся бы за это. — В ее голосе слышалась горечь. — Так вот, я полагаю, нам не следует дожидаться решения комитета или появления Ребекки. Я полагаю, нам следует проявить свое недовольство сейчас. Без промедления.

— Но как, Марджед? — спросил Ивор.

— Только без насилия, — заволновалась Сирис.

— Можно выказать недовольство и без насилия, — сказала Марджед. — Можно досаждать, не прибегая к жестокости или ненужному разрушению. Молоко, которое привозят в Тегфан, однажды может оказаться кислым. Или его не донесут до кухни, а случайно разольют по крыльцу и террасе. Однажды ночью дверь в конюшню случайно окажется незапертой, и все кони разбредутся. Может произойти еще тысяча разных вещей, было бы воображение.

Послышались смешки и удивленные возгласы. А затем все принялись фантазировать.

— Как-нибудь ночью овцы уйдут с пастбища, проломив ограду, и решат пощипать цветочные клумбы.

— А если он заявится к кому-нибудь в дом, то что взять с неловкого старика, разлившего чай или свиные помои?

— Как-нибудь он поедет верхом, а поперек аллеи окажется веревка, да еще лошадь испугается какого-нибудь резкого звука и помчится галопом. Да, хотел бы я увидеть такую картину.

— Слишком жестоко, парень, помилосердствуй. Лошадь может повредить себе ногу. А седок приземлится и переломает себе ребра.

Все очень веселились, обмениваясь подобными репликами.

— Ну, — обратилась к ним Марджед, — кто со мной?

Несколько человек, среди них, конечно, Сирис, категорически отказались. Еще несколько согласились попробовать при условии, что никто, включая графа Уиверна, не пострадает. Большинство же с восторгом согласились проявить свое недовольство, а заодно отплатить за свои страхи и горести. Само собой вышло, что Марджед взяла на себя руководство. Алед советовал подождать.

— Дай ему еще неделю или две, Марджед, — попросил он. — Возможно, теперь, увидев все собственными глазами, он кое-что изменит. А к тому времени кто-нибудь согласится стать Ребеккой, и мы сможем выступить гораздо более широким фронтом.

Но Марджед не желала ждать.

— Я ждала больше двух лет после ареста Юрвина, — спокойно сказала она. — Я ждала несколько месяцев после образования комитета, куда тебя выбрали, Алед, представлять нас. Я ждала почти неделю после приезда Герейнта Пендерина, после приезда графа Уиверна. Я ждала уже достаточно.

Вокруг раздался одобрительный ропот.

— Что ж, — Алед поднялся с места, — ты поступаешь так, как считаешь нужным, Марджед. А я подожду решения комитета. Тебя проводить, Сирис?

— Нет, спасибо, Алед. — Сирис не смотрела на него, хотя говорила очень решительно. — Не хочу, чтобы ты делал крюк.

Она поспешно покинула классную комнату, одна, даже не бросив взгляда на Марджед.

Если бы не Герейнт Пендерин и ему подобные, с горечью размышляла Марджед, то не было бы между ними таких разногласий. Все, что они хотят, это жить спокойно и честно зарабатывать на достойную жизнь. Но это право у них отнято, и она, если нет никого другого, позаботится о том, чтобы они не сложили смиренно лапки.

И пусть со стороны кажется ребячеством их готовность придумывать каверзы для графа Уиверна. Все дело в том, что у них слишком мало способов выразить протест.

Глава 6

Мэтью Харли знал, что репетиция церковного хора проходит вечером по четвергам. И он также знал, что в этом хоре поет Сирис Вильямс. Он не договаривался с ней о встрече после репетиции, так как предполагал, что, вероятнее всего, она пойдет домой вместе с Марджед Эванс. Но все равно слонялся по деревенской улице на всякий случай, если вдруг она выйдет одна.

— Да, благодарю вас, — сказала Сирис, когда он, поздоровавшись, попросил разрешения проводить ее домой.

Она даже взяла кавалера под руку — он сам предложил ей опереться на его локоть. Во время воскресных прогулок он никогда этого не делал. Валлийские женщины, особенно те, что часто ходят в церковь, какие-то странные. Чересчур строгих правил. И очень робкие.

Но ему нужна была женщина, жена. Он не верил, что Сирис Вильямс или любую другую женщину поместья можно заполучить без брака, хотя одно время подумывал о Марджед Эванс. Она достаточно долго вдовеет, чтобы почувствовать беспокойство, и, возможно, не откажется немного покувыркаться. Впрочем, Марджед Эванс не была в его вкусе. Слишком она волевая, слишком прямолинейная. Сирис гораздо приятнее. Она хорошенькая, покорная и очень аппетитная. А ему, безусловно, не хватало женщины.

Сирис Вильямс считалась женщиной кузнеца, хотя Харли не сомневался, что она все еще девственница. Впрочем, недавно этот роман закончился.

— Мне понравились воскресный чай и наша прогулка, — сказал он.

— Да. — Она улыбнулась, не глядя на него. — Мне тоже.

— Я надеялся, что вы позволите снова навестить вас. Хорошо?

Она не стала отвечать сразу. Идя рядом с ней, он подумал, она подходит ему по росту. Подле нее он чувствовал себя высоким. Жаль, нельзя увести ее за холмы и получить удовольствие, не думая о браке. Нет, это невозможно.

— Хорошо, — наконец сказала она, — вы очень любезны. Такая неожиданная сговорчивость была словно бальзам для его уязвленных чувств. Он знал, что в поместье его не любят. Этого и следовало ожидать. У него была работа, и он исполнял ее неукоснительно. Его никогда не волновало, что он непопулярен среди местных жителей. Сознание власти, которое давало его положение, вполне компенсировало этот недостаток. Но теперь над ним нависла угроза. Хозяин два года не проявлял никакого интереса к тому, что здесь творится, и вдруг приехал из Лондона, и задает вопросы, и вмешивается, куда его не просят. Управляющего это очень раздражало.

— Граф Уиверн, как только вернулся домой, начал посещать своих арендаторов, — сказал Харли. — Он уже побывал у вашего отца?

— Да, — ответила она, — он пил у нас чай.

— А что говорят в деревне по поводу его возвращения? — поинтересовался управляющий.

Он тешил себя надеждой, что у остальных приезд графа вызвал не больше радости, чем у него самого. Возможно, хозяин вернется в Лондон, если почувствует, что он здесь нежеланный гость. Но свой вопрос Харли задал как бы между прочим. Он был вполне рад и тому, что просто идет рядом с женщиной. Именно с этой женщиной.

Герейнт пошел в церковь в воскресное утро, несмотря на то что у него было много дел. Вообще-то он шел даже не в церковь, а в часовню. На англиканскую службу он уже опоздал, потому что она начиналась на полчаса раньше. Герейнт убедил себя, что опоздать его вынудила поимка овец, но, будь он честным перед самим собой, ему пришлось бы признать, что он сам искал предлог пойти в часовню, а не в церковь. Овцы и послужили таким предлогом.

Он смеялся про себя, идя по дороге навстречу ветру. Как все-таки хорошо улыбаться, чувствовать, что тебе весело. Даже ветер был ему приятен, хотя за последнюю неделю, особенно за последние несколько дней, поводов для радости было очень мало.

Во всяком случае, садовникам точно было не до веселья, когда обнаружилось, что ночью целое стадо овец перебралось с пастбища на лужайки перед домом и спокойно пощипывает траву. Лично ему понравилось глазеть на животных из окна спальни. Такая приятная сельская картина. Но, увидев, как садовники и грумы пытаются прогнать овец, а те лишь ходят тупо кругами, Герейнт вначале посмеялся, а потом натянул сапоги и спустился вниз.

Это он придумал пригнать собак, но лишь после того, как сам попробовал погоняться за овцами. А потом он вместе с возмущенным старшим садовником последовал за стадом и собаками до самого пастбища, где лично наблюдал, как накрепко запирают ворота ограды. Ему было никак не понять, каким образом такой надежный замок вдруг случайно отомкнулся. Вероятнее всего, кто-то по невниманию оставил ворота незапертыми. Что-то в этом роде сказал садовник грозным голосом, собираясь лично отыскать виновного.

Герейнт заметил, что овцы никакого вреда не причинили. Всего лишь мирно пощипали травку, цветы ведь еще не распустились. Садовник посмотрел на него тяжелым, почти жалостливым взглядом и поджал губы. И только теперь Герейнт понял, в чем причина. Отправляясь в церковь, Герейнт увидел целую армию садовников, которые с овечьей покорностью подбирали овечий помет с просторных лужаек перед домом. Он рассмеялся над собственной шуткой.

Он опять стал серьезным, когда дошел до деревни и увидел, как несколько человек входят в часовню. Ему предстояло сделать трудный шаг. До сих пор он ни разу не переступал порога часовни — его ведь выставили оттуда, когда он был еще в утробе матери. Иногда тайком от матери он слонялся возле часовни воскресным утром, обычно где-нибудь сбоку или позади здания, предпочитая держаться подальше от улицы. Слушал пение, запоминал гимны и подкарауливал Аледа или Марджед в надежде привлечь их внимание после окончания службы. Ему бы следовало возненавидеть все, что связано с этой церковью, но почему-то его всегда тянуло стать ее прихожанином.

Он не посетил ни одной службы в часовне и теперь испытывал неловкость даже большую, чем мог предполагать. Дедушка, когда бывал в Тегфане, всегда ходил в англиканскую церковь. От него наверняка ждут того же. Правда, он не должен надеяться на слишком радушный прием. Впрочем, за последнюю неделю он не столкнулся с особым радушием ни в одном из домов, в которые наведался. Даже Алед сказал, что лучше бы он не приезжал. Но теперь он хотя бы отчасти знает причины враждебности, которая угадывалась под внешней вежливостью у всех, кроме Марджед.

Впереди предстояло много работы.

Когда он шагнул с крыльца внутрь, ему показалось, что часовня набита битком. Ему непривычно было видеть церковь, где на скамьях нет свободных мест. Но сейчас он видел именно это. Сесть было негде. Однако он решил, что отступать слишком поздно. Несколько человек повернули головы, чтобы посмотреть, кто там стоит в дверях. Герейнт не смотрел никому в лицо, но все же почувствовал, что у любопытных прихожан округлились глаза и поползли на лоб брови, когда они толкали соседей. За те несколько секунд, что он стоял в раздумье, ему показалось, что он привлек внимание чуть ли не половины прихода. Приглушенная при его появлении болтовня почти совсем стихла.

И тут он увидел свободное место. Разумеется, не в последних рядах, а в третьем-четвертом от начала. Но приходилось выбирать: либо это место, либо простоять всю службу в дверях, либо повернуться и уйти. Последние два варианта он отверг сразу и зашагал по проходу

Он всю жизнь вызывал к себе пристальный интерес. Никогда не мог затеряться в толпе. Сначала был изгоем в Глиндери, затем наступили тяжелые годы учебы в школе, когда он был валлийским оборванцем среди сыночков а английских джентльменов, и вот совсем недавно он занял положение пэра Англии, одного из самых богатых и состоятельных аристократов. Он привык, что на него без конца глазеют. И все же не мог вспомнить другого такого случая, когда его особа привлекла бы столько внимания и он чувствовал бы себя таким одиноким.

Герейнт инстинктивно выпрямился, его лицо приняло безразличное, высокомерное выражение.

Он опустился на свободное место рядом с женщиной и уставился на кафедру, всем сердцем желая, чтобы поскорее появился преподобный Ллуид. Ему следовало, наверное, как ни в чем не бывало посматривать по сторонам и приветливо кивать, встретившись взглядом с кем-нибудь из прихожан — похоже, на него взирал весь приход, — но он боялся, что если попытается повернуть голову, то шея сломается.

А затем вдруг понял, что женщина, сидевшая рядом, это Марджед. Он не повернул головы, просто не смог, чтобы убедиться в своей правоте. Но он чувствовал, что не ошибся. На ней было синее платье. По крайней мере это он сумел разглядеть краем глаза. Как глупо, что он не смог заставить себя просто повернуть голову, вежливо кивнуть и вновь обратить лицо к кафедре.

Наконец священник вышел из ризницы, прихожане встали, и пианистка забарабанила вступительные аккорды первого гимна. Если у Герейнта оставались какие-то сомнения, то они тут же улетучились. Часовня внезапно наполнилась мощным четырехголосьем, но сопрано женщины рядом с ним могло принадлежать только Марджед.

Он не стал петь. Не мог петь, хотя держал в руке открытый псалтырь. На него нахлынула горько-сладостная ностальгия, горло и грудь до боли сдавили непролитые слезы.

«О Господи, как я скучал по Уэльсу. Как я скучал по дому».

Марджед казалось, что в течение всей недели, с прошлого воскресенья, когда Глинис принесла из Тегфана новость о приезде графа Уиверна, она чувствовала одну только горькую ненависть. Ненависть и теперь клокотала в ней, и Марджед не могла не понимать неуместность такого чувства именно здесь, в часовне, когда она пыталась сосредоточить свои мысли на любви к Богу.

Но для Бога так и не нашлось места. Ее тело возобладало над душой. Левый локоть и бок ощущали тепло Герейнта. Когда они опустились на скамью, спев первый гимн, миссис Гриффитс, сидевшая по другую руку, вытеснила Марджед с прежнего места, заставив подвинуться ближе к нему. Ей пришлось все время прижимать локоть к себе, чтобы не дотрагиваться до соседа. Но от него шло тепло. И еще тот самый дорогой аромат, который она ощутила в Тайгуине. Мускусный. До сих пор ей не встречались мужчины, которые пользовались бы одеколоном. А вот он пользовался. Тем не менее запах был отнюдь не сильный и определенно не женский. Казалось, этот аромат стал частью его безусловной мужественности.

Герейнт пробыл в Тегфане уже неделю. Целую неделю он демонстрирует всем и каждому, кто здесь хозяин, ходит по домам разодетый с таким великолепием, что рядом с ним потертая одежда селян кажется лохмотьями, обращается с ними с такой холодностью и высокомерием, которые старому графу и не снились. Вчера его судебный пристав вместе с несколькими крепкими парнями, служившими в поместье, явились на ферму Глина Бевана и отняли у него лошадей и коров, потому что Глин не заплатил церковную десятину. Как теперь Глин справится с севом? И как теперь его жене приготовить столько масла и сыра, чтобы хватило на продажу?

И несмотря на все это, он осмелился явиться этим утром в часовню, испортив единственный день недели, когда все жители деревни собираются вместе, чтобы помолиться, отвлечься от забот и дружески поболтать после службы. А он посмел усесться рядом и не обращать на нее внимания. Он вообще никого не удостоил вниманием. Просто кивнул отцу, когда тот поприветствовал его с кафедры, и ни разу не посмотрел по сторонам. И к пению не присоединился. Наверное, уже не помнит ни одного слова на валлийском. А ведь вся служба проходила именно на этом языке, если не считать краткого приветствия, обращенного к графу Уиверну.

Зачем он пришел? Чтобы заставить всех испытать неловкость? Что ж, ему это удалось.

Марджед отметила, даже не глядя прямо на его руки, что они хорошо ухожены, с аккуратным маникюром. У него были длинные пальцы. Она помнила, как говорила ему в детстве, что он должен научиться играть на арфе или пианино. Когда-то он весь был пронизан музыкой.

Марджед невольно припомнила, каким был Герейнт — храбрый, маленький постреленок, который вечно попадал в переделки — иногда из любви к приключениям, иногда по необходимости. Он исследовал земли хозяйского поместья ради забавы не угодить в ловушки, расставленные егерями, и избежать поимки. Но он проделывал это также и для того, чтобы ловить в силки кроликов и выуживать лососей из запруд — это помогало им с матерью не умереть с голоду. Он взбирался на деревья, перелезал через заборы, переправлялся через ручьи и со звериной ловкостью неутомимо носился по холмам. Он был худ, оборван, частенько голоден, но, несмотря на это, беспрестанно болтал, смеялся и пел, словно его ничто не заботило. И чем больше ему хотелось есть, тем веселее он смеялся. Ему тогда хорошо удавалось прятать свои чувства, чтобы избежать жалости.

Марджед жалела мальчика и восхищалась им, следовала за ним повсюду, бранила и подкармливала его — всякий раз половину он уносил домой матери.

Марджед любила его. Боготворила и любила. Той любовью, какой один ребенок любит другого.

Жизнь повернулась так, что его вырвали из неописуемой бедности и окунули в невообразимое богатство. Его забрали у нее. Она радовалась за него и плакала из-за себя. Она находила ему оправдание, когда он не писал домой и не приезжал на каникулы, — даже когда пошли слухи, будто он не пишет и собственной матери. Она всегда находила причины, весомые причины, почему он так поступал. Она продолжала любить его.

Ее любовь к нему расцвела удивительно быстро и в то же время крайне болезненно. Когда он наконец вернулся домой, повзрослевший, невероятно красивый, волшебным образом преобразившийся за шесть лет пребывания в Англии, это была уже любовь женщины к мужчине.

Боль той любви никогда не покидала ее. Боль любви и предательства. Как это неправильно, думала Марджед, считать чувства шестнадцатилетних детской любовью, не такой серьезной, как настоящая любовь, если она вообще существует. Марджед любила мужа. И когда потеряла его, горевала безмерно. В ее душе всегда сохранятся любовь и чувство утраты. Но эти любовь и горе принесли ей не такую боль, как первая любовь и первое страдание.

Эта мысль, родившаяся у нее в сознании посреди отцовской проповеди, удивила и в то же время встревожила Марджед. Но это была правда, она знала. Бессмысленно отрицать. Это была правда.

А предмет ее первой любви сидел молча и важно рядом с ней. Она любила его с пятилетнего возраста, пока ей не исполнилось шестнадцать. Она горевала по нему несколько лет. И вот уже два года ненавидит его. Ненависть пришла в его отсутствие, но теперь, когда он здесь, она усилилась во много раз.

«Герейнт. Ах, Герейнт, как ты мог так измениться?» Интересно, какой урон причинили овцы. Жаль, что еще слишком рано для цветов, тогда вреда от животных было бы больше. Впрочем, Марджед не хотела прибегать к разрушениям или жестокости. Ей нужно было всего лишь досадить. Она надеялась, что доставила ему неприятность. Она надеялась, что в ближайшие дни неприятностей станет больше.

После службы преподобный Ллуид задержал Герейнта разговором на крыльце, к ним присоединился Ниниан Вильямс. Все остальные стояли группками на улице, как было заведено, хотя Герейнту показалось, что на этот раз болтают тише и не так бойко, как раньше. А еще он отметил, что все избегают смотреть в его сторону, словно боятся встретиться с ним взглядом.

Зря он сюда пришел. Надеялся своим появлением в часовне продемонстрировать свою добрую волю, желание влиться в жизнь деревни, хотя знал, что его странное прошлое, как и теперешнее положение, всегда будет отдалять его от жителей Глиндери. Но он все-таки надеялся установить с ними дружеские отношения, такие же как с арендаторами в его английских поместьях.

Будет нелегко. И наверное, он сделал ошибку, что пришел сегодня, слишком мало времени прошло после его возвращения. Алед не погрешил против истины, когда рассказывал ему о том, что здесь творится. Герейнт потратил два дня, чтобы разобраться в делах. Оказалось, за последние пять лет арендная плата резко возросла без всякой на то причины. Мэтью Харли, управляющий, объяснил, что в Уэльсе слишком много свободных фермеров и слишком мало ферм. Поэтому если кто-нибудь не может платить ренту, то всегда на его место найдется другой желающий, способный выложить нужную сумму.

Герейнту показалось, что это недостаточная причина для повышения ренты. Скорее, это алчность.

Он также выяснил еще одно обстоятельство, и ему стало стыдно, что он не узнал об этом раньше. Оказалось, он владел приходом Глиндери, поэтому вся церковная десятина шла ему в карман. Его судебный пристав заработал громкую репутацию, собирая неслыханные подати. Видимо, Брин Джонс служил предметом зависти всех землевладельцев в округе. Для Герейнта было ясно одно: получалось, что он взимал двойную ренту. Церковная десятина была первоначально введена для поддержания церкви, разве не так? Однако почти все жители Глиндери и окружающих деревню ферм посещали часовню и почти никто не ходил в англиканскую церковь, а граф Уиверн тем не менее получал десятину.

Что-то здесь не так. Можно было бы предположить, что это какое-то недоразумение, если бы все не было так серьезно.

Граф Уиверн был членом опекунского совета, ведавшего ремонтом дорог на его земле и имевшего право устанавливать заставы. С тех пор как Герейнт унаследовал титул, этим занималась компания, которая неплохо справлялась с ремонтом дорог и сбором пошлины.

Что до браконьерства, то оно в Тегфане до сих пор наказывалось ссылкой на каторгу. Господскую дичь до сих пор охраняли несколько егерей, которые все так же, как и в старину, расставляли ловушки на людей. Запруда на реке, протекавшей через парк, до сих пор задерживала всю рыбу, предназначавшуюся только для стола графа, который редко появлялся в поместье, но и в этом случае он всего лишь человек, и, следовательно, обладал одним-единственным желудком.

Герейнт устыдился своих открытий.

Он вел неспешный разговор со священником и Нинианом Вильямсом на ступенях крыльца, а сам наблюдал за Марджед, которая беседовала неподалеку с миссис Вильямс, Сирис и другими женщинами, стоявшими кружком. Жаль, что она настроена к нему так враждебно. Было бы неплохо иметь здесь по-прежнему друзей — Аледа и Марджед. Хотя в Аледе он тоже пока не уверен. Сегодня утром Алед даже близко к нему не подошел.

Кто-то потребовал тишины и замахал руками над головой, чтобы привлечь к себе внимание. Герейнт увидел, что это Айанто Ричардс, фермер, у которого он успел побывать. Айанто смеялся, раскрасневшись от возбуждения.

— Помолчите минутку, ладно? — сказал он, когда наконец установилась тишина. — Дайте и мужчине ввернуть словцо. В четверг на этой неделе матери Морфидд исполняется восемьдесят лет. Из-за больных ног она не выходит из дома с прошлого лета. Мы с Морфидд будем очень рады, если вы все придете к нам в дом отпраздновать день рождения мамы. Это вечер, когда собирается хор, но можно устроить репетицию у нас, чтобы мама послушала. Ниниан обещал принести арфу Марджед. Саму Марджед, однако, тащить на руках он не собирается.

Раздался взрыв смеха.

— Господи, да как же мы все там поместимся? — спросил Ивор Дейвис.

— Мы пропихнем вас с помощью сапожного рожка, — смеясь, ответил Айанто. — Если все придут, то и место найдется для всех. Не так ли, Морфидд?

— Обязательно найдется, — заверила всех жена громким голосом, чтобы ее было слышно. — Мы хотим, чтобы пришли абсолютно все. Ради мамы. — Ее взгляд скользнул по толпе и обратился на крыльцо, где стояли священник и два его собеседника. Но она поспешно отвернулась, когда встретилась глазами с графом.

— Мы придем и принесем с собой угощение, Морфидд, — сказала миссис Вильямс. — Одной не под силу накормить такую ораву. Мы поможем, ладно? Представить только, что твоей маме уже восемьдесят. Как летит время. Весьма почтенный возраст.

Люди начали расходиться. Марджед сказала что-то женщинам, стоящим рядом с ней, потом повернулась и пошла по улице. Она шагала, придерживая обеими руками шаль на плечах, синяя юбка зазывно раскачивалась.

Герейнт отреагировал на ее уход поспешно и опрометчиво, учитывая, что зрителей оставалось еще довольно много. Он дотронулся до шляпы, обращаясь к преподобному Ллуиду и Ниниану Вильямсу, пожелал им доброго утра, хотя во время длинной проповеди утро давно перевалило за полдень, обошел толпу, все еще стоявшую на улице, и быстро пошел, но не по направлению к дому, а в другую сторону, преследуя Марджед.

Глава 7

Он догнал ее в конце улицы, там, где начиналась тропа, протоптанная вдоль реки. Ветер дул в лицо, поэтому она не услышала, что он подошел. Когда он зашагал рядом, она повернула к нему испуганное лицо.

— Женщине не следует идти домой без провожатых, — сказал он.

Она покраснела. На его глазах губы у нее сжались, а взгляд посуровел.

— Благодарю, — сказала она по-английски, — но я предпочитаю ходить одна.

— Чем со мной, — добавил он. — Так заканчивается твоя фраза, даже если слова и не были произнесены. Что я тебе сделал, Марджед?

Он знал, что он ей сделал, что он сделал всем своим людям. Он сделал жизнь для них очень тяжелой, неоправданно тяжелой. Он никогда не действовал в спешке. Благодаря своему образованию и воспитанию он уразумел, что у каждой монеты две стороны и что нужно тщательно рассмотреть каждую, прежде чем делать вывод о ценности монеты. Он обязательно внесет перемены, он не сомневался в этом. Он не мог себе представить, чтобы ему что-то помешало так поступить.

Тегфан — процветающее поместье. Но даже если и не так, то он сам очень состоятельный человек.

— Вы лишаете меня возможности идти одной.

— Мы были друзьями, — напомнил он. — Ты и Алед были моими единственными друзьями.

Но разве можно было ожидать, что они и теперь останутся его друзьями? Он сам сознавал невероятность такого предположения. За время своего обучения он усвоил также, что дружба возможна только между людьми равного положения, хотя одного равенства недостаточно. В жизни Герейнт встречал людей, которые презирали его за происхождение, хотя родословная у него была безупречной. Впрочем, не совсем. Его мать была простой гувернанткой, хотя и законной женой отца.

— Это было сто лет назад, — сказала она. — Даже еще больше.

— Ты сердишься из-за того, что случилось, когда я приезжал домой? — спросил он. — Ты не можешь простить мне той вольности? Ты была очень аппетитной девушкой, Марджед.

Она рассмеялась, но как-то невесело. Он заметил, что, идя рядом с ним по тропинке, она подстраивается под его шаг.

— Прошло много времени, — сказал он, — десять лет.

— Да, — сказала она, — целая вечность.

— Голос у тебя изменился, окреп, — сказал он, меняя тему. — И стал еще красивее, чем был. Ты и сама стала еще красивее.

Он сам не знал, чего добивается, и понимал, что действует неуклюже. Обычно его обхождение с женщинами не отличалось неуклюжестью. Наверное, потому, что он, как правило, не чувствовал себя неловко в женском обществе и ему не приходилось защищаться. Марджед остановилась и повернулась к нему, откинув голову, выпрямив спину, с гневным выражением на лице.

— Чего вы хотите? — спросила она. — Хотя можно и не спрашивать, не так ли? Вы думаете, что добьетесь от меня того, чего почти добились в прошлый раз, когда были здесь? А если я мило улыбнусь, то это случится даже не на твердой земле, как было тогда. Возможно, это будет графская кровать в великолепной графской спальне. А может, я говорю глупости? Шлюх ведь не допускают на графскую постель, не так ли? Так вот, в этой части света вам не найти шлюх для своего удовольствия, милорд. Вам тогда следовало остаться в Англии.

Он невольно расправил плечи и холодно посмотрел на нее.

— Осторожнее, Марджед, — сказал он тихо и сдержанно, — не забывай, с кем говоришь.

Но ее не так-то легко было запугать.

— О, я помню, — сказала она с жаром в отличие от него. — Я не забыла, кто вы, милорд. Убийца!

Она резко повернулась, взметнув юбки, и стала взбираться вверх по тропинке, ведущей в Тайгуин. Он не стал преследовать ее дальше. Просто стоял и смотрел ей вслед удивленно и хмуро. Убийца? Она могла бы найти для него другие уничижительные слова, не слишком погрешив против истины, но такого он, конечно, не ожидал. Ее обвинение было очень выразительным, но абсолютно бессмысленным. Очевидно, она очень рассержена на него из-за чего-то, поэтому не стоило сейчас за ней идти. Раз у нее такое настроение, разумно поговорить все равно не удастся.

Он отвернулся и в течение нескольких минут не сводил неподвижного взгляда с протекавшей внизу реки. Марджед всегда стояла горой за правое дело, особенно если оно касалось кого-то другого, а не ее. Скорее всего она злится из-за того, что он отбирает последний грош у своих людей, ни для кого не делая исключения. И трудно ее винить за это. Он не станет оправдываться незнанием, даже перед самим собой.

Он хотел выглядеть лучше. Особенно в глазах Марджед. За последние десять лет у него были любовницы и легкие увлечения. Дважды он подумывал жениться. Один раз совсем было собрался сделать предложение. Но любил он всего один раз в своей жизни. И мог бы очень легко полюбить снова.

Одну и ту же женщину.

Он понял это и удивился. И встревожился.

Марджед была права. Он хотел уложить ее в постель. Но он также хотел произвести на нее впечатление. Ему были необходимы ее уважение, ее симпатия, ее дружба. И возможно, нечто большее.

Но она возненавидела его. Дело тут то ли в сугубо личных обидах, то ли все гораздо серьезнее. Она назвала его убийцей. Что, интересно, он убил в ее жизни? Веру в него?

А можно ли восстановить веру, если она утеряна?

Во всяком случае, можно попытаться.

Он флиртовал с ней. Шел рядом, прямой как столб, с каменным лицом и пялился на нее своими голубыми глазами, как будто она голая, и при этом произносил какие-то смехотворные комплименты.

Неужели английских дам так легко ублажить, так легко обмануть? Так легко покорить? Он даже не флиртовал, это еще слишком мягко сказано. Он пытался совратить ее, как десять лет назад. Только теперь она не та наивная девчонка, какой была тогда. Ни в коей мере.

Как он посмел. Как он посмел!

Он прекрасно знал, что делает, когда уселся рядом с ней в часовне, не сказав ни слова и даже не взглянув в ее сторону, просто позволив чувствовать его тепло и вдыхать аромат дорогого одеколона. Действовал как умелый соблазнитель — за десять лет он явно накопил немалый опыт. Должно быть, он знал, что ее душевное напряжение возросло до крайней степени. Потом она даже не могла вспомнить, чему была посвящена проповедь отца, не говоря уже о ее содержании. Она также не смогла вспомнить, какие гимны звучали в то утро, хотя сама отбирала их на прошлой неделе.

Марджед полыхала гневом весь оставшийся день. Больше просто нечем было заняться. В воскресенье нельзя выполнять любую работу. Когда она жила еще в отцовском доме, то по воскресеньям даже не готовили горячую пищу и не мыли посуду. Воскресный день был днем отдыха, когда следовало накопить силы для предстоящей тяжелой недели.

После обеда, когда бабушка уже клевала носом в своем кресле у огня, а мама устроилась на отдых напротив, Марджед накинула на плечи шаль и вышла пройтись. Она захватила с собой несколько валлийских оладий, испеченных накануне, немного масла и сыра и направилась вверх по холму, пока не достигла вересковой пустоши. Когда-то это были общие земли. Все фермеры пасли здесь летом свои стада. Теперь эти земли отошли к Тегфану, и только хозяйским овцам было позволено нагуливать вес на этих пастбищах, заросших густой низкой травой.

Дома здесь тоже попадались, если можно было так назвать уродливые, низенькие строения, обложенные дерном, с прохудившейся соломенной крышей, защищавшей их хозяев от дождя и холода. К счастью, этих свидетельств бедности, отчаяния и страданий насчитывалось не так много, хотя и достаточно. Их обитатели рано или поздно попадали в работный дом.

Парри никогда не были хорошими фермерами. Юрвин частенько прищелкивал языком, дивясь их нерасторопности, неумению и потерям. Они всегда бедствовали. Хотя люди они неплохие. Честные и гордые. В семье у них царила любовь.

Теперь они поселились на вересковой пустоши. Немногие фермеры были в состоянии предложить Уолдо Парри постоянную работу. В семье росло трое детей, и миссис Парри ожидала еще одного. «Еще одно свидетельство их непрактичности», — подумала Марджед. Младенец скорее всего был зачат уже после того, как их вынудили покинуть ферму. Впрочем, кто она такая, чтобы осуждать несчастных супругов, лишенных почти всех радостей в жизни?

Марджед почувствовала старую боль сожаления, что за пять лет своего замужества так и не зачала собственного ребенка, но тут же подавила ее, как делала всегда.

Она отдала продукты и посидела немного с миссис Парри, потом продолжила прогулку. Она шла по пустоши, вдыхая весенний воздух и любуясь холмами, которые простирались до самого горизонта. Холмы были ее домом. Она не представляла, что могла бы жить где-нибудь в другом месте. Холмы стали частью ее самой.

Внезапно ее охватила боль от потери Юрвина, такая сильная, что Марджед остановилась и закрыла глаза. Ей не хватало Юрвина и Того, что ушло из ее жизни с его гибелью. Она никогда не испытывала необузданной страсти к своему мужу, но он ей нравился, она восхищалась им и по-своему любила. Ей нравились краткие минуты близости. Они превратились почти в обыденность, которой она не особенно радовалась, но и никогда не противилась.

С этим было покончено, когда Юрвина отняли у нее. Теперь иногда она металась в постели не в силах заснуть, тоскуя по мужской ласке. И сейчас, в эту секунду, она тоже испытала тоску. Болезненную тоску. Боль пронзила не только ее душу, но и тело. Тупая, ноющая боль в груди и бедрах, к которым давно не прикасалась рука мужчины.

Она никак не могла понять, что пробудило в ней эту тоску, и продолжала решительно идти вперед, широко раскрыв глаза. Она давным-давно покончила с тоской и горем. Если этим чувствам предаваться слишком долго, то они разрушают человека. А на нее свалилось слишком много дел, чтобы похоронить себя в прошлом.

Нет, она знает, кто повинен в том, что ее вновь охватили горе и тоска. Герейнт Пендерин, граф Уиверн. Это он убил Юрвина и только этим утром поинтересовался, что он ей сделал. Это он попытался десять лет назад совратить ее, а сегодня попытался еще раз. Это он… Бесполезно снова и снова перечислять все его подлости.

Овцы, выпущенные на лужайку! Жалкий протест. Если бы только Алед и его комитет зашевелились. Если бы только им удалось найти Ребекку. Неужели не сыщется ни один мужчина, обладающий смелостью Юрвина?

Марджед вдруг увидела, что она не одна прогуливается по холмам. Навстречу ей шла рука об руку молодая пара. Заметив ее, они отпрянули друг от друга. Какие глупые, подумала Марджед. Она вовсе не против такого невинного проявления внимания.

Это была Глинис Оуэн с одним из конюхов Тегфана. Марджед не знала его имени — он жил не в Глиндери. Раскрасневшееся лицо Глинис и растрепанный вид обоих явно свидетельствовали, что они не просто прогуливались. Марджед с улыбкой поздоровалась с ними, чувствуя легкую зависть. Ее отец часто осуждал с кафедры нечестивость таких прогулок по холмам. Поспешное заключение браков вслед за летними ухаживаниями на холмах было обычным делом. Но Марджед все равно завидовала этим двоим.

А затем ее осенило. Она не понимала, что навеяло подобную мысль, разве только вид Глинис, прервавшей ее сердитые размышления о Герейнте, и недавнее гневное обвинение, брошенное ему в лицо, что он якобы не желает вести шлюх на графскую постель.

— Глинис! — позвала она. Молодые люди обернулись.

— Глинис, — позвала она, — можно с тобой поговорить? Тебе случается заходить в спальню графа Уиверна?

Глинис непонимающе уставилась на нее. Вопрос действительно был глупый. К счастью, девушка не заметила невольной двусмысленности.

— О нет, — ответила она, — я ведь всего лишь помогаю на кухне, миссис Эванс.

— Но ты ведь знаешь, где расположена хозяйская спальня? — Марджед почувствовала, что краснеет.

— Да, — ответила девушка нахмурившись.

Нет, так не годится. Ей следовало подумать, прежде чем подзывать к себе Глинис, поддавшись порыву. Подбить девушку на такой поступок было бы слишком. Даже если бы у нее нашелся повод оказаться поблизости от спальни, все равно это было бы опасно. Ее могли бы застать на месте преступления или догадаться, кто виновник. Нет, идея абсолютно неудачная. В отличие от той, что осуществится завтра. Завтра в Тегфан должны доставить большой груз угля. А когда повозка окажется на подъездной аллее, то случится неожиданная неприятность и весь уголь, до последнего кусочка, рассыплется. Раскатится во все стороны.

— Глинис, — снова заговорила Марджед, — а ты не могла бы показать мне его спальню? Как туда пробраться? И чтобы никто не заметил? — сказала и пришла в ужас от собственных слов.

— Спальню его сиятельства? — переспросила Глинис, совершенно завороженная.

— Ты слышала об овцах? — осведомилась Марджед. — Твои братья наверняка рассказали тебе, я уверена. Они оба помогали мне прошлой ночью. К тому же утром ты была в часовне и все слышала.

Глинис весело заулыбалась.

— Сегодня утром нам всем казалось, что еще немного — и у мистера Бона пойдет пена изо рта, — сообщила она, упомянув главного садовника Тегерана. — Но никто из нас не подозревал, что овцы вырвались не случайно. Отличная шутка, миссис Эванс.

— Далеко не последняя, — пообещала Марджед. — Надеюсь, ты слышала, что произошло вчера с Глином Беваном?

Глинис сразу стала серьезной.

— Да, — ответила она. — Если бы вы знали, как мне не нравится этот мистер Джонс. Он любит свою работу. Человек не должен любить такую работу.

— Согласна, — сказала Марджед. — Ну что, проведешь меня в ту комнату, Глинис? Но так, чтобы тебя не заподозрили? Я просто сыграю еще одну шутку, обещаю.

Сглотнув, Глинис кивнула. Марджед смеялась, когда они прощались через несколько минут.

— Обязательно посмотри, как завтра доставят уголь, — сказала она. — Будет забавно.

Но самой ей было не до забав. И чувствовала она себя вовсе не весело. Ее охватило волнение. И решительность. Скоро он узнает, что жизнь ему портят отнюдь не случайные происшествия. Скоро он почувствует на собственной шкуре, что значит быть предметом ненависти.

Это произойдет в ту ночь, когда они выпустят лошадей из конюшен. В пятницу. Она сделает это в ту же ночь. Он узнает обо всем еще до рассвета.

Наконец Марджед стала спускаться с холма. Пора было пить чай.

Неделя для Герейнта прошла неспокойно.

Он поговорил со своим управляющим. Мэтью Харли возмутился и обиделся от одного предположения, будто в Тегфане что-то неладно. Управляющий подчеркнул, что это поместье — самое процветающее в Западном Уэльсе, предмет зависти чуть ли не половины землевладельцев. Он также добавил не без гордости, что другие управляющие и даже некоторые господа приезжали к нему советоваться по широчайшему кругу вопросов, касающихся ведения хозяйства. Он также напомнил Герейнту, что если не в его власти следить, как крестьяне выплачивают церковную десятину, дорожные пошлины и налог на бедняков, то уж собрать ренту он в состоянии. Поднимая ренту ежегодно, он обеспечивал процветание поместья и близлежащих ферм.

— Каким же образом? — поинтересовался Герейнт, засомневавшись в последнем доводе.

— Фермеров гораздо больше, чем земли, которую можно сдать им в аренду. В этом деле существует конкуренция. И если работник, имеющий кусок земли, не в состоянии платить ренту, то тем самым он доказывает свою несостоятельность. И нужно иметь хорошее деловое чутье, чтобы заменить его толковым хозяином. Сознание того, что их могут заменить кем-то, кто лучше справится с хозяйством, заставляет крестьян работать с большим рвением.

Речь управляющего звучала разумно. Ею можно было только восхищаться. Но Герейнт всегда подозревал, что управление огромным хозяйством — довольно бездушная вещь и тот, кто этим занимается, совсем не думает о людях. А вот он никак не мог забыть худенького, оборванного Идриса Парри, промышляющего браконьерством на его землях. А еще он прекрасно помнил, каково это — жить в беспросветной, пугающей нищете.

Герейнт переговорил с соседями. Один из них, который также владел церковной десятиной своего прихода, непонимающе уставился на Герейнта, когда тот поднял вопрос. Десятина была частью церковной системы. Без нее церковь и государство рухнут. И если один человек откажется собирать десятину на том основании, что она ему не нужна, это затронет все общество.

— Такого человека не грех назвать предателем, — сурово заключил сосед.

Герейнт счел это странным. Но все равно его беспокоила мысль, что он не вправе действовать в одиночку там, где затронуты интересы всего общества. Вероятно, ему остается только проследить, чтобы десятина тратилась исключительно на поддержание церкви… или, еще лучше, часовни.

Все соседи были единодушны в том, что увеличение ренты — благое дело. Они выдвигали в точности те же аргументы, что и Харли, Герейнту стало ясно, почему ему завидуют, что у него такой управляющий. Он не встретил ни одного, кто бы сочувственно отнесся к идее понизить ренту или по крайней мере заморозить ее на несколько лет, пока не уродится хороший урожай и не улучшится положение на рынке.

— Это сумасшедшая идея, и вам лучше ее оставить, Уиверн, — выговаривал ему сэр Гектор Уэбб. — Друзья и родственники отвернутся от вас, арендаторы же сочтут слабаком. Они не станут уважать вас за это.

— Я ожидала, что вы предложите что-то в этом духе, — холодно заметила леди Стелла. — В душе вы так и остались одним из них, не правда ли, Уиверн? Но не забывайте, что, согласно папиному завещанию, я унаследую Тегфан, если вы не женитесь и не произведете на свет законного наследника. — Она слегка выделила предпоследнее слово.

— Ваша тетя права, Уиверн, — продолжил сэр Гектор. — Я не склонен поощрять разбазаривание ее наследства.

Герейнт ограничился кивком. Он не стал спорить, как и не стал напоминать им, что ему всего лишь двадцать восемь и он способен произвести на свет с десяток сыновей.

Жизнь обещала быть нелегкой.

Глава 8

Однажды, ближе к вечеру, он вновь пошел к Аледу, войдя в кузницу как раз в ту минуту, когда Алед заканчивал работу и отпускал своего ученика. Они опять отправились пройтись по парку Тегфана.

— Ты был прав, — сказал Герейнт, положив конец бессмысленному обмену репликами, на который ушло несколько минут. — С тех пор как я унаследовал Тегфан, дела здесь идут не лучшим образом. Я не могу оправдаться незнанием, хотя я действительно старался ни во что не вникать. Моя задача сейчас найти решение.

Алед промолчал. Герейнт рассказал ему о своих визитах к соседям.

— Оказалось, что не в моих силах как-то повлиять на ситуацию, — закончил он свой рассказ. — Хотя я получаю деньги за аренду, опекунский совет мне не подчиняется. И даже когда придется возобновлять договор об аренде, мой голос окажется единственным. Мое предложение не пройдет.

Алед по-прежнему молчал.

— Но это моя трудность, не твоя, — вздохнул Герейнт. — Ты, как видно, не слишком меня уважаешь, Алед?

Его друг смущенно пожал плечами.

— Я понимаю твои трудности настолько хорошо, что твердо знаю: не хотелось бы мне оказаться на твоем месте, — промолвил он.

— Сделаю что смогу, — сказал Герейнт. — Когда наступит время платить ренту, я постараюсь, чтобы сумма выплаты для фермеров Тегфана осталась прежней. — Он еще раз вздохнул. — Но это поможет лишь горстке людей, а для сотен других, живущих в этой части Уэльса, все останется по-прежнему. Ведь это проблема не одного поместья, а повсеместная, как я понимаю?

— Да, — коротко ответил Алед.

— Д что происходит с фермерами, которых изгоняют с их земель, когда они не могут выплатить ренту? — поинтересовался Герейнт. — Им приходится идти в батраки? Они остаются работать у меня? Как глупо, что я до сих пор не спросил об этом Харли.

— Тогда, возможно, тебе следует спросить, Гер, — сказал Алед.

Герейнт кивнул. Внезапно его осенило.

— Ты знаешь семейство Парри? — поинтересовался он. — Кажется, они живут на вересковой пустоши.

— Да, — процедил сквозь зубы Алед, — они мне знакомы.

— Переезд на эту пустошь — самая крайняя мера, на какую может решиться человек, — сказал Герейнт, — сам знаю по опыту. Что с ними произошло?

Он боялся, что ответ ему известен, и почти пожалел, что спросил об этом.

— Не всем удается наняться к тебе в батраки, — сухо заметил Алед.

Герейнт закрыл глаза и сжал кулаки.

— Я обязательно что-то сделаю, — сказал он, помолчав несколько секунд. — Еще до того как придет день сбора ренты, наступят изменения. Меня тут все считают врагом, да?

— Число тех, кто был готов дать тебе шанс, уменьшилось после того, что произошло с Глином Беваном, — сказал Алед. — Не стоило этого делать, Гер. У него ведь маленькие дети.

— Глин Беван? — с ужасом переспросил Герейнт.

— Фермер недолго протянет, если отнять у него лошадей и скот, — сказал Алед, — и все именем церкви, в которую он даже не ходит.

Церковная десятина? Герейнт решил даже не спрашивать. Наверняка что-то случилось уже после его возвращения в Тегфан, а потому ему следовало знать об этом происшествии. По всему выходило, что в поместье прекрасно обходятся и без него. Он здесь не нужен, как и два года назад, когда стал владельцем земли, на которой браконьерствовал ребенком. Земли, пробуждавшей воспоминания, от которых он хотел отделаться.

Да, перемены здесь обязательно произойдут.

— Алед, что тебе известно о… хм… неприятностях, происшедших за последнюю неделю? — осведомился Герейнт.

— О каких неприятностях? — сразу насторожился Алед.

— То на лужайке перед домом оказались овцы, — начал перечислять Герейнт, — то по всей аллее рассыпан уголь. На террасе разлили молоко. В столовой во время обеда бегали мыши.

— Я думаю, это именно то, что ты сказал — мелкие неприятности, приятель. Они порой случаются даже с пэрами Англии, — заключил Алед.

— У меня предчувствие, что список будет продолжен в ближайшие дни.

Его друг пожал плечами, а Герейнт кивнул.

— Как бы то ни было, — сказал он, — тот, кто устраивает все это, видимо, обладает чувством юмора. По крайней мере стога сена еще никто не жег. Ребекка в этих местах не бродит, Алед?

— Ребекка? — переспросил Алед. — Это кто?

— Если бы я тебя не знал, — сказал Герейнт, — то у меня создалось бы впечатление, что ты удивительно туп. Но я тебя знаю. Поэтому говорю: в этих краях уже созрели условия для ее появления. Ты согласен?

Но Алед словно воды в рот набрал.

— Возможно, для нее найдутся какие-то оправдания, — продолжал Герейнт, — но лично я не слишком бы обрадовался ее визитам. Ты, случайно, не знаешь человека, который смог бы передать ей мои слова, Алед?

— Нет, — ответил его друг, — не знаю.

— Если бы я был не тем, кто есть, — задумчиво произнес Герейнт, — я, может быть, даже сам последовал бы за ней. Стал бы одной из ее дочерей. Именно так я поступил бы мальчишкой. Нет, не совсем так. Когда я был мальчишкой, я скорее бы стал самой Ребеккой. А ты одной из моих дочерей. — Он рассмеялся, но Аледу было не до смеха, лицо у него побледнело.

— Это не тема для шуток, — сказал он. — Любой, кто осмеливается стать Ребеккой, тут же получает цену за свою голову. Такой человек живет в постоянной опасности: его могут схватить власти или предать сторонники. Но ты прав, мальчишкой ты был способен выкинуть такое. Слава Богу, сейчас это невозможно.

Герейнт расхохотался.

— Ты так говоришь, словно тебе есть до этого дело, Алед, — сказал он. — Лично я уже сомневаюсь, так ли это невозможно? А вдруг именно так и следует поступить в данной невозможной ситуации? Пусть кто-то с моей стороны перейдет на твою сторону и ускорит разрешение конфликта.

— Ты сумасшедший. — Алед наклонился, подобрал комок мягкой земли и швырнул его в друга. Комок угодил в плечо Герейнта и рассыпался по сюртуку.

— А знаешь, — Герейнт пытался стряхнуть землю, но только размазал ее по ткани, — мне бы следовало арестовать тебя за нападение на пэра Англии. Или просто напустить на тебя моего камердинера. Ладно, так и быть, отпущу тебя домой обедать. Я вижу, ты себя не очень ловко чувствуешь в моей компании, но ты слишком верен старому другу, чтобы отнестись ко мне с пренебрежением. — Он усмехнулся. — Вместо этого ты предпочитаешь слегка запачкать меня грязью.

— Пусть твой камердинер займется хоть каким-нибудь делом и отработает свой заработок, — со смехом ответил Алед.

— Так мне сказать ему, что произошел еще один… хм… несчастный случай? — поинтересовался Герейнт, и оба расхохотались.

Герейнт смотрел вслед Аледу и продолжал рассеянно смахивать землю с плеча. Они расстались на веселой ноте. Скорее всего оба почувствовали, что приблизились к опасному рубежу. Было совершенно ясно, что Аледу все известно о мелких неприятностях, которые произошли вовсе не случайно. Герейнт лишь надеялся, что его друг не имеет к ним никакого отношения. Это были всего лишь досадные происшествия, но они задели его, так как напрашивался вывод, что есть люди, которым он не нравится. Разумеется, больше чем не нравится.

Но еще сильнее Герейнта задевало то, что он сам себе не нравился.

В течение нескольких лет, пока он учился в школе, он страшно жалел о том, что старый граф, его дедушка, обнаружил доказательства законности рождения внука. Он часто тосковал по прежним дням, нищенской, полуголодной жизни в хижине на вересковой пустоши. Он тосковал по матери, которую любил безмерно и всегда яростно защищал. Прошли годы. Он привык к своей новой жизни и в конце концов полюбил ее и другой не желал.

Сегодня впервые за много лет ему захотелось вернуться в прежнюю жизнь. Он всегда считал, что привилегии неотделимы от больших обязанностей. Человек, занимающий высокое положение, не чувствует за собой вины, пользуясь привилегиями, если он выполняет эти обязанности. Герейнт полагал, что именно так он и поступает. Но теперь он понял, что Тегфана это не коснулось. Мало было назначить расторопного управляющего. Он сам устранился от своих обязанностей, а в результате страдает народ. И тем не менее сейчас он яснее, чем когда-либо прежде, понимал, что представители его класса, несмотря на все свои привилегии, не могут действовать в одиночку. Если они не станут действовать сообща, как единое целое, то просто погибнут.

В эту минуту он не испытывал гордости за свой класс, как и не испытывал особого желания принадлежать к нему. Его терзала сильная ностальгия по временам детства, когда для него было важно одно — выжить самому и помочь выжить матери.

Да, думал Герейнт, нельзя винить этот народ — его народ — за неприязнь к хозяину. Будь он одним из них, он бы тоже невзлюбил хозяина. И вполне вероятно, он бы тоже постарался как-то это выразить. Например, посодействовал бы неприятным случайностям. Или еще хуже. Будь он один из них, он бы возглавил их, как Ребекка, и подбил на более организованный, действенный протест.

Будь он один из них.

Но он не был.

Герейнт направился к дому, ощущая на душе тяжесть. Он думал об Аледе, их натянутой дружбе. А еще о Марджед и ее открытой враждебности.

И о празднике в честь восьмидесятилетия крестьянки, на который его невольно пригласили. Завтра вечером, думал он, вся деревня соберется. Будет и Марджед со своей арфой.

Марджед.

В каком укромном уголке сердца он прятал ее эти десять лет?

Жизнь на фермах Кармартеншира была трудной. Каждое время года и даже каждое время суток несло с собой новые заботы. Их было достаточно, чтобы занять и мужчин, и женщин, и часто даже ребятишек. Приходилось бороться с непогодой. Над фермерами постоянно висела угроза нищеты и разорения. Это угнетало фермеров, их жен и работников. Но их дух не был сломлен.

Они безоглядно верили в свою солидарность, церковь и музыку. А когда подворачивалась возможность, они знали, как повеселиться.

Старая миссис Хауэлл, мать Морфидд Ричардс, воспитала восьмерых детей, не считая двух, умерших в младенчестве, и работала на ферме бок о бок с мужем. Многие годы она была ведущим контральто в церковном хоре и многие годы привозила домой приз за сольное исполнение с каждого состязания бардов, на которое съезжались певцы со всех деревень в радиусе двадцати миль от Глиндери. Многие годы ее валлийские оладьи и пирожки считались лучшими. Ее кулинарные таланты привели к тому, что муж у нее стал необъятной ширины, равной его росту, как подшучивали соседи. И ни одна из женщин не умела прясть такую шерсть, какую пряла миссис Хауэлл.

Ее восьмидесятилетие послужило поводом для праздника. В четверг вечером не нашлось ни одного взрослого, способного передвигаться, и ни одного ребенка, кто не направился бы к дому Ричардсов над рекой, в трех милях от деревни. Это было веселое собрание, несмотря на то что едва хватило стульев рассадить пожилых и совсем мало места осталось для тех, кто стоял.

— Это не страшно, — объявил Дилан Оуэн, обняв Сирис Вильямс за плечи, — зато можно позволить себе кое-какие вольности.

Со всех сторон раздались смешки, а Сирис, улыбнувшись, вывернулась у него из-под руки.

— Мы могли бы прекрасно все поместиться, Айанто, — со смехом проговорил Ивор Дейвис, — если вынести стол наружу.

Тут же загудел хор протестующих голосов. Стол был заставлен угощением до такой степени, что тарелки громоздились друг на друга. Миссис Хауэлл и Морфидд не отходили от печки два дня, и все женщины, пришедшие в гости, принесли с собой по крайней мере по тарелке выпечки в каждой руке.

В обычные дни фермерские семьи ели простую, сытную пищу, но они знали, каким должно быть праздничное угощение. Они умели устраивать пиры, когда появлялся подходящий повод.

— Или можно отнести арфу Марджед в коровник, — предложил Илий Харрис.

— Не слушай их, Марджед, — вступила в разговор Олуэн Харрис, толкнув мужа в бок круглым локтем. — Илий сам не прочь послушать игру на арфе. По дороге сюда он твердил, что, если никто не поможет тебе принести арфу, он сам это сделает.

— Арфу принесли по моей просьбе, — сказала миссис Хауэлл, сидя на почетном месте, возле огня. — У нас будут такая музыка и такие песни, что с крыши полетит солома. Споем перед ужином, ладно?

Мари Беван шлепнула по руке своего младшего сына, когда тот попытался стянуть со стола песочную корзиночку с джемом.

— Ну, ма, — заныл ребенок.

— Скажи спасибо, что здесь столько народа, — строго произнес Глин Беван из другого конца комнаты, — если бы я был рядом, сынок, то всыпал бы тебе как следует.

Тем временем Идрис Парри, спрятавшись под стол, укрытый белой скатертью, которая свисала чуть ли не до пола, слизывал джем со своего пирожного, а рукой ловил крошки.

— Я слышал, ты теперь занят поимкой мышей, Дьюи, — обратился Ивор Дейвис к Дьюи Оуэну, брату Дилана и Глинис. — На этом деле можно сколотить состояние, а?

Последовал дружный взрыв хохота.

— Жаль, ты потерял их под хозяйским столом, — продолжал Ивор, — старая кошка, наверное, прилично поужинала.

Смех становился громче и веселее. Но преподобный Ллуид оборвал его.

— До меня дошли слухи, — сказал он, подняв обе руки, что было не так легко сделать в переполненной кухне, — будто некоторые из моих прихожан решили показать графу Уиверну, что он здесь нежеланный гость. Вы должны знать, что меня не больше вашего радует то, как он проявил себя за последние годы. Его поступки отличались алчностью, но он имел законное право так поступать. А вот мы не имеем законного права его наказывать.

— Зато у нас как у британцев есть другое законное право, ваше преподобие, — заметил Алед Рослин, пока Марджед набирала воздуха, чтобы ответить, — жить свободно, не испытывая страха разориться и умереть с голоду. Право зарабатывать себе на кусок хлеба честным трудом. Когда те, кто у власти, пытаются лишить нас этого права, тогда мы должны отстаивать его.

Кто-то произнес: «Слушайте, слушайте», кто-то сказал: «Аминь». Все кругом согласно загудели.

— Бог мой, Алед, — сказал Ивор Дейвис, — а я-то думал, что ты дружишь с Пендерином. Только вчера видел, как вы прогуливались в парке.

— Я не имел в виду кого-то одного, — возразил Алед, — я говорил обо всех, кто имеет власть. О безымянном множестве аристократов и помещиков, которые полагают, что мы существуем лишь только для того, чтобы делать их богаче. Возможно, кое-кто из них, отдельные личности, могут измениться, если поймут, что происходит, если увидят в нас людей.

— Нет, — яростно возразила Марджед. — Все они одинаковые, Алед. И пора бы уже показать им, что всему есть предел. Нельзя до бесконечности нас угнетать, толкая к нищете.

— Лично меня можно толкнуть только до заставы, — произнес чей-то голос. — Я плачу ренту, десятину и налог, а потом оказывается, я даже не могу проехать по дороге возле дома, если не заплачу за эту привилегию. Когда наступит май, не знаю, откуда взять денег, чтобы привезти известь на поля. Масла на продажу почти нет, да и продавать его некому.

— И тебе придется заплатить пошлину, чтобы отвезти его на рынок, а потом самому вернуться домой с лошадью и повозкой, — добавил кто-то.

— Нам нужно снести заставы, — перекрывая возрастающий ропот недовольства, произнес третий голос. — Я сказал, сначала займемся заставами. И если на это дело не удастся подбить всех фермеров в округе, тогда мне придется самому взяться за него.

— До этого не дойдет, Тревор, — сказал Алед. — У комитета выработан определенный план, намечены даты и места, и определены заставы, которые будут снесены в первую очередь. Подожди еще недельку-другую — и отправимся в поход. Все здешние мужчины, кто захочет присоединиться к нам, смогут это сделать и еще несколько сотен из других краев.

— И женщины тоже, — добавила Марджед. — Не одни мужчины. Когда будут сносить первую заставу, я обязательно там буду.

— Ой, перестань, Марджед, — взмолилась Сирис чуть не плача.

Она повернулась и начала протискиваться в толпе соседей и друзей, пока не выскочила из дома.

— Правильно сказала, — произнес преподобный Ллуид, уставившись на закрытую дверь, а потом переведя взгляд на огонь. — Женщине предначертано Богом давать новую жизнь, а не разрушать. И мужчины тоже не должны разрушать, даже когда они это делают во благо, борясь со злом. Бог покарает зло в свое время. «Мне отмщение, аз воздам», — говорит Господь.

— А по мне, папа, Господь что-то медлит, — сказала Марджед.

Все, кто теснился на кухне фермерского дома, с интересом переводили взгляд с одного на другую. Священник и его дочь часто спорили прилюдно. Они были очень похожи, но именно эта похожесть приводила к конфликтам. По многим вопросам у них были разные мнения.

Однако интересное действо было прервано, когда раздался стук в дверь, возвестивший о приходе позднего гостя. В кухне Ричардсов воцарилась тишина. Сначала все недоумевали, потом почувствовали себя неловко. Женщина, стоявшая ближе всех к двери, открыла ее, и на пороге появился граф Уиверн.

Он пребывал в сильном замешательстве. Взбираясь на холм, еле переставлял ноги. Ведь он знал, что его там никто не ждет. Если сомневался еще неделю назад, то теперь знал точно. Все оказалось гораздо хуже, чем он думал.

Вчера он послал семье Парри продукты — сам пойти не решился. И передал с посыльным просьбу, обращенную к главе семейства, зайти к его управляющему и справиться насчет работы у него на ферме. Харли дал ему понять, что не в его правилах нанимать фермеров, потерявших свои фермы, так как один этот факт свидетельствовал об их нерадивости. Но Герейнт пригвоздил его строгим взглядом голубых глаз и решительно заявил, что придется сделать исключение из правил.

Продукты вернулись обратно, а с ними вежливый отказ от предложения поработать. «Видимо, Уолдо Парри был не из тех, кто принимает подарки. А если и принимает, то по крайней мере не от человека, который сначала уничтожил его», — подумал Герейнт. Он был удивлен и разгневан, а потом вспомнил, как несколько раз старый граф присылал им с матерью одежду и еду, а мать всегда возвращала все обратно, хотя сама вместе с сыном мерзла в обносках и животы у них сводило от голода. Она не могла принять милость от человека, который отказывался признать в ней законную невестку, а в Герейнте своего законного внука, как-то раз объяснила мать, обнимая его худыми руками и проливая слезы ему на щеку.

Его вторая попытка совершить доброе дело также полностью провалилась. Он долго и мучительно обдумывал, как вернуть лошадей и коров, отнятых у Глина Бевана — к своему стыду, он обнаружил, что это действительно случилось после его возвращения в Тегфан, — и отказался от этой мысли. Такой поступок мог посеять смятение у остальных фермеров и вполне справедливо разозлить тех, кто заплатил десятину. Вместо этого Герейнт послал записку, в которой говорилось, что Глин Беван может бесплатно одалживать одну из рабочих лошадей Тегфана на время сева, сбора урожая или когда она ему понадобится.

Теперь он был вынужден признать, что поступил неуклюже. Но это была искренняя попытка исправить бедственное положение фермерской семьи, в котором он видел и свою вину. Пришел ответ. Глин Беван покорно благодарит, но, по всей вероятности, ему не представится случай воспользоваться собственностью его сиятельства.

Они недовольны тем, как он с ними обращается, думал расстроенный Герейнт, вспыхнув от гнева, а сами не позволяют ему изменить хоть что-нибудь.

Но он не собирался отступать. Не собирался прятаться. Все равно он им поможет, так или иначе. В поместье Тегфан обязательно произойдут изменения, и если он скажет свое слово, то в соседних поместьях тоже.

Итак, он отправился на день рождения к миссис Хауэлл. В конце концов, ведь его тоже пригласили, хотя и невольно. Но даже если бы и не пригласили, все равно землевладельцу следовало отдать дань уважения этой почтенной женщине в честь такого знаменательного события.

Приближаясь к дому, он подумал, что там будет Марджед. Эта мысль не оставляла его с той минуты, как он решился пойти на праздник. Она даже не посмотрит в его сторону. Для его собственного спокойствия было бы лучше держаться от нее подальше. Но он знал, что именно мысль встретить ее там повлияла на его решение отправиться в гости.

Он вновь ее увидит — и в таком месте, где, возможно, она не сумеет открыто оскорбить его. Хотя с Марджед ни в чем нельзя быть уверенным.

Уже подойдя к долгу, он все еще сомневался, что осмелится войти внутрь. Он замер у дверей, прислушиваясь к голосам. Но тут краем глаза заметил какое-то движение. Он повернул голову и увидел, что кто-то остановился в дальнем конце подворья, рядом с курятником. Маленькая женщина. Сирис Вильямс, решил он, хотя не был уверен из-за темноты. Но она разглядела его и уже присела в книксене. Он ответил ей кивком.

Ему ничего не оставалось, как поднять руку и постучать в дверь. А когда она открылась, он увидел, что кухня до отказа забита людьми. Все повернули головы, чтобы посмотреть, кто там опоздал. Наступило молчание, сопровождавшееся удивлением и неловкостью, отступать было некуда. Ему пришлось переступить порог, снять шляпу и поздороваться с каждым, кто обратил на него взор.

Глава 9

Испортил весь праздник, подумал Герейнт несколько минут спустя, после того как Айанто Ричардс спас его, выйдя вперед, чтобы поприветствовать гостя. Он прошествовал к камину, где восседала миссис Хауэлл, — проход для него освободился как по волшебству, — поздравил се с днем рождения и завел разговор с непринужденной легкостью. Этому умению он выучился давно и так часто оттачивал его на практике, что оно стало чуть ли не привычкой. Затем рядом с ним оказался преподобный Ллуид и занял его беседой.

Молчание сменилось тихим гулом голосов. Все вновь заговорили, но как-то настороженно, подумал Герейнт. Для такого большого собрания и по такому случаю, да еще с таким угощением, от которого, как он заметил, ломился стол, праздник был не очень веселым. Но он готов был поклясться, что до его прихода здесь было весело и веселье вновь воцарится, когда он уйдет.

Он должен уйти. Свой долг он уже выполнил. Характер показал. Пора было оставить обитателей дома с их гостями, чтобы они могли как следует попировать. Алед старался держаться в стороне и даже не смотрел на него. А еще друг называется.

Герейнт вдруг вспомнил, как однажды мчался, взволнованный, домой, торопясь рассказать новость: в часовне состоялась свадьба, а потом все собрались в доме отца невесты на пир. Перед домом выставили два длинных стола, заставленных едой. Ему удалось схватить большую булку, скатившуюся на землю, а мистер Вильямс увидел его и швырнул пригоршню мелких монет. Герейнт показал матери сокровища и осторожно переломил булку пополам, чтобы поделиться с ней.

Это был, наверное, единственный случай, когда он видел, что мама плачет. Она села, обняла его и рассказала о праздниках, на которые ходила в молодости, когда была просто дочерью священника — того, которого сменил преподобный Ллуид. Это были самые чудесные дни, поведала она с болью и печалью в голосе. И не только потому, что там царило веселье и угощение было на славу, но и потому, что вокруг были неравнодушные, любящие люди и ее не покидало чудесное ощущение, что она одна из них.

Да, думал Герейнт, когда-то он был изгоем, потому что любовь этих самых людей имела предел, не распространяясь на тех, кто, как они считали, нарушил их строгие моральные устои. Он и сейчас был изгоем — возможно, не без оснований. Но даже если и так, он пытался и раньше и теперь проявлять доброжелательность и сочувствие к их проблемам, а они не давали ему ни малейшего шанса.

Но прежде чем Герейнт получил возможность распрощаться, заговорила миссис Хауэлл.

— Марджед, дорогая, — сказала она, — сядь за свою арфу, доченька. Пора уже спеть. Несколько народных песен, какие сама выберешь, ладно? А затем мы споем все вместе. Нас будет слышно по всем холмам. Услышат даже бабушка Юрвина, которая сейчас передвигается не лучше меня, и ее мама, которая осталась дома, чтобы ей не было скучно. Давай, детка.

Марджед улыбнулась, поцеловала ее в щеку, а потом придвинула к себе арфу. Герейнт отметил, что она совершенно не обращает на него внимания, хотя он стоял совсем рядом.

— Я бы предпочла, чтобы сразу запели хором, миссис Хауэлл, — сказала она, — но для вас, так и быть, я спою народные песни.

Она заговорила по-валлийски. Впервые после возвращения Герейнта в его присутствии говорили на этом языке. Приехав в Тегфан, он только с Аледом да еще, пожалуй, с Идрисом разговаривал на валлийском. Наверное, все считали, что он забыл язык, на котором говорил первые двенадцать лет своей жизни. То, что теперь Марджед выбрала этот язык, было с ее стороны намеренным выпадом.

Он знал, что ее голос все так же чудесен. Он слышал, как она пела в часовне в воскресенье. Но в этот вечер под аккомпанемент арфы она исполняла валлийские песни, и ее голос звучал так прелестно, что западал в душу. Он слушал как завороженный и вновь почувствовал, как у него сжалось в груди и перехватило горло. Неужели он и в самом деле полагал до недавнего времени, что сможет счастливо прожить в Англии до конца своих дней? Неужели он в самом деле верил, что может забыть о своем валлийском наследстве?

Неужели он в самом деле считал, что Марджед — всего лишь горько-сладкое воспоминание о прошлом?

Он остался послушать хор, хотя все время твердил себе, что пора уходить: нужно же дать людям возможность расслабиться, с удовольствием попеть, а потом поужинать. Но стройное пение, звучавшее вокруг, обволакивало и успокаивало истерзанную душу. И очень скоро гости как будто забыли о его присутствии и оттаяли.

Алед выскользнул из дома, когда начали петь. Тихо постоял на крыльце, пока глаза не привыкли к темноте. Она могла уйти домой, но он не думал, что она ушла, не сказав ни слова ни отцу, ни матери. И тут он увидел фигурку в светлом платье возле ограды. Девушка стояла, положив руки на перекладину, спиной к нему.

— Сирис, — тихо позвал он, подходя ближе, меньше всего ему бы хотелось ее напугать.

Она опустила голову на руки и ничего не сказала.

— Ты замерзнешь, — проговорил он.

Алед только сейчас заметил, что она выбежала без накидки, поэтому быстро снял сюртук и набросил ей на плечи. Только тогда она повернулась, для того, наверное, чтобы скинуть сюртук, но Алед не отнял рук. Он удержал ее за плечи и привлек к себе. Она не сопротивлялась. Уткнулась лбом ему в грудь и вздохнула.

— Больше всего я жалею об одном, — сказал он. — Мне не следовало печься о том, чтобы заплатить все отцовские долги и поставить дело на ноги, прежде чем жениться на тебе. Я должен был прислушаться к тебе, когда ты умоляла сыграть свадьбу, хотя нас ждали бы тогда бедность и невзгоды. Теперь ты была бы моей женой. У нас подрастали бы малыши.

Сирис долго молчала. Он обнимал ее, слушая пение, доносившееся из дома, чувствуя, что этот краткий миг и есть счастье. И несчастье тоже.

— А я рада, что ты тогда заупрямился, — заговорила Сирис. — Я рада, что мы так и не поженились, Алед.

Он замялся.

— Я люблю тебя, дорогая, — сказал он.

— Нет, Алед. Твоей жизнью правит не любовь, а что-то другое. Ненависть и желание мстить. Желание разрушать и сеять жестокость.

— Это желание добиться лучшей жизни, — возразил он, — и убеждение, что мы имеем на нее право. Я обязан перед самим собой, перед соседями и моими детьми — если они когда-нибудь у меня будут — что-то сделать, чтобы наступила лучшая жизнь. И я не могу позволить, чтобы кто-то сделал это за меня, дорогая.

— Юрвин тоже так считал, — с горечью заметила она. — Но он умер и оставил Марджед, свою маму и бабушку управляться без него. В результате он ни для кого не добился лучшей жизни.

Алед поднял руку и положил ей на затылок.

— Так ты этого боишься? — тихо спросил он. — Что я умру и оставлю тебя одну? Ты думаешь, лучше не выходить за меня и не заводить со мной детей, если я безрассудно ищу смерти?

Она уже плакала и пыталась оторваться от него, но его руки сжимали ее, как железные обручи. И он целовал макушку, мокрую щеку, а потом и все лицо, когда она подняла голову. Он жадно поцеловал ее губы, раскрыв их своими губами.

— Скажи, что любишь, — прошептал он, — я так давно не слышал от тебя этих слов. Скажи, что я твоя любовь.

Она уже высвободилась из его объятий и снова повернулась лицом к пастбищу, крепко вцепившись в сюртук на плечах обеими руками.

— Нет, — сказала она, — ты не моя любовь, Алед. Как и Марджед больше не моя подруга. Мне очень жаль. Марджед пытается накликать беду, а ты подстрекаешь сотни мужчин разрушить заставы. Кто-то обязательно пострадает. Может быть, ты, а может быть, Марджед. Но что еще хуже, из-за тебя или Марджед может пострадать кто-то другой. Я не могу больше тебя любить. Нет, лучше сказать по-другому. Я не буду больше тебя любить. Но ты все это уже знаешь. Мы спорили об этом раньше. Так что давай на этом разойдемся. Не нужно больше таких сцен. Все кончено.

— И все же, — сказал он, — ты до сих пор любишь меня.

— Ты меня не слушал. — Она выпустила из рук его сюртук, и тот соскользнул на землю.

— Нет, дорогая, — печально возразил Алед, — я слушал. Она не сказала больше ни слова. И ему тоже было нечего сказать. Она ни за что бы не отступила от своего убеждения, что бунт и насилие никогда нельзя оправдать, а он не мог отступить от своего — если хочешь каких-то изменений и считаешь, что кто-то должен их совершить, тогда и сам будь готов внести свою лепту. Он не мог больше оставаться в тени, чтобы юрвины в этой жизни боролись за него. Он сам должен был принять участие в борьбе.

Даже если это означало отказаться от того единственного, что было хорошего в его жизни, что наполняло ее смыслом и указывало путь последние шесть лет. Четыре года из этих шести он работал от зари до зари, трудясь ради благополучного будущего своей любимой, готовя для нее удобный дом, стараясь стать достойным ее. А последние два года он повел себя так, что скорее всего потеряет ее навеки.

И он не в силах был что-либо изменить. Ничего другого он не мог ей предложить.

Алед наклонился, поднял сюртук и повесил его на столбик ограды, потом повернулся и зашагал к дому. На крыльце, однако, он остановился и посмотрел назад. Она стояла не шевелясь, только голову снова опустила на руки. В темноте было плохо видно. Он не мог разглядеть, сотрясаются ли ее плечи от рыданий. Но у него было чувство, что она снова плачет. А возможно, она, как и он, была слишком подавлена, чтобы плакать.

Когда его рука коснулась замка, он передумал. Он спустился с крыльца и зашагал по дороге к своему дому. Вечер был прохладный, но он не замечал, что идет без сюртука.

Сирис еще долго стояла не шевелясь. Она пыталась представить другое лицо, другую фигуру, другие руки, другой поцелуй. Все что угодно, лишь бы притупить эту нестерпимую боль. И унять чувство вины.

За последнюю неделю управляющий Тегфана дважды навещал ее и вежливо беседовал с родителями, прежде чем просить их позволения отвести ее на прогулку, — словно ей семнадцать, а не двадцать пять. Но родители были довольны — насколько это возможно, ведь они хотели, чтобы она договорилась наконец с Аледом и вышла за него. А кроме того, этот человек все-таки работал на графа Уиверна, да и сам он англичанин. Но, как сказал ее отец, он честно зарабатывает себе на жизнь, и нельзя же его винить за то, что он выполняет свою работу.

Она дважды отправлялась с ним на прогулки, и во второй раз, всего лишь два дня назад, он проводил ее до самого дома и, перед тем как попрощаться, спросил, не позволит ли она ему ухаживать за ней. Это были его точные слова. Она ответила согласием.

Он спросил, можно ли поцеловать ее, и она вновь ответила «да». Он тут же воспользовался разрешением, привлек ее к себе за талию и прижался губами к ее губам. Она почувствовала, как он мгновенно вспыхнул, и поспешно отступила.

Но все-таки она не противилась ни поцелую, ни ухаживанию. Он вел себя достойно и галантно. И она согласилась. Фактически это было согласие подумать о браке.

И что же она теперь наделала? Неужели не будет конца этой… страсти?

И чувству вины? Она чувствовала себя виноватой, говоря «да» мистеру Харли… то есть Мэтью. Это чувство было рождено тем, что она очень долго считала себя невестой Аледа. А теперь оно вновь терзало ее, потому что она позволила Аледу обнять ее и поцеловать. Потому что она согласилась на ухаживания Мэтью.

Сирис все еще чувствовала его сильное объятие и пылкость поцелуя. В ее памяти все еще громко звучали его слова.

Она отчаянно пыталась думать о мужчине, за которого почти согласилась выйти замуж.

Атмосфера на празднике изменилась. Хотя довольно скоро почти все свыклись с нежеланным гостем и возобновили разговоры и шутки, прежнего веселья уже не было. Шутили с оглядкой, но все равно праздник не был испорчен — почти для всех.

Что касается Марджед, она была сама не своя. Она переживала то, что и должна была переживать, — шок, что у него хватило наглости прийти, возмущение, что он попытался испортить один из редких вечеров веселья, какое они могли себе позволить, а еще ярость и ненависть. Но были у нее и другие чувства, которые досаждали ей больше, потому что не поддавались контролю, — невольное восхищение его красивым лицом, фигурой и безукоризненной одеждой; сознание того, что каждое ее слово, каждый жест подвергается самому пристальному вниманию с его стороны, а потому ей следует держать себя безупречно.

Когда миссис Хауэлл попросила ее сыграть на арфе и спеть, она согласилась ради него. Невольно, конечно. Она даже не смотрела в его сторону и попыталась сосредоточиться на миссис Хауэлл, но все время, пока она играла, ее занимало только одно — нравится ли ему ее игра, как в детстве, считает ли он, что у нее приятный голос, помнит ли песни, которые она выбрала. Она беспокоилась, гладко ли причесаны у нее волосы и блестят ли так, как блестели, когда она выходила из дома. А еще она спрашивала себя, сильно ли изменилась за десять лет, что прошли с тех пор, как ей было шестнадцать. Что касается его, то он выглядел старше, но возраст только улучшил его внешность.

Чем больше она пыталась не обращать на него внимания и сосредоточиться на пении и на том событии, ради которого они все здесь собрались, тем ей все больше казалось, будто в доме находится только он один.

И она ненавидела себя за это чувство.

Вначале Марджед надеялась, что у него хватит порядочности уйти до начала или во время пения. Потом она надеялась, что он уйдет, когда начнется ужин. Не собирался же он, в самом деле, разделить с ними трапезу. Но именно так он и поступил, его удержало скорее всего что ее отец и Ниниан Вильямс затеяли с ним длинный разговор. А еще Сирис. Она угощала его, робко улыбаясь, и разговаривала с ним. А он наклонялся, чтобы расслышать ее слова — на празднике было шумно, — и его строгие голубые глаза смотрели на нее почти с нежностью. Марджед почувствовала неприятный укол и сразу узнала, что это было.

А узнав, пришла в ужас. Неужели она ревнует?

Марджед подошла к столу и довольно долго выбирала, что ей попробовать, как будто решала какой-то важный вопрос. И подмигнула Идрису Парри, сидевшему под столом. Она заметила его еще раньше. Он тайком прокрался в дом, хотя мог бы прийти открыто, ведь его родители тоже были приглашены. Но они стеснялись прийти. Стеснялись своей бедности.

К Идрису она испытывала особую симпатию. Девчушек Парри она тоже любила, они всегда так ласково встречали ее, когда она поднималась на холм с продуктами для семьи. Идрис был дикий постреленок, который бегал неизвестно где и редко сидел дома. Но каждый раз при виде его ее сердце щемило от нежности.

Марджед потянулась, чтобы взять лепешку, но ее рука застыла над тарелкой. Как странно, что она никогда раньше не замечала этого сходства. Ведь оно такое сильное, что казалось, будто время повернуло вспять. Идрис был просто копией Герейнта в детстве. Неужели поэтому она испытывает к мальчику такую симпатию?

Эта мысль огорчила ее безмерно.

Тут к ней с двух сторон подошли братья Оуэн и принялись внимательно разглядывать все, что лежит у нее на тарелке, обсуждая через ее голову, как будто ее вообще тут не было, сколько фунтов каждый кусок прибавит к ее весу.

— К следующему воскресенью она станет круглой, как пончик, — авторитетно заявил Дьюи. — И вместо того чтобы идти пешком, сможет скатываться с холма прямо до часовни.

— Но какому-то счастливчику очень повезет, когда он обнимет такую мягкую пышечку, — добавил Дилан.

— Этим счастливчиком тебе не быть, Дилан Оуэн, — резко осадила она остряка. — А ты, Дьюи, не забудь посторониться, когда я буду скатываться с холма, иначе раздавлю тебя в лепешку. — Она выбрала самую большую лепешку на блюде и с нарочито серьезным видом положила себе на тарелку.

— Так и пылает, — сказал Дьюи. — Берегись Марджед, когда она не в себе, Дилан. Безопаснее помахать красной тряпкой перед носом нашего быка.

— Тогда нам не следует сердить ее, — откликнулся его брат и, выбрав пирожное с джемом, положил ей на тарелку. — Приятного аппетита, Марджед, и смотри не лопни по швам.

Марджед невольно улыбнулась. Они продолжали обмениваться шутками с полчаса, пока угощались, к ним присоединились другие молодые люди. Она намеренно стояла спиной к Герейнту, надеясь, что он уйдет, пока она не видит. Хотя она все равно бы догадалась. Марджед чувствовала его присутствие так, словно граф положил руку ей на спину, а ведь он все еще стоял у камина, довольно далеко от стола.

Наконец гости начали расходиться; первыми тронулись по домам те, кто пришел с детьми, несмотря на громкие протесты нескольких отпрысков. Марджед подумала, что и она сейчас потихоньку выскользнет из дома. Если граф Уиверн собирается остаться до конца праздника, тогда уйдет она. Как только ряды гостей поредеют, оставшиеся соберутся в кружок возле огня. У нее не было желания присоединяться к компании, в которой был он.

К несчастью, ей пришлось подойти к камину, чтобы попрощаться с миссис Хауэлл и Морфидд, стоявшей за креслом матери.

— Все было чудесно, — сказала Марджед, наклоняясь к старой женщине, чтобы снова поцеловать ее в щеку. Потом она выпрямилась. — Спасибо, Морфидд. Я оставлю арфу здесь, если не возражаешь, а завтра попрошу мистера Вильямса принести ее домой, когда ему будет удобно.

Обе женщины горячо поблагодарили Марджед за музыку и уверили, что она может оставить арфу у них на столько, на сколько пожелает. Детям они не позволят и близко подойти к инструменту, так что все будет в порядке.

— Я отнесу арфу сейчас, — раздалось за спиной Марджед. Она на секунду закрыла глаза. — А заодно провожу Марджед. Женщинам не следует ходить по ночам без провожатых.

Она не смогла отказать ему, как в прошлый раз, в воскресенье, когда он догнал ее после службы в часовне. Но дважды за одну неделю! Те, кто присоединился к Марджед, чтобы устраивать каверзы в Тегфане, подшучивали над ней. Теперешний случай мог дать повод не только для шуток. Он мог дать повод для сплетен.

Но не сплетни ее волновали. Она опасалась оказаться ночью вдвоем с ним на холмах. Хотя и не это ее больше всего беспокоило. Неужели ему не понять, что, будь он последним мужчиной на земле… Впрочем, это избитая фраза.

— Нет необходимости, милорд, чтобы вы делали такой крюк, — попыталась воспротивиться Марджед.

— Я сделаю это с удовольствием, мэм, — сказал он, словно ему предстояло провожать после бала английскую даму.

Когда она набросила накидку и подняла капюшон, он уже был готов идти. Подхватив арфу, он шагнул за ней в ночь.

Глава 10

Идти предстояло чуть больше мили, сначала по гребню холма, а потом еще выше. Ночь была темная, луна почти не освещала путь, а фонаря они не захватили. Марджед понадеялась, что ее спутник будет шагать не так уверенно, как она, но, вспомнив, каким он был в детстве, поняла, что эта мысль нелепа. А еще она надеялась, что ему окажется не под силу нести арфу всю дорогу без передышки. Это был тяжелый инструмент, к тому же очень громоздкий. Она думала, что годы праздной жизни не могут не сказаться и он будет пыхтеть и часто отдыхать. Но он нес арфу с явной легкостью.

Они не разговаривали. Шли бок о бок в темноте и молчали, и Марджед спрашивала себя, чувствует ли он, что между ними как бы протянулась тонкая нить, готовая лопнуть, или ей одной это кажется. Никогда она не была так довольна, что является владелицей арфы. Если бы арфы не было, он все равно проводил бы ее домой? Она представила, каково это — шагать вместе по безлюдным холмам, когда у него в руках нет тяжелой ноши. И от этой мысли у нее даже перехватило дыхание.

Она попыталась думать о Юрвине, и ей удалось это даже лучше, чем она могла предположить. В течение дня они всегда были заняты работой. А в доме, кроме них, находились его мать и бабушка. Она любила те редкие вечера, когда они ходили куда-нибудь вдвоем, а потом возвращались домой, отдохнувшие и счастливые. Как все-таки редко это случалось. Ей нравилось идти рядом с мужем, держа его под руку. Он был вовсе не толстый мужчина, а большой и крепко сбитый. Рядом с Юрвином она всегда чувствовала себя женственной, мягкой и хрупкой, а еще — защищенной. Она старалась не предаваться таким размышлениям, но иногда так приятно было верить, что этот мужчина защитит ее от всех жизненных невзгод.

Иногда ей хотелось, чтобы он остановился в темноте и поцеловал ее. Она даже как-то раз, вскоре после свадьбы, сама это предложила. Юрвин почти смутился. Он не был романтиком. То, что происходило между мужем и женой, должно было происходить только в определенное время суток и только в их кровати. Он никогда не выражал это словами, вообще не говорил ни о чем интимном, но таково было его убеждение.

Они подошли к дому, и Марджед открыла ворота на подворье, чтобы графу Уиверну не пришлось ставить арфу на землю. Она вновь подумала, что он стоит сейчас рядом с ней, живой, тогда как от ее Юрвина ничего не осталось, кроме воспоминания. Марджед поспешила пройти по двору и открыть дверь в коридор, а затем на кухню. Дом был погружен в темноту. Свекровь и бабушка давно спали.

Марджед чувствовала себя очень одиноко рядом с ним, когда они шли по холмам. Одиночество совсем сдавило ей сердце, когда он последовал за ней на кухню и поставил арфу на место. Марджед не понимала, откуда эта боль, ведь совсем близко, в соседней комнате, были две женщины, которые могли бы услышать даже ее шепот.

Он выпрямился, при свете тлеющих угольков его лицо с точеными чертами выглядело еще строже. Они были одни, его больше не обременяла громоздкая арфа. Их разделяло всего три фута.

Марджед не могла отделаться от мысли, что за ее спиной стоит кровать. Она резко повернулась и направилась обратно в коридор. Она слышала, как несколько коров беспокойно зашелестели соломой.

В дверях он обернулся и посмотрел на нее. Было уже довольно темно, но они шли в темноте более получаса, и глаза успели привыкнуть.

Юрвин целовал ее только ночью, когда они ложились спать. И никогда не делал этого днем, если не считать нескольких поцелуев, подаренных ей во время ухаживания. Он целовал ее теплыми мягкими губами. Потом поворачивал на спину и приподнимал край ночной рубашки. Наваливался всей тяжестью, вторгаясь в ее тело, и на несколько молчаливых минут они сливались в одно целое. Оба при этом не испытывали особого волнения и восторгов. Обычная близость, какая бывает между мужем и женой. А потом он снова ее целовал, подсовывал руку ей под голову и извинялся. Всякий раз извинялся за то, что потревожил ее, когда она, наверное, устала.

Без него ее тело было таким пустым. Без него ее сердце было таким пустым. Вернувшись домой после вечеринки у друзей или соседей, они отправились бы вместе спать, ощущая тепло друг друга до самого утра.

Мужчина, стоявший в дверях, взял ее руки в свои, как уже сделал однажды. Но на этот раз, вместо того чтобы посмотреть на мозоли, он поднес каждую руку к губам и поцеловал ладони. Она почувствовала тепло его дыхания. Потом он сложил ее руки ладошка к ладошке и подержал так, словно для того, чтобы сохранить тепло своих поцелуев. Ей показалось, что он смотрит ей в глаза, но она не была уверена, потому что скудный свет был за его спиной.

— Спокойной ночи, Марджед, — произнес он очень тихо, почти шепотом.

Он ушел, а ее ладони так и остались прижатыми друг к другу, и, даже если бы не было так темно, из-за непролитых слез она все равно ничего бы не увидела.

«Спокойной ночи, Марджед».

Она поняла, что это единственные слова, которые были сказаны после того, как они покинули жилище Айанто Ричардса. Дом за ее спиной казался пустым, и она знала, что ее ждет холодная постель. Она тосковала по мужской ласке, по мужской любви. Но в ее душе смешались тоска по давно умершему мужу и тоска по человеку, который когда-то предал ее.

«Спокойной ночи, Герейнт». Из ее глаз брызнули слезы и потекли по щекам. «Будь ты проклят. Будь ты проклят».

У Герейнта появилась пусть и маленькая, но все же надежда. Он не стал прикидываться перед самим собой, что вчера на празднике миссис Хауэлл его встретили с распростертыми объятиями, но и открытого недовольства он тоже не увидел. Все держались вежливо. Несколько человек пытались завязать с ним беседу. Возможно, при определенной настойчивости и терпении с его стороны ему в конце концов удастся заставить их понять, что он им не враг. И как только это произойдет, тогда возможен диалог. Вот тут он и выяснит, в чем истинные причины трудностей, и попытается найти выход.

Даже Марджед казалась настроенной не так уж и враждебно. Он провел почти бессонную ночь, думая о Марджед, пытаясь представить, как бы она отреагировала, если бы он наклонился к ней и поцеловал ее в губы, что ему очень хотелось сделать. А еще он пытался представить, куда бы их привел этот поцелуй, если бы она не отвергла его. Он жалел, что не решился на такой шаг, а с другой стороны, был рад, что не стал испытывать судьбу и сохранил о вечере нежное воспоминание.

Разумеется, ему не следовало чересчур радоваться. От него не ускользнуло, что во время пения Алед исчез и не вернулся. Алед избегал его. Вероятно, потому, что не хотел открыто заявить об их дружбе или, наоборот, прилюдно отбрить друга.

Но можно ли было назвать их друзьями? Герейнт в этом не был уверен. И он сомневался, что Алед знает ответ на этот вопрос. Впрочем, сейчас ни тот ни другой не хотели это выяснять.

Но у Герейнта появилась надежда. В течение нескольких дней не было никаких недоразумений. А завтра ему предстояла встреча-с человеком, который взял в аренду у опекунского совета дороги с заставами для сбора пошлины. Хозяин Тегфана собирался выяснить, нельзя ли уменьшить бремя податей, лежащее тяжким грузом на плечах фермеров. Насколько он понял, у его людей было две причины серьезно горевать. Они платили пошлину за огромные количества извести, которую им приходилось вывозить на поля, а кроме того, они часто платили дорожные сборы, потому что в Кармартеншире было несколько опекунских советов и у каждого — свои заставы и свои налоги.

Наверняка можно было что-то сделать. Наверняка такие же, как он, землевладельцы согласятся тоже платить пошлины на дорогах — это было бы справедливо.

Герейнт договорился о нескольких встречах с разными людьми, некоторые из них, как его дядя и тетя, несомненно, поначалу будут сопротивляться. Но он сумеет заставить их увидеть смысл такого шага. Убеждать он умел как никто другой.

В тот вечер он рано отправился на покой и крепко заснул, так как накануне провел бессонную ночь. Позже он проснулся вне себя от злости, думая, что его разбудила пьяная драка на улице, но потом вспомнил, что он сейчас в Тегфане, в деревне. Но что же все-таки там творилось перед домом? Не может быть, чтобы он спал долго. Скорее всего стояла глубокая ночь. А он тем не менее слышал громкие голоса и скрип гравия у террасы. Еще, кажется, тихое ржание лошади.

Через несколько секунд он выглянул из окна и увидел, что внизу царит хаос. Ночь была лунной. Он хорошо разглядел конюшню справа от дома, а перед ней двух конюхов: первый подпрыгивал на одной ноге, пытаясь натянуть сапог, второй никак не мог попасть в рукава рубашки. Остальные конюхи, одетые кое-как, метались по двору, пытаясь догнать разбегающихся лошадей.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что произошло. По странному стечению обстоятельств двери в конюшню, а также и в стойла оказались открытыми, и лошади вырвались на свободу. Винить тут некого. Всякое может случиться, бывает и такое.

Герейнт стиснул зубы и почувствовал, как в нем пробуждается ярость. И разочарование. И уныние. Слугам, наверное, придется до самого утра ловить перепуганных животных. Ясно одно: лошади не могли сами выйти из незапертой конюшни. Их выгнали.

Герейнт повернулся и направился в гардеробную.

Им еще повезло, что сегодня полнолуние. Меньше чем за час были найдены все кони, кроме двух. Один из них был конь Герейнта. Пропавшую пару никак не могли отыскать.

— Ладно, — сказал усталый Герейнт старшему конюху чуть позже, когда они вдвоем поднялись на холм возле северной границы парка и осмотрели все вокруг насколько хватало глаз. Внизу не наблюдалось никакого движения, если не считать нескольких слуг, вяло продолжавших поиски. — Скажите людям, чтобы шли спать. Коней мы найдем утром или, что вероятнее, они сами вернутся, когда захотят есть.

Старший конюх не стал возражать. Он спустился с холма, оставив Герейнта на вершине.

Самое неприятное во всем этом то, подумал Герейнт, что нельзя показать свой гнев. Ведь шутники как раз и старались разозлить его. Для них не было бы другого удовольствия, если бы он ворвался завтра в деревню и пошел по домам, грозный, как туча, требуя признаний. Такое поведение с его стороны как раз сыграло бы им на руку. Он сознавал собственное бессилие и от этого еще больше приходил в ярость.

Он видел, что конюхи вернулись в конюшню. Потом заметил, как один из них вышел из-за дома и, пригнувшись, быстро пробежал по лужайке и скрылся за деревьями. Через несколько секунд этот же конюх появился на холме чуть ниже того места, где стоял Герейнт. Он оглянулся, что-то внимательно рассматривая внизу, скрытый деревьями. Герейнт нахмурился.

Еще мальчишкой будущий граф научился передвигаться быстро и бесшумно. От этого умения часто зависели его безопасность и свобода. Поразительно, но приобретенное в детстве остается с человеком навсегда, даже если много лет не использовать эти навыки. Герейнту понадобилось меньше минуты, чтобы спуститься со склона и подойти сзади к неподвижно стоявшему пареньку.

Только это оказался не паренек. На нем были бриджи и мужской сюртук, но шляпу он снял, и взору Герейнта открылись длинные волосы, связанные узлом на затылке.

— Представление окончено, — тихо произнес Герейнт. — Все пошли спать.

Паренек обернулся и встревожено уставился на него.

— Кажется, я вчера уже говорил тебе, что женщине ходить одной по холмам небезопасно, — холодно заметил он.

Она не пыталась убежать. Скорее всего поняла, что это было бы бесполезно. И не пыталась оправдаться. Просто гордо выпятила подбородок и смотрела на Герейнта.

— Что ты знаешь обо всем этом, Марджед? — спросил он. Она по-прежнему молчала. В ее взгляде угадывалось презрение и, кажется, ненависть.

— Ты участвовала в этом? — спросил он. — Ты была с ними?

Напрасно он ждал ответа.

— Скажи мне, кто зачинщик, — продолжал Герейнт. — Скажи, кто все это организовал. Должен признаться, затея не без юмора, но, наверное, мне просто надоело, что меня веселят. Итак, кто он?

Она все еще хранила молчание, но уголки ее рта скривились в улыбке, которая на самом деле была гримасой презрения.

— Почему? — спросил он.

Улыбка померкла, а в глазах теперь ясно читалась ненависть.

— Почему ты ненавидишь меня? — спросил Герейнт, чувствуя, как в нем закипает гнев, и пытаясь побороть его. — Марджед, я был неотесанным юнцом, раздираемым желаниями первой страсти. Мне показалось, что ты не против, а потому я даже не остановился, чтобы спросить тебя или хотя бы подумать, что, может быть, неразумно так поступать, даже если ты тоже этого хочешь. Так неужели ты должна ненавидеть меня за тот поступок до конца моей жизни?

Ее глаза метали молнии, ноздри раздувались, а руки сжались в кулачки. Наконец она заговорила.

— Ты даже не ответил на мои письма, — прошипела она. — Когда я пресмыкалась перед тобой, ты даже не соизволил ответить «нет».

— Твои письма? — нахмурился он.

— Я молила тебя проявить милосердие к Юрвину, — сказала она. — А ты не снизошел, чтобы ответить.

О Господи!

— Что случилось с твоим мужем? — с трудом, выговорил он.

— Так ты даже не знаешь, вот как? — В ее взгляде и голосе смешались презрение и бешенство. — Ты открестился от него и даже не захотел узнать, что с ним потом произошло. Он умер в плавучей тюрьме. Он даже не добрался до каторги, где по приговору ему суждено было провести семь лет. Он умер на корабле. Сильный, здоровый мужчина не смог вынести тех нечеловеческих условий. Он умер. Мой Юрвин умер как злостный, закоренелый преступник.

Она не плакала, не была в истерике, но по сжатым кулачкам и напряженной позе он понял, что она вновь переживает боль своей потери.

— Марджед… — Он протянул к ней руку. Она резко отпрянула:

— Не прикасайся ко мне! Зачем тебе одному понадобилось столько лосося? Ты ведь даже не жил здесь. А люди тогда голодали. В тот год был неурожай. Юрвин не мог сидеть сложа руки. У нас в доме был достаток, но он заботился о тех, кто испытывал нужду. — Внезапно она рассмеялась. — Он умер из-за нескольких пойманных рыб. Из-за твоего лосося. И потому, что ты не захотел вмешаться, чтобы спасти его.

— Марджед… — вновь проговорил он.

— Ты убил моего мужа, — сказала она. — Все равно что выстрелил в сердце. Еще спрашиваешь, почему я тебя ненавижу? На этом свете не сыскать человека, которого я ненавидела бы больше, чем тебя, Герейнт Пендерин. Ну что, хочешь теперь арестовать меня? Возможно, я дотяну до каторги и увижу землю, которую не увидел Юрвин.

— Я провожу тебя домой, — сказал он.

— Черта с два!

— Можешь не идти рядом, — сказал он, — можешь не разговаривать со мной. Можешь не смотреть в мою сторону. Но я доставлю тебя домой в целости и сохранности.

Она долго смотрела на него, потом резко повернулась и пошла по направлению к дому. Он следовал за ней на расстоянии, не упуская из виду, чтобы защитить, если в этом возникнет необходимость.

Он смотрел, как она, дойдя до Тайгуина, вошла в ворота, и оставался на месте до тех пор, пока она не скрылась в доме, даже не оглянувшись.

Он все еще не совсем понимал, что же тогда произошло, хотя было нетрудно связать между собой основные события. Юрвина Эванса, должно быть, схватили на территории Тегфана, когда он занимался незаконным ловом рыбы. Его арестовали, отвезли к ближайшему магистрату и предали суду. Судья нашел его виновным и приговорил к семи годам каторжных работ. Он умер по дороге на каторгу.

Марджед писала ему, умоляла вмешаться, заступиться за мужа. Он мог бы помочь. Он не был мировым судьей, но Юрвина поймали на его земле. Все, что ему нужно было сделать, — написать соответствующему чиновнику объяснение, что Эванс ловил рыбу с его разрешения.

Но он никогда не читал писем. Управляющему Тегфана было приказано не докучать ему делами поместья, а его секретарь в Лондоне получил распоряжение изымать любую корреспонденцию, пришедшую прямо из Тегфана, и самому разбираться с ней. Он не знал, куда отсылала письма Марджед — в Тегфан или в Лондон. Он не знал, кто из слуг скрыл от него эти письма. Впрочем, это и не важно. Кто бы это ни был, он поступал в соответствии с распоряжениями хозяина.

Это его вина, что письма не дошли до него.

Это его вина, что Эванса сослали на каторгу.

Это его вина, что умер человек.

Да, он фактически убил мужа Марджед.

Добравшись до своего дома, Герейнт чувствовал себя совершенно разбитым. Но он сомневался, что, несмотря на усталость, сумеет заснуть. Все равно нужно было прилечь. Может быть, до рассвета сон подкрадется к нему и подарит несколько минут забвения.

Но когда Герейнт разделся и отбросил покрывало, чтобы забраться в кровать, то уставился на несколько горстей золы, на которую вылили кувшин воды.

Герейнт начал понимать сложность проблемы.

Его попытки договориться с другими членами опекунского совета и с человеком, арендовавшим у них дорогу, ни к чему не привели. Никто не желал уступить ни на йоту. И все крайне негодовали на него за одну только мысль, что необходимы перемены. Неужели недостаточно того, что низшие классы охвачены недовольством? Неужели недостаточно, что в других областях Западного Уэльса после трехлетнего перерыва возобновились бунты и разрушение застав и даже в их собственном районе у Митчелла сожгли сено?

Пора отстаивать свои позиции, не время проявлять даже малейшую слабость или неуверенность.

Кроме того, Герейнт понял, что опекунский совет, куда он входил, был всего лишь одним из нескольких советов графства. Даже если он сумеет добиться уступки для своих людей непосредственно на территории Тегфана, их все равно заставят платить непомерную подать, как только они решат пересечь границы поместья, — а это неминуемо произойдет, раз они должны ездить на рынок и возить известь на поля.

В действительности он начал понимать, что с такой проблемой ему не справиться. Если он понизит ренту на своей земле, множество фермеров, арендующих землю у других помещиков, будут продолжать страдать. Если он вернет своим людям деньги, полученные в уплату церковной десятины, ни один другой землевладелец этого не сделает. Бедняки по-прежнему будут нищать, а работные дома не исчезнут и по-прежнему будут служить пристанищем, где царит людское отчаяние. Он как-то посетил один в Кармартене с сэром Гектором Уэббом и мэром. Они с гордостью демонстрировали это заведение. Он еще долго видел его в ночных кошмарах. По сравнению с ним развалюха на холме, в которой он жил с матерью, была раем. По крайней мере там они были вместе, и они были свободны.

Юрвин Эванс вовсе не ловил рыбу. Он пытался уничтожить запруду, которая задерживала всю рыбу и лишала жителей Глиндери и ближайших ферм одного из продуктов питания. Его схватили и отдали под суд — сэр Гектор был одним из судей-магистратов, занимавшихся этим делом, — а потом сослали на каторгу.

Герейнт приказал Мэтью Харли уничтожить запруду. Управляющий начал было протестовать, но замолк под пронзительным взглядом холодных голубых глаз хозяина. Да, между ними сложились неприязненные отношения, с грустью подумал Герейнт, покидая кабинет управляющего. Харли единолично правил поместьем в течение двух лет и, на посторонний взгляд, выполнял свою работу превосходно.

У Хью Тегида тоже нашлись возражения, когда он услышал приказ убрать все ловушки, расставленные на территории поместья. Ловушки служили лучшим средством от браконьеров. В поместье не хватало егерей, чтобы охранять каждый уголок леса, да и те, что были, не любили работать по ночам, когда чаще всего случается браконьерство. Как и его предшественник управляющий, Тегид оказался перед лицом хозяина, который предпочитал не спорить с ним, а просто смотреть.

Но Герейнт чувствовал разочарование. Он хотел ввести перемены в своем поместье с тем, чтобы жизнь селян улучшалась. И постепенно люди начнут доверять ему. Но все его преобразования были, к сожалению, очень мелкими. Впервые за десять лет он вновь ощутил, что в нем борются два человека. Он был граф Уиверн. За два года в Англии он успел привыкнуть к своему титулу. Теперь же, прожив в Уэльсе каких-то две недели, он снова стал Герейнтом Пендерином. Он сочувствовал своему народу и сердился на него. Ему казалось, что его настоящие враги — это люди, такие, как его тетка и дядя, арендатор дороги, управляющий, егерь и… он сам.

В нем боролись два человека.

Глава 11

К конюшням была пристроена небольшая кузня, хотя в поместье не было кузнеца. Когда появлялась работа, кузнеца вызывали из Глиндери.

Однажды днем Герейнт сидел на стуле и наблюдал, как Алед ставит подкову одной из рабочих лошадей. Друзья не разговаривали — грохот молота затруднял беседу, — но молчание не было угрюмым. Герейнт не чувствовал напряжения. Как, должно быть, хорошо владеть ремеслом, делать хорошо свою работу и радоваться этому, отдавать своему занятию почти все время. Наверное, Алед счастлив. Хотя, непонятно почему, его друг до сих пор не женат, ему ведь уже двадцать девять. Но Герейнт тоже не женат и всего на год моложе друга. Он подумал о Марджед, но тут же отогнал это воспоминание. Вот уже целую неделю он пытался не думать о Марджед — правда, без особого успеха.

Алед закончил работу и выпрямился. Конюх увел лошадь, последнюю в этот день.

— Мне следовало продавать билеты на представление, — улыбнувшись, сказал Алед.

— Я мог бы целый день сидеть и наблюдать, как кто-то работает, — сказал Герейнт, — и не уставать при этом. Рекомендую как чудесное, бесполезное занятие.

— Тогда тебе придется отправиться на кухню и смотреть, как повар готовит твой обед, — сказал Алед. — Я свою работу сделал.

— Присядь и отдохни немного, — предложил Герейнт. — Я хочу с тобой поговорить.

Он встал и прошелся до конюшни, где велел конюху принести им по кружке эля.

— Кому ты это предлагаешь? Добропорядочному прихожанину? — спросил Алед.

— Эль хорошо восстанавливает силы, приятель, — ответил Герейнт, — считай, что это лекарство.

Алед опустился на грубо сколоченную скамейку.

— Хорошо, что сегодня ты хочешь со мной говорить, а не драться, — произнес он. — Вижу, Уэльс начал снова тебя облагораживать, Гер.

— Снова? — Герейнт рассмеялся. — Я был на удивление благородным маленьким сорванцом, не так ли? Ты помнишь привидения?

Оба расхохотались и принялись вспоминать. Одно время в Тегфане настолько усилилось браконьерство, что егерей заставили дежурить по ночам. Как-то раз Герейнт и Алед нарядились в старые ночные рубашки, позаимствовав одну у сестры Аледа, а вторую у Марджед, чтобы изображать привидения. Они носились между деревьями и жутко завывали, увидев кого-либо из сторожей. Разумеется, это была затея Герейнта.

— У меня волосы дыбом встают на затылке, когда я представляю, что бы произошло, если бы нас поймали, — сказал Алед.

Они болтали и смеялись, вспоминая детство, пока не принесли эль. «Совсем как в старые времена», — подумал Герейнт. И хотя он все еще не был уверен, что они остались прежними друзьями, с Аледом он чувствовал себя гораздо легче, чем с любым приятелем в Лондоне. Эта мысль удивила и несколько встревожила его.

— Алед, — наконец произнес он и увидел, как друг сразу насторожился, поняв, что разговор пойдет о другом, — я распорядился разрушить запруду и убрать в поместье все ловушки. Со временем будут и другие перемены. Но этого недостаточно. Большинство людей здесь настроены против меня. И даже если мы сумеем создать маленький рай в этой части Западного Уэльса, это не уменьшит творимых повсюду беззаконий и несправедливости.

Алед пил эль и избегал смотреть Герейнту в глаза. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Нужно предпринять нечто решительное, — сказал Герейнт. Эта мысль давно не давала ему покоя, но только сейчас приняла определенное направление. — В других краях ведь что-то делают. Бунты Ребекки. Почему здесь их нет?

Только тогда Алед поднял глаза на Герейнта, в его взгляде смешались гнев и удивление.

— Так вот зачем все это, — сказал он, указывая на кружку. — Ты ищешь доносчика? Откуда мне знать, черт возьми, почему здесь нет бунтов Ребекки? Да и что это вообще за бунты? Пожалуй, я пойду, а то домой долго добираться.

— Нет! — решительно произнес Герейнт. — Садись, Алед. С тех пор как я вернулся, ты ведешь себя как угорь, извиваешься и выскальзываешь из рук. Если здесь нет бунтов Ребекки, значит, они должны быть. Мне, как любому человеку, ненавистна мысль о насилии, но я уверен, что нет другого надежного способа привлечь к себе внимание. Любое восстание, ограниченное владениями одного человека, будет считаться его личной проблемой. А вот к бунту, затронувшему общественные дороги, отнесутся гораздо серьезнее. И возможно, он приведет к изменениям в лучшую сторону.

— А возможно, он приведет людей в ловушку, за которой последует либо смерть, либо каторга на другом конце света, — зло произнес Алед.

Герейнт наклонился и внимательно посмотрел в глаза другу.

— Ты имеешь в виду, что эту ловушку расставлю я? — спросил он. — Полно, приятель, ты же хорошо меня знаешь.

— Разве? — нахмурился Алед. — Ты для меня незнакомец, которого я когда-то знал, Герейнт, но очень давно.

Герейнт выпрямился.

— В одном я изменился, — сказал он. — Я научился читать мысли людей, прислушиваясь к тону их голосов, а не только к словам, вглядываясь в выражения их лиц и жесты. Что-то ведь затевается, ты это знаешь. Ты один из лидеров, Алед? Скорее всего так, хотя тебе, как мне кажется, не хватает внутреннего огня, чтобы стать предводителем. Ну и что ваши планы, близки к завершению?

— Гори все синим пламенем в аду! — воскликнул Алед. — Ты сбежал как раз оттуда. Ты и есть сам дьявол. Что за историю ты выдумал? И какому судье ты собираешься ее рассказать? Уэббу?

Герейнт покачивался на задних ножках стула и, не обращая внимания на слова Аледа, задумчиво прищурился.

— Интересно, в чем заминка, — произнес он. — А еще интересно, не происходят ли все неприятности в Тегеране в последнее время из-за досадной необходимости ждать. Марджед никогда не отличалась терпением. Как только у нес появлялась идея, она всегда должна была выполнить ее немедленно, не откладывая в долгий ящик. Я сразу понял, что Марджед, должно быть, и затеяла все эти происшествия. Но, наверное, все-таки нужно быть мужчиной, чтобы возглавить бунты Ребекки. Территория побольше, да и мужчин тоже будет вовлечено гораздо больше. Женщину они не примут. Я прав, Алед? Вы все ждете главаря? Ребекку?

— Черт бы тебя побрал, — возмутился Алед. — Еще в детстве у тебя было живое воображение. Теперь я вижу, что ты благодаря ему научился сочинять сказки. Ни слова правды — сплошная выдумка.

Герейнт, не мигая, смотрел ему в глаза. Передние ножки стула опустились на пол.

— Теперь у вас есть предводитель, — сказал он. — У вас есть Ребекка. Она перед тобой.

Алед оцепенел, лицо у него побледнело.

— Ты сошел с ума, Гер, — еле слышно прошептал он. — Я всегда говорил, что ты ненормальный. И был прав.

— Но я тоже прав, не так ли? — спросил Герейнт. — Вам ведь не хватает Ребекки. Подумай хорошенько, Алед. Кто больше меня подходит для этой роли?

Алед, как видно, забыл, что ему ничего не известно о бунтах Ребекки.

— Это было бы смешно, — сказал он. — Бунты направлены против землевладельцев. У тебя одно из самых больших поместий в Кармартеншире.

Герейнт кивнул.

— Но я начинал как беднейший из бедняков, — напомнил он. — Я знаю и ту, и эту жизнь, Алед. Обе они должны существовать в гармонии, но этого не происходит. Я попробовал было что-то сделать, но оба мира отвернулись от меня. Я чувствую, что застрял где-то посередине, не в силах изменить что-либо. Но будь я Ребеккой, я бы смог. Я привык верховодить. Когда я был мальчишкой, — то подчинялся инстинкту, став взрослым, опирался на опыт. Мятеж нелегко возглавлять и нелегко подчинить себе. Я сумею и то и другое.

Я знаю, как привлечь внимание. Став Ребеккой, я смогу обратиться к нужным людям — тем, кто в правительстве, англичанам, которые симпатизируют беднякам и имеют влияние в парламенте, а еще я напишу в некоторые газеты.

— Господи, спаси нас, — произнес Алед, все еще бледный, — ты говоришь серьезно?

— Да, — кивнул Герейнт, — я вполне серьезно. Но мне нужен мост из одного мира в другой, Алед. Организация уже создана, у нее есть планы, ведь так? И тебе все известно об этом. Ты можешь привести меня.

— Ты сумасшедший, — снова повторил Алед. — Неужели ты считаешь, что кто-то примет тебя как вожака, Гер? Ты ведь враг.

— Не обязательно, чтобы все знали. Пусть знают несколько человек, — сказал Герейнт. — Кто разрабатывает планы? Небольшая группка, надо полагать. Какой-нибудь комитет? Думаю, если они умны, то на каждом углу говорят о сохранении тайны, чтобы доносчики, окажись среди них такие, не могли бы выдать много народа. Личность Ребекки наверняка будут хранить в тайне от рядовых мятежников.

— Это твоя сказка, — заметил Алед, — поэтому как скажешь.

— Под каким обличьем скрывается Ребекка? — спросил Герейнт.

— Из того, что я слышал, — неохотно ответил Алед, — о других мятежах, ты понимаешь, она обычно одета в белое широкое платье, длинный светлый парик, а лицо замазано сажей.

— Замазано сажей. — Герейнт задумался на минуту. — Не слишком надежная маскировка от тех, кто может оказаться поблизости и хорошенько ее рассмотреть. Маска была бы надежнее, если надеть что-нибудь такое на голову, под парик.

— Тебя все равно узнают, — сказал его друг.

— Думаю, нет, — возразил Герейнт, — такой наряд хорошо скроет фигуру. Все решат, что я из другого городка или деревни, кто-то, кого они раньше никогда не видели. Да и кто в здравом уме вообразит, что это могу быть я?

— А твой голос? — спросил Алед.

— Ты единственный, с кем я говорил по-валлийски, возвратившись сюда, — сказал Герейнт. — Разве у меня есть акцент?

— Нет. — Алед нахмурился.

— Ребекка будет говорить только на валлийском. А еще я слегка изменю голос, на всякий случай, — произнес Герейнт, демонстрируя, как он это сделает. — Никто не догадается. И никто не подумает, что я переоделся, чтобы повести собственных людей против себя самого.

— Даже те, кто помнит тебя как сумасшедшего мальчишку, не догадываются, что ты абсолютно безумен, — сказал Алед. — А ведь так оно и есть, Гер. Удивительно, что никто до сих пор не приковал тебя цепью к стене одного из твоих элегантных лондонских особняков.

Герейнт ухмыльнулся. Последний раз он чувствовал себя таким оживленным… он не мог вспомнить, как давно.

— А пока, — сказал он, — я собираюсь приостановить реформы в своем поместье. Не хочу, чтобы кто-то начал жалеть меня или что-то заподозрил. Пока остановимся на том, что запруда разрушена, а ловушки убраны.

Алед, сидящий на скамейке, внезапно выпрямился и вновь насторожился.

— О Господи, Гер, — сказал он, — ты заставил меня забыться ненадолго. Очень любопытная сказка.

Герейнт прищелкнул языком.

— Слишком поздно, Алед, — сказал он. — Я видел, как вспыхнули твои глаза, я прочел правду на твоем лице. Вам нужна Ребекка, и ты сам знаешь, что я отлично подхожу для этой роли, лучше меня вам не найти. Ты входишь в комитет? И не спрашивай, какой комитет.

Алед уставился на него.

— Отведи меня к ним, — продолжал Герейнт. — Они могут спрятаться за масками, если пожелают. Место сбора останется для меня тайной: ты приведешь меня туда с завязанными глазами. Но дай мне с ними поговорить.

Он видел, что Алед, снова побледнев, закрыл глаза.

— Алед, — сказал Герейнт, — ну зачем бы я пытался расставить тебе ловушку? Ты единственный здесь, кто относится ко мне по-дружески. Марджед ненавидит меня всей душой, и теперь я понимаю, почему. Ты можешь сам пойти убедиться, что запруда на лосося уничтожена. Неужели это не доказательство того, что у меня добрые намерения? Ну теперь ты доверяешь мне?

Алед встревожено взглянул на него.

— Я не смею доверять тебе, — ответил он. — Слишком много жизней зависит от моего решения. — Он поморщился. — Но наверное, уже по этим словам ты понял, что я засомневался. Черт возьми, Гер, почему ты не остался в Англии? Твое место там.

— Мне кажется, я приехал потому, что вам нужна Ребекка, — тихо ответил Герейнт. — Ты веришь в судьбу, Алед? На первый взгляд незначительные события могут приобрести впоследствии огромное значение. В Лондоне на одной из улиц мимо меня прошли два человека, они разговаривали по-валлийски. Один из них говорил, что скучает по холмам. И вот я здесь. Почти три недели мне казалось, что скорее всего я совершил ужасную ошибку, приехав сюда. Во всяком случае, мое возвращение не принесло мне никакой радости. Но теперь я знаю, почему я оказался рядом с теми прохожими и услышал обрывок их разговора. Мне было предначертано вернуться сюда и стать Ребеккой.

— Предначертано самим сатаной, — сказал Алед.

— Возможно. — Герейнт не сводил с него немигающего взгляда. Наступило молчание. — Ну так что?

— Когда-то ты мог уговорить меня забраться в чужой сад только ради приключения, — сказал Алед. — Однажды ты уговорил меня поиграть в привидения. Потом уговорил Марджед и меня запереть тебя в шкафу классной комнаты до начала занятии воскресной школы. Ты уговаривал меня участвовать во всех своих безумных затеях, Гер. Почему бы мне не согласиться и на этот раз? — Ему было не до шуток, в голосе его ясно слышались раздражение и печаль.

— Где? Когда? — Герейнт вскочил с места.

— Скоро. — Алед тоже поднялся, но медленно. — Я дам тебе знать, Гер. Но на твоем месте не стал бы слишком надеяться. Остальные члены комитета не так доверчивы, как я.

— Алед, — Герейнт с серьезным видом протянул ему руку, — ты не пожалеешь, что доверился мне. Я тебя не подведу.

— Если подведешь, то будем биться с тобой насмерть, — предупредил Алед, нисколько не шутя. — Если, конечно, я останусь на свободе.

Они пожали друг другу руки.

Мэтью Харли нанес днем визит в Пантнеуидд. Сначала зашел в контору управляющего, служившего у сэра Гектора Уэбба, но вскоре уже, как обычно, прогуливался по поместью с самим хозяином. Эти двое относились друг к другу с уважением. Харли всегда понимал, что сэр Гектор — а через него и леди Стелла — поддерживает с ним связь, чтобы узнавать новости об Уиверне, проживавшем в Англии, а также для того, чтобы приглядывать за поместьем, которое однажды, возможно, перейдет к ним в руки. Харли всегда казалось, что сэр Гектор в большей степени для него хозяин, чем граф Уиверн.

— Он приказал мне уничтожить запруду, — рассказывал Харли сэру Гектору, когда они принялись обсуждать вопрос, ради которого встретились. — А Тегиду велел убрать все ловушки.

— Глупец! — злобно произнес сэр Гектор. — Неужели он надеется, что так его будут больше уважать? Почему он не понимает, что над ним просто посмеются и сочтут слабаком?

— При всем моем уважении, сэр, — заметил Харли, — я не уверен, что он полностью понимает ситуацию. Он пытается завоевать симпатии местного населения. Ходил на службу в их часовню и на день рождения престарелой женщины на одну из ферм.

— Глупец! — повторил сэр Гектор.

— Думаю, это понятно, — продолжал Харли. — Он был одним из них когда-то. Должно быть, теперь ему нелегко…

— Мой шурин был еще большим глупцом, чем его сын! — с той же злостью перебил его сэр Гектор. — Но сейчас речь не об этом. За ним нужно присматривать, Харли. Как только эти валлийские фермеры почуют слабину, они тотчас воспользуются ею. И не успеем мы оглянуться, как в этой части графства начнутся мятежи Ребекки. И все по вине Уиверна.

— Возможно, он учтет предупреждение после всех происшествий, которые произошли в Тегфане за последнее время, — выразил надежду Харли. — Должен же он понять, что все это не случайно.

Они прогуливались вдоль зеленой изгороди вокруг овечьего пастбища. Услышав последнее заявление управляющего, сэр Гектор остановился и вопросительно посмотрел на него. Выслушав отчет обо всех «происшествиях», сэр Гектор коротко рассмеялся.

— Если нам повезет, Харли, он почувствует себя уязвленным, уползет обратно в Англию и позволит управлять своим поместьем тем, кто знает, как им управлять. А пока нужно очень внимательно следить за ситуацией. Народ волнуется, поползли слухи. В Пемброкшире, Кардиганшире и даже в этом графстве разрушено несколько застав. У вас есть осведомители?

— Они мне никогда не были нужны, — ответил Харли.

— Пора заиметь их. — Сэр Гектор пошел по направлению к дому. — Это совсем не трудно. Кто-нибудь, за кем числится долг. Кто-нибудь, кто точит зуб на соседей. — Он оценивающе оглядел своего собеседника. — Какая-нибудь женщина. Вы достаточно привлекательны и молоды, Харли. Добейтесь расположения какой-нибудь особы. У женщин развязываются языки, когда они воображают, что влюблены.

Харли подумал о Сирис Вильямс, за которой официально ухаживал. За последние две недели он неожиданно для себя понял, что она волнует его. Мало того, что она хорошенькая и покладистая, ему казалось, что она увлечена им. Во время прогулок она держала его за руку и внимательно слушала все речи. Она отвечала на его поцелуи. Даже позволила прошлым вечером ласкать ей грудь сквозь ткань платья, хотя поначалу противилась.

Он нисколько не сомневался, что смог бы использовать ее как осведомителя. Но проблема была в том, хотел ли он этого. Ему не нравилась мысль смешивать дело и удовольствие, а Сирис Вильямс была для него, разумеется, удовольствием. Он даже подумывал, что мог бы чуть-чуть влюбиться в нее. Впрочем, дело — его положение, власть, которой он с удовольствием пользовался, — всегда было для него важнее любого удовольствия. Но теперь и то и другое оказалось под угрозой из-за присутствия хозяина в Тегфане и напряженной ситуации с фермерами.

Сэр Гектор Уэбб хмыкнул.

— Что-то вы приумолкли. Вспоминаете своих валлийских подружек, из которых могли бы выдоить сведения?

— Я пригляжу за делами, сэр, — ответил он. — И буду обо всем вам докладывать.

— Отличный парень. — Сэр Гектор похлопал его по плечу. — Эти лондонские щеголи все одинаковы. Ничего толком не знают, а считают, что обо всем смеют судить. Я не забуду, кто на самом деле управляет Тегфаном и поддерживает это процветающее поместье в отличном состоянии. И леди Уэбб тоже не забудет.

— Спасибо, сэр, — сказал Харли.

Почти две недели Марджед работала не покладая рук. Она выпустила скот на пастбище и навела в хлеву такую чистоту, что ее свекровь объявила, что в нем так же чисто, как и на кухне. Приготовила плуг для сева и неторопливо прошлась по всему полю, собирая тяжелые камни, которые каждой весной появлялись словно по волшебству. Это была тяжелая работа, которая изнуряла даже Юрвина. Он ни разу не позволил ей помочь ему. Теперь она выполняла ее одна, если не считать небольшую помощь юного Идриса Парри, который провел с ней целый день, подстраиваясь под ее шаг, чтобы болтать без умолку. Как он все-таки похож на Герейнта в детстве! Марджед дала мальчику немного еды, чтобы он отнес семье, и предложила несколько монет, которые сама с трудом наскребла. Он отказался.

Она работала больше, чем было необходимо. Сначала ею двигал страх. А что, если он подумал, будто она простой наблюдатель, а не участница событий, которые происходили в поместье? Но если он видел ее на холме, вполне вероятно, что он заметил, как она шла от дома. Как только он вернулся к себе и увидел свою кровать, он наверняка все понял. И наверняка догадался, что она и есть тот зачинщик, имя которого он хотел у нее узнать.

Она не верила, что он прикажет ее арестовать. Это значило бы выставить себя дураком. Но уговорить себя, что это так, было делом сложным. Ледяной страх сковывал ее при мысли о тюрьме. Она боялась плавучих тюрем. Она боялась чужой земли и рабского труда — возможно, в цепях, возможно, под угрозой кнута.

Она жила в страхе день и ночь, и презирала себя, и держалась с таким невозмутимым спокойствием и отрешенностью, что даже бабушка заметила и спросила, не больна ли она.

Через несколько дней страх утих. Но вместо него пришла ненависть, еще более сильная, чем прежде. Она не могла вынести мысли о том, чтобы вновь увидеть его. Она не могла вынести мысли о том, чтобы увидеть его живым, красивым и… да, невероятно привлекательным, тогда как Юрвин давным-давно в могиле. Хотя нет, даже не в могиле. У нее не было утешения, которое получают вдовы, когда ходят на могилы мужей. Останки Юрвина покоились где-то на дне океана. Она не могла вынести мысли о том, чтобы увидеть графа Уиверна и вспомнить, как ее потянуло к нему в тот вечер, когда он проводил ее домой и поцеловал ее ладони.

Она даже пропустила службу в часовне в первое воскресенье, уговорив свою свекровь пойти вместо нее. Кому-то нужно было остаться дома с бабушкой — это был удобный предлог. Через две недели она все-таки пошла на утреннюю проповедь, съежившись от внутреннего страха. Он не появился. И она пошла на репетицию хора в следующий четверг. Ей казалось маловероятным, что она встретит его на полпути из Тайгуина к часовне. До нее дошли слухи, будто он приказал разрушить запруду на своей территории. Из упрямства она не хотела в это верить. Или не хотела верить, что такой поступок имеет отношение к ней или Юрвину. Она не хотела, чтобы он проявлял к ней доброту. Тем более с опозданием в два года. Юрвина все равно не вернуть.

Глава 12

Пение действовало как бальзам на душу. Она всегда это знала и сейчас вновь убедилась. Даже если она пела сама себе, выполняя будничную работу, ей становилось легче. Но пение рядом с другими людьми, многоголосие, в котором был и ее голос, чудесным образом успокаивало, словно купание в реке в жаркий день. Даже еще лучше. Она затянула репетицию, повторив больше гимнов, чем нужно было для предстоящей службы в воскресенье.

Никто не возражал.

Но, когда она подала знак, что репетиция окончена, Алед вскочил с места и поднял обе руки, призывая к тишине.

— Мне нужно сообщить что-то важное, — сказал он. Марджед заметила, что он бледен и держится решительно. — Те из вас, кто не хочет слушать, могут уйти. Мы никого не собираемся заставлять, как происходит в других местах.

Сердце Марджед замерло, а потом сильно застучало. Значит, началось. Она поняла по голосу Аледа, что он не собирается, как обычно, призывать к терпению. Она не сводила с него напряженного взгляда, пока несколько человек покидали классную комнату, среди них была и Сирис, которая поспешила уйти, уставившись в пол.

— Так вот, — заговорил Алед, когда дверь снова закрылась, — время пришло. Все спланировано. Послезавтра ночью. Мужчины, которые хотят последовать за мной, должны собраться с наступлением темноты около реки.

— Двинемся на заставы? — поинтересовался Дьюи Оуэн. — Какая рухнет первой, Алед? Или какие? Я пойду с тобой до конца, парень.

— Не могу сказать какая, — ответил Алед. — Чем меньше ты будешь знать, тем лучше, Дьюи. Мне жаль, но таков порядок.

— Ребекка? — Марджед подалась вперед. — Появилась Ребекка, Алед?

— Да. — Он коротко кивнул. — Мы нашли Ребекку, Марджед.

— И кого же? — Она сгорала от нетерпения. Алед покачал головой.

— Это я тоже не могу сказать. Чем меньше людей будут знать его имя, тем безопаснее для всех.

Марджед была разочарована.

— Он нездешний? — спросила она. — Скорее всего. Но может быть, мы все-таки его знаем? Он из соседней деревни?

— Алед прав, Марджед, — вступил в разговор Ивор Дейвис, — лучше нам ничего не знать. Тогда из нас не смогут вытянуть то, чего мы не знаем, девушка.

— Но подходит ли он? — Марджед никак не могла успокоиться. — А вдруг, Алед, его заставили взяться за это дело против воли? Или это какой-нибудь бесшабашный сорвиголова, который захочет без всякого смысла лезть на рожон? Или какой-нибудь безжалостный тип, готовый без разбору все крушить и ломать, даже если в этом нет необходимости?

— Он подойдет, Марджед, — ответил Алед. — Он будет лучшей Ребеккой, которая когда-либо возглавляла мятеж, я уверен.

Марджед удивленно приподняла брови. Не в характере Аледа было отзываться о ком-то с таким воодушевлением. Наверное, тот человек действительно достоин такой похвалы.

— Я поддерживаю его и полностью доверяю ему, а потому стану одной из его дочерей, — сказал Алед, едва заметно улыбнувшись, — Шарлоттой.

Шарлотта по традиции была любимой дочерью Ребекки. Правой рукой главаря. Значит, бунт возглавит тот, в кого Алед действительно верит. Марджед просто распирало от любопытства.

— Пусть каждый захватит лом или что-нибудь такое, чем можно разрушить ворота и посты, — продолжал Алед. — Но никаких ружей или другого оружия, которое придумано для уничтожения людей. Никакого насилия против людей. Ребекка поставил только одно твердое условие, при котором согласен послужить нам, и я поддерживаю его в этом целиком и полностью.

— Жаль, — произнес Илий Харрис, — а то я знаю парочку смотрителей застав, которых не отказался бы проучить… кулаком или чем покрепче.

— Ребекка не потерпит оголтелой толпы, — заявил Алед. — Наш предводитель ожидает встретить дисциплинированную армию и потребует послушания. Тот, кто не согласен, лучше пусть останется дома.

Илий начал было ворчать, но его никто не поддержал.

Марджед подумала, что Ребекка с каждой минутой все больше растет в ее глазах. Она надеялась, что Алед не преувеличивает. Но где же прятался до сих пор этот человек?

— Я целиком поддерживаю тебя, Алед, и Ребекку тоже, — сказала она. — По крайней мере мы сделаем то, о чем заговорят в правительстве. По крайней мере у Герейнта Пендерина, графа Уиверна, и ему подобных, теперь появится более серьезный повод для беспокойства, чем несколько мышек в столовой, или убежавшие лошади, или зола на постели. Поскорее бы увидеть, как он отреагирует.

Алед посмотрел на нее немигающим взглядом.

— Мoгy представить, что он очень рассердится, Марджед, — сказал кузнец.

Она радостно улыбнулась.

— Надеюсь, что так. Очень надеюсь.

Он успел забыть это чувство. А когда-то жил с ним многие годы — с этим сочетанием радостного возбуждения и страха, в котором одно было не отделимо от другого. Он тогда был мальчишкой и промышлял браконьерством, испытывая настоящий восторг от того, что добывает еду для себя и матери, и одновременно волнение, окрашенное страхом наказания, которое неминуемо последовало бы, если бы его поймали.

Теперь он стал мужчиной и понимал, что последние годы жизни прошли чересчур спокойно. Ему даже это нравилось, но все-таки не хватало острых, ярких событий, а сейчас к нему вернулись волнения детства, словно годы повернули вспять. Появилась возможность опять испытать риск, отдавая новому делу все свои силы. Ему предстояло возглавить бунты Ребекки в этой части Уэльса. Под его начало поступят несколько сотен мужчин, которых нужно повести за собой и уберечь от смерти. И при этом нужно будет сохранить свое имя в тайне и от властей, и от людей, которых он возглавит. Нужно подумать и о собственной безопасности, если в ряды восставших проникнут осведомители. Ему говорили, что за поимку Ребекки всегда предлагается большая награда.

А еще его мучил страх. Определенно это был страх. Страх, что он не сумеет подчинить людей и они превратятся в толпу, которая в своем стремлении разрушать не остановится ни перед чем. И страх быть пойманным. Пожизненная каторга — такова участь любого главаря бунта, попадись он властям. Пока что никого не поймали. Возможно, в его случае, учитывая, что он землевладелец и аристократ, который, как все решат, предал свой класс и даже свою страну, — его скорее всего ждет смертная казнь.

Герейнт предстал перед комитетом, куда его привел с завязанными глазами, как он и просил, мрачный Алед. Его посадили за ширму в темной комнате. Больше часа он приводил свои доводы, отвечал на вопросы, выдержал настоящий допрос. И потерял надежду: они наверняка ему откажут. Но не отказали. Очевидно, решили, что им почти нечего терять. Если его постигнет неудача или если он все-таки окажется провокатором, им все равно не грозит никакая опасность. Он ведь никого не видел, кроме Аледа. К тому же он сразу догадался, что, разговаривая с ним, они изменили голоса.

Герейнт поставил свои условия. Разрушению подвергнутся только заставы. Частной собственности причинять урон они не станут. Ни один человек не должен пострадать. Никого нельзя принуждать к участию в бунте, что бывало в других местах. Никто не принесет с собой оружия. И для одной заставы они сделают исключение. На территории Тегфана находится одна застава, которую охраняет старая женщина, миссис Дилис Филлипс. Он дал ей слово графа Уиверна, что защитит от всех бед.

Итак, у него появилось третье «я». Он был Герейнтом Пендерином и графом Уиверном, а теперь стал еще и Ребеккой. Впервые выступить в роли Ребекки ему предстояло в ночь с субботы на воскресенье. Его костюм уже был собран и надежно спрятан в полуразвалившейся сторожке егеря на северной окраине парка. Он изучил неизменно соблюдавшийся при разрушении застав ритуал. Это были глупые правила, как и вся идея Ребекки и ее дочерей, но Герейнт знал, что иногда соблюдение ритуала придает порядок ситуации, чреватой опасностью. Ему казалось, что субботняя ночь уже никогда не наступит.

В оставшиеся дни он не мог ничем заняться, лишь бродил беспокойно по дому и парку. Не мог проглотить ни куска. Почти не спал.

Он переживал радостное волнение и страх.

Она ужасно боялась. Ей еще никогда не приходилось так бояться. Нет, неправда. Она испытывала больший страх, когда Юрвин ушел из дома, чтобы разрушить запруду. А ее чувства во время суда и потом переросли страх. Страх особенно невыносим, когда его сопровождает сознание абсолютной беспомощности.

К этому страху примешались крупицы радостного волнения. И на этот раз она не была беспомощна. Она что-то делала. Она сама отвечала за свою судьбу.

Свекровь и бабушка всегда ложились спать рано. Иногда Марджед даже сожалела об этом. Вечера могут казаться особенно долгими, если проводишь их одна. Но сегодня она была даже рада. Она быстро и тихо переоделась в старые бриджи и сюртук Юрвина, которые успела ушить по фигуре. На голову натянула шерстяную шапочку, а затем наклонилась к очагу и замазала лицо остывшей золой, смешанной с водой.

Мокрая зола. Рука Марджед на секунду замерла над миской. Нет, она не станет думать о нем или о том, что она сделала с его постелью. Они не виделись уже две недели, чему она очень радовалась. Видимо, далеко не радушный прием, который был оказан ему в Глиндери, а также все «случайности» привели к желанному результату. Он не покидал пределов своего дома и парка Тегфана. Возможно, вскоре он уберется к себе в Лондон — бунты, которые должны сегодня начаться, прогонят его прочь.

Но отчего-то ей было трудно представить, как Герейнт убегает от опасности. Все-таки она помнила его смелым сорванцом. А теперь ей не было известно, остался ли он таким же смелым. Разве что, невольно подумала она, только смелый человек мог явиться на службу в часовню и на день рождения к миссис Хауэлл. Раньше она так не думала. И сейчас тоже не хотела так думать. Не хотела вообще думать о нем.

Она потихоньку выскользнула из дома, медленно прикрыв дверь на кухню и входные двери и надеясь, что ее отсутствие останется незамеченным. Ей не хотелось, чтобы две женщины у нее в доме оказались втянутыми в дело, на которое она решилась. Это было бы несправедливо. Хватит с них страданий из-за Юрвина.

Марджед надеялась, что не опоздает. Ей отчаянно хотелось стать частью этого первого выступления. Ей хотелось быть частью и всех последующих, пусть даже с каждым разом они будут становиться все опаснее, так как власти примут меры против беспорядков. Ночь была очень темной. Тяжелые облака закрыли звезды и луну. Это даже к лучшему. И все же спускаться по холму было нелегко. Она надеялась, что придет вовремя.

Так и вышло. Возле реки, неподалеку от Глиндери, собралось человек двадцать пять, люди подходили каждую минуту. Все были пешие за исключением одного всадника в темном свободном балахоне и темном женском парике. Лицо зачернено. Ребекка, решила Марджед, и сердце ее забилось быстрее. Но всадник подъехал к ней ближе и взглянул на нее сверху вниз.

— Марджед? — спросил он голосом Аледа Рослина. — Тебе не следует здесь находиться. Ступай сейчас же домой, там безопасно. Хватит того, что Юрвин погиб.

Конечно, это был Алед, нарядившийся Шарлоттой, — вид у него был смешной и в то же время грозный. Ребекка должна была появиться позже. И если традиция соблюдалась, она обязательно будет во всем белом.

Марджед покачала головой.

— Я никуда не пойду, только с тобой, Алед. Ты не прогонишь меня. К сожалению, мы сегодня будем крушить заставу, а не Тегфан, но Герейнт поймет после сегодняшней ночи, что у него сильные враги. Я одна из них и дома прятаться не собираюсь.

— Нам предстоит пройти много миль по холмам, — сказал Алед. — Это будет долгая, трудная ночь, Марджед.

— А как же воскресная служба? — спросила она, широко улыбнувшись. — Я не позволю ни одному хористу пропустить ее под предлогом, что нужно отоспаться.

— Тогда ладно, — сказал он, направив лошадь в сторону, — не жалуйся потом на волдыри.

Алед не преувеличивал. Он повел их прямо по холмам — они поднимались на вершины, спускались в долины и снова взбирались на холмы. Преодолели много миль. Почти весь путь Алед проделал пешком, ведя лошадь под уздцы. Шли молча. По дороге к ним присоединились еще несколько десятков человек. В результате людей набралось больше сотни, как показалось Марджед, все двигались вместе, бесшумно, и, окажись рядом кто-то непосвященный, он даже не заподозрил бы, что к заставе движется такая многочисленная процессия.

А потом неожиданно перед ними выросла такая же большая, сплоченная и тихая группа людей. Марджед, шагавшая почти в первых рядах своего отряда, рядом с Аледом, вновь почувствовала дрожь от возбуждения и страха. Во главе новой группы был всадник на высоком черном коне. Его фигура была скрыта ниспадавшим белым одеянием, а на голове был светлый парик. Даже лицо казалось белым — Марджед решила, что он предпочел надеть маску, чем чернить лицо.

Ребекка!

Всадник в белом сидел неподвижно на коне, возвышаясь над пешей толпой.

Кто он, удивлялась Марджед, не сводя с него глаз. Он выглядел еще нелепее, чем Алед. И во много раз внушительнее. Алед и остальные отделились от своих групп и заняли места по обе стороны Ребекки.

Наконец Ребекка поднял обе руки и развел их в стороны. Белые рукава развернулись, как крылья, от запястий до плеч. Это был ненужный жест, так как люди и без того стояли тихо. Но это был командный жест. Тишина стала почти осязаемой. Марджед казалось, что она слышит биение своего сердца.

— Дочери мои, — произнес Ребекка по-валлийски, — и мои верные дети, приветствую вас.

Это был низкий мужской голос, звучавший тихо, но достаточно ясно, чтобы его услышали в дальнем конце толпы. Это был голос человека, который привык отдавать команды.

— Я поведу вас к заставе, — объявил Ребекка, — к воротам, которых там не должно быть, так как они лишают моих земляков возможности свободно ездить по дорогам. Вы, мои дочери и дети, разрушите эти ворота и домик смотрителя. Вы разрушите их по моей команде. Вы не станете причинять вред смотрителю или оскорблять его словами. Мои последователи — люди учтивые и вершат справедливость на пользу своим семьям, соседям и друзьям. Если кто желает повернуть назад, сейчас самое время.

Никто не двинулся с места. По толпе пронесся тихий гул одобрения.

Ребекка великолепен, вновь подумала Марджед. Толпу, намеревавшуюся крушить и ломать, он с помощью нескольких слов за очень короткое время превратил в армию, перед которой стояла благородная цель. Он укротил их, и ее в том числе. В эту минуту ей казалось, что она последует с ним в ад и обратно, стоит ему только попросить.

— Веди нас, мать, — сказал Алед.

— Мы последуем за тобой, мать, — вторили ему остальные «дочери».

Марджед почувствовала, что сердце забилось быстрее от этого глупого ритуала, который в эту минуту почему-то не казался таким уж глупым.

А затем Ребекка опустил руки, и все начали спускаться с открытого холма, на котором собрались. Направились к дороге и заставе, не видимой в темноте. Ночь была такой темной, что даже нельзя было разглядеть, куда ступает нога. Лошади впереди и сотни мужчин вокруг были для Марджед лишь слабой тенью в темноте, скорее ощутимой, чем видимой. Единственное, что можно было хоть как-то разглядеть, — белое одеяние Ребекки. Марджед не отрывала от него глаз.

Кто это был? Кто-то из соседней долины, из другой деревни. Даже если бы она увидела его лицо или услышала его имя, вряд ли они были бы ей знакомы. Она точно знала, что он не из мест по соседству от Глиндери. Во-первых, он шел не с ними. Во-вторых, она узнала бы мужчину такого представительного вида под любой маской, если бы была знакома с ним раньше. Трудно поверить, что в повседневной жизни он, должно быть, фермер или торговец. А может быть, адвокат. Она знала, что нескольких человек, арестованных за участие в бунтах Ребекки, защищали такие умелые адвокаты, что пока еще ни одного не осудили. Ходили слухи, что эти адвокаты тоже сторонники Ребекки. Возможно, один из них и есть Ребекка. Он говорил по-валлийски так, как разговаривал бы образованный человек.

Внезапно они оказались на дороге и пошли по ней. Марджед почувствовала под ногами твердую почву. Темная тень впереди вдруг превратилась в четкие линии заставы поперек дороги и приземистого домишки рядом.

Лошади остановились, толпа сомкнулась позади них. Марджед оказалась в первых рядах. Наступила зловещая тишина. И тут Ребекка вновь поднял обе руки.

В эту секунду появился свет. Тоненький лучик, но и его хватило, чтобы он больно резанул по глазам людей, несколько часов пребывающих в почти полной темноте. Дверь сторожки приоткрылась, и оттуда вышли мужчина и женщина, вцепившись друг в друга. Мужчина держал зажженный фонарь. В его свете Марджед разглядела, что оба напуганы до смерти.

И тут реальность всего происходящего больно ударила ее. То, что они делали, то, что собирались сделать, внезапно приобрело человеческое лицо. И опасность оказалась такой очевидной, что Марджед почудилось, будто она не сможет успокоить дыхание и сердце никогда не будет биться ровно. Вокруг нее собралось несколько сотен мужчин, озлобленных так же, как и она. Мужчин, которым, возможно, был нужен козел отпущения. Хватило бы одной искры, чтобы вспыхнуло пламя насилия и мести. Там, на холмах, Ребекка проявил себя как властный командир, но настоящая проверка начиналась сейчас. В эту минуту.

Ребекка заговорил тем же тихим, ясным голосом, что и прежде. Смотрителя заставы и его жену он как будто не видел.

— Дочери мои, — сказал Ребекка, — на моем пути какая-то преграда. Что это?

Ему ответил Алед:

— Как будто застава на дороге, мать.

— Но зачем она здесь? Я хочу проехать с моими детьми, но не могу.

Марджед узнала ритуал, о котором слышала. В действительности он оказался гораздо более устрашающим, чем по рассказам.

— Она здесь для того, чтобы останавливать таких путешественников, как мы с тобой, мать, — продолжал Алед. — Она здесь для того, чтобы вытягивать деньги из нас, деньги, которые мы уже заплатили землевладельцам в виде ренты, церковной десятины и налога на бедных.

— Она здесь для того, чтобы сделать нас нищими и вытеснить с нашей земли, мать, в работный дом, — подхватила другая «дочь».

— Она здесь для того, чтобы доказать нам: мы, валлийцы, не свободны в собственной стране, мать, — продолжила третья.

Тут заговорила четвертая:

— Хочешь, мы разрушим ее для тебя, мать?

Марджед почувствовала, как толпа вокруг нее зашевелилась, мужчины крепче обхватили дубинки, ломы и топоры, готовые броситься вперед. Но Ребекка пока не опустил рук.

— Немного погодя, дочери мои, — сказал он. — Мы не станем спешить. — Впервые Ребекка взглянул на смотрителя и его жену. — Это ваш дом, друзья мои? — спросил он спокойно и вежливо.

Смотритель встрепенулся.

— Вам это так не пройдет, — сказал он. — Здесь распоряжаются влиятельные люди — граф Уиверн, сэр Гектор Уэбб, мистер Морис Митчелл. Вас поймают и накажут.

— Наш спор не с вами или вашей почтенной женой, и мы не посягаем на ваши личные вещи, — сказал Ребекка. — Мои дети нетерпеливы, но они послушают свою мать. Они подождут десять минут, пока вы будете выносить из дома свои личные веши. Отправляйтесь в ближайшее селение и найдите себе кров. Десять минут.

Мужчина сделал шаг вперед, видимо, готовясь отразить удар целой армии. Но жена дернула его за рукав и потянула к дому.

— Даже не пытайся, дуралей, — сказала она. — Поспешим лучше отсюда, Дей.

Наблюдая за Ребеккой со спины, Марджед подумала несколько минут спустя, что руки у него, должно быть, затекли. Они были все еще подняты и разведены в стороны. Он выглядел как статуя ангела мести. То, как он подчинял себе толпу, было поразительно. Марджед чувствовала, как вокруг нее растет напряжение, люди рвались сделать то, ради чего сюда пришли. Но все же никто не шевельнулся, а если кто и разговаривал, то шепотом.

Смотритель и его жена, нагруженные вещами, вышли из дома даже раньше срока. Женщина побрела, спотыкаясь, в темноту, но ее муж остановился и злобно посмотрел на Ребекку.

— У жены остался там дубовый сундук, — сказал он. — Слишком тяжел для нас, чтобы его унести. Я не забуду вам этого до конца своей жизни. — Сказал и сплюнул в грязь под ногами.

Ребекка, однако, сохранил учтивость.

— Шарлотта, дочь моя, — обратился он к Аледу, — выбери двоих из моих детей, кто пришел сюда пешим, будь добра, и пусть они осторожно отнесут дубовый сундук этой почтенной женщины подальше от дома.

Алед повернулся и сделать знак братьям Оуэн. Те поспешили в дом выполнять приказ Ребекки.

— А теперь, дети мои, — заговорил Ребекка слегка повысив голос, когда все было сделано, — вы разрушите эту преграду на дороге и дом рядом с ней. — Он рывком опустил руки.

И тогда наконец поднялся шум, толпа в две с лишним сотни человек кинулась на дом и ворота. Марджед побежала со всеми, подняв дубинку, которую несла всю дорогу.

«Это за тебя, Юрвин, дорогой, — подумала она, ударяя по верхней перекладине ворот. — Это за тебя. А этот удар по нему. Ради тебя я никогда не перестану ненавидеть его».

Вскоре все было кончено. Ворота повалили и разбили, дом превратился в груду камней. Несколько человек убирали обломки с дороги, чтобы лошади, повозки и пешеходы могли пройти беспрепятственно.

Глава 13

Марджед присоединилась к всеобщему ликованию. Никогда прежде она не испытывала такого восторга. Они нанесли удар за справедливость, за свободу, за достойную жизнь. Дилан Оуэн похлопывал ее по спине, чувствуя тот же восторг, что и она.

— Вот мы им и показали, Марджед, — сказал он. — Это только начало.

Она улыбнулась ему в ответ и внезапно осознала, что к ним подъехал один из всадников. Она испуганно подняла глаза.

Свесившись с седла, к ней наклонился Ребекка и приподнял ее лицо за подбородок. Она разглядела вязаную шерстяную маску, плотно обтягивающую лицо, с узкими щелками для глаз, носа и рта. Длинные светлые локоны парика полностью закрывали шею и плечи. Догадаться, как выглядит человек под маской, было невозможно, впрочем, это было бы невозможно и при дневном свете, решила Марджед. Ее почему-то одолел безотчетный страх. Женский костюм очень не подходил этому мужчине, показавшему сегодня ночью свою силу.

— Возможно ли, — произнес всадник низким тихим голосом и в то же время очень ясным, несмотря на шум вокруг, — что среди моих детей есть одна настоящая дочь?

— Да. — Она посмотрела ему прямо в глаза, поблескивавшие в щелках маски. — Но я не одна, здесь есть и другие. Мы представляем всех женщин, которые так же, как и мужчины, считают, что пора протестовать против гнета, но они остались дома из-за детей или не смея ослушаться мужей и отцов.

— О, смелые речи, дочь моя, — сказал он.

В эту секунду она действительно осмелела, и ей очень польстила такая похвала.

Он отпустил ее подбородок и снова поднял руки, призвав людей к тишине. Удивительно, но он добился своего через несколько мгновений.

— Дети мои, — произнес он, — на сегодня достаточно. В следующий раз мы разрушим не одно из этих мерзких сооружений. Мои дочери сообщат вам, когда и где. Я горжусь вами сегодня. Вы действовали смело и решительно… и дисциплинированно. Теперь ступайте. Многим из вас предстоит долгий путь домой.

Люди почувствовали спад напряжения. Дорога домой действительно была не из коротких. Марджед улыбнулась Дилану, решив не показывать свою усталость. Тут на ее плечо легко опустилась чья-то рука, она обернулась и увидела Ребекку, который еще не отъехал. Он отпустил плечо и протянул ей руку ладонью вверх.

— Ну же, дочь моя, — сказал он, — возьми мою руку, поставь ногу в стремя и поедем со мной.

Она почему-то испугалась. Ведь он не был ее врагом. Перед ней был предводитель, лучше которого и желать нельзя. У нее даже закралась предательская мысль, что Юрвин и то не был бы так хорош. За одну ночь этот человек добился ее уважения, восхищения и преданности. Но выглядел он как-то призрачно, хотя в то же время очень реально. Была глубокая ночь. К тому же Марджед не знала, кто он.

— Я не боюсь идти домой, — сказала она, — несмотря на то что я женщина.

Она готова была поклясться, что в его взгляде промелькнула улыбка.

— В таком случае садись на коня ради меня, — сказал он. — Я тоже женщина, и такой поздней ночью мне нужна компания.

Тогда она улыбнулась. Все-таки приятно будет проехать хотя бы часть пути, пока их тропинки не разойдутся в разные стороны. Конечно, к тому времени ее друзья останутся далеко позади и остаток пути ей придется проделать в полном одиночестве. Но она никогда не боялась темноты и сейчас не боится.

Она приняла его руку, подняла ногу в стремя и в следующую секунду уже сидела боком на спине лошади, перед седлом, его руки, подбиравшие поводья, надежно оградили се с обеих сторон.

Он удерживал лошадь на месте, пока последний человек не исчез в темноте. Только тогда они тронулись в путь. Марджед сидела не шевелясь, стараясь побороть одышку, чтобы он не заметил. Одно ей стало ясно после краткого общения с Ребеккой, когда она так легко оказалась на лошади; Ребекка был очень сильным мужчиной.

В эту ночь все три его «я» слились в одно. Образование и воспитание усилили его природный дар повелевать, которым он обладал еще мальчишкой. Он использовал этот дар и то, чему его научили, чтобы еще раз доказать самому себе, что он валлиец, представитель своего народа. Его не покидало чувство, что он делает правое дело. Он испытывал глубокую любовь к своему народу, которым повелевал, и глубокую преданность их делу. А еще он понял, что роль Ребекки — как раз для него. Роль женщины и матери напомнила ему, что он борется за справедливость и что это можно делать достойно, не теряя сострадания.

Эта ночь на самом деле ему очень понравилась. Она напомнила ему годы детства, а заодно дала понять, от сколь многого он вынужден был отказаться в двенадцать лет и сколь многое он вынужден был отдать добровольно из благоразумия. Ему показалось, что шестнадцать лет он жил в подвешенном состоянии, а теперь вновь обрел себя благодаря чуду.

Он наблюдал со стороны, как несколько сот людей крушили заставу и домик смотрителя — по традиции Ребекка и ее дочери не участвовали в самом разрушении.

А затем он увидел Марджед. Он не был бы так уверен, если бы уже не видел ее в этом же наряде в ту ночь, когда лошадей выпустили из конюшни, а на его постели оказалась мокрая зола. Сегодня она была в шапочке, и, насколько он мог заметить, бросив короткий взгляд на ее лицо, оно было зачернено, как у всех остальных участников бунта. Но у него не возникло никакого сомнения, что это женщина. Не возникло никакого сомнения, что это Марджед.

Первым его побуждением было держаться подальше. Насколько хороша его маскировка? Но Герейнта всегда отличала смелость, даже в детстве. Если маска не сможет обмануть Марджед, тогда, вероятно, она не обманет и того, кто захочет предать его. И наоборот, если он проведет Марджед, то проведет кого угодно.

Вот так он и устроил проверку, свесившись с лошади и взяв Марджед рукой за подбородок, чтобы вынудить ее хорошенько его рассмотреть. Он говорил, наклонившись к ней совсем близко, так, чтобы она могла видеть его, несмотря на темноту.

Она не узнала его.

Он совсем осмелел, когда распустил свое войско, отправив людей по домам. Их беседа с Марджед длилась недолго. Что, если продолжить ее, да еще на совсем близком расстоянии? Он заранее продумал все до мелочей. В тот день не использовал свой обычный одеколон и убедился, что и одежда, которая была на нем под костюмом Ребекки, тоже не пахнет одеколоном. Но может быть, он пренебрег какой-нибудь мелочью, которая сейчас его выдаст?

Мог бы и не проверять. Слишком опасно. Даже если бы удалось обмануть Марджед, это было бы несправедливо по отношению к ней. Она ненавидела его, и не без причины. Причем очень весомой.

Но мальчишкой он никогда не мог побороть искушения, а от осторожности, приобретенной с годами, не осталось и следа после всех событий этой ночи. В детстве чем опаснее была затея, тем легче он брался за ее осуществление. Просто чудо, что самое суровое наказание, выпавшее на его долю, — порка до волдырей, которую он получил от одного из садовников Тегфана.

Он вновь свесился с седла и дотронулся до плеча Марджед.

И уговорил ее поехать вместе с ним.

А потом смотрел, как люди исчезают в темноте, торопясь домой, и пытался усмирить дыхание. У него не было причин задыхаться. Он ведь последние полчаса был простым наблюдателем.

Но он уже начал понимать, что, наверное, совершил ошибку. Его локти, между которыми оказалась Марджед, не дотрагивались до нее, но чувствовали жар ее тела. Нога, куда уперлось ее колено, была словно ошпарена. Он вдыхал запах золы, пота и женщины — невыносимо чувственный аромат.

Марджед. Ах, Марджед.

— Где ты живешь, дочь моя? — спросил он.

Когда она оказалась так близко от него, было невероятно трудно повернуть голову и посмотреть ему в глаза. Это были светлые глаза, серые или голубые — точнее определить она не могла. Вблизи он выглядел неестественно огромным и крепким. И, как ни странно, очень мужественным, несмотря на женское одеяние и маску.

— На ферме, недалеко от Глиндери и парка Тегфана, — ответила она. — Вы знаете, где это?

— Знаю, — сказал он. — Когда проедем деревню, укажешь мне, где твоя ферма.

— Но вы вовсе не должны везти меня до самого дома, — забеспокоилась она, поняв его намерение. — Уже поздно. Я ни за что не соглашусь, чтобы вы делали такой крюк.

— Это мне совсем не трудно. Я проедусь с удовольствием, — сказал он. — Как тебя зовут?

— Марджед Эванс, — ответила она.

Сидеть боком на скачущей лошади было нелегко. Марджед вообще редко ездила верхом. Он, наверное, догадался об этом, потому что его правая рука крепко обхватила ее за талию. Марджед сразу почувствовала себя увереннее.

— Ну что ж, Марджед Эванс, — сказал он, — возможно, сегодня ночью там и были другие женщины, как ты сказала, но я их не видел. Зачем ты пришла? Это опасное и тяжелое дело.

— Дома я выполняю мужскую работу, — сказала она. — У меня ферма. Свекровь присматривает за домом, доит коров и делает кое-что в молочной, но все остальное на мне. Я не бегаю от тяжелых дел.

— А где твой муж? — спросил он.

— Умер.

Лошадь поднималась в гору, и Марджед стало труднее сохранять равновесие. Она попыталась сидеть прямо, но ее плечо коснулось его груди, а потом крепко к нему прижалось. Он по-прежнему удерживал ее одной рукой. Она не ошиблась. Он был очень крепкий мужчина.

— Мне жаль, — тихо произнес он, и она почувствовала его искренность. Сочувствие согрело ей душу. — Значит, ты пришла со всеми, чтобы доказать свое равенство с мужчинами?

Она хмыкнула.

— Да, наверное. Я должна была прийти. У меня те же беды, что и у остальных. А еще у меня личная беда.

— Так, — сказал он, крепче обхватывая ее, когда лошадь споткнулась о кочку. Марджед перестала сопротивляться, и ее голова оказалась на его плече среди светлых локонов парика. — И какая же это личная беда? Или это секрет?

— Нет, не совсем, — ответила она. Кому же рассказать, как не Ребекке? — Мой муж умер в плавучей тюрьме, когда его везли на каторгу. Его приговорили к семи годам за попытку разрушить запруду в поместье Тегфан. Граф Уиверн даже не живет там.

— Я слышал, он снова поселился в своем поместье, — сказал всадник.

— Да, — произнесла она с горечью. — Но я бы хотела, чтобы он оставался подальше. Его приезд всколыхнул прошлое. Я знала его в детстве. Мы вместе играли. Я думала, во имя старой дружбы он поможет мне, когда мужа арестовали. Я писала ему… дважды. Он даже не ответил на мои письма.

Она почувствовала, как он прижался щекой к ее макушке, но это длилось всего лишь секунду.

— Мне жаль, — тихо повторил он. — Должно быть, то были очень тяжелые времена для тебя.

Она вздохнула, но ничего не ответила. Не годится, что она едет, опираясь на руку мужчины, положив голову ему на плечо, убаюканная его сочувствием. Совсем никуда не годится.

— Кто вы? — спросила Марджед. Он засмеялся.

— Я Ребекка, Марджед, — последовал ответ.

— Но что за человек прячется под маской? — Она не сомневалась, что никогда раньше его не видела. И ей очень хотелось с ним познакомиться. Ей очень хотелось увидеть его в обычной одежде. Интересно, покажется ли ей тогда, что он сложен великолепно? И какое у него лицо? Красивое? А волосы какого цвета? — Откуда вы родом?

— Под маской ничего нет, — ответил он. — Есть только то, что ты видишь. Я родился среди холмов, долин, облаков и рек Кармартеншира.

Она улыбнулась чуть печально.

— Вы хотите сохранить свое имя в тайне, — сказала она. — Это понятно. Мне не следовало спрашивать. Но я ни за что бы вас не предала. Не могу выразить, как меня восхитило то, что вы сегодня сделали, и как вы это сделали. И в будущем, стоит вам только позвать, мы все последуем за вами, я в том числе.

— Это высокая похвала, — сказал он.

Теперь они спускались с холма, и она легко могла бы выпрямиться. Но его рука крепко прижимала ее, и Марджед не сопротивлялась.

Они замолчали. Но наступившая тишина вовсе не смущала Марджед. Страх, рожденный близостью к нему и риском свалиться с лошади, прошел. Они были одни посреди темных холмов, и она не боялась его. Прислонившись к нему, не глядя больше на его маску, она чувствовала, что он только мужчина. Мужчина, которому она доверяет. Он Ребекка.

На смену страху постепенно пришли другие чувства. Не было больше ни боязни, ни смущения. Только радость и сознание вины. Прошло много лет. До недавнего времени она считала себя не вправе думать о других мужчинах, желать других мужчин. Это было бы предательством по отношению к Юрвину. Ей казалось, что она все еще его жена. Но в последнее время Марджед призналась самой себе, что Юрвин мертв; пока он был жив, ее преданность ему была безоговорочной, но теперь ей нужно было продолжать жить. Она начала чувствовать свою пустоту, ей нужен был мужчина. И все же она не смогла почувствовать интереса ни к одному из тех, кто дал ей понять, что она им нравится.

Внезапно она представила мужчину, который стоял в темноте рядом с ней, возле дверей ее дома. Этот мужчина взял обе ее руки в свои, по очереди поднял каждую и поцеловал в ладонь. Она тут же вспомнила, как, к своему стыду, потянулась к нему. К стыду, потому что ненавидела его. От этого воспоминания Марджед вздрогнула и крепче прижалась головой к плечу Ребекки.

— Ты замерзла? — Его голос прозвучал возле самого уха.

— Нет. — Она слегка покачала головой. — Вы из-за меня делаете очень большой крюк? — Она сама знала, что это так. Направляясь в условленное место, жители Глиндери прошли много миль, прежде чем он присоединился к ним.

— Нет, — ответил он, но она решила, что он лжет.

Они вновь замолчали. Марджед закрыла глаза и откровенно наслаждалась поездкой. Ей нравилось чувствовать рядом с собой мужчину, сильного и широкоплечего. Ей нравился его запах. От него пахло чистотой. Ей нравилось сознание, что он достоин ее уважения и преданности. Ей нравилось приятное волнение, которое он вызывал в ней. Благодаря ему она вновь ощутила себя живой. Благодаря ему она вновь почувствовала себя женщиной. Благодаря ему она поверила, что однажды вновь по-настоящему полюбит.

Какое странное завершение ночи насилия и ненависти.

Он испытывал одновременно и удовольствие, и чувство вины. Она действительно не знала, кто он. Даже не подозревала. По тому, как она прижалась боком к его груди, а голову устроила у него на плече, было понятно, что она полностью ему доверяет. Безрассудная Марджед. Оказаться одной среди ночи с незнакомым человеком и так довериться ему.

И все же он понимал, что она доверилась не мужчине. Она доверилась Ребекке. Она восхищалась, преклонялась и доверяла ему, потому что он был Ребеккой. Он сказал, что под маской ничего нет. Он солгал, но его ложь скрывала больше того, что она могла заподозрить.

Он вдруг вспомнил, как она отпрянула от него с отвращением на лице, стоило ему протянуть к ней руки в ту ночь, когда выпустили из конюшни лошадей, и она рассказала ему о письмах, в которых умоляла заступиться за мужа. «Не прикасайся ко мне!» — закричала в тот раз она.

Ему следовало отпустить ее домой с остальными жителями Глиндери. Но он этого не сделал и теперь был вынужден везти ее до самого дома. Больше он так не поступит. А сейчас, воспользовавшись случаем, убедит ее не присоединяться ни к каким мятежам. Он прикажет ей как Ребекка больше не появляться. Это был первый и последний раз. К тому же они проехали уже добрую половину пути.

И от сознания, что это один-единственный раз и скоро появится ее дом, он позволил себе насладиться ее близостью. Как давно это было. Никто никогда не убедит его, что любовь в юности смешна и ее можно не принимать в расчет. За свою жизнь он имел достаточно женщин и даже несколько раз подумывал жениться, но ни одну из них он не любил так, как когда-то любил Марджед. И никогда разлука с ними не причиняла ему такую боль, какую причинила разлука с Марджед.

Он любил ее. И хотя не думал о ней постоянно за последние десять лет, временами все-таки вспоминал ее и всякий раз с болью и сожалением за свою грубость, погубившую все шансы завоевать ее любовь. В его решении никогда не возвращаться в Тегфан и не интересоваться, что там происходит, была отчасти виновата Марджед.

А теперь он вновь держит ее в своих руках, а она прижалась к нему доверчиво и спокойно, и все это похоже на сон. Он уже не был глупым юнцом и понимал, что и дальше будет вспоминать ее иногда, но вспоминать именно эту ночь.

Местность, плохо различимая в темноте, приобрела знакомые очертания. Они почти достигли дома. Герейнт почувствовал и облегчение, и сожаление. Облегчение, потому что его радость начала перерастать в желание. Сожаление, потому что он знал, что подобная ночь никогда не повторится.

Он обогнул деревню и парк и чуть не сделал ошибку, свернув на холмы, ведущие к Тайгуину. Но остановился вовремя.

— Мы только что проехали Глиндери, — сказал он. — Дальше ты должна направлять меня, Марджед.

Она огляделась по сторонам, и он понял, что, наверное, она ехала с закрытыми глазами.

— Как быстро мы доехали, — сказала она, и ему показались, что в ее голосе прозвучало сожаление.

Он хмыкнул. — Расстояния обычно сокращаются, если преодолевать их на лошади.

— Вам, должно быть, часто приходится ездить верхом, — Продолжала она. — Вы легко правите лошадью. Здесь поворот направо, а потом вверх по холму.

Он свернул направо и никак не отреагировал на ее замечание. — Твоя свекровь будет волноваться? — спросил он. — Она не знает, что я ушла, — ответила Марджед. — По крайней мере я надеюсь, что не знает. Хватит с нее волнений из-за моего мужа. Она заслуживает прожить остаток жизни в покое.

— В таком случае, Марджед, тебе не следовало давать ей хотя бы малейший повод для волнения, — заметил он. — Что, если бы тебя поймали? Кто бы тогда управлял ее фермой?

— Господь не оставил бы ее, — просто ответила Марджед и тихо рассмеялась. — Видите ли, я дочь священника. Когда мужа забрали, я задавала себе тот же вопрос. Худо-бедно, но мы все-таки обходимся без него. Я твердо убеждена, что в этой жизни нам приходится делать то, во что мы верим. Нельзя все время спрашивать у себя, что произойдет, если случится несчастье. Это верный путь к трусости.

Подобные признания давались ей нелегко.

— Я вышла замуж за Юрвина, потому что он был из тех людей, которые следуют своим убеждениям, — продолжала Марджед. — За это я его и любила. Я никогда не ныла, не настаивала на том, чтобы он сначала думал обо мне, а потом брался за какое-то опасное дело. Я никогда не винила его за то, что он оставил меня одну.

Герейнт почувствовал укол ревности к давно умершему Юрвину Эвансу, мужчине, которого она любила. И смутное желание, чтобы и его так полюбили. Но такую любовь нужно было заслужить, а он пока ничего для этого не сделал.

— Немного дальше. — Она махнула рукой. — На вершину следующего, холма.

Остаток пути они проделали молча. Подъехав к воротам и увидев в темноте очертания продолговатого дома, она подала знак остановиться.

— Здесь? — спросил он.

— Да, — тихо, почти шепотом проговорила она ему в ухо.

Глава 14

Он чувствовал, что ей так же не хочется прощаться, как и ему.

— Марджед, — сказал он, — я нисколько не сомневаюсь в твоей смелости или преданности общему делу или в том, что ты пережила большое личное горе. Я высоко чту то, что ты совершила сегодня.

— Я слышу «но» в вашем голосе, — отозвалась она. — Не произносите его. Пожалуйста. Я так восхищалась вами сегодня. Не портите впечатления, заговорив о месте женщины. Место женщины не всегда дома. Ее место там, где она должна быть. А я должна быть с моим народом, когда он протестует, разделяя с ним и трудности, и опасности… и восторг. Я должна быть с вами. То есть с Ребеккой. Не запрещайте мне участвовать в этом.

Проклятие! От его решительности не осталось и следа.

— А если бы я все-таки запретил? — сказал он. — Ты бы послушалась?

Она не отвечала несколько секунд.

— Нет, — было наконец произнесено.

— Ребекка требует полного подчинения от своих детей, сказал он. — Это необходимо для нашего дела и для общей безопасности. Следовательно, мне не стоит, наверное, отдавать распоряжение, которое нельзя выполнить. Иначе мы просто оба зайдем в тупик, не так ли?

— Да, — подтвердила она и добавила более пылко: — Благодарю вас. О, благодарю. Я знала, что вы какой-то особенный человек, лучше всех.

Сердце у него дрогнуло, хотя он понимал, что эта похвала относится к Ребекке, а не к человеку под маской.

— Ну все, — решительно произнес он. — Тебе давно пора спать.

Он спешился, придержав ее твердой рукой, а затем протянул к ней обе руки и спустил на землю. Она стояла перед ним и не сводила с него глаз. Его руки все еще лежали у нее на талии, он и не думал их убирать. Она выглядела смешно и очень мило в своей шерстяной шапочке, закрывавшей волосы, с сажей на лице.

Он поднял руку и стянул с нее шапку. Все заколки, должно быть, слетели вместе с ней. Волосы рассыпались по плечам и по спине тяжелыми прядями. Он понял, что не видел ее с распущенными волосами с тех пор, как она была ребенком.

— Я, наверное, выгляжу растрепой, — улыбнулась она. Его тронуло тщеславие, прозвучавшее в ее словах. Марджед так редко можно было уличить в этом недостатке. Она действительно выглядела растрепой. И в то же время, как ни странно, была прелестной.

— Это все из-за краски на лице, — сказал он.

— Ой. — Она попыталась оттереть одну щеку, но безрезультатно. — Совсем забыла. Ну вот, вы увидели меня без маски. Позвольте и мне тоже посмотреть на вас. Сейчас темно, и я все равно не смогу вас потом узнать.

— Марджед, — произнес он, отводя от лица се руку, — я Ребекка. Под маской ничего нет. — Он хотел было поднести руку к своим губам, но понял, что жест может показаться ей слишком знакомым. Поэтому просто стиснул ее пальцы. — Спокойной ночи. Я постою здесь, пока ты не войдешь в дом.

— Спокойной ночи. — Она тоже пожала ему руку. — Спокойной ночи, Ребекка. И спасибо за то, что сделали такой крюк.

Он отпустил ее, но она замешкалась. Вместо того чтобы повернуться и уйти, Марджед ему улыбнулась. Этого выдержать он уже не смог. Он снова обнял ее за талию, привлек к себе и поцеловал.

Он чувствовал только ее дрожащие губы — маска не позволяла коснуться ее лица. Но и этого хватило. Даже с избытком. Поцелуй затянулся. Он настойчиво раскрыл ее губы и провел по ним языком. Марджед! Любовь, которую он сейчас открывал для себя, пробыла в спячке десять лет, но не умерла. Она вновь расцвела от одного поцелуя. Расцвела пышнее, чем раньше. Да, это напоминало весеннее цветение, когда растения, казавшиеся мертвыми в конце зимы, расцветают ярким цветом.

— Ах! — выдохнула она и погладила его плечи, посмотрев па него затуманенным взором, когда он оторвался от се губ. — Кто вы?

— Ступай теперь, — сказал он, — ступай, Марджед.

Еще секунду она всматривалась в его глаза, и впервые он увидел, что она слегка нахмурила брови, а в ее взгляде промелькнуло сомнение, как если бы она начала узнавать его. Но Марджед тряхнула головой и повернулась. Прежде чем он успел помочь ей открыть калитку, она уже оказалась за оградой и заспешила по двору к дому. Он едва мог разглядеть ее, когда она поднялась на крыльцо, но ему почудилось, что она обернулась и помахала ему рукой. В ответ он тоже поднял руку, но держал ее неподвижно.

Если бы он не был таким глупым в юности, думал Герейнт; Если бы он не оборвал все связи с Тегфаном так безжалостно и бесповоротно, что даже письмо от любимой женщины не попало к нему в руки. Она могла бы снова его полюбить. Он прочел это по ее лицу, услышал в ее голосе и почувствовал в поцелуе. Если бы только он своим поведением не вызвал у нее такую ненависть к себе, он бы снова мог завоевать ее. Но такие вещи необратимы. Он не мог вернуть ей мужа. А если бы смог, то все равно потерял бы се.

Если бы только было возможно, он бы с радостью вернул ей любимого мужа, которым она восхищалась, думал Герейнт, внезапно ощутив болезненный укол и удивление. И таким образом отказался бы от нее навсегда. И довольствовался бы сознанием, что она счастлива и, возможно, будет вспоминать его с добрым чувством.

Он долго стоял у ворот, а потом вернулся к своему терпеливому коню и одним движением взлетел в седло.

Воскресным утром в обычное время она была в часовне. Сидела очень прямо и смотрела только перед собой, вместо того чтобы поддаться любопытству и, оглядевшись по сторонам, узнать, сколько из вчерашних детей Ребекки сумели вовремя покинуть постели.

Она сама спала не больше четырех часов. Удивительно, что она вообще сумела заснуть. Она думала, что не сомкнет глаз, после того как оттерла лицо, переоделась и забралась в кровать, хотя и была измотана. В голове царил сумбур. Но стоило ей положить голову на подушку и натянуть до подбородка одеяло, как перед ее мысленным взором оказался только один образ. Лицо Ребекки в белой маске в обрамлении светлых локонов. И глаза Ребекки — светлые, красивые, зовущие. Глаза, на секунду заставившие ее заглянуть в самую глубину своей памяти в поисках чего-то забытого. А еще губы Ребекки — теплые, ласковые, чудесные. И именно эти губы произносили пугающую ложь, подтверждая слух, будто под маской ничего нет.

Марджед вновь испытала сладость поцелуя и ощущение его близости. Она спряталась поглубже под одеяло и крепче закрыла глаза, не желая расставаться с волшебным видением. Ее снова поцеловали спустя столько времени. Она вновь ощутила, что желанна. И сама разделила это желание. К мужчине, которого не видела без маски, к мужчине, которого ни за что не узнает, если пройдет мимо него по улице. Но между ними вспыхнуло желание.

Она снова его увидит. Возможно, никогда больше с ним не поговорит. Возможно, он не взглянет в ее сторону. Но она снова его увидит. И пойдет за ним как за Ребеккой, какой бы путь он ни выбрал. Потому что восхищается им и доверяет ему.

Потому что успела немножко в него влюбиться. Марджед улыбнулась от этой мысли и тут же крепко заснула.

Теперь ее мучил вопрос, не совершила ли она грех, явившись в часовню после такой ночи. Она ведь была в толпе, которая разрушила ворота и сторожку. Перед лицом закона она была преступницей. А еще она поцеловала незнакомца, воспылала к мужчине, который не был ее мужем. Да, ее потянуло к нему. Ей хотелось лечь рядом с ним, сбросив все маски, покровы. Ей хотелось соединиться с ним, как соединяются мужчина и женщина. Она не испытывала бы стыда.

И тут кто-то опустился на скамью рядом с ней, на пустое место, место Юрвина, которое никто не занимал со дня его смерти. Если не считать одного воскресенья. И сегодняшнего дня. Даже не повернув головы, она уже знала, кто это. Почувствовала, что это он. До нее донесся явственный запах одеколона. Она вся напряглась от возмущения.

— Доброе утро, Марджед, — тихо поздоровался он. Итак, он решил все-таки заметить ее на этот раз? Хорошо бы не обратить на него внимания, но ей помешало сознание, что она в церкви. Хотя, конечно, это не должно было иметь решающего значения. Ответить ему только по этой причине, значило проявить лицемерие. Марджед повернула голову и встретилась со спокойным взглядом голубых глаз. Казалось, этот взгляд проник ей прямо в душу.

— Доброе утро, милорд, — так же тихо произнесла она. Вот и все, что они сказали друг другу на этот раз, а после службы он не попытался проводить ее домой, как случилось в позапрошлое воскресенье. Впрочем, сделать это было бы довольно трудно. После окончания службы она вывела из толпы миссис Вильямс и упиравшуюся Сирис, явно оторвав их от беседы гораздо раньше, чем следовало, взяла обеих под руки и решительно зашагала по дороге домой, громко восхищаясь весенними цветами, распустившимися по берегам реки.

Но ему все-таки удалось испортить ей утро. Она не сумела — уже во второй раз — сосредоточиться на службе, хотя, судя по дружным ответам прихожан во время проповеди, ее отец был как никогда в ударе.

И что еще хуже, он испортил ей ночь. Она попыталась не думать о нем, а вспоминать только Ребекку, их поездку верхом и поцелуй, но не помогло. Во всяком случае, не так поспешно, как в прошлую ночь.

Ничего нет дурного в том, что незнакомец проявил галантность. А в конце немного воспользовался ситуацией и украл у нее поцелуй. Хотя, конечно, никакой кражи тут не было. Он, должно быть, почувствовал, что она тоже горит желанием. Для него это был просто поцелуй, не больше. Возможно, у него даже есть жена дома, где бы ни находился этот дом.

Только для нее этот поцелуй был как чудо.

И будь проклят Герейнт Пендерин, что он заставил ее это понять слишком рано, не дав помечтать вволю. Да, она еще раз сознательно произнесет мысленно эти слова.

Будь он проклят!

Сирис шла рядом с Марджед, но в разговоре не участвовала. Она знала взгляды подруги и всегда сочувствовала им, хотя никогда не разделяла их. Марджед ведь пережила жестокую трагедию — потерю мужа. Вполне достаточно, чтобы озлобить любую женщину. Если бы это был Алед…

Но Марджед пошла дальше разговоров. Прошлой ночью она присоединилась к Ребекке, как и Алед, и они отправились крушить заставу. Пост для сбора пошлин, который возвели по закону. Сирис знала, что они были там. Ее отец тоже пошел бы, если бы не такое большое расстояние. Алед отсоветовал ему идти, как объяснил отец ей и матери накануне вечером. Но он пойдет в другой раз, когда застава будет поближе к дому.

Сирис удивлялась, какой у Марджед отдохнувший вид. Никому бы и в голову не пришло, что она не спала почти всю ночь, проделала по холмам длинный путь и крушила заставу.

Лично ей так и не удалось заснуть. Всю ночь она провела в страхе и беспокойстве. Что, если они ранят кого-нибудь? Или убьют? Что, если их поймают? Что, если кого-нибудь из них ранят или убьют? Или швырнут в тюрьму до суда, как поступили с Юрвином? Она волновалась за всех них, особенно за тех, кого знала. Представляла каждого из тех, кто ушел за Ребеккой. Представляла Марджед.

Она не думала об Аледе. И в то же время она не думала ни о ком другом. Отец рассказал им, что Алед взял на себя роль Шарлотты, любимой дочери Ребекки. Той самой, что ближе всех к Ребекке. Той самой, что больше всех рискует.

Страх не оставил Сирис и утром. Неужели они действительно это сделали? Все ли вернулись домой? А потом в часовне она увидела, что никто не пропустил службу, если не считать престарелого отца мисс Дженкинс, который иногда залеживался воскресным утром в постели, хотя они жили совсем рядом с часовней.

Марджед сидела на своем месте.

И Алед тоже. Сирис еле добралась до своей скамьи, вышагивая за матерью на ватных ногах. Слава Богу, Алед пришел. С ним все в порядке.

И тут, когда чувство облегчения должно было помочь ей сосредоточиться на молитве, она с болью осознала свою вину. Всю ночь и все утро она терзалась из-за Аледа и даже не вспомнила о Мэтью. Накануне вечером она отвергла его приглашение пойти с ним на прогулку. Боялась, он догадается по ее виду о чем-нибудь.

Сирис казалось, что она постепенно привыкает к нему. Так оно и было. Ей нравилось его общество. Он рассказывал ей о своем детстве в Англии, о жизни там. Он открыл ее воображению другой мир. Она старалась привыкнуть к его поцелуям. И привыкла. Она старалась не уклоняться от его ласки. Алед ведь не только целовал ее, а позволял себе больше. Когда молодой человек ухаживает за девушкой, то не ограничивается одними поцелуями. Она ведь согласилась, чтобы Мэтью за ней ухаживал.

Он проявлял к ней внимание, заставляя думать, что она интересует его как человек. Он интересовался ее жизнью, ее семьей. Даже расспрашивал об Аледе и почему они расстались.

— Что ж, — сказал он, не настаивая, когда она ответила довольно уклончиво, — я могу сказать только одно, Сирис, я рад, что ты так поступила. Я всегда считал, что он не достоин тебя.

Сирис обрадовалась, что он тут же ее поцеловал. Она все равно бы не нашлась, что сказать в ответ.

Она очень старалась полюбить его. Даже думала, что уже близка к этому. И все же прошлой ночью и все это утро думала только об Аледе.

Возвращаясь домой после службы, Сирис не участвовала в разговоре, который вели ее мать и Марджед, а в отчаянии задавала себе вопрос, сумеет ли она когда-нибудь перестать любить Аледа. Наверное, можно перестать любить человека, если его поступки тебе не нравятся. И полюбить другого, если он тебе по душе. Но любовь не поддается правилам.

Иногда она жалела — хоть и отрицала это на дне рождения миссис Хауэлл, — что они с Аледом не поженились раньше, до того, как все это началось. Иногда жалела, что во время их прогулок по холмам, когда объятия становились все горячее, кто-то из них обязательно останавливался первым, пока дело не зашло слишком далеко. Иногда она жалела, что так и не познала Аледа, в первоначальном, в библейском смысле этого слова, хотя бы один только раз. И что не держит теперь на руках малыша от него.

И пусть ее простит Господь за такие греховные мысли.

Возможно, если бы она вышла за Мэтью и познала с ним то, чего так и не познала с Аледом, возможно, если бы у нее был его ребенок, возможно, тогда… Неужели тогда появилась бы любовь? Она не могла ответить на этот вопрос… пока.

— Сирис, — наконец обратилась к ней Марджед, заставив подругу отвлечься от раздумий, — ты гуляешь с мистером Харли? Я узнала об этом недавно — кажется, все об этом уже знают, — но в последнее время нас с тобой не назовешь близкими подругами.

Марджед смущенно улыбнулась, а Сирис заметила, что ее мать пошла дальше по тропе к дому, оставив их вдвоем.

— Разумно ли это? — спросила Марджед.

— Разумно? — тут же насторожилась Сирис.

— Ну, он все-таки управляющий Тегфана, — сказала Марджед. — Хотя, наверное, его нельзя винить за то, что он там сделал. Он просто выполнял свою работу. Мы все знаем, кто отдавал распоряжения. — Голос ее посуровел.

— Он ухаживает за мной, — сказала Сирис. — И он… он мне нравится, Марджед.

— Но он же управляющий графа Уиверна, — не отступала от своего Марджед, — он предан ему. Ты ведь понимаешь, что сейчас здесь происходит, Сирис. Что, если ты проговоришься ему о чем-нибудь, чего не следует упоминать?

Сирис нечасто выходила из себя, но сейчас ее глаза гневно сверкнули.

— Ты думаешь, я на такое способна? — спросила она. — Ты думаешь, Марджед, я могу так низко пасть только потому, что не согласна с твоими поступками?

— Нет! — Марджед перепугалась. — Я имела в виду случайно, Сирис. Не нарочно. Я… прости меня. Я не хотела…

Гнев Сирис погас так же быстро, как и вспыхнул. Она сделала шаг вперед и порывисто обняла подругу. Почему-то у обеих брызнули слезы из глаз.

— Он хороший человек, Марджед, — проговорила Сирис. — Возможно, я выйду за него замуж, если он предложит. Мне двадцать пять лет, и я очень одинока. Но я ни за что не предам свой народ, даже если не могу поддержать его. Я никогда бы не сказала то, что могло бы повредить тебе, или папе, или…

— Или Аледу, — добавила Марджед. — О, Сирис. Сирис быстро заморгала, чтобы осушить слезы.

— Что произошло вчера ночью? — с несчастным видом спросила она. — Кто-нибудь пострадал? Заставу разрушили? Кого-нибудь узнали?

— Заставу разрушили, — ответила Марджед. — У нас прекрасный Ребекка, Сирис, у него дар повелевать, и он мудро его использует. Он позволил смотрителям спокойно покинуть домик и даже дал им время собрать вещи. Алед во всем его поддерживал. Он держался… очень храбро. А ведь риск был большой.

Сирис побледнела.

— Алед ничего для меня не значит, — тихо сказала она. — За мной ухаживает Мэтью Харли. Но, Марджед, я ничего никому не скажу. Ты не должна бояться предательства с моей стороны.

— А я и не боюсь, — голосом, полным раскаяния, произнесла она. — Снова друзья, Сирис? Мне тебя не хватало.

Сирис кивнула:

— Мне тоже.

Днем в Тегфан приехал сэр Гектор со своей женой. Герейнт, который в это время писал письма в библиотеке, приказал провести их в гостиную и вышел к ним через несколько минут.

— Вы, наверное, уже знаете, что произошло? — едва поздоровавшись, заговорил сэр Гектор.

Герейнт отметил, что вид у родственника грозный.

— А разве что-то произошло? — вежливо осведомился он.

— Это позор, — заявила леди Стелла с дивана.

— Вчера ночью возле Пенфро снесли заставу, — объявил сэр Гектор, который так и не присел, а вышагивал по гостиной. — Домик тоже уничтожили и все, что было в нем. Смотрителю и его жене повезло, им удалось бежать. Их только побили и напугали.

— Вот как? — удивился Герейнт и, взяв стул, уселся напротив. — И много людей там собралось? Надеюсь, они арестованы. Следовало бы устроить над ними показательный суд, чтобы впредь неповадно было.

— Это была необузданная толпа, — объяснил сэр Гектор. — Несколько сот бунтарей, вооруженных ружьями, топорами и ножами. И конечно, возглавлял их человек, назвавшийся Ребеккой. К сожалению, никого не поймали. С этими бунтами такая беда. Территория обширная, застав много. Почти невозможно узнать, где и когда они ударят в следующий раз.

— И поэтому мы будем сидеть сложа руки и позволять, чтобы из нас делали дураков? — с холодной надменностью поинтересовался Герейнт. — Чтобы в следующий раз это уже были наши стога, наши конюшни и наши дома? Думаю, нет, Гектор.

— Я рада тому, что вы возмущены не меньше нашего, Уиверн, — заметила леди Стелла. — После ваших высказываний о пошлине, десятине и ренте мы уже решили, что вы будете на стороне черни.

— Одно дело оказывать милость добровольно, тетушка, и совсем другое дело, когда эту милость вырывают у тебя силой. Мы не можем позволить ничего подобного. Какие меры были приняты, Гектор? Солдат вызвали?

— Я с утра уже переговорил со многими, — сообщил сэр Гектор. — Разумеется, мы попросим, чтобы сюда прислали солдат. А пока к нам в графство отправлены специально обученные констебли. Но придется нелегко. Мы будем полностью зависеть от осведомителей. Предложим награду за поимку любого бунтаря — пятьдесят фунтов за рядового мятежника, сотню за одного из вожаков, или дочерей, как они по-дурацки себя называют, и пять сотен за Ребекку. Что думаете, Уиверн? Согласны заплатить свою долю?

— Это большие деньги, — сказал Герейнт.

— Такая сумма вам вполне по силам. — Тетя даже не попыталась скрыть презрения в голосе.

— Я имел в виду, что совсем скоро мы окружим зачинщиков и положим конец этому безумию, — объяснил Герейнт. — И тогда отовсюду слетятся осведомители, чтобы потребовать свою награду.

— Сразу видно, что вы давно не были в наших краях, — заметил сэр Гектор. — Валлийские крестьяне не только глупы и упрямы, но и молчаливы, как пни. Они предпочтут защищать друг друга, чем жить в достатке на деньги от предательства.

— Но кто-то обязательно заговорит, — возразил Герейнт, — с нас хватит и одного.

— Или если удастся поймать кого-то с поличным, — добавил дядя. — Такой пленник может выдать нужные сведения за обещание, что он не проведет следующие семь, а то и больше лет своей жизни на каторжных работах в чужом краю.

— Все, что от меня зависит, я, разумеется, сделаю, — заверил родственников Герейнт. — Завтра в это же время мои люди уже будут знать, что для них же лучше, если застава в Пенфро окажется первой и последней заставой, которую они разрушили. Я уже был готов пересмотреть сумму ренты и несколько уменьшить десятину. Я готов был понизить пошлины, чтобы помочь моим фермерам, но они только что лишились моего сочувствия.

— Ну, — сказала леди Стелла, — это уже хоть что-то. Сэр Гектор осторожно прокашлялся.

— Я отнюдь не намерен критиковать вас, Уиверн, — произнес он, — но я предсказывал нечто подобное, как только услышал о запруде и егерских ловушках в вашем поместье. С этими людьми нельзя проявлять даже намека на слабость.

— Теперь я это понял, — смиренно согласился Герейнт. — Этого больше не повторится, можете не сомневаться. Меня нисколько не забавляет, когда на меня плюют. — Он поднялся и, потянув шнурок звонка, обратился к леди Стелле: — Сейчас подадут чай, тетя.

Глава 15

На следующее утро, нанося визиты, Герейнт специально не пошел сначала к Аледу. Он посетил фермы, прежде чем отправиться в деревню, и там тоже зашел в несколько домов и только потом остановился у кузницы. В это утро он уже не был новоиспеченным хозяином, пытавшимся познакомиться со своими людьми и даже продемонстрировать дружелюбие. В это утро он предстал перед ними строгим, надменным аристократом, который задавал вопросы, предупреждал и намекал на награду.

Преподобный Ллуид удивил его.

— Я попрошу вас уйти, милорд, — заявил он, поднявшись с места и заговорив с большим достоинством, когда Герейнт попытался заручиться его помощью по привлечению осведомителей, — любой, кто просит одного человека предать другого именем закона и справедливости, нежеланный гость в этом доме. И тот, кто просит об этом, и тот, кто соглашается предать, — оба отвратительны в глазах Господа.

— Даже если они помогут положить конец насилию и разрушению? — надменно спросил Герейнт, тоже поднимаясь с места.

— Я не оправдываю насилия, — ответил священник. — Как не оправдываю предательства. Точно так же, милорд, я не оправдываю угнетения бедных богатыми. Но только Господь Бог, — он показал пальцем в потолок, — видит грех под любым обличьем. И только Бог может наказывать.

Герейнт ушел. Преподобный Ллуид заслужил его глубочайшее уважение. «И все-таки у каждого человека найдется темное пятно», — подумал он. Священник явно полагал, что некоторые прегрешения не стоит оставлять на откуп Господу. Так, незамужних женщин в положении можно отлучать от церкви, изгонять из общества, чтобы они сами решали, что им делать дальше — жить или умирать.

Затем он направился к кузнице. Алед настороженно взглянул в его сторону, а заказчик тем временем бочком выскользнул на улицу. Кузнец вытер руки о фартук.

Герейнт начал пространную речь, рассчитанную на перепуганного подручного, который жался в углу, стараясь сделаться незаметным. Наконец Герейнт многозначительно взглянул на друга и почти незаметно кивнул в сторону мальчишки.

— Гуил, — сказал Алед, — ступай-ка домой обедать, хорошо? Извинись за меня перед матерью за то, что явился чуть пораньше.

Гуил им не стал дожидаться второго приглашения и тут же испарился.

— В Лондон отправлены письма, — быстро произнес Герейнт. — Каждый землевладелец в этом графстве, включая меня, получит такие же.

— А ты исполнительный, — с удовольствием отметил Алед.

— Значит, в среду ночью две заставы? — уточнил Герейнт. — Мы должны вдвойне побеспокоиться, чтобы сохранить все в тайне. Поиск осведомителей может принести свои плоды.

— Сомневаюсь, — сказал Алед. — Ты оскорбляешь моих земляков, Гер.

— И моих тоже, — улыбнулся Герейнт. — Алед, у Ребекки сундуки набиты золотом.

Приятель смотрел на него непонимающим взглядом.

— Часть денег из этих сундуков уже отослана смотрителю заставы в Пенфро и его жене, чтобы возместить им потерю дома и заработка, — продолжал Герейнт. — Впредь будет так же. Деньги уже отосланы или будут отосланы в ближайшее время тем, кто больше всех страдает от обращения графа Уиверна и других землевладельцев. К Шарлотте наверняка обратятся с расспросами. Я специально упомянул о существовании сундуков, а то у тебя отвисла бы челюсть и вид бы был еще глупее, чем обычно. — Он снова заулыбался.

— А нужно ли это, Гер? — нахмурился Алед. — Комитет не сможет вернуть тебе эти деньги.

— Я не просил помощи, — сказал Герейнт. — Это сундуки Ребекки, а я и есть Ребекка. Ну, пора идти, а то если за мной наблюдают, скажут, что я сдираю с тебя шкуру заживо. Значит, в среду.

Алед коротко кивнул.

Марджед обходила поле, где вскоре предстояло сеять пшеницу. Делая первый круг, она не обращала внимания на мелкие камни, уговаривая себя, что из-за такой мелочи нечего ломать спину. Но когда большие камни были убраны, эти мелкие вдруг увеличились в размере, и стоило ей заняться каким-нибудь делом на подворье, как они тут же бросались ей в глаза, словно укоряя.

Пришлось вновь собирать камни. Она занималась этим с самого раннего утра и к полудню совсем выбилась из сил. С отвращением заметила, что под ногти забилась грязь. Лицо тоже, наверное, она выпачкала землей, когда тыльной стороной руки отводила непокорные прядки волос, выбившиеся из косы.

Придется вечером натаскать и нагреть воды, чтобы вымыться. А потом она наденет все чистое и отдохнет возле окна, пока не наступит час ложиться спать. Впрочем, до вечера еще целая вечность. Марджед выпрямилась и оглядела поле, стараясь убедить себя, что половина работы уже сделана.

Потом она резко повернула голову и посмотрела на подворье. Ее ноздри затрепетали. Он выглядел так безупречно, как будто дома у него было только одно занятие, решила она, — отмокать в горячей ванне. Да к тому же у него короткие кудрявые волосы, которые едва шевелятся на ветру. Он, наверное, вообще не знает, что такое пот. Или земля… хотя много лет назад и бегал по ней только босиком.

Он стоял у калитки и смотрел на нее. На ферме жили еще две женщины. Если это был визит вежливости, то граф мог постучать в дом и развлекаться беседой со свекровью и бабушкой ровно столько, сколько он решил пробыть в их компании, оказав им честь. Но нет, ему понадобилось отрывать от работы именно ее.

Марджед вытерла руки о фартук и направилась к нему. А сама думала, что не могла бы выглядеть грязнее, неряшливее или уродливее, даже если бы постаралась. И с каждым шагом в ней возрастал гнев: Марджед задевало, что он застал ее в таком виде. Нет, решила она, ей все равно. Ей наплевать, какой он ее видит или что думает.

— Что, скажи на милость, ты делаешь? — спросил он с ненавистным отточенным английским выговором.

— Ты как раз застал меня за игрой вместо работы, — дерзко ответила она. — Собираю камни с поля, когда могла бы заняться настоящей работой, например покормить Нелли. А тебе как показалось, чем я занята?

— Марджед, — сказал он, — это мужская работа.

— Ну конечно. — Она ударила себя по лбу выгнутым запястьем. — Какая же я глупая. Не стану больше медлить, сейчас же пойду в дом и созову всех мужчин, которые спят там или в хлеву.

Он смотрел на нее холодными голубыми глазами, его лицо ничего не выражало. Ей было все равно, что он подумает о ее дерзости или как поступит. А затем он скинул плащ, перебросил его через перекладину ограды. Шляпу надел на столбик и стянул сюртук.

— Что ты делаешь? — Ее глаза округлились от удивления. Сюртук последовал за плащом. Теперь он расстегивал пуговицы жилета.

— Как видно, здесь только один мужчина, способный выполнить эту работу, — ответил он.

Марджед стиснула зубы, как только поняла, что стоит с раскрытым ртом.

— О нет, — сказала она. — Этого не будет. Мне не нужна твоя помощь. Убирайся с моей земли.

Он холодно смотрел на нее, закатывая рукав безукоризненно белой рубашки.

— Я заплатила ренту, — напомнила она. — Ни на день не опоздала.

Но слушать ее было некому. Он уже шел по полю. Его сапоги были так начищены, что когда он наклоняется, то, вероятно, видит в них свое отражение, решила Марджед. И в такой-то обуви он гуляет по полю? Брюки на нем были темные, явно очень дорогие, они плотно облегали ноги, подчеркивая их стройность и мускулистость. Рубашка надулась от ветра. Но когда ветер на секунду стих, широкие спина и плечи не позволили ей обвиснуть на нем. Руки до локтей были покрыты темными волосами.

Марджед вовремя поняла, в каком направлении текут ее мысли, и еще раз стиснула зубы. Она направилась вслед за ним. Это была ее ферма, и это была ее работа. Но к тому времени, когда она догнала его, он уже собирал камни и швырял в повозку, в которую она потом впряжет лошадь, когда повозка наполнится. «Что ж, — подумала Марджед мстительно, наклоняясь рядом с ним и молча возобновляя работу, — остается надеяться, что он весь обрастет грязью с головы до ног. Остается надеяться, что от непривычного труда у него так разболится спина, что он не сможет выпрямиться. Остается надеяться, что он больше не вернется, испугавшись, что его будет ждать другая непосильная работа».

Но черт бы его побрал, он двигался быстрее, чем она. И каждой рукой брал два камня, если попадались не очень большие, — так когда-то работал Юрвин.

Дело было сделано на удивление быстро. Они проработали часа два, останавливаясь только в конце каждого второго ряда, чтобы напиться из кувшина, который она принесла после второго завтрака, не говоря при этом ни слова друг другу. С работой они управились. Марджед предполагала, что придется гнуть спину до темноты, но и тогда, наверное, она не успела бы убрать все поле.

Затем они вместе вернулись на подворье, она смотрела, как он вывел одну из лошадей в поле, впряг в повозку и поехал к куче камней, которую, должно быть, заметил сам в дальнем углу последнего пастбища. Юрвин использовал эти камни для возведения стен. Его отец когда-то построил из таких загон для свиней.

Пока его не было, Марджед так и подмывало сбегать в дом, умыться, причесаться и сменить фартук, но потом она решила, что скорее умрет, чем будет украшать себя, чтобы лучше выглядеть в его глазах.

Кроме того, подумала она, разглядывая его не без злорадства, когда он привел лошадь обратно, вид у него теперь тоже был далеко не безукоризненный. Сапоги потускнели под слоем пыли и комочков земли, брюки уже были серыми, а не черными, рубашка вся в пятнах грязи и пота. Лицо и руки перепачканы.

Как-то раз она спросила у себя, выглядел бы он так великолепно, если бы не безукоризненный костюм. Теперь она с неохотой признала, что получила ответ на свой вопрос. Герейнт все равно был бы красив, даже если бы все еще жил на вересковой пустоши, добывая себе пропитание браконьерством. Но она радовалась тому, что видит его в грязи и поту. Пусть и он почувствует, каково это. А завтра, есть надежда, он не сможет пошевельнуться от боли.

Он подошел и остановился напротив нее, спуская закатанные рукава. Заговорил в первый раз за последние несколько часов.

— Что тебе известно о разрушении заставы в Пенфро в субботу ночью? — спросил он.

Сердце на секунду замерло, но Марджед заранее подготовилась к расспросам.

— Застава в Пенфро? — удивленно переспросила она.

— Ребекка разнес ее в щепки, — сказал он, — но, наверное, тебе известно об этом не больше, чем жителям Глиндери или фермерам?

— Да, — сказала она.

— Я так и думал, — коротко кивнул он. — Я хочу, чтобы ты знала одно, Марджед: мужчины, которые присоединились к Ребекке, затеяли опасную игру.

— А здесь нет мужчин, — ответила она. — Какое все это имеет ко мне отношение?

Он застегивал жилет грязными руками, надев его на грязную рубашку. По виду очень дорогой жилет.

— И чем больше игроков будет привлечено, тем она станет опаснее, — сказал он. — Сюда будут вызваны специально обученные констебли. Солдаты. Все ясно?

— Да, — кивнула она. — Ты пришел с предупреждением, которое я должна передать мужчинам, живущим в округе. — Она смотрела ему прямо в глаза, решив, что не позволит играть с собой в кошки-мышки.

— С тем, кого поймают, обойдутся сурово, — сказал он. — Ты сама все это знаешь, Марджед.

Она медленно набрала в легкие воздух. О да. И пощады не будет. Об этом ей тоже все известно. Его взгляд был холодным как лед.

— Любой, кто хочет положить этому конец, — продолжил он, — окажет всем услугу. И получит компенсацию… за возможную непопулярность, с какой ему или ей придется мириться.

В первую секунду она даже подумала, что ослышалась. Но нет, он сказал именно это.

— Осведомитель, — прошептала она. — Ты ищешь осведомителя?

— Лучше назовем его… или ее… другом людей, — предложил он.

Ей следовало бы посмотреть на него так же холодно, как он смотрел на нее. Она поняла это потом, когда было слишком поздно. Но тогда она лишила бы себя удовольствия от своего поступка, правда, не очень мудрого. Прежде чем она успела подумать, прежде чем он успел догадаться о ее намерении, Марджед размашисто ударила его по лицу. Он больше не смотрел бесстрастно, а заметно поморщился.

— Убирайся отсюда! — закричала она. — Вон!

Он взял свой сюртук, надел, застегнул на все пуговицы, не сводя с нее глаз. Затем набросил на плечи плащ. Потом он взял шляпу. Она смотрела на него словно завороженная, и под ее взглядом на его щеке появился красный отпечаток ее ладони. Она смотрела и думала о Ребекке, каким он был у заставы в Пенфро: поднял руки и подчинил себе несколько сот нетерпеливых мужчин, которые стояли не шевелясь, пока он вежливо разговаривал со смотрителем и его женой и дал им время вынести личные вещи из дома и отойти на безопасное расстояние. И вспоминала, как потом он отвез ее домой. И поцеловал.

А этот человек, холодный, высокомерный, жестокий, вместе с подобными ему готов использовать свои деньги и власть, чтобы сделать из кого-то доносчика. Вполне достаточно одного предателя. Она поняла теперь, почему Ребекка отказался назваться и почему не снял маску даже в темноте. Она ничего не выдала бы даже под пытками, но он мудро поступил, что никому не доверился.

Граф Уиверн, не сказав больше ни слова, повернулся, чтобы уйти. Она смотрела ему вслед и чувствовала, что не может позволить ему исчезнуть, не произнеся слов, которые никак не шли у нее с языка, но которые она обязана была произнести хотя бы ради самоуважения.

— Герейнт, — позвала она, слишком поздно спохватившись, что обратилась к нему по имени. Он обернулся.

— Спасибо, — произнесла Марджед, вскинув голову. — Спасибо за помощь.

Она не без удовольствия отметила, что ее слова прозвучали как проклятие. Он кивнул и, дотронувшись до шляпы, продолжил свой путь.

Он кожей ощущал грязь. Взглянул на руки и поморщился при виде черных ногтей. Рубашка неприятно липла к телу. От него пахло потом. Сапоги — он посмотрел на них и тоже поморщился, — возможно, не удастся привести в надлежащий вид. Щека все еще горела.

Одно было ясно. Визиты на сегодня закончены.

Но он вдруг улыбнулся. На душе было чудесно и легко. Против всех его ожиданий утренние визиты оказались не такими уж неприятными. Ему доставляло какое-то порочное удовольствие властвовать над людьми, которые с первой встречи видели в нем только тирана и отвергли все его попытки быть другим. Ему было забавно смотреть в бесстрастные, тупые лица — только Марджед предложила какую-то вариацию на эту тему — и вспоминать многие из них вымазанными сажей для маскировки.

Уже очень давно в его жизни не происходило ничего по-настоящему замечательного. Эта двойная игра подходила ему по всем статьям.

И Марджед. Расстроенный, он потрогал щеку. Он уже не чувствовал вины за то, что привез ее домой субботней ночью. И даже за то, что поцеловал ее. Если она настолько неблагоразумна, что последовала за Ребеккой, а затем отправилась домой с незнакомцем и даже позволила ему поцеловать себя — да к тому же еще и сама его поцеловала, — значит, она должна отвечать за последствия. И больше не чувствуя вины, он с удовольствием только что смотрел ей в глаза, сохраняя надменность взгляда и представляя тем временем выражение ее лица, если бы она узнала, что именно он, Герейнт Пендерин, граф Уиверн, поцеловал ее тогда.

Наверное, сейчас у него горели бы две щеки, а не одна, и были бы два синяка под глазами и разбитый нос. Он вспомнил, что как-то раз уговорил ее пробраться тайком вместе с ним в парк Тегфана, где чуть не угодил в ловушку, которую переставили на новое место, — еще немного, и его нога оказалась бы зажата стальными челюстями. Марджед утащила его прочь, и хотя это он чуть не поранился, а не она, поколотила его крепкими кулачками и несколько раз пнула в голень ногой, а затем разрыдалась.

Он снова заулыбался. Он все больше чувствовал себя тем мальчишкой.

И тут вдруг появился его маленький двойник, вынырнувший откуда-то сбоку. Идрис Парри. Герейнт удивленно взглянул на него сверху вниз. После их встречи в парке он ожидал, что ребенок будет держаться от него подальше.

— Идрис, — сказал он, — как поживаешь?

— А у меня будут новые ботинки, — сообщил ребенок.

— Вот как? — Герейнт бросил взгляд на жалкое подобие обуви, которую носил мальчик. Удивительно, что они вообще держались у него на ногах. — Это хорошо.

— А у моих сестер будут новые платья, — продолжал мальчик.

— Отлично, — сказал Герейнт.

— У моего папы появились деньги, — поделился новостью Идрис. — И я знаю почему. И я знаю, откуда они появились.

— Да? — Герейнт постарался придать строгость голосу. Он надеялся, отец ребенка проявит должную осторожность. Не хватало им только болтливого малыша в Глиндери.

— У папы появились деньги, потому что он пошел с Ребеккой, — пояснил Идрис, а Герейнт на секунду закрыл глаза. — И деньги пришли от Ребекки.

Герейнт остановился и строго посмотрел на ребенка. Он сцепил руки за спиной, надеясь, что следы грязи на лице не очень заметны.

— Что это значит, Идрис? — спросил он. — Ты понимаешь, что ты говоришь и кому? Ты понимаешь, что у твоего отца могут быть серьезные неприятности, если я тебе поверю. Ты понимаешь, что его могут надолго, очень надолго увезти отсюда и ты останешься только с матерью и сестрами?

— Я тоже хотел пойти, — поведал мальчик, — но папа не пустил. Сказал, что выпорет меня, если я вздумаю увязаться за ним.

Герейнт тяжело вздохнул и присел на корточки.

— И правильно, так и надо, — произнес он. — А теперь послушай меня, Идрис. Я не хочу, чтобы ты рассказывал такие истории о своем отце. Не вздумай говорить об этом никому другому. Если скажешь хоть слово, я, возможно, сам захочу тебя выпороть за ложь. А рука у меня сильная и тяжелая. Сегодня я сделаю вид, что ничего не слышал. Ты меня понял?

— Но я все равно пошел, — продолжал Идрис. — И я ее видел.

— Ее?

— Ребекку, — пояснил мальчик. — Я видел ее. Проклятие!

— Наверное, она очень страшная, — сказал Герейнт. — Будешь знать теперь, как убегать по ночам, Идрис. Лучше бы оставался в своей кроватке.

И о чем только думают родители, позволяя ребенку одному бродить ночью? И тут же вспомнил, что сам делал так не раз, ускользая из дома, когда мать засыпала.

— Я хочу помочь ей, — заявил Идрис. — Я хочу помочь ей, потому что она борется против плохих людей. И потому, что она дарит деньги бедным. И потому, что она не такая, какой кажется. — Он посмотрел прямо в глаза Герейнту невинным, простодушным взглядом.

О Господи, что это?

— Я хочу помочь ей, чем могу, — повторил ребенок. Следующие слова были произнесены едва слышно: — Я знаю, кто она.

Всемилостивый Боже!

— В таком случае тебе лучше ни с кем не делиться своим секретом, парнишка, — посоветовал Герейнт. — Ступай домой к маме. Похоже, скоро пойдет дождь. — На небе не было ни облачка.

— Да. — Идрис кивнул. — Но я хочу помочь ей. Если понадобится, сделаю все, что могу.

Герейнт опустил руку на голову ребенка. Он сам точно не понимал, о чем они сейчас говорят. Или не хотел понимать.

— Теперь ступай домой, — тихо повторил он.

Но прежде чем выпрямиться, он сделал то, что удивило его самого. Обнял худенькое тельце, одетое в лохмотья, и крепко прижал к себе.

— Жизнь может быть опасной для маленьких мальчиков, — сказал он, — даже для очень храбрых. Подожди, пока вырастешь, паренек, а потом можешь показать миру свой характер.

Через несколько секунд маленький сорванец уже был на вершине холма, откуда пустился бегом с детской неутомимостью.

Но прежде чем убежать, он последний раз одарил Герейнта взглядом, в котором нельзя было ошибиться. В широко раскрытых глазах ребенка читалась беспредельная преданность.

Тысяча чертей, будь оно все проклято!

Глава 16

Вторник был дождливым и ветреным. Но среда выдалась солнечной, даже теплой, и легкий ветерок к полудню высушил землю. Небо было ясным и голубым. «Погоду можно было упрекнуть только в одном, — подумала Марджед, стоя у загона с Нелли и положив руки на ограду, чтобы старушке не было так скучно: — Ночь будет светлой, с луной и звездами».

Вчера Алед передал по цепочке, что они вновь выступят с Ребеккой.

Идти по холмам будет гораздо легче. Они смогут видеть, куда ступают. Но их тоже будет легче заметить. Поговаривали, будто граф Уиверн, сэр Гектор Уэбб и остальные землевладельцы вызвали отряд специально обученных констеблей, а также послали за солдатами. Ну и разумеется, они повсюду, где только могли, распространяли угрозы и подыскивали доносчиков.

Марджед нервничала гораздо больше, чем в первый раз. Целый день она не могла найти себе занятие. Нервы были напряжены, ее терзал страх. Страх за себя и страх за своих друзей. «С тем, кого поймают, обойдутся сурово, — сказал он. — Ты сама все это знаешь, Марджед».

Она вздрогнула и пощекотала Нелли за ухом. Да, она смертельно боялась, что ее поймают, запрут в тюрьме, отдадут под суд и вынесут приговор… Но никакой страх не смог бы удержать ее дома. Страх необходим для собственной безопасности, как-то раз сказал ей Юрвин. Но страх может также стать величайшим врагом человека, превращая его в труса, не давая ему возможности поступить так, как он обязан.

Нет, страх не удержит ее дома.

А еще она боялась за Ребекку. Миссис Вильямс слышала — скорее всего от мистера Харли, — что за поимку Ребекки предложена награда в пятьсот фунтов. Только подумать! Это же целое состояние. А вдруг кто-нибудь соблазнится? Тот, кто знает Ребекку? Должны же хотя бы несколько человек знать, кто он. Впрочем, предателю необязательно знать его имя. Ему стоит только назвать место и время следующей вылазки — и можно не сомневаться, констебли устроят засаду. Поймают Ребекку и остальных тоже.

— Нелли, голубушка, — сказала она, почесав рыльце свинье и решительно выпрямившись, — мне нужно взбивать масло, а ты отвлекаешь меня, тебе бы только посплетничать. Как не стыдно!

Марджед энергично взялась за дело в молочной, стараясь разогнать страхи. Но в ее душе царил не только страх. К нему примешалось радостное возбуждение. Воспоминания о субботней ночи приятно кружили голову. Да, они пошли разрушать, но действовали так дисциплинированно, что никакого ужаса это разрушение с собой не принесло. Марджед верила, что они чего-то добились. Они доказали, что если бедняков довести до предела, то они начнут сопротивляться. Они доказали, что у них тоже есть характер и смелость.

Был и другой повод пребывать в радостном ожидании, в чем она вынуждена была признаться самой себе. Она вновь увидит его. Ребекку. В прошлый раз на нее произвело большое впечатление то, как он держался — с достоинством, властно и в то же время сочувственно к маленьким людям, таким, как смотритель заставы. С прошлой субботы она лелеяла воспоминания о нем как о мужчине. Это были волшебная поездка домой и волшебный поцелуй. Она знала, что будет помнить и то и другое до конца жизни.

Руки, взбивавшие масло, замерли. Она ведет себя как девчонка после первого поцелуя. Невеселое сравнение. Марджед вспомнила, как Герейнт в восемнадцать лет целовал ее, шестнадцатилетнюю, и какое это было чудо, и как она верила в то, что эта любовь осветит всю ее жизнь. А потом она вспомнила, каким он предстал перед ней в понедельник — красивым, мужественным, пока собирал с ней камни, надменным и аристократичным, когда заговорил потом о Ребекке.

Ей не хотелось думать о Герейнте. Ей хотелось думать о Ребекке. Ей хотелось, чтобы сегодня повторилась субботняя ночь. Но она понимала, что чудеса не повторяются — как не повторилось чудо тогда, когда ей было шестнадцать. При следующей встрече после поцелуя Герейнт попытался… Отчего-то прошлое после стольких лет не казалось таким уж ужасным. Он попытался заняться с ней любовью. В то время она ничего не знала. Ее сердце и голова были полны сладких грез, поцелуев и юной любви. Она ничего не знала о томлении тела, ничего не знала о плотской любви. Поэтому испытала ужас и отвращение.

Теперь она спрашивала себя, что произошло бы, если бы ей было известно больше. Стала бы она останавливать его? Или он сам остановился бы? Или они предались бы любви прямо там, на холме? И что произошло бы потом? Был бы это конец всему? Или начало?

— Марджед! Что случилось, девочка? — Голос свекрови вернул ее на землю, Марджед вздрогнула и поняла, что вцепилась в маслобойку, уставившись в никуда.

— Решила отдышаться, мама, вот и все, — рассмеялась Марджед. — Бабушка все еще спит?

— Иди в дом, выпей чайку, пока не остыл, — сказала свекровь, — я только что заварила, хорошего, крепкого. А я пока все здесь доделаю. Ты слишком много работаешь, Марджед.

Марджед оставила маслобойку со смешанным чувством вины и облегчения.

— Чашка чаю была бы сейчас кстати, — сказала она. — Спасибо, мама.

Она не должна ничего ожидать от сегодняшнего похода, кроме долгого, трудного перехода, который закончится разгромом заставы. А потом будет долгое, трудное возвращение домой. Она не должна думать об опасности. И не должна надеяться, что Ребекка вообще заметит ее присутствие, не говоря уже о том, чтобы отвезти ее домой и поцеловать.

Ей хватит и того, что она увидит его и представит, как он должен выглядеть под этой довольно зловещей маской.

Только она знала, что ей, конечно, этого не хватит.

Констебли принесли присягу местным магистратам. Их прислали из Кармартена. Герейнт знал, что на этой неделе власти ожидают новых выступлений Ребекки. Логично было бы предположить, что атаке подвергнутся заставы на той же дороге, что и застава Пенфро. Констеблей расставили потихоньку у двух ближайших дорожных постов, в надежде что угадан хотя бы один из них.

Поэтому сегодня ночью рухнут две заставы на южной дороге. Эти заставы перегородили очень важную дорогу. Фермеры ездили по ней за известью. Многим приходилось проезжать двое ворот и два раза платить пошлину, хотя расстояние между ними было не больше двух миль.

Герейнт теперь спрашивал себя, зачем он заварил эту кашу. Соседние землевладельцы были вне себя и решили любой ценой подавить бунт. Констеблей вооружили. Солдаты, если их вызовут, тоже будут с оружием. Вероятно, он затеял дело, заранее обреченное на провал. За всю историю очень мало восстаний и протестов против правящих классов заканчивались победой. Шансы на удачу были ничтожны.

Но он надеялся только на то, что на этот раз у бунтарей есть защитник наверху, хотя ни одна сторона этого еще не знает. Больше всего он надеялся, что хотя бы одна из лондонских газет, куда он написал от имени Ребекки, сочтет его информацию достаточно интересной, чтобы прислать репортера. Если лондонская газета напечатает правду, соединив ее с довольно романтической историей Ребекки и ее «дочерей», возможно, они заручатся симпатией общественности. А если кто-нибудь из тщательно отобранных политических деятелей, к которым также написал Ребекка, решит задать вопросы или даже сам приедет, чтобы разобраться во всем на месте, тогда, возможно, он тоже увидит настоящую правду.

Надежда была очень слабой. Политики, вероятнее всего, сформируют мнение, угодное представителям правящего класса. Но если сведения, которые он даст им как граф Уиверн, будут соответствовать тому, что они сами узнают от людей, тогда, возможно…

Разумеется, так у него было больше шансов привлечь внимание к проблеме, чтобы хоть как-то сдвинуть ее решение с мертвой точки. Один народ, пусть даже под предводительством Ребекки, совершенно беспомощен. Он же как граф Уиверн — просто эксцентричный чудак, на которого можно не обращать внимания.

Нет. Он отправился на место встречи — в двух милях к югу от реки, не в Глиндери, — сделав только одну остановку в густой роще, которую он заранее выбрал, чтобы облачиться там в наряд Ребекки. Нет, ему нельзя сейчас сомневаться или задаваться вопросом, правильно ли то, что он затеял. Он должен продолжать. Нужно признать, он делал это не без радости. Последние четыре дня он жил только ожиданием этой минуты.

«Интересно, — подумал он, — появится ли сегодня Марджед?» В нем жила надежда, что она останется дома. Но если быть до конца откровенным с самим собой, еще больше он надеялся, что она придет.

Достигнув условленного места, он остановился и замер, заставив коня даже не переступать с ноги на ногу, хотя прекрасно понимал, что на открытом холме, залитом лунным светом, его фигура представляла собой отличную мишень. Но он знал: его воины ждут от Ребекки дерзкой смелости и достоинства. Что ж, он даст им то, чего они хотят. Кроме того, он все равно был бы заметной фигурой, даже если бы принялся перемещаться по холму.

Наконец все собрались, большие группы пришли с востока и севера, поменьше — с запада. Ровно столько, сколько было в субботнюю ночь, а может, и больше. Видимо, их не отпугнули ни предупреждения, ни новость, что в этих краях появились констебли. Он почувствовал, как его захлестнула гордость за свой народ. К нему подъехали «дочери». Все молчали. Кроме Аледа, он не знал ни одну из них, точно так же, как и они не знали, кто он. Так было лучше. Кто скрыт под маской Ребекки, знали только члены комитета.

«И Идрис Парри», — напомнил ему внутренний голос.

Быстро обведя толпу взглядом один раз, он держал голову высоко и смотрел только прямо. Марджед он, конечно, не заметил, но готов был побиться об заклад всем своим состоянием, что она здесь. Для Марджед это был вопрос чести — отправиться в поход наравне с мужчинами. И внести свою лепту в разгром, учиненный против графа Уиверна.

Он медленно поднял обе руки и подождал, пока не стихнет гул голосов. Выучка и опыт подсказывали ему, что не стоит стараться перекрывать голоса, даже негромкие, так как тем самым он рискует испортить о себе впечатление как о властном и авторитетном человеке, каким он старался казаться. Он подождал полной тишины.

— Дети мои, — произнес он таким голосом, что каждое слово донеслось в самые дальние ряды, хотя он не напрягал связки, — ваша мать приветствует вас и благодарит за то, что вы пришли сказать ей помощь. Мне мешают две заставы. Они должны пасть этой ночью. Вы уничтожите их, дети мои, по моему сигналу.

Последовал шум одобрения.

«Сегодня будет легче», — подумал он, когда они выехали на дорогу и свернули налево к заставе, видневшейся уже невдалеке. Сегодня он уже не сомневался, что сумеет подчинить себе людей и что они справятся со своей задачей быстро и ловко. Но сердце все равно стучало в груди как молот. Но это к лучшему. Ему казалось, что если он будет спокоен и уверен в исходе, то это может навлечь беду, а он окажется не готовым к ней.

У первой заставы их встретил смотритель с женой и младенцем. Женщина была в истерике, ребенок громко плакал, а мужчина, напуганный до смерти, распустил нюни. Герейнту пришлось отрядить четырех человек, чтобы помочь вынести имущество семьи и уложить подальше от дома, где оно не пострадало бы. «Самое худшее позади», — думал Герейнт, сидя неподвижно в седле лицом к воротам и чувствуя, как ноют руки от того, что он так долго их держит поднятыми. Ему совсем не нравилось, что он вызывает ужас у ни в чем не повинных людей. Ему совсем не нравилось лишать их дома среди ночи, хоть он и знал, что на следующий день они получат щедрую компенсацию из сундуков Ребекки.

Наконец вещи смотрителя были отнесены на безопасное расстояние, все семейство скрылось, и он смог подать знак, резко опустив руки, и наблюдать, как его последователи разрушают один из символов своего угнетения.

Он увидел, что Марджед громит заставу так же, как и в первый раз, нанося удар за ударом наравне с мужчинами.

У второй заставы был всего лишь один старик. Он не хныкал, не возмущался, а вещей у него было так мало, что Герейнта пронзила жалость. Старик ушел, хромая, в темноту с узелком на плече, а потом Ребекка опустил руки, и пост был разрушен за несколько минут.

В эту ночь Герейнт не ощущал такого подъема, как в первый раз. И наверное, это тоже было к лучшему. Это была не игра. Он уже не мальчик. Мужчина. И занят серьезным делом. К сожалению, когда делаешь серьезное дело, всегда кто-нибудь страдает. Ему не нравилось, что он является причиной этого страдания. Он делал это только потому, что считал необходимым, но ничего лишнего ни себе, ни другим не позволит.

— Дети мои.

Он поднял руки и ждал тишины. В прошлый раз он думал, что не добьется молчания, так как люди были слишком возбуждены. Но оказалось, что поднятые руки и выжидательная пауза сделали свое дело — люди подчинились его воле. Сейчас произошло то же самое.

— Дети мои, — сказал он, — вы сегодня хорошо поработали. Ребекка гордится вами. Ступайте теперь домой, но будьте осторожны. У нас есть враги. Ваша мать вскоре призовет вас, и вы снова придете ей на помощь.

Он удерживал свою лошадь на середине дороги, как и в прошлый раз, пока люди расходились в разные стороны. Марджед пошла вместе с жителями Глиндери. Он смотрел, как она уходит. Сегодня ночью их взгляды ни разу не пересеклись. Он не делал попыток ни подъехать ближе к ней, ни привлечь внимание. Он не был уверен, стоит ли повторять то, что произошло в субботнюю ночь. Ему не хотелось испытывать судьбу. Да и у нее было время с их прошлой встречи, чтобы понять: неразумно пускаться во флирт с незнакомцем. Он не хотел, приблизившись к ней, получить отпор. Быть отвергнутым дважды — и как Герейнт Пендерин, и как Ребекка — было бы уже слишком.

И все же он смотрел ей вслед с сожалением и спрашивал себя: может, все-таки пойти за ней?

Пройдя немного по дороге, ее компания свернула на холмы. Марджед на секунду остановилась и, оглянувшись, посмотрела на него. Замешкавшись, она подняла левую руку в прощальном жесте.

Он тоже поднял руку, ладонью внутрь, и медленно качнул к себе, словно подзывая ее. Впрочем, Марджед могла расценить этот жест как ей заблагорассудится.

Она постояла еще немного, а затем направилась к нему. Герейнт не знал, сказала ли она что-нибудь своим спутникам, но те продолжали подниматься по холму, и только двое из них остановились на мгновение и посмотрели ей вслед.

Марджед подошла к лошади и взглянула на всадника снизу вверх.

Отсылать ее назад было поздно. И в глубине души он знал, что не хочет этого делать. Но он не мог не ощутить разницы между этой ночью и субботней. Между ними определенно была разница.

Он протянул к ней руку и посмотрел в ее глаза, затененные козырьком шапочки.

— Поехали, — сказал он.

Она смотрела на его руку несколько секунд, а потом положила в нее свою ладонь и подняла ногу в стремя. Значит, она тоже это почувствовала. Она поняла, что сейчас не то, что в первый раз. И, как и он, она знала, что сейчас уже поздно идти на попятную. И возможно, как и он, она совсем не хотела этого делать.

Она уселась на лошадь перед ним, не поворачивая головы, стянула шапочку, засунула ее в карман сюртука и встряхнула головой, распуская волосы. Потом вынула из того же кармана носовой платок и вытерла им лицо. И то и другое было не очень разумно с ее стороны. Она прихорашивалась ради него.

Ах, Марджед.

Затем, по-прежнему не глядя на него, она прислонилась к нему и опустила голову на его плечо.

Он подстегнул лошадь.

Наверное, ей не следовало останавливаться и оглядываться. На этот раз он не пытался отыскать ее в толпе или заговорить с ней. Наверное, он не хотел продолжить знакомство. Она во многом была такой же смелой, как и любой мужчина, но в отношениях с противоположным полом никогда не брала инициативу на себя. Наверное, она совершила ошибку.

Нет, все-таки она была права. Она поняла это, как только обернулась и увидела, что он провожает ее взглядом. А еще она поняла по его жесту, пусть очень короткому, что он просит ее вернуться. И как только она оказалась у его лошади, взглянула ему в глаза, она уже знала, что он снова хочет отвезти ее домой.

Но она поняла также нечто большее. Она почувствовала разницу между прошлой ночью и теперешней. Она знала, что сегодня он позвал ее, как мужчина зовет женщину. Она знала, что субботней ночью произошло нечто гораздо большее, чем казалось на первый взгляд, но еще большее произошло в последующие дни. Только сегодня она поняла, что в субботу, а потом каждый день и каждую ночь она желала его. И она сознавала, что и сегодня желает его. Марджед прислонилась к нему, примостила голову на его плече, закрыла глаза, чувствуя, какой от него исходит жар и какая сила. Она вдыхала запах чистоты.

Правда, несколько секунд она все-таки пыталась уговорить себя, что нельзя испытывать желание к мужчине, которого она ни разу не видела без дурацкой маски, к мужчине, которого она не знает. Ей ничего не было известно о нем: ни имени, ни занятия, ни того, есть ли у него семья. Она пыталась уговорить себя, что дочь преподобного Майриона Ллуида не имеет права потакать своим слабостям и наслаждаться чисто физическим желанием к мужчине, который не является ее мужем. Она никогда не испытывала таких чувств даже к Юрвину.

Но Марджед недолго сопротивлялась. Впервые в жизни она поняла, что такое соблазн, который приводит женщину к греху. А грех сегодня ночью не казался грехом. Кроме того, это всего лишь чувства. Они никого не ранят. Он отвезет ее домой и снова поцелует, а она проведет остаток ночи, вспоминая эти секунды. Их будет гораздо меньше, чем в прошлый раз, потому что путь домой был короче.

Она знала, что он чувствует то же самое. Между ними были ощутимые барьеры маскировочной одежды, но стоило ей закрыть глаза, как она поняла, что между их сердцами нет никаких преград. Возможно, она чересчур приукрашивала реальность, думая о сердцах. Но она чувствовала, что он нуждается в ней. Она чувствовала, что не выставила себя полной дурой, когда повернула назад и подошла к нему.

Она и не предполагала, где они находятся, так как всю дорогу ехала с закрытыми глазами. Когда лошадь замедлила ход и остановилась, Марджед открыла глаза и обнаружила, что они заехали в густую рощу, где было очень темно. Они находились к югу от реки, догадалась Марджед. До фермы осталось рукой подать. И ей хотелось бы проехать еще миль пять. Или десять.

Он приподнял плечо, придвинув ее голову ближе к своей. Она снова закрыла глаза, когда поняла, что он сейчас поцелует ее, и слегка повернулась, чтобы обнять его за другое плечо.

Теплые мягкие губы, прижавшиеся к ее губам, пробудили в ней нестерпимое желание, которое только усилилось оттого, что все его лицо было закрыто шерстяной маской. Он поцеловал ее полуоткрытыми губами, как и прежде. Юрвин никогда так не делал. И Герейнт тоже, подумала она и тут же отбросила эту мысль. Он провел по ее губам кончиком языка, чем шокировал се и вызвал резкую боль во всем теле… нет, не боль… томление. Она тихо охнула, когда он оторвался от нее.

Он не пустился снова в путь, как она ожидала, и не поцеловал опять, как она надеялась. Он смотрел на нее, но было слишком темно, чтобы можно было ясно различить выражение его глаз. Она поняла, что луна и звезды исчезли. Должно быть, набежали облака.

— Может быть, тогда спустимся вниз? — спросил он тихим хриплым голосом возле самого ее уха.

Она не была настолько наивна, чтобы не понять его. Или настолько одурманена его поцелуями или собственным желанием, чтобы не понять намека. Шестнадцатилетней девчонкой она пришла в ужас от одной только мысли об этом. Других она презирала за это. И сама никогда бы не посмела даже думать об этом.

— Или отвезти тебя домой?

«Отвези меня домой. Да, да, отвези меня домой».

— Спустимся вниз, — услышала она собственный шепот.

Он крепко придерживал ее, пока спешивался, а затем помог слезть с лошади, как в первый раз возле ее дома. Точно так же, как тогда, он удержал руки на ее талии и быстро поцеловал в губы.

— Ты уверена, Марджед? — спросил он.

Ноги у нее стали как ватные. Сердце стучало так, что отдавало в уши.

— Да, — все так же шепотом ответила она.

Глава 17

Он отпустил Марджед, чтобы привязать лошадь, а затем взял ее за руку и повел дальше в чащу, где была кромешная тьма. Марджед вытянула перед собой свободную руку.

— Здесь. — Он остановился и, не отпуская ее руки, расстелил на земле скатку, снятую с лошади. — Ложись.

Оглянувшись назад, она увидела, что там, где кончался лес, мир был окутан серой дымкой. Здесь же он был чернее ночи. Она опустилась на землю. Нащупала под собой одеяло или накидку.

Когда он опустился рядом, и положил руку ей на лицо, и нашел ее губы своими губами, она глубоко втянула воздух. Он был без маски. Марджед поднесла руку к его лицу. Парик тоже исчез. У него оказались короткие густые волосы. Кудрявые. Он приоткрыл ей рот и медленно и глубоко проник в него языком. Она услышала свой стон.

Тут Марджед вспомнила, что на ней бриджи. Наверное, получится неловко. Но он пока был занят другим. Он расстегивал ее сюртук и рубашку. Его рука легла на обнаженное плечо, затем скользнула вниз к груди, легко коснулась соска, нежно потерла.

О, Юрвин никогда…

Его губы покрывали горячими поцелуями ее подбородок, шею, грудь, задержавшись на одной вершинке. Марджед выгнулась, обхватила руками его голову, вплетя пальцы в густые локоны.

А затем он вновь прильнул к ее губам, и она почувствовала, как его пальцы расстегивают на ней бриджи. Опустив руку, она помогла ему стащить их с себя вместе с бельем. Ночная прохлада коснулась обнаженного тела. Марджед казалось, будто ее опаляет огонь.

Она не стала помогать ему раздеваться. На нем все еще была женская рубаха, а под ней, как догадалась Марджед, какие-то брюки. Он не снял их. Ее ног коснулась ткань, когда он лег на нее. Стыда она не испытывала, только болезненное томление.

— Марджед, — прошептал он ей на ухо.

Она не знала его имени, чтобы прошептать в ответ. Но это было не важно.

— Любовь моя, — прозвучат ее тихий шепот.

Он овладел ею медленно, неторопливо. Она ощутила, как ее тело поддается натиску его плоти, заполняется ею. Она даже не представляла…

При близости с мужем она всегда лежала неподвижно. Принимала его охотно, не отказывала, но была пассивна. На этот раз все произошло иначе. Стоило возлюбленному пошевелиться, как она изогнулась и сжала мускулы, о которых даже не подозревала, чтобы привлечь его еще ближе, принять в свое тело еще глубже. А потом она расслабилась, когда он покинул ее, и снова приподнялась, напряженная, как струна, когда он вернулся. Она знала этот ритм, но раньше он не захватывал ее, не подчинял себе. На этот раз он стал ее собственным. И вот уже она, задыхаясь, как и ее возлюбленный, вся в испарине, приближается вместе с ним к высшей точке наслаждения, к финальному всплеску энергии, который раньше был ей неведом и поэтому она всегда немножко завидовала мужу.

— Я… не могу… — Она вдруг испугалась. Внезапно ей захотелось повернуть назад, сделать другой выбор, дать другой ответ. Она не хотела входить в этот новый мир.

— Можешь, — тихо произнес он ей на ухо, хотя слова давались ему с трудом. — Можешь, Марджед.

Он остался в ее теле в ту секунду, когда она ожидала, что он покинет ее, и тем самым нарушил ритм и поверг барьеры, которые она в панике воздвигла. Она была побеждена, и ей ничего не оставалось, как отдать ему то, чего требовало его тело. Полностью отдать собственное тело. Не с молчаливой покорностью, как это происходило в ее браке, а просто сдаться на милость победителя. Телом. Душой. Всем своим существом.

Ей казалось, что ее вот-вот захлестнет ужас, но произошло чудо. В ее тело выплеснулось его теплое семя, и он отдал ей то же самое, что получил взамен.

Они занимались любовью, промелькнуло в ее затуманенной голове. До сих пор она по-настоящему не понимала значения этих слов.

Она занималась любовью с незнакомцем.

Этим незнакомцем был Ребекка.

Невероятно, но она уснула. Ночь была прохладной, земля жесткой, но она лежала на боку, прижавшись к его телу, положив голову ему на плечо и вцепившись в руку. Он набросил край одеяла на нее. И она уснула.

Его тронуло, что она так ему доверяет, что уснула в его объятиях. И отдалась ему, хотя не знала, кто он. Он подумал, что это так типично для Марджед — вести себя с такой бесшабашной щедростью.

Сам он боролся со сном. Усталость брала свое, но он не решался заснуть. Опасность заключалась в том, что у него с собой были все атрибуты Ребекки, а в нескольких милях отсюда находились обломки двух застав. Но вовсе не эта опасность больше всего тревожила его. Если он глубоко заснет, то может не проснуться до рассвета. И тогда Марджед увидит, с кем она провела ночь, кого любила.

Он вовсе не думал, что случится то, что случилось. Даже когда он подзывал ее к себе, он не думал ни о чем подобном. Он вообще ничего не планировал. Возможно, он ожидал, что повторится субботняя ночь. И даже почувствовав разницу, после того как она вернулась, он думал только о том, чтобы поцеловать ее. Даже когда он остановился в роще, где несколько часов до этого переодевался в костюм Ребекки, он не планировал ничего подобного.

Но так ли это?

А зачем тогда он вообще здесь остановился? У него до сих пор в голове звучал вопрос, обращенный к ней: «Может быть, тогда спустимся вниз?» А затем, чтобы не заставлять ее делать то, чего она не хочет, — как уже один раз он попытался в восемнадцать лет.

И все же он не дал ей возможности выбора. Ему следовало побороть соблазн овладеть ею в образе незнакомца. Тем не менее она добровольно отдалась незнакомцу. Он мог оказаться кем угодно. Он вообще мог быть женат.

Марджед. Он осторожно потерся щекой о ее макушку. Волосы у нее были теплые, шелковистые. Она отдалась ему пылко, как он и предполагал. В то же время в ней была какая-то невинность. В конце она перепугалась собственной страсти. Возможно, Юрвин Эванс не позволил этой страсти пробудиться. Но сейчас ему не хотелось думать о ее замужестве… или о том, как оно закончилось.

Марджед пошевелилась и откинула голову, насколько это позволяла его рука. Она смотрела ему прямо в лицо. Он надеялся, что ее глаза не настолько привыкли к темноте, чтобы она смогла разглядеть его. Лично он ничего не видел. Но все-таки поступил неразумно, что снял маску и парик.

— Кто ты? — прошептала она. — Сейчас-то можно сказать. Ты ведь должен понимать, что мне доверять можно, я никогда тебя не предам.

Он нашел ее губы и поцеловал.

— Я Ребекка, — последовал ответ.

— Назови мне по крайней мере имя, — взмолилась она. — Чтобы я могла называть тебя как-то, когда буду думать о тебе.

Интересно, подумал он, что бы она сделала, если бы он назвал сейчас свое имя. Целую минуту его так и подмывало сделать это. Он крепко обнимет ее, пока она будет возмущаться и вырываться из рук. А затем будет снова любить се. Нет, так просто не выйдет. Она обвиняла его в смерти мужа и имела на то право. И сегодня ночью он обманул ее, как только мужчина может обмануть женщину.

— Ребекка, — тихо произнес он возле ее губ. — Думай обо мне как о Ребекке.

Она вздохнула, пригладила пальцами его волосы и положила ладонь ему на щеку.

— Ребекка, — неуверенно произнесла она, — ты женат?

— Нет, — сказал он. Она снова вздохнула.

— Почему? — поинтересовалась она. — Должно быть, в твоей деревне полно глупых женщин, раз они позволили тебе оставаться холостым. Почему ты не женился?

— Я ждал тебя, — ответил он, понимая в эту секунду, что в его словах большая доля правды.

— Вот как. — Она провела пальцем по его губам. — Но не хочешь доверить мне даже свое имя. Ты снова наденешь маску, когда мы продолжим путь?

— Да, — ответил он. — И мы действительно должны продолжить путь, Марджед. Нам не следовало останавливаться. К этому времени наши недруги, возможно, уже забили тревогу.

— Неужели нужно возвращаться домой? — спросила она. — Мне бы хотелось остаться здесь с тобой навсегда. Как я глупа.

Он перекатился на бок, чтобы поправить одежду и найти ощупью в темноте маску и парик.

— И думаю только о себе, — продолжила Марджед. Он понял, что она натягивает бриджи. — Я совсем рядом с домом, а тебе предстоит еще долгий путь. Нет, я не пытаюсь расставить тебе ловушку или поймать на слове. Просто я знаю, что тебе долго ехать. Если бы ты жил где-то поблизости, я бы узнала тебя. А так я тебя не знаю. — Она неожиданно хмыкнула. — Разве что в библейском смысле этого слова. И мне почему-то не стыдно. А тебе?

— Мне тоже, — сказал он. Он наклонился, чтобы забрать одеяло, и потянулся к ее руке. Он не был уверен, что его ответ правдив. — Пошли.

На окраине рощи все было спокойно, никакого движения. Ночь стала еще темнее. Герейнта это и радовало, и печалило. Радовало потому, что теперь его совсем нельзя было разглядеть, а печалило потому, что он сам не мог ничего видеть. Он вскочил в седло и протянул руку Марджед, чтобы помочь ей взобраться на лошадь. Оказавшись наверху, она тут же уютно устроилась, прижавшись к нему и обхватив его за талию. Он не спеша поехал к мосту через реку.

— Ты должен быть осторожен, — сказала она. — Знаешь, что за твою поимку предлагают пятьсот фунтов?

— В самом деле? — сказал он. — Неужели я так дорого стою?

— Никто не донесет на тебя, — с уверенностью произнесла Марджед. — Кроме того, никто не знает, кто ты. Единственная опасность заключается в том, что тебя могут схватить. А я только удвоила эту опасность.

— Нет. — Он поцеловал ее в макушку, сожалея, что из-за маски не может коснуться ее волос.

— В понедельник он обошел все дома, — сказала Марджед, — и даже заглянул в Тайгуин.

— Он?

Они благополучно миновали мост, и всадник направил лошадь вверх по холму.

— Граф Уиверн, — пояснила она. — У него хватило наглости помочь мне убирать камни с поля. А затем он принялся расспрашивать меня, угрожать и намекнул, что я окажу услугу своим односельчанам, если донесу на них.

— Это было не очень любезно с его стороны, — сказал он.

— Мне бы следовало проявить холодное высокомерие, — продолжила Марджед, — но я пришла в бешенство. Дала ему пощечину и потом не жалела об этом. И теперь не жалею.

— Зато он, наверное, пожалел, что так поступил.

— Он просто смотрел на меня своими холодными глазами, — сказала Марджед. — Он так изменился. Когда-то его переполняла… какое бы слово подобрать? Страсть к жизни.

— Тебе он раньше нравился?

— Я любила его, — ответила она. — Он был чудесным ребенком. Они с матерью жили в ужасной нищете, но его дух все равно не был сломлен. Это был обаятельный, энергичный, смелый мальчик… чего в нем только не было. Он любил петь, у него был очень милый низкий голосок. Божественные ноты выводил этот оборванный, непоседливый забияка. — Она невесело усмехнулась. — Когда-то я любила его. Мне даже трудно поверить, что это тот же самый человек. Не хотела бы я, чтобы ты попал к нему в руки. Он жесток и беспощаден. Милости от такого не дождешься. Мне не нравится, что ты едешь по его земле.

— Я буду осторожен.

Они уже почти достигли вершины холма между фермой Ниниана Вильямса и Тайгуином. Слова давались ему нелегко. Горло скована боль, потому что Марджед отзывалась о Герейнте Пендерине, мальчишке, с огромной нежностью и печалью.

Он не заговорил, пока они не оказались у ворот ее фермы. Опустив Марджед на землю, он поцеловал ее.

— Марджед, ты тоже должна быть осторожной, — сказал он. — Я бы предпочел, чтобы ты больше не принимала участия в походах.

— Вот как? — Она потупилась. — Наверное, мне не следовало оглядываться сегодня, да? Ты вовсе не собирался проводить со мной ночь, да? Прости, но я пошла со всеми вовсе не для этого. Я пошла, потому что должна была. И снова пойду по той же причине. А к тебе я даже близко не подойду. Я вовсе не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным только потому, что мы переспали.

— Марджед. — Он привлек ее к себе. — После сегодняшней ночи, возможно, в тебе зародится новая жизнь. Ты подумала об этом?

— Как ни странно, нет, — призналась она. — За пять лет замужества я ни разу не понесла. Мне всегда казалось, что я не способна на это.

— Если окажется, что ты ждешь ребенка, я не оставлю тебя жить в позоре. Ты должна будешь мне все рассказать. Попытайся связаться со мной и, если не получится, обратись к Аледу Рослину. Но такая ситуация только все осложнит, Марджед. Ты не будешь счастлива.

Он отчаянно цеплялся за благоразумие. И пытался заставить ее быть благоразумной. Она внезапно посмотрела ему в глаза и радостно улыбнулась.

— Я считала, что мужчины, получив удовольствие, не думают о последствиях, не чувствуют ответственности, — сказала она. — У тебя доброе сердце, Ребекка. Иди же. Ты должен идти. И будь осторожен.

Он наклонился, чтобы снова ее поцеловать, но она уже отвернулась и открывала калитку. Юркнув на двор, она закрыла калитку и еще раз улыбнулась ему.

— Спокойной ночи, Марджед, — сказал он.

— Спокойной ночи. — Улыбка у нее была ослепительной. — Любовь моя, — добавила она и быстро побежала к дому.

— Спокойной ночи, любовь моя, — прошептал он одними губами, не осмелившись произнести эти слова вслух.

Прибывшие констебли остановились в Тегфане, четверо из них разместились в крыле для слуг. Жители Глиндери видели, как они разгуливали в парке в компании с графом Уиверном и о чем-то с ним серьезно беседовали. И как сообщила братьям Глинис Оуэн, констебли отобедали с хозяином.

Они побывали почти в каждом деревенском доме и почти на каждой ферме, задавали вопросы, требовали от каждого мужчины отчета о том, где он находился в ночь, когда были разрушены две заставы. Обещали не тронуть никого из тех, кто признается, что тоже был там, но готов выдать имена Ребекки и некоторых ее «дочерей». Но никто, разумеется, не оказал им никакой помощи. Мужчины все как один заявили, что были дома, в постели, как и полагается ночью, а их жены готовы были присягнуть, что это так.

Обо всем этом Марджед узнала от Сирис, которая зашла в Тайгуин два дня спустя после похода. Констебли сюда не заглядывали, предварительно выяснив, что на ферме нет мужчин. Сирис была бледна, дрожала и куталась в шаль, хотя на дворе потеплело. Марджед отвела ее в пустой хлев.

— Пора остановиться, — сказала Сирис. — Все это нужно прекратить, Марджед. Иначе кого-нибудь обязательно поймают.

— Я не верю, что все прекратится, — ответила Марджед. — Как раз этого мы и хотели, Сирис, — привлечь внимание. Не было бы никакого смысла в том, что мы сделали, если бы никто не заметил нас. Мы хотим, чтобы правительство заметило нас. Мы хотим, чтобы они задавали вопросы, чтобы выяснили, что здесь происходит. Мы хотим, чтобы заставы снесли и никогда больше не возводили, мы хотим, чтобы правительство знало: заставы только одна из многочисленных наших бед.

Сирис закрыла лицо руками, и Марджед услышала, как она прерывисто вздохнула.

— По крайней мере на этот раз дома обходит не граф Уиверн, — заметила Марджед. — Его, наверное, отпугнул тот прием, который он получил в понедельник.

Но ей все равно не удавалось как следует разозлиться на Герейнта. Да и новость Сирис тоже не очень ее взволновала. Она была слишком погружена в собственные проблемы. Марджед сознавала, что поступает эгоистично. Сейчас самым важным для нее должно было быть их общее дело, но единственное, о чем она могла думать после позавчерашней ночи, — это то, что она ему не нужна.

На душе у нее два дня была такая тяжесть, что она с трудом передвигала ноги.

Если окажется, что она ждет ребенка, он не оставит ее в позоре. Она может связаться с ним через Аледа. Наверное, он имел в виду, что женится на ней, если она забеременеет. Только по этой причине. Ни по какой другой.

«Такая ситуация только все осложнит, Марджед. Ты не будешь счастлива».

Она столько раз повторяла мысленно эти слова, что у нее от них стала кружиться голова. Хорошо, что хоть она сказала ему — и совершенно искренне, — что не собирается предъявлять к нему никаких претензий только оттого, что переспала с ним.

Она переспала с ним! С незнакомцем. Марджед едва могла поверить, что совершила такое, и при этом почти не чувствовала стыда или угрызений совести. Ей казалось, что она правильно поступила. Они были как единое целое. Такое чувство не посещало ее ни разу. Хотя это, конечно, смешно. Она даже не знает его имени. Она не знает, как он выглядит, где живет, чем занимается. Она вообще о нем ничего не знает, если не считать того, что известно о Ребекке. Но он не Ребекка. Она не знает, кто он.

И все же она любила его. Какая глупая мысль. Наверное, решила она, это подсознательная защита от осознания греха.

Тогда поступок кажется не таким страшным, если можно уговорить себя, что она любит человека, с которым согрешила.

Она любила его.

«Такая ситуация только все осложнит, Марджед».

Он не любит ее.

Тем не менее он был честным человеком. Прежде чем помочь спуститься с лошади, он дал ей возможность выбора. И был готов принять ответственность за все последствия их глупого шага.

— Марджед, — окликнула ее Сирис, — у тебя усталый вид. Ты хотя бы перестанешь ходить со всеми? Ты уже настояла на своем. Доказала всем и каждому, что такая же храбрая, как любой мужчина, и готова отстаивать то, во что веришь. Но тебе нужно заботиться о маме и бабушке Юрвина. Не ходи больше.

— У каждого есть кто-то, о ком нужно заботиться, Сирис, — ответила Марджед. Ей самой больше не хотелось примыкать к бунтарям. Лучше не портить воспоминание, не испытывать боли оттого, что тобой пренебрегают. Но, как она сказала Ребекке, она отправлялась в поход по другим причинам. Более важным причинам. — Я пойду.

Разговор зашел в тупик, но, прежде чем кто-нибудь из них сказал хоть слово, раздался стук в дверь. Дом был не заперт, поэтому Марджед лишь выглянула в коридор и увидела, что пришел Алед.

— Заходи, Алед, — позвала она кузнеца. — Мы с Сирис здесь, в хлеву. — Она бы предпочла, чтобы те двое не встречались ради их же блага, но отступать было некуда.

— Привет, Марджед, — сказал Алед, входя в хлев уверенной походкой, с которой так не вязался настороженный взгляд. Он кивнул в сторону Сирис. — Сирис.

Сирис поспешно отступила в глубь стойла.

— Привет, Алед, — сказала она, стараясь не смотреть на него.

— Мне нужно с тобой поговорить, Марджед, — сказал он. Сирис собралась уходить, плотнее закутавшись в шаль.

— Мне пора, Марджед, — сказала она. — Нужно помочь маме со стиркой.

Но Марджед жестом остановила ее. Устыдившись, вспомнила, как несколько дней назад предположила, будто Сирис может нечаянно проговориться мистеру Харли.

— Погоди, Сирис, — сказала она и взглянула на Аледа. — Ты можешь говорить в присутствии Сирис. Она моя подруга.

Сирис замерла на месте, а кузнец после секундного замешательства кивнул.

— Ты что-нибудь слышала о сундуках Ребекки? — обратился он к Марджед.

Она нахмурилась и покачала головой. Ее сердце дрогнуло от одного этого имени.

— Существует фонд, — пояснил Алед, — чтобы помогать нуждающимся. Часть денег идет сторожам, которые теряют свои дома и заработок, часть — другим людям.

Превосходная идея. «Интересно, — подумала Марджед, — кто это придумал и кто дает деньги». Алед прокашлялся.

— Ребекка приказал мне зайти к тебе, — сказал он. — Тебе нужен работник на ферме, тем более что скоро сев.

Она с недоумением уставилась на него.

— А Уолдо Парри нужна работа, — сказал он. — Его жена ждет еще одного малыша. Наверное, ты знаешь.

Она молча кивнула, не сводя взгляда с его лица.

— Я должен просить тебя принять эти деньги, чтобы ты могла заплатить ему за работу на ферме, — сказал он, похлопав себя по карману. Вид у него при этом был чрезвычайно смущенный. — Мы все знаем, что ты горда, Марджед, и способна управлять этой фермой не хуже любого мужчины. Но тебе не помешает помощь. А Уолдо окажется в работном доме, если не найдет работу этой весной. Ты же знаешь, что творится в работных домах. Его разлучат с женой, а ее разлучат с детьми. И все они будут голодать. Сделай это, девочка. Ради них. Ладно?

Марджед испугалась, что еще секунда — и она опозорится. И если пошевелится или откроет рот, то завопит во все горло. Ему не все равно! Он думал о ней. Ни одну секунду она не верила, что его в первую очередь заботила судьба Уолдо Парри. Он мог бы уговорить кого угодно взять Уолдо к себе в работники. Но он выбрал ее. Потому что она нуждалась в помощи. Потому что ему было не все равно.

Марджед кивнула.

Алед удивился, и в то же время у него камень свалился с души.

— Хорошо. Значит, решено, — сказал он и, вынув из кармана пакет, вручил его Марджед. — Этого должно хватить на полгода. Ты поговоришь с ним, Марджед? Наверное, будет лучше, если он не узнает все подробности о своей новой работе.

Марджед вновь кивнула.

Алед неуверенно взглянул на Сирис и снова прокашлялся.

— Проводить тебя домой, Сирис? — спросил он. Несколько секунд она стояла не шевелясь, потом кивнула и сделала шаг вперед.

— Да, — сказала она, — спасибо. — Проходя мимо Марджед, она обняла ее. — Я так счастлива, что у тебя будет помощник, а Уолдо получит работу. Хоть что-то хорошее из всего этого выйдет.

Марджед кивнула и не сделала попытки проводить своих гостей. Она стояла на месте, глядя на пакет. Спустя минуту или две она провела рукой по лицу, чтобы смахнуть слезинки, выкатившиеся из глаз.

Глава 18

Сирис согласилась позволить ему проводить ее домой, но сделала вид, что не замечает предложенной руки. Она вцепилась в шаль и не отрывала взгляда от тропинки, по которой они шли. Девушка не приближалась к спутнику ближе чем на два фута и не делала никаких попыток завести разговор.

Раньше во время совместных прогулок они держались за руки, а когда оказывались на холмах и сворачивали с проторенной тропинки, то он часто обнимал ее за плечи, а она обхватывала его за талию. Ее глаза всегда сияли, стоило ей обратить взгляд на него, а лицо светлело от яркой улыбки. Она любила поболтать с ним обо всем на свете.

Алед думал о трех разрушенных заставах и письмах, отосланных Герейнтом местным землевладельцам и различным влиятельным людям в Англии. Он прикидывал, есть ли у них шансы на успех или все-таки их ждут поимка и наказание. В Тегфане уже появились констебли — Герейнт сам их пригласил. За последние две недели былое восхищение другом детства не только вернулось к Аледу, но и стало сильнее. Герейнт по-прежнему был смел, но теперь его дерзкая смелость сдерживалась чувством целеустремленности и ответственности. Герейнт перестал быть бесшабашным. Разве что если дело касалось Марджед. Алед знал, что оба раза после ночных вылазок Герейнт и Марджед вместе возвращались домой. Но, когда Алед заговорил об этом с другом, заметив, что, возможно, это не очень разумный поступок, Герейнт смерил его холодным взглядом аристократа, так что кузнец тут же смешался.

Алед вновь подумал о том, что уже сделано и что предстоит еще сделать, чувствуя, что в их деятельности много неясного и рискованного. А еще он размышлял, ради чего он отказался от нее. Он повернул голову и взглянул на женщину, которую преданно любил вот уже шесть лет. Ему показалось, что дело того не стоило.

— Ты теперь гуляешь с Харли, Сирис? — спросил он. Он не хотел задавать этот вопрос, заранее предвидя ответ и не желая услышать его из ее уст.

— Да, — сказала она.

Он почувствовал боль глубоко в душе, словно услышал об этом впервые. Но он не мог не продолжить расспросы.

— Он нравится тебе? — последовал следующий вопрос.

— Да, — тупо повторила Сирис, что было на нее очень не похоже.

— А он хорошо к тебе относится? — Ему не хотелось знать, насколько хорошо Харли относится к Сирис, черт бы его побрал.

— Да, — снова сказала она. Кузнец подумал, что на этом их разговор будет окончен, но, немного помолчав, она продолжила: — Он ухаживает за мной.

Что ж, он сам напросился. Не следовало задавать этот первый вопрос. Ухаживание — это гораздо серьезнее, чем просто прогулки. Ухаживание — это первый шаг перед предложением пожениться и самой женитьбой.

Алед хотел что-нибудь сказать. Он хотел сказать, что желает ей счастья. Или что он рад, что у нее все так хорошо складывается в жизни. Или что он доволен, что она выбрала мужчину, который сможет достойно обеспечить ее. Или что он завидует Харли. Но слова не шли у него с языка.

Сирис и Алед достигли конца тропинки, ведущей к дому ее отца. На этом месте он всегда целовал ее, если не собирался заходить к ней в дом. Они оба остановились, хотя он думал, что она пойдет дальше.

— Алед. — Она посмотрела на него: в ее глазах больше не было сияния — только печаль и нежность. — Марджед говорит, будто Ребекка хороший чуткий вождь, если так можно сказать о человеке, который разрушает чью-то собственность. Но я теперь вижу, что она хотя бы отчасти права. Это его идея возмещать смотрителям застав потерю домов и работы? И помогать бедным? Это его идея помочь Марджед и одновременно Уолдо Парри?

— Да, — кивнул он. — Это все он придумал, Сирис. Так Ребекка обычно не поступает.

— Я знаю, — сказала она. — А ты его правая рука, его Шарлотта. Ты добровольно вызвался пойти к Марджед?

— Он попросил меня, — ответил кузнец, — и я согласился. — Алед слегка улыбнулся. — Даже не думал, что все так легко получится. Марджед такая гордая, дальше некуда.

— Алед, — сказала она, — возможно, я несправедливо относилась к вашему делу. Возможно, оно дает какие-то хорошие плоды. Жаль только, что оно приносит и много зла. — Сирис вздохнула.

На секунду в нем ожила надежда. Но только на секунду. Кроме того, за ней сейчас ухаживал другой мужчина.

— Я должна идти. Нужно помочь маме со стиркой, — сказала Сирис.

Он кивнул, улыбнулся ей и пошел прочь. Но, сделав несколько шагов в уверенности, что она уже возле дома, он услышал ее голос и остановился.

— Алед, — позвала Сирис.

Он обернулся и посмотрел на нее. Грустные глаза блестели.

— Будь осторожен, до… — сказала она, втянув голову в плечи и крепче вцепившись в шаль. — Будь осторожен.

Она хотела назвать его дорогим, заставить себя полюбить Харли и выйти за него замуж. В ее возрасте уже давно пора иметь собственный дом, мужа и детей. Но Сирис оставшись верна себе, она не могла послушаться сердца, если для этого нужно было предать свои убеждения.

И все-таки она любила его.

Возможно, если бы он попросил ее подождать… Через день-другой все равно все кончится — так или иначе. Если к тому времени он останется на свободе, возможно, тогда… Но нет. Ничто не изменится. Он по-прежнему будет участником бунтов Ребекки, она — противницей насилия.

— Хорошо, — кивнул Алед и повернулся, чтобы продолжить свой путь в Глиндери.

Теперь дело приняло опасный оборот. Появились констебли. И не в Глиндери, а прямо в самом Тегфане. Власти твердо пообещали прислать солдат. Возник соблазн притаиться на какое-то время, отложив дальнейшие действия, пока не спадет лихорадка по поимке Ребекки. И пока не стихнет гнев землевладельцев, получивших письма от главаря бунтовщиков, в которых перечислялись многочисленные беды крестьян и условия, при которых войско Ребекки воздержится от дальнейших разрушений.

Особенно негодовал граф Уиверн. Он жаловался констеблям, ворчал в присутствии Мэтью Харли, выходил из себя при сэре Гекторе Уэббе и леди Стелле. Он бушевал по поводу неблагодарности крестьян и клялся никогда больше не оказывать им благодеяний. Он жалел, что вообще появился в Уэльсе, но будь он проклят, если уедет, прежде чем все не успокоится и Ребекка не окажется за решеткой.

Для ответа из Англии было еще слишком рано. Но газеты Кармартена и Суонси смело опубликовали письмо, копию которого получил каждый землевладелец. Возможно, эти статьи будут где-нибудь перепечатаны — возможно, в Англии, возможно, в самом Лондоне. Широкая огласка будет Ребекке только на руку.

Нет, не время затаиваться. Не время соблюдать осторожность. До сих пор все шло по плану. Они с самого начала знали, что каждое появление Ребекки будет сопровождаться все большим риском. Не время убегать и прятаться.

В ближайшую пятницу Герейнт через верного друга-кузнеца назначил снос двух застав к западу от Глиндери, так как все внимание констеблей было направлено на восток и юг. Всем придется соблюдать гораздо большую осторожность, отправляясь на дело и возвращаясь домой. И место сбора должно быть подальше от деревни. Но день атаки они переносить не станут — это будет пятница.

Отдаляясь от своего народа — он редко покидал парк, а если и делал это, то только с угрюмым выражением лица, — Герейнт все больше и больше ощущал себя валлийцем. Сознание, что у него валлийские корни, вернулось к нему, словно не было шестнадцати лет ссылки в Англию. Он бродил по парку Тегфана, вдыхал валлийский воздух, любовался округлыми валлийскими холмами и понимал, что наконец-то, после долгого-долгого отсутствия, оказался дома. Что он ответил Марджед, когда она спросила, где родился Ребекка?

«Я родился среди холмов, долин, облаков и рек Кармартеншира».

Наверное, тогда он даже сам не понял, сколько правды в его словах. И он несказанно злился, что его народ не может свободно жить и трудиться в собственной стране.

Да, он продолжит бороться за них, даже если опасность удвоится, что весьма вероятно.

Но, осознав свою принадлежность к валлийским корням, он почувствовал необходимость вернуться назад, к самим истокам, к самому началу. Повернуться лицом к страданиям.

Он подумал о матери. В детстве он всегда считал ее красавицей, с темными волнистыми волосами и голубыми глазами, как у него. Теперь он подумал, что, должно быть, она была действительно красива, а не только в глазах собственного ребенка. Неудивительно, что виконт Хандфорд, его отец, был настолько ею покорен, когда она служила гувернанткой у леди Стеллы, что, позабыв о благоразумии, совершил побег и тайком женился на ней, хотя она была дочерью всего лишь валлийского священника.

Впервые после своего возвращения Герейнт пошел на могилу матери, похороненной на кладбище при англиканской церкви. Там же была могила отца. Их похоронили рядом. «ГУИННЕТ МАРШ, ВИКОНТЕССА ХАНДФОРД» — гласила надпись на могильном камне. Его мать. При жизни ее так не называли.

— Мама, — тихо произнес он.

После того странного утра, когда граф Уиверн, его дедушка, лично появился на вересковой пустоши и разговаривал с его матерью, Герейнт видел ее живой только один раз. Тот разговор закончился слезами: мать расплакалась, а Герейнт набросился с кулаками на ее обидчика, так что слугам пришлось оттаскивать его от деда и держать. Он видел ее только один раз в то утро, когда уезжал в школу в Англию. Это было краткое, душераздирающее прощание. Прощание навсегда, хотя тогда он этого не понимал. Ему даже не позволили писать матери, и, как он правильно догадался, ей не позволили писать сыну.

Предстояло пройти через беспощадную чистку от всего того, что он приобрел за первые двенадцать лет своего существования и что могло помешать ему стать достойным наследником графа Уиверна.

— Мама, — вновь произнес он и перевел взгляд на отцовскую могилу. Он почти ничего не знал о человеке, которого убили, когда его сын находился в утробе матери еще только всего несколько недель. Слышал лишь, что отец был красивым, смелым и жизнерадостным. И что он любил Гуиннет Пендерин.

Герейнт думал о восемнадцати годах одиночества, которое выпало на долю матери после смерти мужа. Двенадцать из этих лет у нее был только сын, которого она любила до самозабвения. Последние шесть лет у нее был… не было никого? Он ничего не знал о последних годах ее жизни. Боль и пустота от этого незнания больно резанули его как ножом и напомнили ему, что он старался не думать об Уэльсе, когда покинул его навсегда, — или так по крайней мере ему казалось. Его мучило глубокое чувство вины из-за матери, хотя он был всего лишь ребенком и не мог выбирать. И все же чувство вины не давало ему покоя. Мать умерла, и он никогда уже не скажет ей, что все годы разлуки любил ее не переставая.

— Мама. — Герейнт опустился на колени и прижал ладонь к дерну у могильного камня.

Он надеялся, что рай существует. Он надеялся, что мать там с отцом все десять лет, хотя, наверное, время не имеет значения в таком месте.

День был в самом разгаре. Герейнту нечего было делать и некуда идти. Но он не хотел возвращаться в Тегфан. Там он вечно кому-то был нужен, да и визитеров было немало, особенно в эти дни. Ему не хотелось ни с кем разговаривать. На душе было слишком тяжело от воспоминаний. Он поднялся, посмотрел вокруг, а затем перевел взгляд на крутой холм.

После возвращения он дал себе слово, что не пойдет туда. Слишком много горестей было связано с тем местом — изгнание, всеобщее презрение, голод и холод, убогость жилища, одиночество матери и горе, которое она скрывала от него, но он всегда о нем знал. Герейнт не хотел туда возвращаться. Но сейчас он должен был туда пойти. Он вдруг подумал, что если не проделает этот путь назад, то по-настоящему не сумеет пойти вперед.

И он пошел, с трудом передвигая ноги, склонив голову. Наверное, там ничего уже не осталось, кроме самой пустоши. Наверное, там все будет по-другому, хотя и знакомо. Наверное, он просто сделает глоток свежего воздуха, оглянется по сторонам и решит, что все кончено, все в прошлом. И что его мать обрела наконец покой. Наверное, он не отыщет никаких призраков прошлого. Те хижины были обложены дерном и крыты соломой, вряд ли они сохранились в таком климате.

Но хижина, в которой они жили с матерью, не разрушилась. Во всяком случае, не полностью. Ее построили под выступом скалы, который и защитил ее от быстрого разрушения. Одна стена хижины рухнула, а крыша поредела и от времени стала почти черной, но он все же узнал в этой развалюхе свое прежнее жилище.

Он долго стоял, разглядывая хижину издалека, потом приблизился к ней и заглянул внутрь. Его встретили темнота и затхлость.

Ребенком он никогда не испытывал этого ужаса, «Дети очень легко привыкают ко всему, — подумал он, — особенно когда ничего другого не знают». Мальчишкой он не видел ничего ужасного и даже ненормального в том, что они живут здесь, в такой беспросветной бедности, что оставалось только удивляться, как они не погибли. Только позже, в воспоминаниях о прошлой жизни, это жилище стало вызывать в нем ужас, превратившись в место сосредоточения всех его кошмаров.

И все же он узнал здесь любовь. Единственную любовь в своей жизни. Любовь матери. Возможно, поэтому воспоминание об их жилище вызывало в нем ужас, он гнал его прочь днем, а ночью оно всплывало в кошмарных снах. Возможно, его пугало не столько воспоминание о бедности и невзгодах, сколько мысль об этой любви — всепоглощающей, бескорыстной любви, — которую он узнал здесь. Возможно, именно здесь осталось все богатство его жизни. Последние шестнадцать лет у него было все, кроме любви.

Он боялся вернуться сюда, потому что в глубине души понимал: эта бедная лачуга откроет перед ним горькую правду о том, что именно теперь, а не тогда, он нищий.

Он подошел к уцелевшей стене хижины и оперся рукой о грязную соломенную крышу. Голова его упала на руку. Если бы только ему позволили написать ей, хотя бы один раз.

Он заплакал.

Марджед не стала терять времени. Быстро объяснила все свекрови и, накинув на плечи шаль, отправилась на вересковую пустошь широкими мужскими шагами.

Ей хотелось поделиться своим богатством и везением. Разумеется, она будет действовать осторожно. Она не была уверена, что Парри отвергнет предложение, если узнает правду. Возможно, нет, но даже если и так, то все-таки лучше, чтобы о сундуках Ребекки знало как можно меньше людей.

Поэтому она сказала Уолдо Парри, что давно начала откладывать понемногу, а теперь решила на эти деньги нанять работника, хотя бы на лето, а если получится, то постоянно. Марджед выразила надежду, что Уолдо Парри свободен и согласится ей помочь, если, конечно, ее не опередил какой-нибудь фермер — она ведь знает, как высоко ценятся его услуги.

Парри ответил ей, что действительно получил несколько предложений. Но пока ни одно из них его не заинтересовано. Впрочем, на нее он с удовольствием поработает: ему известно, как ей и свекрови нужна мужская сила на ферме. Миссис Парри улыбалась, кивала и смотрела на мужа глазами, которые подозрительно блестели. Девчушки сидели и во время разговора переводили взгляд с отца на гостью и обратно. Идрис стоял в дверях, бросая взгляды по сторонам, и время от времени принимался шаркать новыми ботинками, чтобы привлечь к себе внимание, пока Марджед не похвалила его обновку.

Похоже, Ребекка уже отчасти позаботился об этой семье. На девочках, как заметила Марджед, были новые платьица. «Откуда Ребекка знает о них?» — удивилась она. Через Аледа? Наверняка в каждом селе у него есть верный человек. А может, это действует комитет, прикрываясь именем Ребекки, помогает тем, кто нуждается.

Но ей помогал именно Ребекка. Она в этом не сомневалась. Она лелеяла эту мысль, покидая семейство Парри, чтобы оставить их наедине со своей радостью, которую они не могли проявить в полной мере в ее присутствии. Ей пока не хотелось возвращаться домой. Она бы предпочла побыть одна, насладиться собственной радостью.

В сущности, ничто не изменилось. Он вполне недвусмысленно предупредил ее, что не хочет обременять себя постоянной связью и что если будет вынужден жениться на ней, то такую ситуацию никак нельзя будет назвать благоприятной. Но главное, что он все-таки женится на ней, если возникнет необходимость и она попросит его об этом. Значит, ему не все равно. Возможно, он ни разу больше не взглянет в ее сторону, не заговорит с ней. Возможно, она ни разу больше не проедется с ним на лошади. Ни разу не займется с ним любовью. И будет от этого страдать. В этом Марджед не сомневалась. Но у нее останутся воспоминания, которые она сохранит до конца своих дней. Воспоминания о кратком увлечении, окрашенном романтической любовью.

Она шла по вершине холма, ветер трепал ее распущенные волосы. Она заново переживала ту ночь любви. Вспомнила каждый поцелуй, каждое прикосновение, неожиданную страсть их союза. Она не подозревала, что так бывает. Она бы ни за что не призналась самой себе, что это было лучше, чем с Юрвином. С мужем это была супружеская близость, полная теплоты и тихой ласки. С Ребеккой это было… Нет, у нее не нашлось бы слов. Марджед вздернула подбородок, закрыла глаза, глубоко вздохнула.

Она полюбила Ребекку — по-настоящему полюбила. И поэтому не жалела, что все познала с ним. Даже если по странному капризу судьбы она будет ждать ребенка. На секунду ее охватила паника. Но он сказал, что не оставит ее в позоре. И как было бы чудесно, если… Господи, как было бы чудесно обнаружить, что она может иметь собственного ребенка. Его ребенка.

Марджед снова открыла глаза и улыбнулась. Она не знает, кто он. Никогда не видела его лица. И все же мечтает о ребенке от него?

Ноги сами понесли ее в сторону, противоположную той, куда она ходила несколько недель назад. Вскоре она оказалась совсем рядом от того места, где когда-то жили Герейнт и его мать. Она знала, что хижина сохранилась, хотя и была в очень плохом состоянии. Она нечасто заглядывала сюда, избегая воспоминаний. И сегодня следовало бы поступить так же. Ей не хотелось думать о Герейнте. Она хотела все мысли посвятить только Ребекке. Скоро они увидятся… завтра ночью. От этой мысли сердце забилось быстрее.

Затем она заметила что-то возле старой хижины, то, чего раньше здесь не было, — из-за дома мелькнула темная ткань, а на краю низкой крыши тоже было какое-то темное пятно. На секунду ее одолел страх — это было очень пустынное место. Но она была не из тех, кто поддается страху, а потому медленно подошла к хижине, ступая как можно тише.

Обойдя кругом старую лачугу, чтобы посмотреть, что творится у задней стены, она оказалась не более чем в десяти футах от него. Его плащ был откинут за плечи, руки, согнутые в локтях, лежали на крыше, лицо спрятано. Он был без шляпы.

Хотя его плащ развевался на ветру, сам он стоял неподвижно и тихо. Вероятно, он не услышал, как она подошла. Ее первым побуждением было уйти, причем быстро. В ней всколыхнулась ненависть. Она вообще не хотела видеть его. И больно ударила мысль, что, будь его воля, он бы разрушил ее новую любовь, как когда-то разрушил старую. Он был врагом Ребекки. У него в доме поселились констебли, давшие присягу поймать Ребекку. Сам он не был судьей-магистратом, но она знала, что он будет рад поимке главаря и потребует для него самого сурового наказания, какое предусматривает закон.

Она знала, что если поймают любого мятежника, который называет себя Ребеккой, то ему грозит пожизненная каторга. И, если даже ему удастся живым добраться до чужой земли, он все равно никогда не вернется. Никогда.

Марджед совсем уже собралась уходить, но в последнюю секунду оглянулась. Он по-прежнему стоял не шевелясь. Что он там делал? Она невольно подумала, что это тот же самый человек, который жил здесь когда-то со своей матерью. Маленький мальчик, которого она любила и по-детски обожала.

Марджед подошла к нему совсем близко. Подняла руку, увидела, как дрожат ее пальцы, и опустила. Тут же снова подняла и легко дотронулась до его плеча.

— Герейнт, — шепотом произнесла она.

Он повернулся так молниеносно, что она в невольном испуге отступила назад. Рука так и осталась поднятой. Но тут она посмотрела ему в лицо и пришла в ужас. Его глаза были наполнены слезами, щеки в красных пятнах. Он плакал!

— Прости, — сказала она все еще шепотом. Рука безвольно упала. Марджед хотела повернуться и убежать. Но прежде чем она успела броситься наутек, он схватил ее железной хваткой и крепко прижал к себе. Несколько секунд она испытывала неописуемый ужас. Она с трудом дышала, в нос ударил крепкий запах дорогого одеколона. Она подумала, что сейчас с ней случится что-то ужасное.

Но очень скоро она поняла, что он охвачен глубоким горем. Сразу было видно, что он долго плакал. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце, слышала неровное прерывистое дыхание.

— Не вырывайся, — яростно приказал он, но она все равно поняла, что за этой яростью скрыта мольба о помощи.

А поняв это, вновь пришла в ужас. Нет, ей все-таки следовало сопротивляться. Если он страдал по какой-то причине, а ее сопротивление могло усилить это страдание, тогда она бы ему хоть немного, но все же отомстила. Он ведь и пальцем не пошевелил, чтобы уменьшить ее страдание. Ей следовало вырваться из его рук, сказать что-нибудь резкое, рассмеяться ему в лицо и уйти прочь.

Она слегка пошевельнулась, чтобы высвободить руки, и обняла его за талию. А потом повернула голову и прижалась щекой к его плечу. Ее тело обмякло, даря ему покой, тепло и нежность.

Она отказалась от того, что должна была сделать.

Это был Герейнт.

Она почувствовала, как он прижался щекой к ее макушке.

Глава 19

Ему понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что случилось. Она нашла его, когда он меньше всего ожидал кого-либо увидеть, застала его в самом уязвимом состоянии. А ведь он почти всегда был неуязвим. Давным-давно, чуть ли не с самых ранних лет, он окружил себя твердым панцирем.

Сейчас он крепко обнимал Марджед, находя силы и утешение в ее теплом обмякшем теле. Она обхватила его талию руками и положила голову ему на плечо. Она не вырывалась — он услышал как будто далекое эхо собственного голоса, велевшего ей не делать этого. И в то же время она не была вялой или безжизненной в его руках. Она дарила ему утешение и покой своим присутствием.

Ему казалось естественным, что он обратился к ней, хотя действовал бессознательно, порывисто. В конце концов, это Марджед. Он был ее любовником. Они любили друг друга всего две ночи назад. Но она не знала об этом. Он для нее оставался врагом.

Герейнт поднял голову и ослабил объятия. Все равно ему было не скрыть, что он плакал. Он уже не помнил, когда в последний раз плакал. С ним этого не случилось ни на похоронах дедушки, ни когда хоронили его мать. Наверное, в последний раз он проливал слезы в двенадцать лет, когда был в Тегфане, а его не пускали навестить мать.

Марджед откинула голову, посмотрела ему в лицо и не сразу убрала руки с его талии.

— Ты можешь себе представить большую жестокость, — спросил он, — чем изгнание бедной беременной женщины из церкви, когда все отвернулись от нее, тем самым заставив влачить жизнь изгоя в такой беспросветной нищете, что она даже не знала, сумеет ли накормить своего ребенка с наступлением следующего дня? Причем делалось это из христианских побуждений.

Несколько секунд она смотрела на него, потом опустила руки, хотя не отступила назад.

— Нет, — ответила она, — мне такое трудно представить.

— Даже если бы она была виновна, — продолжил он, — разве благочестивые прихожане твоей церкви не понимают, что любовь и есть основа христианства? Ничего больше. Только любовь.

Он не был знатоком христианского учения, но ему казалось, что именно это несет в себе Евангелие — благую весть, а не строгий свод законов и правил.

Она ничего не ответила. Возможно, подумала, что он не тот человек, которому следует проповедовать любовь и христианство.

Он почувствовал, что должен идти. Убраться подальше от этого дома. Но не один. Он избежит одиночества, как избежал компании, когда покидал церковное кладбище. Хватит с него одиночества. Герейнт взял ее за руку так, что она не могла вырваться, и повел на крутой склон возле дома, на самую вершину выступавшей скалы. Там открывался вид на много миль: чередующиеся холмы и долины. И там был ветер. Он трепал их, развевая ее платье и его плащ.

Марджед не пыталась вырвать руку. И рука ее не лежала безжизненно — она слегка согнула пальцы.

— Иногда мама шутила, — сказал он. — «По крайней мере на заднем дворе у нас великолепная панорама, — приговаривала она. — Лучший вид в стране».

Они стояли и смотрели на ландшафт. Марджед молчала. Их плечи не касались друг друга.

— Она была женой моего отца, — тихо произнес он. — Дала жизнь сыну. Благодаря ей я выжил, она отдала мне всю свою любовь, какой я никогда больше не знал, научила меня всему самому важному в жизни. Она была моей матерью, моей мамочкой, и вдруг, когда мне исполнилось двенадцать, оказалось, что она может испортить мне жизнь. Поэтому я не должен никогда больше видеться с ней. Не должен никогда ей писать или получать от нее письма. Она была валлийкой, принадлежала к низшим слоям — убийственное сочетание. Если в доме деда и говорили о ней, то всегда с презрением. И мне внушали мысль, что я должен презирать ее.

— И ты послушался? — спросила Марджед.

— Нет, — ответил он. — Ни на одну секунду я не почувствовал к ней презрения.

Возможно, это было единственным его утешением. Но он так и не смог рассказать матери о своих чувствах к ней. Когда наконец он увидел ее, она была мертва.

— Марджед, — сказал он, — ей предоставили домик. Она прожила в нем лет шесть, до самой смерти. Она была совсем одна?

— Нет, — ответила Марджед. — Не совсем. Многие люди попытались загладить свою вину. Надо признаться, они бы не делали этого, если бы не выяснилось, что она состояла в законном браке, но все равно для этого им потребовалась определенная смелость. Некоторые заходили регулярно. Кажется, миссис Вильямс подружилась с ней. Я… я бывала у нее несколько раз. Она так и не вернулась в церковь.

Герейнт вдруг понял, что сжимает ее руку чересчур крепко, и ослабил пальцы.

— Мне не позволили ни вернуться сюда, ни написать кому-нибудь, — сказал он. — Мне предстояло стереть свое прошлое, как будто его никогда и не было. Не важно, что дедушка и все остальные называли меня Джералдом. Я превратился в Герейнта Марша, виконта Хандфорда — английского джентльмена, чья жизнь началась в двенадцать лет.

Сам того не сознавая, он повел ее вниз со скалы, и они еще немного побродили по холмам. Ему казалось естественным делиться с ней своими мыслями, своею болью. В конце концов, она была его возлюбленной, его любовью.

Она словно переступила границу времени. То, что происходило, не могло случиться ни в это время, ни в этом месте. Разумом она понимала, что не должна выслушивать подобные речи, которые могли бы сделать его в ее глазах человечным. Она могла бы сказать себе, что он ее враг, человек, которого она ненавидит больше всех на свете. И если он страдает, то все равно ей этого мало. Она могла бы напомнить себе, что любит другого мужчину, с которым сошлась, пусть и на короткое время. Она любила мужчину, который был этому человеку заклятым врагом. Она могла бы вспомнить, что предпочла отправиться на холмы, а не идти домой, потому что ей хотелось подумать, помечтать о Ребекке.

Но иногда разуму не справиться с естеством. Она шла рядом с Герейнтом, держала его руку, слушала его, внимая не только словам, но и его страдающему сердцу, и не могла ни думать, ни чувствовать того, что велел ей долг.

Это был Герейнт, и он нуждался в ней.

— Я всегда думал, что когда-нибудь вернусь, — сказал он. — Вернусь домой к матери, когда закончу образование. Мне казалось, они тогда будут удовлетворены. Я думал, что буду принадлежать сам себе. Я думал, что вернусь к ней и окружу ее заботой и любовью на закате дней, ведь она любила и заботилась обо мне в начале моей жизни. И даже когда узнал, что она умерла, мне казалось, что я возвращаюсь домой. Мне казалось, что я смогу здесь утвердиться и остаться навсегда. — Он набрал в легкие воздуха и с шумом выдохнул.

Ей вдруг захотелось идти с ним совсем рядом, чтобы можно было положить голову ему на плечо. Она подавила этот порыв, напомнив себе, что он граф Уиверн.

— Дома никакого не оказалось, — сказал он. — Его просто не было. Нигде. Для меня нигде не нашлось места. Я везде был чужим.

— Твой дедушка… — начала было она.

— Нет, — перебил он.

Она вспомнила красивого, высокомерного, самоуверенного юношу, который приехал из Англии на похороны матери и держался как настоящий англичанин.

— Марджед, — сказал он, — хотя, конечно, теперь поздно извиняться, но я сожалею о том, что произошло. Глубоко сожалею. Я, не подумав, решил добиться тебя силой, того утешения, которое, как мне казалось без всякой на то причины, ты сама мне предложила. Но я действительно тебя любил. Ты продолжала оставаться моим чудесным другом. Я так и назвал тебя, рассказывая своей матери о том дне, когда ты подружилась со мной и угостила меня ягодами. Ты помнишь?

Она сглотнула, подавив слезы.

— Да, — последовал ответ.

Он остановился и повернулся к ней.

— И за это тоже прости, — сказал он, приподняв ее руку, но так и не отпустив. — Я похитил тебя и заставил выслушивать жалостливые излияния. Вообще-то мне не свойственно жаловаться, Марджед. Просто тебе не повезло, что ты подвернулась мне под руку. Можешь послать меня к черту — там мне самое место, — чуть заметно улыбнулся он.

Да, она должна это сделать, подумала Марджед, прикусив нижнюю губу. Он больше не Герейнт. Он граф Уиверн. «Почему ты не обратил внимания на мои мольбы помочь Юрвину? — хотелось ей спросить. — Почему ты тогда забыл о нашей чудесной дружбе?» Но ей вовсе не хотелось услышать ответ.

Во всяком случае, не сейчас. Она пребывала в слишком большом смятении и расстройстве.

— Пошли, — сказал он, отпустив ее пальцы, но при этом продев ее руку себе под локоть. — Я провожу тебя домой.

У нее готово было сорваться с языка, что она и так зашла с ним далеко. Чересчур далеко. Она сама прекрасно дойдет домой. Но и этого она не смогла произнести. Она и не предполагала, что ненависть такое сильное чувство. Совсем как любовь. Иногда одно нельзя было отличить от другого. Возможно, если бы она не любила его когда-то, то потом не смогла бы возненавидеть. Она просто невзлюбила бы его и презирала.

Сердце ныло от ненависти и от воспоминаний о любви. Несколько минут они шли молча, вернувшись на тропу, которая вела вниз к Тайгуину. Тут она почувствовала возмущение. Ей двадцать шесть лет. Она уже не девочка, чтобы испытывать такое смятение чувств. Она теперь любит Ребекку — или человека в маске Ребекки. Хоть это и маловероятно, но все же могло случиться так, что сейчас она носит его ребенка. Когда любишь одного человека, не годится чувствовать нежность к другому. Особенно когда этот другой даже не достоин симпатии или уважения.

И все же Герейнт существовал в ее жизни всегда. И до сих пор, как видно, существует. Всегда, все годы, что она была замужем за Юрвином, все годы, что она любила мужа, существовал Герейнт. А теперь появился Ребекка — хотя в их отношениях не было ни настоящего, ни будущего, только прошлое, — а вместе с ним страстное, всепоглощающее чувство, но все равно даже сейчас Герейнт продолжал жить в ее сердце.

— Скоро нужно будет сеять, — наконец заговорил он так, как подобало графу Уиверну: отстраненно, высокомерно, довольно холодно. — И вывозить известь на поля. Тебе нужна помощь, Марджед? Может, мне прислать пару человек с фермы?

Она почувствовала долгожданный приступ гнева, который принес ей хоть какое-то удовлетворение. Но в первую очередь она испытывала гнев. Когда-то у нее был помощник. У нее был собственный мужчина. Но она лишилась его по вине графа Уиверна.

— Нет, спасибо, — холодно ответила она. — У меня есть помощник. Я наняла Уолдо Парри поработать на ферме.

— Вот как? — спросил он. — Я рад, Марджед. А то, когда я увидел, как ты собираешь камни в поле, у меня создалось впечатление, что у тебя нет средств нанять работника.

Как он смел!

— У меня есть средства выплачивать ренту каждый год, — сказала она, — и церковную десятину. Сколько у меня после этого остается денег и как я их трачу, касается только меня, милорд.

— Согласен, — сказал он, и они прошли молча какое-то расстояние. Но Герейнт не собирался заканчивать на этом разговор. — Марджед, — произнес он, когда они оказались совсем рядом с Тайгуином, — мне бы не хотелось, чтобы ты потеряла своего помощника еще до того, как он начнет работать на тебя. Если Уолдо Парри или любой другой твой знакомый замешан в делах Ребекки, тебе стоило бы предупредить их, что я уже вышел на их след. Скоро вся эта глупая заваруха закончится. Это лишь вопрос времени.

— И милости им ждать не приходится, — сказала она. — Я знаю. Но тебе не заставить меня дрожать от страха, Герейнт Пендерин. Если бы я знала кого-нибудь из сторонников Ребекки, я бы посоветовала им продолжать начатое. Возможно, я бы даже сама присоединилась к ним. И возможно, я бы увидела в Ребекке героя, достойного уважения и восхищения. За таким можно пойти куда угодно.

Ее не волновало, что она так откровенна в своих речах. В прошлый раз она дала себе обещание, что не позволит ему играть с ней в кошки-мышки.

— Он преступник, Марджед, — сказал Герейнт. Они остановились возле ворот, и он смотрел на нее холодными голубыми глазами, которые совсем недавно были такими красивыми и полными слез. — Ему никогда не победить.

— Иногда, — она чуть наклонилась вперед и посмотрела прямо ему в глаза, — люди, будь то мужчины или женщины, предпочитают вести безнадежную битву, чем вообще не сражаться. Иногда самое худшее, что может произойти с человеком, это потеря самоуважения или души. Не угрожайте мне, милорд, и не пытайтесь заставить меня побежать в трусливой панике предупреждать всех, кого я знаю, из участников походов Ребекки. Не тратьте понапрасну время.

Он медленно кивнул, не сводя с нее глаз.

— Да, — сказал он, — это очевидно. Тогда будь осторожна. Побереги себя, чтобы не получилось так, как той ночью, когда ты высыпала золу мне на кровать и облила ее водой. В тот раз я тебя поймал, помнишь?

Она только что сказала, что ему не заставить ее дрожать от страха. Но страх сковал ее, когда он взял ее правую руку, поднес к губам и поцеловал ладонь, как проделал прошлый раз. Он знал. Не о золе, разумеется. Он знал о том, что она принимала участие в походах Ребекки. Он предупреждал, что может поймать ее так же легко, как в ту ночь. И что, когда поймает, то не станет ей помогать.

А может, он предупреждал ее в надежде, что она послушается и тогда не придется ее ловить и наказывать? Может быть, он таким способом давал ей понять, что когда-то был к ней неравнодушен?

Герейнт повернулся, не сказав больше ни слова, и начал спускаться с холма. Она смотрела вслед человеку, который так прочно поселился в ее сердце, что ни ненависть, ни любовь к другому мужчине не смогли его оттуда изгнать.

Марджед думала, слегка нахмурившись, что не может его любить. Она любила его раньше, потом Юрвина, теперь Ребекку. В этом по крайней мере был какой-то смысл — каждого по очереди. Не могла же она любить его, когда любила Юрвина. Но она знала, что так и было. И теперь она тоже не могла его любить, испытывая страстное чувство к Ребекке, такое новое, чудесное и в то же время приносящее такую боль.

Но она сознавала, что именно это чувствует к Герейнту совершенно необъяснимым образом.

Ока всегда будет любить Герейнта Пендерина, но по-своему. Против воли, отрицая это и умом, и сердцем. Но в эту минуту она знала, что он всегда будет жить в глубине ее сердца.

Там, где она не хотела, чтобы он был.

Там, где он все равно останется навсегда.

Мэтью Харли решил отдохнуть во второй половине дня в пятницу. Он имел право на выходной, но редко им пользовался и вообще редко отдыхал. Ему больше нравилось работать. Впрочем, работа теперь не приносила удовлетворения. Он даже начал подумывать, не поискать ли ему должность где-нибудь в другом месте.

Правда, уезжать он не хотел. Он уже давно думал о Тегфане почти как о личной собственности. Ведь это он добился теперешнего процветания поместья, создав себе репутацию и заслужив уважение почти всех землевладельцев в Кармартеншире. И он не хотел начинать заново где-то в другом месте.

Ему казалось несправедливым, что всю жизнь он чей-то управляющий, что у него нет собственной земли. Но жизнь вообще несправедлива, а он никогда не жаловался и не сожалел о том, чему не суждено быть. Он начал верить, что граф Уиверн никогда не захочет жить здесь. Ведь у хозяина два огромных поместья в Англии, и всем известно, что он предпочитает жить в Лондоне, а не в деревне.

Харли любил помечтать, что Тегфан принадлежит ему. Для него не имело значения, что он получает жалованье, а не весь доход. Деньги никогда особенно не интересовали его, если их хватало на необходимое.

Но Уиверн вернулся и, похоже, собирается остаться. А в последнее время хозяин стал жестче, превратившись в сурового лорда, каких привыкли видеть в этой части Британских островов. Именно Уиверн, а никто другой, обсуждал с сэром Гектором Уэббом и другими землевладельцами необходимые меры против угрозы, которую несли с собой бунты Ребекки. Уиверн, а никто другой, разговаривал с констеблями, планировал с ними стратегию борьбы.

Вначале Харли надеялся, что Уиверн вернется в скором времени в Англию. Он до сих пор не потерял этой надежды, хотя с каждым днем она становилась все призрачнее. И он надеялся найти способ вновь доказать свою значимость. Если бы только ему удалось расставить ловушку для черни, особенно для так называемого Ребекки! Время от времени он мысленно возвращался к тому разговору с сэром Гектором, когда баронет предложил ему найти осведомителя.

Харли проводил свой выходной с Сирис. Это был прекрасный, теплый день. Они отправились с корзинкой для пикника на холмы, но не покидали территории парка Тегфана, чтобы побыть вдвоем. В такой ясный день и в такой компании он не мог думать серьезно об осведомителях, бунтах и даже о собственных неприятностях. Он выбросил все из головы, решив подумать об этом в другой раз.

— А теперь ответь мне, — сказал он, растянувшись на траве, после того как они расправились с едой. Одной рукой он прикрыл глаза от солнца, а другой потянулся к ее руке. Она сидела на траве рядом с ним, подогнув колени и скромно расправив платье так, чтобы он даже мельком не увидел ее лодыжки. — Ты сама приготовила все эти кексы и печенье или твоя мама? — Харли улыбнулся, но не отвел руку от лица, чтобы взглянуть на нее.

— Я все испекла сама, — чопорно ответила она. — Мама была занята, варила сыры. А ты думал, что я неумеха?

— Никогда, — сказал он. Он уже давно старался не влюбиться в нее. Когда он начал подумывать о том, чтобы уйти с теперешней должности, ему тут же пришла мысль поехать в Англию и найти более подходящую невесту. Родителям не пришлась бы по душе валлийская крестьянка в качестве невестки. Как-никак дед у него был бароном. — Иди сюда.

Она повернула голову, чтобы взглянуть на него, и он отвел руку от глаз. Потянул ее за руку и свободной рукой обхватил за талию. Она упала ему на грудь довольно неловко, но поцеловала так же мило, как всегда, сомкнутыми мягкими губами. Почувствовав знакомое волнение в крови, он обхватил ее, перевернул на спину, а сам склонился над ней.

— Готов поклясться на целой пачке валлийских библий, — сказал он, — что считаю тебя лучшим кондитером во всем Уэльсе. Ты выйдешь за меня замуж?

Он сам удивился своему вопросу, но отрекаться от него не собирался. Под его взглядом глаза у нее округлились, наполнились печалью и слезами. Он почувствовал болезненный укол, потому что она собиралась отказать ему. Это все кузнец, подумал он. Он не знал, что там произошло, но все дело в кузнеце.

— Я бы очень этого хотела, Мэтью, — тихо произнесла она. Он смотрел на нее во все глаза. До сих пор он даже не осознавал, как одинока его жизнь. В своем воображении он рисовал ее, хорошенькую и аккуратную, в собственном доме: она ждет его после работы, и в доме вкусно пахнет обедом, а по вечерам сидит рядом с ним у камина и занимается рукоделием. А в супружеской постели готова подарить ему свои ласки. По утрам целует его на прощание. И как он мог думать, что с него довольно редких походов в бордели и никакой спутницы в жизни ему не нужно?

Он поцеловал ее, проведя языком по мягким губам. Они дрожали и чуть раскрылись, хотя зубы были стиснуты. Он ласкал ее грудь через платье — прелестную, полную, упругую грудь. И, прижав ладонь к ее животу, а потом чуть ниже, почувствовал, какой от нее идет жар. Она вдруг напряглась, но потом снова обмякла.

Не отнимая руки, он поднял голову и посмотрел в зардевшееся лицо.

— Ты девственница, Сирис? — спросил он, не зная, что почувствует, если услышит отрицательный ответ.

— Да, — прошептала она.

Он чуть сильнее надавил рукой.

— Позволь показать тебе, как приятно будет лишиться невинности, — сказал он. — Здесь, Сирис, на теплом солнце. А в воскресенье в церкви сделают первое оглашение.

Он увидел, как она прикусила губу, пытливо вглядываясь ему в лицо.

— Если это очень важно для тебя, Мэтью, — сказала она. — Но если тебе все равно, я бы предпочла подождать.

— Супружеской постели? — Это действительно было для него очень важно. Он весь горел от желания, и отступить теперь значило вытерпеть несколько минут острой боли. К тому же она не сказала «нет». И он постарается сделать так, чтобы ей было приятно. Он знал как, хотя до сих пор не имел дела с девственницами. — Ну значит, так тому и быть.

Он лег на спину рядом с ней и снова прикрыл глаза рукой, пытаясь переключить свои мысли на что-то другое.

— Спасибо, Мэтью, — проговорила она.

— Что тебе известно о мятежах Ребекки? — спросил он.

— Ничего, — чересчур поспешно ответила она, словно задохнувшись.

Ага!

— Вполне вероятно, — продолжил он, — что в Глиндери, как и повсюду, есть бунтари.

— Нет, — сказала она. — Я так не думаю, Мэтью. Я бы знала. У нас все тихо. Здесь все предпочитают следовать закону. Ни у кого нет причин поступать так глупо.

Ему причинила боль мысль, что она солгала, после того как согласилась стать его женой. Хотя он предполагал, что так оно и будет. Вообще не стоило затевать этот разговор. Да он и не хотел. И продолжать не собирается. Нужно отвести ее домой. Если задержаться здесь подольше, ее родители могут вообразить, будто он делает то, о чем только что просил ее.

— Наверное, ты права, — сказал он. — Я то же самое сказал Уиверну. Зря только констеблей здесь держим, сказал я, когда они могли бы пригодиться в другом месте.

— Да, — подтвердила она, — это неразумно.

— Все эти бунтари не местные, — продолжил Харли, — как и их Ребекка. Кто-то решил, что прошлой ночью у них будет очередная вылазка. Однако некоторым из нас почти достоверно известно, что поход намечен на сегодняшнюю ночь. Для них приготовлена ловушка, о которой они даже не подозревают. У графа Уиверна есть один или два надежных осведомителя, и мы точно знаем, где будет нанесен следующий удар. Бунтарей радушно встретят. Думаю, нам удастся поймать по крайней мере зачинщиков — Ребекку, Шарлотту или какую-нибудь другую из так называемых дочерей. Сегодня со всем этим будет покончено, мы зло пресечем в корне. Хорошо, что среди головорезов нет никого из жителей Тегфана.

Нет, ему не показалось. Он держал ее руку, которая вдруг стала холодной и липкой. Он рассвирепел и на нее, и на себя за то, что испортил такой день. Значит, все-таки сегодня ночью. Он угадал правильно. Кого она захочет предупредить? Кузнеца? Наверное, проведет сегодня тревожную ночь, воображая засады и ловушки, куда могут угодить ее знакомые.

Он жалел, что устроил ей такое испытание. Когда она станет его женой, будет лучше, если он увезет ее отсюда, чтобы не пришлось ни с кем делиться ее преданностью. Когда она станет его женой, она будет принадлежать только ему. Целиком. Он хочет, чтобы вся ее преданность и любовь принадлежали ему одному.

Его неожиданно осенило. А что, если все-таки продолжить проверку? Если он прав, если он действительно сильно ее напугал, то она захочет предупредить кого-нибудь, и тогда он с легкостью узнает имя хотя бы одного сторонника Ребекки. Впрочем, будет трудно доказать, что она зашла к этому человеку именно для того, чтобы предупредить об опасности. Харли нахмурился. Нужно будет постараться не дать ей возможности предупредить кого-нибудь слишком рано. Если поход действительно намечен на сегодня, а она не успеет предупредить своих друзей, то хватит ли у нее смелости пойти за ними в надежде предотвратить катастрофу? Или ей все равно? Он так не думал. Если повезет, она приведет его вместе с констеблями и, возможно, вместе с Уиверном к заставе, где соберутся бунтовщики, к самому Ребекке. И он, Мэтью Харли, будет главным виновником торжества.

Но тогда получится так, будто Сирис устроила ловушку своим односельчанам, а он воспользовался этим. А ведь он любит Сирис. Харли горько пожалел, что вообще затронул эту тему в разговоре.

Он поднялся с земли и несколько секунд разглядывал склон, по которому им предстояло спуститься к дому. Затем повернулся и протянул ей руку.

— Мне пора отвести тебя домой, Сирис, — произнес он.

— Да. — Она позволила ему помочь ей встать и, торопливо отряхнув травинки с юбки, подобрала пустую корзинку. Лицо у нее побелело как полотно. Даже губы стали белыми.

— Сначала мы заглянем в Тегфан, — сказал он. — Мне кое-что нужно там сделать. Это займет всего несколько минут. А затем домой. — Он улыбнулся. — Я зайду с тобой, и мы объявим родителям нашу новость, хорошо?

— Да, Мэтью. — Она сделала жалкую попытку улыбнуться.

Когда он окажется в доме ее отца, его наверняка пригласят остаться. Он так и сделает, причем засидится подольше, несмотря на риск вызвать неудовольствие будущих родственников. И тогда она не успеет предупредить бунтарей, чтобы они отказались от сегодняшней вылазки.

Глава 20

Этой ночью то наступала кромешная тьма, то прояснялось. Еще с вечера по небу шли густые тучи, хотя и не сплошным ковром. Иногда между ними светили звезды и луна, иногда небо затягивалось.

Идрис Парри не спеша поднимался на холм к себе домой. Время от времени он пинал камни, а потом вспомнил, что на нем новые ботинки, которые ему велели носить аккуратно. Мальчик остановился, чтобы снять их и повесить за шнурки через плечо. Все равно ходить босиком ему было удобнее.

Как это скучно быть девятилетним! Вот было б здорово, если бы его приняли как взрослого в войско Ребекки. Несправедливо, что там только мужчины… и миссис Эванс. Он почти совсем решился пойти, наблюдая за торопливыми тайными сборами, но такого маленького мальчишку сразу бы заметили, даже самой темной ночью, и тотчас послали бы домой. Или еще хуже, позвали бы его отца, а тот спустил бы с него штаны и отшлепал как следует на глазах у всех. На глазах у Ребекки.

Ребекка был кумиром Идриса Парри. Прежде чем отправиться к месту сбора, Идрис прятался снаружи егерской сторожки, где ему пришлось терпеливо ждать больше часа, пока не приехал Ребекка и не забрал скатку. Еще в первый раз Идрису здорово повезло: он видел, как Ребекка возвращается в сторожку в полном облачении. Иначе как бы он узнал, кто скрывается под маской?

Теперь же ничего не оставалось, как вернуться домой и лечь спать, пока Ребекка, его папа и почти все мужчины округи ушли из дома и так здорово проводят сейчас время.

Внезапно Идрис остановился и, сойдя с тропы, присел на корточки. Слух обострился, глаза вглядывались в темноту. Он достаточно часто совершал ночные вылазки, промышляя браконьерством в чужих владениях, чтобы почуять чье-то присутствие неподалеку. Вот и теперь какой-то человек был совсем рядом. Идрис довольно долго шел, не обращая внимания на то, где он находится, поэтому сейчас ему пришлось оглядеться по сторонам, чтобы сориентироваться. Он увидел, что успел дойти до тропы, ведущей на ферму мистера Вильямса.

Мальчику не понадобилось и нескольких минут, чтобы бесшумно проделать короткий путь и выяснить, кто же еще, кроме него, здесь бродит по ночам. Это был один из констеблей, что прибыли в Тегфан. Идрис видел, как он вместе с остальными разговаривал с графом — с Ребеккой. Вот так штука! Но что этот человек делает здесь? Неужели надеется поймать мистера Вильямса, когда тот отправится к Ребекке? Папа говорил, что мистер Вильямс не может пойти со всеми из-за больных ног.

И тут Идрис услышал шаги и припал к земле, чтобы его не заметили. Кто-то шел от фермы. Если это был мистер Вильямс, то все равно он уже опоздал присоединиться к Ребекке. Но это оказался мистер Харли. Он теперь ухаживал за мисс Вильямс, хотя ей больше нравился мистер Рослин.

Мистер Харли остановился и тихо заговорил:

— Ты здесь, Лейвер?

— Да, — так же тихо ответил констебль.

— Я должен поторопиться, чтобы предупредить Уиверна, — сказал мистер Харли. — Возможно, ему удастся собрать еще констеблей. Думаю, я не ошибся. Это произойдет сегодня ночью. Следуй за ней, если она выйдет из дома. Не упускай ее из виду. Готов побиться об заклад, она попытается предупредить кого-то или, еще лучше, отправится на место сбора, чтобы предупредить всех. Я тебя сразу догоню.

— Слушаюсь, сэр, — сказал констебль. — Тут недавно прошли двое, мужчина и паренек. Поздновато, чтобы идти в гости.

— Да, в самом деле, — согласился мистер Харли. — Я скоро вернусь, Лейвер. — И он начал спускаться с холма.

Наверное, это были папа и миссис Эванс, подумал Идрис. Но кто тогда должен был выйти из дома? Кто должен был привести мистера Харли и констеблей к Ребекке и его сторонникам? Мисс Вильямс? Но мисс Вильямс не одобряет разрушения застав. Конечно, ей нравится мистер Рослин, а Идрис знает, кто такая Шарлотта. Неужели мистер Харли использует мисс Вильямс, чтобы она привела его к Ребекке?

Ребекку, если поймают, сошлют на край света до конца жизни, закуют в кандалы, будут бить кнутом и заставлять делать самую тяжелую работу. Это как-то раз сказал отец, а Идрис услышал. И то же самое произойдет с его отцом, хотя будет длиться не так долго. И с мистером Рослином, и с мистером Харрисом, и мистером Оуэном, и миссис Эванс. Идриса охватила паника, словно ему на затылок легла тяжелая огромная рука.

И тут появилась Сирис Вильямс. Одной рукой она вцепилась в шаль на плечах, другой придерживала юбку перед собой, чтобы не запутаться в ней, торопливо сбегая по тропе. Она спешила вниз, освещенная лунным светом, пробивавшимся между облаками. А констебль следовал за ней как тень.

Идрис сразу успокоился. Он знал, где Ребекка встречается со своими людьми, — подслушал, как Шарлотта тихо сообщал кое-кому, в каком направлении им предстоит выступить. Идрис точно не знал, о какой заставе идет речь, но догадывался. Он окажется там, прежде чем нагрянут преследователи. И всех спасет.

Все-таки он пригодится Ребекке.

Мальчик вскочил и, так и не надев ботинок, помчался по холму, не разбирая дороги. Только четверть часа спустя, когда уже было слишком поздно, он вдруг понял, что мысли его работали не совсем ясно, иначе он бы догадался споткнуться и с шумом и хохотом упасть за спиной у мисс Вильямс, а затем начать громко болтать с ней, чтобы, улучив удобную минутку, тихо предупредить, что за ней следят.

Но теперь было поздно. Он поспешил дальше.

И что случится, когда мистер Харли примется искать графа Уиверна? Но Идрис решил пока об этом не думать.

Этой ночью Ребекка соблюдал особую осторожность. Следуя приказу, констебли, прибывшие в поместье, должны были устроить засады на нескольких постах к югу и востоку от Тегфана. Но операция не отличалась слаженностью. Хотя лорды сговорились действовать вместе, никто из них не принял руководство на себя. Констебли были расквартированы в нескольких поместьях, и некоторые землевладельцы предпочитали действовать самостоятельно, а не слушаться приказов людей, которые знали не больше их, где в следующий раз объявится Ребекка.

Поэтому не было никакой уверенности в том, что, оказавшись к западу от Тегфана, не наткнешься на оружейный ствол.

Герейнт должен был думать о безопасности нескольких сотен мужчин… и по крайней мере одной женщины. В эту ночь он заметил Марджед почти сразу, хотя она не подходила близко и ни разу не взглянула на него. Он не мог себе позволить думать о Марджед, пока предстоящее дело не будет благополучно завершено, или представлять, как повезет ее домой. Или займется с ней любовью.

Он решительно приказал себе не думать о ней.

У первой заставы все прошло благополучно. За воротами никого не оказалось, кроме хромоногого сторожа, который сообщил Ребекке, что готов отдать на ее милость и свой домик, и заставу, лишь бы она не тронула его.

— Чертовы ворота, — сказал он, грозя кулаком в сторону тех, что должен был охранять. — От них больше беды, чем пользы. Мне приходится сносить столько оскорблений, что никаких денег это не стоит. А в доме столько щелей, что мне иногда кажется, будто я сплю посреди дороги.

Он вызвал дружный взрыв смеха у тех, кто расслышал его слова, когда он предложил помочь им снести все к чертовой матери, но никто не был настолько глуп, чтобы доверить ему топор или дубину.

Совсем иначе получилось у второй заставы. Она располагалась ближе к Тегфану, а ее сторож какое-то время жил в Глиндери, прежде чем наняться на эту службу. Шарлотта предупредил всех жителей Глиндери, чтобы они как следует замазали лица и держались от домика подальше, пока сторож не уйдет. Такое предупреждение следовало каждый раз для тех, кто жил поблизости от намеченной к сносу заставы.

Оставалась еще одна проблема. Люди, которых послали вперед на разведку, что делалось каждый раз, вернулись и сообщили, что в доме прячутся два констебля с ружьями.

Среди тех, кто находился рядом с Ребеккой, когда он выслушивал это сообщение, начался ропот недовольства. Видимо, им придется отступить и вернуться сюда в другой раз.

— Мы найдем другую заставу, мать, — громко произнесла одна из «дочерей», чтобы вернуть смелость людям. — Их здесь поблизости много.

— Сегодня мы уже разрушили одну, — вторила ей другая «дочь», — этого довольно, чтобы вызвать серьезное беспокойство. Мы последуем за тобой в другой раз.

Ребекка поднял руки, и наступила тишина. Ради этой минуты Герейнт возглавил мятеж. Возможно, вскоре все оставшиеся заставы будут окружены вооруженной охраной. Если его войско сейчас повернет назад — несколько сотен безоружных мужчин, испугавшихся двух человек с ружьями, — значит, война проиграна. И все же он отвечал за жизнь всех этих людей.

— Дети мои, — сказал Ребекка, — мы отстаиваем наше право на свободу — свободу передвижения по собственной стране, свободу от гнета хозяев земли, которые готовы взвалить на нас непосильную ношу налогов и податей под всевозможными предлогами. На этой дороге стоит застава, которая мешает вашей матери. Сокрушить ее будет нелегко, потому что ее охраняют два человека, у которых есть ружья. Неужели они нас запугают?

— Нет! — решительно заявили несколько смельчаков. Им вторил одобрительный хор. Герейнт знал, что стоило ему потребовать и они снесут ради него ворота, оставив после себя несколько трупов. Ребекка не опустил рук.

— Мы окружим заставу, — сказал он. — Но нас никто не должен ни видеть, ни слышать. Вы будете ждать, дети мои, подальше от чужих глаз и в полной тишине, пока ваша мать будет говорить. Вы не покажетесь из укрытия и не станете подвергать себя опасности до тех пор, пока я не подам сигнал. Понятно?

— Да, мать, — сказал Шарлотта, а мужчины вокруг одобрительно загудели.

— Тогда ступайте, — заявил Ребекка. — Мои «дочери» отведут вас. Я подожду десять минут.

Он медленно опустил руки и наблюдал, как его дети уходят в темноту, подчиняясь железной дисциплине. Ребекка не раз обсуждал подобную ситуацию с «дочерьми» и все спланировал. Теперь настала пора проверить, сработает ли его план.

Шарлотта была одной из «дочерей», которая осталась рядом с Ребеккой. Тут же стояли мужчины… и одна женщина… из Глиндери. Марджед не ушла со всеми. Наверное, оставаться здесь было опасно, но Герейнт почувствовал необходимость видеть ее. Он задумался, глядя на Марджед, но сразу понял, что бесполезно приказывать ей уйти со всеми.

Она посмотрела на него, и впервые их взгляды встретились. Он увидел, как в темноте блеснули ее зубы.

Черт бы побрал эту женщину — ей нравилось все это.

Она знала, что ей нужно бояться. Возможно, она действительно немножко трусила. В группе, собравшейся вокруг Ребекки и Аледа, единственных всадников, чувствовалось почти осязаемое напряжение. Несколько сотен остальных мужчин растворились в темноте, образовав широкий молчаливый круг, сковавший кольцом ворота и домик, в котором спрятались двое мужчин с оружием.

Впервые возникла реальная опасность. Некоторых поймают, некоторых убьют. И все же, вместо того чтобы отступить, они вознамерились идти на штурм.

Но она не боялась. Почти не боялась. Ребекка восседал на коне такой спокойный и уверенный. И она верила ему. Возможно, глупо так слепо верить человеку с самой первой секунды знакомства, когда еще не было и намека на личные чувства. Но она действительно верила ему. И вместо отупляющего страха испытывала сейчас подъем в предчувствии приключения.

Она впервые встретилась с ним взглядом и поняла, несмотря на маску, что он раздумывает, как поступить с ней — посоветовать или приказать ей отправиться домой, прочь от опасности. Но она также поняла, что он не скажет ни слова. Он теперь знает, что она откажется уйти, а необходимость безоговорочного подчинения всех до единого участника похода поставит его в неловкое положение. И поэтому он промолчит. Они виделись всего-то два раза, но очень хорошо понимали друг друга. Она улыбнулась ему.

Он заметил ее, он думал о ее безопасности, и он уважал ее право решать самой, как поступать. Большего ей и не нужно. Он дал ясно понять, что не хочет продолжать с ней отношения. Но он также проявил о ней заботу. И еще раз подтвердил, что она не безразлична ему, этим единственным, задумчивым взглядом.

Нет, она почти не боялась. Только слышала биение собственного сердца, пока молчаливо ждала с остальными. Даже Ребекка и Алед не проронили ни слова. Десять минут тянулись дольше часа.

Наконец Ребекка поднял руку.

— Мы двинемся вперед, — сказал он. — Но вы остановитесь, когда я скажу, дети мои. Нужно, чтобы с дороги видели только меня.

Он хотел выйти один. А там залегли констебли с оружием. И возможно, в засаде были еще люди. Откуда известно, что их там нет? Но если бы дело обстояло так, тогда их враги давно бы заметили их и подняли тревогу. Марджед надеялась, что он будет держаться подальше от дома и пуля его не достанет. Ее сердце стучало так сильно, что грудь даже сковала боль.

Они молча прошли немного вперед, пока не достигли подъема, который, как знала Марджед, выведет их на дорогу. Ребекка жестом остановил их. А затем медленно поехал один и замер на вершине холма.

В эту секунду облака разошлись и выглянула луна.

— Эй, там! — крикнул Ребекка, удерживая коня.

Он рассчитал, что пуля, выпущенная из дома, до него не долетит. Интересно, подумал он, слышат ли люди в доме, какая установилась гнетущая тишина. После второго призыва из дома не спеша появился сторож и боязливо посмотрел по сторонам. А потом он поднял голову и, увидев Ребекку на холме, снова отступил к двери.

— Оставайся на месте! — приказал ему Ребекка. — И позови остальных.

— Я здесь один, — ответил сторож тоненьким испуганным голоском. — Семьи нет. И с тобой, Ребекка, я не ссорился.

— Зови их, — сказал Ребекка. — И пусть ружья не забудут. Вы окружены тремя сотнями людей. Безопаснее сдаться.

В других местах толпа всегда была вооружена. Констебли решат, что у этих бунтарей тоже есть оружие. Можно было ожидать, что блеф удался.

— Никого больше нет, — ответил сторож, бросив нервный взгляд через плечо.

— У них есть время, пока я считаю до десяти, а потом я велю своим детям действовать, — сказал Ребекка. — Один.

Сторож оглядел дорогу и трусливо окинул взглядом холмы. — Два.

— С тобой никого нет, — прокричал сторож. — И со мной тоже.

— Три.

Они вышли при счете шесть — два констебля, у каждого в руке ружье.

— Выходите на середину дороги и оставьте там ружья, — велел Ребекка, — а затем ступайте обратно с поднятыми руками. Один из вас пусть вернется в дом и вынесет остальные ружья. — Он говорил наугад.

— Нет никаких других ружей, — зло отозвался один из констеблей и оглядел молчаливые холмы. — Ты блефуешь, кто бы ты ни был.

— Семь.

На дороге лежало четыре ружья, и трое мужчин стояли с поднятыми руками, когда Ребекка произнес: «Девять».

— Дети мои, — продолжал Ребекка громким голосом, чтобы его было слышно за холмами, — я вижу перед собой ворота, которые мешают свободному проезду вашей матери, вашим братьям и сестрам. А еще я вижу трех человек, которые думали защищать эти ворота. Они выполняли свою работу. Наказывать за это их не следует. Сейчас они уйдут отсюда, а вы спуститесь ко мне, дети мои, и, когда я опущу руки, разрушите ворота и дом.

Трое человек на дороге неуверенно озирались, а затем опустили руки и бросились к холмам по другую сторону дороги.

— Пусть они спокойно пройдут сквозь ваши ряды, — призвал Ребекка и спустя несколько минут, позволив беглецам скрыться, он опустил руки.

После этого все шло гладко. Двое человек, которых специально отрядили, собрали ружья и сложили их на обочине, чтобы потом унести. Ворота и дом были разрушены, как обычно, быстро и слаженно.

Герейнт спокойно наблюдал за происходящим. Когда с делом было почти покончено, его внимание привлек какой-то звук, не похожий на обычный гул голосов, и он резко повернул голову. Это был высокий, пронзительный голос ребенка. Он звал Ребекку. А затем уже ребенок был рядом с ним и, вцепившись ему в сапог, взволнованно вглядывался ему в лицо.

Идрис Парри.

Герейнт свесился с седла.

— В чем дело, мальчик? Как ты здесь оказался? — Он почувствовал, как в нем закипает гнев.

— Вам нужно скрыться, — выкрикнул Идрис. Он задыхался, глаза смотрели дико от страха и волнения. — Они знают, где вы, и идут сюда. Хотят расставить вам ловушку.

Герейнт ни на секунду не усомнился в словах мальчика. Он знал по опыту, что такие дети, как Идрис Парри, видят и слышат гораздо больше, чем можно было бы предположить.

— Они идут, — кричал мальчик, указывая в сторону Тегфана. — Я бежал, чтобы успеть раньше их.

Герейнт не стал тратить время на расспросы. Он так и не понял, кто эти «они» или сколько их, но наверняка у них есть оружие. Его люди подвергнутся опасности. Он взглянул на Аледа.

— Приведи отца ребенка, — сказал он. — Быстро.

Но Уолдо Парри, должно быть, оказался где-то поблизости, услышав голос сына. Не успел Герейнт договорить, как он уже схватил мальчишку, и лицо его исказилось от ярости.

— Он пришел, чтобы спасти всех нас, — решительно заявил Ребекка. — Обращайся с ним ласково. Но уведи его отсюда. Быстро.

Он поднял разведенные в стороны руки, призывая к вниманию. Казалось, это безнадежная задача, ведь люди едва закончили крушить строения, но такова была сила его авторитета, что тишина наступила как по волшебству, почти мгновенно.

— Сюда идут вооруженные люди, дети мои, — громко и отчетливо произнес Ребекка. — Быстро расходитесь и будьте осторожны.

Люди разбежались в разные стороны. Ребекка остался на месте.

— Пошел! — скомандовал он Аледу, видя, что тот колеблется.

Но еще один человек не побежал с остальными.

— Быстро уезжай! — закричала она. — Они охотятся за тобой, а не за кем-то другим.

Он хотел подождать, пока последний из его людей не скроется из виду, но нужно было увезти ее в безопасное место. Он пришпорил коня, на ходу подхватил Марджед и, посадив ее перед собой, умчался на холмы. Алед не отступал от него ни на шаг. Если повезет, никто из убегавших не наткнется на противника, который шел сюда, чтобы захватить людей с поличным, пока они разрушают заставу. Но даже если кого-нибудь и поймают, будет нелегко доказать, что этот человек причастен к разрушению.

Опасность еще не миновала, но Герейнт все равно с облегчением вздохнул и бросил взгляд на Марджед, которая цеплялась за него обеими руками, но внезапная мысль заставила его с силой натянуть поводья и, повернувшись в седле, посмотреть на дорогу, вновь освещенную лунным светом. Проклятие, он забыл о ружьях. Впрочем, наверное, это даже к лучшему. Он не хотел иметь никаких дел с оружием.

Алед остановился рядом с ним.

И в эту секунду, прежде чем они успели повернуться и продолжить свой путь, на дорогу метнулась одинокая фигурка, выскочившая неподалеку от того места, где еще недавно стояли ворота и домик. Женская фигурка. Женщина стояла и недоуменно озиралась, явно не зная, куда идти и что делать.

— Господи, — прошептал Алед, — о Господи, ведь это Сирис.

Герейнт еще не осознал его слов, как Алед уже мчался во весь опор вниз по склону.

— Сирис, — встрепенулась Марджед, вглядываясь в темноту.

— Должно быть, она тоже узнала обо всем, — сказал Герейнт, — и пришла предупредить нас. — Он не мог поехать вместе с Аледом: ему нужно было думать о безопасности Марджед.

Но все закончилось за несколько секунд. Алед спустился на дорогу, на полном скаку подхватил Сирис и вместе с ней сразу вернулся на холм. В эту минуту на дороге появились два человека, один из них наклонился, чтобы подобрать ружье, потом последовал выстрел. Лошадь продолжала скакать во весь опор, унося Аледа и Сирис, видимо, не пострадавших.

Герейнт почувствовал, как Марджед вцепилась мертвой хваткой в балахон и одежду под ним.

— С ними все в порядке, — сказала она.

Алед быстро поднялся на холм. Сирис спрятала лицо у него на груди.

— Уезжай отсюда! — закричал он. — Чего ты ждешь? Проскакав рядом несколько ярдов, они разъехались в разные стороны.

Глава 21

Мэтью понадобилось больше времени, чем он рассчитывал, чтобы вернуться к констеблю Лейверу. Найти графа Уиверна ему так и не удалось, он только зря потратил драгоценные минуты на его поиски. Никто, как оказалось, не знал, куда ушел хозяин. Харли повезло лишь в том, что он получил себе в подмогу второго констебля, оставленного в Тегеране на всякий случай. И разумеется, Лейвер не упустит из виду Сирис, если та выйдет из отцовского дома.

Сирис! Харли пришлось подавить укор совести. Если бы она осталась дома, как ей следовало, то не случилось бы никакой беды и она завоевала бы полное его доверие.

Но добился бы он такого же доверия от нее?

Он забрал с собой второго констебля, и они отыскали Лейвера в деревне. Сирис была там же, ходила от одного дома к другому. Но перво-наперво она зашла в кузницу.

Харли почувствовал, как у него упало сердце. А потом он сам увидел, что она спешит от дома шорника. Она шла по улице, никуда не сворачивая и не останавливаясь. Шаги ее все убыстрялись. К тому времени, когда деревня осталась позади, Сирис уже бежала.

Идти за ней было легко. Она то бежала, то переходила на быстрый шаг. Ни разу не оглянулась. Несколько раз, когда облака закрывали луну и звезды, было трудно разглядеть ее, но она даже не пыталась скрыться. Она вела их по прямой тропинке прямо к дороге, где стояла застава, до которой оставалось несколько миль.

Они опоздали. Это стало очевидно, как только они поднялись на холм и увидели дорогу, расстилавшуюся под ним.

Ворота и домик были снесены, люди разбегались кто куда. Несколько человек пробежали так близко, что их можно было бы схватить, но Харли заранее договорился с констеблями о том, чтобы все свои силы они бросили против Ребекки или одной из ее «дочерей», то есть тех, на ком будет женская одежда.

Или с работой было покончено, и теперь все разбегались, или их все-таки кто-то предупредил, что надвигается угроза. Возможно, на холмах скрывались разведчики. Разумеется, их предупредила не Сирис. Она просто не успела бы. Когда Харли смотрел с холма вниз, он видел, как она выскочила на дорогу и принялась озираться. Наверное, точно так же, как он, увидела, что все разбегаются. Можно было подумать, будто она ищет кого-то одного.

Кузнеца?

И тут он оцепенел и почувствовал, как констебли по обе стороны от него крепче перехватили ружья. С холма вниз мчался всадник — в темном женском балахоне, с темными длинными локонами. Именно в эту минуту появилась возможность, хоть и очень сомнительная, подстрелить всадника. Но шанс был упущен. Всадник подхватил Сирис и повернул обратно на холм, где его точно могли бы достать пули. Но тогда возникала опасность задеть Сирис.

Харли остановил констеблей, широко раскинув руки в стороны. «Нет!» — только и успел сказать он, и в ту же секунду прогремел выстрел. Но стреляли не рядом. На другой стороне дороги появились два человека. У одного была винтовка, и он целился в сторону всадника, который уносил Сирис. Харли почувствовал, будто внутренности у него связало узлом. Но ни Сирис, ни ее спутник, видимо, не пострадали.

А затем он увидел то, что мог бы заметить и раньше, если бы не следил так внимательно за Сирис. На склоне был еще один всадник, чуть поодаль, он неподвижно сидел в седле и тоже смотрел на дорогу. На коне сидел даже не один, а два человека. Один из них был одет в белую свободную робу, но его локоны были длинные и светлые.

Сам Ребекка. Харли почувствовал, как воздух со свистом ворвался в его легкие, и тут же осознал, что констебль рядом с ним поднимает ружье к плечу и прицеливается. Но второй всадник, с Сирис, уже почти достиг вершины и закрыл собой цель.

— Нет! — снова приказал Харли.

Он мог бы стать героем несколько секунд спустя, когда оба всадника промчались мимо него, прежде чем свернуть в сторону другого холма. Но снова всадник в темном балахоне оказался между Ребеккой и пулей, которую констебль мог бы всадить в нее… в него. А Сирис так крепко прижималась к груди так называемой дочери, что нечего было и думать стрелять в него. А если бы они вышли из укрытия и потребовали у всадников остановиться и сдаться, то те наверняка затоптали бы их.

Поэтому минута, когда он мог бы стать героем, прошла, и он познал горечь поражения.

Ему стало еще тяжелее, когда темный всадник поехал вверх по холму и Харли увидел, что голова Сирис повернута набок, а глаза широко открыты. Какую-то долю секунды, растянувшуюся в вечность, они смотрели друг другу в глаза.

Он предал, и его предали. Хотя, как оно было на самом деле, он и сам точно не знал.

Марджед молча прижалась к Ребекке. До сих пор ей не приходилось скакать во весь опор, сидя боком, без седла, на коне, который мчался по неровной бугристой местности. Ей оставалось только полностью довериться мастерству человека, к которому она прижалась.

Неужели их преследуют? А вдруг они едут прямо в ловушку? И как Сирис оказалась на дороге? Что, если бы их с Аледом задела единственная выпущенная пуля? А если бы поймали Ребекку? Может, еще поймают? Она невольно крепче сжала объятия.

— Это был Идрис Парри? — спросила она, заговорив впервые после того, как Алед спас Сирис. — Что он сказал?

— Значит, так зовут этого мальчика? — спросил Ребекка. — Он предупредил нас, что идут какие-то люди — вероятнее всего, констебли. При этом он указывал в сторону Тегфана. Женщина, наверное, пришла сообщить то же самое. Она знакомая Аледа Рослина?

— Это Сирис Вильямс, — сказала Марджед. — Они должны были пожениться, но Сирис противница насилия и разрушения. Она расторгла помолвку.

— Но сегодня она пришла, чтобы предупредить его, — сказал Ребекка. — По-моему, мы уже в безопасности, Марджед. Преследователи оказались далеко позади, к тому же я поехал окольным путем.

Она впервые за время поездки посмотрела по сторонам и поняла, что он не направился сразу домой.

— Ты видишь, как все это опасно, Марджед? — спросил Ребекка. — Некоторых из нас сегодня могли поймать или даже убить. Алед и его женщина были очень близки к этому. И дальше легче не будет. Это только начало.

Она вновь уткнулась лицом ему в плечо.

— Я знаю, — взволнованно произнесла она. — Я знаю. И можешь не продолжать, я знаю все, что ты собираешься сказать. Не надо. И прошу тебя, остановись и сними эту маскировку. В таком виде ты гораздо больше рискуешь быть пойманным.

Она понемногу приходила в себя от пережитого волнения и начала понимать, что могло случиться и что еще может случиться в эту ночь. Закрыв глаза, она вспоминала, как Ребекка выехал на вершину холма, где был хорошо виден, и оттуда обращался к людям в сторожке — людям с оружием. И вновь ощутила панику, которая чуть было не началась на дороге, когда Ребекка быстро и решительно — и довольно спокойно — велел им расходиться. Сам он не побежал. Как всегда, он уходил последним, принимая весь риск на себя, чтобы остальные могли благополучно скрыться. А ведь его очень легко могли бы поймать или подстрелить. Как стреляли в Аледа. Вспомнив, как прогремел выстрел, она почувствовала головокружение.

Всадник перевел коня на медленный шаг. Марджед ощутила возле уха теплое дыхание Ребекки.

— Ты дрожишь, — сказал он. — Наверное, начала осознавать случившееся?

Когда она попыталась ответить, зубы у нее стучали.

— Д-да, — наконец удалось выговорить ей. — Я начинаю п-понимать, что, должно быть, чувствовал мой муж в т-ту ночь в Тегфане, и вспоминаю, что я тогда чувствовала. Я начинаю понимать, что сегодня могло случиться с тобой и со всеми остальными. Но мой страх вовсе не признак трусости и вовсе не означает, что теперь я как пай-девочка отправлюсь домой и больше не выйду на порог.

Он хмыкнул.

— Не надо, Марджед, — сказал он. — Не стоит так обрушиваться на меня. Уж в трусости я никак не могу обвинить тебя. И в женской слабости тоже. Меня самого трясет. Это естественная человеческая реакция на опасность, которая позади.

— А может, еще рано успокаиваться, — сказала она. — Мы пока не дома. Я только сейчас поняла, где мы находимся. Мы на вересковой пустоши, что недалеко от Тегфана. Мой дом совсем близко. Спусти меня на землю и поезжай во весь опор. Возможно, когда я уйду, ты снимешь свой костюм и будешь в большей безопасности. Ведь это из-за меня ты не хочешь расстаться с ним, не так ли? Ты все еще мне не доверяешь. Но я тебя не виню. Отпусти меня.

Говоря это, она продолжала крепко держаться за него и вдыхать его запах. Ей не хотелось, чтобы все кончилось так быстро. Она только сейчас поняла, что он забрал ее с собой, что она близка к нему так, как, возможно, уже никогда не будет. Но ему нужно ехать. Он должен благополучно добраться до своего дома.

— Погоди немного, — сказал он. — Здесь где-то поблизости можно найти укрытие. Старый домик. Совсем рядом… я видел его. Пойдем туда со мной. Нам обоим нужно время, чтобы успокоиться.

Старая лачуга Герейнта. Должно быть, он говорит о ней. Сердце у нее замерло, когда она вспомнила, что случилось там всего день назад. Тогда она испытала странную, невольную нежность… Но нет, она не будет сейчас об этом думать. Она с Ребеккой, мужчиной, которого страстно любит.

— Кроме того, — сказал он ей на ухо, — я пока не хочу прощаться с тобой, Марджед. Я хочу заняться с тобой любовью.

Сердце ее снова замерло.

— Что ты скажешь на это? — прошептал он.

— Да.

Не важно, что это случится в старом доме Герейнта. Возможно, то, что она окажется там с Ребеккой, освободит ее воспоминания и чувства от ненужной привязанности — хотя, конечно, никакая это не привязанность.

Он быстро коснулся губами ее рта и проехал немного вперед. Дом оказался еще ближе, чем она предполагала. Он спешился, помог спуститься ей на землю, затем привязал лошадь за домом и, сняв скатку, привязанную к седлу, взял Марджед за руку и повел в темный проем старого дома.

Он не специально поднялся на пустошь. Не специально правил к старой лачуге. Но как только оказался здесь, сразу понял, что его толкнуло приехать сюда. Он должен был вернуться. Вместе с Марджед. Ему нужно было зайти в хижину, что он никак не мог заставить себя сделать вчера. Вместе с ней. Внутри будет кромешная тьма. Он ничего не увидит. Но все равно он должен зайти, чтобы предстать перед духами, которые навсегда поселились там.

И он хотел, чтобы Марджед была рядом. Он нуждался в ней сейчас, как и вчера. Она всегда проявляла сочувствие к Герейнту Пендерину, а вчера это было даже нечто большее, чем сочувствие. Сегодня же он надеялся найти в ней отклик как Ребекка. Он больше не обманывал себя. Он нуждался в ее тепле. Он нуждался в ее любви.

Он остановился в дверях и заглянул внутрь, сердце его громко стучало. Сколько раз беспечным мальчишкой он проскальзывал в эти двери. С порога он разглядел только небольшую полоску грязного пола, усыпанного старыми листьями. Дальше ничего не было видно, но темнота оказалась ему на руку. Он осторожно завел Марджед в хижину, прямо к дальней стене, снаружи которой он стоял накануне. Расстелил одеяло.

— Ложись, — сказал он ей. — Ты не боишься?

— Нет, — ответила она, — с тобой мне не страшно.

Он стянул парик и маску, с удовольствием ощутив на лице ночную прохладу. Он знал, что, даже если небо очистится и выглянет луна, ее свет не проникнет в этот уголок. После минутного раздумья он снял платье Ребекки и то, что было под ним, кроме брюк. Если кто-нибудь войдет, то увидит графа Уиверна во время романтического свидания с фермершей.

Хотя, конечно, такая ситуация очень осложнила бы его отношения с Марджед.

Когда он опустился рядом с ней на одеяло, ее руки легли ему на грудь, а затем пальцы скользнули вверх, к его лицу и волосам.

— Ты красивый, — выдохнула она. — Мне кажется, ты должен быть красивым.

Он прижал ее руку к своей щеке, потом повернул голову и поцеловал в ладонь.

— Странно, — тихо произнесла она.

— Что странно?

— У тебя так бывает — промелькнет в голове какое-то воспоминание, но так быстро, что ты даже не успеваешь понять, что это было? — спросила она. — Сейчас как раз такое и случилось. Я когда-нибудь раньше тебя видела?

— В ночь со среды на четверг, — ответил он, стараясь, чтобы голос не прозвучал натянуто. — Мы занимались любовью. Вспомнила? — Не следовало целовать ей руку.

— Да, — тихо рассмеялась она. — Я помню. Мне показалось, ты потом сказал, что это больше не повторится. Ты говорил, так будет лучше. Мне показалось, что я тебе безразлична.

— Марджед, — прошептал он возле ее губ.

— А потом ты прислал Аледа с деньгами, чтобы я смогла нанять Уолдо Парри для работы на ферме, — сказала она и поперхнулась, готовая расплакаться. — И тогда я поняла, что все-таки ты думаешь обо мне.

— Марджед! — Он обнял ее и прижал к себе. — Как ты могла в этом сомневаться?

— Я добровольно пошла на это, — сказала она. — Ты вовсе не обязан был испытывать ко мне какие-то чувства. И сейчас не обязан.

— Но ты мне не безразлична. — Он коснулся ее губ. — Далеко не безразлична.

Она задохнулась.

— Кажется, я говорил, что это для тебя была бы катастрофа, — сказал он. — Я говорил, что ты была бы несчастлива. Ты знаешь меня только как Ребекку, Марджед. Возможно, мужчина под этой маской тебе вовсе не понравился бы.

— Я люблю тебя, — прошептала она. Честная, отчаянная Марджед.

Она любила Ребекку. Как ни странно, мужчина под маской почувствовал себя обделенным. Только вчера она утешала Герейнта Пендерина, держала его за руку, слушала его и казалась почти нежной в своем сочувствии, правда, недолго. Но любила она Ребекку — легендарного народного героя. Мужчину, который даже не существовал.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он, припадая к ее губам и не решаясь открыть правду, которая наверняка ужаснула бы ее.

У нее вырвался радостный возглас, похожий на стон.

— Займемся любовью. Прямо сейчас.

Ночь была теплая. Огонь страсти тоже согревал. Марджед с помощью возлюбленного освободилась от сюртука, рубашки, бриджей и белья. И помогла ему расстегнуть все его пуговицы и стянуть одежду.

Эта красавица — Марджед, сказал он себе, с трудом веря в это. У нее было восхитительное тело — теплое, мягкое и в то же время сильное. Мозолистые ладони, гладившие его грудь, спину, ягодицы, действовали удивительно возбуждающе. Впрочем, он не нуждался в каких-то особых приемах. Он уже и так пылал к ней страстью.

— Ты красив, — произнесла она прежде, чем он успел обратиться к ней с этими же словами. Он даже затаил дыхание от ее горячих прикосновений. — Почему я так смела с тобой? Прежде я никогда не была такой смелой.

Он еще в первый раз понял, что она во многом невинна. Она дернулась, когда его рука скользнула вниз ее живота, чтобы приласкать так, как она ласкала его. Потом она вздохнула и расслабилась, когда его пальцы принялись мягко исследовать ее тело. Он понял, что больше не может ждать. И почувствовал, что она готова принять его.

— Земля твердая, — сказал он, когда она повернулась на спину, — ляг на меня.

Было ясно, что раньше ей не доводилось прибегать к такому приему в искусстве любви. Ему пришлось помочь ей, когда она обхватила его ногами и вцепилась в плечи.

Его движения были медленными, он давал ей возможность привыкнуть к новому для нее положению. Ее волосы время от времени падали ему на лицо, когда она наклонялась к нему, касаясь сосками его груди. А потом он забылся, стоило ей подхватить его ритм, подстроиться под него. Движения все убыстрялись, пока они оба не разделили безумного восторга.

Она вся покрылась испариной от изнеможения, он привлек ее к себе, так и не разъединив их тела. Марджед вернулась в реальный мир.

— Я люблю тебя, Марджед Эванс, — сказал он, накидывая на нее край одеяла.

Когда Ребекка навсегда уйдет из ее жизни — а это обязательно должно случиться, если вначале он не подарит ей ребенка, — она хотя бы сможет, вспоминая о прошлом, верить, что он по-настоящему любил ее. А если она когда-нибудь раскроет правду, он хотел, чтобы она знала: Герейнт Пендерин не только предал ее, он и любил.

— М-м-м, — только и прозвучало в ответ.

Он позволил себе роскошь помечтать, каково это было бы, если бы Марджед каждую ночь проводила в его постели и засыпала после восторгов любви. А что лучше этого свидетельствует о мастерстве любовника?

Еще он вспомнил, где находится. Именно в этом углу мать поместила его кроватку или то, что служило кроваткой, поскольку здесь было теплее всего и не так сквозило. Мать любила его, думал он. Первые двенадцать лет его жизни она познала огромные трудности и одиночество. Но он знал — она часто ему говорила, — что он был для нее светом в окошке, она жила ради него одного. Он готов был побиться об заклад, что в последние годы перед кончиной она, не раздумывая, отказалась бы от удобного домика, мебели, теплой одежды, сытой жизни, дружбы с такими людьми, как миссис Вильямс, — она отдала бы все это ради того, чтобы вернуться в эту лачугу вместе с сыном.

Нет, она бы не сделала этого. Зная свою мать, он мог бы догадаться, что она радовалась за него, была счастлива, что наконец в нем признали сына, достойного своего отца, и обращаются с ним как подобает. Конечно, она поняла, почему не было писем. Она поняла, что ему не позволяли писать ей, — как и ей, должно быть, не позволяли писать ему. Она должна была знать, что он любит ее, что никогда ее не забывал.

Да, конечно, она знала это. Как глупо, что он еще сомневался. Как глупо, что боялся этого дома, словно мог встретить здесь призрак несчастной, разочарованной женщины. Ее единственным утешением в последние годы было сознание того, что за ним хорошо смотрят и что однажды он станет графом Уиверном, владельцем Тегфана.

Как глупо, что он боялся вернуться. Боялся узнать что-либо о Тегфане. Боялся встретить здесь зловещие призраки, которые станут неотступно следовать за ним.

Эту жалкую лачугу когда-то наполняла любовь. И сейчас здесь снова царила любовь. Любовь, которая каким-то непостижимым образом уничтожила все сомнения и боль.

Он осторожно перебирал пряди волос Марджед, пока она спала.

Ей было очень уютно и на удивление тепло. Она подумала, что тепло согрело ей сердце. Он любил ее! Его пальцы нежно гладили ее голову.

— А знаешь, я не хотела сюда приходить, — сказала она. Наверное, не стоило упоминать сейчас другого мужчину, как и думать о ее противоречивых чувствах к нему. Но любить для нее означало быть абсолютно откровенной и честной со своим возлюбленным. — Он жил здесь ребенком. Я имею в виду, граф Уиверн.

Рука, гладившая ее по голове, замерла.

— Ты любила его в детстве, — сказал он. — У тебя есть воспоминания, связанные с этим местом?

— Одно из них совсем недавнее, — ответила Марджед и, поколебавшись секунду, рассказала ему о последней встрече с Герейнтом.

Он снова принялся водить пальцами по ее волосам, но ничего не сказал.

— У него была тяжелая жизнь, — продолжала она. — Невыносимо тяжелая. В это нелегко поверить, но в двенадцать лет его забрали отсюда для богатой, роскошной жизни, а теперь он один из богатейших людей страны. Но деньги не приносят счастья, правда? Мне кажется, с тех пор как он покинул это место, в его жизни не было ни любви, ни дома.

— Возможно, вчера его утешило твое сочувствие, Марджед, — сказал он. — Возможно, вчера он почувствовал что-то вроде любви. Ведь в том, что ты сделала для него, была любовь?

— Нет, — быстро ответила она. — Я люблю тебя.

— Но есть разные виды любви, — сказал он. — Если мы любим одного человека, то это вовсе не значит, что мы не любим всех остальных.

— Мы говорим о человеке, которого мы оба ненавидим, — напомнила она. — Разумеется, я не чувствую к нему любви.

— Я борюсь с системой, Марджед, — сказал он, — со всеобщей несправедливостью, а не с одним человеком. Во мне нет ненависти.

— Это видно, — сказала она. — Ты всегда очень заботишься о том, чтобы никто не пострадал при разрушении застав ни с той, ни с другой стороны. К тому же ты устраиваешь так, чтобы пострадавшие материально получили возмещение. Ты полон участия к людям. Значит, вот почему ты взялся за это дело? Ты борешься против системы, а не против людей?

— Да, — ответил он.

— Это лучше, чем ненависть, — сказала она. — Ненависть… причиняет боль.

— Да. — Он поцеловал ее в макушку.

Наконец он приподнял ее и положил спиной на одеяло, а сам склонился над ней и начал ласкать ее умелыми, чувственными руками, ртом, языком.

Она отдалась радости физической любви. Но что-то произошло, и она ничего не могла с этим поделать. Она чувствовала, что ее обнимают руки Герейнта, как обнимали тогда, когда он плакал. И сейчас она лежала в темной лачуге с Герейнтом, и та нежность, которую она испытала вчера, перешла в новое чувство — в любовь.

Она никогда не видела лица мужчины под маской Ребекки, не видела, когда он занимался с ней любовью, а потому представляла себе лицо и тело Герейнта. Занималась любовью с Ребеккой, отдавая ему всю нежность, которую испытала вчера к Герейнту. Пыталась вернуть ему любовь, которую он знал здесь ребенком, а потом был лишен.

Рассудок говорил ей, что завтра она придет в ужас, когда вспомнит об этом, что она усомнится в своей любви к Ребекке, когда поймет, что, занимаясь любовью с ним, думала о Герейнте. Но в эту минуту чувства были гораздо сильнее рассудка.

— Дорогой, — прошептала она, когда он приподнял ее, чтобы овладеть ее телом, — я люблю тебя. Я люблю тебя.

Она любила Ребекку. А, закрыв глаза, видела Герейнта. Она отдавала свое тело и нежность, пытаясь не задаваться вопросом, кому она их отдавала.

Она любила… мужчину, который тоже любил ее.

Глава 22

Сирис, оцепеневшая от потрясения, прижалась к Аледу. Несколько минут назад она шла по дороге, а мимо нее во все стороны разбегались люди. Стояла кромешная тьма. Сирис озиралась по сторонам, ничего не понимая. Что произошло? Кто-то угодил в ловушку? Кто-то из главарей? Алед?

Тут из-за туч показалась луна, Сирис сумела разглядеть то место, где еще совсем недавно возвышалась застава. Теперь от нее осталась лишь кучка камней. Вокруг ни души. Только вдалеке два человека выбирались на дорогу с противоположной стороны, а с ближайшего холма к ней мчался всадник, похожий на женщину в темном платье, с длинными, темными волосами. Он подскочил к ней, одним рывком поднял в воздух и посадил на коня. Алед. Это был Алед, живой и невредимый. Его не поймали. Она прижалась к нему. Выстрел прогремел, а она еще несколько секунд не могла понять, что это было. Но потом все-таки поняла и еще больше оцепенела. Стреляли в них. В Аледа.

— Уезжай отсюда! — внезапно завопил Алед. — Чего ты ждешь?

Она повернула голову, не отрываясь от его груди, и открыла глаза. Рядом с ними находился еще один всадник, весь в белом. Его волосы и лицо тоже казались белыми от яркого лунного света. Ребекка! Сирис почувствовала пустоту в животе, словно только сейчас выполнила сальто.

Всадники продолжали скакать рядом, но она отвернулась, чтобы не видеть Ребекку. Еще сильнее прижалась к Аледу. В них стреляли! Эта истина только сейчас начала до нее доходить. Лошади вновь свернули и поехали вверх по холму, и тут она заметила троих пеших людей, которые внимательно следили за ними. Ее удивило, что они стояли неподвижно, к тому же так близко к дороге. Когда она шла к заставе, то видела, что люди разбегались в разные стороны.

До нее не сразу дошло, что один из тех троих, чей взгляд она поймала на себе, был Мэтью. В ту же секунду она обо всем догадалась. Он использовал ее, чтобы выследить Ребекку и остальных бунтовщиков. Чтобы выследить Аледа. Если кого-то поймают или ранят, то это произойдет из-за ее глупости.

Сирис вспомнила беспокойство Марджед, что она нечаянно проговорится, вспомнила, как возмутилась, что подруга могла подумать о ней такое.

Алед чуть не погиб из-за нее сегодня. Она снова спрятала лицо у него на груди и, обхватив его руками чуть выше, крепко прижалась к нему.

Одновременно произошли две вещи. Он с шумом втянул воздух, и ее правая рука нащупала что-то теплое, мокрое, липкое.

Сирис даже не пошевельнулась. Она боялась сделать малейшее движение.

— Тебя ранили, — произнесла она, уткнувшись в темный балахон.

— Пустяки, — ответил он, хотя голос выдал, что это не так. — Скоро мы будем дома, Сирис. Держись крепче.

Она застонала.

— Нет. Остановись, Алед, — попросила она. — Ты ранен. Истекаешь кровью.

— Сначала я отвезу тебя домой, — сказал он. — За нами погоня. Идрис предупредил нас. Ты шла с тем же?

— Нет! — в отчаянии закричала она. — Мы уже миновали преследователей. Они остались далеко позади, к тому же они пешие. Всего трое. Это я привела их.

— Ты? — спросил он, еле переводя дух.

— Они выследили меня. — Она начала плакать и никак не могла остановиться. — Алед, в тебя стреляли. Из-за меня.

— Успокойся, — сказал он. — Я отвезу тебя домой.

— Нет, — возразила она, вновь огляделась и увидела, что осталось ехать совсем недолго. — Нет, я поеду к тебе домой. Тебе понадобится моя помощь. Ты ранен.

Он не спорил, открыто заехал в Глиндери и свернул на задворки кузницы, где обычно оставлял лошадь и откуда можно было попасть в дом. Сирис спрыгнула на землю, как только конь остановился, и протянула руки, чтобы помочь Аледу. В женской одежде, с выпачканным сажей лицом он выглядел очень странно. Он неловко соскользнул с седла, прижав левую руку к груди, а она тем временем пыталась удержать его и не позволить ему упасть, если у него откажут ноги. Но он остался на ногах и даже умудрился позаботиться о лошади, прежде чем они вошли в дом.

Пуля задела плечо. Это обнаружилось после того, как Сирис помогла ему кое-как высвободиться из черного балахона. Закатав пропитанную кровью рубашку, она стерла запекшуюся кровь влажной тканью.

— Отверстие спереди, — сказал он слабым голосом. — На спине тоже должно быть такое же, Сирис. Стреляли в спину.

— Да, есть, — отозвалась она.

Теперь, занимаясь делом, она почувствовала себя спокойнее, хотя знала, что реакция наступит позже. Если бы пуля попала на несколько дюймов ниже…

— Значит, пуля прошла навылет, — сказал он. — Ты хотя бы понимаешь, Сирис, что она могла угодить тебе в голову?

Внутри у нее как-то странно все сжалось, однако рука, промывавшая рану, не дрогнула.

— Но ведь не угодила, — сказала Сирис.

Она еще не закончила обрабатывать и перевязывать рану, а он уже закрыл глаза, и, даже несмотря на черную краску на его лице, она увидела, что он побелел как полотно. Тут Сирис совсем успокоилась.

— Констебли могут пойти по домам, — сказала она. — Тебе нужно вымыть лицо, Алед, а еще мы должны спрятать или вообще избавиться от этого костюма. Нужно прикрыть твое плечо. Где мне найти рубаху?

Он смотрел на нее глазами, затуманенными болью. Все это время она прислушивалась к звукам, доносившимся с улицы. Вдруг начнут прочесывать дома, особенно если заподозрят, что один из помощников Ребекки ранен? Но было тихо. Она заставила Аледа лечь в кровать, откуда тот наблюдал за всеми ее действиями. Наконец она осмотрелась. Обычное жилище холостяка.

— Что ты делала на дороге, Сирис? — спросил он.

— Предавала тебя, — ответила она.

Он не сводил с нее пристального взгляда, на который она ответила, стоя в другом конце комнаты.

— И все же, — сказал он, — ты перевязала меня, спрятала все улики. Скажи теперь правду.

И она сказала правду, тихо стоя на том же месте, безвольно опустив руки. Рассказала обо всем, даже о помолвке с Мэтью Харли, заключенной днем.

— Не кори себя, — сказал Алед, когда она замолчала. — Ты ни в чем не виновата, Сирис. Ты слабая женщина, несправедливо, что ты оказалась втянутой во всю эту смуту. Я сейчас поднимусь и провожу тебя домой.

— Ничего подобного, — возмутилась она. — Ты останешься в постели, Алед Рослин.

— Я не могу допустить, чтобы ты пошла домой одна, — сказал он. — Это опасно.

— Я не собираюсь идти домой, — сказала она. — Я остаюсь здесь.

— Нет, — возразил он. — Ты должна думать о своей репутации, Сирис. К тому же и родители будут волноваться.

— Я сказала им, что заночую у миссис Эванс и ее матери, — сказала она, — так как Марджед примет участие в походе Ребекки. А что касается репутации, Алед, то она меня не волнует. Я тебя не оставлю. Только не сегодня.

Он прикрыл глаза здоровой рукой и помолчал несколько секунд. Решил с ней не спорить.

— Тогда я уступлю тебе кровать, а сам посплю на сундуке.

— Ты останешься на своем месте, — сказала она. — А я лягу рядом. Кровать достаточно широкая.

Он так и не отнял руку от лица. Сирис не поняла, что услышала в ответ — то ли вздох, то ли смех. Она расстегнула платье и сняла его, — оно было уже измято после недавних бурных событий, и ей не хотелось мять его еще больше. Задув лампу, она осторожно перебралась через Аледа и легла у стены. Торопливо укрылась одеялом.

Сильная боль мало-помалу отступила. Плечо теперь ныло, как ноет больной зуб, — тупо и неотвязно. Алед знал, что завтра не сможет пошевелить рукой. А ведь тем не менее ему придется стать к наковальне и заняться делом, если вдруг кто-то начнет вынюхивать и задавать вопросы, что наверняка случится. Он только надеялся, что к тому времени рана перестанет кровоточить.

Сирис лежала рядом с ним в кровати. Он уже чувствовал ее тепло, хотя она не дотрагивалась до него. Он осторожно взял ее за руку.

— Когда мужчина и женщина в одной кровати, не так-то легко заснуть, — сказал он.

— Я знаю.

С трудом веря в то, что происходит, он почувствовал, как она прижалась щекой к его плечу. Тогда он понял, что она осталась не только из-за его раны. Она забралась к нему в кровать не из-за наивного предположения, что они смогут мирно уснуть рядышком. Она предложила ему себя.

Ему было больно шевелиться, но он сумел продеть здоровую руку ей под голову, и тогда она обняла его, стараясь не дотронуться до левой руки или плеча, и подставила ему губы для поцелуя — мягкие, пухлые, дрожащие в темноте.

— Милая, — произнес он, поцеловав ее, — если мы сейчас не остановимся, то в твоем чреве окажется мое семя.

— Да, — со всхлипом сказала она.

— Значит, ты согласна принять его? — спросил он.

— Да. — Ее слезы окропили его лицо. — Но я не хочу, чтобы ты двигался, Алед. Не хочу, чтобы ты разбередил рану.

— Ляг на спину, — велел он, — я справлюсь.

Ему пришлось нелегко. Рана не давала забыть о себе. Он вынужден был навалиться на Сирис всем телом после того, как она подняла край рубашки и стянула с себя белье. И он не сумел действовать осторожно и нежно, как ему хотелось бы. Но они оба стремились к близости, оба хотели, чтобы это произошло. Она откуда-то знала, что нужно делать: обвила его тело ногами, чуть приподнялась на кровати, чтобы ему было легче овладеть ею.

Сирис вздрогнула, из ее горла вырвался крик, но она не позволила ему отстраниться. Он полностью погрузился в ее тело.

Он постарался, чтобы это длилось несколько минут, почувствовав вначале, как она обмякла, а потом, вторя его движениям, вся напряглась. Она была горячая, влажная, волшебная. С каждым толчком он хотел выплеснуться в нее, но это был акт любви, и еще больше он хотел, чтобы она тоже ощутила, какое это волшебство.

— Алед! — вдруг раздался ее крик — странный, растерянный, удивленный, — и он почувствовал, как она содрогнулась всем телом.

Он усилил свой натиск, возбужденный ее страстью, пока не выплеснул все свое семя, всю свою энергию, всю свою любовь в эту женщину.

Свою первую женщину.

Свою единственную женщину. Навсегда.

После того как он вновь лег на спину, а Сирис свернулась рядом клубочком, положив голову на его здоровую руку, боль в плече еще долго не утихала. Но это было лишь физическое недомогание, которое скоро пройдет. Он постарался забыть о боли, думая только о том, что сейчас произошло, чувствуя рядом обмякшее тело любимой.

— Алед, — сказала она, — тебе чего-нибудь принести? Я слышу по твоему дыханию, что тебе больно.

— Лежи спокойно, — ответил он. — Ты единственное лекарство, которое мне нужно, любимая.

— Алед, — вновь заговорила она после короткого молчания, — я сама хотела этого. Не думай, что я завтра проснусь и приду в ужас оттого, что наделала. Мне было очень хорошо… я даже сама не ожидала.

Он неожиданно для самого себя рассмеялся.

— А мы неплохо справились для новичков, правда? — произнес он.

— Так ты, значит, никогда… — недоговорила она.

— Да, никогда, — сказал он. — Для меня всегда было так: либо ты, либо никто, дорогая. Мы оба с тобой были новичками. И я рад, что это уже в прошлом.

— Алед, — она поцеловала его в плечо, — я люблю тебя.

— Да, любимая, — тихо произнес он. — Поспи теперь, ладно? Отдохни после трудной ночи.

— Да, Алед, — сказала она.

Герейнта разбудил камердинер, объявив о приходе сэра Гектора Уэбба, который ждал внизу в гостиной. Герейнт бросил хмурый взгляд на часы. Было еще рано, хотя в такой час он обычно давно на ногах. Он прилег, вернувшись домой незадолго до рассвета, и думал, что не заснет. Как видно, ошибся.

Сэр Гектор мерил шагами гостиную и даже не пытался скрыть своего нетерпения или возмущения аристократом, который готов проспать все утро. Кроме него, в комнате было еще трое. Двоих из них, стоявших неподвижно, Герейнт узнал: это были констебли, специально присланные в Пантнеуидд. Третьего, который все время дергался и явно чувствовал себя не в своей тарелке, Герейнт тоже узнал.

— Теряем драгоценное время, Уиверн, — раздраженно бросил сэр Гектор. — Этот человек, — он указал на третьего, — пришел сюда рано утром с важным известием. Харли был вынужден сказать ему, что вы спите и приказали вас не тревожить. Какая ерунда!

Герейнт удивленно приподнял брови. Разве он это приказывал?

— Прошлой ночью снесли две заставы, — сообщил сэр Гектор. — Одна из них в трех милях отсюда. Вы, наверное, ничего не слышали?

— Трудно что-нибудь услышать, когда спишь, — холодно заметил Герейнт.

— Этому человеку пришлось проделать весь путь до Пантнеуидда, чтобы рассказать о случившемся, — продолжал сэр Гектор.

Герейнт устремил взгляд на смотрителя заставы, в чьей сторожке прошлой ночью прятались два констебля.

— Ну? — с высокомерным нетерпением обратился он к перепуганному человечку. — Выкладывай. Что ты можешь нам рассказать, кроме того что Ребекка с ее так называемыми детьми разрушила твою заставу? Можно ли надеяться, что ты кого-то узнал?

— Точно так, милорд, — заговорил человечек, нервно кивая. — Узнал.

Герейнт втянул через нос воздух, показавшийся ему ледяным.

— Ну? — Он поднял брови, выражая нетерпение.

— Это была женщина, милорд, — сказал смотритель. — Когда все негодяи разбежались, я вернулся на дорогу посмотреть, какой причинен урон. Там ее и увидел. Она не прятала лицо, как остальные, кто пустился наутек. Это была женщина, точно.

«Сирис Вильямс».

— И ты хорошенько разглядел ее? — спросил Герейнт.

— Да, милорд, — подтвердил сторож. — В ту минуту показалась луна, как раз перед тем, как один из всадников ринулся с холма вниз и увез ее с собой. Я когда-то жил в Глиндери, видите ли, и знал ее. Это была дочь Ниниана Вильямса. Сирис Вильямс.

— Я привел с собой двоих людей, — сказал сэр Гектор, — на тот случай, если те четверо, что у вас на постое, Уиверн, окажутся заняты. Я бы сразу послал их арестовать ее, но мне показалось, что будет вежливее сначала зайти к вам.

— Да, разумеется, — отозвался Герейнт, сцепив руки за спиной. Он взглянул на констеблей. — Отправляйтесь немедленно. Возьмите с собой кого-нибудь, кто бы указал вам дорогу. Приведите се сюда. Только не применяйте силу, будьте любезны.

— Если она окажет сопротивление… — начал сэр Гектор.

— Не применяйте силу, — повторил Герейнт, не забывая, что его дядя в отличие от него был судьей-магистратом.

Но сейчас они находились у него в поместье. И какого черта Сирис Вильямс оказалась ночью на дороге? Она не была сторонницей Ребекки. Неужели она пришла с той же целью, что и Идрис? Но как она узнала о том, что подслушал ребенок? И кто были те преследователи, о которых предупредил мальчик? Что скажет Сирис во время допроса? Алед спас ее. Сумела ли она узнать его? И если сумела, то не выдаст ли? Марджед когда-то говорила, что эти двое чуть было не поженились. А если Сирис выдаст кого-нибудь еще? Если же она все-таки не заговорит, как ему спасти ее от тюрьмы?

Мысли роились у него в голове, он не спеша направился к окну и принялся смотреть в него, по-прежнему сцепив руки за спиной и всем своим видом показывая, что не желает продолжать разговор.

— На этот раз мы поймаем их. — Сэр Гектор все-таки заговорил. — Все, что нам нужно, — это один пленный. Даже лучше, что это женщина. Она заговорит, если у нее есть хотя бы капля разума.

— Да, — отозвался Герейнт, — кажется, нам действительно повезло.

Сирис Вильямс, милая девчушка, которая когда-то улыбалась ему, прячась за материнскую юбку. А потом она превратилась в такую же милую молодую женщину, которая угощала его на дне рождения у миссис Хауэлл и даже поговорила с ним немного, хотя он сразу понял, что ей было трудно решиться на такой поступок из-за робости. У Сирис Вильямс было доброе сердце. Он не верил, что она хорошо будет держаться на допросе.

Она была дома, доила коров. За работой она старалась не думать о бурных событиях, происшедших накануне. Она пыталась хотя бы ненадолго сосредоточить все мысли на том, чем закончилась прошлая ночь. Это было нетрудно. Все тело ныло, напоминая ей об этом. Она не могла забыть его прикосновений. И в душе у нее укрепилась уверенность, что она поступила правильно.

Ей хотелось мечтать. Ей хотелось растянуть дойку как можно дольше, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Она знала, что своей очереди ждут другие мысли, гораздо менее приятные. Что ж, пусть подождут.

Констебли нашли ее в коровнике. Один наставил на нее ружье. Второй грубо заломил ей руки за спину и так крепко связал, что скоро она перестала их чувствовать. Тот, у кого было ружье, наставил его на отца, когда он прибежал с поля, а потом на мать, вышедшую из дома. Констебль, связавший ей руки, заявил, что Сирис Вильямс арестована за участие в мятеже Ребекки. Они должны доставить ее в Тегфан.

Констебли быстро повели ее со двора, взяв за локти с обеих сторон. Она подумала, что они специально идут так быстро, чтобы она спотыкалась. Если бы только она могла поддерживать юбку спереди, этого бы не случилось. Но она упала на одно колено на дворе, потом еще раз на дороге. Голову она держала очень низко, но все равно увидела, что они миновали нескольких человек. Сирис не переставая жарко молилась Господу, в которого верила всей душой. Она молилась, чтобы ей хватило сил не предать Аледа. Или Марджед, или Уолдо Парри, или любого другого, кого она знала.

Она никогда не бывала в Тегфане. Дом показался ей огромным и зловещим. Констебли отвели ее в одну из комнат, пройдя просторный холл. Там было трое мужчин — граф Уиверн, сэр Гектор Уэбб и смотритель заставы, которая была разрушена к тому времени, когда она дошла до нее. Все трое повернули головы и посмотрели на нее, едва она переступила порог. Больше всех она испугалась графа. Лицо у него было суровое, взгляд холодный. Ей показалось, что вынести неприкрытый гнев сэра Гектора будет легче.

— Итак, мисс Вильямс, — произнес граф, — о вас рассказывают разные истории.

Она молча взирала па него, а сама думала, как бы Марджед поступила в такой ситуации. Марджед была удивительно смелая. Она бы не стала отворачиваться или дрожать… она бы не сломилась под давлением.

Граф направился к ней и остановился совсем рядом, не дойдя каких-то трех футов. Он стоял, расправив плечи, высокий и надменный. Руки за спиной. Ей вдруг показалось, что он держит кнут, и она испугалась до полусмерти.

— Нам сказали, — он бросил быстрый взгляд на сторожа, — что вы, мисс Вильямс, присутствовали вчера при разрушении заставы. Это правда?

Она не мигая смотрела на него, повторяя про себя молитву Господню.

— Возможно, у вас была причина находиться там, — сказал он. — Если так, назовите ее, и мы позволим вам вернуться домой. Почему вы там оказались?

— Тебя увез один из тех, кого называют дочерьми Ребекки, — продолжал граф. — Ты его знаешь? Или он просто подхватил тебя и выпустил где-то в другом месте?

Он задавал ей множество вопросов. Она уже сбилась со счету, сколько раз повторила одну и ту же молитву. Почему-то не могла вспомнить никакую другую. А мозг ее был слишком затуманен, чтобы молиться не задумываясь.

А затем на нее набросился сэр Гектор. Он говорил гораздо громче и злее, чем граф. Кричал на нее, а потом поднял руку и готов был уже ударить ее по лицу, но граф перехватил его запястье.

— Не думаю, что силой мы чего-нибудь добьемся от нее, — сказал он. — Я испробую другие методы, Гектор, но предпочту остаться с ней наедине, если вы понимаете, о чем я говорю. Оставьте нас. Она никуда не убежит, а я добьюсь от нее правды, можете быть уверены.

У сэра Гектора вырвался короткий смешок, а у Сирис кровь застыла в жилах. Что он хотел этим сказать? Но она прекрасно его поняла. На его губах играла полуулыбка, которая так не вязалась с его холодным взглядом.

Она чуть было не нарушила свое молчание, готовая умолять сэра Гектора Уэбба не оставлять ее одну с графом Уиверном. Но тут раздался быстрый стук в дверь и сразу кто-то вошел в комнату. Сирис стояла спиной к двери и не повернула голову, чтобы посмотреть.

— Прошу прощения, сэр, — произнес Мэтью Харли, едва переводя дыхание. Сирис на секунду закрыла глаза. — Я только что узнал. Она уже что-нибудь сказала?

— Полагаю, Харли, — холодно произнес граф Уиверн, — что она проглотила язык, если у девушек в Уэльсе вообще есть языки.

Сирис услышала, как Мэтью громко выдохнул. Сама она уставилась в пол.

— Произошла ужасная ошибка, — сказал Мэтью. — И я не удивлен, что она молчит. Она ведь принадлежит пастве, знаете ли, и боится, что ее сочтут грешницей и прогонят жить в горы.

«Он знает об Аледе», — в отчаянии подумала Сирис. Она на секунду оторвала взгляд от пола и увидела, что граф высокомерно поднял брови.

— Вчера мы с Сирис обручились, — продолжал Мэтью. По его тону можно было понять, что он немного смущен. — И вечером пошли прогуляться на холмы. Забрели довольно высоко. Сначала целовались, а потом… — он рассмеялся, — в общем, я, наверное, попытался зайти слишком далеко, и она испугалась. Убежала прочь, а я не смог сразу догнать ее, чтобы извиниться. Мы оказались замешаны в заварушку, происходившую на дороге. Меня неожиданно окружили люди с черными лицами, разбегавшиеся в разные стороны, а Сирис тем временем выбежала прямо на дорогу. А потом всадник в темной женской одежде подхватил ее на коня и умчался. Я от беспокойства совсем поглупел и, вместо того чтобы самому во всем разобраться, послал смотрителя заставы к вам, сэр Гектор. Простите. Я пренебрег своим долгом.

— Но это мой долг разбираться в подобных делах, — произнес граф.

— Сирис, — Мэтью подошел к девушке и заглянул ей в лицо, — с тобой все в порядке? Прошу вас, сэр, позвольте мне развязать ей руки. Она невинная жертва. Ты узнала его, дорогая? Или кого-то другого? Что он с тобой сделал? Если он…

— Я не узнала его, — ответила Сирис, избегая смотреть ему в глаза. Она еще не совсем понимала, что происходит. — Он спустил меня с коня, когда, наверное, решил, что ушел от погони.

— Слава Богу. — Мэтью облегченно вздохнул.

Они поверили ему. Она не прислушивалась, о чем шел разговор следующие несколько минут, но лорды поверили ему. Руки ей развязали, но они так затекли, что она ни о чем другом уже не могла думать.

— Я отведу тебя домой, Сирис, — сказал Мэтью, легко обнимая ее за плечи. — Если, конечно, ты можешь мне доверять после вчерашнего.

Сирис подумала, что никогда еще слова не отличались такой двусмысленностью.

Глава 23

Ей рассказал Идрис. Он ворвался как стрела на подворье, где она стояла с Уолдо Парри, обсуждая будущие его обязанности. Идрис рассказал им обоим.

— За мисс Вильямс пришли, — сообщил он задыхаясь. — Связали руки за спиной и поволокли в Тегфан.

Не прошло и пяти минут — за это время Марджед сбегала в дом, сняла фартук и схватила шаль, — как она выскочила за ворота и зашагала вниз по холму. Проходя мимо мальчика, она даже не услышала, как он пытается убедить отца, что все будет хорошо, что граф Уиверн не сделает с мисс Вильямс ничего ужасного.

Сирис все-таки узнали. Глупая женщина. Выбежала на открытую дорогу, даже не пытаясь замаскироваться. Те двое, что стреляли в нее и Аледа, должно быть, разглядели ее и признали. Смотритель заставы, если он был одним из двух, когда-то жил в Глиндери. Сирис узнали и решили, что она была в толпе, разрушившей заставу. А теперь она арестована.

Но что она там делала посреди дороги? Утром Марджед так и не сумела найти минутку, чтобы сбегать к Вильямсам. В глубине души она надеялась, что Сирис поднимется к ней в Тайгуин.

Марджед все убыстряла шаг и к тому времени, как достигла подножия холма и свернула на дорогу, ведущую в Глиндери и в парк Тегфана, почти бежала. Именно Сирис поймали и силком отвели в Тегфан со связанными руками. Какая ирония судьбы. Сирис, которая была ярой противницей мятежей Ребекки, так что даже порвала все отношения с Аледом и почти порвала дружбу с Марджед.

Сирис схватили.

Марджед стало не по себе оттого, что она была так счастлива этим утром. Он любит ее. Ребекка любит ее. Прежде чем он привел ее домой, они три раза занимались любовью в хижине на вересковой пустоши. Она почувствовала разочарование, что он вновь надел полную маскировку, прежде чем покинуть убежище, но все поняла. Ради ее безопасности, а также ради собственного спокойствия ему было важно сохранять свое имя в тайне. Поэтому она решила не расстраиваться. Она была очень счастлива. Он любит ее.

А теперь это. Пока она утром бродила по ферме, рассеянная, с мечтательным взглядом, пока беседовала с Уолдо Парри, почти не обращая внимания на то, что говорилось, к Сирис тем временем подкрадывалась опасность.

Что они с ней сделают? Что он с ней сделает? Марджед невольно вспомнила о кошмаре двухлетней давности, когда поймали Юрвина: суд, приговор — признать виновным; осознание того, что его увезли, что он находится в тюрьме, что он… Она встряхнула головой и поспешила дальше.

На середине подъездной аллеи Тегфана ей пришлось посторониться, чтобы пропустить карету. Внутри она заметила сэра Гектора Уэбба из Пантнеуидда. С ним были еще двое, но кто они или хотя бы какого пола, разглядеть было невозможно. А вдруг это Сирис увозили в тюрьму? Марджед совсем задохнулась, ноги стали ватные, но кое-как она перешла на бег.

Она громко постучала в парадную дверь, даже не подумав воспользоваться входом для прислуги. И обратилась к лакею, открывшему дверь, и дворецкому, оказавшемуся в холле, с такой яростной решительностью, хоть он и смотрел на нее как на червя, что ей позволили войти. Дворецкий отправился узнать, дома ли его сиятельство.

Оказалось, что его сиятельство в библиотеке и немедленно примет миссис Эванс. Дворецкому удалось состроить бесстрастную и одновременно презрительную мину. Марджед не обращала на него внимания. Переступив порог библиотеки, она окинула ее быстрым взглядом, отметив две стены, заставленные шкафами с книгами, высокий сводчатый потолок, большой стол, заваленный бумагами, толстый ковер на полу. Все эти подробности лишь на секунду задержались у нее в голове. Герейнт отложил перо и поднялся из-за стола.

— Марджед? — Он удивленно приподнял брови. Красивый, безукоризненно одетый, Марджед ненавидела его.

— Где она? — последовал решительный вопрос. — Что ты с ней сделал?

Герейнт внимательно смотрел через ее плечо, пока за ней не закрылась дверь.

— Она? — повторил он, переводя взгляд на гостью.

— Где Сирис Вильямс? — все так же решительно продолжала Марджед.

Он вышел из-за стола, хотя к ней не приблизился. Стоял, расставив ноги и сцепив руки за спиной. Холодный, невозмутимый аристократ.

— В маленьких селениях новости распространяются быстро, — сказал он. — Несомненно, ты слышала, что ее арестовали за участие прошлой ночью в разрушении заставы.

Услышав это из его уст, она внезапно осознала весь ужас ситуации. Марджед на секунду испугалась, что поддастся панике. Вскинув голову, она злобно посмотрела на него.

— Сирис? — спросила она. — Второй такой мягкой, робкой женщины не найти. Как не найти второй такой противницы беззакония и насилия. Произошла ужасная ошибка.

— Робкой? — переспросил он. — Я бы сказал, храбрее женщины не найти. Она молчала, Марджед. Не проронила ни слова. Можешь не бояться, что она выдала всех твоих друзей и соседей. Она не сделала этого.

Но если Сирис отказалась говорить, то они придут в ярость. Попытаются заставить ее заговорить. На что же они пойдут, чтобы добиться от нее показаний? В ее голове мгновенно возникли сцены насилия и пыток. Марджед задохнулась.

— Произошла ошибка, — твердила она. — Сирис увидели на дороге, не так ли? Когда она вернулась, чтобы найти потерянный п-платок, который мог бы навести на ее след. Так ведь было, правда? Но это была не Сирис. Это была я. Это я вчера ночью отправилась с Ребеккой крушить заставы, не Сирис. Это была я.

Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, и она вдруг поняла, что неизвестно почему думает о том, какого цвета глаза у Ребекки — такие же голубые, как у Герейнта, или серые. Наверное, она этого никогда не узнает. Скорее всего никогда не узнает. Она внезапно обрадовалась, что не знает имени Ребекки. Потому что засомневалась, сумеет ли достойно выдержать пытку… или остальное.

— Марджед, — сказал он, — в том, что это была она, нет никаких сомнений. Ее разглядели на близком расстоянии. К тому же вы с ней совсем не похожи.

— Было темно, — сказала Марджед.

— Когда ее видели, светила луна, — возразил он. Ничего не выйдет. Ей не удастся освободить Сирис, да и себя она только что выдала. Но страха она не испытывала… пока. Только чувство полной безнадежности.

— Герейнт, — Марджед обратилась к нему по имени, сама того не сознавая, и приблизилась на несколько шагов, — Сирис невиновна. Она пришла предупредить нас. Должно быть, она услышала то, что идут констебли, и пришла предупредить нас. Потому что мы ей небезразличны, она любит нас, хотя и не одобряет того, что мы делаем. Она не принимала участия в том, что произошло. Отпусти ее. Ладно? — Она яростно заморгала, потому что глаза у нее затуманились.

— Марджед… — произнес он.

— Возьми меня взамен, — сказала она, — а ее отпусти. Прошу тебя, Герейнт. Я уже призналась, что была там вчера ночью. Я участвовала во всех выступлениях Ребекки. Помогала собственными руками крушить заставы. Если я честно признаю свою вину, зачем тогда мне лгать о невиновности Сирис? Отпусти ее. Что мне сделать, чтобы уговорить тебя освободить ее? — Она приблизилась к нему еще на шаг.

Он стоял неподвижно, глядя ей в лицо немигающим взглядом.

— Что ты готова сделать, Марджед? — наконец спросил он.

Действительно, что она готова сделать? Внезапно она поняла, какой смысл вложил он в свои слова, пусть и невольно. Она с болью вспомнила о Ребекке и о чудесной ночи любви, которая закончилась для них всего несколько часов назад. А еще она подумала, что, когда была близка с Ребеккой, то, не видя своего возлюбленного, представляла Герейнта. Она думала о Герейнте, мальчишке, которого любила так долго, и мужчине, который стал частью ее жизни, хотя она очень этому сопротивлялась.

Она сделала оставшиеся два шага и оказалась с ним рядом. Когда она положила ладонь ему на сердце, то увидела, что рука дрожит.

— Отпусти ее. — Марджед положила другую руку ему на грудь и, качнувшись, прислонилась к нему всем телом. Ее лоб оказался прямо у него под подбородком. — Я сделаю все, что попросишь. Герейнт, вспомни, каково это — быть бедным, несчастным и запуганным.

Он так и не пошевельнулся. Руки его по-прежнему были сцеплены за спиной. Тело напряжено. Марджед невольно подумала, что он такого же роста и сложения, как Ребекка. Она не хотела думать о Ребекке. Она считала своим долгом спасти Сирис и ради этого готова была пойти на все, а потом ей предстояло держать ответ за свое необдуманное признание. Она не должна думать о мужчине, которого любит.

— Что ж, предложение заманчивое, — произнес он бесстрастно. — Твое тело в обмен на свободу твоей подруги, Марджед? И я смогу им распоряжаться как пожелаю и сколько пожелаю?

Герейнт. Это был Герейнт. Этот холодный, невозмутимый человек был когда-то тем живым, очаровательным мальчиком, которого она любила.

— Да, — сказала она.

— Твоя подруга уже на свободе, — сказал он. — Как оказалось, произошла ошибка. Ее жених, Мэтью Харли, объяснил, что у них было свидание на холмах, они развлекались как могли, когда между ними случилась небольшая, хм, стычка, после чего она выбежала на дорогу в самом неподходящем месте в самый неподходящий момент. Такое объяснение вполне удовлетворило и меня, и сэра Гектора Уэбба. В конце концов, никто не может усомниться в честности или преданности моего управляющего. Он проводил ее домой. Мне странно, что ты не встретила их по дороге сюда.

Он специально не сказал ей об этом сразу. Позволил ей самой сплести веревку, завязать петлю и набросить на собственную шею. Она тут же отстранилась от него и попятилась, опустив голову и закрыв глаза.

— Марджед, — сказал он, — кто такой Ребекка?

— Не знаю, — ответила она тихим, безжизненным голосом. — А если бы и знала, все равно не сказала бы. Ни за что.

— Есть способы добиться показаний от упрямо не желающих говорить свидетелей, — сказал он.

— Да. — Она все еще не открыла глаза. — Мне кажется, что я смелая, но на самом деле я вовсе в этом не уверена. Возможно, я не выдержу. Я рада, что он отказался назвать мне свое имя.

— Значит, ты все-таки говорила с ним? — последовал вопрос.

— Да. — Она почувствовала внезапный приступ гнева и презрения. Внезапную потребность причинить ему боль, хотя она не знала, конечно, будет ли ее признание неприятным для него. — И я любила его. Мы занимались любовью. Я люблю его. Уверена, что сохранила бы его тайну, если бы он доверил мне ее. Но этого не произошло.

Ей показалось, что молчание длилось очень долго. По какой-то глупой, безумной, необъяснимой причине она вдруг почувствовала себя потерянной. Ей хотелось протянуть руку и снова дотронуться до него, сказать ему, что она вовсе не то подразумевала и что он, Герейнт, все еще небезразличен ей. Что в глубине души она все еще любит его и всегда будет любить. И что она сама не понимает, как может так глубоко и страстно любить Ребекку и в то же время любить Герейнта.

— Марджед, — произнес он, — то, что ты сказала мне в этой комнате, никогда не должно быть произнесено вне ее стен. Ты поняла меня? Ты, как всегда, была неразумно прямолинейна и в то же время поступила нечестно, что так на тебя не похоже. Ты солгала, чтобы спасти свою подругу, которая вовсе не нуждалась в спасении. Побуждения твои достойны восхищения, но действовала ты безрассудно. Если ты расскажешь эту историю кому-нибудь другому, то тебе могут и поверить.

Она все-таки подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они оказались так близко от се лица, что она чуть было не шагнула назад. Но осталась на месте.

— Мне не нужно говорить тебе, что такое тюрьма, не так ли? — продолжал он. — Или что значит быть сосланным на каторгу. Твоя ложь может довести тебя до беды.

Она знала: он не сомневается, что она сказала правду.

— Герейнт… — начала она.

— Ступай теперь домой, — сказал он. — Ты нужна своей свекрови и бабушке.

— Герейнт…

Она снова наклонила голову и закрыла лицо руками. Ей захотелось сказать, что она солгала о своих чувствах к Ребекке. Нет, все-таки она сказала правду. Она любила его всем своим существом. В ту же секунду она отметила, что этим утром Герейнт не воспользовался своим одеколоном и от него пахло просто чистотой. Эта деталь на секунду задержалась в ее сознании и так же быстро покинула его.

— Ступай домой, Марджед. — В его голосе внезапно появилась нежность. — Иметь такого друга, как ты, это просто чудо. Я сам знаю, что это так. Когда-то ты была и моим другом. Помню, как я прибежал однажды домой и рассказал матери, что у меня появился чудесный друг. Мой первый друг. Теперь ступай домой. Твоя ложь дальше меня не пойдет, а я всегда буду помнить о нашей дружбе.

— Герейнт. — Она с тревогой услышала, что в ее голосе появились пронзительные, дрожащие нотки. — Почему жизнь так непредсказуема, даже когда мы стараемся следовать всем правилам? Иногда я просто пугаюсь.

Она повернулась, чтобы последовать его совету. К счастью, он не пошевелился, чтобы остановить ее. Если бы он это сделал, вся ее решимость улетучилась бы и она презирала бы себя до конца жизни. Не успела она сделать несколько шагов, как дверь распахнулась.

— Какого черта здесь происходит, Гер? — В библиотеку вломился Алед Рослин, за его спиной маячил беспомощный дворецкий. При виде Марджед кузнец остановился как вкопанный.

— Полагаю, — произнес Герейнт, — ты, как и Марджед, пришел похлопотать насчет Сирис Вильямс?

Марджед заметила, что Алед смертельно бледен. Хотя, конечно, новость об аресте Сирис он воспринял тяжелее, чем она. Алед любил Сирис.

— Ничего не говори, Алед, — быстро произнесла она. — Сирис уже отпустили. Произошла ошибка.

Кузнец встретился взглядом с Герейнтом поверх ее головы.

— Ее жених подтвердил, что они были вместе, гуляли, а потом вдруг оказались среди банды мятежников Ребекки, разбегавшихся в разные стороны, — пояснил Герейнт. — Мисс Вильямс твой друг, Алед?

На одну секунду Марджед показалось, что кузнец сейчас лишится сознания.

— Можно и так сказать, — ответил он.

— Ясно, — тихо произнес Герейнт за ее спиной.

Как это странно, подумала Марджед, они снова вместе, все трое, как часто бывало в детстве, когда Герейнт затевал какую-нибудь новую проказу. И все же теперь между ними пролегла глубокая пропасть, на одной стороне которой был Герейнт, а на другой она с Аледом. И отношения между ними теперь ужасно натянуты.

— Я свободна и могу идти? — спросила она.

— А разве есть причины считать по-другому? — раздался высокомерный голос графа Уиверна за ее спиной. — Всего доброго, Марджед.

Она умчалась, бросив лишь торопливый взгляд на Аледа, когда проходила мимо. Слава небесам, что она сумела вовремя предупредить его, чтобы он ничего не выболтал по неосторожности, как она.

Она ломала голову, почему Герейнт притворился, будто не поверил ей. Почему отпустил ее? Быть может, он пытался каким-то образом загладить то, что сделал… или скорее не сделал… для Юрвина? Неужели ему не все равно?

Он повел ее домой кратчайшим путем, сначала верхней дорогой у северной границы парка, затем по холмам до отцовской фермы. Он выбрал этот путь специально, чтобы миновать деревню. Они шли рядом и молчали, пока не остановились по взаимному согласию у выхода из парка. Совсем недалеко от того места, где накануне они устроили пикник и обручились.

Лицо Сирис ничего не выражало. Она смотрела под ноги. У Харли защемило сердце.

— Сирис, — заговорил он, — они с тобой плохо обращались?

— Нет, — почти беззвучно произнесла она, покачав головой.

— Ты предала меня, — сказал он.

Только тогда она посмотрела ему в лицо. Взгляд ее был спокоен, хотя в глазах читалась боль. Он понимал, что не стоило так говорить. Предательство было взаимным, с его стороны даже большим, потому что он специально расставил ей ловушку.

— А я предал тебя, — добавил он.

— Да. — Она смотрела все так же спокойно, но теперь печально. — Почему ты им солгал?

— Потому что во всем виноват только я один, — ответил он. — Потому что тебя можно обвинить только в преданности своему народу. Потому что я люблю тебя.

Она вновь потупилась.

— Кто это был? — спросил он. Она слегка покачала головой.

— Кузнец? — Ему не хватило одного беглого взгляда, чтобы узнать всадника, тем более что он больше смотрел на Сирис, чем на человека, с которым она уехала, но всю ночь его терзала мысль, что это был кузнец.

Она уставилась в землю.

— Ты провела с ним ночь, Сирис?

Он знал, что это так. Ему пришлось возвращаться пешком от разрушенной заставы, тогда как она была на коне. Вероятнее всего, она добралась домой задолго до того, как он дошел до конца тропы, ведущей к дому ее отца. Но он все равно провел остаток ночи, наблюдая за домом. Поджидая ее на дороге, он старался убедить себя, что она давным-давно крепко спит в своей комнате. Она вернулась домой на рассвете, со стороны Глиндери.

Сирис ничего не ответила. Харли продолжал:

— Вчера ты сказала мне, что девственна. А сегодня ты можешь сказать то же самое?

Она опять посмотрела на него.

— Нет, Мэтью, — тихо ответила Сирис. — Прости. Ты захочешь отказаться от своего предложения, которое сделал мне вчера, а я должна изменить свой ответ. Прости.

— А ты пошла бы предупреждать их вчера ночью, если бы его не было с ними? — язвительно поинтересовался Харли.

— Это мой народ, Мэтью, — ответила она. — Мне не нравится, что они делают, но они делают это искренне, убежденные, что это единственный способ протестовать против невыносимых условий нашей жизни. Я пошла, потому что это мой народ.

— И потому, что ты любишь его. — Харли все никак не мог отступить от своего. — Скажи это, Сирис. Ты осталась с ним вчера ночью. Ты бы так не поступила, если бы не чувствовала к нему любви, не так ли?

— Прости, Мэтью. — Ее глаза наполнились слезами. — Мне не следовало говорить «да». Ты мне нравился, и я думала, что этого достаточно. Ты заслуживаешь лучшего.

Он ей, оказывается, нравился! Харли от бессилия сжал кулаки.

— Тебе не нужно идти дальше, — сказала она. — Будет лучше, если отсюда я пойду сама.

Он кивнул и долго смотрел ей вслед, представляя ее маленькую фигурку, распростертую под кузнецом.

— Сирис, — прокричал он ей вдогонку. Она обернулась и посмотрела на него. — Скажи своему любовнику, что я обязательно поймаю его и прослежу, чтобы его осудили по самым строгим меркам. Наслаждайся им, пока можешь. Скоро этому придет конец. Остаток жизни он проведет на каторге.

Она посмотрела на него долгим взглядом, ничего не ответила, а потом снова повернулась и пошла по холму. Он опустился на землю и, опершись локтями в поднятые колени, закрыл глаза руками. Вчера ему следовало воспользоваться ею, когда подвернулась возможность. Если бы он только знал, как все обернется, он бы насладился ею в полной мере. Он показал бы ей некоторые фокусы, которые любил проделывать со шлюхами, желавшими заработать лишнюю монету помимо основной платы. И прошлой ночью, когда настала очередь кузнеца, он нашел бы ее всю слегка помятую и в синяках.

Наверняка вчера тем всадником был кузнец. Харли поднял голову и обхватил колени руками. Он такого же роста и сложения. Кузнец был одной из «дочерей» Ребекки. А сама Ребекка — то есть сам, разумеется, ждал на холме, пока кузнец благополучно не вернулся с Сирис. А ведь он этим ожиданием подвергал себя опасности, особенно в таком заметном одеянии. С чего бы ему было ждать? Потому что он тоже знал Сирис и беспокоился о ней? Из чувства преданности к своей «дочери»? Потому что именно эта «дочь» была его близким другом? Значит ли это, что Ребекка тоже живет в Глиндери или где-то поблизости?

А может быть, совсем близко? Теперь это предположение казалось таким же невероятным, как и вчера ночью, когда впервые промелькнуло у него в голове. Но сейчас хотя бы можно как следует подумать. Он мысленно сопоставил кое-какие факты, взятые наугад, не пытаясь при этом собрать их в одно целое.

Рядом с Ребеккой на коне сидел еще кто-то. С виду молодой паренек. Но сидел он боком, обхватив руками талию Ребекки. Женщина? Весьма вероятно. Вчера вечером графа Уиверна не оказалось дома, когда Харли искал его, и никто не знал, куда он ушел. Камердинер думал, что хозяин рано отправился на покой. Граф Уиверн вернулся домой незадолго до рассвета. Он не заметил Харли, когда проезжал по холму выше фермы Вильямсов. На нем не было ни пальто, ни плаща, ни шляпы, но к седлу была привязана довольно объемистая скатка, а сам он то и дело запускал пальцы в шевелюру, приглаживая ее, как будто только что снял шляпу.

Может, он возвращался домой после романтического свидания с любовницей? Харли сомневался, что хозяин смог отыскать себе подругу в этом уголке Уэльса, где все жители придерживались строгой религиозной морали. Но в одном Харли не сомневался. Он узнал об этом, поговорив со старым садовником после приезда Уиверна из Англии. В детстве у хозяина были два близких друга, еще до того, как стало известно, что он законнорожденный. Алед Рослин, теперешний кузнец Глиндери, и Марджед Ллуид, теперь Марджед Эванс, которая жила без мужчины на ферме Тайгуин, расположенной еще выше, чем ферма Вильямсов. Юрвин Эванс умер по дороге на каторгу, куда его сослали за попытку разрушить лососевую запруду. Его вдова, должно быть, сердитая молодая женщина, не говоря о том, что она хорошенькая и, вероятно, пылкая.

Глава 24

Вскоре после ухода Аледа Герейнт понял — день будет трудный. Его друга вполне удовлетворило, что имя Сирис Вильямс вне подозрений и можно не бояться нового ареста. А вот ее алиби, представленное, чтобы снять с нее все подозрения, удовлетворило его гораздо меньше. До вчерашней ночи Герейнт и не подозревал, что между этими двумя людьми существует романтическая привязанность. Видимо, Сирис хорошо обработала и перевязала рану Аледа, потому что утром никаких явных признаков воспаления не было. Но Алед, очевидно, все равно страдал от боли, потому что был очень бледен.

У Герейнта не было времени обдумать события прошлой ночи. Или то, что произошло утром. Положение было угрожающим. Он никак не ожидал, что Сирис Вильямс проявит такую смелость или Харли прибегнет ко лжи, чтобы выручить ее. Почему управляющий солгал? Потому что любит Сирис? Образовался любовный треугольник — значит, ждать беды.

А потом еще приход Марджед и ее безрассудная и в то же время такая характерная для нее попытка спасти Сирис, заняв ее место. Чтобы добиться освобождения подруги, она предложила ему себя, что пришлось ему не по вкусу. И все же он не мог не чувствовать огромную гордость за нее и почти болезненную любовь. Для него было настоящей мукой этим утром играть роль графа Уиверна, оставаться холодным, чувствовать ее прикосновение и никак на него не реагировать. А ведь он каждой своей клеткой помнил, как они несколько часов назад занимались любовью — нежно и страстно.

Он сам для себя вырыл яму и не знал, как из нее выбраться.

Но у него не было возможности все обдумать. Пришел дворецкий с визитной карточкой на подносе. Бросив на нее взгляд, Герейнт повеселел и велел тут же пригласить мистера Томаса Кемпбелла Фостера из «Таймс». Это был журналист, которому он написал. Герейнт лично знал этого человека, уважал за его работу и теперь возлагал на него большие надежды.

— Томас. — Он пошел навстречу гостю, протянув правую руку, как только тот перешагнул порог библиотеки. — Удивительный сюрприз, хотя очень приятный. Что привело тебя в этот Богом забытый уголок Британии? — Герейнт помнил, что Фостеру написал Ребекка, а не граф Уиверн.

— Уиверн. — Фостер с улыбкой отвесил легкий поклон. — Должен признаться, я ожидал здесь увидеть заброшенные земли и дикарей. Для меня было приятной неожиданностью лицезреть прелестный пейзаж и услышать язык, который звучит очень мелодично, хотя и непонятно.

Герейнт подошел к буфету, чтобы угостить своего приятеля, и подвел его к кожаному креслу у камина.

— Присаживайся и расскажи, что привело тебя сюда. Дело или удовольствие?

— Вообще-то дело, — ответил Фостер, усаживаясь и принимая предложенный бокал. — Я получил красноречивое и бесстрастное письмо от Ребекки с приглашением приехать сюда и самому разобраться в том, что здесь происходит.

— Вот как, — произнес Герейнт, опускаясь в кресло напротив журналиста. — Ребекка.

— Не знаю, как связаться с ним, — продолжил Фостер. — Надеюсь, он сам найдет меня, когда услышит о моем приезде. А пока я собираюсь переговорить со всеми местными землевладельцами, чтобы услышать их версию событий. Скорее всего они изложат факты по-другому. Но журналистика как раз и призвана отделить правду от предубеждения и истерии и точно осветить события, отдавая должное обеим сторонам. Я с восторгом узнал, что твое валлийское поместье находится в самом центре новой волны беспорядков. Поэтому я и приехал вначале к тебе, Уиверн. Не откажешься дать мне интервью?

Герейнт положил ногу на ногу и поджал губы.

— Эта новая волна беспорядков, как ты говоришь, началась после моего приезда, — неторопливо произнес он. — Можно даже сказать, что я каким-то образом спровоцировал мятежи. Я провел несколько реформ и хотел осуществить более глобальные изменения с помощью моих соседей, которых пытался склонить к совместным действиям. Но, столкнувшись с враждебностью, был вынужден отказаться от своей цели. А затем появился Ребекка. Наверное, я невольно разворошил улей.

Томас Фостер смотрел на него с интересом.

— Это неожиданно, — сказал он. — Не хочешь ли ты сказать, будто мятежники в какой-то степени правы?

Герейнт на секунду задумался.

— Полагаю, нельзя назвать правым делом беззаконие и разрушение общественной собственности, — сказал он. — Но должен признать, я в чем-то симпатизирую Ребекке и его сторонникам. У них, видимо, не было другого выбора. Слишком долго им приходилось общаться с глухими людьми. Не уверен, что ты об этом знаешь, Томас, но свои первые двенадцать лет, до того как дедушка убедился, что я его законный наследник, я прожил здесь среди беднейших бедняков. Это было давно, но я до сих пор помню, каково быть бедным и беззащитным. Если бы дедушка так никогда и не убедился в законности моего рождения, я бы, наверное, сам примкнул к мятежникам. — Герейнт улыбнулся. — Я всегда верховодил, так что скорее всего сам бы стал Ребеккой.

Томас Фостер присвистнул и устроился в кресле поудобнее, отбросив церемонии.

— Расскажи поподробнее, — попросил он. — Интереснейшая история, из которой получится отличная статья для «Тайме». Пэр Англии, который симпатизирует мятежникам, оттого что провел детство среди них. Прошу тебя, расскажи мне все, что знаешь, и все, что чувствуешь.

Герейнт рассмеялся.

— Если у тебя есть свободный час или два, — сказал он. — Но для начала не хочешь ли еще выпить?

Спустя какое-то время Герейнт сидел за столом и писал письмо мистеру Томасу Кемпбеллу Фостеру от имени Ребекки, приглашая журналиста на встречу с ней, ее «дочерьми» и детьми через два дня.

Герейнт решил, что не рискует, заранее раскрыв время и место встречи. Фостер был человек порядочный, к тому же профессионал, готовый на все ради захватывающей истории. Такой не выдаст. Наоборот, он будет скрывать источник информации. Герейнт вспомнил, что Фостер как-то провел несколько дней в тюрьме Ньюгейт за то, что отказался поделиться откровениями осужденного убийцы.

На холмах даже большая толпа может собраться незаметно. Если они выберут место подальше от дороги или заставы, то их не обнаружит ни один констебль. Фостер получит все сведения, какие ему нужны, на такой встрече — от Ребекки, «дочерей», любого мужчины в толпе, кто захочет поделиться своими горестями. Герейнт усмехнулся. Или любой женщины. Он не мог представить, чтобы Марджед смолчала.

Возможно, после беседы они совершат поход к заставе и разрушат ее. Возможно, Фостер пойдет вместе с ними, если захочет увидеть все собственными глазами и потом поместить в газете отчет о том, что в действительности произошло.

Во время беседы у камина Фостер рассказал ему, будто в Лондоне поговаривают об учреждении специальной комиссии, которая должна будет приехать в Уэльс, чтобы опросить как можно больше людей и выяснить, в чем же истинная причина всех жалоб и беспорядков. Если Фостеру удастся собрать интересный материал для публикации в самой читаемой лондонской газете, тогда, вероятно, появится больше шансов привлечь внимание общественности к проблеме.

«Остается только надеяться на это, — подумал Герейнт, — ставя под письмом размашистую подпись. Надеяться и продолжать свое дело, хотя с каждым днем оно становилось все опаснее».

Сирис с матерью были на кухне, когда появился Алед. Бледный как тень. Не успели он и Сирис обменяться хотя бы словом, как в дом вошел Ниниан Вильямс. Вид у него был грозный.

— Ну, Алед Рослин, — сказал он, — вчера моя дочь была обручена с Мэтью Харли. Сегодня я хочу услышать, что она твоя невеста, иначе выйдем отсюда и я поговорю с тобой по-другому, при помощи кулаков.

— Хорошо, Ниниан, — ответил Алед, не сводя глаз с Сирис. Она, потупившись, мешала суп в котле, подвешенном над огнем. — Но чтобы сделать такое объявление, нужны двое. Можно нам с глазу на глаз поговорить с Сирис?

— Вчера вечером наша дочь солгала нам, — сказал Ниниан. — А потом она опозорила нас, себя, свою церковь, войдя в блуд с тобой, будучи невестой другого мужчины. Я не уверен, что такое поведение можно простить. Придется поговорить с преподобным Ллуидом. Брак между людьми, совершившими блуд, это уже шаг в правильную сторону. В данном случае согласие моей дочери вовсе не нужно.

Его дорогая, нежная Сирис. Видимо, после тяжкого испытания, что выпало ей утром, она во всем призналась своим родителям. И Ниниан теперь повел себя так, как повел бы любой отец на его месте. Он, наверное, испугался до смерти, когда его дочь поволокли в Тегфан.

— Ниниан, — миссис Вильямс закрыла лицо фартуком, — как ты жесток с собственной дочерью. Если бы не твои ноги, ты бы сам пошел за Ребеккой.

— Я вовсе не против походов с Ребеккой, — сказал он. — Я против лжи и блуда.

— Сирис, — обратился к ней Алед, — давай выйдем и поговорим об этом, хорошо?

Рука, мешавшая в котле, замерла, но глаз Сирис не подняла.

— Ладно, — сказала она, отложила в сторону ложку, вытерла руки о фартук и направилась к двери.

Алед последовал за ней.

— Далеко не уходите, чтобы вас было видно, — велел Ниниан.

Алед кивнул.

Сирис прошла по двору и остановилась у калитки. Она не открыла ее, а повернулась, прислонилась к ней спиной и только тогда посмотрела ему в глаза.

— Алед, — произнесла она, — я не кривила душой, когда сказала, что сегодня мне не будет стыдно. Мне следовало бы устыдиться, но этого не произошло. И ты ничего мне не должен. Я сделала это по доброй воле.

— Любимая, — сказал он, подходя к ней, хотя чувствовал спиной испепеляющий взгляд ее отца, — Герейнт рассказал мне, что ты держалась очень храбро. Я горжусь тобой.

— Герейнт? — Сирис нахмурилась.

— Он был моим другом, — сказал кузнец. — Он все еще мой друг.

— И твой враг, — печально добавила она. — Мы живем в нелегкое время.

— Они с тобой дурно обращались? — спросил он. — Жаль, меня не было рядом, чтобы помочь тебе.

— Констебли были грубоваты, — сказала она, — хотя, мне кажется, они не пытались причинить мне боль. Граф остановил сэра Гектора Уэбба, когда тот собирался ударить меня. Я не верю, что граф плохой человек, Алед. Мне кажется, он в чем-то тоже жертва обстоятельств, как и мы.

— Харли солгал, чтобы освободить тебя, — сказал кузнец. Это был не вопрос. Он сказал то, о чем не хотел знать, о чем боялся услышать из ее уст, несмотря на те слова, с которых она начала их разговор.

— Да. — Взгляд ее стал совсем печальным. — Вчера мы с ним предали друг друга, Алед, и, конечно, наша помолвка расторгнута. Но наверное, он все-таки еще немного думает обо мне, раз поступил так сегодня утром. Я не могу ненавидеть его. Но я не люблю его и никогда не любила. Просто… мне хотелось замуж, и я подумала, что с ним у меня что-нибудь получится. Это было глупо.

— Значит, мы поженимся, любимая? — спросил он. Сердце его забилось быстрее, дыхание участилось. — Твой отец требует этого, да и преподобный Ллуид тоже потребует, когда узнает. И в самом деле, так будет правильнее всего после вчерашнего. Если скажешь, если так тебе будет спокойнее, я перестану ходить в походы с Ребеккой. Ну так что, мне можно поговорить с преподобным Ллуидом и назначить день свадьбы?

Она улыбалась, хотя взгляд ее был по-прежнему печальным.

— Это самые чудесные слова из всех, какие я когда-либо от тебя слышала, — сказала она. — Драгоценный дар. Позволь и мне в ответ преподнести тебе такой же. Я выйду за тебя, Алед, и сделаю твой дом уютным, и рожу тебе детей, и буду любить тебя до конца своей жизни. И если иногда ты будешь совершать то, что велит тебе совесть, то я буду уважать твои поступки, даже если не смогу с ними согласиться. И я верю, что ты тоже будешь уважать то, что дорого мне. Если ты чувствуешь, что должен поддержать Ребекку, то, значит, сделай это, а я буду сидеть дома и молиться о твоем благополучном возвращении.

Улыбнувшись, они бросились друг другу в объятия — Алед только слегка поморщился, но Сирис постаралась не тронуть раненое плечо. Они простояли, молча обнявшись, несколько минут, пока их внимание не привлек громкий и настойчивый кашель, донесшийся от дома.

В дверях бок о бок стояли Ниниан Вильямс и его жена. У обоих был довольный вид, хотя Ниниан старался напустить на себя свирепость, а миссис Вильямс снова закрыла лицо фартуком.

Они карабкались по холмам, а потом снова спускались в долины. Прошли, должно быть, уже несколько миль. Стояла необычная жара. Трава под ногами была сухой и пыльной.

Алед сказал, что сегодня состоится собрание, а потом, возможно, они пойдут разрушать заставу. Сейчас, чтобы покинуть дом и отправиться на собрание, требовалось больше смелости. Констебли до сих пор не покинули Тегфан. Никто не знал, где они бродят, за кем наблюдают. В прошлый раз они выследили Сирис, хотя она никогда не принимала участия в походах Ребекки. Марджед подумала, что, если они прошли за Сирис весь путь от отцовского дома, значит, немного раньше они должны заметить двоих людей, которые тоже спускались с холма, — Уолдо Парри и ее.

Она была склонна остаться сегодня дома. Но вовсе не из-за страха. Марджед не была уверена, что готова вновь встретиться с Ребеккой. Она тосковала по нему, по его близости, по его любви. Не просто физической любви, хотя с ним это было опьяняюще чудесно, она даже не представляла, что так бывает. Ей казалось, между ними возникла и духовная близость, чувство, что они принадлежат друг другу, что они лучшие друзья, хотя она не знала имени своего возлюбленного и никогда не видела его лица. Ей казалось, что она Ребекке почти как жена. Но только почти.

Марджед до сих пор было не по себе, когда она вспоминала о последней встрече с Герейнтом в Тегфане. Она стыдилась того, что предложила ему в обмен на свободу Сирис, но знала, что выполнила бы свое обещание и сейчас готова выполнить, если это единственный способ оставить Сирис на свободе. Но как вообще она посмела предложить такое, если принадлежит Ребекке? Смогла бы она вернуться к Ребекке сегодня ночью, если бы действительно отдалась Герейнту? Глупо было задаваться этим вопросом, потому что в действительности никто не потребовал от нее такой жертвы. Но разве намерение менее позорно самого поступка? Она переспала бы с ним, если бы он попросил.

Марджед споткнулась о камень, выругалась, но Дилан Оуэн успел поддержать ее.

— Одно хорошо, Марджед, — сказал он усмехаясь, — если ты растянула ногу, то в отличие от нас вернешься домой с шиком, на коне.

Они все знают, что она женщина Ребекки, подумала Марджед. Возможно, даже подозревают, что он ее любовник. Правда, никто с ней об этом не заговаривал. Хорошие люди ее соседи и друзья. Но помоги ей Господь, если ее отец что-нибудь услышит хотя бы краем уха.

— Если я вернусь домой верхом, — в ответ рассмеялась она, — то, так и быть, вспомню о твоих мозолях, Дилан. На одну секунду.

Если. У нее теплилась слабая надежда, что сегодня он не разглядит ее в толпе и позволит вернуться домой с друзьями. Она даже не представляла, как посмотрит ему в глаза. Она любила его нежно и страстно, но ее тяготило чувство вины, словно она изменила ему. Потому что она не только была готова отдаться Герейнту, она хотела отдаться.

Ну вот она и призналась сама себе. Подумала то, о чем старалась не думать целых два дня, чувствуя себя виноватой. Когда она дотронулась до Герейнта и предложила ему себя, то ее как ножом пронзило острое желание. Ей захотелось, чтобы он избавил ее от этой боли, заставил ее испытать восторг. Ей захотелось пережить с ним то, что она пережила с Юрвином, а потом с Ребеккой.

Вот так. Пусть мысленно, но она все-таки назвала вещи своими именами — и от этого почувствовала себя еще несчастнее. Ее тяготила не только вина, она была в смятении. Как можно любить одного мужчину и в то же время желать другого? Неужели внебрачная связь делает из некогда порядочной женщины неразборчивую развратницу? Она знала, как бы ответил на этот вопрос ее отец. И наверное, был бы прав.

Тут ее мысли прервались. Они соединились с другим отрядом в низине между двумя холмами. В самой гуще людей, на небольшом возвышении, стоял Ребекка. Он был без коня, но выглядел таким же высоким, великолепным и властным, как всегда.

Бросив на него лишь один взгляд, она немного успокоилась, потому что почувствовала прилив любви, и не только плотской. Глядя на него, она теперь убедилась, что любит его одного. Как она могла даже на секунду усомниться в своих чувствах к нему?

Рядом с ним стоял незнакомец. Большинство собравшихся тоже были ей незнакомы, но этот мужчина не прятал лица и был одет дорого и модно. Он озирался с неподдельным интересом.

Алед спешился и присоединился к остальным «дочерям», стоявшим с Ребеккой на холме. Там же находился незнакомец, а с ним еще один человек, замаскированный, как и все остальные, но не в костюме «дочери». Его роль стала ясна, когда собрание началось. Это был переводчик, переводивший на английский все, что говорил Ребекка, хотя, как отметила Марджед, английскую речь он не переводил на валлийский для Ребекки.

Марджед удивило, почему Ребекка не захотел говорить по-английски. Почти все ее знакомые говорили на этом языке, кто лучше, кто хуже, а Ребекка, как ей казалось, был умным, образованным человеком. И он явно отлично понимал все, что ему говорили, но по какой-то причине предпочел общаться через переводчика.

Незнакомец был англичанином из Лондона. Он работал в газете и собирал сведения о мятежах Ребекки и причинах, повлекших беспорядки. Он уже успел переговорить со всеми местными землевладельцами и теперь пожелал услышать, что скажут сам Ребекка и его последователи. Если им удастся убедить его, что у них есть все основания к мятежу, и если он сможет привлечь внимание англичан к их бедам, то, возможно, сослужит им хорошую службу. В правительстве уже шли разговоры, чтобы послать комиссию в Западный Уэльс, которой предстояло выполнить то, чем он сейчас занимался, но уже на официальном уровне.

Как это здорово, что они уже добились своей цели — привлечь к себе внимание — и что приехал этот человек, пожелавший выслушать и их доводы, а не только одних господ. Вполне вероятно, что скептики окажутся не правы. Вполне вероятно, что зло, которое они причинили по необходимости, выльется в добро. Вполне вероятно, что Ребекка станет национальным героем. Кажется, именно письмо от Ребекки привело в Уэльс этого журналиста из «Тайме».

Значит, это все-таки он написал письмо, всколыхнувшее людей? Марджед не отрываясь смотрела на него. Она уже так привыкла к длинному балахону, парику и маске, что его вид начал ей казаться почти естественным. Но на секунду ее снова охватило острое любопытство: кто же скрывается под маской? Как он выглядит? Какую жизнь ведет? Ей казалось странным, что она не может ответить на эти вопросы, хотя как мужчину знала его гораздо лучше, чем Юрвина за все пять лет супружества.

Собрание длилось целый час и могло бы затянуться надолго, если бы Ребекка не положил ему конец в тот момент, когда жалобы, высказанные мистеру Фостеру из «Тайме», начали повторяться. Говорили многие. Она сама говорила — кратко рассказала о несправедливости, которую попытался исправить Юрвин, и какая его за это постигла участь.

Мистер Фостер переговорил со всеми землевладельцами, каких она помнила. Наверняка говорил и с Герейнтом. Интересно, упомянул ли Герейнт о лососевой запруде и о том, что разрушил ее вскоре после своего приезда в Тегфан? Удалось ли ему убедить мистера Фостера, что крестьяне страдают не по его вине, что такой порядок заведен давным-давно? В ней закипела злость при мысли о том, что англичанин ведь мог и поверить этой лжи.

Хотя, конечно, Герейнт разрушил запруду. И приказал убрать все ловушки. Почему? Ей не хотелось опять задавать себе этот вопрос. Во всяком случае, с тех пор больше никаких изменений не последовало.

Правда, еще он помешал сэру Гектору Уэббу ударить Сирис и отказался задержать ее для дальнейшего допроса после того, как мистер Харли выгородил свою невесту. А кроме того, притворился, что поверил, будто признание, которое она, Марджед, сделала ему, лживо, и отпустил на все четыре стороны.

Почему он ее отпустил? Сначала она думала, что он оказал ей это благодеяние для того, чтобы беспрепятственно преследовать ее — ведь не сможет же она теперь попросить оставить ее в покое. Но прошло два дня, а он не показывался ей на глаза.

Ее раздражало, что поведение Герейнта Пендерина, графа Уиверна, совершенно необъяснимо, что к нему не подходил ни один ярлык, а ей так хотелось считать его закоренелым негодяем.

Снова заговорил Ребекка и снова поглотил все внимание Марджед. Он воздел руки к небу — явный знак того, что поведет их на новое дело. Так и оказалось: им предстояло разрушить заставу и временный домик, которые восстановили возле Пенфро, куда они ходили в самый первый раз. Мистер Фостер собирался идти вместе с ними.

Во время разрушения заставы она то и дело бросала взгляды на мистера Фостера. Разрушение — всегда большое зло. Ей хотелось знать, возмущен ли он или все-таки на него произвели впечатление слаженность и дисциплинированность их действий, вежливое обращение с новым смотрителем заставы, хотя тот ругался на чем свет стоит. Как всегда, смотрителю дали время, чтобы вынести вещи из дома и отойти на безопасное расстояние. Как всегда, они получили приказ ни словом, ни делом не обидеть его. В ответ на гневную брань сторожа никто не отреагировал даже ворчанием. Ей было интересно, отметил ли мистер Фостер, какого безоговорочного подчинения добился Ребекка, даже не повышая голоса.

Не мог же мистер Фостер ничего этого не заметить и не понять, что они вовсе не оголтелая толпа черни, которая стремится только к разрушению. Наверняка он может помочь и поможет.

Внезапно Марджед поняла, что устала от мятежей Ребекки. Она устала от опасности. Она устала от беспокойства за Ребекку. Ей хотелось покоя. Но если мятежи прекратятся, то она потеряет Ребекку. Увидит ли она когда-нибудь его снова? И если увидит, то узнает ли? Обязательно узнает, решила она. Если когда-нибудь пройдет мимо него на улице или окажется в одном доме с ним, она обязательно его узнает.

Хотя может случиться и так, что она потеряет его, когда этим ночным походам придет конец.

Но пока это время не настало. Ребекка распустил свое войско, и все разошлись в разные стороны, мистер Фостер тоже исчез. И тогда Ребекка оказался рядом с ней и, как всегда, наклонившись с седла, протянул ей руку. Она улыбнулась, дала ему руку и поставила ногу в стремя.

Она не будет думать о том, что ждет ее впереди, решила Марджед, прижавшись к нему и закрыв глаза, когда они тронулись в путь к ее дому. Пока не будет.

Глава 25

Герейнт был полон воодушевления. Несмотря на многочисленные опасности, все вышло так, как он и предполагал. Выступая от имени графа Уиверна, он просветил Фостера и пробудил в нем сочувствие к мятежникам. Когда же он превратился в Ребекку, то его сторонники вместе с ним изложили свою позицию четко и ясно. Фостер имел возможность убедиться этой ночью, что они вовсе не жестокая истеричная толпа, настроенная лишь на бессмысленное разрушение. Возможно, он даже понял, что они воюют с несправедливой системой, угнетающей народ.

Он верил, что Фостер разберется в сути дела и опишет все в меру красноречиво, чтобы возбудить интерес и сочувствие читающей публики Лондона. Если все это произойдет достаточно быстро и если в Западный Уэльс действительно пришлют комиссию, куда войдут умные, непредвзято настроенные люди, тогда, безусловно, мятежам вскоре придет конец. Отпадет необходимость в протесте ради привлечения внимания.

Больше он не будет Ребеккой. Предводитель мятежников растает как дым, и только два-три человека будут знать, кто когда-то скрывался под этой маской. Марджед никогда не узнает. От этой мысли он невольно крепче обнял ее, а она, что-то неразборчиво пробормотав, глубже зарылась ему в плечо. Оказывается, она дремлет, подумал он с улыбкой. Какая все-таки поразительная женщина. И как он любит ее. Неужели он навсегда потеряет ее, когда Ребекка исчезнет? Существует ли вообще хоть какой-нибудь способ для Герейнта Пендерина завоевать ее любовь? Он думал, что нет.

Он снова выбрал дорогу, которая должна была привести их на вересковую пустошь выше Тегфана и Тайгуина. Направил лошадь прямо к полуразрушенной лачуге, служившей когда-то домом. Да, домом. Здесь он узнал материнскую любовь, а совсем недавно познал любовь этой женщины. Странно, что такое холодное, жалкое жилище вместило в себя так много любви. Он вспомнил о великолепном Тегфане, дышащем холодом и одиночеством.

Марджед зашевелилась, как только лошадь замерла. Герейнт спешился, помог ей спуститься на землю, привязал лошадь возле дома, где животное не заметят с дороги, и забрал с седла скатку. Марджед стояла рядом, ожидая его. Он прислонил ее к стене дома и поцеловал. Она была теплой после сна. Удивительно, подумал он, как быстро становишься зависимым от любви другого человека. Не просто физической любви, хотя он уже пылал к ней желанием, но и эмоциональной любви. Он зависел от ее любви, уважения, дружбы. Его пугало, когда он вспоминал, что все эти дары предназначались человеку, который не существовал. И все же он нуждался в этих дарах, как нуждался в воздухе и воде.

— Давай зайдем в дом, — прошептал он возле ее губ, — и устроимся поудобнее.

Теплота и расслабленность тут же исчезли. Марджед оттолкнула его и, повернувшись спиной, уставилась в темноту, за угол лачуги.

— Я должна тебе кое-что сказать, — произнесла она. Внутри у него сжалось. Она носит ребенка. О Господи, она носит ребенка. Он почувствовал и отчаяние, и радость одновременно.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Никогда не верила, что можно полюбить так сильно, как я люблю сейчас. И все же… мне кажется, я предала тебя.

Он стоял не шевелясь, ждал, что последует дальше.

— Когда два дня назад арестовали Сирис Вильямс, — продолжила Марджед, — я подумала, что она попадет в тюрьму, где ее будут пытать, чтобы добиться сведений. Ты ведь слышал, что ее арестовали? Я подумала, ее сошлют на каторгу, хотя она ни в чем не виновата, ее можно обвинить лишь в одном — что она думала только о нашей безопасности. Поэтому я отправилась в Тегфан и сказала графу Уиверну, что на дороге возле разрушенной заставы видели меня, а не Сирис. Я сказала ему, что я твоя сторонница. — Марджед помолчала. — Я даже сказала ему, что мы любовники.

Марджед! Неисправимо честна. Он теперь догадался, что она собирается ему сказать, хотя точно не знал, какие слова подберет.

— Ты поступила невероятно смело, дорогая моя, — сказал он.

— Невероятно глупо, — возразила она, невесело усмехнувшись. — До сих пор не пойму, почему он решил сделать вид, что я лгу.

— Кто бы по доброй воле сделал подобное признание, если бы оно на самом деле было правдивым? — спросил он. — Почему же ты думаешь, что предала меня?

Он услышал, как она прерывисто вздохнула.

— Когда я все еще думала, что Сирис держат взаперти, — сказала она, — до того, как узнала, что ее освободили, я сказала Гер… графу, что готова на все, лишь бы он отпустил ее. Нет, пока ничего не говори, — поспешно добавила она, когда он хотел было прервать ее. — Ты ведь понимаешь, что я хочу сказать, не так ли? Я коснулась его, прижалась всем телом. Я предложила ему себя.

— Но он не принял предложения? — последовал вопрос.

— Нет, — ответила она.

— Значит, никакого вреда в этом не было. — Он положил руку ей на плечо, но она сбросила ее.

— Но я бы сдержала слово, — сказала она. — Я бы отдалась ему столько раз, сколько он захотел. Я сделала предложение. Это он отклонил его, а не я.

— Ты сделала это, чтобы спасти подругу, — сказал он, вновь дотрагиваясь до ее плеча. На этот раз она не сбросила его руки. — Мы все знаем, что говорит Библия: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Или что-то в этом роде… я не уверен, что процитировал дословно. А ты готова была отдать нечто большее, Марджед. Я могу только уважать тебя за это.

Неужели это такая жертва — отдаться Герейнту Пендерину, — что она так мучительно терзается? Ему передались ее страдание и чувство вины. Тогда он повернул Марджед к себе и даже разглядел в темноте огромные глаза, наполненные слезами. Он обнял ее и поцеловал.

— Зайдем внутрь, — сказал он.

Но она по-прежнему была напряжена. Откинув голову, она посмотрела ему прямо в лицо.

— Это не все, — сказала она. — Я должна рассказать тебе остальное.

— Что, любимая? — спросил он.

— Я хотела этого, — выпалила она и буквально окаменела у него в руках. — Мне самой трудно во всем разобраться, но я должна сказать тебе правду. Я люблю тебя. Люблю всем сердцем, хотя даже это кажется абсурдным, ведь я так мало о тебе знаю. А его я ненавижу всем сердцем. И все же мне хотелось этого. Я сама в ужасе, но это так. Как видишь, я предала тебя, потому что не только добровольно предложила себя, но и даже хотела, чтобы это случилось. Теперь я вернусь в Тайгуин пешком, а ты спокойно поезжай домой. Я… возможно, я не приму участия в следующем походе. То есть совершенно точно не приду. Прости меня. Я не хотела…

— Марджед.

Он крепко прижал ее к себе, не веря, что в одно и то же время можно испытывать такую радость и быть таким несчастным. Значит, в тот раз она хотела его. А у Марджед желание не может быть продиктовано только одним зовом плоти. Если бы не ее ненависть, вполне оправданная, она бы снова его полюбила. Он был уверен, что она неосознанно соединила их вместе — Герейнта и Ребекку, сама не понимая, почему так поступила.

И все же он чувствовал себя несчастным. Она была удивительно честна с ним, а он, когда выступал в роли Ребекки, все время лгал ей. Герейнт решил, что ему следует сказать ей правду, прямо сейчас. Он должен был сказать ей правду. И какова бы ни была ее реакция, он был уверен, что она никогда не предаст его.

— Марджед, — сказал он, — у всех нас в жизни есть что-то, чего мы стыдимся. Во всяком случае, в моей такого много.

— Не рассказывай, — торопливо произнесла она, снова взглянув ему в лицо. — Ничего больше не говори. Если тебе кажется, что ты должен мне в чем-то признаться, чтобы я чувствовала себя лучше, то не стоит. Меня как будто побили. Все, во что я верю сейчас, — это ты и моя любовь к тебе. Больше ничего не говори. Ты меня простишь? Если нет, я пойду домой без лишних слов. Если простишь, тогда давай займемся любовью. Ты мне нужен… если ты согласен простить меня.

Он пристально вглядывался в ее затуманенные глаза. Ему так хотелось признаться сейчас во всем. Очень хотелось.

— Прошу тебя, — взмолилась она, — скажи «да» или «нет». Ничего более. Сегодня мне больше не выдержать.

— Раз так, пойдем в дом, — сказал он. — Я люблю тебя, Марджед.

Он увидел, что она улыбается.

— Однажды ты расскажешь мне все, — промолвила она, — все мрачные подробности своей жизни. Но не сегодня. Сейчас впервые я не хочу ни о чем знать. Я хочу любить. Я хочу доказать тебе и самой себе, что ты значишь все для меня.

— Мы будем любить друг друга, — сказал он, ведя ее в темный угол, уже знакомый им по прежней встрече. — Я весь горю от желания к тебе, любимая.

Он расстелил одеяло и опустился на него вместе с ней.

Она лежала в его объятиях, чувствуя покой и негу. Он спал, что редко с ним случалось во время их встреч. Она снова была счастлива. Она знала, что именно здесь ей хотелось быть, что именно здесь ее место. Что бы она ни чувствовала к Герейнту два дня назад, то была не любовь. Она во всем призналась Ребекке, и он принял ее признание, которое никак не повлияло на его чувство. Она подумала, что Ребекка — мужчина невероятно широкой души.

Сейчас она могла бы уже знать, кто он такой. Она почувствовала, что он готов ей все рассказать. Почему же она не захотела, чтобы он это сделал? Она сама удивилась своему решению. Неужели ей нравилась эта сказка? Пока она не видела его лица и не слышала его имени, пока ничего не знала о его жизни, за исключением фактов, относящихся к Ребекке, она могла вообразить его любым мужчиной, каким только захотела бы. А может быть, она слишком высокого о нем мнения? Может быть, в реальной жизни он вовсе не такой чудесный, как ей кажется?

Возможно, ей действительно не хотелось знать правду. Гораздо сложнее иметь дело с невыдуманным, реальным человеком. Если живешь рядом с таким, то нужно к нему приспосабливаться, учиться принимать его таким, какой он есть, со всеми его недостатками и невозможными привычками. Чтобы притереться к Юрвину, понадобился год или больше… возможно, все пять лет их брака. Близкие отношения, основанные на любви, требуют ежедневной работы души.

Возможно, ей нравился этот сказочный роман, в который реальная жизнь пока не вторглась.

Но возможно, вскоре этому роману придется столкнуться с испытанием жизнью, хочет она того или нет. Она только что закончила мысленный подсчет, чего уже не делала несколько дней. Ее подозрения оправдались. Задержка была на четыре дня. Марджед вспомнила, как вскоре после свадьбы у нее случилась задержка на пять дней, но шестой день разбил все ее надежды неоспоримым доказательством, что она не беременна. На этот же раз задержка была всего на четыре дня.

На секунду ее охватила сильная паника. Нет, она не поддастся страхам. Скорее всего это обычная задержка. И даже если это не так, даже если она носит ребенка в своем чреве, Ребекка не оставит ее. Он сам ей так сказал. И еще он сказал, что она всегда может связаться с ним через Аледа.

Марджед верила ему безгранично. Если он сказал, что не покинет ее, значит, так и будет, хотя мог бы с легкостью не сдержать слова. Как бы она нашла его, если бы он захотел скрыться?

Но она верила ему. Он утаивал от нее правду, но ни раз не солгал. Он любил ее. Он так сказал, и она верила ему.

Марджед потерлась щекой о его обнаженную грудь и вздохнула, довольная. Потом позволила себе заснуть.

Мэтью Харли ругал себя за собственную глупость. Почти рассвело. Он всю ночь проторчал на холме возле фермы Марджед Эванс и промерз до костей в поисках подтверждения того, в чем сам поначалу сомневался.

Накануне он чуть не разорился, давая взятки — две констеблям (они помогали ему преследовать Сирис и потому знали правду о событиях той ночи) и одну лакею в доме. Тем двоим пришлось заплатить, потому что он свалял такого дурака из-за простой дочки фермера. Третья взятка была уплачена, по тому что он отчаянно желал отомстить кому-нибудь за все свои беды, которые на него свалились в последнее время. И кому же лучше отомстить, как не самому графу Уиверну?

Харли был уверен, что Уиверн и есть Ребекка, каким бы невероятным его подозрение ни казалось. Поэтому он и подкупил лакея, чтобы тот следил за хозяином в Тегфане. А сегодня вечером Уиверн выскользнул из дома, не сказав никому ни слова. Узнать, куда он направился, было невозможно, но Харли готов был побиться об заклад, что завтрашний день принесет новость о том, что Ребекка и ее «дети» разрушили еще одну заставу или две. Харли очень надеялся увидеть возвращающегося Уиверна и каким-то образом удостовериться, что Уиверн и Ребекка — один и тот же человек.

Но где устроить засаду? Возле Тегфана — неразумно. Когда хозяин будет подъезжать к дому, то наверняка заранее снимет свой маскарадный костюм. Да и откуда он должен приехать? Вариантов было столько же, сколько направлений.

Впрочем, последний вопрос Харли быстро решил для себя. Когда в прошлый раз он заметил Уиверна ранним утром по дороге домой, тот пересекал холм по тропе от Тайгуина. Тогда еще Харли решил, что у хозяина было свидание с Марджед Эванс. Весьма вероятно, что Марджед тоже сторонница Ребекки. От ее мужа когда-то были одни беды, да и констебль, находившийся в засаде у фермы Вильямсов, видел ее в поздний час, когда она спускалась с холма, — вернее, он видел парнишку, но Харли подозревал, что это была она.

Вполне вероятно, что Марджед и Ребекка любовники.

Итак, Харли выбрал на холме такое место, с которого было бы удобно наблюдать за Тайгуином и Тегфаном одновременно, а самому не попасться никому на глаза, если только на него не наедут. И все же ему казалось, что он даром тратит время. Ему предстояло провести еще несколько часов в одиночестве и холоде, но самое досадное, что скорее всего из этой затеи ничего не выйдет — он только больше обозлится после бессонной ночи.

Наконец он решил, что пора возвращаться домой. Наверное, Уиверн давно уже спит в своей постели в Тегфане. Впрочем, нет. Только Харли собрался пошевелить затекшими конечностями и выйти на пустой холм, как что-то привлекло его внимание, хотя было еще темно. Какое-то светлое пятнышко.

Возле калитки Тайгуина показалась лошадь с двумя седоками. Один из них спрыгнул с седла и помог спуститься на землю второму. На несколько секунд их силуэты слились в один, а затем маленькая фигурка, одетая в темное мужское платье, исчезла за калиткой. Второй человек остался на месте и через несколько секунд поднял руку в прощальном жесте. Затем он вновь сел на лошадь и, свернув на холм, поехал по направлению к Тегфану.

Всадник, как заметил разволновавшийся Харли, был одет во все белое. На нем были свободный белый балахон, светлый парик, а на лице белая маска. Это был Ребекка, тот же самый человек, которого Харли видел у дороги, когда кузнец увез с собой Сирис.

Наверняка это Уиверн. И ехал он сейчас к северному входу в Тегфан. Харли никак не мог последовать за ним, потому что был пешим. Лошадь он не взял — все равно ее некуда было бы спрятать. Кроме того, на лошади он не смог бы оставаться незаметным.

Отъехав от фермы, всадник остановился и бросил взгляд через плечо, должно быть, удостовериться, что его не будет видно. Харли смотрел во все глаза, как всадник стянул сначала парик и маску, которая как шапка надевалась на всю голову, затем избавился от балахона, быстро закатал все вещи в плащ или одеяло и возобновил свой путь.

Рассвет еще не наступил, и расстояние между всадником и Харли было приличное. Но у Харли не оставалось никаких сомнений относительно личности Ребекки. Это был граф Уиверн.

От возбуждения Харли чуть не расхохотался во весь голос. Уиверн попался. Черт возьми, Уиверн попался. Если бы он только захватил с собой оружие или хотя бы пришел сюда с констеблем! Тогда бы можно было отвезти к сэру Гектору Уэббу пленника поважнее, чем Сирис. Не стоит сейчас обнаруживать свое присутствие, раз не удастся поймать Уиверна сегодня. Но рано утром он отправится в Пантнеуидд, чтобы сообщить потрясающую новость — как он собственными глазами наблюдал за превращениями Ребекки в графа Уиверна.

Он следил из засады за Уиверном, который свернул к северному въезду в парк и исчез за деревьями. Харли, конечно, устал, но сомневался, что ему удастся поспать хотя бы несколько часов, оставшихся от ночи.

Хорошо бы зацепить еще и кузнеца. Он бы с удовольствием посмотрел, как будет мучиться Сирис Вильямс на суде, во время чтения приговора, по которому ее любовника сошлют на пожизненную каторгу. Преданная «дочь» Ребекки наверняка будет сослана до конца своих дней. Да, он хотел видеть, как она будет страдать после всего, что сделала ему.

Харли наконец поднялся, размял затекшие ноги и направился домой.

Сэр Гектор Уэбб пребывал в дурном расположении духа. Он беспрестанно повторял жене, а заодно и Морису Митчеллу, приехавшему вчера с визитом, что из него делают преступника и что ему это совсем не нравится.

Явился этот выскочка-репортер из Лондона, разодетый по последней моде, с аристократическим английским выговором, хотя сам, наверное, даже не джентльмен, и принялся расспрашивать их о делах, находящихся в ведении исключительно судебных органов. Он задавал вопросы о ренте, церковной десятине, налоге на бедных, дорожной опеке и пошлинах. И пока шла беседа, сэр Гектор готов был поклясться, что этот тип на стороне проклятых мятежников. Было ли действительно необходимо такое ежегодное резкое увеличение ренты? Как обеспечивается хороший арендатор, который не смог уплатить ренту и поэтому вынужден отказаться от земли? Почему пошлины взимают с фермеров, когда те заняты своим непосредственным делом, например, вывозят известь на поля?

Этот невежда даже не понял, что больше всего дорогам вредят телеги, груженные известью, из-за которых и возникает необходимость постоянно следить за дорогами и ремонтировать их. Но сэр Гектор довольно быстро разъяснил репортеришке, что к чему.

Видимо, приезд репортера в Западный Уэльс был спровоцирован Ребеккой. Разбойнику хватило наглости написать и пригласить журналиста из «Тайме» приехать на место и самому разобраться во всем. В преступлениях вовсе не надо разбираться. Преступления следует пресекать. Преступника нужно поймать и наказать, чтобы впредь другим неповадно было. И тем не менее этот репортер отказался сообщить какие-либо сведения о Ребекке. Он даже не показал письма.

Сэр Гектор готов был побиться об заклад, что этот тип каким-то образом найдет способ поговорить с Ребеккой. При встрече ему наврут с три короба, и он, несомненно, всему поверит. Что ж, если сэр Гектор что-нибудь услышит об этом свидании и если репортер все же откажется дать сведения, тогда он устроит так, что англичанина арестуют все равно за что — хотя бы за пособничество преступнику.

Если верить репортеру, в правительстве серьезно подумывают прислать в Западный Уэльс комиссию для расследования причин беспорядков. Что тут расследовать? Обыкновенные преступления, ясные как день.

Сэр Гектор пребывал в таком дурном расположении духа, что едва поздоровался с Мэтью Харли, когда тот явился ранним утром и попросил возможности побеседовать с глазу на глаз. Управляющего провели в кабинет.

— Харли, — начал сэр Гектор, коротко кивнув ему, — думаю, вы слышали, что вчера ночью снова разрушили заставу в Пенфро. У мерзавцев хватило наглости второй раз пойти на одну и ту же заставу. Я должен расправиться с ними, чего бы мне это ни стоило.

— Сэр, — Мэтью Харли держался, как всегда, почтительно, и все же сэр Гектор заметил, что глаза у него поблескивают, словно он сдерживает волнение, — я знаю, кто такой Ребекка.

Сэр Гектор окаменел.

— Ребекка и граф Уиверн — одно и то же лицо, — торжествуя, объявил Харли.

Сэр Гектор секунду взирал на него с открытым ртом, затем пришел в себя.

— Чепуха, Харли, — сказал он, — чистый вымысел. А я-то было понадеялся.

— Я видел собственными глазами, сэр, — продолжал Харли.

Сэр Гектор внимательно вгляделся в него, затем нахмурился. Он стоял перед камином, сцепив руки за спиной и расставив ноги.

— Расскажите мне точно, что вы видели, Харли, — сказал он.

— Я заподозрил это давно, — начал управляющий. — Однажды вечером я искал его, чтобы спросить позволения взять констеблей преследовать мятежников, но хозяина не оказалось дома, причем никто из слуг не знал, что его нет. Я видел, как он вернулся той же ночью, очень поздно, ехал домой на коне. Но это было всего лишь подозрение, которым даже не стоило делиться. Я ждал более очевидного доказательства, сэр.

— Ну и?.. — Сэр Гектор нетерпеливо взмахнул рукой. — Выкладывайте скорее, это все-таки не театральное представление, хотя я вижу, что вам доставляет удовольствие говорить.

— Вчера вечером, — продолжил Харли, — я узнал, что Уиверн покинул дом. Я залег в засаду на холме, недалеко от того места, где видел его в первый раз, и принялся ждать. На этот раз мне повезло гораздо больше. Перед самым рассветом, сэр, когда я почти перестал надеяться, я увидел Ребекку.

Сэр Гектор с шумом втянул воздух.

— Он был в полном облачении, — продолжал свой рассказ Харли. — Провожал домой женщину — этим можно объяснить столь поздний час. Попрощавшись с ней, он проехал довольно близко от меня, и я видел, как он стянул маску и спрятал ее в узел за седлом, а потом поехал дальше в Тегфан.

— Уиверн, — едва слышно прошептал сэр Гектор. — Будь я проклят. Это был Уиверн?

— Никто иной, — снова торжествуя, подтвердил Харли. — Он попался, сэр. С вашего позволения, я теперь же вернусь в Тегфан и велю констеблям, чтобы они арестовали его и доставили к вам.

Но сэр Гектор ответил не сразу. Он смотрел на Мэтью Харли невидящим взглядом, думая о чем-то своем.

— Нет, — наконец произнес он. — Если мы не найдем у него костюм Ребекки, который, несомненно, хорошо спрятан, единственной уликой против него будут ваши показания. Ваше слово против его слова. То есть слово графа Уиверна против слова его управляющего. Мы рискуем проиграть.

Мэтью Харли вспыхнул.

— Я полагаю, моя честность никогда не подвергалась сомнению, сэр, — сказал он.

— На этот раз дело другое, — сказал сэр Гектор. — Мы не можем рисковать. Нет, нам нужно поймать его с поличным.

— Теперь это будет несложно, раз мы знаем правду, — сказал Харли. — Нужно просто выследить его, сэр. Возможно, нам удастся захватить и других вожаков. У меня есть основание полагать, что второй после Уиверна предводитель, тот, кого зовут Шарлоттой, — это кузнец из Глиндери.

Но сэр Гектор почти не слушал, а лишь хмурился еще больше.

— Хорошо бы устроить так, чтобы он был дискредитирован даже в глазах селян, — произнес он. — Вы ведь понимаете, Харли, что он очень популярная фигура? Он чертовски вежлив со всеми смотрителями застав, которые сносит, ведет себя так, словно приглашает их на танец на придворном балу. Позволяет им уйти, забрав с собой все личные вещи. Но этого мало, он еще и выплачивает им компенсацию из так называемых сундуков Ребекки. А я все ломал голову, откуда берутся эти деньги. Теперь ясно откуда. Нам нужно дискредитировать его.

— Но каким образом, сэр? — осмелился спросить Харли. — Возможно, люди даже не догадываются, кто он. Вчера ночью он был в маске даже со своей женщиной. Возможно, будет достаточно просто открыть его секрет.

— Возможно. — Сэр Гектор подошел к письменному столу и тяжело опустился в дубовое кресло. — Мне нужно время, чтобы все обдумать. Дайте мне день или два. Что нам нужно — так это застава, которую разрушат не столь джентльменски, как это у них заведено.

— Если вмешаются констебли… — начал Харли.

— Нет, нет, нет. — Сэр Гектор побарабанил по столу. — Мы должны заставить его повести себя плохо.

— На ближайшей к Тегфану заставе смотрителем служит некая миссис Филлипс, — произнес Харли. — Не так давно она мне сказала, что не боится Ребекки, потому что сам граф Уиверн пообещал защитить ее. Не знаю, поможет ли нам этот факт, сэр. Просто я сейчас вспомнил.

— Вот как? — Сэр Гектор забарабанил громче. — День, самое большее — два, Харли. Я приеду в Тегфан, и мы поговорим. Постараюсь что-нибудь придумать. Вы пока тоже думайте. И держите ухо востро.

— Слушаюсь, сэр. — Мэтью Харли почтительно поклонился и повернулся, чтобы уйти.

— Харли, — окликнул его сэр Гектор. — Вы молодец. Я не забуду этой услуги. И леди Стелла тоже.

— Рад услужить вам, сэр, — ответил Харли.

Глава 26

— Ну что ж, Уиверн, — сэр Гектор Уэбб с довольным видом потер руки, подойдя к окну библиотеки Тегфана и разглядывая лужайки и деревья, — похоже, скоро конец всему этому сумасшествию — мятежам и разрушениям.

— Вы так думаете? — Герейнт откинулся в кресле, сидя за столом, его руки лежали на деревянных подлокотниках, пальцы были скрещены. — Остается надеяться, что вы правы, Гектор.

— Репортер из «Тайме» напишет правду, смею предположить, и тогда наконец сюда пришлют достаточно солдат, — сказал сэр Гектор. — Мятеж будет раздавлен, а мерзавца, который называет себя Ребеккой, поймают и как следует накажут.

— Мы должны надеяться на такой исход, — сказал Герейнт, — но я слышал, что Фостер побеседовал с Ребеккой и некоторыми селянами. Возможно, он поверил тому, что они сказали.

Сэр Гектор повернул голову и посмотрел на Герейнта через плечо.

— Но кто читает газеты, Уиверн? — спросил он. — И кто из этих читающих людей выступит за то, чтобы выполнить требования мятежников? Очень скоро любой простолюдин в этой стране станет что-нибудь требовать, разрушать частную собственность и угрожать законопослушным гражданам. Наступит анархия. Нет, статья репортера только поможет нашему делу, попомните мои слова.

— Вполне возможно, Гектор, к нам пришлют комиссию для расследования, — сказал Герейнт. — Это мне сообщил Томас Фостер, да и письма, которые я получил из Лондона, подтверждают его слова. Члены комиссии побеседуют со всеми — богатыми и бедными. Думаю, они решат, оправданны ли бунты Ребекки и следует ли что-либо предпринять, чтобы уменьшить людские тяготы.

— Как видно, Уиверн, вы все еще на стороне смутьянов, — прищурившись, сказал сэр Гектор.

Герейнт с удивлением взглянул на него.

— Я просто хочу сказать, что, если комиссия все-таки приедет, мы с вами уже ничего не сможем решить, Гектор. И Ребекка тоже. Все наболевшие вопросы будут решаться сторонними наблюдателями — во всяком случае, мы должны на это надеяться. Мы также должны надеяться, что будет найдено какое-то справедливое решение. В конце концов, мы ведь не хотим угнетать людей, которые в какой-то степени зависят от нас, не так ли? Точно так же, как мы не хотим, чтобы нас терроризировала толпа, хотя до сих пор мятежники вели себя очень сдержанно.

Сэр Гектор смотрел на него, поджав губы.

— Да, — сказал он, — вы всегда доставляли одни неприятности семье моей жены, Уиверн. Не знаю, почему я вдруг решил, что теперь все переменится. Ладно, пойду побеседую с Харли. Об овцах. Полагаю, он все еще управляет вашими фермами?

Герейнт кивнул и посмотрел вслед дяде, покинувшему комнату. Возможно, он проявил неосторожность. Возможно, пока дело не решится, было бы лучше притвориться, будто он думает так же, как остальные землевладельцы, и ни словом не заикаться о справедливости.

Но он устал притворяться. Ему казалось, что он только это и делал в последние несколько недель. С сэром Гектором и другими землевладельцами, а также со своими арендаторами в тех случаях, когда он был без маски, Герейнт прикидывался беззаботным аристократом, который только и печется что о своем состоянии и положении. Со сторонниками Ребекки он прикидывался борцом за народ, таким же, как они, но более смелым и сильным, способным возглавить их. С Марджед…

Герейнт вздохнул и сцепил руки на затылке. Он устал притворяться. К тому же притворство сопутствовало ему не только в последнее время. Многие годы он притворялся, что Герейнта Пендерина вообще не существовало до двенадцатилетнего возраста. Он притворялся, что не существовало ни Тегфана, ни Глиндери, ни грубо сколоченной лачуги на вересковой пустоши. Ни Марджед…

Он устал притворяться. Герейнт Пендерин — это реальный человек, у которого есть своя жизненная история. Его корни здесь, в Тегфане, в обширном поместье вокруг дома и парка. Граф Уиверн тоже реальный человек, знавший несчастья и превратности судьбы и чужую упрямую волю, из-за которых он стал таким, какой он есть. И даже Ребекка был реален. Ребекка был вовсе не маской, это был человек под маской. Этот человек под маской был наделен всем опытом Герейнта Пендерина и графа Уиверна и смело противостоял обстоятельствам, с которыми столкнулся, вернувшись в Тегфан. Ребекка был отражением того, что сопровождало его всю жизнь.

Его судьбой.

Три человека — Герейнт Пендерин, граф Уиверн, Ребекка. И в то же время это был один человек, в котором сплелись воедино черты всех троих. Он хотел быть одним человеком. Хотел покончить со всем притворством и быть самим собой — окончательно и бесповоротно — со всеми, кто его окружал. Он хотел покончить с масками — и в прямом, и в переносном смысле. Герейнт решил, что попросит Аледа устроить ему встречу с комитетом. Он собирался предложить на время приостановить бунты Ребекки в этой части Западного Уэльса — пока не станет ясно, могут ли помочь Томас Фостер и следственная комиссия. Вероятно, им удастся сделать официальное заявление через Фостера, что они так поступают, чтобы продемонстрировать жест доброй воли.

И Марджед. Возможно, он сумеет заставить себя пойти к ней и открыть всю правду. Она была для него и возлюбленной, и самой любовью. Если он и должен был открыть правду, то в первую очередь ей. Она любила Герейнта Пендерина, когда ей было шестнадцать, а ему восемнадцать. Она любила Ребекку и ненавидела графа Уиверна. Он не мог предугадать, как она отреагирует, узнав всю правду. Быть может, добрые воспоминания о Герейнте и любовь к Ребекке перевесят ненависть к графу? В какую-то минуту ему показалось, что так и должно случиться. Она любила без оглядки, сильно и страстно. Но в следующую минуту он уже не был так уверен. Она обвиняла графа Уиверна в смерти мужа, а в том, что она сильно любила мужа, не было никаких сомнений.

Но страх перед ее непредсказуемой реакцией не должен больше мешать ему открыть правду, подумал Герейнт, упав духом. Он обязательно должен ей все рассказать. Вполне вероятно, почти наверняка он потеряет ее после этого разговора, а мысль снова лишиться Марджед приводила его в неподдельный ужас. Но он должен пойти на этот риск. Он обязан сказать ей правду. К тому же ему до смерти надоело притворяться.

Все время притворяться.

Они поговорили немного об овцах и лошадях, об урожае — все на виду у людей, которые могли их услышать. А потом не спеша прошлись по лужайке и скрылись за деревьями, чтобы спокойно обсудить другие вопросы. Под деревьями было почти темно. Небо затянули тяжелые облака, обещавшие дождь.

— Что-нибудь новенькое? — спросил сэр Гектор.

— Да, сэр, — ответил Мэтью Харли, как заговорщик, перейдя с делового тона на взволнованный. — Возвратившись вчера из Пантнеуидда, я много времени посвятил поискам и нашел узел. Внутри его лежали белый балахон, белый шерстяной капюшон с маской и белокурый парик. Узел я обнаружил в заброшенной егерской сторожке на северной границе. Я уже хотел было арестовать его, но решил подождать вашего приезда и распоряжений.

— Молодец. — Сэр Гектор остановился и пожал управляющему руку. — Но действовать пока рано. Вещи там мог спрятать любой, Харли. Чтобы осудить Уиверна, мало одного вашего свидетельства и обнаружения вещей в парке. Мы ведь не хотим, чтобы он ускользнул из рук, когда мы подошли так близко. Нет, нам нужно набраться еще немного терпения и хорошенько все спланировать. Трудность пока в том, что он быстро становится чем-то вроде народного героя.

— У вас есть план, сэр? — почтительно осведомился Харли. Сэр Гектор внимательно посмотрел по сторонам, но не увидел ни души. Кроме них, в парке никого не было.

— План таков, — начал он, — завтра ночью будет разрушена застава, которую сторожит миссис Дилис Филлипс. Это сделают Ребекка и его сторонники, которых я сам выберу. Они придут с оружием, будут грубы и неуправляемы. Миссис Филлипс побьют или обойдутся с ней еще хуже. Она старая и дряхлая, как я слышал, и может не пережить грубого обращения и испуга. Тем лучше. И за всем происходящим будет наблюдать мистер Томас Кемпбелл Фостер из «Тайме». Его пригласит Ребекка.

Харли нахмурился. Толпа с оружием в руках могла представлять опасность. А избиение и, возможно, убийство беззащитной старухи было ему не по нутру. Но он был злой и желчный молодой человек, и ему хотелось видеть, что другие люди страдают так же, как он, особенно граф Уиверн, Сирис Вильямс и кузнец. А этот план может сработать. Кроме того, не требуется его личного участия.

— Если вожака одеть как полагается, Фостер, возможно, и поверит, — сказал он, — но как быть с людьми, сэр? Поверят ли они, что их драгоценный Ребекка отправился в поход лишь с маленьким отрядом, без целого войска, и при этом вел себя с нетипичной жестокостью?

— Ничего другого им не останется, — ответил сэр Гектор. — Той же ночью Ребекка и, возможно, Шарлотта будут схвачены. Ребекка будет разоблачен, им окажется граф Уиверн, и тогда народ поймет, что их провели, что Ребекка водил всех за нос только для того, чтобы предать и выставить в дурном свете в глазах читающей публики и правительства, которое собирается прислать сюда комиссию. У него в целом свете не останется ни одного друга, Харли. Ни единого… до конца его дней. Я буду настаивать на смертной казни. Если случится так, что миссис Филлипс погибнет, то мне не придется даже слишком усердствовать, не так ли?

— А как их заманить в ловушку? — спросил Харли.

— В этом-то вся сложность, — признал сэр Гектор. — Ребекка должен получить послание от Фостера, но я сомневаюсь, что Фостер знает, как связаться с главарем. Вероятно, связь они поддерживают через кузнеца. Вы уверены насчет кузнеца?

— Абсолютно, — ответил Харли.

— Фостер напишет письмо, в котором выразит желание встретиться с обоими в каком-нибудь укромном месте среди холмов, — продолжал сэр Гектор, — чтобы собрать побольше сведений для своей статьи. Те отправятся, разумеется, в масках, так как не захотят, чтобы Фостер узнал их. А в условленном месте их будут ждать констебли. Мы назначим встречу на половину одиннадцатого, за полчаса до того, как будет снесена застава.

— План отличный, — сказал Харли и рассмеялся. — Даже чересчур.

— Только бы дело выгорело, — мрачно заметил сэр Гектор. — Если сорвется, Харли, они поймут, что мы у них на хвосте. Я хочу, чтобы завтра ночью вы вели наблюдения. Следите, покинет ли Уиверн дом. Если по какой-то причине он не тронется с места, тут же пошлите гонца, и я отложу нападение на заставу. Впрочем, я не предвижу никаких осложнений.

— Да, сэр, все задумано превосходно, — сказал Харли. — Лишь бы только вам удалось доставить послание Ребекки.

— Предоставь это дело мне, — сказал сэр Гектор. — Все будет сделано, Харли. А теперь нам лучше вернуться. Не стоит вызывать подозрения слишком долгой беседой.

Они повернули назад и пошли по направлению к дому и конюшням.

Идрис Парри оставался на месте еще целую минуту, прижавшись спиной к толстому стволу дерева. Но похоже, они действительно ушли. Хотя куда ушли? На конюшни, скорее всего за лошадью сэра Гектора Уэбба. Или, возможно, в дом. И в том и в другом случае было бы неразумно помчаться сейчас к парадной двери. Хотя самое большее, что он бы заработал за свои старания, — распухшее ухо или пинок под зад.

Идрис поспешил через парк, делая широкий круг, чтобы попасть к черному ходу в дом. Он спросит Глинис Оуэн, решил мальчик. Скажет, что ему нужно передать ей что-то срочное от ее отца или кого-нибудь из братьев.

С этим он справился легко. Мальчишка, открывший ему дверь, неохотно согласился позвать Глинис, но пока суд да дело, дверь закрыл. Появилась Глинис, перепуганная насмерть, что в ее семье приключилось несчастье. А узнав, зачем ее вызвал Идрис, искренне возмутилась. Но как она может отвести его к графу? Она никогда не выходит из кухни и даже не видит хозяина.

Но она все-таки, показала Идрису, хотя сделала это, по собственным ее словам, весьма неохотно, окно библиотеки, где граф, по слухам, проводил большую часть времени. По крайней мере она думала, что это библиотека. А вообще-то, призналась Глинис, ей не больше Идриса известно о расположении комнат в доме.

Идрис заглянул в окно и с облегчением увидел графа Уиверна, который сидел за большим столом, опустив подбородок на сплетенные пальцы и уставившись в никуда.

Больше в комнате никого не было, насколько смог разглядеть Идрис. Мальчик постучал в окно и отчаянно замахал руками, когда граф посмотрел на него, вздрогнув от неожиданности.

— Прошу тебя, Идрис, входи, пожалуйста, — пригласил его сиятельство с официальной учтивостью и, как показалось Идрису, слегка насмешливо, после того как поднял раму окна и впустил мальчика.

— Завтра ночью Ребекка попадет в беду, — произнес Идрис, с благоговейным ужасом озираясь по сторонам. Неужели все книги на свете собраны в этой комнате? А ковер под ногами мягче, чем его собственная постель, это уж точно. — И вы тоже, сэр.

— Нравится здесь? — спросил граф, теперь точно развеселившись. Идрис также отметил, что он перешел на валлийский. — Если мои источники верны, Ребекка никуда не собирается завтра ночью, паренек. Возможно, вообще никогда. Что касается меня, то я сам могу о себе позаботиться. Твоему папе нравится его новая работа?

— Они знают, кто такой Ребекка, — продолжил Идрис, вытаращив глаза на чернильный прибор и гадая, действительно ли это серебро или просто отполированная жесть. — Его хотят заманить в ловушку, выставить злодеем и схватить завтра ночью. А еще они знают, где он прячет свои вещи.

Он посмотрел на графа и понял, что наконец завладел его вниманием. Иногда, конечно, хорошо повеселиться, думал Идрис, но не следует смеяться над человеком только потому, что ему девять лет и он еще не успел стать взрослым.

— Кто это «они»? — спросил его сиятельство, высокомерно приподнимая брови, — Идрис как-то пытался скопировать это выражение, но ничего не добился.

— Сэр Гектор Уэбб, — ответил мальчик, — и мистер Харли.

— Вот как? — Граф сцепил руки за спиной. Этот жест Идрис тоже пытался повторить, пока наконец его мать не спросила, что он там прячет, а отец пригрозил, что сам пойдет и посмотрит, если не услышит толкового ответа. — Расскажи-ка лучше все, что хотел, Идрис. В том случае, разумеется, если ты считаешь себя вправе сообщать владельцу Тегфана сведения о его враге — Ребекке.

Идрис захихикал. Но он был преисполнен важности, чтобы поддаться ребячливому веселью. Он рассказал его сиятельству все, что услышал, и пока говорил, жалел, что глаза у него не такие голубые, как у графа, и волосы не вьются.

К тому времени как мальчик закончил свой рассказ, граф смотрел на него внимательно, не отрываясь.

— Полагаю, Идрис, — наконец произнес он, — придется нанять тебя на работу. Раз уж ты все время околачиваешься здесь, пусть хоть у тебя будет на то законная причина.

Поначалу Идрис возмутился. Если граф говорил серьезно, то все его мечты осуществятся, но сейчас не время обсуждать подобные дела. Идрис хотел знать, что он может сделать, чтобы помочь разрушить подлые планы настоящего врага. Он хотел, чтобы к нему относились серьезно. Он хотел сесть рядом с его сиятельством и вместе придумать план действий.

— Может так случиться, — продолжил его сиятельство, кладя руку на плечо мальчика, — что этим утром ты послужил делу Ребекки больше, чем кто бы то ни было, Идрис. Молодец, паренек.

Идрис почувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из груди. В эту минуту он с радостью умер бы за своего героя.

— Чем я могу помочь? — спросил он. Граф серьезно посмотрел на него.

— Ты уже сделал достаточно, парнишка, — ответил он. — Теперь ступай домой и не дай мистеру Харли заподозрить, что ты подслушал хотя бы слово из их разговора.

— Но нужно что-то предпринять, сэр. — Идриса распирало нетерпение. — Вы не сможете оставить без внимания письмо от человека из лондонской газеты, в котором тот просит о встрече. Ребекке все равно придется пойти, потому что иначе миссис Филлипс все равно пострадает.

— Мы предоставим это дело Ребекке, — сказал граф. — Теперь я хочу, чтобы ты пошел домой, Идрис. И прими мою самую искреннюю благодарность.

Но мальчику этого было мало.

— Когда завтра ночью Ребекка пойдет забирать свои вещи туда, где они спрятаны, его уже будут поджидать, — продолжил Идрис. — Ребекка и шагу не сможет ступить из парка. А потом его отволокут к разрушенной заставе так, словно это он ее разрушил и избил миссис Филлипс.

— Полагаю, Ребекка понимает это и что-нибудь обязательно придумает, — сказал граф. — Я бы велел принести пирожных и лимонад, Идрис, но не хочу, чтобы кто-нибудь знал о твоем приходе. Послезавтра я принесу тебе домой целую гору пирожных.

Здорово, конечно, но ему не понравилось, что с ним обходятся как с ребенком и пытаются отвлечь разговором о вкусной еде.

— Я захвачу узел с собой сейчас, сэр, — предложил Идрис. — Спрячу у себя дома, а завтра Ребекка сможет забрать его.

Его сиятельство с шумом выдохнул.

— Идрис, — сказал он, — ты понимаешь, что за этим местом, где спрятан узел, могут следить даже сейчас?

— Если бы я не умел за милю чуять засады, я бы давно был мертв, сэр, — презрительно ответил Идрис, — или плыл бы на одном из больших кораблей на другой конец света.

— Да, это так, — вынужден был признать граф. — Ты знаешь старую развалившуюся лачугу примерно в миле от твоего дома, Идрис? Ту, что пристроена к скале?

— Вы в ней когда-то жили? — спросил Идрис.

Граф улыбнулся ему, и в уголках его глаз появились морщинки. Идрис решил, что обязательно попробует повторить И это выражение.

— Да, она самая, — ответил граф. — Ты отнесешь узел туда, Идрис? И оставишь его там, и близко не подойдешь ни сегодня, ни завтра? Нет, я все-таки еще пожалею о том, что делаю. Зачем я втягиваю мальчика в такое опасное дело?

Но Идрис не собирался упускать редкую возможность.

— Вспомните, когда вы были мальчиком, сэр, вам, наверное, очень хотелось совершить что-то полезное. По-настоящему важное.

— Бог свидетель, ты прав, — ответил граф. — В те дни я готов был отдать правую руку, чтобы поучаствовать в таком приключении.

— Я пойду, сэр, — сказал Идрис, направившись обратно к окну. — Я не подведу вас. Если я могу сделать что-нибудь еще…

И тут граф наклонился и подхватил его на руки, как когда-то на дороге, ведущей в Тайгуин. Он так крепко прижат к себе мальчика, что тот чуть не задохнулся.

— Будь осторожен, — сказал он. — Я, должно быть, сошел с ума, что позволяю тебе это. Если вдруг тебя схватят, Идрис, ты должен сказать, что случайно нашел этот узел и решил, что он пригодится твоей матери. Если это объяснение не сработает, тебя приведут сюда ко мне, и тогда я вступлюсь за тебя. Ступай теперь.

Идрис ушел. В одном он никогда не будет подражать графу. Он ни за что не станет обнимать детей, словно те беспомощные младенцы. Когда он вырастет, то будет обращаться с детьми как со взрослыми. Но это был единственный недостаток, который он углядел в своем герое. Наверное, даже герои в реальной жизни не бывают идеальными, решил он.

Алед работал в кузнице один, его ученик уже ушел домой обедать.

— Добрый день, милорд, — поздоровался он легким кивком, когда появился Герейнт. — Чем могу служить?

— Мы не одни? — спросил Герейнт, приподняв брови.

— Нет, одни, насколько я знаю, — ответил Алед.

— Но возможно, кому-то поручили присматривать за мной и за всеми, с кем я общаюсь, — сказал Герейнт. — Я скажу пару слов, Алед, и сразу уйду.

— Неприятности? — нахмурился Алед.

— Можно и так сказал. — Герейнт кратко пересказал то, что ему сообщил Идрис час назад. — Ребекка, Шарлотта и, наверное, еще несколько человек, живущих поблизости, должны пораньше отправиться на ближайшую заставу, Алед, разрушить ее и спасти миссис Филлипс. Гектор наверняка лопнет от злости, когда приедет и увидит, что опоздал.

— Это опасно, Гер, — сказал Алед.

— А когда эта игра не была опасной? — усмехнулся Герейнт.

— Тебе это как раз и нравится. — Алед нахмурился еще больше.

— К сожалению, это будет наша лебединая песня, Алед, — сказал Герейнт. — Послезавтра Ребекке и Шарлотте придется исчезнуть без следа. Нам останется надеяться, что мы добились того, чего хотели, — привлекли внимание общественности, которая изменит существующую систему и сделает ее более справедливой для обычных мужчин и женщин… и детей.

— Наша лебединая песня, — повторил Алед, качая головой, — а потом лебедь умирает. Но ты прав, план завтрашней вылазки нужно изменить. Значит, ты хочешь, чтобы Фостер присутствовал и увидел, как огорчится вторая Ребекка?

— Я подумал, что ему понравится наблюдать за обоими, — сказал Герейнт. — Ребекка пошлет ему весточку и пригласит прийти пораньше на несколько часов. Послезавтра все кончится, Алед. Не могу сказать, что мне жаль. Ты передашь по эстафете, как обычно? Впрочем, нет, сделай одно исключение. Для женщины это будет слишком опасно. Ничего не сообщай Марджед, ладно?

Алед кивнул, и Герейнт тут же ушел, не желая задерживаться слишком долго и тем самым вызвать подозрение любого, кому поручили приглядывать за деревней. Впрочем, в эту минуту он полагал, что поблизости никаких шпионов нет. Он бы почувствовал их присутствие.

На улице, однако, все-таки был один человек. Из лавки мисс Дженкинс только что вышла Марджед и столкнулась с ним возле часовни. Судьба распорядилась так, что именно в эту секунду начался дождь. У Герейнта был зонт — большой и черный, — а у нее не было.

— Марджед. — Он поздоровался с ней кивком, раскрывая зонт над головой. — Ты идешь домой?

— Да, — ответила она, надевая, маску напряженного раздражения, которую приберегала исключительно для него. — И пойду одна, благодарю.

Не обращая внимания на ее слова, он предложил ей руку и поднял зонт над ее головой.

— Я не могу этого позволить, — сказал он. — Бери меня под руку, я провожу тебя.

Но он знал, что сейчас не время открывать ей правду. Нужно подождать еще два дня.

Глава 27

Марджед стиснула зубы. Ей никак не удавалось заставить этого человека принять неизбежное, когда она говорила ему «нет». Она всегда ощущала беспомощность, сталкиваясь с его силой воли, и ей это очень не нравилось.

Ничего не было страшного в том, чтобы пройтись две мили до дома, Пусть даже весь путь лежал в гору. И не так уж неприятно было идти под дождем. Для Уэльса дождливая погода обычное дело. Это только в нынешнем году выдалась на редкость сухая весна. К тому же не было никакого ливня, просто ровный, моросящий дождик.

И тем не менее ее провожали сейчас домой под большим, черным зонтом. Ее рука лежала на локте Герейнта, поэтому приходилось вышагивать совсем рядом с ним. Зонт был огромный, словно купол, и как бы отгораживал их от всего мира. До Марджед доносился запах одеколона. Как обычно, она каждой клеткой ощущала его присутствие и, как обычно, негодовала на себя.

Этим утром, прежде чем отправиться в деревню, она наконец была вынуждена признать, что скорее всего беременна. В это трудно было поверить после пятилетнего бесплодного брака, но, должно быть, все-таки она не ошиблась. Поэтому Марджед приняла решение: если в ближайшую неделю ничто не изменится, она расскажет обо всем Ребекке. Конечно, у нее и в мыслях не было заставлять его жениться… хотя что с ней будет, если этого не произойдет, она боялась даже подумать. В конце концов, он имел право знать и заботиться о будущем ребенке вместе с ней, если пожелает.

Она отправилась в деревню, придумав какой-то пустяковый предлог, хотя свекровь предупредила ее, что будет дождь. Ей нужно было побыть одной, привыкнуть к мысли о неизбежном. Она даже не зашла к отцу, несмотря на угрызения совести.

А теперь это. Ей придется проделать весь путь домой рядом с Герейнтом — буквально бок о бок — под его зонтом. И ее обязательно будет невольно тянуть к нему, хотя весьма вероятно, что она носит ребенка от другого мужчины — мужчины, которого любит.

— Совсем не обязательно идти со мной до самого дома, — с надеждой произнесла она, когда они достигли края деревни. — Ты промокнешь.

— Марджед, — сказал он, — вскоре нам предстоит серьезный разговор.

Значит, он ничего не забыл, о чем она говорила в то утро, когда арестовали Сирис, и собирался уточнить цену.

— О чем же? — спросила она. — Нам нечего сказать друг другу.

— А мне кажется, все-таки есть, — возразил он. — Детьми мы славно ладили, Марджед. Очень славно. И полюбили друг друга, когда стали старше. Думаю, именно это с нами случилось. Возможно, наше чувство окрепло бы, если бы ты не была такой наивной, а я не был бы неуклюжим юнцом. А что теперь? Нас все еще что-то связывает. Я знаю, что не один чувствую это. Такое ощущение обычно обоюдно.

Она на секунду крепко зажмурилась, как бы желая укрыться от этой невозможной, невероятной ситуации. Да как он смел! «Но он прав», — невольно пронеслось у нес в голове. Жаль, что он почти такого же роста и сложения, как и Ребекка. Наверное, именно это сходство смущало ее. Закрыв глаза, она могла представить…

Марджед решительно открыла глаза. Они дошли до поворота, где тропа вдоль реки начинала подъем в гору.

— Выслушайте меня внимательно, милорд, — сказала она. — Между нами ничего нет. Наверное, ты решил, будто имеешь какую-то власть надо мной из-за того, что я сказала тебе в Тегеране несколько дней назад. Но я не позволю тебе воспользоваться этой властью. Если ты попытаешься шантажировать меня, я пойду к сэру Гектору Уэббу и во всем признаюсь. И если ты думаешь, что я блефую, можешь испытать меня. Я не буду твоей любовницей. Полагаю, ты к этому ведешь?

— Ты сама это сказала, — произнес он. — Я ничего подобного не говорил, Марджед.

Она чуть поскользнулась на сырой траве, и он крепче прижат ее руку к себе.

— Позволь мне повторить то, что я уже говорила в тот раз, — сказала она. — У меня есть любовник. Я люблю его. Вероятно, мы поженимся.

Иногда она жалела, что язык подводит ее, но сейчас обрадовалась, что сказала это. Пусть знает правду. Пусть знает, что бесполезно продолжать осаду.

— Вот как? — тихо произнес он. — Значит, он уже сделал тебе предложение, Марджед?

— Нет, — призналась она, хотя какую-то секунду ей очень хотелось солгать. — Но сделает. Он любит меня, и он порядочный человек.

— И ты согласишься? — спросил Герейнт.

— Это касается только его и меня, — последовал ответ. Герейнт остановился, повернул ее к себе, обняв за талию.

Зонт над ними обоими был слегка наклонен в ее сторону. Было слышно, как дождь барабанит по натянутой ткани. Ей некуда было девать руки, кроме как положить ему на грудь. От пугающего сходства между Герейнтом и Ребеккой было трудно дышать.

— Марджед, — произнес он тихо, — задача Ребекки почти выполнена. Похоже, он добился своей цели, и теперь ход за правительством. Ты уверена, что он не покинет тебя, когда все завершится?

Да как он смел! Что ему известно о Ребекке и о той любви, что возникла между ними?

— Он не оставит меня, — сказала Марджед. — Он пообещал.

Если окажется, что она ждет ребенка. Он пообещал, что останется с ней, если это произойдет. Он сказал, что она всегда сможет передать ему весточку через Аледа. Но даже если бы он этого не говорил, она знала, что он не покинет ее. Свое обещание он дал после первой ночи. С тех пор их любовь окрепла. Он признался, что любит ее.

Видимо, ее слова озадачили Герейнта. Он помолчал какое-то время, стараясь поймать ее взгляд. Ей было трудно смотреть ему в глаза. Ей было трудно подавить в себе желание придвинуться к нему еще ближе.

— Жаль, что мы не оказались чуточку умнее, когда мне было восемнадцать, а тебе шестнадцать, — сказал он. — В этом была наша беда, Марджед. Будь я немного мудрее, я бы неторопливо ухаживал за тобой, не допускал никаких вольностей. Подождал бы два или три года. Сейчас мы уже были бы женаты несколько лет. Воспитывали бы малышей.

В первую секунду она не поняла, почему видит его как в тумане и почему у нее перехватило в горле или почему пришлось больно прикусить нижнюю губу. Она не поняла, что на нее нахлынуло глубокое горе.

— Не плачь, — прошептав он. — Еще не поздно, любимая.

— Нет, поздно, — всхлипнула она. — Слишком поздно. — Только потом она поняла, что произнесла и каким тоном. Словно сожалела, что слишком поздно.

— Нам еще не поздно пожениться, — сказал он. — И завести детей. И любить. Выходи за меня, Марджед, прошу тебя.

Она возненавидела себя. Возненавидела. Потому что ей отчаянно хотелось сказать «да». Она убедилась, что любит его и хочет того же, что и он, — стать его женой, родить от него детей.

Должно быть, она сошла с ума! Или, должно быть, все это происходит не наяву, а в страшном сне. Она не может выйти замуж за Герейнта. Ведь она принадлежит Ребекке и любит его. Если Ребекка попросит, она выйдет за него. И она не может завести детей с Герейнтом. Она уже носит ребенка Ребекки.

— Мне кажется, ты не в своем уме, — сказала она. — Ты всерьез считаешь, что я могла бы выйти за убийцу Юрвина?

— Это немного несправедливо, — сказал он. — Из-за незнания и безответственности я не помог ему, когда был в состоянии что-то сделать. Но нельзя винить только меня одного, Марджед. Твой муж тоже отчасти виноват. Он знал закон и знал, на какой риск идет. Он знал, каковы будут последствия, если его схватят.

— Да, конечно. — Ей на помощь пришли старые знакомые — ненависть и возмущение. Она с готовностью открыла им объятия. — Конечно, только он виноват, что так пожадничал: хотел дать рыбу людям, в то время как владелец Тегфана берег эту рыбу только для себя.

— Ты не слушаешь меня, Марджед, — сказал он. — Но не важно. Если ты вознамерилась видеть во мне главного злодея, то мне нечего сказать. Не считая того, что я люблю тебя и всегда любил. Не считая того, что я хочу жениться на тебе и снова прошу тебя стать моей женой. Пошли, бери меня под руку. Я доставлю тебя домой, а то дождь усиливается.

— Больше не заговаривай со мной об этом, — сказала она, когда они возобновили свой путь. — Я все равно буду отвечать тебе отказом и этим нанесу урон твоему несносному высокомерию. Это было бы ужасно.

— Да.

Она подняла на него глаза и увидела, что его лицо излучает веселье. Он выглядел таким красивым и привлекательным, что внутри у нее все перевернулось.

— Худшей участи и не придумать, Марджед.

Остаток пути они прошли молча. Он проводил ее прямо до дверей, но зайти в дом отказался. Она шагнула в коридор и, прикрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Герейнт просил ее руки. Только сейчас она начала сознавать это. Герейнт Пендерин, граф Уиверн, предложил ей выйти за него замуж. Она могла бы стать графиней. Она могла бы стать женой Герейнта.

Ах, Герейнт. Сердце вновь пронзил болезненный укол.

Ранним вечером Идрис наблюдал, как граф Уиверн вошел в старую лачугу, а через несколько минут оттуда появился Ребекка. Мальчик хорошо спрятался и ни разу не шелохнулся с той минуты, как увидел, что по холму едет граф. Но тем не менее когда Ребекка сел на лошадь графа и посмотрел в противоположную от Тегфана сторону, то заговорил тихо и уверенно:

— Теперь можешь идти домой, Идрис. Полагаю, бесполезно просить тебя один раз остаться там на всю ночь и не рисковать?

Ребекка не ждал ответа, а Идрис ухмыльнулся сам себе. Да, просить о таком было бесполезно. Сегодня ночью столько всего должно было произойти, и он не собирался тратить время на разговоры с матерью и сестрами или на сон. Мальчик поднялся из укрытия и помчался вниз по холму к Тегфану.

«Удивительно, какие они все нерасторопные и неумелые», — презрительно думал он час спустя. Никому даже в голову не пришло проверить сторожку егеря и удостовериться, что узел на месте. Или устроить засаду пораньше на тот случай, если граф отправится на предполагаемую встречу с человеком из Лондона задолго до намеченного срока. Идрис довольно много времени провел в укрытии, прежде чем три констебля заняли свои места, готовые броситься на Ребекку, когда тот появится из сторожки.

Идрис чуть не расхохотался. Они все считали, что очень хорошо спрятались, хотя стадо быков вряд ли наделало бы меньше шума. Даже если бы Идрис не предупредил графа, тот все равно был бы в безопасности. Граф за милю почувствовал бы присутствие констеблей.

А потом наконец появился мистер Харли в таком возбуждении, что даже не старался говорить тихо.

— В доме его нет, — объявил управляющий, подойдя к сторожке, и все констебли с шумом вылезли из укрытий. — Тупица лакей забыл сказать мне, что хозяин ушел рано. Возможно, до встречи с Фостером запланирована другая атака на заставу. Не важно. Тщеславие все равно приведет его туда, куда надо, — разве он упустит шанс, чтобы его имя появилось в лондонских газетах? А когда он и его ближайший приспешник появятся там, их уже будут поджидать четыре констебля. Но нам придется удвоить старания, чтобы захватить его, раз мы только что упустили простую возможность сделать это.

Идрис сидел тихо как мышь, боясь пошевельнуться.

— Я послал еще за дюжиной констеблей, — сказал Харли. — Сейчас они уже прибыли. Идемте со мной, я всем скажу, что делать. Расставлю вас по местам вокруг парка и кузницы в Глиндери. Если мятежники все-таки ускользнут, их все равно поймают, прежде чем каждый войдет в свой дом. Будьте уверены, это последняя ночь Ребекки и ее «дочерей».

Констебли двинулись за управляющим в сторону господского дома. Некоторые из них недовольно бурчали, хотя слов Идрис не расслышал. Сердце так громко стучало, что он почти оглох. Граф в опасности. И мистер Рослин. Даже если они сбросят маски где-то на холмах, мистер Харли, сэр Гектор и констебли на этот раз не растеряются и все равно найдут проклятую улику.

Вся беда была в том, что Идрис никак не мог решить, что ему предпринять. Бежать было не к кому. Граф ушел, мистер Рослин тоже, как и его отец и большинство мужчин. Наверняка миссис Эванс тоже с ними. Внезапно Идрис осознал, какой он маленький и беспомощный. Можно было бы сбегать к заставе и предупредить всех, как в первый раз, но куда они денутся, если им нельзя вернуться домой? Обратиться было не к кому. Оставались только женщины, но Идрис никогда не был о них высокого мнения. Правда, был еще мистер Вильямс, но он жил очень далеко, совсем в другой стороне от намеченной к сносу заставы.

Оставался только один человек, который пришел на ум мальчику. Противник мятежей. Но что было делать? По крайней мере он взрослый, мужского пола и живет неподалеку. Идрис вылез из укрытия и пустился бежать во все лопатки, словно за ним гналась свора гончих псов.

Преподобный Майрион Ллуид сидел за столом в маленькой клетушке, считавшейся в его доме кабинетом, и писал воскресную проповедь. Он хмурился, пытаясь подобрать слова, хотя сам знал, что это бесполезная задача. Как только он оказывался за кафедрой и начинал говорить, его всякий раз осеняло озарение, подсказывая идеи, которые предстояло развить, и слова, подходящие к случаю.

Он еще больше нахмурился, когда раздался стук в дверь, — судя по грохоту, колотили обоими кулаками. Когда же наконец ему удастся подготовить всю проповедь целиком, чтобы его не перебивали? Священник вздохнул, поднялся из-за стола, отодвинув кресло.

— Идрис Парри, — сказал он, распахнув дверь. Мальчик чуть не упал на пороге. — Что ты делаешь так далеко от дома в столь позднее время?

Ему пришло в голову, что ребенок, должно быть, промышлял браконьерством и теперь убегает от погони. Придется спрятать мальчишку или выгородить его, хотя тем самым он послужит дьяволу.

— Они выманили Ребекку и всех остальных, — проговорил Идрис задыхаясь, — и расставили повсюду засады, в которые те попадут на обратном пути. Домой им не вернуться.

Преподобный Ллуид старался даже не думать о Ребекке, отгоняя мысль, что почти все мужчины его прихода, да и Марджед, кажется, слушаются этого человека, кто бы он ни был. Преподобный Ллуид полагал, что месть — это прерогатива Господа. Но это был его народ, его паства, и одной из них была его дочь, его кровь и плоть.

— Быстро расскажи мне, мальчик, все, что знаешь, — велел он.

Идрис рассказал — все, включая имя Ребекки. Видимо, граф Уиверн попал в серьезную переделку. И Алед Рослин в не меньшей опасности. Да и, наверное, все мужчины, живущие в деревне. Констебли увидят, как они возвращаются домой, и придут к определенным выводам — особенно если лица у мужчин будут вымазаны сажей.

Преподобный Ллуид подумал минуту, а Идрис Парри тем временем скакал с ноги на ногу, не в состоянии стоять спокойно. Размышлял священник недолго — будь у него возможность отвлечься, он бы пожелал, чтобы к нему так же легко приходили тексты проповедей.

— У нас есть немного времени до того, как констебли появятся в деревне, — сказал он. — Действовать нужно быстро, Идрис. Но сначала внимательно послушай. Отыщи Гуилима Дириона и других парнишек, которых вспомнишь. Возьми их с собой и расставь так, чтобы не пропустить ни одного мужчины, держащего путь в Глиндери. Пусть они всех перехватывают и велят идти через холмы, окольным путем, на ферму Ниниана Вильямса. Там должны все собраться, все до единого. По дороге пусть приведут себя в порядок.

— Слушаюсь, сэр. — Идрис был уже возле дверей.

— Мы устроим праздник, — сообщил преподобный Ллуид. — А я тем временем обойду всех женщин и велю им собраться там же и захватить с собой еды, какая у кого есть в доме. Ниниан Вильямс и его почтенная супруга устраивают праздник в честь помолвки Сирис и Аледа Рослина. Ну а теперь — вперед!

Идрис выскочил из дома так быстро, что дверь еще долго раскачивалась на петлях.

Преподобный Ллуид схватил шляпу, накидку и последовал за мальчиком, не тратя времени, чтобы закрыть за собой дверь. Священник торопливо обходил дома, отдавал распоряжения, а мимо него шныряли тени маленьких мальчиков. Многие женщины, места не находившие от беспокойства за мужей, ушедших с Ребеккой, согласились заглянуть на другие фермы по дороге к Вильямсам, чтобы на празднике был представлен весь приход, когда вернутся мужчины.

Прежде чем самому отправиться на праздник, преподобный Ллуид вернулся домой за Библией. Он тронулся в путь, зажав священную книгу под мышкой. По дороге он два раза останавливался на деревенской улице, чтобы поприветствовать незнакомцев, пожелать им доброго вечера и благословить.

Эстафета до Марджед не дошла. Толпа собралась не такая многочисленная, так как позвали только тех, кто жил поблизости от Тегфана. Легко было заметить, что Марджед среди них нет. Герейнт испытал облегчение. Он сам толком не знал, какая опасность их подстерегает. Возможно, они рискуют по-глупому. Хотя нет. Нужно было спасти миссис Филлипс. А человеческая жизнь стоит любого риска.

Разведчики никого не заметили возле заставы, за исключением Томаса Кемпбелла Фостера, которого пригласили прийти пораньше и задержаться подольше. Час действительно был ранний, еще даже не наступила темнота. У людей, не окутанных темнотой, было странное чувство, будто они не защищены.

Как обычно, он вывел людей на дорогу и, как обычно, возглавил шествие на виду у тех, кто мог спрятаться в сторожке. Разведчики доложили, что в домике только одна миссис Филлипс. Но когда он подходил к воротам, по спине у него бегали мурашки.

Из дверей сторожки, как ураган, выскочило какое-то существо, размахивая огромной дубиной и выкрикивая на валлийском отборные ругательства, от которых покраснел бы даже боцман.

— Убирайтесь отсюда! — кричала старуха, исчерпав запас ругательств. — Трусы и бандиты. Граф Уиверн вам покажет, еще увидите. А я размозжу коленки каждому, кто приблизится. Ну-ка, кто смелый?

Герейнт невольно улыбнулся под маской. Он подъехал поближе, свесился с седла и заговорил тихо и вежливо.

— Мы не желаем вам зла, миссис Филлипс, — сказал он. — Мы здесь для того, чтобы спасти вас. За нами придут люди, которые хотят обидеть вас только из-за того, что вам обещал свою защиту Уиверн, и они хотят проучить его.

— Вот как? — Миссис Филлипс подозрительно взглянула на него. — А я вас знаю. Узнаю этот голос. Что вы здесь делаете в таком наряде, ваше сия…

Он наклонился еще ниже.

— Пусть это будет наш секрет, милая, — сказал он так, чтобы слышала только она. — Я ведь обещал вам, что вас никто не тронет? Так позвольте мне выполнить обещание. Вы поедете со мной, я отвезу вас в безопасное место.

— Это моя застава, — сказала она. — Защищать ее — моя работа. Я должна взимать пошлину со всех, кто проезжает мимо… со всех, кроме вас. Господи, вы совсем как труп в этой маске.

— Я уверен, вы славно послужили дорожному опекунскому совету, миссис Филлипс, — сказал он, стараясь не думать, что дорога каждая секунда. — Я доволен вашей службой и позабочусь о том, чтобы вы, уйдя на покой, жили достойно и удобно в домике где-нибудь на территории поместья и получали пособие. Ну так что, едем? Боюсь, моим людям не терпится разрушить заставу и домик. Но сначала, разумеется, они вынесут из него ваши вещи. Это будет урок тем, кто придет сюда примерно через час.

— С настоящим Ребеккой? — спросила она. — А разве нам не следует остаться, чтобы поймать их?

— У них есть оружие, у нас — нет, — сказал он. — Иногда осторожность — это лучшая доблесть, дорогая. Шарлотта, дочь моя, — позвал он через плечо, — попроси кого-нибудь из пеших сделать мне одолжение, подсадить миссис Филлипс ко мне на лошадь. И еще: пусть несколько человек вынесут ее вещи из дома.

Оказавшись на месте, которое обычно занимала Марджед, миссис Филлипс сурово взглянула на него.

— Я думаю, вы и есть Ребекка, — произнесла она. — Все говорят, что вы вежливо обходитесь со сторожами, никогда не причиняете им зла, никогда не носите оружия. А еще говорят, что сторожа получают деньги из сундуков Ребекки.

— Иногда, миссис Филлипс, — сказал он, — в чрезвычайных обстоятельствах нужно применять чрезвычайные меры.

Он поднял только одну руку, так как второй придерживал женщину за пояс, и отдал приказ разрушить ворота. Но из уважения к сторожихе он не остался на дороге, как происходило обычно, а начал подниматься на холм.

Они преодолели только часть склона, когда она попросила остановить коня.

— Не то чтобы я очень любила это место, знаете ли, но, когда умер мистер Филлипс, у меня не было выбора: или эта застава, или работный дом. Детей, что присматривали бы за нами в старости, у нас не было. А я действительно получу собственный домик и пособие? Как вы добры, милорд. Я скажу это, хотя, конечно, нехорошо, что вы рядитесь вот так и нагоняете страх на невинных людей.

Людей в этот раз было меньше, чем обычно, но от ворот и домика ничего не осталось за несколько минут. Самозваный Ребекка и банда головорезов, нанятых Гектором, еще не появились. Герейнт снова поднял руку, и все его люди повернулись как один, чтобы выслушать приказ.

— Дело сделано, дети мои, — сказал Ребекка. — Теперь расходитесь по домам.

Он смотрел, как они взбираются по холму и сворачивают вместе в сторону Глиндери — возможно, в последний раз как воины Ребекки. Во всяком случае, для него это был последний раз. Больше он не станет этого делать. Сейчас он отвезет миссис Филлипс в безопасное место, а затем как можно скорее вернется в Тегфан и будет начисто отрицать все обвинения, которые могут ему выдвинуть сегодня вечером или завтра.

Они не смогут ничего доказать. Но дело свое он сделал. К ним подъехал Алед, и вместе они замыкали шествие.

Герейнт почувствовал, что ему очень не хватает Марджед. Интересно, что она скажет завтра, когда он придет в Тайгуин рассказать ей всю правду. Вчера он попытался подготовить почву, заставив признать, что привлекает ее как человек. И почти преуспел. Но возможно, он только все усложнил.

Да и что она имела в виду, когда сказала, что Ребекка пообещал не оставлять ее? Он дал ей это обещание в первую ночь, когда сказал, что не покинет ее, если она будет ждать ребенка. Неужели это случилось? Он терзал себя этим вопросом уже больше суток.

Неужели Марджед ждет ребенка?

И тут сквозь топот копыт и затрудненное дыхание прорвались детские крики. Идрис! Парнишку следовало бы пришить к материнской юбке. Да он еще привел с собой целую ватагу ребятишек! Они бегали среди людей, кричали, жестикулировали. Идрис сразу бросился к лошадям.

— В парке засада, — кричал он, — возле кузницы тоже. Всем нужно идти кружной дорогой по холмам на ферму мистера Вильямса.

Проклятие! Он мог бы догадаться, что под конец им устроят засаду. Видимо, об Аледе им тоже было все известно.

— А почему туда, паренек? — спросил он, перевешиваясь с седла и не забывая при этом поддерживать миссис Филлипс.

— Там будут праздновать помолвку мистера Рослина и Сирис Вильямс, — ответил Идрис. — Преподобный Ллуид все устроил. Отправляйтесь туда как можно скорее.

— Ну, будь я проклят! — только и смог сказать Герейнт.

— Хорошо, что я успел сделать предложение Сирис, — сухо заметил Алед. — Давай, парнишка, сюда. Поедешь со мной. — Он протянул мальчику руку.

Все мужчины повернули в другую сторону и ускорили шаг.

Глава 28

Марджед уступила прялку свекрови, а сама по просьбе бабушки Юрвина пела, аккомпанируя себе на арфе. Она радовалась тихому вечеру, но при этом не могла не чувствовать грусти. Скоро наступят перемены. Она сама не знала точно, что произойдет, но что-то обязательно должно было произойти. Если Ребекка женится на ней… когда Ребекка женится на ней, то сможет ли он взять на себя заботы еще о двух женщинах? Женщинах, которые даже не приходились ей прямыми родственницами, а были родней ее первого мужа? И если он согласится заботиться о них, то хватит ли у него денег? Возможно, Уолдо Парри и дальше будет работать на их ферме, чтобы женщины могли жить самостоятельно.

— Что-то сегодня людно на тропе, — произнесла свекровь, остановив прялку, когда Марджед закончила песню.

Женщины прислушались. Тут Марджед тоже услышала — шаги и голоса. Она подошла к маленькому окошку и посмотрела в темноту. Оказалось, что на улице не так уж и темно. С безоблачного неба на землю падал свет луны и звезд. По тропе вдоль ограждения шли люди. А потом она услышала и увидела лошадей — сразу двух — и припала к стеклу. Одним из всадников был Ребекка. Второй, Алед, свесившись с седла, открыл калитку, и оба заехали на подворье.

— Что там происходит, Марджед? — спросила бабушка, сидевшая в кресле возле огня.

— Гости, — ответила она и метнулась в коридор.

— Марджед! — позвал Ребекка, прежде чем она успела открыть дверь.

В его голосе звучала тревога. Неужели у них был поход без нее? Или они только сейчас направляются к заставе и приехали за ней? Торопясь по двору, она заметила, что Ребекка на лошади не один.

— Это миссис Филлипс с заставы, что по другую сторону деревни, — объяснил он. — Нас преследуют, Марджед. Мы должны добраться до фермы Ниниана Вильямса. Ты не приютишь миссис Филлипс на одну ночь? Завтра я ее устрою.

— Конечно. — Марджед несколько растерянно взглянула на маленькую старушку, которая когда-то жила в Глиндери, пока не умер ее муж. Не успела она договорить, как Ребекка соскочил на землю и снял миссис Филлипс с лошади. — А при чем здесь Ниниан Вильямс?

— Он устраивает праздник в честь нашей с Сирис помолвки, — ответил с улыбкой Алед, стирая рукавом балахона черную краску с лица. — Твой отец все организовал.

— О Господи, как здорово снова оказаться на твердой земле, — произнесла миссис Филлипс. — А я хорошо помню бабушку твоего Юрвина, Марджед Эванс.

Ребекка проводил женщину до двери. Марджед шла за ними. Все происходящее казалось ей каким-то бессмысленным, странным сном. — Вас преследуют? — переспросила она.

— Пожалуйста, Марджед, проводи миссис Филлипс, — попросил Ребекка. — Твоей родне не понравится мой вид. Мне пора идти.

К дверям подошла свекровь, движимая любопытством. При виде Ребекки она остолбенела.

— Вы не должны беспокоиться, миссис Эванс. Это всего лишь Ребекка, — сказала миссис Филлипс. — И более обходительного джентльмена вряд ли можно встретить на этом свете. Он спас меня от мерзавцев, которые поколотили бы меня… если бы, конечно, им удалось увернуться от моей дубины. — Она весело закудахтала.

Марджед поймала Ребекку за рукав.

— Ты уезжаешь? — спросила она. — На ферму Вильямса?

— Нельзя терять ни минуты, — сказал он. — Они идут за нами по пятам, даже сейчас.

— Я с тобой, — заявила она. — Мама, позаботься о миссис Филлипс, ладно? Отдай ей мою кровать. Я, когда вернусь, устроюсь на лавке.

Она шагнула в коридор, схватила с крючка накидку и направилась к лошади, на которой уже сидел Ребекка. Он протянул руку и помог ей взобраться на спину животного.

— Мне кажется, наступает развязка, — сказал он. — Наверное, Марджед, тебе тоже стоит там быть.

Они последовали за Аледом и, миновав ворота, свернул на тропу, ведущую на ферму Вильямсов. «Он, похоже, не очень обрадовался», — подумала Марджед, повернув голову и глядя в лицо, спрятанное под маской. У них сегодня был поход — к заставе миссис Филлипс, — а ей ничего не сказали. Что это — оплошность Аледа или приказ Ребекки? «Наверное, тебе тоже стоит там быть». Произнес он эти слова как бы через силу. Быть может, он вовсе не хотел, чтобы она там оказалась?

— Не смотри на меня так, — произнес он. — Сегодня ночью нам приготовили ловушку, Марджед, и я узнал об этом, хотя не все. Но и дома остаться не мог. Мне стало известно, что они собираются выставить собственного Ребекку, который причинит вред миссис Филлипс и дискредитирует меня в глазах собственного народа. Сегодняшний поход был опаснее, чем обычно. И эта опасность еще не прошла. Я велел Аледу ничего тебе не говорить.

— Потому что я женщина, — сказала она.

— Да, потому что ты женщина, — взволнованно повторил он, — а вовсе не потому, что я не хотел видеть тебя, Марджед.

Продолжать разговор у них не было времени. Они свернули к ферме Ниниана Вильямса и через минуту оказались у дома. Двери были широко распахнуты, в комнатах горел свет, изнутри доносился шум. Несколько мужчин во дворе умывались возле насоса, а рядом с ними стояли две женщины с полотенцами.

— Слезайте с коней. — Ниниан вышел во двор встретить новых гостей. — Я скажу, чтобы их отвели в конюшню и поставили рядом с нашими, так что никто не заметит разницы. А вы ступайте в дом. Мы празднуем помолвку, и теперь оба виновника торжества на месте. Привет, Марджед. Я рад, что ты смогла приехать так скоро.

Через несколько секунд они оказались в доме, моргая от яркого света лампы. Ребекка держал руку у нее на затылке. В комнате находилось много мужчин, женщин и было даже несколько детей. Кухонный стол весь заставили едой, словно начали готовиться к вечеринке еще неделю назад. Наступила тишина.

— Ребекка, — испуганно охнула миссис Вильямс, прижав руки к груди.

— Алед, ты жив! — воскликнула Сирис, подлетая к нему с распростертыми объятиями, а он тем временем стягивал с головы темный парик. — Снимай быстро свой балахон. Мы спрячем его вместе с париком. И умойся.

Марджед прошла дальше в комнату, чтобы обнять отца, который стоял спиной к огню.

— Спасибо, папа, — прошептала она ему на ухо.

Она только сейчас начала понимать, что произошло. В деревне, должно быть, расставили посты, и тогда ее отец придумал, как объяснить отсутствие всех мужчин. Но Ребекка мог и не рисковать, а благополучно вернуться домой. Преподобный Ллуид похлопал ее по спине.

— Быстро избавьтесь от этой маскировки, — сказал он, глядя на Ребекку. — Скрывать правду от всех больше незачем. Снимайте все это, и мы попросим Сирис запихнуть эти вещи в навозную кучу вместе с вещами Аледа.

Марджед, задохнувшись, тут же обернулась, чтобы бросить взгляд через комнату. Конечно, отец прав! Но ей не хотелось, чтобы это произошло таким образом. Она мечтала, что это случится, когда они будут вместе, наедине. Она не хотела, чтобы это произошло сейчас. Она была не готова. Она не была уверена, хочет ли вообще, чтобы это произошло. Через секунду она взглянет в лицо незнакомцу — своему любовнику.

Сначала был снят парик. Миссис Вильямс взяла парик у него из рук. Маска, как и подозревала Марджед, оказалась вязаным колпаком, обхватывавшим всю голову и лицо. Ребекка стянул его вслед за париком и передал миссис Вильямс.

Тишина стала гнетущей.

— Господи, — тихо произнес кто-то.

— Нас предали. Мы все-таки угодили в ловушку. — Тишину нарушил голос Дьюи Оуэна, но ему никто не ответил.

— А теперь балахон! — скомандовал преподобный Ллуид. — Сирис, унеси все это вместе с вещами Аледа. Хвала Господу, что все в безопасности. И это действительно так, Дьюи Оуэн. Его сиятельство, граф Уиверн, был вашим Ребеккой с самого начала.

Герейнт Пендерин стянул белый балахон Ребекки через голову, и Сирис быстро унесла все вещи.

Потом Герейнт посмотрел в дальний конец комнаты и встретился взглядом с Марджед.

В ее глазах не было ни испуга, ни обвинения, ни гнева, ни удивления. Ничего. Она смотрела на него безучастно.

И тут кто-то ворвался стрелой в комнату и сломил напряжение — словно нож вошел в масло.

— Они идут, — пронзительно завопил Идрис Парри. — Целая толпа поднимается по холму. Все на конях.

— Спасибо, Идрис. — Преподобный Майрион Ллуид, не покинув главного места у огня, поднял обе руки, в одной из которых была Библия. — Давайте покажем этим людям, друзья мои, как валлийцы празднуют помолвку, торжественное обещание мужчины и женщины перед лицом Господа Бога создать союз. Празднуют не с шумным и пустым весельем, а восхваляя пением нашего Господа.

Герейнт с удивлением увидел, что все как один послушались священника и состроили радостные лица. И все же у него не сложилось впечатления, что их почтительное внимание тоже было показным. Сирис вернулась с заднего двора и присоединилась к Аледу в центре комнаты. Они улыбнулись друг другу тепло и ласково и взялись за руки.

— Давайте покажем им наш праздник, как подобает, — призвал всех преподобный Ллуид. — И думайте, пожалуйста, о словах, которые мы поем. Задай нам тон, Марджед.

Марджед пропела ноту, и тут же дом наполнила великолепная мелодия, исполняемая на четыре голоса. Герейнт подхватил вторую строчку.

Комната была набита до отказа. Тем не менее вокруг него образовалась пустота, словно он страдал какой-то заразной болезнью и никто не хотел прикасаться к нему: С одного взгляда можно было заподозрить, что он вовсе не желанный гость на празднике. Эта мысль, должно быть, пришла в голову еще кому-то, кроме него, — во всяком случае, двоим. Идрис встал рядом с ним, бросив на него взгляд, полный обожания. Герейнт улыбнулся ему и легонько опустил руку на голову мальчика. А потом с другой стороны оказалась Марджед, почти касаясь плечом его руки. Он повернул голову и взглянул на нее, но она пела, не сводя глаз с отца, который дирижировал несколько нарочито. Если она и почувствовала его взгляд, то не показала виду.

Дверь, которую Идрис закрыл за собой, с грохотом распахнулась.

Не успел хор допеть третий, последний, стих гимна, как в дверях и коридоре появились незваные гости — сэр Гектор Уэбб, Мэтью Харли и дюжина констеблей. Все продолжали петь, выводя прекрасную мелодию со всей страстью глубокой веры и такой же глубокой любви к музыке.

Сэр Гектор и Харли внимательно оглядели комнату. Взгляд Харли задержался на Сирис и Аледе, особенно на их сплетенных руках.

Преподобный Ллуид взмахом установил тишину и вежливо посмотрел на пришельцев.

— Добрый вечер, — произнес он по-английски с большим акцентом. — Ниниан, вот еще пришли гости на твой праздник.

— Что здесь происходит? — спросил сэр Гектор, свирепо нахмурившись.

— Мы празднуем всем приходом обручение двух моих прихожан, — пояснил священник. — Сирис Вильямс и Аледа Рослина.

Харли дернул головой, словно получил удар в подбородок. Он отошел назад и скрылся за спинами констеблей.

— Алед Рослин! — воскликнул сэр Гектор. — Алед Рослин ездил сегодня вместе с Ребеккой крушить заставу. Он ближайший сподвижник Ребекки, тот, кто зовется Шарлоттой.

— Я польщен, — сказал Алед. — Второй человек после Ребекки? Для меня это большая честь, сэр.

— А ты, — сэр Гектор взмахнул рукой и указал обвиняющим жестом на Герейнта, — Ребекка! Предатель! Я позабочусь, чтобы тебя повесили, Уиверн. Не жди никакого снисхождения вроде каторжных работ.

— Гектор, — Герейнт сцепил руки за спиной и неторопливо приблизился к нему, — ты ведешь себя как глупец. Я правильно понял — сегодня вечером Ребекка совершил очередную вылазку и снова ускользнул от твоих констеблей? И ты почему-то думаешь, что в этом замешаны мы с Аледом? Сирис, наверное, не понравилось бы, если бы ее нареченный решил послоняться по холмам с белым призраком, вместо того чтобы прийти на собственную помолвку. А я удостоился чести быть приглашенным на этот праздник — мы с Аледом дружим с детства, знаешь ли. Так что лучше отправляйся искать в другом месте… если, конечно, Ниниан не захочет пригласить тебя присоединиться к веселью. — Он вопросительно посмотрел в сторону хозяина.

— Мы будем очень рады вам, сэр, — произнес Ниниан Вильямс. — И вашим людям тоже. Еды хватит на всех.

— Харли, — бросил сэр Гектор через плечо, — бери людей и обыщи на ферме каждый дюйм. А что ты сделал с миссис Филлипс, Уиверн? Убил ее, а тело спрятал там же, где и маску?

— Миссис Филлипс? — изобразила удивление Марджед. — Вы имеете в виду смотрительницу ближайшей заставы? Она провела вечер с моей бабушкой в Тайгуине и осталась там заночевать. Ей очень одиноко одной на заставе, и иногда по вечерам она приходит к нам скоротать время. Она говорит, что все равно ночью никто по дороге не ездит. Ей попадет?

— Нет, — ответил Герейнт. — Она уже слишком преклонного возраста. Я замолвлю за нее слово перед арендатором. — Он снова обернулся к сэру Гектору: — Так это ее заставу сегодня разрушили?

— Сам знаешь, Уиверн, что да, — процедил сквозь зубы сэр Гектор.

Лицо у него побагровело. Он начал понимать, что, возможно, появился здесь слишком поздно, что битва проиграна, а другого шанса не будет.

— Что ж, ей повезло, что она выбрала именно этот вечер, чтобы отлучиться с поста, — сказал Герейнт.

Сэр Гектор злобно озирался, глядя на мужчин и женщин, на расставленное угощение, на Библию в руке священника, на смущенных жениха и невесту, стоявших рука об руку в центре комнаты. За его спиной раздалось покашливание.

— Ничего, сэр, — произнес Мэтью Харли приглушенным голосом, — только то, что лошадь его сиятельства находится в конюшне Ниниана Вильямса.

— Что скажешь? — Сэр Гектор испепелил Герейнта взглядом.

Герейнт повел бровями.

— Прошу прощения, — высокомерно сказал он, — моя лошадь служит уликой, Гектор? Ты ожидал, что граф Уиверн отправится на праздник к своему арендатору пешком?

По тому как сэр Гектор сник, стало очевидно, что он готов смириться с поражением. Но напоследок он собрался с силами.

— В таком случае мы оставляем тебя праздновать дальше, — сказал он. — Но запомни, и все пусть запомнят: в следующий раз, когда решите отправиться громить заставы, мы вас будем ждать.

— Боже мой, Гектор, у всех душа ушла в пятки, — сказал Герейнт. — Придется мне больше не быть Ребеккой. Аледу же придется отказаться от роли… Шарлотты, кажется? И все эти мужчины больше не будут называться моими детьми. Как же мы теперь будем веселиться? — В каждом его слове чувствовались презрение и сарказм.

Сэр Гектор повернулся и покинул дом. Мэтью Харли постоял в дверях секунду, глядя на Сирис, затем перевел взгляд на Герейнта.

— Завтра вы получите мое прошение об отставке, — сказал он.

— А вы рекомендательное письмо с самыми лучшими характеристиками, которое сможете вручить своему следующему хозяину, — спокойно произнес Герейнт.

Харли вышел вслед за сэром Гектором и констеблями. Через минуту все услышали, что всадники покинули подворье и пустились легким галопом по тропе, ведущей на главную дорогу к Глиндери.

— Милорд, — неуверенно заговорил Илий Харрис, — значит, с самого начала это были вы?

— Да, это был я с самого начала, — ответил Герейнт. — Неужели никто из вас не помнит, как ребенком я всегда оказывался в самой гуще событий?

Все продолжали недоуменно таращиться на него. Герейнт улыбнулся, обводя взглядом присутствующих.

— Теперь тот ребенок стал взрослым, только и всего, — продолжил он. — Неужели вы думали, что богатство, титул, английское образование сделают из меня другого человека? Вернувшись сюда, мне ничего не удалось сделать как графу Уиверну. Полно, вы сами должны признать это. Где бы я ни появлялся, я сталкивался с подозрением, холодным приемом или открытой враждебностью. Все мои предложения изменить что-то или улучшить с презрением отвергались — либо вами, либо такими же землевладельцами, как я. Поэтому мне пришлось снова стать Герейнтом Пендерином. А как только я стал Герейнтом, то пришлось пойти дальше — взять на себя роль Ребекки. Другого ведь претендента не было, не так ли? А я всегда был лидером, особенно если затевалась какая-то неприятная заваруха, в которую я должен был увлечь остальных.

— Он убедил меня и всех членов комитета, что лучше других подходит для нашего дела, — сказал Алед. — И я думаю, его действия доказали, что он был прав.

— Ну, что касается меня, — смело заговорил Ивор Дейвис, — то я хочу поблагодарить вас, милорд, и пожать вашу руку, если вы не против. — Он подошел к Герейнту и протянул ему руку.

— Я тоже, — Глин Беван.

Лед был сломан, мужчины потянулись чередой, чтобы пожать Ребекке руку.

— Я думаю, не будет слишком большим преувеличением сказать, что наша цель достигнута, — произнес Герейнт. — Мистер Фостер из «Тайме» уверил меня, что его редактор и читатели газеты с нетерпением ждут новых подробностей о мятежах Ребекки и что, как видно, наше дело вызывает у них сочувствие. И вопрос о комиссии почти решен — я слышал, что туда включат Томаса Франкленда Льюиса, валлийца, знакомого с жизнью на валлийских фермах. И я также слышал, что комиссия позволит каждому желающему сказать свое слово — мужчинам и женщинам, богатым и бедным, без разбору. У нас всех будет возможность высказать свою точку зрения на происшедшее.

— Хвала Господу, — произнесла Морфидд Ричардс, и со всех сторон послышалось горячее «аминь».

— Сегодня мы должны не просто воздать хвалу Господу, Морфидд Ричардс, — строго сказал преподобный Ллуид и, подождав, пока стихнут все голоса, продолжил: — Мы должны молить Господа о прощении за всю ту ложь, которую произнесли сегодня здесь, чтобы наши души не были обречены на вечные муки в аду.

Все молча взирали на священника, он поднял руки.

— Давайте помолимся, — раздался его призыв.

Все склонили головы, сомкнули веки. Все, кроме Герейнта. Он украдкой огляделся. Нет, он не ошибся. Марджед рядом не было.

Глава 29

Ей следовало бы пойти домой. Но свекровь, да и бабушка тоже наверняка еще не спят, разговаривают с миссис Филлипс и умирают от любопытства, что там происходит у Вильямсов.

Нет, домой идти нельзя.

Значит, следовало пойти еще куда-то. Куда угодно. Она пришла сюда, не думая. Подчиняясь инстинкту. И теперь у нее не было ни воли, ни сил уйти отсюда. Она облокотилась на крышу, как когда-то сделал он, и опустила голову на руки, точно так же, как он.

Разница была лишь в том, что тогда она знала его как Герейнта Пендерина, графа Уиверна. Тогда она даже не подозревала…

Марджед старалась не думать о том, что ей было неизвестно в то время. Она знала, что он найдет ее здесь. Возможно поэтому она сюда и пришла, хотя ей хотелось оказаться где-нибудь за тысячу миль от этого места. Но она была не из тех, кто прячется от действительности или старается избегать столкновений.

Столкновение было неизбежным.

Она не слышала, как он подошел, но, когда за ее спиной раздался его голос, она не удивилась.

— Марджед, — позвал он.

— Уходи, — попросила она, не поднимая головы. Столкновение, возможно, неизбежно, но нет причины, почему ей не следует противиться неизбежному.

— Нет, — возразил он. — Я никуда не уйду.

Он говорил по-валлийски. Голосом Ребекки. Марджед вздрогнула.

— Тогда уйду я, — пригрозила она.

— Нет.

Голос его звучал ласково, но она знала, что он не уступит. Он стоял за ее спиной, а перед ней была стена. Он просто не позволит ей уйти. Что ж, она знала, что разговор неизбежен. Но она не собиралась поднимать голову или повернуться к нему.

— Это было насилие, — сказала она.

— Нет, Марджед, — возразил он.

— Я не давала согласия любить графа Уиверна, — напомнила она.

— Я был Ребеккой, — сказал он.

Господи, а ведь он действительно был Ребеккой. Как она не догадалась, что это один и тот же человек, только говорит на другом языке?

— Ты согласилась любить Ребекку, Марджед.

— Ребекка — это маска. Такого человека не существует.

— Ты всегда знала, что под маской мужчина.

— Но я не знала, что это ты. Я ненавижу тебя. Ты сам знаешь, я ненавижу тебя.

— Нет, — в очередной раз произнес он. — Вчера, когда я делал тебе предложение, Марджед, ты почти сказала «да». Я видел слезы в твоих глазах и мучительную боль. Ты хочешь ненавидеть меня, но не можешь.

— Ненавижу, — повторила она.

— Почему? — спросил он. — Объясни. Причин было слишком много.

— Ты убил Юрвина.

— Нет, Марджед, — возразил он. — Это было просто трагическое стечение обстоятельств, повлекшее за собой гибель смелого человека, который боролся за свой народ. Я был всего лишь одним звеном в этой цепи. Я не отказываюсь от ответственности за свое неведение, но я не убивал его. Твоя ненависть зиждется только на этом?

Да, об остальном она не хотела думать. Это было слишком больно.

— Марджед…

— Я думала, что ты тогда пришел, чтобы извиниться передо мной, — воскликнула она, сама удивляясь страсти, прозвучавшей в ее голосе. — Я думала, что ты тогда пришел, чтобы успокоить меня, сказать, что любишь. А ты вместо этого разговаривал с папой и оглядывал меня с головы до ног, словно я забыла одеться.

На секунду он лишился дара речи.

— Но, Марджед, — наконец произнес он, — я был неуверенным, смущенным, виноватым юнцом. Ты казалась такой гордой, такой презрительной, что я ужасно смутился.

— А потом ты ушел! — Давняя боль вернулась, словно ей по-прежнему было шестнадцать лет, когда трудно скрывать свои чувства. — Ты просто ушел, не сказав ни слова. Ни разу не написал. Жил вдалеке целых десять лет. А когда я написала тебе — дважды! — о Юрвине, ты даже не соизволил ответить. Ты никогда не узнаешь, чего мне стоило написать те письма, обратиться к тебе, когда я вышла за Юрвина. Ты даже не дал знать, что получил их.

— Потому что я не получал писем, Марджед. — Теперь и в его голосе зазвучало страдание. — Я уехал, увозя в душе терзания. Я не знал, кто я такой. Единственная связь с моим прошлым — моя мать — была мертва, а свою первую любовь я разрушил собственными руками. Я чувствовал себя здесь ненужным и в то же время не знал, где еще смогу прижиться. Я знал только одно — здесь мне не место, хотя сердце мое тосковало по этому краю и этим людям. И по тебе. Я был слишком молод, чтобы справиться с этой болью. Мне казалось, я сумею покончить с ней, отрезав ее от себя, вместо того чтобы выстрадать все до конца. Поэтому я отказался от прошлого. Вступив в наследство, я назначил Харли управлять поместьем вместо меня. У него был строгий приказ не докладывать мне о делах в поместье, а мой английский секретарь получил такое же распоряжение и должен был разбирать всю почту из Уэльса, не показывая мне. Мне казалось, это помогло. Мне казалось, я забыл Уэльс. И тебя. В обоих случаях я ошибся.

«Это был Герейнт», — думала она, закрыв глаза. Это он был ее любовником. Это он овладевал ее телом. Это был Герейнт. Она все еще не до конца осознала эту реальность.

— Выходи за меня, Марджед, — сказал он.

— Нет!

— Почему? — спросил он.

— Ты обманул меня.

— Да, — сказал он, — это так.

Она вновь возненавидела его за то, что он не попытался оправдаться, а просто признал свою вину. Так ей не с чем было сражаться.

— Выходи за меня, — повторил Герейнт.

— Нет.

— Марджед, почему ты вчера сказала мне, что Ребекка пообещал не покинуть тебя? — спросил он.

Она окаменела. Господи, она действительно сказала ему это. Проклятый язык!

И тут он дотронулся до нее. Его рука скользнула вокруг ее стана и легла на живот.

— У нас здесь растет малыш, любимая? — тихо спросил он. Внутри у нее все перевернулось.

— Думаю, да. — Она пожалела, что не умеет лгать.

— Тогда ты должна выйти за меня, — сказал он.

— Нет. — Она подумывала, не попытаться ли ей отбросить его руку, но решила не делать этого, так как он все равно бы руки не отнял, а бороться с ним ей не хотелось.

— Марджед, — сказал он, — я знаю, каково женщине, когда ее изгоняют из семьи, из общества и она живет одна на вершине холма. И я знаю, каково быть ребенком такой женщины. Любить ее до самозабвения, потому что больше любить некого, и чувствовать, как она несчастна и одинока, и не знать отчего, и быть не в силах что-либо изменить. Ты такой участи хочешь для себя? И нашего ребенка?

Она стиснула зубы, но все равно застонала.

— Я этого не позволю, — сказал он.

Ему не следовало так говорить. Она нахмурилась.

— Я люблю тебя, — произнес он. — Я люблю тебя, Марджед. Так было всегда и так будет.

И этого говорить ему тоже не следовало. Она все-таки не из камня.

— Марджед. — Его рука нежно погладила ее живот. — Вспомни, как этот ребенок попал сюда. Это было прекрасно. Каждый раз это было прекрасно. С первого до последнего раза нами правила любовь. Взаимная любовь. Наш ребенок был зачат в любви. Это плод нашей любви.

Снова раздался стон. На этот раз она не подавила его.

— Выходи за меня, — попросил он.

Он знал, она близка к тому, чтобы ответить «да». Но не ответила. И он вдруг не захотел, чтобы она произнесла это слово. Только не так. Когда лицо спрятано в руки. Спрятано от него. От правды.

Его рука по-прежнему лежала у нее на животе. Там, где рос их малыш. Их ребенок — его и Марджед. Он наклонился и прижался лбом к ее шее.

— Марджед, — тихо произнес он, — прости меня. Прости меня.

Она повернулась, но сначала резко повела плечами и отбросила его руку. Лицо у нее пылало от гнева.

— Вот так просто? — воскликнула она. — Я прощу тебя, пролив несколько слезинок? И выйду за тебя замуж, потому что ношу твоего ребенка? И мы будем жить долго и счастливо?

«Так все-таки лучше», — подумал он, хотя не знал, что ответить.

— Я сказала графу Уиверну, что являюсь сторонницей Ребекки, — кричала она, прижав кулачки к бокам. — Что люблю Ребекку и что он мой любовник. И я сказала Ребекке, что предложила себя графу Уиверну. Я унизилась, но я была честна. Мне казалось, что я не смогу построить отношений с Ребеккой, если не буду честна.

— Ты всегда была со мной честна, — подтвердил он. — А я всегда обманывал тебя. Только в одном я был честен, Марджед. Я всегда любил тебя. Я и теперь люблю. И могу только молить тебя о прощении.

Внезапно ее глаза наполнились слезами, и она прикусила нижнюю губу.

— Так значит, это был ты, — проговорила она обреченно. — Все время это был ты. Это ты поцеловал меня в ту первую ночь. Ты сидел со мной рядом в часовне на следующее утро, когда во мне еще жило воспоминание об этом поцелуе. Это ты был в лесу. Это ты был в лачуге. Это ты заставил меня предложить свое тело в обмен на свободу Сирис. Ты пытался уговорить меня донести на сторонников Ребекки. Ты… — Она в отчаянии развела руками.

— Да, — кивнул он. — Да, Марджед. И это я отец твоего будущего ребенка.

Она снова застонала, как в первый раз.

— Так ты Ребекка, — произнесла она, недоверчиво вглядываясь в его лицо. — И ты Герейнт. И тот и другой.

— И граф Уиверн, Марджед. Я все три человека. И ни один из них не был для меня маской. Я все три человека. Я не могу предложить тебе одного без остальных двух. Я не могу предложить тебе Ребекку, которым ты восхищаешься, без Герейнта, к которому тебя невольно тянет, или без графа Уиверна, которого ты ненавидишь и презираешь. Я все три человека. Я предлагаю себя такого, как есть, не прощенного, если так нужно.

Он каким-то образом завладел ее правой рукой. Глубоко вздохнул. Это нужно сделать. Ему даже хотелось это сделать — в конце концов, он ведь граф Уиверн. Герейнт опустился перед ней на колено.

— Выходи за меня, — попросил он! — Не потому, что ты должна, Марджед. Не потому, что родится малыш, которого мы оба создали. А потому, что ты любишь меня, дорогая. Потому, что я люблю тебя. Потому, что мы вместе познали рай. Потому, что впереди еще целая жизнь и никто из нас не захочет прожить ее без другого. Потому, что ты настолько неразумна, что примешь меня со всеми моими недостатками. Потому, что ты достаточно смела, чтобы стать моей графиней. Я люблю тебя, Марджед Эванс. Выходи за меня.

Глаза у нее стали круглыми как блюдца. Но, заговорив, она произнесла какую-то чепуху.

— Я должна заботиться о свекрови и бабушке, — прозвучало в ответ.

Герейнт поднялся с колена и взял ее вторую руку. Внезапно он перестал в ней сомневаться.

— Я чувствую себя в ответе за них, как и ты, — сказал он. — Нам придется выяснить, захотят ли они остаться на ферме, чтобы Уолдо Парри работал на них, или, быть может, они предпочтут перебраться в домик и жить на пенсию, а ферму я сдам в аренду семье Парри.

— Так это ты прислал Уолдо работать на меня, — догадалась она. — Сундуки Ребекке не что иное, как сундуки графа Уиверна.

Он промолчал.

— Ты был чудесен как Ребекка, — продолжала Марджед, — такой добрый и чуткий.

— Но я также Уиверн, — напомнил он.

— Ты помог Парри, — сказала она. — Ты разрушил запруду. — Она слегка улыбнулась. — Ты помог мне собирать камни.

— Выходи за меня, — повторил он.

Тогда она вздохнула и, наклонившись вперед, уткнулась лбом ему в грудь. Через несколько секунд она обвила руками его талию.

— Да, — наконец произнесла она, не поднимая головы, и снова вздохнула. — Герейнт, а я казалась себе распутной, потому что любила обоих и желала вас обоих.

Он обнял Марджед и прижался щекой к ее макушке.

— Ты выйдешь замуж за нас обоих и будешь любима вдвое сильнее.

— Герейнт, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза, — а ты знаешь, что я сделала однажды в этом домике, чего устыдилась прямо тогда?

— Ты занималась любовью с Ребеккой, — ответил он.

— Вот этого как раз я никогда не стыдилась. Но я не могла представить лицо Ребекки, разве что дурацкую вязаную маску. Поэтому я наделила его твоим лицом. Я занималась любовью с Герейнтом Пендерином и сама удивлялась, как могла так поступить, когда так сильно люблю Ребекку.

Ах, Марджед. Как всегда, неисправимо честна, до последнего.

— Ты знала. Пусть неосознанно, но ты всегда знала. А что касается этого дома, то этот особняк… — Он улыбнулся.

— Он лучше, чем особняк. — Она ласково прижала ладонь к его щеке. — Здесь жила твоя мама, которая любила тебя и воспитала маленького мальчика, которого я обожала. Это твой дом, твое наследие, твои корни. И здесь мы любили друг друга, дорогой.

Он понял, что ее глаза наполнились слезами, только когда она смахнула одну слезинку пальцем.

— На моей кровати сегодня будет спать миссис Филлипс, — прошептала она. — Отведи меня в свой дом, Герейнт. Этот дом. Люби меня сегодня.

Он опустил голову и поцеловал ее.

— А завтра утром отправимся в Глиндери к твоему отцу, — сказал он немного погодя, — признаемся во всем и договоримся о свадьбе, любимая.

— Да. — Она улыбнулась ему. — Но это завтра, Герейнт. Не сегодня.

— Завтра, — согласился он. — Тогда пойдем домой, дорогая. Домой. Она обвила рукой его талию, опустила голову ему на плечо, и он повел ее. Этот дом никогда больше не будет служить ему жилищем, как в детстве. Но он навсегда останется его домом — местом, в котором он познал самую важную любовь в своей жизни. Сначала любовь матери, теперь — Марджед.

Она поцеловала его в щеку, вздохнула удовлетворенно — возможно, также с радостным предчувствием — и первой переступила порог.

Историческая справка (От автора)

В действительности мятежи Ребекки длились гораздо дольше, чем описано в этой книге, — с ноября 1842 года по октябрь 1843-го. Специальная комиссия, посланная расследовать причины беспорядков, опубликовала свой отчет в марте 1844-го. Почти все предложения комиссии в конце концов были приняты, и в августе 1844 года вышел закон, благодаря которому улучшилась система взимания дорожных пошлин с рядового валлийского фермера. Ребекка и ее «дочери» не зря рисковали!

Ради динамичности своего романа я изобразила, что все произошло в течение нескольких недель. Приношу извинения дотошным историкам.

Некоторые из мужчин, выступавшие в роли Ребекки, были беспощадными и жестокими людьми, они силой заставляли своих соседей участвовать в мятежах и терроризировали своих врагов. Другие прослыли обходительными и вежливыми, несмотря на то что их действия были направлены на разрушение. Именно этот последний образ Ребекки и попал в валлийскую легенду — а также на страницы моей книги.

Content

Мэри Бэлоу
Настоящая любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Историческая справка (От автора)