Деннис Лихэйн

Глоток перед битвой

Роман посвящается моим родителям, Майклу и Энн Лихэйн, а также Лоренсу Коркорану

Пролог

Среди самых ранних моих воспоминаний — огонь.

Я видел в выпусках вечерних новостей, как горят Уоттс, Детройт и Атланта, я видел подожженные напалмом моря пальм и мангровых деревьев, а Кронкайт в это время говорил об одностороннем разоружении и о том, что война потеряла смысл.

Мой отец был пожарным и часто будил меня поздно вечером, если по телевизору показывали репортажи с пожаров, которые он тушил. Устроившись в старом кресле, он сажал меня к себе на колени, и я ощущал исходящий от него запах дыма и копоти, вдыхал одуряющий смрад бензина и жира, и мне нравились эти запахи. Порой, когда на экране в желто-красных сполохах бушующего пламени мелькала фигурка, он говорил: «Смотри, вот это я».

Я рос, и, казалось, росли пожары, и вот недавно, глядя на объятый пламенем Лос-Анджелес, я по-детски представлял, что будет, когда дым и пепел начнут перемещаться к северо-востоку, затянут небо, отравят воздух, радиоактивным дождем осядут на Бостон.

Прошлым летом нечто подобное и произошло. На город налетел вихрь ненависти, которую мы называли разными именами — расизмом, педофилией, правосудием, справедливостью, — но все эти слова были всего лишь оберткой замусоленного гостинца, который никто не хотел разворачивать.

Прошлым летом люди умирали. Большая их часть ни в чем не была виновата. Кое-кто был — более или менее...

Прошлым летом люди убивали. Вины за это не снять ни с кого. Я знаю это. Я был одним из них. Я наводил на них ствол пистолета, я глядел в помутненные страхом и злобой глаза и видел в них свое отражение. Я нажимал на спусковой крючок, чтобы оно исчезло.

Я слышал эхо моих выстрелов, вдыхал пороховую гарь, но и в дыму продолжал видеть свое отражение и знал, что так будет всегда.

Глава 1

Бар в отеле «Ритц-Карлтон» выходит на Паблик-Гарденс, и без галстука туда не пускают. Подумаешь — раньше и я тоже выходил иногда на Паблик-Гарденс, причем без всякого галстука, и нисколько от этого не страдал. Но, быть может, «Ритцу» известно такое, что мне неведомо.

В отношении одежды вкус мой не слишком взыскателен — джинсы да майка, но сейчас я шел на встречу с вероятными клиентами, так что следовало поступать по правилам, а правила не мной установлены. Кроме того, в последнее время мне все никак не удавалось заехать в прачечную, и потому для сегодняшней оказии мои джинсы решительно не годились. По совокупности этих причин я достал из шкафа темно-синий двубортный «Армани» — клиент прислал несколько костюмов в виде гонорара, — выбрал подходящие башмаки, рубашку и галстук и, можно сказать, в мгновение ока приобрел достаточно респектабельный вид.

Переходя Арлингтон-сквер, я полюбовался своим отражением в затемненной витрине бара: шаг упругий, взор сияет, причесан я, что называется, волосок к волоску и отлично вписываюсь в окружающую действительность.

Молоденький швейцар со щечками такими гладкими, словно половая зрелость непостижимым образом его миновала, отворил тяжелую, окованную медью дверь и сказал: «Добро пожаловать в „Ритц-Карлтон“, сэр», и это были не пустые слова — голос его подрагивал от гордости за свой тихий маленький отель, которому я оказал честь своим посещением. Величавым движением швейцар вытянул руку, как будто указывая мне путь на тот случай, если я сам бы не смекнул, куда направить свои стопы, и, прежде чем я успел поблагодарить его, закрыл за мной дверь и уже подзывал для другого счастливца лучшее в мире такси.

С военной отчетливостью застучали по мраморному полу мои каблуки, в сиянии латунных пепельниц отразились острые складки моих брюк. Когда я попадаю в «Ритц», мне всегда кажется, что в холле я сейчас увижу Джорджа Ривза в роли Кларка Кента или встречу покуривающих на пару Боги и Рэймонда Мэсси. «Ритц» — из тех отелей, что ни на йоту не желают поступиться постоянством своего великолепия — здесь нога утопает в мягких и ярких, украшенных восточным орнаментом коврах; стойки портье и консьержа отделаны сверкающими дубовыми панелями; по вестибюлю, который многолюдством не уступит вокзалу, прогуливаются брокеры, нося фьючерсы в кейсах хорошей кожи, кутаются в меха жены магараджей с нетерпеливым выражением лиц и ежедневно обновляемым маникюром, и легионы отельной челяди в темно-синих форменных тужурках прокатывают взад-вперед латунные тележки для багажа, издающие чуть слышный, ласкающий ухо шелест, когда колеса их прокладывают по густому ворсу свою колею. Что бы ни творилось за стенами отеля, можно стоять в этом вестибюле, разглядывать публику и думать: «А Лондон-то все бомбят».

Я обогнул стоявшего у дверей бара швейцара и сам потянул за ручку. Может, он и удивился, но виду не подал. Может, он был живой, но никак этого не обнаруживал. Массивная дверь бесшумно закрылась за мной, а я ступил на плюшевый ковер и сразу заметил в глубине бара тех, кто был мне нужен. Они сидели за столом лицом к Паблик-Гарденс — трое мужчин, обладающих достаточной политической мощью, чтобы не дать нам попасть в двадцать первый век.

Самый младший, Джим Вернан, депутат от нашего округа, увидев меня, поднялся и заулыбался. В три длинных шага пересек затянутый ковром пол и протянул мне руку, а вдогон ей послал улыбку в стиле покойного президента Кеннеди.

— Здравствуй, Джим, — сказал я.

— Патрик! — воскликнул он так, словно целый день не слезал с дозорной вышки, поджидая, когда же я наконец ворочусь из лагеря военнопленных. — Патрик, до чего же я рад, что ты сумел прийти. — Он дотронулся до моего плеча, вглядываясь в меня, как после долгой разлуки, хотя мы виделись с ним накануне. — Отлично выглядишь.

— Свидание выпрашиваешь?

Он засмеялся моей шутке громко и сердечно — гораздо громче и сердечней, чем она того заслуживала, — и подвел меня к столику:

— Познакомьтесь: Патрик Кензи. Сенатор Стерлинг Малкерн. Сенатор Брайан Полсон. — Слово «сенатор» он произносил так же, как иные произносят имя «Хью Хефнер», то есть с еле уловимым благоговением.

Стерлинг Малкерн, человек краснолицый и более чем упитанный, принадлежал к тем, кто тучность свою воспринимает как достоинство, а не как недостаток. Седая голова была таких размеров, что на нее мог бы приземлиться бомбардировщик DC-10, а тиски рукопожатия разжимались как раз вовремя, чтобы вас не хватил паралич. Лидером сенатского большинства в нашем штате он стал, если не ошибаюсь, сразу после открытия Америки и на покой уходить не собирался.

— Патрик, старина, я рад снова с вами встретиться, — сказал он с заметным ирландским выговором, тем более странным, что возрос и возмужал сенатор в Южном Бостоне.

Брайан Полсон был тощий, с прилизанными волосами цвета олова, от его влажного вялого рукопожатия кисть моя взмокла. Он сел лишь после того, как это сделал его спутник. Странно еще, что он не спросил у Малкерна разрешения подать мне руку: ему бы пристало ограничиваться полупоклоном да учтивым прижмуром глаз, свойственным людям, которые лишь на краткий миг выступают из тени на свет. Про него говорили, что он далеко не дурак, хотя ум его несколько увял за долгие годы, в течение которых за него думал и решал Малкерн.

А тот слегка вздернул брови и поглядел на Полсона. Полсон чуть приподнял свои и поглядел на Джима. Джим — на меня. В паузе между двумя ударами сердца я тоже поднял брови, адресуясь ко всей компании сразу:

— Уж не в клуб ли я попал?

Полсон слегка смутился. Джим чуть заметно улыбнулся, а Малкерн произнес:

— Ну, с чего бы нам начать?

— Может быть, выпить? — сказал я, оглянувшись на стойку бара за спиной.

Малкерн издал благодушный смешок, Джим и Полсон подхватили. Теперь я знал, где Джим этому обучился. Странно, что эти двое разом и дружно не отхлопали ладонями на коленях такт.

— Ну, разумеется, — сказал Малкерн. — Разумеется.

Он поднял руку, и до невозможности миловидная юная особа, которую, судя по золотой бирочке на груди, звали Рэйчел, возникла у моего локтя:

— К вашим услугам, сенатор.

— Дайте-ка молодому человеку чего-нибудь выпить. — Это прозвучало как нечто среднее между лаем и смехом.

Улыбка Рэйчел сделалась еще лучезарней. Чуть изогнув стан, она взглянула на меня сверху вниз:

— Конечно, сэр, что предпочитаете?

— Пиво. Пиво-то есть у вас?

Она засмеялась. Политики засмеялись. Я ущипнул себя за ляжку и сохранил серьезность. Боже, в какое блаженное место меня занесло.

— Да, сэр. У нас есть «Хейнекен», «Бек'с», «Молсон», «Сэм Адаме», «Сент-Поли Герл», «Корона», «Лёвенбрау», «Дос Экис»...

— Ну, что ж, «Молсон», пожалуй, сойдет, — прервал я ее, боясь, что перечисление затянется до темноты.

— Патрик, — сказал Джим и, стиснув ладони, подался вперед, показывая тем самым, что шутки кончились, — у нас, видишь ли, вышла небольшая...

— Закавыка, — перебил его Малкерн. — Небольшая закавыка. Нам бы очень хотелось разобраться в ней без лишнего шума, да и с плеч долой.

На некоторое время воцарилось молчание. Как мне показалось, все были потрясены фактом знакомства с человеком, который вот так, запросто, в обыденном разговоре, употребляет редкое слово «закавыка». Я вышел из благоговейного столбняка первым:

— Так в чем же она заключается?

Малкерн откинулся на спинку стула, не сводя с меня взгляда. Появилась Рэйчел, поставила передо мной запотевший стакан и на две трети наполнила его пивом. Цепкие черные глаза Малкерна по-прежнему были неотрывно устремлены на меня.

— На здоровье, — сказала Рэйчел и отошла.

Малкерн смотрел на меня все так же пристально. Вероятно, для того, чтобы он моргнул, потребовалось бы рвануть рядом гранату.

— Я хорошо знал вашего отца, старина, — произнес он наконец. — Я не встречал человека... э-э-э... достойней. Истинный герой.

— Он всегда гордился знакомством с вами, сенатор.

Малкерн кивнул, как бы говоря, что это уж само собой.

— Ужасно, что он так рано умер. Кто бы мог подумать. Казалось, на двести лет задуман, но... — тут сенатор постучал себя кулаками в грудь, — никогда не знаешь, когда мотор забарахлит.

Отца за полгода сглодал рак легкого, но кто может помешать сенатору считать, что причина смерти — инфаркт?

— И вот я сижу с его сыном, — продолжал он. — Совсем взрослым парнем.

— Да, я уже почти большой, — ответил я. — Месяц назад бриться начал.

Джим сидел с таким видом, словно проглотил лягушку. Полсон сощурился.

— Не обижайся, — сказал Малкерн, поняв, что дал маху. — Я тебе так скажу, Пат, доживешь до моих лет, и все тебе покажутся зелеными юнцами.

Я кивнул учтиво и простодушно.

Малкерн покрутил в стакане деревянной палочкой, вынул ее и аккуратно положил на салфетку.

— Мы так понимаем, что отыскивать людей никто не умеет лучше... — рука, повернутая ладонью вверх, качнулась в моем направлении.

Я снова кивнул.

— Вот как? Без ложной скромности?

Я пожал плечами:

— Это моя работа. Пока справляюсь. — Я отхлебнул пива, почувствовал, как обволакивает язык и нёбо сладковатая горечь, и в который уж раз пожалел, что не курю.

— Ну-с, так вот, старина, дело заключается в следующем: на будущей неделе мы должны будем провести один весьма важный законопроект. Оружие у нас, так сказать, тяжелое, однако методы и способы, которые понадобились для того, чтобы его раздобыть, могут быть... хм... неправильно поняты.

— Например?

Малкерн кивнул и улыбнулся, словно говоря: «Молодец!»

— Неправильно поняты, — повторил он.

Я прикинулся непонимающим:

— А где-нибудь на бумажке эти ваши методы и способы зафиксированы? Документы имеются?

— Смекает, — сказал Малкерн, обращаясь к Джиму и Полсону. — На лету схватывает. — Потом взглянул на меня. — В том-то и дело, Пат, что имеются. Имеются документы.

Не стоит ли сказать ему, как меня бесит, когда меня называют «Пат»? Или лучше начать обращаться к нему «Стерл», поглядеть, не вызовет ли это нареканий? Я отхлебнул пива.

— Сенатор, я умею искать людей, а не вещи.

— Если позволите вмешаться, — вмешался Джим, — документы эти находятся у человека, который не так давно исчез. Это...

— Это служащая Капитолия, которая раньше пользовалась нашим полным доверием, — прервал его Малкерн, и тогда я понял, что же это такое — «стальной кулак в бархатной перчатке»: ни словом, ни жестом, ни гримасой сенатор не выразил недовольства, однако Джим сейчас же смутился, словно мучил кошку и был застигнут за этим занятием. Он сделал большой глоток виски и сосредоточенно погнал кубики льда против часовой стрелки. По всему было видно, что больше он в разговор встревать не станет.

Малкерн же поглядел на Полсона, а тот полез в свой кейс, извлек оттуда несколько листков бумаги и протянул их мне.

На первой странице была сильно увеличенная, а потому неважного качества фотокопия служебного удостоверения. Чернокожая женщина средних лет. Потухшие глаза, усталое лицо. Рот полуоткрыт, губы чуть искривлены, словно она собиралась сообщить фотографу, что ей некогда и надоело. Я перевернул страницу и увидел посреди белого листа ксерокопию ее водительских прав. Дженна Анджелайн. Сорок один год, а выглядит на все пятьдесят. Права третьей категории, без ограничений, выданы в Массачусетсе. Глаза карие, рост пять футов шесть дюймов. Адрес — Дорчестер, Кеннет-стрит, 412. Номер страхового свидетельства — 042-5I-6543.

Я посмотрел на троих политиков и почувствовал, как черные глаза Малкерна буквально вбирают в себя мой взгляд.

— И?.. — спросил я.

— Дженна была уборщицей, обслуживала мой офис. И мой, и Брайана. — Он чуть пожал плечами. — Обычная негритянка. — Будь сенатор больше уверен, что найдет у аудитории сочувственный отклик, он наверняка бы употребил слово «черномазая». — Претензий к ней не было до тех пор...

— ...пока...

— ...пока девять дней назад она не исчезла.

— Может, отпуск взяла?

Малкерн глянул на меня так, словно я сморозил несусветную глупость:

— Она взяла не только «отпуск», Пат, но и эти документы.

— Может, ей захотелось почитать перед сном или на пляже что-нибудь легкое?

Полсон стукнул кулаком по столу передо мной. Сильно стукнул. Аи да Полсон.

— Это не шутки, Кензи! Понятно?

Я сонно взглянул на его руку.

— Брайан, — урезонил его Малкерн.

Полсон убрал руку и стал рассматривать оставшийся на ней след.

Я все так же сонно — Энджи называет это «взгляд снулой рыбы» — посмотрел на него и спросил, обращаясь к Малкерну:

— С чего вы решили, что это она взяла эти... документы?

Полсон отвел взгляд и уставился в стакан с мартини. Между прочим, он до сих пор к нему не прикоснулся — может, ждал разрешения?

— Мы проверили, не сомневайтесь, — ответил Малкерн. — По логике вещей подозрение больше ни на кого не может пасть.

— А на нее может?

— Что «может»?

— Пасть. Почему?

Малкерн улыбнулся не без ехидства:

— Потому что она исчезла в тот же день, что и документы. От этих людей всего можно ждать, верно?

— М-м-м, — ответил я.

— Ну так что, Пат, возьметесь разыскать ее для нас?

Я поглядел в окно. Пухлощекий швейцар всаживал кого-то в такси. Средних лет парочка в одинаковых майках с надписью «Ваше здоровье!», беспрестанно щелкая камерами, фотографировала статую Джорджа Вашингтона. В их захолустье снимки наверняка произведут фурор. Пьяница сидел на тротуаре, одной рукой опираясь на бутылку, а другую — неколебимую, как утес, — протягивал за подаянием. Боже, сколько красивых женщин, толпами ходят.

— Недешево обойдется, — сказал я.

— Я знаю, что вы дорогой детектив, — ответил Малкерн. — А почему вы по-прежнему живете в старом квартале? — Это прозвучало так, словно он хотел мне внушить: душой он тоже остался там. Будто я поверю, что квартал наш имеет для него еще какую-нибудь ценность, помимо того, что можно свернуть в объезд, когда на магистрали — пробка.

Я раздумывал над ответом. Надо было бы загнуть что-нибудь о приверженности корням, о стремлении припасть к истокам, но в конце концов я сказал правду:

— Квартплату не повышают.

Кажется, этот ответ его удовлетворил.

Глава 2

Старый квартал — это часть Дорчестера, примыкающая к Эдвард Эверетт-сквер. Меньше пяти миль от центра самого Бостона, то есть в удачный день — полчаса на машине.

Мой офис располагается на колокольне церкви Св. Варфоломея. Мне так и не удалось выяснить, какая судьба постигла колокол, прежде находившийся там, а монашки из приходской школы по соседству не говорят. Те, что постарше, упрямо не желают отвечать, а молоденьких моя любознательность, похоже, забавляет. Сестра Елена сказала однажды, что колокол был унесен отсюда «чудесной силой». Так и сказала. Сестра Джойс — мы с ней вместе выросли — всегда твердит, что он был не на своем месте, и дарит мне при этом улыбку, которую монашки, по распространенному мнению, дарить не вправе.

Наутро после того, как я получил лицензию частного детектива, местный пастор отец Драммонд спросил меня, не могу ли я навести здесь относительный порядок, ибо какие-то нехристи вновь повадились тырить чаши для причастия и подсвечники. Он заявил, что «эту мразь следует поставить на место», и предложил мне столоваться у него в доме (мой первый гонорар), причем пообещал, что я сподоблюсь Божьей благодати, если соглашусь обосноваться на колокольне до следующего налета. Я ответил, что он слишком дешево меня ценит, и потребовал предоставить колокольню в мое распоряжение до тех пор, пока я не подыщу собственное помещение для офиса. Он уступил — с удивительной для духовной особы легкостью. Лишь оглядев, в каком виде комната, куда девять лет кряду не ступала нога человека, я понял причину этой покладистости.

Мы с Энджи ухитрились всадить туда два письменных стола и два стула. Когда же стало ясно, что места для полок не остается, я грудой свалил все папки со старыми делами у себя дома. Мы скинулись на компьютер, наскребли денег на дискеты и водрузили на столы несколько папок с текущими делами. Это производит на клиентов впечатление такой силы, что на комнату они внимания не обращают. Почти.

Я остановился на пороге и увидел за письменным столом Энджи. Она была погружена в изучение последней колонки Энн Ландерс, и потому я вошел в контору как можно тише. Сначала она меня даже не заметила — должно быть, газетка затронула что-то животрепещущее, — так что мне выпала едва ли не уникальная возможность понаблюдать за своей напарницей в редкую минуту досуга.

Энджи сидела, задрав на стол ноги в черных джинсах, заправленных в черные же замшевые сапоги. Я проследил их взглядом до того места, где начиналась белая бумажная майка навыпуск — развернутая газета скрывала все прочее, если не считать шелковистых иссиня-черных волос, касавшихся смугло-оливковых предплечий. Итак, за газетным листом таились еще стройная шея, подрагивающая в те минуты, когда ее обладательница старается не расхохотаться от одной из моих шуток; резко очерченный подбородок с крошечной родинкой слева; аристократический нос, не очень-то вяжущийся с плебейскими замашками Энджи, и глаза цвета расплавленной карамели. Раз поглядишь — и нырнешь в них без оглядки.

Мне, однако, это не удалось, ибо, когда газета опустилась, на меня уставились линзы темных очков «Уэйфэрер». Сомневаюсь, чтобы Энджи решилась снять их в обозримом будущем.

— Привет, Юз, — сказала она и потянулась за сигаретами, лежащими на столе.

Только Энджи называет меня так. Вероятно, потому, что тринадцать лет назад, в Лоуэр-Миллз, когда я не справился, как говорится, с управлением отцовской машины и та, пойдя юзом, врезалась в фонарный столб, иных свидетелей, кроме Энджи, не было.

— Привет, красавица, — ответил я, плюхнувшись на стул. Обратный случай — уверен, что не я один называю ее красавицей, но такова уж сила привычки. Впрочем, можете счесть это и констатацией факта. — Ну что, повеселились вчера? — спросил я, кивнув на темные очки.

Энджи передернула плечами, отвернулась к окну:

— Фил вчера опять пришел пьяный.

Фил — это муж Энджи. Дерьмо. И этим все сказано.

Приподняв уголок занавески, она принялась мять его и комкать.

— Что ты собираешься делать?

— То же, что и раньше, — сказал я. — С еще большим удовольствием.

Энджи опустила голову так, что очки чуть съехали с переносицы. Обнаружился темный синяк, расползшийся от уголка левого глаза к виску.

— Ну да, а потом он явится домой, источая любовь, я размякну, и все пойдет как прежде. — Она поправила очки, и синяк скрылся из виду. — Я не права? — Голос у нее был режуще-ясный и отчетливый, как зимнее солнечное утро. Ненавижу этот голос.

— Поступай как знаешь, — ответил я.

— Только и остается.

Энджи, Фил и я знакомы с детства. Я был Энджи лучшим другом. Фил стал ее любовником — и тоже, наверно, лучшим. Так иногда бывает. В моей практике подобное, слава богу, случалось не часто, но все же случалось. Несколько лет назад Энджи пришла на службу в темных очках, прятавших два здоровенных фонаря на том месте, где полагается быть глазам. Помимо этого на руках и шее был богатый ассортимент кровоподтеков, а на затылке — изрядной величины шишка. Очевидно, по выражению моего лица она догадалась о моих намерениях, потому что первыми ее словами были: «Патрик, будь благоразумен». Похоже — да не похоже, а совершенно точно! — муж избивал ее не впервые, просто на этот раз ей досталось сильней. И потому, после того как я нашел Фила в пивной, и мы благоразумно выпили, и благоразумно сыграли партию или две в пул, и я изложил ему свои претензии, а он, попросив меня не лезть не в свое дело, послал по известному адресу, я благоразумие утратил и бильярдным кием избил его так, что едва не отправил на тот свет.

Несколько дней после этого я ходил гордый и довольный собой. Весьма вероятно, хотя я этого точно и не помню, что в моем воспаленном воображении рисовались какие-то картины блаженного домашнего уюта с Энджи на переднем плане. Потом Фил выписался из больницы, а Энджи неделю не появлялась в офисе. Когда же наконец появилась, то двигалась очень осторожно, а садясь или вставая, каждый раз постанывала. Лицо Фил не тронул, зато все тело превратил в сплошной кровоподтек.

Энджи две недели со мной не разговаривала. Две недели — это большой срок.

Сейчас она смотрела в окно, а я — на нее. Смотрел и недоумевал — опять же далеко не в первый раз, — почему такая женщина, как Энджи, женщина, которая никому не позволяет вытирать о себя ноги, женщина, которая двумя пулями уладила тяжкую тяжбу с неким Бобби Ройсом, отвергшим наши учтивые просьбы вернуть залог поручителю, — так вот, почему такая женщина разрешает мужу подобным образом с собой обращаться? Бобби Ройс уже не встал с земли, и я часто прикидывал, когда придет черед Фила. Пока не пришел.

А ответ на вопрос «почему?» звучит в мягком, усталом голосе, появляющемся у Энджи, как только речь заходит о нем. Она любит его, вот и все, ясней некуда. Надо полагать, что-то в его душе еще не до конца погасло и порою еще проявляется, когда они остаются наедине, должно быть, еще посверкивают в нем искры какой-то доброты — а уж для нее они сияют ярче чаши святого Грааля. Мне они не видны, и уже никогда не будут видны, но, вероятно, они есть. Иначе объяснить то, что происходит, ни мне, ни всем, кто знает Энджи, не под силу.

Она открыла окно и щелчком выбросила сигарету. Девчонка из низов общества — тут уж ничего не попишешь. Я ждал, что раздастся вскрик ученицы воскресной школы или, втащив свою тушу по лестнице, появится в дверях монашка с праведным гневом в очах и дымящимся окурком в руках. Не последовало ни того ни другого. Энджи отвернулась от окна, и летняя прохлада заполнила комнату смешанным ароматом выхлопных газов, свободы и сирени, росшей на школьном дворе.

— Ну что, — спросила Энджи, откинувшись на стуле, — мы снова востребованы?

— Да, мы снова востребованы.

— Славно, — сказала она. — Между прочим, костюмчик очень даже ничего.

— Правда, вызывает желание задушить меня в объятиях, не сходя с места?

Она медленно качнула головой:

— Да нет чего-то...

— Вероятно, тебя останавливает, что ты не знаешь, где я был?

Она снова покачала головой:

— Меня останавливает то, что я точно знаю, где ты был. Я бы даже сказала — именно это и обуздывает мой порыв.

— Гадина, — сказал я.

— Гад, — ответила она и показала мне язык. — Какого рода дело?

Я вытащил из внутреннего кармана сведения о Дженне Анджелайн и шмякнул их на стол.

— Дело самое обычное. Разыскать и позвонить.

Она бегло просмотрела листки:

— Отчего такой переполох от исчезновения уборщицы средних лет?

— Есть подозрения, что вместе с ней исчезли кое-какие документы. Документы Законодательного собрания.

— Чьи именно?

Я пожал плечами:

— Ты что, не знаешь этих политиков? У них все — тайна за семью печатями, как в Лос-Аламосе, все скрывается до тех пор, пока не грянет грандиозный скандал.

— С чего они решили, что документы взяла именно она?

— Погляди на фотографию.

— Ах, ну да, — кивнула Энджи. — Она же негритянка.

— Для очень многих это наилучшее доказательство.

— Даже для либерала, заседающего в сенате с незапамятных времен?

— Это в сенате он либерал, а в свободное время — расист почище иного плантатора.

Потом я рассказал ей о своей встрече с Малкерном и его шавкой Полсоном и о прочих впечатлениях, полученных в отеле «Ритц».

— А как ведет себя в обществе таких зубров наш депутат Джеймс Вернан?

— Помнишь, был такой мультик — там действуют маленькая собачка и здоровенная псина: маленькая бежит пыхтя, суетится, подпрыгивает и все время спрашивает большую: «А куда мы идем, Батч? А куда мы идем, Батч?»

— Помню.

— Вот так и Джим.

Энджи стала грызть кончик карандаша, потом постучала им о передние зубы:

— Ну, формальный отчет от тебя я получила. А что произошло на самом деле?

— Это предстоит выяснить.

— Ты доверяешь им?

— Ни в малейшей степени.

— Стало быть, за этим кроется нечто большее?

Я пожал плечами:

— Мы имеем дело с избранными должностными лицами. Скорее наркоту начнут отпускать бесплатно, чем наши законодатели скажут всю правду.

— Как всегда, вы проводите головокружительные аналогии, детектив Кензи. Сразу виден продукт вдумчивой селекции. — Она смотрела на меня, улыбаясь все шире и постукивая карандашом по левому верхнему резцу с крошечной щербинкой. — Рассказывай дальше.

Я ослабил узел галстука, чтобы можно было снять его, не развязывая.

— Ты меня достала.

— Сыщик чертов, — сказала она.

Глава 3

Дженна Анджелайн, как и я, родилась и выросла в Дорчестере. Человек, случайно оказавшийся в нашем городе, мог бы подумать, что это обстоятельство послужит прекрасным сближающим фактором, что общность происхождения установит между нами связь, пусть минимальную: два человека двинулись каждый своим путем, но отправной пункт у них был один и тот же. Но ошибется случайно оказавшийся в нашем городе человек. Ибо Дорчестер Дженны Анджелайн так же похож на мой Дорчестер, как желе — на железо.

Тот город, где вырос я, был традиционным рабочим городом, кварталы которого чаще всего совпадали с приходами католических церквей. Жили там мастера, прорабы, бригадиры, десятники, инспекторы, наблюдавшие за поведением условно осужденных преступников, пожарные. Пожарным был и мой отец. Жены, кое-кто из которых даже окончил университет, как правило, на службу не ходили или работали неполный день. Все мы были ирландцами и поляками или чем-то в этом роде, и, разумеется, белыми. Когда в 1974 году началась федеральная десегрегация школ, большая часть мужчин стала работать сверхурочно, а женщины — на всю катушку, но детей своих они отправили в частные католические школы.

Этот Дорчестер сильно изменился, что уж говорить. Развод, о котором и не слыхивали наши родители, стал явлением заурядным, а о своих соседях я знаю гораздо меньше, чем прежде. Однако рабочие места мы по-прежнему получаем, только если состоим в профсоюзе, обычно знаем своего депутата в Законодательном собрании штата и прибегаем к его помощи, если хотим устроиться на государственную службу. Иными словами, мы все еще связаны друг с другом.

Дорчестер Дженны Анджелайн беден. Его кварталы чаще всего вырастали вокруг общественных парков или всяких центров досуга. Мужчины работают в порту или в больницах, иногда — на почте, есть и несколько пожарных. Женщины — санитарки, кассирши, продавщицы, уборщицы. Есть среди жителей этого Дорчестера и медицинские сестры, и полицейские, и чиновники, но, как правило, если человек достигает подобной вершины, то он покидает Дорчестер и перебирается в Дэдхэм, Фрамингхэм или Броктон.

В моем Дорчестере люди живут потому, что приросли к этому месту, живут в силу привычки, живут, потому что сумели создать удобное, хоть и бедное, существование, в котором можно не бояться перемен. Тихая пристань.

В Дорчестере Дженны Анджелайн люди живут потому, что больше им деться некуда.

Нигде так трудно не объяснить разницу между Дорчестером белым и Дорчестером черным, как в моем квартале, ибо мы живем на пограничной полосе. Стоит лишь пройти по Эдвард Эверетт-сквер на север, на восток или на запад, как окажешься в Дорчестере черном. И потому здешние с трудом воспринимают что-либо, кроме черного и белого. Парень, которого я знаю с детства, сформулировал все это с предельной ясностью. «Знаешь, Патрик, — сказал он, — хватит с меня этой бредятины. Я отсюда родом, я вырос в бедности, никогда ни от кого ничего не получал. Отец нас бросил, когда я был еще совсем сопляком, в точности как в большинстве негритянских семей здесь в Бэри. Но меня никто никогда не умолял учиться грамоте, или устроиться на работу, или добиться чего-то в жизни. Никто никогда ничем мне не помог — ни делом, ни толковым советом. Однако же я не взял „узи“, не пошел в банду, а стал крутить баранку автобуса. Так что не надо. Черномазым нет оправдания».

А Роксбэри, граничащий с черным Дорчестером, квартал Дорчестера белого, стали называть просто «Бэри»[1] потому, что за уик-энд там порой отправляют на тот свет человек до восьми юных афроамериканцев. Надо сказать, что черный Дорчестер старается не отставать, так что пора бы уж и официально переименовать квартал.

Мой приятель сказал пусть не всю, но правду, и это пугает меня. Когда я проезжаю по своему кварталу, передо мной предстает бедность, но не нищета.

Сейчас, оказавшись в квартале Дженны, я видел нищету вопиющую — скопище огромных уродливых зданий с заколоченными витринами. Одна витрина была выбита, и на стенах виднелись извилистые звездообразные следы от пуль. Внутри все было сожжено и разворочено, а вывеска из стекловолокна, некогда сообщавшая по-вьетнамски, что здесь торгуют деликатесами, расколота. Судя по всему, торговля деликатесами ныне не процветала, зато крэк по-прежнему расходился бойко.

Я свернул с Блю Хилл-авеню и двинулся в гору, по улице, которую в последний раз мостили при президенте Кеннеди. За вершиной горы, за разросшимися кустами садилось кроваво-красное солнце. Несколько чернокожих подростков переходили улицу — переходили неторопливо, молча, поглядывая на мою машину. Один, державший в руке палку от метлы, обернулся ко мне и вдруг резко, с размаху треснул ею по мостовой. Другой, гнавший перед собой теннисный мячик, засмеялся и предостерегающе наставил указательный палец в мое лобовое стекло. Они перешли наконец и скрылись в проеме между двумя трехэтажными домами. Я продолжал ползти в гору, с какой-то первобытной радостью ощущая надежную тяжесть плечевой кобуры с пистолетом.

А мой пистолет, как выразилась бы Энджи, — это вам не баран накашлял. Это автоматический «магнум» 44-го калибра, «автомаг», как ласково величают его в журналах типа «Солдат удачи», и выбрал его я вовсе не потому, что подсознательно хотел бы компенсировать свою анатомическую ущербность, и не потому, что завидовал Клинту Иствуду, и не потому, что мечтал утереть нос всем мальцам с нашей улицы. Нет, причина была иная и очень простая: я неважно стреляю. И стало быть, должен быть уверен, что если придется пустить его в ход, то я попаду в цель, причем так попаду, что эта самая цель свалится и останется лежать. Есть такие люди, которых подранишь из 32-го, а они только обозлятся. А вот если в то же место засадить из «автомага», они попросят позвать священника.

Я стрелял из него дважды. В первый раз — когда полоумный и весьма крупногабаритный социопат захотел проверить, кто из нас круче. Выскочив из машины метрах в двух от меня, он очень стремительно пошел на сближение, и тогда я выстрелил и попал прямо в моторный блок. Он поглядел на свою «Кордобу» так, словно я прикончил его собаку, и чуть не зарыдал — из-под искореженного капота повалил дым, и это помогло ему убедиться, что есть на свете кое-что покруче его, и меня, и нас обоих вместе взятых.

Вторым был Бобби Ройс. Он держал Энджи за горло, когда моя пуля вырвала приличный кусок мяса у него из ноги. Не поверите, но Бобби Ройс после этого сумел подняться. Не только подняться, но и направить в мою сторону ствол. Он целился в меня даже после того, как две пули, выпущенные Энджи, подкинули его вверх и отшвырнули к пожарному гидранту и свет померк в его глазах. Бобби Ройс так и застыл, держа меня на мушке, и надо сказать, что при жизни в глазах у него было огня и блеска не больше, чем у мертвого.

Я вылез из машины у того дома, где проживала Дженна. По крайней мере, это был последний известный нам адрес. На мне был жемчужно-серый полотняный пиджак свободного покроя и к тому же на размер больше, так что «магнум» из-под мышки не выпирал. Подростки, сидевшие на капотах машин возле дома Дженны, явно собирались подурачиться.

Их было человек девять. Половина расположились на крыше облезлого синего «Шевроле-Малибу» с ярко-желтым блокиратором на переднем колесе — владелец явно не желал платить штрафы. Остальные пристроились рядом — на темно-зеленой «Гранаде». Двое подростков спрыгнули наземь и быстро зашагали вверх по улице, опустив головы и потирая ладонями лбы.

Я подошел вплотную и спросил:

— Дженна здесь?

Тот, кого другие называли Джером, — тощий и жилистый, в мешковатой красной безрукавке и белых шортах — рассмеялся.

— "Дженна здесь?" — передразнил он пронзительным тоненьким голоском. — Можно подумать, закадычный друг явился. — Остальные тоже засмеялись. — Нет, папаша, нету Дженны, уехала на денек. Я ее обслуживаю, так что можете оставить ей сообщение через меня.

При слове «обслуживаю» вся компания загоготала.

Шутка мне тоже понравилась, однако я был твердо намерен сохранять невозмутимость.

— Типа того «пусть мой агент позвонит ее агенту», да?

Джером взглянул на меня с невозмутимым видом:

— Да, папаша, типа того. Все будет передано.

Они загоготали еще громче. Гораздо громче.

Ну вот, Патрик Кензи, ты и соприкоснулся с подрастающим поколением. Я прошел между машинами, что было не так-то просто, поскольку никто и не подумал подвинуться. Однако мне это удалось.

— Душевно вам признателен, Джером.

— О чем ты, папаша?! Кушай на здоровье! Всегда ко мне обращайся!

— Как увижу Дженну, помяну тебя добрым словом, — продолжал я, поднимаясь на крыльцо трехэтажного дома.

— Проваливай, белая сволочь, — буркнул Джером, когда я открыл дверь в холл.

Дженна жила на третьем. Я взбирался по лестнице, вдыхая знакомые запахи, — во всех таких домах пахнет одинаково: нагретыми солнцем опилками, старой краской, кошачьей мочой, деревом и линолеумом, десятилетиями впитывавшими талый снег и грязь из-под мокрых подошв, пролитым пивом и содовой, пеплом тысяч окурков. Я благоразумно не держался за перила, которые по виду в любой момент могли сорваться с ржавых стоек.

Свернув в верхний вестибюль, я остановился перед дверью Дженны — или, вернее, тем, что от этой двери осталось. Кто-то пробил филенку дубиной — она валялась тут же, в груде щепок. Кинув быстрый взгляд в коридор, я обнаружил узкую полоску темно-зеленого линолеума, заваленного обломками стульев и шкафа, разодранной одеждой, пухом, выпущенным из вспоротых подушек, обломками транзисторного приемника.

Я достал пистолет, осторожно сделал маленький шажок внутрь и двинулся по квартире, вскидывая к каждому дверному проему одновременно глаза и ствол. Стояла тишина, какая бывает, когда ничего живого в доме нет, однако мне уже приходилось убеждаться, насколько эта тишина обманчива, и потому я собирался удостовериться своими глазами.

И через десять минут скрупулезного и напряженного осмотра я убедился, что квартира и в самом деле пуста. К этому времени я взмок, у меня заломило спину, а мышцы рук и ног просто одеревенели.

Потом, держа пистолет в опущенной руке и слегка расслабившись, пошел по второму кругу, вновь осматривая комнаты и обращая больше внимания на детали. Но из спальни не выскочило и не сплясало передо мной нечто, осиянное неоновой надписью УЛИКА. Да и в ванной я ничего не обнаружил, и кухня с гостиной оказались столь же неотзывчивы. Мне удалось лишь установить, что в квартире кто-то основательно пошарил, нимало не заботясь о сохранности обстановки. Все, что только можно, было разбито, взрезано, вскрыто, взломано, выпотрошено.

Шагнув в коридор, я услышал справа от себя шорох, шарахнулся и направил толстый ствол на Джерома. Он съежился и, загородясь ладонями, вскричал не своим голосом:

— Эй-эй, ты что, ты что, совсем, что ли?! Не стреляй!

— Черт возьми, — сказал я, почувствовав, что дарованное выбросом адреналина облегчение больше напоминает изнеможение.

— Чтоб тебя, — проговорил Джером, выпрямляясь и по непонятной причине ощупывая штанины своих шортов. — На кой ты таскаешь с собой такую дуру? Слоны у нас здесь давненько уже не водятся.

— А ты что здесь делаешь?

— Я-то местный житель, милый белый папаша, так что извиняться надо тебе. И спрячь куда-нибудь эту штуку.

Я сунул пистолет в кобуру.

— Что тут творится?

Джером вошел в квартиру и оглядел перевернутые вверх дном комнаты так, словно видел все это раз сто.

— Старуха Дженна не появляется уже неделю. А устроили этот бардак в прошлый уик-энд. Нет, — прибавил он, опережая мой вопрос, — нет, папаша, никто ничего не видал.

— Это меня не удивляет, — сказал я.

— А ты бы хотел, чтобы у нас, как в белом квартале, люди наперегонки неслись стучать в полицию? Ладно, не в том суть. — Он снова оглядел развороченную квартиру. — Я думаю, тут без Роланда не обошлось.

— Кто это?

Он взглянул на меня и засмеялся.

— Ну, скажи! Кто такой Роланд?

Джером повернулся и вышел:

— Вали домой, папаша.

Я шел за ним по лестнице следом и продолжал повторять:

— Кто такой Роланд? Кто такой Роланд?

Но он только мотал головой все то время, что спускался вниз, а выйдя на крыльцо, где на ступеньках расселись его дружки, ткнул через плечо большим пальцем, показывая на меня, и сказал:

— Видали? Роландом интересуется.

Все снова покатились со смеху: давно уж, должно быть, не встречался им такой забавный белый.

Когда я вышел, большинство поднялись, а какая-то девица осведомилась:

— Вы хотите знать, кто такой Роланд?

Я спустился по ступенькам:

— Да, я хочу знать, кто такой Роланд.

Один из самых рослых потыкал меня в плечо указательным пальцем:

— Роланд — это такое, что и в кошмарном сне не приснится.

— Страшней твоей жены, — добавила девица. Снова все захохотали, а я сошел с крыльца и протиснулся между синим «Малибу» и зеленой «Гранадой».

— Лучше не попадайся ему на дороге, — напутствовал меня Джером. — Твоя пушка слонов валит, но против Роланда маловата. Потому что он не человек.

Я остановился и обернулся, положив руку на капот «Малибу»:

— А кто?

Джером пожал плечами и скрестил руки на груди:

— Как в книжках пишут — воплощенное зло.

Глава 4

Вскоре после того, как я вернулся в офис, мы заказали обед из китайского ресторана и принялись подводить итоги.

Энджи взяла на себя бумажную работу, я — физическую, то есть рассказал ей о результатах моего визита в дом Дженны, написал на первой странице досье имена «Джером» и «Роланд», ввел их в компьютер, добавил слова «взлом» и «мотив» и последнее слово подчеркнул.

Тут доставили обед, и мы, не прерывая трудов, принялись забивать артерии холестерином и давать сердцу непосильную загрузку. Энджи, уплетая свиные ребрышки с жареным рисом вперемежку с салатом из моллюсков, доложила о результатах проведенного ею расследования. Наутро после исчезновения Дженны Джим Вернан обошел несколько ресторанов и магазинов по Бикон-стрит и в окрестностях Капитолия, спрашивая, не появлялась ли она там в последнее время. Разумеется, он ее не нашел, зато хозяин кафе на Сомерсет-стрит преподнес ему копию квитанции — кредитной карточкой «Виза» Дженна расплатилась за ржаной сэндвич с ветчиной. Энджи взяла квитанцию и методом тыка — «Простите, я такая-то и, кажется, потеряла свою карточку» — установила, что у Дженны ничего, кроме «Визы», не было, что в 8I-м году она превысила свой лимит и в последний раз пользовалась ею 19 июня — то есть в тот самый день, когда не вышла на службу, — получив двести долларов в Банк оф Бостон на углу Кларендон и Сент-Джеймс. Тогда Энджи позвонила туда, представилась сотрудницей «Америкэн Экспресс»: вот, дескать, мисс Анджелайн заказала у нас кредитную карточку — не затруднит ли вас проверить состояние ее счета?

Какого счета?

То же самое отвечали ей и во всех остальных банках, в которые она обращалась. Не было у Дженны Анджелайн счета в банке, что само по себе и не ново, но зато здорово затрудняет ее поиски.

Я стал спрашивать у Энджи, не пропустила ли она какой-нибудь банк, но она подняла руку, с полным ртом произнесла: «Подожди», проглотила, вытерла рот салфеткой, сделала глоток пива и наконец ответила:

— Помнишь Билли Хоукинса?

— Разумеется, помню. — Если бы мы не смогли установить его алиби, Билли пришлось бы мотать изрядный срок в Уолпольской тюрьме.

— Так вот, он работает сейчас в «Вестерн юнион», причем как раз сидит на выдаче наличных. — Она выпрямилась на стуле, очень довольная собой.

— Ну?

— Гну! — Она явно наслаждалась.

Я взял обглоданное свиное ребрышко и почесал им ладонь.

— По моей просьбе Билли проверит, обращалась ли Дженна в какое-либо из отделений «Вестерн юнион», потому что прожить с девятнадцатого июня на двести долларов она не могла. По крайней мере, в нашем городе это еще никому не удавалось.

— И когда же он даст ответ?

— Сегодня уже поздно. Билли сказал, что его босс заподозрит неладное, если он задержится на работе слишком долго, а я позвонила за пять минут до конца рабочего дня. Завтра. Обещал связаться с нами около двенадцати.

Я кивнул. Энджи сидела на фоне темнеющего неба, на которое наложил четыре малиновых пальца закат; слабый ветерок перегнал вьющуюся прядь ее волос из-под уха на скулу. Из магнитофона за моей спиной Ван Моррисон пел о безумной любви, а мы сидели в клетушке нашей конторы в легкой истоме, вызванной тяжелой китайской снедью, душной погодой и твердой уверенностью в скором получении очередного чека. Энджи улыбнулась не без смущения, но не отвела глаза и снова принялась постукивать себя кончиком карандаша по выщербленному переднему зубу.

Не меньше пяти минут я наслаждался этой осенившей нас безмятежностью и лишь потом сказал:

— Поедем ко мне.

Продолжая улыбаться, она чуть качнула головой и поправила прядь.

— А? Будем смотреть одним глазом телевизор, болтать, вспоминать...

— В этом перечне сейчас появится постель.

— Если и появится, то вовсе не в том смысле... Ляжем и... будем разговаривать.

Она рассмеялась:

— Ага. А куда мы денем всех этих прелестных молоденьких особ, которые днюют и ночуют на коврике перед твоей дверью и обрывают твой телефон?

— Ты про кого? — спросил я как можно более невинно.

— Про кого! Донна, Бет, Келли, потом эта... с таким вот задом, потом Лорен...

— Минутку! С таким вот задом — это вы кого имеете в виду?

— Сам знаешь. Итальяночка. Ну та, которая говорит... — Голос Энджи поднялся на две октавы. — «О-о-о, Патрик, пойдем в джа-ку-у-зи... там такие пузырьки-и... О-о, как славно!»

— Джина.

— Вот-вот. Джи-на.

— Я готов отдать их всех за одну ночь с...

— Слышала, Патрик, слышала. Надеюсь, ты понимаешь, что этим не следует гордиться?

— Ну, знаешь...

Она улыбнулась:

— Патрик, ты вообразил, что влюблен в меня, потому что ни разу не видел голой...

— Неправда.

— Ну да, с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет, — торопливо проговорила она. — И мы решили предать тот эпизод забвению. И потом, в этом возрасте подобные вопросы воспринимаются... хм-м... несколько острее.

— Звучит как упрек.

Она перевела на меня глаза:

— Ладно, хватит об этом. Какая у нас программа на завтра?

Я пожал плечами и отпил пива из банки. Вот оно, лето — пиво было как чаёк. Ван Моррисон разделался с «безумной любовью» и завел что-то про «тайну твоих глаз».

— Дождемся звонка от Билли или сами позвоним ему после полудня.

— План недурен. — Она тоже сделала глоток и скривилась: — Холодного не осталось?

Я дотянулся до корзины для мусора, которую использовал и как холодильник, и бросил Энджи банку пива. Она вскрыла ее и пригубила.

— А что мы будем делать, когда отыщем мисс Анджелайн?

— Еще не придумал. Отыщем — придумаем.

— Ну да, ты же у нас высокий профессионал.

— И потому имею право носить оружие.

Она заметила его первая. Его тень появилась на полу, легла ей на правую щеку. Фил. Дерьмо.

Я не видел его уже три года — с того дня, как по моей милости он загремел в больницу. Выглядел он лучше, чем тогда — тогда он лежал на полу, держась за ребра, и кровь изо рта хлестала на засыпанный опилками пол, — но все равно дерьмом был, дерьмом остался. Под левым глазом у него был заметный шрам — привет от благоразумного бильярдного кия. Вроде бы я заулыбался, заметив этот шрам, а может быть, мне это показалось.

Он старался не встречаться со мной глазами. Он смотрел на нее.

— Я минут десять гудел снизу. Ты что, не слышала?

— Очень шумно на улице, и потом... — она показала на орущий кассетник, но он не взглянул на него, потому что в этом случае пришлось бы волей-неволей взглянуть на меня.

— Ты готова? — спросил он.

Она кивнула и поднялась. Залпом допила все, что еще плескалось в банке. Она не спешила, и Филу это было не слишком приятно. Должно быть, стало еще неприятней, когда она, опорожнив жестянку, швырнула ее мне, а я отбил ее в корзину.

— Два очка, — сказала она, обходя стол. — До завтра, Юз.

— Пока, — ответил я, а она взяла Фила за руку, и они двинулись к двери.

На пороге он обернулся, не выпуская ее руки, и с улыбкой поглядел на меня.

Я послал ему воздушный поцелуй.

Я слышал, как гулко гремят у них под ногами узкие ступеньки винтовой лестницы. Ван Моррисон наконец заткнулся, и в наступившей тишине на меня повеяло тоской и унынием. Я пересел в кресло Энджи, выглянул в окно и увидел их внизу. Фил садился в машину. Энджи, стоя у правой дверцы, держалась за ручку. Голова ее была опущена, и мне показалось, что она делает над собой усилие, чтобы не посмотреть вверх. Фил открыл ей дверцу, она села, и через миг автомобиль влился в густой поток других машин.

Я взглянул на магнитофон и на разбросанные вокруг него кассеты. Надо бы вытащить Моррисона и поставить что-нибудь другое. Дир Стрэйтс? Или лучше «роллингов»? Нет, Джейн Аддиктон. Нет? Ну, тогда что-нибудь из совсем другой оперы. Лэдисмит-Блек-Мамбасо или «Чифтэйнс». Я раздумывал, кого мне послушать, чтобы улучшить настроение. Я раздумывал, не взять ли мне этот кассетник и не запустить ли им через всю комнату туда, где пять минут назад стоял Фил. Где он, по-прежнему не выпуская руку Энджи, с улыбкой обернулся ко мне.

Но я не стал этого делать. Пройдет.

Все проходит. Рано или поздно все проходит.

Глава 5

Минут через пять и я вышел из церкви. Что мне там было делать? Я прошагал через пустой школьный двор, пиная носком башмака жестянку из-под пива, пролез через дыру в проволочной ограде и пересек проспект по направлению к дому. Я живу прямо напротив церкви, в сине-белом «трехпалубнике», по счастливой случайности избежавшем Божьей кары в виде алюминиевой обшивки, настигшей всех его соседей. Мой хозяин — старый венгр-крестьянин, и, чтобы научиться выговаривать его фамилию, мне потребовался год. День-деньской он мельтешит во дворе и за те пять лет, что я живу у него, сказал мне слов двести пятьдесят. Причем одних и тех же, а особенно часто повторяются два слова: «Когда заплатишь?» Старый сквалыга.

Я прошествовал к себе на третий этаж, сбросил с кофейного столика кипу поджидавших меня счетов. Поклонницы не караулили меня ни у двери, ни за дверью, зато на автоответчике было семь сообщений.

Три оставила Джина-Джакузи, и фоном служили сопение и топот, доносившиеся из студии аэробики, где она работает. Понятно — попрыгаешь, взмокнешь, тут и страсть всколыхнется.

Одно было от моей сестры Эрин из Сиэтла: «Малыш, у тебя ничего не стряслось?» Даже когда у меня будут вставные челюсти и лицо как печеное яблоко, Эрин не перестанет называть меня малышом. Еще одно оставил Бубба Роговски, осведомляясь, не хочу ли я покатать шары под пиво. Голос был пьяный, и это значило, что сегодня вечером кому-то будет устроено кровопускание. Я проигнорировал призыв. Еще кто-то — скорей всего Лорен — обещал мне много всяких неприятностей, и в этих обещаниях фигурировали ржавые ножницы и мои детородные органы. Я начал было вспоминать нашу последнюю встречу, чтобы сообразить, заслуживало ли мое поведение столь крайних мер, но тут в комнату вплыл голос Малкерна, и мне стало не до Лорен.

— Пат, старина, говорит Стерлинг Малкерн. Я понимаю, ты дома не сидишь, а зарабатываешь деньги, и это правильно, но не читал ли ты сегодняшнюю «Триб»? Этот милый мальчуган Ричи Колган опять вцепился мне в глотку. С него сталось бы обвинить и твоего отца — тот, мол, сам устраивал пожары, чтобы потом тушить их. Сущая чума этот Колган. Вот я и думаю: не мог бы ты, Пат, встретиться с ним и попросить — пусть хоть ненадолго оставит старика в покое? Но это так — мысли вслух. Мы заказали столик у «Копли» на субботу, на час дня. Не забудь. — Раздался гудок, и кассета начала перематываться.

Я уставился на автоответчик. Не могу ли я... встретиться... попросить... мысли вслух. И отца моего приплел очень кстати. Героический пожарный. Всеми любимый муниципальный советник.

Все знают, что мы с Колганом дружим. Поэтому люди относятся ко мне раза в полтора более подозрительно, чем могли бы. Мы с ним встретились, когда оба играли за сборную Массачусетского университета «Спэйс инвэйдерз». Сейчас Колган — ведущий обозреватель «Трибьюн» и в самом деле сущая чума для носителей одного из трех зол — лицемерия, фанатизма или же принадлежности к элите. Поскольку Стерлинг Малкерн воплощает в себе все три порока, Ричи раз или два в неделю с людоедским восторгом пляшет на его костях.

От Ричи Колгана все в восторге — до тех пор, пока не увидят его фотографию над статьей. Хорошее ирландское имя. Славный ирландский малый. Бичует зажравшихся, погрязших в коррупции партийных боссов в муниципалитете и Капитолии. И тут взгляд падает на его фотографию, и выясняется, что кожа у него — чернее ночи, чернее, чем душа злодея. Тогда оказывается, что Ричи гоняется за «жареными фактами» и делает из мухи слона. Тем не менее благодаря ему тираж растет. Его излюбленной жертвой всегда был Стерлинг Малкерн, которого он обвешал разнообразными обидными кличками вроде «безразмерного лицемера» или «гиподинамичного гиппопотама». Приходится терпеть — у нас в Бостоне, если хочешь заниматься политикой, нельзя быть чересчур чувствительным.

И вот теперь Малкерн хочет, чтобы я встретился с Ричи и «попросил оставить старика в покое». Что ж, назвался, как говорится, груздем... Но при следующей встрече с сенатором я произнесу небольшую речь, смысл которой будет сводиться к тому, что деньги — это, конечно, хорошо, но все же не главное, а потому нельзя ли не впутывать в наши с ним отношения моего героя отца?

А отец мой, Эдгар Кензи, двадцать лет назад прославился: правда, не слишком широко — в пределах нашего города — и не слишком надолго — минут на пятнадцать. Он покрасовался на первых полосах обеих наших газет и, более того, попал даже на последние страницы «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Фотограф едва не получил Пулитцеровскую премию.

Снимок и вправду был потрясающий — мой отец в черно-желтом скафандре с кислородным ранцем за спиной взбирается на стену десятиэтажного дома по веревке, связанной из простыней. За несколько минут до этого по той же веревке спускалась из горящей квартиры женщина. Спускалась — да не спустилась. На полпути она разжала руки, сорвалась и расшиблась насмерть. В этом краснокирпичном здании в прошлом веке размещалась фабрика, которую потом кто-то додумался перестроить под жилой многоквартирный дом; с тем же успехом перекрытия можно было ставить не из дешевой древесины, а из пропитанных бензином тряпок.

Женщина оставила своих детей в квартире, в панике приказав им лезть по простынному жгуту вниз следом за ней, хотя еще можно было выбраться наружу и по лестнице. Увидев распростертое внизу тело своей матери, похожее на сломанную куклу, они застыли в черном проеме окна, которое все гуще заволакивалось дымом. Под окном была автомобильная стоянка; пожарные не могли поставить выдвижную лестницу, пока не прибудет эвакуатор и не уберет машины. Мой отец тогда без лишних слов надел кислородный ранец, подбежал к свисающим простыням и начал подниматься. Когда он достиг пятого этажа, на уровне его груди лопнуло от жара оконное стекло: есть еще одна, немного смазанная фотография — он болтается в воздухе, а осколки отскакивают от его толстой черной куртки. В конце концов отец добрался до десятого этажа, схватил детей — четырехлетнего мальчика и шестилетнюю девочку — и начал спуск. «Ничего особенного», — говорил он потом, пожимая плечами.

Этот его поступок не забылся и пять лет спустя, когда он ушел на пенсию, — насколько я знаю, до конца дней своих он больше не платил за выпивку. По предложению Стерлинга Малкерна отец стал советником муниципалитета и, беря взятки, жил припеваючи до тех пор, покуда рак, расползшийся по его легким, как дым по кладовке, не сожрал сначала все его деньги, а потом и его самого.

Но Герой у себя дома — это была совсем другая песня. Показывая, что пора подавать на стол или готовить уроки, давая понять, что все должно идти по раз и навсегда заведенному распорядку, он шарахал кулаком по столу. Если же не помогало, в ход шли ремень, затрещины и зуботычины, а однажды даже старая стиральная доска. Мир Эдгара Кензи должен быть упорядочен, чего бы это ни стоило.

Не знаю — а по правде говоря, и не очень-то хочу знать, — может быть, так подействовала на отца его профессия: может быть, это была единственно возможная для него реакция на обугленные, скорчившиеся в позе зародыша тела, которые он находил в раскаленных шкафах или под дымящимися кроватями. Но не исключено, что он таким родился. Сестра уверяет, что не помнит, каким он был до моего появления на свет, но ведь она так же клянется, что не помнит его нещадных побоев, из-за которых нам приходилось пропускать уроки. Не знаю. Мать пережила его только на полгода, так что и ее я спросить не могу. Да и вряд ли бы она мне сказала. Не принято это у ирландцев — обсуждать с детьми слабости и недостатки своих супругов.

Я уселся на диван и вновь задумался о Герое, мысленно твердя себе, что это в последний раз, что призрак ушел. Однако я лгал себе и знал, что лгу. Герой будил меня по ночам, Герой ждал, притаившись во мраке, в темных закоулках, в стерильных глубинах моих снов, в патроннике моего пистолета. Как и при жизни, Герой делал лишь то, что ему заблагорассудится.

Поднявшись, я подошел к телефону. Снаружи за окном, в школьном дворе напротив началось какое-то шевеление: местная шпана обнаружила свое присутствие — ребята, рассевшись в глубоких каменных проемах, покуривали марихуану, потягивали пиво. Почему бы и нет? Когда я был местной шпаной, я делал то же самое. И я, и Фил, и Энджи, и Бубба, и Уолдо, и все прочие.

Я набрал прямой рабочий номер Ричи, надеясь еще застать его в редакции, — он засиживался там допоздна. Первый же гудок был прерван его голосом: «Редакция. Одну минуту», — после чего густым сиропом полилась мелодия из «Великолепной семерки».

Потом, еще не успев толком задать себе вопрос из серии «Что неправильно на этой картинке?», я уже получил ответ. Музыка! Со школьного двора не слышалось музыки. А панки, хоть это и выдает их присутствие, шагу не ступят без своих кассетников — им это, как они выражаются «в лом».

Сквозь неплотно задернутые шторы я рассматривал двор. Все замерло. Ни огоньков сигарет, ни поблескивания бутылок. Я напрягал зрение, вглядываясь в то место, где еще совсем недавно видел то и другое. Двор был Е-образной формы, только без средней перекладины. Боковые стены выдавались на добрых два метра, и в этих углах лежали густые тени. Шевеление было справа от меня.

Я очень надеялся, что там чиркнут спичкой. В кино, когда за детективом следят, идиот преследователь всегда зажигает спичку, чтобы главному герою легче было его обнаружить. Тут до меня дошло, что я валяю дурака и сам с собой разыгрываю шпионский фильм. Может быть, там вообще была кошка.

Тем не менее я продолжал наблюдать.

— Редакция, — отозвался голос Ричи.

— Ты это уже говорил.

— Ми-и-иста Кензи, — с утрированным негритянским выговором сказал он. — Как вы поживаете?

— Замечательно. Слышал, вы сегодня опять с ног до головы обделали сенатора Малкерна?

— Но жить-то чем-то надо?! Бегемоты, притворяющиеся китами, будут загарпунены.

Держу пари, это изречение висело у него над столом.

— Скажи, пожалуйста, — спросил я, — какой самый важный законопроект рассматривался на этой сессии нашего сената?

— Самый важный... — раздумывая, протянул Ричи. — Нет вопроса — законопроект о борьбе с уличным терроризмом.

На школьном дворе снова началось шевеление.

— Да?

— Да. Если он пройдет, все шайки автоматически становятся «уличными террористическими организациями», то есть любого хулигана можно закатать за решетку просто потому, что он член шайки. Проще говоря...

— Вот-вот, говори попроще, и я буду понимать лучше.

— Постараюсь. Так вот, проще говоря, шайки будут рассматриваться как военизированные формирования, чьи интересы входят в прямое противоречие с интересами штата, и следовательно — как вражеская армия, вторгшаяся на нашу территорию. Каждый, кто носит какие-либо знаки отличия, свидетельствующие о его принадлежности к банде, — пусть даже бейсболки с надписью «Рэйдеры», — совершает измену. И прямиком отправляется в тюрьму.

— И что же, примут этот законопроект?

— Скорей всего. Очень большая вероятность, если учесть, до какой степени люди мечтают избавиться от уличной шпаны.

— Ну?

— Вот тебе и «ну»: через полгода он обретет силу закона. Одно дело разглагольствовать: мы, мол, объявляем смертельную войну уличной преступности, каленым железом выжжем, поганой метлой выметем всякую нечисть из нашего города, и плевать нам на гражданские права. И совсем другое — когда все это будет происходить в действительности. Это уже довольно близко к фашизму. Роксбэри и Дорчестер превратятся в зону военных действий, и над головой будут день и ночь сновать вертолеты... А почему тебя это так интересует?

Я мысленно попытался представить, что может быть общего у Малкерна, Полсона или Вернана со всем этим, — и у меня ничего не получилось. Малкерн, дорожа репутацией первого сенатского либерала, никогда в жизни открыто не поддержит ничего в этом роде. С другой стороны, Малкерн как прагматик не станет защищать уличную преступность. Гораздо вероятней, что, когда будет рассматриваться этот билль, он просто возьмет отпуск на недельку.

— Когда планируется рассмотрение?

— В следующий понедельник, третьего июля.

— Больше ничего судьбоносного?

— Да нет, вроде ничего. Еще проведут закон «Семь лет без взаимности».

Об этом я слышал. Семь лет тюрьмы всякому, уличенному в попытках растления малолетних. И никаких условно-досрочных, никаких поручительств, «честных слов» или залогов. Плохо лишь, что не пожизненное, которое приговоренный должен будет отбывать среди широких масс заключенных, таким образом регулярно получая назад то, что любил отдавать.

— Чем вызван столь живой интерес, Патрик? — снова спросил Ричи.

В памяти прокрутилось оставленное Малкерном сообщение, и на кратчайший миг я задумался — не сказать ли об этом Ричи. Будешь знать, Малкерн, как обращаться ко мне с просьбами немного приструнить ретивого журналиста. Но я не сомневался: Ричи без вариантов вставит это в свою следующую колонку и попросит набрать жирным шрифтом, а после того как я, выражаясь высоким стилем, подложу сенатору такую свинью, лучше всего мне будет сесть в ванну и вскрыть себе вены.

— Да раскручиваю я тут одно дельце, — ответил я. — Очень конфиденциальное.

— Когда-нибудь расскажешь.

— Когда-нибудь расскажу.

— Ну и ладно. — Ричи не давит на меня, а я на него. Мы признаем друг за другом право сказать «нет», и это одна из причин того, что мы дружим. — Ну, а как твоя напарница? Еще не снизошла до тебя? — Он фыркнул.

— Она замужем.

— Велика важность. Ты тоже раньше был женат. Сочувствую, Патрик: каждый день, целый день так тесно общаешься с этой красоткой, а она тебе до сих пор не дала... повода. Это ж пытка. Так и спятить недолго.

Ричи порой кажется, что он страшно остроумен.

— Ладно, мне пора, — сказал я. В темном углу двора опять что-то шевельнулось. — Надо бы нам с тобой как-нибудь пивка попить.

— Энджи захватишь? — Я слышал, как он давится от смеха.

— Если соизволит.

— Заметано. Я пришлю тебе материалы по этим законопроектам.

— Gracias.

Он повесил трубку, а я сел у окна и принялся наблюдать за двором через щель в занавеске. Глаза уже привыкли к темноте, и теперь я различал в тени что-то крупное. Куст? Дерево? Камень? Животное? Не знаю, но что-то там было. Я подумал, не позвать ли на подмогу Буббу: он очень хорош для таких вот ситуаций — когда не знаешь, как все обернется и во что вляпаешься. Однако Бубба звонил из бара. Плохая примета. Если даже мне удастся выволочь его из-за стойки, он непременно захочет не исследовать проблему, а ликвидировать ее. Нет, Буббу следует использовать осмотрительно и только в случаях крайней необходимости — как тротил.

И я решил привлечь к этому делу Гарольда. Гарольд — это шестифутовый плюшевый медведь-панда, которого я несколько лет назад выиграл на ярмарке в Маршфилде. Я пытался отдать его Энджи, говоря, что и выиграл-то его для нее. Однако она окинула меня таким взглядом, словно я закурил, держа ее в объятиях. Убийственный взгляд. Почему она не захотела, чтобы ее квартиру украшал шестифутовый медведь-панда в ярко-желтых резиновых штанишках — за пределами моего разумения, но поскольку я не смог найти достаточно вместительного мусорного бака, то пришлось приютить его у себя.

И вот теперь я вытащил Гарольда из спальни на темную кухню, посадил его на стул у окна и, выходя из кухни, щелкнул выключателем. Тот, кто, возможно, наблюдал за окном моей квартиры, запросто принял бы Гарольда за меня, разве что уши у него побольше.

Я прокрался по черному ходу, взял из тайника под дверью свою «итаку» и стал спускаться. Для человека, плохо владеющего огнестрельным оружием, лучше «магнума», может быть только «итака» 12-го калибра с пистолетной рукоятью. Если уж из нее вы не попадете в цель, то, значит, и вправду слепец.

Я вышел во двор своего дома, соображая — а что, если их двое? Один караулит спереди, другой — сзади. Это было маловероятно, но даже самое бредовое предположение требует проверки.

Я отодвинул несколько прутьев в изгороди и выбрался на проспект, спрятав дробовик под своим синим длинным плащом. Церковь я обошел с южной стороны и двинулся по дорожке, идущей за церковью и школой, на север. Мне повстречались несколько знакомых, и я коротко кивал им на ходу, крепко придерживая полу плаща, чтобы они не мучились вопросом: «Куда это он на ночь глядя поперся с ружьем?»

Бесшумно ступая в высоких кроссовках «Авиа», я проскользнул на зады школьного двора и, прижимаясь к стене, вскоре достиг первого угла. Я был у основания Е, а он — в десяти футах от меня, во тьме, окутывавшей противоположный угол. «Как же туда добраться?» — соображал я. Поначалу решил просто и быстро пойти на него, но отклонил этот вариант, поскольку был реальный шанс не дойти. Подползти, как это делают в кино? От этого тоже пришлось отказаться, ибо я не был уверен, что там вообще кто-то есть, а если я наползу на кошку или на парочку подростков, прилипших друг к другу в поцелуе, то от срама месяц не смогу показаться на улице.

Все решили без меня и за меня.

Это была не кошка и не влюбленная парочка, а мужчина, причем с автоматом «узи» в руках. Он выступил из-за угла прямо передо мной, держа свое жуткое оружие на уровне моей груди, и я на миг разучился дышать.

Он стоял в темноте, и на голове у него была темно-синяя бейсбольная шапочка вроде тех, какие носят на флоте, с золотыми листьями по козырьку и с золотыми буквами на тулье. Что там было написано, я не разобрал, — вероятно, с перепугу мне было трудно сосредоточиться.

Кроме того, он был в темных очках — таких сплошных, вроде обруча. Это не самое лучшее, что можно придумать, если собираешься застрелить кого-нибудь в темноте, но с такого расстояния и с таким автоматом даже Рей Чарльз отправил бы меня в могилу.

Он был чернокожий и весь в черном — вот и все, что я могу сказать о нем.

Я начал было говорить, что после захода солнца в нашем квартале людей с более темным цветом кожи могут подстерегать разные неприятности, но в этот миг что-то твердое ударило меня в зубы и почти одновременно — в висок. Помню, перед тем, как потерять сознание, я успел подумать: «Оплошал медвежонок Гарольд. Не сумел обдурить, как обычно».

Глава 6

Покуда я спал мертвым сном, меня снова навестил Герой. Он был в полной пожарной амуниции и под мышками держал детей. Лицо было покрыто копотью, плечи дымились. Дети плакали, а Герой смеялся. Он глядел на меня и смеялся, смеялся, смеялся. Потом смех сменился воем, а изо рта повалил бурый дым. Тут я очнулся.

Я лежал на коврике — только это я и осознал. Рядом со мной преклонил колени некто в белых одеждах. Одно из двух — либо я уже находился в Царствии Небесном, либо это был парамедик. Под рукой у него был чемоданчик, а на груди висел стетоскоп. Значит, все же парамедик. Или ангел небесный.

— Тошнит? — осведомился он.

Я потряс головой и не замедлил с утвердительным ответом: меня вывернуло прямо на этот коврик.

Тут кто-то пронзительно и тонко заверещал, причем я сначала не мог разобрать ни единого слова. Потом понял, что верещат по-гэльски. Еще через миг верещавшая сообразила, в какой стране она находится, и перешла на ломаный английский. Проку от этого было немного, но, по крайней мере, стало ясно, где я.

Это дом приходского священника, пастора Драммонда. А верещит его экономка Делия. Но вот парамедик сказал: «Отец...», и пастор выволок ее из комнаты. «Ну, все?» — осведомился парамедик так, словно я его задерживал. Ангел кротости, что тут скажешь. Я кивнул и перекатился на спину, потом сел. «Сел» — это, пожалуй, громко сказано: сцепив руки вокруг коленей, с болтающейся головой, я кое-как приподнялся. Стены комнаты сейчас же повели вокруг меня психоделический хоровод. Во рту был непередаваемый вкус крови и меди.

— Ох, — сказал я.

— У вас легкое сотрясение мозга, выбито несколько зубов, рассечена нижняя губа и прелестная гематома левого глаза, — сообщил парамедик.

Замечательно. Нам с Энджи будет теперь о чем поговорить утром, обменяться впечатлениями. Сладкая парочка.

— Да?

— Да. Я бы предложил вам прокатиться со мной в больницу, — сказал он, укладывая в чемоданчик свой стетоскоп. — Но вы же из Дорчестера, а значит, будете изображать истинного мачо и все равно не поедете.

— М-м-м... Как я тут оказался?

— Это я вас нашел, — прозвучал у меня за спиной голос пастора. Потом Драммонд оказался передо мной с дробовиком и «магнумом» в руках. Он аккуратно положил их на диван, стоявший слева.

— Извините, я вам тут напачкал, — пробормотал я.

— Этому коврику сильно доставалось от отца Габриэля, когда он перебирал, что бывало довольно часто. Если память мне не изменяет, мы потому и выбрали именно этот оттенок и узор. Сейчас Делия приготовит вам постель.

— Спасибо вам, — ответил я. — Но если у меня хватит сил доползти до спальни, то и до собственной квартиры я доберусь, благо это через дорогу.

— Грабитель, может быть, еще не ушел.

Парамедик взял свой чемоданчик, помахал на прощание и вышел в боковую дверь. Я протянул руку, и пастор, ухватив ее, помог мне встать.

— Это был не грабитель.

— Ревнивый муж? — вскинул брови пастор.

— Отец мой, — сказал я. — Вы совершенно превратно толкуете мой образ жизни. Уймите свое нечистое воображение. То, что со мной стряслось, связано с делом, которое я расследую. Скорей всего, — добавил я, ибо и сам не был в этом убежден. — Меня предупредили.

Он сопроводил меня в недальнем путешествии до кушетки. Комната ходила ходуном, как корма «Титаника».

— Вот как? Внятное предупреждение.

Я кивнул и тотчас пожалел об этом — «Титаник» перевернулся, и комната уплыла куда-то в сторону. Рука пастора подтолкнула меня к кушетке.

— Весьма внятное, — согласился я. — Полицию вызвали?

Он поглядел на меня озадаченно:

— Знаете, я об этом как-то не подумал...

— Ну и хорошо. А то пришлось бы всю ночь подписывать протоколы.

— Может быть, Анжела позвонила.

— Вы дали ей знать?

— Разумеется, пастор дал мне знать. — В дверях стояла Энджи. Взлохмаченные спутанные волосы лезли ей в глаза, что делало ее еще притягательней — вид у нее был такой, словно она только что вскочила с постели. Черный кожаный жакет поверх винно-красной рубашки «поло» навыпуск, серые лосины, белые гетры для аэробики. Она прошагала к дивану, по дороге швырнув на пол сумку, в которой уместилась бы средних размеров латиноамериканская страна. — Боже, ну и разукрасили тебя. — Ее рука медленно скользила от моего подбородка вверх. — Патрик, ты что, нарвался на ревнивого мужа?

Пастор Драммонд прыснул. Шестидесятилетний настоятель церкви хихикает в кулак. Что ж это за день такой выдался?!

— Я полагаю, это был родич Майка Тайсона.

— А ты что — маленький?

Я отвел ее руку:

— У него был автомат, Энджи. Им, судя по всему, он меня и саданул.

— Извини, — сказала она. — Я слегка не в себе... — Поглядев на рассеченную губу, она добавила: — Нет, это не «узи». Висок — может быть. А губа — нет. Больше похоже на перчатку велогонщика.

Энджи у нас крупный специалист по телесным повреждениям.

Она склонилась ко мне и шепнула:

— Ты узнал его?

— Нет, — так же тихо ответил я.

— И никогда раньше не видел?

— Нет.

— Ты уверен?

— Энджи, если бы я хотел этого, то вызвал бы полицию.

Она подняла руки:

— Ладно, ладно! — Потом перевела взгляд на Драммонда: — Вы не возражаете, отец мой, если я отведу его домой?

— Делия будет счастлива, — ответил пастор.

— Спасибо, отец мой, — сказал я.

Тот молитвенно сложил руки:

— Что ж, теперь вы под охраной, — и подмигнул.

Не будь он особой духовного звания, я бы ему вмазал.

Энджи одной рукой сгребла с кушетки оружие, другую протянула мне, помогая подняться.

— Спокойной ночи, — с усилием выговорил я, обращаясь к Драммонду.

— Благослови вас Бог, — сказал он на пороге.

Когда мы спускались по лестнице на школьный двор, Энджи сказала:

— Ты ведь знаешь, отчего это случилось?

— Отчего?

— Оттого, что ты больше не ходишь в церковь.

— Ха, — ответил я.

* * *

Она вела меня по улице, а потом по ступеням моей лестницы, я чувствовал веющее от Энджи тепло, ток ее крови и мало-помалу приходил в себя.

Когда мы уселись на кухне, я сшиб Гарольда с кресла, а Энджи налила нам по стакану апельсинового сока и фыркнула перед тем, как отпить.

— А что ты сказала Филу?

— Он был так счастлив узнать, что тебя наконец отдубасили, что отпустил бы меня даже в Атлантик-Сити, причем со всеми нашими семейными сбережениями.

— Ну что же, значит, нет худа без добра.

Она опустила ладонь на мою руку:

— Так что же все-таки случилось?

Я изложил ей весь ход событий с того момента, как она вышла из конторы.

— Ты сможешь узнать его?

— Смогу, наверно, А может, и нет.

Одну ногу она согнула в колене, поставив ступню на сиденье стула, другую поджала под себя. Долго смотрела на меня и наконец произнесла:

— Патрик.

Она невесело улыбнулась и покачала головой:

— В ближайшее время на успех у женщин можешь не рассчитывать.

Глава 7

На следующий день, около двенадцати, мы совсем было уж собрались позвонить Билли Хоукинсу, но тут он сам явился к нам. Билли, как и большинство служащих «Вестерн юнион», выглядит так, словно сию минуту вышел из реанимации. Тощий, изможденный, лицо землистого цвета, свидетельствующее, что человек на воздухе бывает мало и большую часть времени сидит в накуренном помещении. Узкие джинсы и обтягивающие рубашки еще больше подчеркивают его худобу, а короткие рукава он любит закатывать к самым плечам, демонстрируя несуществующие бицепсы. Черные волосы причесаны словно бы не гребешком, а гвоздодером, под носом у него усики ala мексиканский бандит — таких усиков никто, включая среднестатистического мексиканского бандита, уже давно не носит. Билли не заметил, что в мире с 1979 года кое-что изменилось. Вальяжно развалясь в кресле перед моим столом, он сказал:

— Когда, черт побери, вы наконец переберетесь в нормальное помещение?

— Когда колокол найду, — сказал я.

Билли заморгал и промычал в ответ:

— Ну, ладно.

— Как твои дела, Билли? — спросила Энджи с таким видом, словно ее и впрямь интересуют его дела.

Билли перевел на нее взгляд и покраснел:

— Дела?.. Дела... гм... нормально дела. Все нормально, Энджи.

— Это хорошо, когда нормально. Я рада за тебя, — продолжала она.

Билли посмотрел на меня:

— Что это с тобой?

— Одной монашке дорогу не уступил.

— А я думал — грузовику, — сказал Билли и посмотрел на Энджи.

Та хихикнула, а я принялся размышлять, кого из них мне хочется выбросить в окно первым.

— Ты нашел квитанцию, о которой я тебя просил?

— Что за вопрос! Конечно нашел! Это было весьма и весьма непросто, но я все сделал. Ты передо мной в неоплатном долгу, Патрик.

Я поднял брови:

— Билли, помнишь ли ты, с кем разговариваешь?

Билли призадумался. Наверно, представил, как отсиживал бы свои десять лет в Уолпольской тюрьме в тесной близости с каким-нибудь Рольфом-зверюгой, если бы мы не спасли его. Желтоватое лицо побелело, и он сказал:

— Извини, Патрик. Ты прав. Прав на все сто. — Потом полез в задний карман джинсов и положил на мой стол засаленный мятый листок бумаги.

— Что это такое, Билли?

— Это формуляр Дженны Анджелайн. Получен из нашего офиса на Ямайка-плэйн. Во вторник она получала там перевод.

Да, засаленный и мятый листок бумаги был для нас истинной драгоценностью. Дженна заполнила четыре графы. В графе «Место работы» она мелко и неряшливо — как курица лапой — написала «Работаю по договорам». В графе «Близкие родственники» упомянула четырех сестер. Трое жили в Алабаме, в самом Мобайле или в его окрестностях. Одна — ее звали Симона Анджелайн — в Уикхэме, штат Массачусетс, Мерримак-авеню, 1254.

Билли вручил мне еще одну бумажку — ксерокопию чека, по которому Дженна получила деньги. Чек был подписан Симоной. Будь Билли чуть более привлекателен, клянусь, я бы его расцеловал.

* * *

После того как дверь за ним закрылась, я наконец набрался храбрости и взглянул на себя в зеркало — вчера вечером и сегодня утром я этого всячески избегал. Стригусь я коротко, так что причесываться мне особенно не надо, и утром после душа я всего лишь пригладил волосы ладонями. От бритья я также уклонился, а что касается щетины, то пусть думают, что, может, так и было задумано, тем более что легкая небритость вошла в моду.

Но теперь я пересек наш офис и вошел в крошечную клетушечку, которая некогда именовалась «туалет». Там и вправду имелся унитаз, но настолько миниатюрный, что всякий раз, когда я усаживался на него и колени мои прижимались к груди, я чувствовал себя так, будто ненароком забрел в детский сад. Я запер дверь, поднял голову и поглядел в зеркало над раковиной, рассчитанной на карлика.

Не будь я точно уверен, что это я, то никогда бы себя не узнал. Губы стали примерно вдвое толще — создавалось впечатление, что я взасос поцеловался с горячим утюгом. Левый глаз окружала густая темно-коричневая кайма, роговицу покрывали алые кровоподтеки, кожа на виске была прорвана мушкой автомата, и, пока я валялся в беспамятстве, закинув голову, кровь затекла в волосы и запеклась. Правая сторона лба была содрана и ссажена — полагаю, что, падая, я еще навернулся о стену. Лишь профессиональная выдержка помогла мне не разрыдаться над этой картиной.

Суетность — это порок. Знаю. Суетность ставит нас в зависимость от нашей наружности, вынуждает обращать внимание не на истинную суть человека, а на то, какое впечатление он производит. Знаю, знаю. Однако у меня на животе уже имеется шрам, абрисом и фактурой напоминающий средней величины медузу, и вы бы очень удивились, узнав, как меняется самоощущение человека, который на пляже не может раздеться. В более интимные моменты я стягиваю с себя рубашку, твердя себе, что это не имеет значения, но еще не было случая, чтобы женщина, ощутив под пальцами этот шрам, не вскинулась с подушки и не спросила: «Что это?» Я торопливо предоставляю им объяснения, захлопывая двери в прошлое, как только они приоткрываются, и ни разу — даже Энджи — я не сказал правды. Суетность — это порок, и ложь — это порок, но и то и другое — наипервейшие формы защиты.

Герой, заставая меня у зеркала, неизменно отвешивал мне подзатыльник, говоря при этом: «Люди придумали это, чтобы бабам было чем заняться». Не просто Герой, а еще и философ. Ну просто человек Возрождения.

В шестнадцать лет у меня были бездонные голубые глаза и чарующая улыбка и, если верить Герою, практически больше ничего такого, чему следовало бы доверять. Если бы мне по-прежнему было шестнадцать и я, собрав все свое мужество, глядел на свое отражение, клянясь самому себе, что сегодня вечером смогу наконец оказать сопротивление Герою, то, конечно, полностью бы пал духом.

Но сейчас, черт возьми, я распутывал настоящее дело, у меня была Дженна Анджелайн, которую предстояло найти, нетерпеливая напарница по ту сторону двери, пистолет в плечевой кобуре, лицензия частного детектива в бумажнике и... физиономия, сделавшая бы честь какому-нибудь персонажу Фланнери О'Коннор. О суетность человеческая!

* * *

Когда я открыл дверь, Энджи рылась у себя в сумке. Не знаю, что она искала — пропавшую микроволновку или старый автомобиль. Она вскинула на меня глаза:

— Готов?

— Готов.

Тут она наконец вытащила из сумки короткоствольный револьвер.

— Как все-таки выглядел нападавший?

— Вчера вечером на нем была синяя бейсболка и темные очки в виде обруча. Но я не уверен, что ему присвоена эта форма одежды. Брось, Энджи, оружие тебе не понадобится. Заметишь его — виду не подавай. Нам всего лишь предстоит выяснить, не ошивается ли он где-нибудь поблизости.

Энджи посмотрела на револьвер:

— Да это не для него, а для меня. Вдруг мне понадобится что-нибудь взбадривающее в этой глухомани.

Уикхэм — в шестидесяти милях от Бостона, вот Энджи и считает, что там пока еще нет даже телефонов.

Энджи на минуту задержалась в церкви, дав мне выйти на улицу и зорко оглядывая ее через застекленную дверь.

Я же пересек улицу, направляясь к нашей, как мы ее называем, «служебной машине» — темно-зеленому «Воларё» 1979 года выпуска. Она отвратительно выглядит, издает непристойные звуки, скверно ездит и потому замечательна для тех мест, где мне приходится бывать. Я отпер дверцу, ожидая, что вот-вот у меня за спиной затопают чьи-то шаги, а затем на затылок обрушится рукоятка пистолета или автоматный приклад. Вот она, психология жертвы — достаточно хоть раз влипнуть в передрягу, как начинаешь ждать неприятностей постоянно, все становится подозрительным, мир тускнеет и выцветает, погружаясь во мрак. Ты свыкаешься с ощущением своей уязвимости, и это здорово изводит.

Однако на этот раз обошлось. Разворачиваясь и выезжая на автостраду, я поглядел в зеркало заднего вида и не обнаружил Синей Бейсболки. Да вообще-то, хоть ему, без сомнения, понравилась наша последняя встреча, я и не думал, что сейчас снова увижу его, — просто обязан был предусмотреть и этот вариант. Я поехал вниз по проспекту, потом свернул на развязку, ведущую к шоссе I-93.

Через двадцать минут я был уже на Сторроу-драйв, и справа от меня посверкивала медью река Чарльз. На лужайке завтракали двое сестер из массачусетского госпиталя, по пешеходному мостику бежал рысцой какой-то господин с исполинским шоколадным чау на поводке. Не завести ли и мне такого? Он сумел бы защитить меня так, как это и не снилось Гарольду-панде. А впрочем, зачем мне бойцовый пес, если у меня есть Бубба?! У лодочной станции я заметил кучку студентов, застрявших летом в городе, — они пускали по кругу бутылку вина. Ай да ребятишки! Уверен, что в их рюкзаках нашлись бы и крекеры, и сыр бри.

Я поколесил по улицам, сворачивая то налево, то направо, потом выбрался на Ревер-стрит и покатил по ее брусчатке мимо Чарльз-стрит и вверх по Бикон-Хилл. Слежки не было.

Я заехал на Миртл-стрит, узенькую, как нитка, и высокие здания колониальной эпохи стиснули меня с обеих сторон. Да уж, здесь скрытное преследование решительно невозможно — дома здесь построили до появления автомобилей и, боюсь, до того, как на свете появились рослые и тучные люди.

Были, вероятно, легендарные времена, когда Бостон населяли исключительно изящные преподавательницы аэробики, и в ту пору Бикон-Хилл мог показаться достаточно просторным. Но теперь его тесные узкие кварталы слишком напоминают старинный провинциальный городок где-нибудь во Франции: он радует глаз, но в смысле функциональности — беда. Один-единственный фургон, разгружающийся на Бикон-Хилл, способен создать пробку длиной в целую милю. Едешь по улице с односторонним движением на север, а через два-три квартала — бац! — начинается одностороннее движение на юг. Нормальный водитель от такого произвола шалеет и сворачивает на еще более узкую улочку, где его поджидают те же неприятности, и он, не успев опомниться, уже оказывается внизу — на Кембридж-стрит, на Чарльз-стрит или на Бикон-стрит — и растерянно крутит головой, недоумевая, как это его опять сюда занесло. У иных возникает стойкое, хоть и иррациональное ощущение, что Бикон-Хилл сам швырнул их к своему подножию.

Снобам здесь раздолье. Здесь дома сложены из дивного красного кирпича; парковки охраняет бостонская полиция; владельцы маленьких кафе и магазинов надуты спесью и захлопнут дверь перед носом посетителя, если он не имеет чести быть с ними знакомым. И никто никогда не раздобудет ваш адрес, если только вы сами, приглашая человека в гости, не начертите ему план.

Проползая по склону — впереди сквозь кружевную железную решетку, которой был обнесен сад на крыше, блестел золотой купол Капитолия, — я взглянул в зеркало и заметил позади себя медленно двигавшуюся машину: водитель вертел головой влево-вправо, словно отыскивал незнакомый дом.

Я свернул на Джой-стрит и поехал в сторону Кембридж-стрит. Когда зажегся зеленый и я миновал перекресток, то увидел, что позади едет все та же машина. На самой верхушке Джой-стрит в эту минуту появился еще один автомобиль — пикап со сломанным багажником на крыше. Кто сидел за рулем, я не видел, но был уверен, что это Энджи: в одно прекрасное утро она раскурочила багажник молотком, воображая, вероятно, что это череп Фила.

Я снова повернул налево, на Кембридж-стрит, и проехал несколько кварталов по направлению к «Чарльз Плаза», въехал на стоянку, получил у ворот билетик — всего три доллара за полчаса стоянки, почти даром! — и оказался перед отелем «Холидей Инн», куда и вошел с деловым видом. У стойки портье свернул направо, вскочил в лифт и вознесся на третий этаж. Там двинулся по коридору и вскоре нашел подходящее окно, откуда мне открывался вид на стоянку.

На этот раз вместо синей бейсболки на голове у него была велосипедная шапочка, низко надвинутая на лоб. Однако темные очки-обруч по-прежнему сидели на носу. Белая майка «Найк», черные штаны. Он стоял у своей машины — белой «Ниссан-Пульсар» с черными гоночными полосами на боках, — облокотясь на открытую дверцу, и размышлял, наверно, идти ему за мной следом или нет. С третьего этажа я не различал номера и лишь приблизительно мог установить его возраст — лет двадцать — двадцать пять. Рослый малый — примерно шесть футов два дюйма, — и выглядит весьма уверенным в себе.

На Кембридж-стрит колымагу Энджи между тем «заперли».

Я снова поглядел на преследователя. Торчать в отеле бессмысленно. Пойдет ли он за мной или останется снаружи, дожидаясь, — один черт.

Я по лестнице спустился в цокольный этаж, открыл дверь в служебный коридор, пахнувший отработанными газами, соскочил на погрузочную платформу, потом, пройдя мимо мусорного контейнера, откуда шел смрад томящихся под крышкой фруктов, выбрался на Блосом-стрит. Я не слишком спешил, но, прежде чем вы успели бы выговорить «на дворе трава, на траве дрова», я уже снова был на Кембридж-стрит.

По всему Бостону, причем в самых неожиданных местах, имеются гаражи. Это не слишком-то большое подспорье для города, где приткнуть машину не проще, чем достать в Москве туалетную бумагу, но зато городской бюджет пополняется головокружительными суммами за аренду. Я юркнул в проем между парикмахерской и цветочным магазином и пошел вдоль гаража, пока не добрался до бокса номер 18, где и сдернул чехол со своего любимца. У каждого свои игрушки. У меня это темно-синий «Порше-родстер» 1959 года выпуска. Верх откидывается, рулевое колесо отделано деревом, обтекаемый фюзеляж. Да, я понимаю, что фюзеляж бывает у самолета, но как разгонишь мою зверюгу миль этак до ста сорока, и дорожные указатели зарябят в глазах, сливаясь воедино, возникает полное ощущение того, что сейчас оторвешься от земли. Салон обит мягкой белой кожей, рычаг переключения скоростей блещет как полированный спортивный кубок. Я не столько ездил на «Порше», сколько облизывал и отлаживал его по выходным, чистил и полировал. Горжусь, что не дошел до того, чтобы дать ему собственное имя, но Энджи утверждает — это всего лишь по недостатку воображения.

С первым же поворотом ключа стартер заурчал как камышовый кот. Я вытащил из-под сиденья бейсбольную шапочку, снял пиджак, надел темные очки и выкатился из гаража.

Энджи по-прежнему сидела в машине перед Плазой, и это означало, что преследователь все еще ждет на стоянке у отеля. Я помахал ей и проехал по Кембридж-стрит по направлению к реке. Когда я добрался до Сторроу-драйв, машина Энджи следовала за мной, но, выкрутившись на автостраду I-93, я оставил ее в клубах пыли далеко позади. Я сделал это всего лишь потому, что мощь моего мотора позволила мне это. Или всего лишь потому, что такой уж я незрелый человек. Одно из двух.

Глава 8

Ехать в Уикхэм — не большое удовольствие. Примерно через каждые три мили приходится сворачивать, а если пропустишь хоть одну развязку, тебя занесет в Нью-Гемпшир, а там будешь до посинения уточнять маршрут с придурками из восточных штатов, не понимающими нашего американского языка. К тому же по дороге не на что смотреть, кроме как на унылый индустриальный пейзаж, да потом, когда приблизишься к поясу городков, лежащих вдоль реки Мерримак, — на реку Мерримак. Зрелище не из приятных. Такую бурую и мутную воду, как в ней, обычно можно найти лишь в канализационном коллекторе. Большой привет текстильной промышленности, которой столь многим обязаны Нью-Гемпшир и Массачусетс. Следующее, что ты видишь в этом крае, — это сами фабрики, и тут ты понимаешь, что выражение «коптить небо» имеет буквальный смысл.

Но меня всю дорогу развлекала музыка, так что до красот природы, а вернее — до их отсутствия, мне особенного дела не было. Когда я добрался до Мерримак-авеню, меня заботило только, что машину придется оставить без присмотра.

Никак нельзя сказать, что Уикхэм меняется к лучшему стремительно и бурно. Он сер и закопчен, как и подобает фабричному городу, улицы здесь подошвенного цвета, а вся разница между барами и жилыми помещениями только в том, что у первых в окнах светятся неоном какие-то письмена. Тротуары и мостовые здесь неровные, асфальт белесый и растрескавшийся. У большинства прохожих — а особенно у работяг, возвращающихся в полутьме со своих фабрик, — вид такой, словно они давным-давно смирились с тем, что все их забыли. В подобном захолустье лишь смена времен года напоминает людям, что время все же движется.

Мерримак-авеню — главная улица Уикхэма. Симона Анджелайн жила далеко от центра города: целых пять миль летели за стеклом бары, заправочные станции, стены текстильных и швейных фабрик, прежде чем я оказался у цели. В зеркало я видел Энджи: она держалась за мной, а потом, когда я свернул в боковую улочку и припарковал машину, проехала вперед. Я заблокировал ручник, вынул из гнезда и взял с собой приемник. Бросил прощальный взгляд на «Порше», надеясь, что поиски Дженны будут недолгими. Хотелось бы.

Дело в том, что машину свою я не в карты выиграл и не в подарок от безмерно щедрого клиента получил. Я копил и откладывал, откладывал и копил и наконец, увидев объявление, отправился в банк за ссудой. Мне пришлось пройти мучительное собеседование с клерком, который едва снисходил до меня, — с занудой из тех, кто всю свою взрослую жизнь стремится отплатить окружающим за все обиды, вынесенные в отрочестве. По счастью, круг моих клиентов расширялся, гонорары росли, так что вскоре мне удалось наплевать на факт его существования. Однако я продолжаю расплачиваться тем, что постоянно тревожусь о судьбе единственной материальной ценности, находящейся в моем владении.

Я проскользнул в машину Энджи и уселся в правое кресло. Она взяла меня за руку:

— Не хнычь, крошка, я обещаю, что твоей гордости и радости ничего не угрожает.

— Ладно, ладно, — ответил я, — По крайней мере, твой драндулет здесь не вызовет подозрений.

— Умница, — сказала Энджи. — Не пора ли нам закусить?

Так мы и поступили.

К шести часам нам стало невтерпеж от сидения в машине, друг от друга, а еще больше — от наблюдения за домом № 1254 по Мерримак-авеню, некогда розовым, а ныне безнадежно облезлым. Час назад в подъезд вошло пуэрто-риканское семейство, и минуту спустя в окнах квартиры на третьем этаже вспыхнул свет. Вторая банка «пепси», когда я вскрыл ее, дала пенный фонтан, заливший всю приборную доску. Иных развлечений за четыре часа судьба нам не даровала.

Я перебирал валявшуюся на полу груду кассет из коллекции Энджи, пытаясь найти группу, которую бы мне захотелось послушать, как вдруг моя напарница сказала:

— Внимание.

Чернокожая женщина, державшаяся очень прямо и даже величаво, вышла из «Хонды-сивик». Правой рукой она несла продуктовую сумку, поддерживая ее отставленным бедром. Она была как две капли воды похожа на Дженну, только помоложе на добрых семь-восемь лет и выглядела гораздо энергичней, чем изнуренная жизнью сестра, чью фотографию мы видели. Сильным и одновременно плавным движением свободного от поклажи бедра — Грецки отдыхает! — она толкнула дверцу, и та захлопнулась. Женщина прошла к подъезду, всунула ключ в замок и скрылась за дверью. Еще через несколько минут на фоне освещенного окна возник ее силуэт — в руке она держала телефонную трубку.

— Как ты намерен действовать? — осведомилась Энджи.

— Погоди, — сказал я.

Она заерзала на сиденье.

— Так и знала, что ты скажешь «погоди». — Энджи повела головой из стороны в сторону, разминая затекшую шею. — Ты не думаешь, что Дженна там, в квартире?

— Нет, не думаю. С момента своего исчезновения она ведет себя довольно осмотрительно. Дженна не может не понимать, что квартира будет под наблюдением. И, знаешь, побои, которые я получил в школьном дворе, подсказывают, что она, вероятно, замешана кое в чем покрупнее банальной кражи документов. Дженна знает, какого сорта люди отправлены по ее следу — взять хоть того же Роланда, — и потому я не думаю, что она решит отсидеться у сестры.

Энджи в свойственной ей манере не то кивнула, не то пожала плечами, закурила, высунула руку с сигаретой в окно, и облако серого дыма сначала заволокло зеркало заднего вида, а потом расслоилось и вытянулось наружу.

— Если мы с тобой смекнули, где она может быть, почему бы и другим не догадаться? Вряд ли только нам известно, что у нее есть сестра.

Я подумал об этом и понял, что она рассуждает верно. Кто бы ни были эти «другие», но если они взяли в проследку меня, надеясь, что я выведу их на Дженну, отчего бы им не пустить хвост и за Симоной?

— Черт возьми, ты права.

— Ну и как же ты намерен поступать в свете новооткрывшихся обстоятельств?

— Погоди, — повторил я, и Энджи застонала. — Мы двинемся за Симоной, когда она пойдет куда-нибудь...

— Если пойдет.

— Сударыня, ваш скепсис меня обескураживает. Так вот, когда она пойдет куда-нибудь, мы двинемся следом, но сначала проверим, не желает ли кто составить нам компанию.

— А если уже составили? Вот мы сейчас с тобой говорим, а они наблюдают за нами и рассуждают в точности, как мы. Что тогда?

Я совладал с искушением обернуться посмотреть, не торчат ли где-нибудь поблизости в машине двое неподвижных субъектов, пристально глядящих в нашу сторону.

— Там видно будет, — ответил я.

Энджи фыркнула:

— Ты всегда так говоришь, когда у тебя нет четкого плана действий.

События начали разворачиваться в семь пятнадцать.

Симона в темно-синей рубашке поверх белой майки, в вылинявших джинсах и в кроссовках цвета устрицы решительно вышла из подъезда, направилась к своей машине и столь же решительно отперла дверцу. Интересно, она все делает с таким же видом? Может быть, выражение «черт с вами со всеми» остается у нее на лице, даже когда она спит?

Она двинулась по Мерримак-авеню, а мы дали ей отъехать на несколько сот метров, чтобы проверить, не появились ли на сцене новые действующие лица. Похоже, что нет, но, даже если даже я ошибся, все равно главную роль им не уступлю. Энджи тронулась с места, я бросил прощальный взгляд на тридцать семь тысяч долларов, приткнувшихся у обочины, — именно на столько был застрахован мой «Порше», — и мы поползли следом за Симоной по Уикхэму. Она проехала через центр и свернула на автостраду I-495. Мне до ужаса осточертело сидеть в машине, и потому я молился про себя, чтобы она не назначила Дженне свидание где-нибудь в Канаде. Молитва моя была услышана — проехав еще сколько-то миль, Симона повернула с автострады в сторону Лансингтона.

А Лансингтон еще гаже Уикхэма, если это только возможно, но чем именно гаже — определить невозможно: по многим параметрам они идут вровень, разве что Лансингтон кажется более назойливым. Мы стояли в плотном потоке машин у светофора неподалеку от центра города, но вот зажегся зеленый, а Симона не тронулась с места. Я почувствовал, что сердце у меня словно стиснуто двумя холодными железками.

— А-а, зараза, — пробормотала Энджи, — неужели засекла?

— Ну-ка, погуди, — сказал я.

Энджи нажала на клаксон, и Симона помахала рукой — извините, мол, только сейчас заметила, что светофор переключился. С той минуты, как я впервые увидел ее, это была ее первая заминка, и она вселяла надежду на то, что мы близки к цели.

А вокруг нас со всех сторон стояли приплюснутые двухэтажные деревянные дома, выстроенные в начале прошлого века. Деревьев было наперечет, и те какие-то кривые да узловатые. А светофоров таких — без надписей «Идите/Стойте» и без неоновых человечков, призванных облегчить задачу неграмотным, — давно уже не выпускают.

Переключались они с клацаньем, и, двигаясь по двухрядному шоссе, я чувствовал себя так, словно нас занесло в глушь Джорджии или Западной Виргинии.

Симона между тем включила левую мигалку и через долю секунды свернула с дороги на маленькую грязную стоянку, заполненную грузовиками, парочкой американских спортивных машин и двумя «Эль Каминос» — монументами детройтскому дурновкусию. Этот автомобиль при рождении никак не мог решить, кем ему быть — трейлером или легковушкой, и в результате остался каким-то зловещим гибридом.

Энджи проехала еще полмили до разворота, и мы вернулись назад. Парковка принадлежала бару. В точности как в Уикхэме, нипочем нельзя было догадаться, что это бар, если бы не маленькие неоновые надписи в окнах, — приземистый двухэтажный домик, разве что стоял ярдов на десять глубже остальных зданий. Изнутри доносился звон посуды, взрывы хохота, гул голосов и музыка — из виктролы гремела песня Бона Джови. Впрочем, это мог быть и стереоприемник, и посетители слушали Бона Джови задарма. Я еще раз поглядел на бар и на припаркованные возле него пикапы, и на душе у меня стало кисловато.

— Здесь, что ли, будем ждать? — спросила Энджи.

— Нет. Зайдем.

— Боже милостивый, — сказала она, — хвала тебе, что ниспослал мне лицензию на право ношения огнестрельного оружия, — и проверила, дослан ли патрон в ствол ее пистолета.

— Первым делом расстреляй приемник, — сказал я, вылезая из машины.

* * *

Симоны нигде не было. Определить это не составило никакого труда, потому что, когда мы переступили порог, всякое движение в баре прекратилось.

На мне были джинсы, джинсовая рубашка и бейсболка. Физиономия выглядела так, словно я всерьез повздорил с питбулем, а сильно потертая куртка армейского образца, прикрывавшая кобуру «магнума», вылиняла от бесчисленных стирок. Словом, я отлично вписывался в антураж.

Энджи вырядилась в темно-синий футбольный свитер с белыми кожаными рукавами и черные леггинсы, над которыми развевалась белая рубашка навыпуск.

Угадайте, на кого уставились посетители. Я тоже поглядел на Энджи. Нью-Бедфорд не так уж далеко отсюда. В Нью-Бедфорде есть бар некоего Большого Дэна. В этом баре несколько парней разложили девицу на бильярдном столе и развлеклись на свой лад и за ее счет, причем остальные завсегдатаи только пили за их здоровье и желали им удачи. Я обвел взглядом здешних — поденщики из восточных штатов, еще какая-то белая шваль, работяги-текстильщики, только недавно перебравшиеся к нам из третьего мира, португалец, кучка чернокожей молодежи, — общество подобралось малоимущее, враждебное и весьма расположенное стравить немного пара. Может, «Большой Дэн» закрылся и они перебрались сюда? Я снова покосился на Энджи, хоть и беспокоился не за нее, а за свой бизнес. Воображаю, как пойдут дела, если станет известно, что моя напарница ухлопала сколько-то подонков в переполненном лансингтонском баре! Не уверен, конечно, но есть сильные опасения, что нашу гнездящуюся на колокольне лавочку придется прикрыть.

Помещение было больше, чем казалось снаружи. Слева от меня к самой стойке вела узкая деревянная лестница — бар находился чуть ниже, по диагонали от него, у темной фанерной перегородки стояло несколько столиков на двоих, а позади виднелись телевизоры с видеомагнитофонами и угол бильярдного стола. Да-с, бильярдного стола. Ужасно.

Толкотни особой не было. Посетители все до одного — даже те, кого при известной фантазии можно было счесть женщинами, — носили бейсболки, кое-кто пил коктейль, но основная масса явно тяготела к пиву «Будвайзер».

Мы спустились по ступенькам, местное население вернулось к своим занятиям. Или сделало вид.

За стойкой стоял белобрысенький такой, смазливый паренек, однако можно было поручиться, что он далеко не безобиден, если работает в таком месте. Мне он улыбнулся слегка, а обратясь к Энджи, наоборот, растянул рот до ушей:

— Приветствую вас. Чем могу?

— Два пива, — сказала Энджи.

— Сделайте одолжение, — сказал Блондинчик.

— Охотно, — Энджи улыбнулась.

Вот она все время так — вертит хвостом перед всеми, кроме меня. Не будь я так неколебимо уверен в себе, то, пожалуй, огорчился бы.

Впрочем, сегодня вечером должно было повезти и мне. Я почувствовал это в тот миг, когда Бон Джови замолк. Пока Блондинчик ходил за пивом, я поглядел наверх. На мгновение стало тихо, и я услышал в баре какое-то движение.

Когда бармен поставил заказ на стойку перед Энджи, я спросил:

— Черный ход в вашем заведении имеется?

Он медленно повернул ко мне голову, глядя на меня с таким видом, словно я, влезая в автобус, пнул его в коленку.

— Имеется, — ответил он и мотнул головой в сторону бильярдной. Сквозь густую завесу табачного дыма я увидел дверь. Переведя взгляд на Энджи, он процедил: — А что? Намереваетесь слинять?

— Нет, — сказал я и принялся перебирать все визитки у себя в бумажнике, пока не нашел нужную. — Я намереваюсь привлечь вас к ответственности за нарушение правил эксплуатации зданий. И нарушений этих целая гроздь. — Я швырнул на стойку карточку, где было написано: «Льюис Прайн, инспектор строительного управления». Льюис дал маху, как-то раз оставив меня в своем кабинете одного.

Блондинчик отвел глаза от Энджи, что далось ему, как я заметил, нелегко, чуть отступил и посмотрел на визитку:

— А удостоверений или там значка у вас нет?

Как не быть, найдется. Отличная вещь эти бляхи — если глаз не наметан, они все выглядят одинаково, и потому мне нет необходимости таскать с собой пятьдесят видов. Я повертел одной у него перед носом и вновь сунул в карман.

— Итак, у вас только одна задняя дверь?

— Ну, одна, — заметно нервничая, ответил он. — А в чем дело-то?

— В чем дело? Вы еще спрашиваете, в чем дело? Где владелец?

— Чего?

— Владелец, говорю, владелец заведения где?

— Боб? Домой пошел.

Нет, сегодня действительно удачный вечер.

— Сынок, сколько тут этажей?

Он воззрился на меня так, словно я спросил, какое атмосферное давление сейчас на Плутоне.

— Этажей? Два. Наверху у нас номера.

— Ах, два?! — голос мой должен был зазвенеть от негодования. — Этажей два, а запасной выход только один, да и тот внизу?

— Да, — ответил он.

— А случись пожар? Как постояльцам эвакуироваться из здания?

— Через окно? — предположил Блондинчик.

— Через окно. Так. — Я покачал головой. — А вот я сейчас отведу тебя наверх, заставлю выпрыгнуть из окна и посмотрю, что с тобой будет. Через окно! Боже правый!

Энджи, сидя нога на ногу, цедила пиво, наслаждаясь всем происходящим.

— Ну... — начал было Блондинчик.

— Что «ну»! — гаркнул я, одновременно посылая Энджи взгляд, означавший «приготовься». Она изогнула бровь и допила стакан. — Парень, считай, что ты нарвался на очень крупные неприятности. — Потом подошел к фанерной стене и нажал кнопку пожарной тревоги.

Никто не кинулся к выходу. Скажу больше — никто вообще не двинулся с места. Все просто обернулись и уставились на меня. Похоже, я вверг их в легкую оторопь.

Однако из тех, кто находился на втором этаже, никто не смог бы сказать, горит дом или нет — в барах всегда довольно дымно.

Первыми появились довольно крупная женщина, драпировавшаяся в довольно маленькую простынку, и тощий малый, лишенный и этого прикрытия. Не удостоив нас взглядом, они, как кролики в охотничий сезон, порскнули к выходу.

Следующей неожиданно оказалась Симона. Она явно была очень растеряна и, ища глазами кого-нибудь из администрации, посмотрела сперва на Блондинчика, потом на толпу и, наконец, на меня.

Я тоже взглянул на нее, но затем взгляд мой застыл в некоей точке у нее за плечом.

Я увидел Дженну Анджелайн.

Энджи исчезла за углом. Я выжидал, не сводя глаз с Дженны, и вот наконец наши взгляды встретились. Ее глаза говорили, нет — вопили о том, что она покорно приемлет все. Глаза глубокой старухи. Карие и неподвижные, они уже не в силах были выражать страх. Или радость. Они были безжизненны. Но вот в них словно проскочила какая-то искра, и я понял, что она узнала меня. Нет, не меня лично, а мою, так скажем, функцию. Я был просто одним из воплощений власти, не важно кем — полицейским, налоговым инспектором, домовладельцем или начальником. И появился для того, чтобы решать ее судьбу, не спрашивая, хочет этого Дженна или нет. Она безошибочно определила, кто я такой.

Я оказался в центре внимания и знал, что сейчас придется столкнуться с сопротивлением, причем отнюдь не со стороны сестер Анджелайн. Вся публика в баре, за исключением Дженны и Симоны, Блондинчика и здоровенного, уже отяжелевшего парня, похожего по типу на бывшего футболиста, тихо слиняла под прикрытием дымовой завесы. Верзила подался вперед, а Блондинчик опустил руку под стойку. Что касается сестер, то, чтобы сдвинуть их с места, понадобился бы подъемный кран.

— Дженна, мне надо с вами поговорить, — сказал я и сам удивился, как громко и хрипло прозвучал мой голос.

Симона схватила сестру за руку и, приговаривая «Пойдем, пойдем, Дженна», повлекла к дверям.

Покачав головой, я загородил выход, одновременно сунув руку под куртку, поскольку Верзила качнулся в мою сторону. Еще один герой. Может быть, даже служит во вспомогательной пожарной команде. Правая рука потянулась к моему плечу, рот открылся, и грубый голос произнес: «А ну, оставь женщину!» Но, прежде чем он дотянулся до меня, я уже высвободил руку, отбил его лапищу и сунул ствол «магнума» ему под нос.

— Простите? — сказал я, сильнее прижимая мушку к его верхней губе.

Он скосил глаза на пистолет. Он ничего не ответил.

Не поворачивая головы, я держал в поле зрения весь бар, глядя прямо в глаза каждому, с кем встречался взглядом. За плечом я ощущал присутствие Энджи, слышал ее ровное дыхание и знал, что ее 38-й готов к действиям.

— Дженна, Симона, — произнесла она. — Пожалуйста, выйдите отсюда, сядьте в машину и поезжайте к себе в Уикхэм. Мы будем следовать за вами. Не пытайтесь оторваться, мы все равно догоним, и беседа продолжится в кювете.

— Симона, — добавил я. — Если бы я желал вам зла, вас бы уже не было в живых.

Вероятно, она подала какой-то незаметный и понятный только Дженне знак, потому что та взяла ее за руку:

— Симона, сделаем то, что они хотят.

Энджи открыла дверь у меня за спиной. Сестры, обогнув меня, прошли мимо и скрылись. Я поглядел на отставного футболиста и стволом отвел его голову подальше, ощущая тяжесть пистолета, от которой заныли мышцы, одеревенела рука и все тело покрылось испариной.

Встретившись глазами с верзилой, я понял, что он опять собрался разыгрывать героя. Чуть выждав, я опять приблизил ствол к его лицу и сказал:

— Ну, давай.

— Не здесь. Пошли, — сказала Энджи, взяв меня за локоть, и мы, попятившись, вышли в темноту.

Глава 9

— Симона, сядь, прошу тебя. — Все, что Дженна произносила, звучало усталой мольбой.

Мы приехали минут десять назад, и все это время пытались совладать со своенравием Симоны. Она уже успела дважды пихнуть меня, проходя мимо, а сейчас направлялась к телефону.

— Мало того, что вломился в мой дом, так еще будет мне указывать, что можно, а чего нельзя, — сказала она сестре, а потом посмотрела на Энджи. — И пусть не вздумает устроить стрельбу, соседи наверху услышат. — Ей, наверно, показалось, что на этот раз она сумеет добраться до телефона.

— Симона, — спросил я, — вы кому собрались звонить? В полицию? Отлично.

— Положи трубку, Симона, — снова взмолилась Дженна. — Пожалуйста.

Энджи выказывала явные признаки раздражения. Терпение не входило в число ее основных добродетелей. Поднявшись, она вырвала телефонный шнур из стены.

Я закрыл глаза, потом открыл глаза и сказал так:

— Дженна, я частный детектив. Перед тем как кто-либо из нас решится что-либо предпринять, мне надо поговорить с вами.

Симона взглянула на телефон, на нас с Энджи, наконец, на сестру и сказала:

— Приляг, девочка моя, твоя кроватка ждет тебя, — и опустилась на диван.

Энджи уселась рядом:

— У вас здесь очень мило.

Что правда, то правда. Квартира была маленькая, и не могла похвастать удачным расположением, и вид из окна наводил тоску, но Симона, без сомнения, была наделена отличным вкусом и редкостной чистоплотностью. На полу ни соринки, светлая мебель сверкает полировкой. Кушетка, на которой сидели Симона и Энджи, была светло-кремового цвета. Гигантскую подушку в наволочке под цвет покрывала Энджи подтянула к себе, намереваясь по своему обыкновению положить ее на колени и обхватить руками. Дженна устроилась в кресле красного дерева справа от дивана, а я — в таком же слева. В четырех футах от окон пол был немного выше, так что получалось нечто вроде подиума, где стояли журнальный столик, деревянная подставка с телефоном и сверху спускалось какое-то вьющееся растение. За спиной Дженны полстены занимали книжные полки, и я увидел на них стихи Никки Джованни, Майи Анжелу, Элис Уолкер, романы Болдуина, Райта, Гарсия Маркеса, Тони Моррисон, Пета Декстера, Уолкера Перси и Чарльза Джонсона.

Я поглядел на Симону:

— В какой школе вы учились?

— Таскеджи, — ответила она, слегка удивившись.

— Хорошая школа, — сказал я. Один мой приятель играл там в мяч примерно год, пока не обнаружил, что не создан для этого. — И библиотека у вас хорошая.

— Вы хотите сказать: черномазая, а туда же — книжки читает...

— Да, Симона, именно это я хочу сказать, — ответил я со вздохом и повернулся к Дженне: — Почему вы ушли со службы?

— Тысячи людей ежедневно увольняются.

— Это верно, но я хочу знать, что побудило именно вас?

— Потому что не хотела больше горбатить на них. Взяла и бросила.

— А перед тем как взять и бросить, взяли еще кое-какие документики.

Дженна растерялась. И Симона тоже. Может быть, обе вовсе не притворялись, но если Дженна и в самом деле взяла документы, то с полуслова понять, о чем я говорю, не самая мудрая тактика.

— О чем вы? — спросила Симона.

Дженна пытливо и пристально взглянула на меня, разглаживая ладонями юбку. Она раздумывала о чем-то и на миг появившееся в глазах осмысленное выражение смыло измученное безразличие, подобно тому, как волна смывает мусор с палубы. Но вот волна отхлынула, и глаза снова потухли.

— Симона, — сказала она. — Мне надо поговорить с этим человеком наедине.

Симоне это не понравилось, но, помедлив минуту, они с Энджи поднялись и вышли на кухню. Я слышал доносившиеся оттуда голоса — Симона говорила громко и раздраженно. Впрочем, Энджи прошла в этом смысле хорошую школу. И немудрено — когда живешь с человеком, склонным к внезапным вспышкам ярости, к ни на чем не основанным приступам ревности, к взятым с потолка обвинениям, то поневоле научишься обращаться с любым враждебно настроенным к тебе собеседником, который оказался с тобой наедине в замкнутом пространстве. И когда ей приходится иметь дело с людьми, считающими себя жертвой мирового заговора, направленного против них лично, или с личностями непредсказуемыми, или, наоборот, с теми, чей гнев можно объяснить и предвидеть, Энджи каменеет наподобие статуи, а взгляд ее обретает такую силу, что под его воздействием беснующийся человек очень скоро выдыхается и слабеет. Дальше одно из двух: либо подчиниться его бестрепетной ясности, сникнуть перед его пугающей проницательностью — либо разъяриться еще больше (это и происходит с Филом) и потерять человеческий облик. Мне ли не знать — я сам раз или два оказывался под прицелом этого взгляда.

...Дженна сидела, неотрывно уставившись в пол, и продолжала тереть ткань юбки, так что еще немного — и протерла бы на коленях дыру.

— Может быть, все-таки скажете, зачем вы явились за мной? — наконец произнесла она.

Я и сам подумывал об этом. Мне случалось ошибаться в людях. Бывало такое. Обычно я исхожу из того, что каждый человек полон дерьма, пока не доказано обратное, и подобный подход уже сослужил мне хорошую службу. Однако бывает, что, когда я думаю — обратное доказано, обнаруживается все то же дерьмо, разве что обнаруживается оно чуть погодя, и узнавать такое обидно до боли. Мне не показалось, что Дженна — лгунья.

— У вас находятся некоторые документы, — сказал я. — Меня наняли, чтобы я вернул их по принадлежности. — Я развел руками, повернув их ладонями вверх. — Вот и все.

— Документы?! — не сказала, а выплюнула она. — Документы?! — Поднявшись на ноги, она принялась расхаживать по комнате, и в эту минуту показалась существом куда более сильным и решительным, чем ее сестра Симона. Теперь она смело встречала мой взгляд, не отводя покрасневших, пристальных глаз, и я в очередной раз убедился, что измученными и запуганными люди не рождаются, а становятся. — Позвольте вам заметить, мистер Кензи, — она наставила на меня указательный палец, — что это чушь собачья! Документы! — Вновь опустив голову так, что в поле ее зрения попадали только шашки паркета, она заметалась взад-вперед в тесном пространстве комнаты. — Документы! — повторила она. — Ладно, можете и так их назвать. Пожалуйста! Называйте как хотите.

— Ну а вы как их назовете, миссис Анджелайн?

— Никакая я не «миссис».

— Хорошо. Как вы их назовете, мисс Анджелайн?

Она подняла голову, поглядела на меня, содрогаясь от ярости всем телом. Глаза еще сильнее налились кровью, подбородок вздернулся.

— Всю жизнь я никому не была нужна. Ясно?

Я неопределенно промычал.

— Не нужна! — повторила она. — Никому в целом свете! Нет, разумеется, меня используют, но это совсем другое дело. Мне говорят: «Дженна, вымой кабинет номер сто пять». Или «Дженна, сходи в магазин!» Или даже совсем ласково: «Дженна, милочка, приляг вот здесь со мной!» Но, сделав свое дело, они вновь относятся ко мне как к мебели. Есть я — хорошо, нет меня — еще лучше. Другая найдется мыть и чистить, бегать в магазин или ложиться. — Подойдя к стулу, она принялась шарить в сумке, покуда не выудила оттуда пачку сигарет. — Десять лет назад бросила, а теперь вот опять. — Она закурила, затянулась и выпустила такое облако дыма, что оно заволокло маленькую комнату. — Нет у меня никаких документов, мистер Кензи! Ясно вам? Документов — нет!

— А что ж тогда есть? — спросил я, подавшись вперед и вертя головой влево-вправо, как на Уимблдонском турнире, потому что Дженна стремительно вышагивала из угла в угол.

— Но вдруг, мистер Кензи, — продолжала она, словно не слыша, — вдруг я делаюсь всем нужна и необходима, нанимают людей вроде вас или еще похуже, ищут Дженну, выслеживают Дженну, хотят поговорить с Дженной, выцарапать у Дженны то, что у нее есть. Вдруг, в мгновение ока я всем стала нужна! — Крепко сцепив челюсти, она подошла почти вплотную, сигарета нависла надо мной, как нож гильотины. — Никто не получит этого, мистер Кензи. Слышите? Никто! Никому не отдам. А если отдам, то сама буду решать кому. Сама! Я получила то, что мне надо. Поживу для себя! Пусть другие теперь бегают для меня за покупками! Пусть теперь они поработают на меня — для разнообразия! Пусть они превращаются в мебель, как только надобность в них минет! Теперь я буду их использовать! — Она ткнула сигаретой вперед, чуть не попав мне в глаз. — Отныне я решаю, я, Дженна Анджелайн! — Она жадно затянулась. — То, что у меня есть, не продается.

— Зачем тогда?..

— Для справедливости, — донеслось до меня вместе с новым клубом дыма. — И от этой справедливости очень многим не поздоровится, мистер Кензи.

Я видел ее руку, которая тряслась так, что сигарета плясала в пальцах, словно плот на волнах.

Я слышал страдание в ее глухом, надтреснутом голосе. Ей крепко досталось. Дженна Анджелайн была испугана, обозлена, измучена, но, в отличие от многих и многих других, оказавшихся в подобной ситуации, еще и опасна. Потому что в ее распоряжение попало нечто такое — так ей, по крайней мере, казалось, — что сможет защитить ее в этом мире. Мир, однако, устроен несколько иначе, и люди, подобные Дженне, похожи на бомбу с часовым механизмом: они не могут отправить в преисподнюю кого бы то ни было, не погибнув при этом сами. Я вовсе не хотел, чтобы с ней случилась какая-нибудь беда, но еще меньше мне хотелось, чтобы меня пристукнуло осколком, когда эта бомба взорвется.

— Вот в чем сложность, Дженна, — заговорил я. — Мы называем дела такого рода «найди-и-позвони», ибо платят мне только за то, чтобы я вас отыскал и оповестил клиента. Прочее меня не касается. Повесив трубку, я немедленно выхожу из игры. Клиент волен подать в суд, заявить в полицию или как-нибудь решать свои проблемы с вами собственными средствами. Я в это вмешиваться не стану. Я...

— Вы — ищейка, — перебила она. — Бегаете, уткнув нос в землю, обнюхиваете кусты и кучки свежего дерьма, пока не обнаружите лисицу. Потом отскакиваете назад, не мешая охотникам застрелить ее. — Она смяла сигарету в пепельнице.

Нельзя сказать, чтобы эта аналогия пришлась мне по вкусу, но вне зависимости от этого Дженна была не слишком далека от истины. Она уселась напротив, глядя на меня, и я стойко выдержал ее взгляд. В темных глазах причудливо перемешались давний, застарелый страх и неистребимая храбрость кошки, загнанной в угол; так смотрят люди, которые хоть и не до конца уверены, что приняли верное решение, но убедили себя в том, что им остается один выход — идти напролом. Такой взгляд появляется у человека, когда у него душа разодрана в клочья, когда он собирает все силы для последнего отчаянного броска. В глазах Стерлинга Малкерна, Джима Вернана или Брайана Полсона ничего подобного не увидишь. На лице Героя, или президента компании, или «капитана индустрии» такого выражения не встретишь. Что же касается почти всех остальных, всех, кто не принадлежит к их числу... Бывает, бывает.

— Скажите мне, Дженна, как, по-вашему, я должен поступить?

— Кто вас нанял?

Я покачал головой.

— Ну и не надо, я и так знаю. Это либо сенатор Малкерн, либо Сосия. Но тот захотел бы, чтоб вы пришили меня на месте... Значит, сенатор.

Что это еще за Сосия?

— Этот Сосия имеет какое-нибудь отношение к Роланду?

Если бы я попал ей в лоб кегельным шаром, эффект вряд ли получился бы более ошеломительным. Она на мгновение закрыла глаза и просто окаменела.

— Что вам известно о Роланде?

— Ничего хорошего.

— Постарайтесь ему не попадаться, — сказала она. — Вы слышите? Держитесь от него подальше.

— Мне только это и говорят.

— Вы слышали, что я сказала.

— Кто он такой?

Теперь головой покачала она.

— Ладно, а что собой представляет Сосия?

Она снова покачала головой.

— Я же не смогу помочь вам, Дженна...

— А я и не прошу, чтобы мне помогали.

— Ну что ж... — Я поднялся, подошел к телефону, включил его в сеть и начал набирать номер.

— Куда вы звоните? — спросила она.

— Клиенту. Сможете с ним поговорить. Я свое дело сделал.

— Погодите.

— Стерлинга Малкерна, пожалуйста.

Электронный голос на том конце только начал сообщать мне точное время, когда Дженна снова вырвала штекер из розетки. Я обернулся и посмотрел на нее:

— Ну и что? Я ведь могу оставить вас здесь, пойти на улицу и позвонить из первого попавшегося автомата.

— А что, если...

— Что «если»? — перебил я. — Дорогая моя, вы вправду полагаете, что я не найду более увлекательного занятия, чем торчать тут с вами? У вас на руках карты? Откройте их.

— Какого рода документы вы хотите найти?

Нимало не покривив душой, я ответил:

— Материалы к готовящемуся законопроекту.

— Да ну? В этом случае, мистер Кензи, вас обманули. То, что есть у меня, не имеет никакого отношения к законопроектам, к политике и вообще к нашему сенату.

В этом городе все имеет отношение к политике, но я предпочел не уточнять.

— А к чему они... ладно, черт с ними! Что у вас за бумаги, мисс Анджелайн?

— Я храню их в сейфе в Бостоне. Если хотите знать, что именно там лежит, вам завтра придется съездить туда к открытию. Вот тогда мы и поймем, из чего вы сделаны.

— С какой это стати мне с вами ехать в Бостон? Вот возьму и позвоню своему клиенту прямо сейчас...

— Я разбираюсь в людях, мистер Кензи. Я бедная негритянка, иными талантами не блистаю, но этот — при мне. А вы... Вам, может, и не претит становиться чьей-то ищейкой, но в мальчики на побегушках вы явно не годитесь.

Глава 10

— Ты рехнулся окончательно? — свистящим шепотом осведомилась Энджи. Мы с ней сидели у окна, глядя на улицу. Дженна и Симона были на кухне, где шел, вероятно, точно такой же разговор.

— Не нравится идея?

— Нет, не нравится.

— Плюс-минус двенадцать часов погоды не делают.

— Какую чушь ты несешь, Патрик! Нас наняли найти ее и сообщить Малкерну. Отлично. Мы нашли ее. Теперь остается позвонить и ехать домой.

— Не думаю.

— Ах, ты не думаешь?! — прошипела она. — А тебе не приходило в голову, что у меня тоже есть право голоса?! Мы равноправные партнеры.

— Я знаю...

— Что-то не похоже! У меня тоже есть лицензия, ты что, забыл об этом? Да, это ты основал наше агентство, но в этом улье есть капля и моего меда! В меня стреляли, меня били, я сутками не смыкала глаз, когда надо было выследить подозреваемого.

Я буквально вытрясла из окружного прокурор решение возбудить обвинение против Бобби Ройса. Так что у меня тоже есть право голоса.

— И что же говорит твой голос?

— Что это идиотская затея. Что мы должны выполнить заказ и ехать домой.

— А я тебе на это скажу... — начал я и осекся. — А я тебя прошу довериться мне и дать мне время до утра. Черт возьми, Энджи, нам все равно придется ждать. Ты считаешь, что Малкерн вскочит посреди ночи с кровати и помчится в Уикхэм? Сомневаюсь.

Она призадумалась над моими словами. Ее оливковая кожа в слабом свете лампочки казалась почти кофейной, пухлые губы плотно сжались.

— Может быть, может быть, — проговорила она.

— Ну, так в чем же дело, — сказал я и стал подниматься.

Она придержала меня за руку:

— Больно ты шустрый. Логика у тебя безупречна, но вот насчет мотивов я сомневаюсь.

— Каких еще мотивов?

— Тебя надо спросить каких.

Я со вздохом опустился на стул и поглядел на Энджи самым своим чистым и искренним взглядом:

— Мотив тут один-единственный: отчего бы нам не разузнать все, что сумеем, раз уж представилась такая возможность?

Она медленно покачала головой, рассматривая меня внимательно и не без сожаления. Потом провела рукой по волосам, взъерошив свою челку.

— Патрик, пойми, Дженна — это не кошка под дождем. Она взрослая женщина, совершившая преступление.

— Не уверен.

— В любом случае нас с тобой это не касается. Мы же не социальные работники.

— К чему ты клонишь, Энджи? — спросил я, внезапно почувствовав ужасную усталость.

— Ты лукавишь с самим собой. Или со мной. — Она встала. — Ладно, будь по-твоему. Действительно, не все ли равно? Но вспомни кое-что...

— Да?

— Вспомни, что, когда Джим Вернан спросил, беремся ли мы за это дело, я очень хотела отказаться. И не ты ли сказал мне тогда, что с Малкерном и его прихлебателями проблем не возникнет?

— Сказал и готов повторить сейчас.

— Очень на это надеюсь, Патрик. Потому что дела наши не столь блестящи, чтобы можно было позволить себе провалить такой заказ.

С этими словами она вышла из гостиной и направилась на кухню.

Я увидел в оконном стекле свое отражение. Кажется, оно тоже было мной недовольно.

Я поставил машину напротив дома — так, чтобы она была видна из окна. Пока ничего не разбили, не попытались вскрыть или угнать, и я вознес хвалу небесному покровителю автомобилистов.

Энджи вышла из кухни и позвонила мужу, чтобы предупредить — ночевать не приедет. Вполне предсказуемая реакция не заставила себя ждать — отчетливо слышный голос Фила забубнил о том, что у него, мать вашу так и так, тоже есть потребности. На лице Энджи появилось безразличное, отсутствующее выражение, она опустила трубку на колени и на миг прикрыла глаза. Потом повернулась ко мне:

— Обойдешься без меня?

Я кивнул:

— Вполне. Приезжай завтра в офис часам к десяти.

Она вновь прижала трубку к уху и произнесла несколько слов — так неясно и мягко, что меня затошнило. Потом положила трубку и исчезла.

Я убедился, что других телефонных аппаратов в доме нет, и забаррикадировал дверь черного хода — бесшумно войти никому бы не удалось. Потом я присел у окна и прислушался. Сквозь стену до меня донеслись голоса из спальни — это Дженна все еще пыталась объяснить сестре, что происходит.

До этого Симона прокудахтала что-то насчет похищения и взятия в заложники, вывалив на меня кучу обвинений в нарушениях федерального законодательства. Похоже, слова вроде «насильственное удержание» и прочая чушь произносились сквозь слезы. Когда мне это надоело, я объяснил ей, что существует единственная альтернатива моему вмешательству — дела Дженны будут незамедлительно и в полном согласии с законом решены Стерлингом Малкерном и компанией. Только после этого Симона заткнулась.

Голоса в спальне смолкли, и спустя несколько минут я услышал скрип открываемой двери, а потом в оконном стекле чуть выше моего плеча возникло отражение Дженны. На ней была просторная майка поверх старых серых штанов, и ни капли косметики на лице. В руке она держала две жестянки с пивом и, когда я повернулся, протянула мне одну.

— Я поклялась Симоне, что возмещу эту недостачу, — сказала она.

— Ну, разумеется.

Улыбнувшись, она присела у окна напротив меня.

— Еще она велела передать, чтоб вы не смели лазить в ее холодильник. Она не желает, чтобы вы прикасались к ее припасам.

— Законное требование, — сказал я, вскрывая банку. — Ничего, вот вы обе ляжете спать, а я передвину всю мебель, только чтобы насолить вашей Симоне.

Дженна отхлебнула пива.

— Симона хорошая, просто озлобилась немножко.

— На кого же она злится?

— Как вам сказать? На весь мир вообще, а на белых мужчин в особенности.

— Полагаю, я мало способствовал тому, чтобы ее отношение к белым мужчинам изменилось.

— Правильно полагаете.

Сейчас, сидя у окна, с банкой пива на коленях, Дженна, откинувшая голову на спинку кресла, казалась почти безмятежно спокойной. Ненакрашенная, она выглядела моложе и не такой измученной. «Когда-то, наверно, была недурна собой», — подумал бы какой-нибудь встречный прохожий, выйди она сейчас на улицу. Я попытался представить себе юную Дженну Анджелайн, лицо которой сияло доверием к миру, потому что она была молода и полна иллюзий и свято верила, будто молодость и красота дают ей лишние шансы. Попытался — и не смог. Время слишком тяжко прошлось по ней.

— Вашей спутнице, кажется, все это не слишком нравится.

— Совсем не нравится. Она считала, что следует ограничиться телефонным звонком клиенту да ехать спать.

Дженна кивнула и сделала еще глоток пива, потом чуть качнула головой:

— Порой я не понимаю свою сестру.

— Чего именно вы не понимаете? — спросил я.

— Не понимаю, откуда в ней столько ненависти.

— В нашем мире есть что ненавидеть.

— Знаю, — сказала она. — Можете мне поверить. Уж чего-чего, а этого в избытке... Выбирай себе по вкусу любое — и упивайся своей ненавистью. Но Симона как будто ненавидит все. А иногда...

— Что?

— Иногда мне кажется, что, не будь этой ненависти, она не знала бы, куда себя девать. У меня, скажем, есть веские причины ненавидеть то, что я ненавижу. А вот Симона... я не уверена, что...

— Что она заработала себе право на ненависть?

— Именно, — кивнула она.

Я задумался над этим. Спорить тут не приходилось. С тех пор как я начал заниматься своим делом, я узнал о способности ненавидеть больше, чем о чем-нибудь другом.

Дженна сделала еще глоток.

— И еще мне кажется, мир заботится о том, чтобы ненависть наша не угасала. Но давать отпор, еще не успев подумать и понять, как скверно все это может обернуться и что именно мир способен сделать с тобой, когда возьмется за тебя всерьез... по-моему, это просто глупо.

— Верные ваши слова, — сказал я и взялся за пиво.

Дженна чуть заметно улыбнулась и приподняла свою банку, словно чокаясь. Тут я понял то, что некоей частью души знал с самого начала, с той минуты, как мне показали ее фотографию, — Дженна мне нравится.

Минуту-две спустя она допила пиво и отправилась в спальню, а на пороге, не оборачиваясь, слегка помахала мне рукой.

Ночи, казалось, не будет конца, я ерзал в своем кресле, пытаясь устроиться поудобнее, расхаживал по комнате, разглядывал из окна машину. Энджи уже дома, уже исполняет свою партию в том уродском и мучительном спектакле, который она именует супружеством. Горькие слова, одна-две оплеухи, выкрикнутые попреки — и в кровать. Любовь, понимаешь. Я снова стал ломать голову над тем, почему все-таки она остается с Филом, какие же чувства должны обуревать шикарную и умную бабу, чтобы она покорно барахталась в дерьме столько лет, но, прежде чем я окончательно соскользнул в глубины фарисейства, моя ладонь легла на живот, ощутив лоскут шершавой кожи, неизменно напоминавший мне, какую цену порой приходится платить за любовь — пусть даже совсем не самую возвышенную.

Спасибо, отец.

Здесь, в тишине и темноте гостиной, я припомнил заодно и собственный брак, длившийся, если не ошибаюсь, минуты полторы. Энджи и Фил, по крайней мере, преданы своей изломанной любви, или хоть памяти о ней, а у нас с Рени не было и этого. Если мой брак чему-нибудь и научил меня в отношении любви, то лишь тому, что любовь проходит. И я, глядя из окна гостиной Симоны Анджелайн на пустынную улицу, подумал: не потому ли мне удается добиваться успеха в своем деле, что в три часа ночи, когда весь мир спит, я все еще на ногах и делаю свою работу, ибо никаких более увлекательных вариантов времяпрепровождения у меня нет.

Я разложил пасьянс и попытался внушить себе что вовсе не голоден. Потом решил было совершить налет на Симонин холодильник, но поостерегся — хозяйка вполне могла подстроить ловушку: полезешь, например, за горчицей, заденешь проводок — и получишь стрелу меж глаз.

Бледно-золотистая полоска, приподняв черный купол ночи, возвестила о наступлении рассвета, потом за стеной зазвонил будильник, и вскоре я услышал, как зашумела в ванной льющаяся вода. Потягиваясь, пока хруст костей и суставов не удовлетворил меня, я начал обычную утреннюю разминку: пятьдесят раз присел, пятьдесят — отжался. К тому времени, когда я завершил свой комплекс, обе сестры, уже одетые и готовые к выходу, стояли в дверях гостиной.

— Вы ничего не брали из холодильника? — осведомилась Симона.

— Брать не брал, — сказал я. — Но не исключено, что я перепутал его с туалетом. Я, знаете ли, чертовски устал вчера, так что ничего удивительного. Помнится, там были какие-то овощи...

Симона опрометью кинулась на кухню. Дженна, поглядев на меня, покачала головой:

— Вы, наверно, считались самым остроумным в классе.

— Настоящий юмор с годами не тускнеет.

Симоне надо было на службу, и я всю ночь дебатировал сам с собой вопрос: можно ли отпускать ее из дому? В конце концов я пришел к выводу, что она не обнаруживает тенденции к сестроубийству, а потому можно надеяться, что язык у нее будет за зубами.

Глядя вслед ее отъезжающей машине, я спросил Дженну:

— А этот самый Сосия знает о Симоне?

Дженна, облаченная в кардиган, хотя столбик термометра неуклонно подползал к тридцати и не собирался останавливаться, ответила:

— Да, они встречались. Давным-давно. В Алабаме.

— Когда она перебралась на север?

— Месяца два назад.

— И вы можете поручиться, что Сосии это неизвестно?

Она поглядела на меня, как на чокнутого:

— Будь ему это известно, нас бы обеих уже на свете не было.

Когда мы подошли к моему автомобилю и я отпер дверцу, Дженна спросила:

— Все никак не повзрослеете, да, Кензи?

А я-то предполагал, что от «Порше» окружающие будут в восторге.

* * *

Путь обратно был столь же утомителен, как и туда. Гремела музыка, и если Дженне она была не по вкусу, она ничем этого не обнаруживала. Она вообще говорила мало — просто смотрела на дорогу, и когда не держала в пальцах сигарету, то разглаживала подол своего кардигана.

Когда мы уже подъезжали и на бледно-голубом фоне приветственно обрисовались очертания небоскребов Хэнкок и Пруденшал, она вдруг сказала:

— Кензи.

— Да?

— Вы когда-нибудь чувствовали, что нужны кому-нибудь?

Вопрос не застал меня врасплох.

— Случалось.

— Кому?

— Моей компаньонке и напарнице. Энджи.

— А вам она нужна?

— Бывает, — кивнул я. — Тьфу, черт, конечно нужна!

Она поглядела в окно и произнесла:

— Если так, то держите ее крепче.

* * *

Когда мы свернули с 93-й улицы на Хаймаркет, был уже самый час пик, и путь до Тремонт-стрит занял полчаса, хотя там всего-то миля.

Сейф, который абонировала Дженна, находился в Бэнк оф Бостон на углу Парк-стрит и Тремонт-стрит. Перед ним на бетонной эспланаде, зажатой двумя приземистыми домами, словно своеобразные створки ворот, ведущими на Парк-стрит, толпятся уличные музыканты, продавцы газет и всякой всячины, нищие и попрошайки, а мимо них торопливо проходят бизнесмены, дамы, политики, направляясь по тротуарам туда, где Коммон вновь обретает свой зеленый цвет и полого поднимается к Бикон-стрит, над которой горделиво высится золотой купол Капитолия.

На Тремонт-стрит ни припарковаться, ни остановиться дольше чем на тридцать секунд невозможно — улицу патрулирует взвод девиц из гитлерюгенд, вывезенных к нам после падения Берлина. Они высовывают свои бульдожьи морды из-за пожарных гидрантов, карауля дурачка, которому вздумалось бы застопорить движение на их улице. Пожелайте кому-нибудь из них удачи — и она тотчас вызовет эвакуатор, чтоб не больно-то воображали. И потому я свернул на Гамильтон-плэйс, проехал перед фасадом театра «Орфей» и поставил машину в зоне разгрузки фургонов. Два квартала до банка мы прошли пешком. Я хотел было войти с Дженной внутрь, но она остановила меня:

— Пожилая чернокожая леди является в банк с большим белым мальчиком. Что о нас подумают?

— Что я у вас на содержании?

— Нет, что вы переодетый полицейский, который конвоирует негритянку, схваченную с поличным. В очередной раз.

— Ладно, останусь здесь, — кивнул я.

— Я не затем согласилась пройти через все это, чтобы сейчас смыться от вас, Кензи. Если уж на то пошло, нынче ночью я могла выпрыгнуть из окна. Так что подождите лучше на той стороне.

Что ж, иногда людям надо доверять.

Она зашла в банк одна, а я пересек Тремонт-стрит и занял позицию у входа на станцию подземки, в самом центре этого бетонного пятачка, и тень от белого шпиля церкви легла на мое лицо.

Дженна вскоре появилась в дверях. Дождавшись, когда обмелеет поток машин, перешла улицу. Она широко шагала, держа в руке туго набитую сумку, глаза ее сверкали, как коричневый мрамор с искорками по центру, и выглядела она сейчас гораздо моложе, чем на фотографии, лежащей у меня в кармане.

— Это лишь малая часть, — сказала она, подойдя ко мне вплотную.

— Дженна...

— Нет-нет, — перебила она, — это тоже кое-что, поверьте мне! Сами увидите. — Она обернулась на Капитолий, потом вновь посмотрела на меня. — Вот когда докажете, что готовы помогать мне, когда я увижу, на чьей вы стороне, тогда и получите остальное... Получите... — Глаза ее вдруг потухли, голос дрогнул. — Получите... остальное... — с трудом выговорила она.

Я знал эту женщину всего-навсего часов двадцать, но этого оказалось достаточно, чтобы понять — «остальное» не сулит ей ничего доброго и навсегда отделит ее от всех.

Но тут она улыбнулась мило и мягко и прикоснулась ладонью к моей щеке:

— Думаю, Кензи, мы все сумеем наладить. Может быть, взявшись за это вдвоем, мы добьемся правды. — Последнее слово она произнесла так, словно хотела распробовать, каково оно на вкус.

— Посмотрим, Дженна, — сказал я.

Тогда она полезла в сумку и протянула мне большой конверт из плотной коричневой бумаги.

Я вскрыл его и извлек черно-белую фотографию 8x11, слегка зернистую, словно переснятую с другой, поменьше, но вполне отчетливую. Я увидел на ней двоих мужчин — держа в руках стаканы, они стояли у дешевого зеркального шкафа. Негр и белый. Чернокожего я не знал. У белого, одетого в так называемые боксерские трусы и черные носки, были темно-русые волосы, которые лишь через несколько лет подернутся оловянным налетом седины. Он устало улыбался, и, хотя фотография была сделана достаточно давно, запечатленный на ней человек мог быть только конгрессменом Полсоном.

— А кто второй? — спросил я.

Дженна взглянула на меня, и я понял, что значит выражение «смерить взглядом». Ей нужно было решить для самой себя, может ли она доверять мне. Мне казалось, что какой-то непроницаемый экран отделил нас с ней от толпы спешащих мимо прохожих, которые мелькали как персонажи старого немого кино.

— Это вас нужно будет спросить, — сказала она.

Пока я раздумывал над ответом, что-то очень знакомое стало надвигаться на нас, проламывая экран, и, словно сквозь толщу воды, я увидел синюю бейсболку с золотыми буквами.

— На землю! — крикнул я, схватив Дженну за плечо.

В это мгновение в утренний воздух ввинтился дробный металлический стук. Первая очередь, разворотив грудь Дженны, прошла у меня над головой, и я инстинктивно пригнулся, все еще пытаясь повалить ее на землю, хотя грудь ее уже была прошита пулями по всем направлениям. Синяя Бейсболка не снимал пальца со спускового крючка, и поток свинца хлестал по телу Дженны и крошил бетон, описывая вокруг меня дугу. Люди на пятачке в панике бросились кто куда, и в ту минуту, когда я вытащил наконец пистолет, кто-то наступил мне на ногу. Дженна лежала, придавив меня всей своей тяжестью, цементная крошка летела в лицо. Киллер, сузив радиус, вел теперь огонь более методично, стараясь достать меня. Еще через секунду он снова даст очередь по Дженне, и пули, пробив, как папье-маше, ее тело, изрешетят мое.

Кровь заливала мне глаза, но все же я увидел, как он, вскинув «узи» над головой, опускает под углом ствол, сейчас же пыхнувший длинным белым пламенем. Цепочка пуль, идущая прямо мне в лоб, зазвенела по цементу, но вдруг остановилась в белом облаке цементной пыли. На мостовую полетел пустой магазин, и, прежде чем он успел коснуться земли, его место занял снаряженный. Киллер передернул затвор. В эту минуту я выбрался из-под Дженны и выстрелил.

«Магнум» грохнул отрывисто и резко, и нападавшего подкинуло в воздух, словно сбоку на него налетел грузовик. Потом, задергавшись, он рухнул наземь, выпустив из рук автомат. Я перевалил назад безжизненное тело Дженны, вытер со лба ее кровь, заливавшую мне глаза, и увидел, что убийца, судорожно извиваясь, пытается дотянуться до «узи». Автомат отлетел метра на два с лишним, и одолеть это расстояние было непросто, если учесть, что его левая нога ниже колена превратилась в какую-то кровавую кашу.

Подойдя, я с размаха пнул его ногой в лицо. Он глухо вскрикнул, и я ударил еще раз. Тогда он затих.

Я вернулся к Дженне, опустился на мостовую, прямо в разливающуюся все шире лужу ее крови. Потом приподнял убитую. Грудной клетки со всем содержимым у нее больше не было, как не было и самой Дженны. Никаких тебе последних слов — просто труп, сломанной куклой валяющийся у станции «Бостон Коммон» в самом начале нового дня. Теперь, когда стихла стрельба, уже стали подтягиваться зеваки.

Я вытянул ее ноги — подогнутые, с расставленными в разные стороны ступнями — и положил их поровней. Поглядел ей в лицо. Оно ничего мне не сказало. Еще одна смерть. Чем чаще я с ней встречаюсь, тем меньше понимаю.

Дженна Анджелайн больше никому была не нужна.

Глава 11

Так же как в свое время Герой, я появился на первых полосах обеих городских газет. В толпе оказался фотограф, и, когда все было кончено, он вернулся на место происшествия — не успел, наверно, даже штаны просушить.

Этот малый щелкнул меня в ту минуту, когда я, подняв с земли и перекинув через плечо «узи», склонился над Синей Бейсболкой. Я даже и не видел фотографа. На одном снимке я оказался на фоне Капитолия — голова опущена, в руке «магнум». На переднем плане, в крайнем нижнем углу еле-еле можно различить тело Дженны — оно не в фокусе.

«Трибьюн» поместила фотографию внизу слева на первой странице, зато «Ньюс» размахнулась на всю первую полосу да еще дала ликующий заголовок, пришедшийся как раз на Капитолий: «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ВЫХОДИТ ПОБЕДИТЕЛЕМ В ПЕРЕСТРЕЛКЕ, РАЗГОРЕВШЕЙСЯ СЕГОДНЯ УТРОМ». Как можно было употреблять слово «победитель», если здесь же распростерта убитая женщина, остается за пределами моего разумения. Впрочем, и журналистов можно понять: шапка «В ПЕРЕСТРЕЛКЕ, РАЗГОРЕВШЕЙСЯ СЕГОДНЯ УТРОМ, ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ПРОИГРАЛ ВЧИСТУЮ» смотрелась бы не так эффектно.

Примерно в это же время появилась на поле битвы полиция. Фотографа прогнали за торопливо натянутое оцепление, у меня забрали «узи» и мой пистолет, дали мне кофе, и мы начали разбираться. Начали, но не кончили.

Через час я оказался в управлении полиции штата на Беркли-стрит, где начальство решало, сажать меня до выяснения обстоятельств или нет. Пока оно думало, мне по-английски и по-испански зачитывали мои права.

Среди полицейских у меня знакомых не много, и никто из них вроде бы не принимал участия в этом расследовании. Тех двоих, кто занимался мной, я мысленно окрестил «Саймон и Гарфанкел для бедных». Одного звали детектив Гейл-стон: он был маленький и разряженный как попугай — вишневые брючки в складку, голубенькая рубашечка «оксфорд», кремовые подтяжки крест-накрест, темно-красный галстук в тонкую синюю полоску. У него, наверно, имелись жена, дети и кое-какие сбережения в банке. Это был добрый следователь.

Роль злого отвели тому, кого я про себя прозвал Гарфанкел, а все прочие называли «детектив Ферри». Долговязый, сухопарый, в плотном коричневом костюме; брюки и рукава явно коротковаты. Под пиджаком — неглаженая белая сорочка и темно-коричневый дешевенький галстучек. Одним словом, воплощенная элегантность. У него были соломенно-желтые волосы — говорю «были», потому что теперь на голове сияла плешь и лишь по бокам что-то еще кустилось.

На месте происшествия оба вели себя довольно дружелюбно — протягивали мне стаканчики с кофе, советовали не торопиться, опомниться, но по мере того, как на каждый новый вопрос я отвечал неизменным: «Не знаю», Ферри начал раздражаться все сильней. Когда же я отказался сообщить, кто меня нанял и чем именно мы с Дженной были заняты непосредственно перед тем, как началась стрельба, он просто взбесился. Я понимал, что произойдет в том случае, если я сдамся, — начнется допрос по всем правилам, под протокол, всплывут некоторые сомнительные подробности из личной жизни сенатора Полсона. А может быть, и ничего не произойдет. Но совершенно определенно — и в том и в другом случаях не будет ни арестов, ни правосудия, и гибель чернокожей уборщицы, которая всего лишь хотела быть нужной, не получит огласки.

Частному детективу с полицейскими ссориться — себе дороже. Время от времени они оказывают услуги ему, а он — им, и так вот устанавливаются полезные контакты, и бизнес его не хиреет и не чахнет. Но я плохо переношу враждебный тон, особенно когда моя одежда пропитана кровью застреленной женщины, а сам я сутки не ел и не спал. Ферри, упершись ногой в перекладину стула, на котором я сидел, нависал надо мной и рассказывал, что произойдет с моей лицензией в том случае, если я не перестану «валять дурака».

— Вечно одно и то же, ребята. Ей-богу, надоело, — сказал я. — Придумали бы что-нибудь новенькое. Ну, кто из вас сейчас крикнет: «Эй, кто там?! В камеру его!»?

В тридцатый раз за сегодняшнее утро Ферри глубоко втянул воздух ноздрями и спросил:

— Что вы делали вместе с Дженной Анджелайн?

В пятидесятый раз за сегодняшнее утро я сообщил ему, что ответа не будет. В эту минуту дверь отворилась и в комнату для допросов вошел Чезвик Хартман.

Чезвик воплощает в себе все, чего вы вправе ждать от своего адвоката. Он ошеломительно хорош собой, у него пышная каштановая шевелюра, откинутая со лба, он заказывает себе у Луи костюмы по тысяче восемьсот долларов и редко надевает один и тот же дважды. Голос его густ и бархатист, как виски двенадцатилетней выдержки, а перед тем как погрести оппонента под ворохом латинских фраз и лавиной безупречной риторики, взгляд становится скучающим. Помимо всего этого, у Чезвика громкое имя в юридическом мире.

В обычных обстоятельствах, чтобы залучить такую звезду к себе в адвокаты, я должен был бы крупно выиграть в лотерею. Помог случай: несколько лет назад, в то самое время, когда он должен был стать одним из совладельцев фирмы, где работал, его сестра Элиза — студентка-второкурсница Йэльского университета — влипла в историю. Поначалу она, что называется, баловалась кокаином, а когда это баловство разрослось до восьми доз в день, девица ухнула на него свое годовое содержание, да еще и осталась должна несколько тысяч разным лицам в Коннектикуте. Вместо того чтобы все рассказать брату, который распоряжался ее деньгами, и навлечь на себя его гнев, Элиза предпочла договориться с этими самыми коннектикутскими лицами. Были сделаны кое-какие снимочки.

И в один прекрасный день Чезвику звонят по телефону, подробно описывают сцены, запечатленные на этих фотографиях, и говорят, что если он не выложит нечто пятизначное к концу текущей недели, то в начале следующей, а точнее — в понедельник, снимки лягут на стол старшего партнера фирмы. Чезвик был в панике. Дело было даже не в деньгах — он обладал крупным состоянием, — а в том, как искусно вымогатели воспользовались и пагубным пристрастием Элизы, и его любовью к ней. Чезвик был до такой степени поглощен судьбой сестры, что во время нашей первой встречи я ни разу не почувствовал — он тревожится за свою профессиональную репутацию. И меня это не могло не восхищать.

Встретившись со мной через посредство одного малого, которому он оказывал юридическое содействие, Чезвик вручил мне деньги на расходы и сформулировал задачу — изъять все фотографии вместе с негативами и получить абсолютную гарантию того, что шантаж прекратится немедленно и навсегда. Мне было поручено передать вымогателям, что долг Элизы выплачен полностью.

Зачем-то — а зачем, честное слово, сейчас уже не припомню — с собой в Коннектикут я взял Буббу. После того как мы выяснили, что шантажисты были довольно-таки хилой группой без прикрытия, без реальной силы и без малейшего намека на связи с кем-либо из политиков, мы встретились с двумя из них на двенадцатом этаже Хартфордского небоскреба. Покуда я вел переговоры с одним, Бубба взял другого за ноги и вывесил за окно. К тому времени, когда тот обделался сверху донизу, его товарищ пришел к выводу, что мировое соглашение — это наилучший исход нашей тяжбы, а сумма издержек равняется одному доллару, каковой и был выплачен ему мелочью.

В благодарность Чезвик больше не берет с меня денег за свои услуги.

Сейчас он вскинул брови, заметив мою окровавленную одежду, и очень спокойно произнес:

— Я хотел бы переговорить с моим доверителем наедине.

Ферри скрестил руки на груди и подался ко мне:

— Хотеть не вредно.

— Если вы сию же минуту не уберетесь отсюда, детектив, я вчиню управлению столько исков за необоснованные задержания, аресты с нарушениями процессуальных норм, превышение полномочий, что вы пробудете под судом лет двадцать. — Чезвик перевел взгляд на меня: — Права тебе зачитали?

— Да.

— Конечно зачитали! — воскликнул Ферри.

— Как, вы все еще здесь? — Чезвик потянулся за своим портфелем.

— Пойдем-ка отсюда, — сказал Гейлстон.

— Никуда я не пойду, — огрызнулся Ферри. — Всякий еще будет мне тут...

Чезвик бесстрастно взирал на них, и Гейлстон взял своего напарника за локоть:

— Не связывайся с ним. Пойдем.

— Ваш коллега дал вам дельный совет, — сказал Чезвик.

— Мы еще встретимся, — сказал Ферри голосом профессора Мориарти.

— Когда вас привлекут — без сомнения. Только помните — я дорого беру. Начните откладывать прямо сейчас.

Гейлстон снова потянул Ферри за руку, и они наконец вышли.

— Ну, что ты намеревался мне сказать без посторонних? — спросил я.

— Да ничего. Их просто надо с самого начала поставить на место. Мне так легче будет работать. — Он снова посмотрел на мое залитое кровью лицо и одежду. — Вижу, у тебя сегодня не самый удачный день.

Я медленно покачал головой.

— Тебя-то не задело? — продолжал он уже совсем другим тоном. — Правда не задело? Я ведь толком и не знаю, что там было...

— Чезвик, сейчас я хочу только добраться до дому. Я устал, весь вымазан кровью, голоден и вообще не в лучшем виде...

Он похлопал меня по плечу:

— Это вполне возможно. У меня для тебя хорошие новости от окружного прокурора: пока что им тебе предъявить нечего, ты можешь считать себя свободным, но в интересах следствия не должен без предупреждения и надолго уезжать из города. Ну, и всякое такое, сам знаешь.

— А мой пистолет?

— Вот пистолет, боюсь, они покуда оставят у себя — баллистическая экспертиза, то да се...

Я кивнул:

— Можем идти?

— Уже ушли.

Он вывел меня наружу задним ходом, чтобы избежать встречи с репортерами, а по дороге рассказал про фотографа.

— Я подтвердил капитану, что на снимках изображен именно ты. Этот малый — стрингер и обслуживает обе наши газеты.

Мы прошли на стоянку к его машине. Чезвик не снимал руку с моего плеча — не то ободряя меня, не то демонстрируя окружающим готовность немедленно осуществить юридическую защиту.

— Патрик, — сказал он, — ты и вправду нормально себя чувствуешь? Не заехать ли нам в госпиталь — пусть тебя осмотрят.

— Это ни к чему, я цел и невредим. Так что там с фотографом?

— Ты появишься в экстренном выпуске «Ньюс», который выйдет с минуты на минуту. Я слышал, что и «Триб» тоже купила снимки. Газеты обожают такие происшествия — сегодня утром герой-детектив...

— Я не герой, — ответил я. — Это отец у меня герой.

* * *

Потом он вез меня по городу в своем «Лексусе». Странно — все занимались своими делами. В глубине души я ожидал, что время остановится и каждый застынет на месте, затаит дыхание, ожидая развития событий. Однако люди сидели за ланчем, звонили по телефону, уточняли время визита к зубному врачу, стриглись, договаривались насчет обеда, работали.

По дороге у нас с Чезвиком возникла дискуссия по поводу того, способен ли я в своем теперешнем состоянии вести машину, и в конце концов он высадил меня на Гамильтон-плэйс и велел, если мне потребуются его услуги, звонить по его личному номеру в любое время дня и ночи. Потом он укатил вверх по Тремонту, а я остался стоять возле своей машины, не обращая внимания на штрафной билетик на ветровом стекле и глядя на здание Коммон.

За прошедшие четыре часа все здесь обрело прежний и обычный вид. Оцепление было снято, вопросы заданы, фамилии и адреса свидетелей записаны. Синюю Бейсболку погрузили на машину «скорой помощи» и увезли, а тело Дженны в пластиковом мешке на «молнии» отправили в морг.

Потом некто прошелся по эспланаде и соскреб кровь с бетона, и все снова стало как было.

Напоследок я еще раз посмотрел на все это и отправился домой.

Глава 12

А доехав, позвонил Энджи, сидевшей в нашей конторе через дорогу.

— Ты уже знаешь?

— Да, — сказала она очень тихо и спокойно. — Это я вызвала Чезвика. Он...

— Был, был. Спасибо тебе. Знаешь, Энджи, я сейчас хочу принять душ, переодеться, поесть. Потом приду. Звонил кто-нибудь?

— Звонят беспрерывно. Патрик, скажи мне, ты в порядке?

— Нет, — ответил я. — Совсем не в порядке, но работаю над собой. Через час увидимся.

Струи обжигающе-горячей воды хлестали меня по затылку, барабанили по темени. Я все же до известной степени католик, пусть и неважный, а потому мои реакции на боль и вину связаны со словами «добела раскаленный», «пекло», «геенна огненная». В моей доморощенной теологии жар равносилен спасению души.

Под душем я стоял минут двадцать, потом медленно вытерся, по-прежнему ощущая в ноздрях и во рту кисловатый запах крови и горький вкус пороховой гари. Где-то здесь, в облаке пара, твердил я себе, таится ответ, облегчение, возможность свернуть за угол и навсегда избавиться от всего случившегося. Но пар улетучился, а мне ничего не осталось, кроме собственной ванной и явственного запаха жареного.

Обвернувшись полотенцем, я вышел на кухню, где обнаружил Энджи, которая доводила отбивную на сковороде до угольной черноты. Энджи, надо отдать ей справедливость, принимается за стряпню не чаще чем раз в четыре года, и успех ей не сопутствует. Будь на то ее воля, она бы вообще не подходила к плите и сделала бы свою кухню местом, где едят, но не готовят.

Бессознательным движением поддернув полотенце так, чтобы оно закрывало мою медузу на животе, я подошел к Энджи и из-за ее спины потянулся к плите, чтобы выключить конфорку. Энджи повернулась ко мне лицом, оказавшись, таким образом, в моих объятиях. То, что я сделал шаг в сторону и стал проверять, какой еще урон нанесен моей плите, с исчерпывающей полнотой показывает, в сколь угнетенном состоянии духа я пребывал.

— Что я сделала не так? — осведомилась Энджи.

— Первая ошибка заключалась в том, что ты вообще включила плиту.

Она дала мне легкий подзатыльник:

— Ладно же. Попросишь меня еще когда-нибудь сготовить тебе.

— А еще говорят, что это только Рождество бывает раз в году, — сказал я и, обернувшись от плиты, поймал на себе ее взгляд. Она смотрела на меня, как смотрят на ребенка, идущего по бортику бассейна. — Но я благодарен тебе за твой порыв. Нет, серьезно — спасибо.

Передернув плечами, она продолжала смотреть на меня своими карамельными глазами — теплыми и чуть влажными, а потом вдруг сказала:

— Обними меня, Патрик.

В ней было все, что случалось в моей жизни хорошего, — первый весенний дождь, и субботний день в десять лет от роду, и ранние летние вечера на берегу моря, когда песок уже остыл, а волны обретают цвет виски. У нее были сильные руки, у нее было крепкое и податливое тело, и сердце ее колотилось у моей голой груди. Я ощущал запах ее шампуня и чувствовал у себя под подбородком ее пушистый затылок.

Я отстранился первым, промямлив:

— Ну...

— Гну... — засмеялась она. — Ты еще весь мокрый, Юз. И моя рубашка теперь тоже мокрая, — и тоже сделала шаг назад.

— Когда принимаешь душ, это случается.

Она отступила еще дальше и опустила голову:

— На автоответчике — мильон сообщений... А я... — Она обошла меня, взяла с плиты сковороду с отбивной и понесла ее к мусорному ведру. — А я... как не умела готовить, так и не научилась.

— Энджи, — сказал я.

Она все еще стояла спиной ко мне.

— Сегодня утром тебя чудом не убили.

— Энджи... — повторил я.

— Мне очень жалко Дженну, но ты чуть было не погиб. А если... — Она осеклась, и я слышал, как она глубоко вдохнула воздух, чтобы справиться с собой. — А если бы это случилось... мне вряд ли удалось бы... сохранить — как это говорится? — душевное равновесие, будь оно проклято... Мне даже думать об этом невыносимо... меня это, знаешь, сильно пристукнуло...

Я вдруг услышал голос Дженны в тот миг, когда я сказал ей, что вот Энджи мне, например, нужна: «В таком случае держите ее крепче». Сделав несколько шагов, я взял Энджи за плечи. Она откинула голову, так, что ее затылок уютно устроился прямо у меня под подбородком.

Казалось, что воздух в кухне стал невероятно плотным и неподвижным. Оба мы затаили дыхание — просто стояли, закрыв глаза, и ждали, когда уйдет страх.

А он не уходил.

Энджи отлепилась от меня и сказала:

— Ладно, надо, чтобы это осталось позади. Надо работать. Наш контракт ведь не расторгнут?

Я отпустил ее плечи:

— Нет, не расторгнут. Сейчас я переоденусь, и мы возьмемся за дело.

Я вышел и спустя несколько минут появился на кухне в балахонистой красной футболке и джинсах. Энджи повернулась ко мне, держа в руках тарелку:

— Особенно мне удались сегодня сэндвичи из магазина деликатесов.

— Надеюсь, ты не пробовала их разогреть или сдобрить чем-нибудь?

Она наградила меня красноречивым взглядом.

Я взял сэндвич, а Энджи уселась напротив и смотрела, как я ем. Сыр и ветчина, горчицы, пожалуй, многовато, но в целом неплохо.

— И кто же звонил? — спросил я.

— Из аппарата сенатора Малкерна — трижды. Из секретариата Джима Вернана. Ричи Колган — дважды. Двенадцать или тринадцать репортеров. И еще Бубба.

— Да? И что же он сказал?

— Тебе это и в самом деле интересно?

Обычно мне это безразлично, но сейчас я чувствовал себя совсем расклеенным и потому кивнул.

— Сказал, чтоб ты, когда в следующий раз соберешься на такое мероприятие, не забыл пригласить и его тоже.

Ох уж этот Бубба! Воевал бы он за Гитлера, Гитлер выиграл бы войну.

— Больше никто?

— Нет. Но помощники Малкерна были взбудоражены до крайности.

Я кивнул, продолжая жевать.

— Скажи-ка, ты намерен объяснить мне толком, во что мы вляпались, или так и будешь изображать из себя жвачное парнокопытное?

Я пожал плечами, откусил еще, но тут Энджи вырвала сэндвич у меня из рук.

— Кажется, меня подвергают репрессиям?

— Это детские игрушки по сравнению с тем, что будет, если не начнешь говорить.

— О-о-о, ты беспощадна, Энджи. Отдай сэндвич. Нет? Ну ладно. Но для рассказа нам потребуется спиртное.

Я налил виски в два стакана. Энджи пригубила и молча вылила свою порцию в раковину, потом достала из холодильника бутылку пива, откинулась на стуле и выжидательно выгнула бровь.

— Так вот, мы вляпались много выше головы.

— Это я уже поняла. А поконкретней?

— Никаких документов у Дженны не было. Малкерн мне наврал.

— Ты, кажется, это предвидел?

— Предвидел, но все же не до такой степени. Не знаю уж, что я себе воображал, но уж, по крайней мере, не это. — И я протянул Энджи фотографию Полсона в неглиже.

— Ну и что тут такого? — медленно проговорила она. — Снимку лет шесть — восемь, на нем запечатлен полуодетый Полсон. Зрелище не слишком привлекательное, но это уж не ново. За такое не убивают.

— Может, и не убивают. Но ты посмотри на того, с кем он снят. По виду этот парень вращается в другом обществе. Как по-твоему?

Энджи снова стала разглядывать фотографию чернокожего, стоящего рядом с сенатором.

Сухощавый, чтоб не сказать — субтильный, одет в синюю футболку с треугольным вырезом и белые брюки. Весь в золоте — и на шее, и на запястьях, — а волосы одновременно и прилизанные и взлохмаченные. В глазах застыла неистовая, уничтожающая ненависть. Лет тридцати пяти.

— Да уж, — согласилась Энджи. — Кто это?

— Может быть, Сосия. Может быть, Роланд. А может быть, ни тот ни другой. Но он решительно не похож на парламентария.

— Он похож на сутенера.

Я ткнул пальцем в дешевенький шкаф и зеркало, где отражались развороченная кровать и угол двери, а на ней — два бумажных прямоугольника. Я не мог разглядеть, что там на них написано, но, судя по всему, это были правила поведения в мотеле и напоминание о времени вселения и выезда. С дверной ручки свисала табличка «Не беспокоить».

— А помещение весьма напоминает...

— Мотель!

— Пра-виль-но, — сказал я. — Вам бы, леди, в частные детективы.

— Вам бы, сэр, прекратить дурака валять, — ответила Энджи и швырнула фотографию на стол. — Ну и что это все значит?

— Это я тебя спрашиваю.

Энджи закурила, отхлебнула пива и погрузилась в размышления, итогом которых стала следующая речь:

— Эти фотографии вполне могут оказаться лишь верхушкой айсберга. Не исключено, что есть другие — такие же и еще похлеще. Кто-то — Сосия, или Роланд, или — осмелюсь ли вымолвить? — человек, причастный к политике, ликвидировал Дженну, потому что знал: она может обнародовать эти снимочки. Таков ход твоих мыслей, Патрик?

— Именно таков.

— Ну, так вот, либо они полные идиоты, либо ты.

— Это почему же?

— Дженна держала фотографии в своем банковском сейфе, верно?

Я кивнул.

— Но в случае насильственной смерти начинается стандартная полицейская процедура — следствие получает разрешение суда вскрыть все шкатулочки и ларчики, которые были у жертвы, и в том числе ее банковский депозит. Я полагаю, они уже сообразили, что банк был последним местом, где побывала Дженна перед...

— Смертью.

— Да. И потому, пока мы с тобой ведем беседы, они вот-вот приступят к вскрытию и изъятию. И каждый, у кого есть хоть капля мозгов, мог бы это предвидеть.

— Но они могли предположить, что она все вынула из сейфа и отдала мне.

— Могли. Но вероятность этого бесконечно мала, как по-твоему? И потом, они каким-то образом были абсолютно уверены в том, что Дженна ничего не оставит в сейфе.

— Откуда же они это узнали?

Энджи передернула плечами:

— Ты же детектив, вот и включи свой детектор.

— Пытаюсь.

— Кто-то еще, — сказала она, садясь и ставя пиво на стол.

— Да говори же, ради бога!

— Каким образом они узнали, что утром ты должен быть на этом месте?

— Синяя Бейсболка! — осенило меня.

Энджи покачала головой:

— Мы потеряли его вчера. Не знаю, как тебе, но мне лично представляется маловероятным, что он все утро болтался где-то между двумя штатами, ожидая, когда ты появишься — да притом на машине, о существовании которой он понятия не имеет. Дождался, да? И проследил тебя до Коммон? Ну-ну. Я в это не верю.

— О том, куда именно направлялись сегодня утром мы с Дженной, знали только двое.

— Истинная правда, — сказала она. — И я — одна из этих двоих.

Глава 13

Глаза Симоны Анджелайн покраснели от уже пролитых слез и сочились слезами свежими. Всклокоченные волосы сбились на одну сторону и висели вдоль щеки. Казалось, что за ночь она постарела на несколько десятилетий — ей можно было дать не меньше семидесяти. Увидев нас в щель закрытой на цепочку двери, она заскрежетала зубами:

— Немедленно убирайтесь вон!

— Ладно, — ответил я и пнул дверь так, что цепочка отлетела.

Энджи вошла за мной следом, а Симона ринулась к маленькому телефонному столику у окна. Но ей нужен был не телефон, а выдвижной ящик стола. Однако я сумел опередить ее и в тот миг, когда она открыла ящик, опрокинул стол, так что все содержимое ящика — красная телефонная книжка, несколько ручек и пистолет 22-го калибра — посыпалось на пол. Пистолет я ногой отшвырнул под книжный стеллаж, Симону ухватил, что называется, за грудки и перевалил на диван.

Энджи закрыла входную дверь.

Симона плюнула мне в лицо:

— Ты убил мою сестру!

Я прижал ее спиной к дивану, вытер с подбородка плевок и очень медленно произнес:

— Я не сумел защитить ее. Улавливаете разницу? Кто-то другой нажал на спусковой крючок, а оружие ему в руку вложили вы. Разве не так?

Извернувшись, она вцепилась мне в щеки:

— Нет! Это ты ее убил!

Плотней прижав ее к дивану и придавив ее руки коленями, я зашептал ей в самое ухо:

— Пули пронизали грудь Дженны, как будто там ничего не было... ничего, Симона... вообще ничего... Крови было столько, что хватило на двоих: полицейские подумали — я тоже застрелен. Она умерла утром на глазах у толпы зевак, она кричала, она упала, раскинув ноги, а та сволочь, которая нажимала на курок, выпустила в нее целый автоматный магазин, и почти все пули попали в цель.

Извиваясь, насколько это было возможно под 180 фунтами моего веса, придавливавшими ее к дивану, Симона пыталась ударить меня головой:

— Будь ты проклят... ублюдок!

— Это верно, — ответил я, почти касаясь губами ее уха. — Верно, Симона. Я ублюдок. Я держал вашу умирающую сестру на руках и ничем не мог ей помочь, а потому заслуживаю, чтобы меня называли ублюдком. Но вот у вас нет оправдания. Вы определили место казни, а сами оставались в шестидесяти милях и сидели здесь, покуда Дженна испускала дух. Вы сказали им, куда она направляется, и тем самым позволили им убить вашу сестру. Разве не так?

Она заморгала.

— Разве не так все было, я спрашиваю?!

Глаза ее на мгновение закатились под лоб, а потом голова упала и по щекам ручьями хлынули слезы. Я подался назад, потому что от прежней Симоны не оставалось уже ничего. Она рыдала все громче, всхлипывая, задыхаясь, давясь слезами. Скорчившись на диване, подтянув колени к животу, она колотила кулаками по ручке дивана, и рыдания то затихали, то начинали сотрясать ее тело с новой силой, словно всякий раз, когда она делала вдох, что-то пронзало ее легкие невыносимой болью.

Энджи дотронулась до моего локтя, но я отмахнулся. Патрик Кензи, великий сыщик, способный довести женщину до невменяемого состояния. Ай да Патрик! Может быть, для полноты картины пойти домой да изнасиловать монахиню?

Симона перевернулась на бок и заговорила — невнятно, потому что губы ее по-прежнему были прижаты к диванной подушке:

— Вы работаете на них... Я говорила Дженне, что она дура, раз доверилась вам и этим жирным белым политиканам... Никто из них пальцем не пошевелит, чтобы помочь черному... Я подумала, что... раз вы получили от нее то, что вам было надо, то теперь...

— ...избавлюсь от нее, — сказал я.

Она еще плотнее уткнулась лицом в подушку, И снова раздались сдавленные гортанные звуки. Через несколько минут Симона сказала:

— Я позвонила ему, потому что представить себе не могла, что человек...

— Кому? — перебила ее Энджи. — Кому вы позвонили? Сосии? Это был он?!

Она затрясла головой, а потом вдруг кивнула:

— Он сказал, что все уладит... что вправит ей мозги, объяснит что к чему. Вот и все. Я представить себе не могла, что человек может так поступить с собственной женой...

Женой?

Симона посмотрела на меня:

— Она бы никогда не победила... С ними ей было не совладать... Не ей бы с ними бороться... Не ей...

Я сел на пол у дивана и протянул ей снимок:

— Это Сосия?

Она взглянула, кивнула и вновь зарылась лицом в подушку.

— Симона, — спросила Энджи, — где все остальное? В банковском депозитарии, в сейфе Дженны?

Симона покачала головой.

— А где же? — спросил я.

— Она мне не говорила. Всегда повторяла только: «В надежном месте». И еще объяснила, что специально держала одну фотографию в банке, чтоб сбить их со следа.

— А что там было еще, Симона?

— Дженна говорила — «всякая пакость» и в подробности не вдавалась. А если я начинала допытываться — сердилась. Что бы там ни было, каждый раз, когда у нас заходила об этом речь, для нее это всегда была встряска. — Симона подняла голову, посмотрела мне за плечо, словно кто-то стоял в дверях. — Дженна! — сказала она и вновь разразилась рыданиями.

Тело ее содрогалось в конвульсиях так неистово, что я понял — в ней немного осталось. Я нанес ей тяжкую рану, а весь прочий ущерб на много дней и лет вперед причинила себе она сама. И потому я позволил своему гневу уйти, улетучиться, испариться, и, когда он освободил мое тело и душу, я увидел перед собой на диване лишь сотрясающегося от рыданий человека. И, протянув руку, я коснулся ее плеча.

— Не трогайте меня! — отпрянула она.

Я убрал руку.

— Что ты расселся здесь, белая сволочь?! Убирайся из моего дома вместе со своей потаскухой!

Энджи шагнула к ней, но остановилась, на секунду закрыла глаза, потом взглянула на меня и кивнула.

Говорить больше было не о чем, и мы ушли.

Глава 14

Избегая всяческих разговоров о Симоне Анджелайн и о сцене, разыгравшейся у нее в квартире, мы уже одолели половину расстояния до Бостона, когда Энджи выпрямилась и с такой силой ткнула пальцем в кнопку моего плеера, что кассета вылетела из гнезда и упала на пол. И к тому же еще — на середине «Шайн э лайт». Настоящее святотатство.

— Подбери, — сказал я строго.

Она послушалась и швырнула ее в кучу других кассет.

— Неужели ничего, кроме этого старья? — спросила она, роясь в моей фонотеке.

— Поставь Лу Рида, — посоветовал я. — Это в твоем духе.

Она послушала «Нью-Йорк» минут пять и кивнула одобрительно:

— Вот это нормально. Как она к тебе попала? На сдачу дали?

Я свернул к супермаркету, и Энджи вышла купить себе сигарет. Вернулась она с двумя экземплярами «Ньюс» и один вручила мне.

Таким образом, я смог убедиться, что уже второе поколение Кензи до известной степени обрело бессмертие — мой нетленный, хотя и черно-белый образ, запечатленный 30 июня, будет заморожен на вечные времена и доступен моим далеким потомкам на микрофильме. Я сам себе уже не принадлежу в этот миг, я обезличен, хотя, казалось, ничего не может быть более личного — я же помню, как сидел на корточках над Синей Бейсболкой, а за спиной у меня лежало распростертое тело Дженны, в ушах звенело и мозги тщетно пытались стать на место в черепной коробке. Сотни тысяч людей, не имеющих обо мне понятия, уже проглотили эту информацию вместе с завтраком. Напряженнейший момент моей жизни, миг наивысшей, быть может, интенсивности бытия будет всего лишь принят к сведению девицей из бара в Саути или двумя биржевыми брокерами, поднимающимися в лифте в каком-нибудь небоскребе. Действует ненавистный мне Принцип Глобальной Деревни.

Но зато я наконец узнал имя убийцы. Куртис Мур. Сообщалось, что он доставлен в Бостонский городской госпиталь и находится в критическом состоянии, врачи прилагают отчаянные усилия для того, чтобы сохранить ему ногу. Восемнадцать лет, член банды, контролирующей несколько кварталов в Роксбэри, — эти ребята в качестве знаков отличия используют, так сказать, атрибутику бейсбольной команды «Новоорлеанские святые». На третьей странице газета поместила фотографию его матери, державшей в руках его пор трет в рамке, сделанный в десятилетнем возрасте, и привела ее слова: «Мой мальчик не якшался ни с какой бандой и никогда не делал ничего плохого». Она требовала провести расследование и утверждала, что инцидент имеет «расовую подоплеку». Ей даже удалось увязать его с делом Чарльза Стюарта — тогда и окружной прокурор и все вообще поверили Стюарту, утверждавшему, что чернокожий парень убил его жену. Парня арестовали и, вероятно, законопатили бы надолго, если бы страховой полис, оформленный Стюартом на жену, не заставил кое-кого в суде нахмурить брови. Когда же Стюарт нырнул с моста в Мистик-ривер, это окончательно подтвердило то, что для большинства было очевидно с самого начала. Случай Куртиса Мура имел со случаем Чарльза Стюарта столько же общего, сколько штат Джорджия — с советской Грузией[2], но в данную минуту я решительно ничего не мог предпринять по этому поводу.

Энджи громко фыркнула, и я увидел, что она читает ту же страницу.

— Все понятно, — сказал я. — Столкновение на расовой почве.

Она кивнула:

— Зачем же ты, гад такой, сунул бедному мальчику автомат в руки и заставил нажать на спуск?

— Сам не знаю — находит на меня временами.

— Да разве так можно, Патрик? Надо было попробовать поговорить с ним, сказать, что, мол, понимаю — не от хорошей, ох, не от хорошей жизни взялся он за оружие...

— Не сообразил, — ответил я, швырнул газету на заднее сиденье и сел за руль.

Энджи продолжала читать, время от времени шумно втягивая воздух ноздрями. Наконец она скомкала газету и бросила ее под ноги.

— Как они смотрят на себя в зеркало?!

— Кто?

— Ну, те... кто пишет такую ахинею. «Расовая подоплека»! «Никогда не делал ничего плохого»! — Она продолжила, обращаясь к фотографии куртисовской мамаши: — А по ночам, леди, он, вероятно, псалмы поет?!

Я похлопал ее по плечу:

— Остынь.

— Но это же чушь собачья!

— Мать скажет все что угодно, чтобы выгородить сына. Ее нельзя осуждать.

— Ах, нельзя осуждать?! Так зачем припутывать сюда расовую неприязнь, если она хочет всего лишь спасти своего ребенка?! Скоро заявят, что и в гибели Дженны тоже виноваты белые!

Энджи еще долго распространялась на эту тему. В последнее время мне часто приходится слышать такое — да еще и не такое. Я и сам иногда впадаю в ярость, которой подвержены прежде всего люди белые, бедные и трудящиеся. Она охватывает их, когда безмозглые социологи принимаются объяснять нападения в Центральном парке «вспышкой неконтролируемых эмоций» и оправдывать действия зверья, твердя, что это реакция на многолетнее угнетение со стороны белых. А случись вам заикнуться о том, что это милое, породистое зверье (появившееся на свет с черной кожей) сумело бы, вероятно, проконтролировать свои эмоции и реакции, если бы белую женщину, занимавшуюся на аллеях джоггингом, сопровождала охрана, — вам мигом прилепят ярлык расиста. Эта ярость охватывает их, когда в газетах и по телевидению начинают муссировать и мусолить тему расы; когда группа белых, преисполненных, надо думать, самых лучших намерений, собирается вместе и разглагольствует о неискоренимых расовых различиях, завершая фразу неизменным: «Я, поверьте, не расист, но...»; когда судьи, силком внедрившие программу десегрегации школ, собственных деток учат все-таки в частных колледжах; когда недавно один окружной жрец Фемиды заявил, что у него нет оснований считать, будто уличные банды представляют собой большую опасность, нежели профсоюзы.

Эта ярость возникает, когда политики, живущие в Хайаннис-Порт, Бикон-Хилл или Уэллсли, принимают решения, оскорбляющие жителей Дорчестера, Роксбэри, Ямайка-плэйн, а потом идут на попятную, заявляя, что все же войны-то нет.

А война между тем идет. Но идет она не в оздоровительных центрах, а на спортивных площадках, не на лужайках, а на цементе, и воюют обрезками труб и бутылками, а в последнее время — и автоматическим оружием. Но пока она не прорвалась сквозь тяжелые дубовые двери, за которыми обсуждаются проблемы дошкольного образования и устраиваются ланчи с двумя порциями мартини, ее вроде бы и не существует.

Южные кварталы Лос-Анджелеса пылают десятилетиями, но большинство людей почувствуют запах дыма не раньше, чем пламя перекинется на Родео-драйв.

Пора определиться. Прямо сейчас. Ехать через все это в автомобиле вместе с Энджи до тех пор, пока четко не определим свое место в этой войне, пока точно не узнаем, где мы, пока не сможем, заглянув себе в душу, почувствовать удовлетворение от того, что там увидим. Однако в моей жизни все идет по кругу и возвращается ко мне нерешенным.

— Полагается спросить: «Что ты собираешься делать?», не так ли? — сказал я, тормозя перед домом Энджи.

Она взглянула на первую полосу газеты, на снимок с убитой Дженной.

— Я могу сказать Филу, что у нас срочная ночная работа.

— Да я в порядке.

— Боюсь, что нет.

— Правильно боишься. Но ты ведь не в силах проникнуть в мои сны и защитить меня там. Да и потом, я справлюсь...

Она уже вылезла из машины, но вдруг наклонилась и поцеловала меня в щеку:

— Держись, Юз.

Я смотрел, как она поднимается по ступенькам, бренча ключами, как отпирает дверь. Прежде чем она вошла, зажегся свет в гостиной и слегка разъехались шторы. Я помахал Филу, и шторы снова сдвинулись.

Энджи закрыла за собой дверь, свет в подъезде погас. Я завел машину и отъехал.

* * *

На колокольне горел свет. Я остановился перед фасадом церкви и обошел ее кругом — к боковому входу, терзаясь тем обстоятельством, что мой «магнум» лежит в сейфе полицейского управления как вещественное доказательство. Войдя, я прочел на полу: «Не стреляй. Двое чернокожих за один день — это чересчур. Подумай о своей репутации».

Ричи.

Со стаканом в руке он сидел, задрав ноги на мой стол, где стояла бутылка «Гленливета». Из моего магнитофона гремел Питер Габриэль.

— Это моя бутылка? — осведомился я.

Ричи поглядел на нее:

— Скорей всего.

— Ну что ж, угощайся.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он и плеснул себе еще виски. — Тебе нужен лед.

Я отыскал в ящике стакан, налил двойную порцию.

— Видел? — спросил я, показывая ему газету.

— Я это дерьмо не читаю, — сказал он и добавил: — Видел.

Ричи не похож на голливудских негров, у которых кожа цвета кофе с каплей молока и газельи глаза. Он черен, черен, как нефтяная лужа, и его никак нельзя назвать красавцем — толстый, сутулый, а одежду ему покупает жена, причем она явно не чурается смелых экспериментов. Сегодня вечером, например, на нем были бежевые брюки, легкая синяя рубашка и галстучек, изображавший, казалось, взрыв на маковом поле, залитом ромом.

— Шерилинн опять ходила за покупками?

— Шерилинн опять ходила за покупками, — вздохнул он.

— Галстучек-то не в Майами брал?

Он приподнял краешек и поднес его к глазам для более пристального изучения.

— Скажи лучше, где твоя партнерша?

— Дома, с мужем.

Ричи понимающе кивнул, и мы произнесли в унисон:

— Дерьмо.

— Соберется она когда-нибудь пристрелить эту тварь? — спросил он.

— Дай-то бог.

— Когда это случится, позвони мне. Я припас для такого случая бутылку французского шампанского.

— А пока выпьем за то, чтобы это все же случилось. — Мы чокнулись, и я сказал: — Расскажи мне про Куртиса Мура.

— Слезы на глаза наворачиваются от всего, что мы пишем о нем. — Он откинулся на спинку. — Но ты все же имей в виду — его дружки наверняка захотят свести с тобой счеты.

— Большая банда эти «Рэйвенские святые»?

— По меркам Лос-Анджелеса — не очень. Но мы ведь не в Лос-Анджелесе. Человек семьдесят пять — костяк, и еще шестьдесят могут быть призваны, так сказать, из запаса.

— Иными словами, мне предстоит иметь дело с полутора сотнями чернокожих отморозков.

— Не стоит делать акцент на слове «чернокожие», Кензи.

— Мои друзья обычно зовут меня Патриком.

— А мои друзья не произносят такой мерзости, как ты сейчас.

Я был зол, я дьявольски устал, и мне нужно было на ком-нибудь выместить злость и усталость, от которых меня трясло не хуже, чем от малярии. Мне, что называется, вожжа под хвост попала, и я сказал:

— Когда узнаю, что по городу бегает с автоматами банда белых, я буду опасаться и белых тоже, Ричи. Но до тех пор...

Ричи шарахнул кулаком по столу:

— А эта сволочь, именуемая «мафия»? А? — Он поднялся, жилы на шее вздулись, как, наверно, и у меня. — Как насчет нью-йоркских «Уэстиз»? Эти милые ребятишки, ирландцы не хуже тебя, специализируются на убийствах и пытках. Они-то, по-твоему, какого цвета кожи? Ты, может быть, еще и сообщишь мне, что Каин был негром? Теперь и ты, Кензи, заводишь эту песню?!

Для такого маленького помещения наши остервенелые голоса звучали слишком громко. Я попытался снизить тон, но не тут-то было: голос меня не слушался, более того — я его не узнавал.

— Ричи, когда шайка юных дебилов, возомнивших себя нацистами, гонится на машине за одним-единственным чернокожим мальчуганом в Говард-Бич и сбивает его, это воспринимается как национальная трагедия. Да так оно и есть — это и вправду национальная трагедия. Но когда в Фенвее белому пареньку его ровесники-негры нанесли восемнадцать ножевых ран, никто даже и не заикнулся о расизме. Газеты сообщили об этом и назавтра забыли, а дело квалифицировали как обычное убийство. Никакой «расовой ненависти». Вот и скажи мне, Ричи, что это такое?

Пристально глядя на меня, он вытянул руку вперед, потом поднял к голове, помассировал себе затылок, потом опустил на стол, рассматривая так, словно не знал, что с ней делать. Он несколько раз принимался говорить и сбивался, но вот наконец спокойно, еле слышно произнес:

— Как ты полагаешь, троим чернокожим юнцам, зарезавшим белого парня, крепко достанется? Ну, отвечай! Отвечай как на духу!

— Ну, разумеется, им солоно придется. Даже если найдут хорошего адвоката, то все равно...

— Нет. Об адвокатах сейчас речи нет. Если они попадут под суд присяжных, их признают виновными? Дадут в самом лучшем случае лет по двадцать?

— Дадут. Можно не сомневаться.

— А если белые мальчики убьют чернокожего парня, и этот случай не будет назван «инцидентом на расовой почве», и газеты не раструбят о национальной трагедии, что с ними сделают?

Я кивнул.

— Я спрашиваю: что с ними сделают?

— Вероятней всего, отпустят на все четыре.

— Именно так! — Он плюхнулся на стул.

— Видишь ли, Ричи, — сказал я. — Эта логика не имеет отношения к обывателю, к среднестатистическому прохожему на улице, и тебе это известно не хуже меня. Некий Джо из южных штатов видит, что гибель черного превращается в трагедию, а гибель при аналогичных обстоятельствах белого представлена как заурядное убийство. И он говорит себе: «Э-э, это неправильно. Это лицемерие. Налицо двойной стандарт». Можешь ли ты осуждать его за это?

Ричи со вздохом провел ладонью по волосам:

— Черт побери, Патрик... Не знаю. Нет! Я не могу осуждать его за это! Но в чем же альтернатива? Неужели следует ликвидировать квоты на рабочие места для представителей меньшинств, всякие там льготы и привилегии для них же?

Я налил себе и показал ему бутылку. Ричи протянул мне свой стакан.

— Нет, — ответил я, наливая ему. — А впрочем... Нет, не знаю...

Криво улыбнувшись, он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Питер Габриэль допел и теперь лишь время от времени слышался рев пролетавших внизу машин. Повеяло прохладой, и, когда в комнату залетел ветерок, я почувствовал, что атмосфера несколько разрядилась. Не совсем, конечно, но все же.

— Знаешь, что значит «действовать по-американски»? — спросил Ричи. По-прежнему глядя в окно, он взбалтывал виски в стакане, так и не поднеся его ко рту.

Да, я ощущал, что, чем выше был уровень алкоголя в крови, тем меньше становилось злобы. Виски словно растворяло ее.

— Нет, Рич, не знаю. Расскажи.

— Действовать по-американски — значит найти кого-нибудь и обвинить его в своих бедах. Работаешь, предположим, на стройке и роняешь себе молоток на ногу? Подавай в суд на компанию. Вполне можешь слупить с нее десять тысяч. Ты белый и не можешь устроиться на работу? Обвиняй квоты для нацменьшинств. Черный — вали все на белых. Или на корейцев. Или на японцев — японцев только ленивый не винит. Целая страна несчастных, невезучих, сбитых с толку людей, и ни у одного не хватает мозгов, чтобы честно разобраться в своей ситуации. И еще твердят, что прежде, до того как появились СПИД и крэк, уличные банды и средства массовых коммуникаций, спутниковое телевидение, самолеты и глобальное потепление, было проще и легче, — как будто можно вернуться в те времена! И не в силах понять, отчего они по уши сидят в дерьме, эти люди начинают обвинять кого-нибудь, все равно кого — евреев, белых, черных, арабов, русских, сторонников абортов, противников абортов.

Я ничего не ответил. Трудно спорить с очевидными фактами.

Ричи поднялся и начал прохаживаться по комнате не слишком уверенными шагами.

— Белые обвиняют таких, как я, потому что свое место якобы я получил по квоте. Половина из них читает по складам, но уверена, что вполне справится с моей работой. Политики-сволочи, развалясь в кожаных креслах в квартирах с видом на реку Чарльз, внушают своим олухам избирателям, будто все проблемы проистекают оттого, что я лишаю их детей куска хлеба. Чернокожие твердят, что я им больше не брат, ибо живу на «белой» улице в практически «белом» квартале, и что я пытаюсь протыриться в средний класс. Вот именно — протыриться! Как будто если ты черный, то должен до гробовой доски оставаться на Гумбольдт-авеню, среди тех, кто, получая пособие, немедля тратит его на крэк. Протыриться! — снова воскликнул он. — Гетеросексуалы ненавидят педерастов, а те в последнее время уверяют, что готовы дать им... не что-нибудь, а отпор, хотя сам черт не знает, что они при этом имеют в виду. Лесбиянки ненавидят мужчин, мужчины — женщин, белые — черных, черные — белых, и каждый ищет, кого бы обвинить в своих бедах и неудачах. И в самом деле, на кой дьявол смотреть на себя в зеркало, если ты непреложно уверен: вокруг толпами бродят те, которые — ты в этом непреложно уверен — тебе в подметки не годятся?! — Он взглянул на меня. — Ты понимаешь, о чем я, или это пустое сотрясение воздуха?

Я пожал плечами:

— Каждому по той или иной причине надо кого-нибудь ненавидеть.

— Этот каждый слишком глуп, — сказал он.

— И слишком зол, — добавил я.

Мы помолчали, потом, все так же, не произнося ни слова, налили еще и выпили — на этот раз помедленней. Минут через пять Ричи спросил:

— Как ты, кстати, чувствуешь себя после сегодняшней передряги?

Сговорились они все, что ли?

— Нормально, — отвечал я.

— Правда?

— Правда. По крайней мере, мне так кажется. — Я поглядел на него, и мне почему-то захотелось, чтобы наши взгляды встретились. — Дженна была хорошим человеком. Порядочным человеком. И всего-то навсего... ей захотелось — раз в жизни, — чтобы об нее не вытирали ноги.

Ричи посмотрел на меня и, перегнувшись через стол, протянул стакан:

— Ты заставишь их заплатить за ее смерть, Патрик?

Я подался к нему. Мы чокнулись.

— С большими процентами. И пусть не обижаются.

Глава 15

Ричи ушел в первом часу ночи, а я вместе с бутылкой перебрался из офиса в квартиру. Не обращая внимания на моргающую красную лампочку автоответчика, включил телевизор, рухнул в свое кожаное кресло и, потягивая из горлышка, стал смотреть Леттермэна, но каждый раз, когда в кадре возникал приспущенный флаг, передо мной представала дергающаяся в пляске смерти Дженна. Обычно я не злоупотребляю горячительными, но на этот раз высосал «Гленливет» до донышка. Мне хотелось отрубиться и обойтись без снов.

Ричи сказал, что имя Сосия ему откуда-то знакомо, но — не более того. Я прикинул, что же мне известно. Куртис Мур — член шайки «Рэйвенские святые», Дженну он убил, вероятней всего, выполняя чье-то поручение, и поручение это дал ему Сосия, муж — или бывший муж — Дженны. Сосия состоял с сенатором Брайаном Полсоном в столь дружеских отношениях, что они фотографировались вместе. При нашей первой встрече сенатор шарахнул по столу кулаком, прибавив: «Это не шутки, Кензи!» Да уж, какие тут шутки. Дженну расстреляли. Больше — и значительно больше — сотни уличных головорезов, смерти не боящихся точат на меня зубы. Хороши шутки. Завтра предстоит ланч с Малкерном и его командой. Здорово я набрался. Дженна убита, Куртис Мур остался без ноги. Я пьян. Призрак в пожарной каске склубился из тьмы в углу за телевизором, экран стал расплываться перед глазами. Бутылка была пуста.

Герой ударил меня пожарным топором по голове, я вздрогнул и выпрямился в кресле. Тускло мерцал экран. Я осоловело поглядел на часы — четверть пятого утра. Жидкий огонь разливался где-то на уровне диафрагмы. Топор, снеся мне полчерепа, оголил нервы. Я выбрался из кресла и побрел в ванную, где меня долго выворачивало. Я спустил воду в унитазе и лег на холодный кафель пола. Комната насквозь провоняла «Гленливетом», страхом, смертью. Второй раз за трое суток меня тошнит. Может, это булимия?

Накатила очередная волна рвоты. Потом полчаса примерно я чистил зубы, потом шагнул под душ, потом сообразил, что забыл раздеться, и исправил это упущение. Когда все это кончилось, уже рассвело. Три таблетки тайленола — и я рухнул в постель, надеясь, что вместе с рвотой из меня вышло и все то, что томило меня страхом и не давало уснуть.

Следующие три часа я то проваливался в забытье, то выныривал из него, и, слава богу, никто не пришел ко мне в гости — ни Дженна, ни Герой, ни нога Куртиса Мура. Иногда и повезет.

— Ненавижу, — сказала Энджи. — Я... это... ненавижу.

— И зря. Тебе очень идет.

Она послала мне свой знаменитый взгляд и снова яростно заерзала по сиденью такси, оправляя юбку.

Дело в том, что Энджи надевает юбку примерно так же часто, как принимается за стряпню, но первое приносит мне гораздо меньше разочарования. И как бы она ни шипела, для нее, я думаю, все это вовсе не такая уж пытка, как она старается изобразить. Ее туалет — настолько обдуманный, чтобы при виде его невольно вылетало восторженное «ах!» — состоял из темно-клюквенной шелковой блузки и черной замшевой юбки. Волосы, откинутые со лба, она заколола над левым ухом, распустив их вдоль правой щеки, причем одна прядь завивалась как раз под глазом. В результате взгляд становился просто смертоносным. Юбка была ужасно узкая, и Энджи все время обдергивала подол и вертелась на сиденье, пристраиваясь поудобнее. Картина в целом получалась не слишком безотрадная.

На мне был серый двубортный костюм в «елочку» с едва заметной черной полоской. Пиджак обтягивал мне бедра, как того требовала нынешняя мода, но все же ее создатели к мужчинам обычно снисходительнее, чем к женщинам, а потому, садясь, я мог расстегнуться.

— Замечательно выглядишь, — сказал я.

— Сама знаю, что замечательно выгляжу, — сварливо отвечала мне Энджи. — Я мечтаю повстречать того, кто придумал покрой этой юбки — уверена, что это мужчина! — и натянуть ее на него: пусть попробует в ней сесть или сделать шаг.

Такси высадило нас на углу, напротив церкви Троицы.

Со словами "милости просим в отель «Копли-Плаза» швейцар распахнул перед нами дверь, и мы вошли. «Копли» — это нечто подобное «Ритцу»: тот и другой вознеслись задолго до моего рождения, тот и другой переживут меня намного. А если челядь в «Копли» не столь расторопна, как в «Ритце», то это, надо думать, оттого, что надобности нет — «Копли» все еще отчаянно пытается избавиться от своего статуса самого забытого отеля. Несмотря на многие миллионы, потраченные на ремонт, перепланировку и отделку, должно пройти еще много времени, прежде чем из нашей памяти изгладятся его темные коридоры и затхлая атмосфера. Начали владельцы с бара, и правильно сделали. Теперь я всегда ожидаю встретить там не Джорджа Ривза и не Боджи, а Берта Ланкастера в роли Хансекера, устраивающего прием при дворе, и прихорашивающегося Тони Кёртиса у его ног. Я сказал об этом Энджи.

— В чьей роли Ланкастер? — переспросила она.

— "Пьянящий аромат успеха", фильм такой был, невежда.

На этот раз Джим Вернан не встал при моем появлении. Вместе со Стерлингом Малкерном они сидели под темно-коричневой сенью дубовых панелей, призванных ограждать их взоры от окружающей банальности. Они заметили нас лишь в тот миг, когда мы приблизились к их уютному уголку. Джим начал было приподниматься, но я остановил его, и он просто подвинулся, давая нам место за столом. Ни верным псам, ни любящим супругам сравниться с конгрессменом не дано.

— Джим, — сказал я, — ты знаком с Энджи. Сенатор Малкерн, познакомьтесь с моим компаньоном Анджелой Дженнаро.

— Рада познакомиться, сенатор, — сказала она, протягивая ему руку.

Малкерн руку эту взял, поцеловал и, не выпуская из своей, подвинулся на диване, увлекая Энджи за собой.

— Нет, мисс Дженнаро, это я рад, — сказал он. Воплощенная обходительность. Энджи уселась рядом с ним, и лишь после этого он отпустил ее руку. Потом, вскинув бровь, взглянул на меня: — Компаньон, говоришь? — и хихикнул.

Джим, разумеется, подхватил. По моему мнению, следовало бы ограничиться легкой полуулыбкой.

— Где же сенатор Полсон? — осведомился я.

Малкерн, продолжая улыбаться Энджи, отхлебнул виски и сказал:

— С такой сослуживицей со службы за уши не оттащишь, а? Где же это Пат вас прятал?

В ответ Энджи улыбнулась совсем уж ослепительно — на все, как говорится, тридцать два зуба:

— В ящике.

— Да ну? — Малкерн сделал еще глоток. — Она мне нравится, Пат! Ей-богу, нравится!

— Не вам одному, сенатор.

Приблизился официант, принял заказ и, бесшумно ступая по толстому ковру, удалился. Малкерн вроде бы приглашал нас на ланч, но на столе были только стаканы. Может, здесь все подают в жидком виде? Джим прикоснулся к моему плечу:

— У тебя вчера выдался жаркий денек.

— В отца пошел! — воскликнул Малкерн, потрясая утренней «Триб». — Такой же герой! Читал? — Он ткнул пальцем в заголовок.

— Ничего, кроме комиксов, в руки не беру.

— Очень лестно о тебе отзываются. Знаешь... для твоего бизнеса это просто замечательно.

— А для Дженны Анджелайн — нет.

— Сам знаешь: «Взявший меч...» — пожал он плечами.

— Дженна была уборщицей, — сказал я. — Из того, что она брала в руки, ближе всего к мечу был нож, которым вскрывают конверты.

Малкерн снова пожал плечами, давая понять, что мнения своего не переменил. Такие, как он, не склонны осмысливать и толковать факты — пусть этим занимаются другие, — он эти факты создает.

— Мы с Патриком желали бы знать, означает ли гибель миссис Анджелайн, что наша работа окончена, — сказала Энджи.

— Боюсь, что нет, моя дорогая, — ответил он. — То есть совершенно определенно — нет.

Я обратился к услугам Пата — и вашим, разумеется, — чтобы найти некоторые документы. Пока они не окажутся передо мной на столе, вы по-прежнему работаете на меня.

Энджи улыбнулась:

— Мы с Патриком работаем на себя, сенатор.

Джим взглянул на меня, потом опустил глаза и принялся рассматривать свой стакан. Лицо Малкерна на миг окаменело, затем он с веселым недоумением поднял брови и спросил:

— Да? Отчего же в таком случае я подписал и отправил в ваше агентство чек?

Но Энджи нелегко было сбить с толку:

— Считайте это накладными расходами, сенатор. — Она поглядела на приближавшегося официанта. — Ага, вот и напитки. Благодарю вас.

Я готов был расцеловать ее.

— Скажи-ка, Пат, ты согласен с такой постановкой вопроса? — осведомился Малкерн.

— В весьма значительной степени, — ответил я и хлебнул пива.

— Да, кстати. — Малкерн откинулся на спинку дивана. — Она всегда ведет все ваши переговоры? И вообще, насколько я понимаю, играет первую скрипку?

— Первая скрипка не любит, когда о ней говорят в третьем лице, — сказала Энджи.

— Богат ли ассортимент напитков, сенатор? — спросил я.

— Ради бога, джентльмены, — сказал Джим и вскинул руку.

Если бы дело происходило на Диком Западе, в этот миг послышался бы грохот пятидесяти отодвигаемых стульев и салун мгновенно опустел бы. Но мы сидели в баре фешенебельного бостонского отеля, и Малкерну вряд ли бы подошел пояс с патронташем и двумя шестизарядными кольтами — слишком обширное у него было брюхо. И револьвер в Бостоне никак не может тягаться с подписью или даже с кляксой, поставленной в нужном месте и в нужное время.

Черные глаза Малкерна уставились на меня из-под нависших бровей — это был взгляд змеи, потревоженной в своем гнезде, взгляд пьяного и буйного забулдыги, нарывающегося на мордобой. — Патрик Кензи, — сказал он и подался вперед, ко мне. От него так разило виски, что сенатор был просто огнеопасен. — Патрик Кензи, — повторил он. — Послушай-ка теперь меня. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не позволю, чтобы со мной в таком тоне говорил сын одного из моих лакеев. Твой отец, милый мой мальчик, служил мне... вот как собачки служат. И тебе, если хочешь чего-нибудь добиться в нашем городе, придется идти по его стопам. Потому что, — он перегнулся через стол и вдруг крепко ухватил меня за руку, — потому что, если ты мне будешь хамить, клиентов в твоей конторе будет не больше, чем на собрании «Анонимных алкоголиков» в день Святого Патрика. Одно мое слово — и тебе конец. Что же до твоей подружки, то, поверь мне, таска, которую устраивает ей ее измочаленный муженек, покажется ей детскими игрушками.

Энджи готова была выцарапать сенатору глаза, но я успокаивающе положил руку ей на колено. Потом полез во внутренний карман и достал ксерокопию того самого фотоснимка. Я держал ее так, чтобы он был вне пределов досягаемости Малкерна или Вернана, и улыбался едва заметно, холодно, ни на миг не отводя глаз от сенатора. Чуть подавшись назад, чтобы не угореть от перегара виски, я сказал:

— Сенатор, мой отец был одним из ваших лакеев. Вам видней. Однако сообщаю для вашего сведения, что до сих пор ненавижу эту сволочь, хоть его давно и нет в живых. А потому не старайтесь пробудить во мне сыновние чувства. Моя семья — это Энджи. Не он. И не вы. — Я рывком высвободил запястье из его цепких пальцев и в свою очередь стиснул его руку. — И вот еще что, сенатор... Если вы снова вздумаете угрожать мне, я очень сильно осложню вам жизнь... — и с этими словами шлепнул фотографию на стол перед ним.

Если Малкерн и узнал тех, кто на ней запечатлен, то виду не подал. Он все так же не сводил с меня сузившихся глаз — даже зрачки стали размером с булавочную головку. Концентрированный заряд ненависти исходил из них.

Поглядев на Энджи, я отпустил кисть сенатора и поднялся:

— Благодарю за внимание. — Потом потрепал Джима по плечу: — Всегда рад встрече с тобой, старина.

— Счастливо, Джим, — сказала Энджи.

Мы двинулись прочь.

Если бы мы дошли до дверей, уже осенью я сидел бы на пособии для неимущих. Если бы мы дошли до дверей, мне вскоре пришлось бы перебираться в Монтану, в Канзас, или в Айову, или в подобное же захолустье, где, по моим понятиям, царит такая тоска, что никому не хочется вводить эти штаты в сферу своего политического влияния. Если бы мы дошли до дверей, Бостон был бы для нас закрыт.

Мы были в четырех-пяти метрах от выхода, когда за спиной раздалось: «Патрик», — и я понял, что все же немного разбираюсь в природе человеческой. Энджи стиснула мою руку, и мы обернулись с таким видом, словно делали окликнувшему нас Джиму Вернану большое одолжение.

— Пожалуйста, вернитесь и сядьте.

Мы подошли к столу. Малкерн протянул руку:

— С утра я всегда малость не в духе. И потом — у меня слишком своеобразный юмор: не все понимают.

Я пожал ему руку:

— Бывает.

Он повернулся к Энджи:

— Мисс Дженнаро, уж вы простите старого брюзгу.

— Все забыто, сенатор.

— Называйте меня просто «Стерлинг», — с задушевной улыбкой он похлопал ее по руке. Просто воплощение искренней благожелательности и непритворной задушевности.

— Откуда это у тебя? — спросил Джим, кивнув на снимок.

— От Дженны Анджелайн.

— Но это ксерокопия.

— Именно.

— А оригинал? — спросил Малкерн.

— У меня.

— Пат, — сказал он, явно сдерживаясь, но продолжая улыбаться. — А ведь мы тебя наняли, чтобы ты нам документы вернул, а не копии.

— Пока я не разыщу остальные, этот побудет у меня.

— С какой стати? — спросил Джим.

Я ткнул пальцем в первую полосу газеты:

— Очень уж грязно становится. Не люблю. А ты, Энджи?

— И я не люблю.

Я поглядел на Малкерна и Вернана:

— Вот видите — мы не любим грязи. Оригинал останется у нас, и это нам поможет не вляпаться, не изгваздаться. А там видно будет.

— Помощь нужна, Патрик?

— Разумеется. Расскажите мне про Полсона и про Сосию.

— Неосмотрительно со стороны Брайана, — сказал Малкерн.

— В самом деле? — спросила Энджи.

— Идиотская неосмотрительность. То, что может себе позволить рядовой гражданин, непростительно публичному политику. — Он кивнул Джиму.

Тот сцепил пальцы в замок.

— Шесть лет тому назад сенатор Полсон развлекся... хм-м... с одной из проституток мистера Сосии. Это был, скажем так, кутеж. В данных обстоятельствах я вряд ли способен описать его более подробно, но вся эта увеселительная затея вылилась в нечто большее, нежели вечер с вином и женщинами.

— Ни одну из которых не звали миссис Полсон, — вставила Энджи.

Малкерн покачал головой:

— Да это в данном случае не важно. Она жена политического деятеля и понимает, чего от нее ждут в подобных ситуациях. Неприятности возникнут в том случае, если достоянием гласности станут документальные свидетельства этой веселой ночки. Брайан в настоящее время очень громко, хоть и молча, ратует за законопроект о борьбе с уличным терроризмом. Малейшее упоминание о связи с людьми такого сорта, как этот... мистер Сосия, — пиши пропало. Крах.

Мне ужасно хотелось спросить, как это можно ратовать «громко, хоть и молча», но я остерегся, опасаясь, что мой вопрос обнаружит дремучее политическое невежество. Вместо этого я осведомился:

— Как зовут Сосию?

— Марион, — ответил Джим.

Малкерн посмотрел на него.

— Марион, — повторил я. — А каким образом на сцену вышла Дженна? Как она получила эти фотографии?

Перед тем как ответить, Джим вопросительно взглянул на Малкерна и, получив некое телепатическое дозволение, сказал:

— Мы пришли к выводу, что, скорей всего, Сосия попытался его шантажировать, для чего и прислал ему эти снимки. Сами можете судить, до какой степени Брайан напился в ту ночь. Он, что называется, отключился в своем кресле, оставив фотографии у себя на столе. Потом пришла Дженна для обычной уборки, и мы полагаем...

— Минутку, — перебила его Энджи. — Вы хотите сказать, что Дженна была так возмущена снимками, что забрала их? Забрала, сознавая, что в этом случае за ее жизнь никто не даст и ломаного гроша? — В голосе ее звучало явное недоверие.

Джим пожал плечами.

— Поди пойми этот сброд, — сказал Малкерн.

— Но зачем же Сосии было убивать ее? — спросил я. — Мне кажется, он вряд ли хотел, чтобы фотографии, где Полсон снят с каким-то наркоманом, стали, как вы выражаетесь, достоянием гласности.

Малкерн рта еще не успел открыть, а я уже наперед знал, что он скажет. Хотелось бы знать, зачем я вылез с этим вопросом, наперед зная ответ.

— Поди пойми этот сброд, — повторил он.

Глава 16

Остаток дня мы провели в праздности.

Мы вернулись в офис, я флиртовал с Энджи, а она сказала мне, что я мало-помалу оживаю, и телефон молчал, и никого не занесло на нашу колокольню. Из соседней забегаловки нам принесли пиццу, мы выпили несколько банок пива, и попутно я продолжал вспоминать, как смотрелась на заднем сиденье такси ерзающая в черной замшевой юбке Энджи. Поглядев на меня, она угадала ход моих мыслей и обозвала извращенцем. Между прочим, именно в этот раз у меня в голове крутилась совершенно невинная мысль об оплате счетов за междугородные разговоры, но на фоне всех прочих и весьма многочисленных разов мысль эта, конечно, померкла.

У Энджи всегда складывались совершенно особые отношения с окном, возле которого стоял ее стол. Половину рабочего времени она проводила, уставясь в него и покусывая нижнюю губу или постукивая карандашом по нижним зубам. Было очевидно, что мысли ее при этом витают где-то очень далеко. Но сегодня создавалось впечатление будто для нее одной в окне крутят увлекательное кино. Когда я спрашивал ее о чем-нибудь, она неизменно отвечала: «М-м?», и казалось, что находится вообще в другом полушарии. Я догадался, что подобная рассеянность связана с Филом, и особенно не приставал.

Мой пистолет по-прежнему лежал в полицейском управлении, и я не собирался ходить по городу, имея при себе из оружия только детородный орган и надежду на благополучный исход встречи с «Рэйвенскими святыми», которые, вероятно, меня ищут. Нет, нужен был ствол, причем совершенно чистый, поскольку в нашем штате закон очень косо смотрит на тех, кто носит незарегистрированное оружие. Энджи на тот случай, если нам в какой-либо ситуации придется выступать в паре, тоже требовалось нечто огнестрельное. И потому я позвонил Буббе Роговски и попросил его добыть два «непаленых» пистолета. «Без проблем, — ответил он. — К пяти получишь». Как будто я пиццу заказал.

Затем я позвонил Дэвину Эмронклину. Он служит в оперативном подразделении по борьбе с бандитизмом — недавно созданном и находящемся под патронажем мэра. Дэвин, несмотря на малый рост, человек очень могучий, и те, кто пытается сделать ему бобо, только навлекают на себя его гнев. Если все его рубцы и шрамы вытянуть в линию, выйдет, наверно, целая миля. Незаменимый человек практически во всех ситуациях, кроме разве что коктейль-парти на Бикон-Хилл.

— Рад был бы с тобой потолковать, — сказал он. — Но у меня чертова уйма неотложных дел. Давай-ка завтра встретимся на похоронах. И не слушай этого засранца Ферри, ты молодец, что завалил Куртиса.

Я повесил трубку, чувствуя, как в груди, словно после доброго глотка горячительного в сырой вечер, разливается приятное тепло: если Бубба будет прикрывать мне тыл, а Дэвин — фланги, я могу чувствовать себя в большей безопасности, чем презерватив на конгрессе кастратов. Но сейчас же меня осенило: если кто-то по-настоящему хочет убить тебя — уповай только на счастливый случай. Не на Господа Бога, не на армию и уж подавно не на себя самого. Я должен надеяться, что, когда дело дойдет до мести, мои враги окажутся слишком глупы или нерасчетливы. Это единственное, что способно меня спасти.

— Эй, красотка, как наши дела? — окликнул я Энджи.

— А? — вздрогнула она.

— Я спрашиваю, как дела, красотка?

Карандаш забарабанил по зубам. Энджи, не снимая задранных на подоконник ног, чуть развернула свое кресло в мою сторону.

— Эй, — сказала она.

— Что?

— Больше так не делай, ладно?

— Чего «не делай»?

Она повернула ко мне голову, и наши глаза встретились.

— Больше не обращайся ко мне так. Никогда. Или хотя бы — не сейчас.

— Прости, мамочка, я больше не буду.

Энджи развернулась лицом ко мне, и ноги ее оказались на полу.

— И этого тоже не надо. Не строй из себя невинного младенца. Ты — не невинный. — Она посмотрела в окно и вновь перевела взгляд на меня. — Знаешь, Патрик, ты временами бываешь ужасной скотиной. Ты знаешь об этом?

Я поставил банку с пивом на край стола:

— Неужели?

— Да вот представь себе, — отвечала она. — Ты думаешь, мне это легко?.. Легко?.. Приходить сюда каждый день из моего дома... будь он проклят... И работать с тобой, а ты называешь меня красоткой, и заигрываешь со мной, и пялишься на меня, у тебя уж прямо рефлекс, черт бы взял его и тебя! И я... больше этого не... желаю! — Она яростно потерла лицо обеими руками и с глухим стоном запустила их в волосы.

— Энджи... — сказал я.

— Ну что «Энджи», «Энджи»! — Она пнула нижний ящик своего стола. — Ей-богу, Патрик, между этим жирным похабником Малкерном, Филом и тобой... я... я просто не знаю.

В горле у меня стоял ком величиной с небольшую собачку, но все же я сумел выговорить:

— Чего ты не знаешь?

— Ничего не знаю! — Она закрыла лицо ладонями, потом отняла их и взглянула на меня. — Я вообще больше ничего не знаю! — Она вскочила так резко, что вертящееся кресло совершило полный оборот и повернулось к входной двери. — И меня тошнит от идиотских вопросов!

Энджи выбежала из комнаты. Каблуки ее защелкали по ступеням как пули. Перед глазами у меня плавала какая-то пелена. Звук шагов замер. Я выглянул в окно, но никого не увидел. В свете уличного фонаря тускло поблескивала исцарапанная светло-коричневая крыша ее автомобиля.

Прыгая в темноте через три ступеньки, я бросился по вьющейся и обрывающейся в черную пустоту винтовой лестнице. Энджи стояла в нескольких шагах от нижней ступеньки, привалившись к стенке исповедальни. Во рту торчала дымящаяся сигарета, в сумку она прятала зажигалку.

Я встал как вкопанный.

— Ну? — сказала она.

— Что «ну»? Ради бога, Энджи, не начинай все сначала. Для меня все это — как гром среди ясного неба. — Я осекся, переводя дыхание, а она смотрела на меня потемневшими непроницаемыми глазами, и в них я прочел, что вызов брошен и следует поскорее сообразить, что делать дальше. — Я понял, Энджи, понял, в чем беда... У тебя слишком много мужчин-сволочей — Малкерн, Фил, я...

— Не все они — мои мужчины.

— Ну, я неправильно выразился. Но все же, Энджи, что стряслось?

Передернув плечами, она стряхнула пепел на мраморный пол.

— Гореть мне в аду за это.

Я ждал.

— Ничего не стряслось, Патрик, и все плохо. Все Вчера, когда я думала об этой истории, в которой ты чудом — просто чудом! — уцелел, множество всяких других мыслей пришло мне в голову. Господи Боже, и это — моя жизнь? Фил? Дорчестер? — Она обвела рукой церковь. — Это вот? Я прихожу на работу, пикируюсь и перешучиваюсь с тобой, развлекаю тебя, потом иду домой, где меня раз или два в месяц избивают, сплю с этим подонком — иногда в ту же ночь — и... И все? Так кто же я такая?

— Кто сказал, что это должно продолжаться вечно?

— Да-да, Патрик, ты прав. Завтра с утра пораньше пойду в нейрохирурги.

— Я могу...

— Не можешь. — Она уронила окурок и раздавила его подошвой. — Для тебя все это игра, забава. Ты спрашиваешь себя: «Ну, а какова она в постели?» А потом, когда получишь ответ на свой вопрос, отвалишь в сторонку. — Она покачала головой. — А ведь это моя жизнь. Не игра.

Я кивнул.

Она улыбнулась — жалобно так, и в неверном свете, лившемся справа сквозь зеленое витражное окно, я заметил, что глаза ее увлажнились.

— Кто бы мог подумать, а? Смешно, правда?

— Нет, — ответил я. — Не смешно.

Глава 17

Бубба даже не подумал вечером появиться в моем офисе. Это очень на него похоже.

Он пришел утром ко мне домой, когда я размышлял, как следует одеться на похороны Дженны. Пока я завязывал галстук, Бубба уселся на кровать и сказал:

— В этом галстуке ты очень смахиваешь на педика.

— А ты не знал, м-милый? — спросил я и послал ему воздушный поцелуй.

— Ты, Кензи, так не шути.

Я хотел было развить эту тему, но вспомнил, что дразнить Буббу — это наилучший и самый быстрый способ научиться летать. Потому я промолчал и продолжал возиться с галстуком.

Бубба — абсолютный ходячий анахронизм: он ненавидит все и вся, за исключением Энджи и меня, но, в отличие от большинства людей с подобными наклонностями, не тратит времени на размышления об этом. Он не пишет писем в газету или президенту, не создает партий и движений, не устраивает маршей протеста, и ненавидеть для него — столь же естественно, как дышать или хлопнуть двойное виски. Бубба наделен самодостаточностью исправного карбюратора, а на окружающих внимания обращает, пожалуй, еще меньше — до тех пор, пока они не встанут у него на пути. В этом почти двухметровом теле содержится больше центнера чистого адреналина, немотивированной злобы и готовности пристрелить любого, кто хотя бы моргнет в мою сторону не должным образом.

Я предпочитаю не вдумываться в причины этой преданности. Что же касается Энджи, Бубба однажды всерьез собрался оборвать Филу руки-ноги, а потом вставить их снова, но задом наперед. С трудом нам удалось отговорить его от этой затеи. Мы пообещали, что когда-нибудь сами займемся этим, но сначала непременно позвоним ему. Он смягчился и уступил, обозвав нас, правда, бесхребетными слюнтяями и другими нелестными словами. Слава богу, заговор с целью убийства при отягчающих обстоятельствах больше уже не висел над нашими головами.

На взгляд Буббы, мир устроен просто, а если что-нибудь в нем начинает доставать или напрягать тебя — устрани это, не особенно заботясь о выборе адекватных средств.

Сейчас он полез в карман своего джинсового пиджака и, выудив оттуда два пистолета, швырнул их на кровать.

— Извини, что с опозданием.

— Пустяки, — ответил я.

— Я раздобыл кое-какие ракеты, которые тебе могут понадобиться.

Немного ослабив после этих его слов узел галстука, я вновь обрел возможность дышать нормально.

— Ракеты?!

— Ракеты. Несколько стингеров быстренько уймут этих ребятишек.

— Видишь ли, Бубба, — очень медленно произнес я. — Вместе с ребятишками стингеры разнесут еще полквартала.

На мгновение он призадумался, а потом осведомился:

— Не пойму, к чему ты клонишь. — Закинув руки за голову, он растянулся на кровати. — Так берешь или нет?

— Может быть, попозже.

Бубба кивнул:

— Ну и ладно. — Потом опять полез во внутренний карман. Я ожидал появления противотанкового орудия или нескольких ятаганов, но на кровать были выложены четыре гранаты. — На всякий случай.

— Ага, — ответствовал я с понимающим видом. — Вот это может пригодиться.

— Правильно мыслишь, — сказал он и поднялся. — За стволы не дорого тебе?

Поглядев на него в зеркало, я кивнул:

— Если надо, я могу заплатить сегодня ближе к вечеру.

— Не надо. Я знаю, где ты живешь. — Он улыбнулся, а улыбка у Буббы такая, что может на месяц лишить человека сна. — Если что будет нужно, только скажи — днем, ночью, это все равно. — В дверях он задержался. — Пиво скоро будем пить?

— В самое ближайшее время.

— Славно.

Он помахал на прощание и вышел, а я остался с тем чувством, которое неизменно возникало у меня после его ухода, — на этот раз пронесло, не взорвалось.

Покончив с галстуком, я подошел к кровати. Между гранатами лежали два ствола — «смит-вессон» 38-го калибра и никелированный девятимиллиметровый браунинг. Его я, надев пиджак, сунул в кобуру под мышку, а «смит» спрятал в боковой карман. Потом полюбовался на свое отражение — отеки на лице сошли, и губы почти зажили. Фонарь на скуле пожелтел, ссадины потеряли первозданную алость и стали розовыми. Не то чтобы глаз не оторвать, но и на участника конкурса «Человек-слон» я уже не был похож. Можно появиться на людях и не опасаться, что в тебя будут тыкать пальцем и хихикать. А на тот случай, если кто осмелится, имелось верное средство — стрелять на поражение.

Я поглядел на гранаты, решительно не представляя себе, как с ними обращаться. Крепло опасение, что, как только я закрою за собой дверь, они скатятся с кровати и разнесут все здание. И потому я бережно взял их и положил в холодильник. Пусть тот, кто вломится ко мне с целью похищения пива, знает — люди здесь живут серьезные.

* * *

Когда я подъехал, Энджи сидела на ступеньках своего крыльца. На ней была белая блузка и черные, суживающиеся книзу брюки. Она-то, в отличие от меня, выглядела первоклассно, но я ей об этом не сказал.

Она влезла в машину, и довольно долго мы ехали, не произнося ни слова. Я специально поставил кассету с записями Визжащего Джея Хоукинса, но моя спутница лишь вздрогнула — и больше ничего, хотя любит его так же сильно, как когда ее называют «цыпочка». Она продолжала курить и так внимательно вглядываться в проносившийся за окном Дорчестер, словно только что эмигрировала сюда.

Когда въехали в Маттапан, кассета кончилась, и я сказал:

— Обожаю его. Сейчас перемотаю, послушаем еще раз. Век бы слушал.

Энджи грызла ноготь.

Я все-таки сменил Джея на группу «У-1», но Энджи словно хватанула вместе с утренним кофе добрую дозу лития — она сидела как каменная, хотя обычно начинает извиваться при первых тактах.

Мы уже добрались до Ямайка-плэйн-паркуэй, а дублинские ребята — до «Воскресенье, чертово воскресенье», когда она наконец разверзла уста:

— Я думаю. Не дергай меня.

— Какой смысл влагаете вы в эту фразу?

Она повернулась на сиденье, придерживая бившуюся от ветра прядь:

— Хоть ненадолго брось свои «красотка», свои предложения вместе принять душ и тому подобное.

— Привычка — вторая натура.

— Я не желаю быть привычкой, — сказала она.

— Сдаюсь, — кивнул я. — Очко в твою пользу. Может быть, хочешь недельку отдохнуть?

— Не хочу. — Она поджала под себя левую ногу. — Я люблю работать. Я должна все обдумать. Мне нужна твоя поддержка, а не заигрывания.

Я поднял правую руку, словно давая присягу:

— Поддержку получишь, — и едва не прибавил «прелесть моя» или что-то в этом роде, но в последнюю минуту удержался. Допускаю, что моя матушка произвела на свет дурня, но никак не самоубийцу.

— Бубба успел заскочить к тебе? — спросила она.

— Как же, как же, гостинцев принес. — Я извлек из кармана и протянул ей «смит-вессон».

— Временами он бывает ужасно сентиментальным.

— Предложил мне партию «стингеров» на тот случай, если мы захотим устроить где-нибудь государственный переворот.

— Говорят, в Коста-Рике умопомрачительные пляжи.

— Решено! Едем в Коста-Рику. По-испански говоришь?

— Я надеялась на тебя.

— Я два раза брался и бросал. Не знать язык и не суметь его выучить — разные вещи.

— Зато ты знаешь латынь.

— Стало быть, свергнем режим Юлия Цезаря!

Слева уже показалась кладбищенская ограда, и Энджи приглушенно воскликнула: «Матерь Божья!»

Мы ожидали увидеть похороны, приличествующие уборщице — то есть предпоследнего разряда, — однако все вокруг кладбища было заставлено машинами. Несколько раздолбанных такси, черный «БМВ», серебристый «Мерседес», «Мазератти», парочка «RX-7», целый эскадрон патрульных автомобилей, возле которых прохаживались, оглядывая место действия, полицейские.

— Туда ли мы приехали? — спросила Энджи.

Пожав плечами, я в полной растерянности приткнул «Порше» у обочины. Мы вылезли и двинулись вперед, причем Энджи несколько раз приходилось останавливаться, ибо ее высокие каблуки вязли в рыхлой почве.

Пастор звучным баритоном призывал Господа упокоить душу усопшей Дженны Анджелайн. Голова его была опущена, и время от времени он поглядывал на сверкавший бронзовыми ручками гроб, стоявший на черном постаменте. Больше на гроб не смотрел никто — все присутствующие разглядывали друг друга.

Среди тех, кто стоял в ногах гроба, выделялся Марион Сосия. Он был выше ростом, чем казалось на фотографии, завитки коротких волос курчавились на непомерно крупной голове. По сравнению с тем давним снимком он похудел, как худеют от мощных выбросов адреналина, выжигающих жир. Тонкие пальцы висевших вдоль туловища рук беспрестанно двигались, будто нажимая на невидимые спусковые крючки. Простой черный, однако из весьма дорогого материала — шелк, что ли? — костюм, белая сорочка, черный галстук.

Стоявшие у Сосии за спиной ребята были одеты в точности так же, но чем дальше стояли они от него и от могилы, тем дешевле становилась ткань их костюмов. Парней этих было самое малое человек сорок, и стояли они как в строю, четкими шеренгами, всем своим видом демонстрируя беззаветную преданность командиру. Прямо-таки древние спартанцы. Никому из них нельзя было дать больше семнадцати лет, а некоторые выглядели неполовозрелыми сопляками. Все как один смотрели куда-то за могилу, туда же, куда и Сосия, и никаких эмоций не отражалось в этих не по-юношески бесстрастных, неподвижных, сфокусированных в одной точке взглядах.

Вскоре я определил эту точку — в изголовье гроба, по другую сторону могилы, прямо напротив Сосии стоял чернокожий парень, такой же высокий, как его визави, но более плотный и сбитый, с той тугой мускулатурой, какую после двадцати пяти лет уже не накачать. Черная куртка, темно-синяя, доверху застегнутая рубашка без галстука. Брюки — угольно-черные, с голубой «искрой». В левом ухе — единственная золотая сережка. Виски выстрижены почти наголо, а в том, что осталось, пробриты параллельные дорожки. Затылок тоже почти голый и тоже с какими-то узорами, похожими на очертания африканского континента. Впрочем, в этом ракурсе я их толком разглядеть не мог. В руках он держал, опустив его острием к земле, черный зонтик, хотя небо было ясным и чистым, как хрустальная ваза, только что вышедшая из рук стеклодува. За спиной этого парня стояло его собственное воинство — человек тридцать, все примерно его возраста, все одеты сообразно обстоятельствам, хоть и не вполне — ни одного галстука.

Первым белым, которого мы заметили, оказался Дэвин Эмронклин. Он находился метрах в десяти от второй группы, болтая с тремя другими детективами, причем все четверо постоянно перебегали глазами с обеих банд на полицейских, оставшихся у дороги.

И наконец, позади всех, у изножья гроба, стояли несколько пожилых женщин, двое мужчин в спецодежде, какую носит технический персонал Капитолия, и Симона. В тот самый момент, когда я ее заметил, она как раз смотрела на нас, и продолжалось это не меньше минуты. Но вот она отвернулась и повела взглядом вдоль вязов, окружавших кладбище. Судя по выражению ее лица, вряд ли она собиралась подойти к нам после погребения и пригласить к себе домой — на чашку чая и плодотворную дискуссию по расовым проблемам.

Энджи взяла меня за руку, и мы приблизились к Дэвину. Не произнеся ни слова, он коротко кивнул каждому из нас.

Священник завершил заупокойную молитву и в последний раз склонил голову. Никто не последовал его примеру. Было в этой всеобщей неподвижности какое-то странное отчужденние, что-то опасно фальшивое и неестественно тягостное. Толстый серый голубь, быстро-быстро махая короткими крылышками, пролетел в тишине погожего утра, а потом ее нарушил треск и скрип гроба, опускаемого в черный прямоугольник могилы.

Обе группы пришли в движение одновременно, подавшись вперед — чуть заметно, словно тонкие деревца при первом порыве шквального ветра. Дэвин опустил руку на бедро, задержав ее в сантиметре от кобуры, трое его коллег сделали то же самое. Казалось, будто исполинским насосом кто-то выкачал весь воздух над кладбищем, оставив вакуум. Напряженность атмосферы ощущалась чисто физически, зубы у меня заныли, словно я впился в кусочек фольги. Эти мгновения безмолвия и неподвижности были на редкость тягостны, и я подумал, что, если кто, не дай бог, сейчас чихнет, могильщикам хватит работы до вечера.

Потом чернокожий парень на шаг придвинулся к могиле. Сосия на долю секунды промедлил и, чтобы компенсировать это, вынужден был сделать не один шаг, а два. Паренек принял вызов, и на могильном холмике оба оказались одновременно, да и держались они совершенно одинаково — не поворачивали шеи и смотрели прямо перед собой.

— Молчать. Всем молчать, — услышал я шепот Дэвина.

Паренек наклонился, присел на корточки и поднял из небольшой кучки цветов, лежавшей у его ног, белую лилию. Сосия сделал то же самое. Протягивая руки через могилу, они взглянули друг на друга. Стебли лилий не согнулись. Оба держали цветы, не бросая их вниз, в вытянутых руках. В чем заключался смысл этого единоборства, знали только они сами. Я не заметил, кто первым разжал пальцы, но внезапно лилии почти невесомо опустились в могилу, на крышку гроба.

Потом оба отступили на два шага назад.

Теперь пришел черед подчиненных, которые — в зависимости от того, на какой ступени иерархии находились, — более или менее точно скопировали действия своих вожаков. Чем ниже был их уровень, тем меньше времени тратили бандиты, чтобы схватить лилии и швырнуть их вниз, в могилу, лишь на краткое мгновение задерживаясь, чтобы взглянуть в глаза друг другу и продемонстрировать свою неустрашимость. Я слышал, как полицейские у меня за спиной перевели дух.

Сосия, молитвенно стиснув ладони, уставившись неведомо куда, вернулся на прежнее место у края могилы. Паренек стоял в противоположном конце, упершись зонтом в землю, а взглядом — в Сосию.

— Ну что, теперь можно говорить? — спросил я Дэвина.

— Да на здоровье, — пожал тот плечами.

— Что за чертовщина тут творится? — осведомилась у него Энджи.

Дэвин улыбнулся. При взгляде на его лицо возникали мысли даже еще менее приятные и отрадные, чем при виде черной прямоугольной ямы, в которую сыпались белые лилии.

— Что творится? — переспросил он. — Скоро начнется резня, каких еще не видал город. Пожар в Коконат-гроув скоро покажется нам всем детскими игрушками по сравнению с этим.

Кусок льда размером с бейсбольный мяч прополз по моему телу где-то в области поясницы, а струйка холодного пота скатилась по виску. Я повернул голову, обвел глазами могилу и наткнулся взглядом на взгляд Сосии. Он стоял как каменный, глядя прямо на меня, словно меня на этом месте и не было.

— Особенного дружелюбия не замечается, — сказал я.

— Ты отстрелил ногу его помощнику и любимчику, — отозвался Дэвин. — Сосия взбешен до последней степени.

— До такой, что решится пристукнуть меня? — Это мне далось непросто, но я продолжал выдерживать давящий взгляд, красноречиво заявлявший, что песенка моя спета.

— Вне всякого сомнения, — сказал Дэвин.

Ох уж этот Дэвин — что на уме, то и на языке.

— И как быть в такой ситуации?

— Я бы предложил лететь в Танжер. Сосия тебя и там достанет, но, по крайней мере, хоть сможешь сказать, что мир повидал. Впрочем, ходит слух, что сначала он намерен с тобой поговорить. — Он пошаркал ногой по жесткой густой траве. — Похоже, ему кажется, что у тебя имеется что-то очень важное для него. — Дэвин приподнял ногу и отодрал приставшие к подошве травинки. — Что бы это могло быть, Патрик?

Я пожал плечами. Сосия по-прежнему не сводил с меня глаз, где душевного тепла было не больше, чем в замерзающей проруби.

— Понятия не имею. Кто-то ввел его в заблуждение.

— Ну, да это и неважно. Все равно будет стрельба. Я слышал, он не из тех, кто кончает одной пулей. Сосия, продлевая себе удовольствие, не любит торопиться и жертв своих подстреливает, подранивает а добивает через полчасика после того, как несчастный начнет умолять об этом. Большой гуманист. — Дэвин переплел пальцы и хрустнул суставами. — И все же, с чего он взял, что ты располагаешь чем-то нужным ему?

Энджи крепко стиснула мою ладонь, а другая рука — теплая и чуть влажная — оказалась чуть ниже моего плеча.

— Что это за малый с зонтиком? — спросила она.

— Я-то считал вас обоих детективами, — отвечал Дэвин.

«Малый с зонтиком» теперь повернул голову и, проследив направление взгляда Сосии, тоже уставился на меня. Я чувствовал себя плотвичкой, которую занесло в бассейн с двумя акулами.

— Нет, Дэвин, мы еще только учимся. Скажи, кто он такой.

Тот снова хрустнул пальцами, вздохнул и ответил с благодушием человека, который, растянувшись в гамаке, пьет пиво:

— Это сын Дженны.

— Кто-кто? — переспросил я.

— Я вроде бы не заикаюсь. Сын Дженны Анджелайн. Главарь банды «Ангелы мщения».

Анджел-авеню[3] проходит по самому центру черного Дорчестера. Здесь даже средь бела дня на красный свет не останавливаются.

— Он тоже точит на меня зубы? — спросил я.

— Насколько мне известно, обозлен, но не так сильно, — ответил Дэвин.

— Сосия — его отец? — спросила Энджи.

Детектив Дэвин окинул взглядом сначала их, потом нас. Потом кивнул:

— Но Роландом его назвали по настоянию матери.

Глава 18

— Шустрый мальчуган этот наш Роланд, — сказал Дэвин.

Я отхлебнул кофе:

— Язык не поворачивается назвать его мальчуганом.

Дэвин отправил в рот кусок пончика и потянулся за своим кофе:

— Ему шестнадцать лет.

— Шестнадцать? — изумилась Энджи.

— Только что исполнилось. Месяц назад.

Я вспомнил рослого мускулистого человека, стоявшего на кладбище с видом молодого генерала. Он опирался на зонт, и видно было, что он ни на миг не усомнится в том, что место его в этом мире именно таково — в первом ряду, перед строем своих сторонников, я вот в шестнадцать лет не знал даже, за кем мне становиться в очередь в школьную столовую.

— Как же это он в таком возрасте верховодит у «ангелов»?

— С помощью большой пушки, — ответил Дэвин. Потом поглядел на меня, пожал плечами и добавил: — Он весьма и весьма смышленый паренек. Знаешь, говорят «кишка тонка»? Так вот это не про него. У Роланда кишка — диаметра водосточной трубы. Тоже не последнее дело, если хочешь командовать шайкой.

— А Сосия? — спросила Энджи.

— Что тебе сказать об этом папаше и об этом сыночке... Кое-кто утверждает, что если и есть в нашем городе явление природы более опасное, чем Роланд, то это Марион Сосия. Ты уж мне поверь: мне случалось проводить с ним в комнате для допросов часов по семи кряду. И у меня создалось впечатление, что там, где у нормальных людей помещается сердце, у него пусто.

— И что же, эти родственнички собираются сойтись лоб в лоб?

— Очень похоже. Роланд достиг вершин не потому, что Сосия его подсаживал. Тот появился на свет без шишки родительской любви. Сначала «ангелы» и «святые» были союзниками — братские банды. Но три месяца назад Роланд все переиграл и выделился, так сказать, в отдельную структуру. По нашим данным, Сосия раза четыре пытался уничтожить Роланда, но мальчуган попался живучий. За несколько последних месяцев в Маттапане и Бэри ухлопали массу народа, а он цел и невредим.

— Однако ж рано или поздно... — вставила Энджи.

Дэвин кивнул:

— Вдвоем им не ужиться. Роланд ненавидит своего папашу лютой ненавистью. А за что именно — никто толком не знает. Но теперь, после гибели Дженны, он получил для этого законные основания. Так ведь?

— Он был близок с матерью? — спросил я.

Дэвин пожал плечами и развел ручищами:

— Не знаю. Она часто навещала его, пока он припухал в Уайлдвудской колонии для малолетних преступников. Говорят, что и он к ней наведывался время от времени, подкидывал ей деньжат. Трудно сказать... Сыновних чувств у него не больше, чем у Сосии — отцовских.

— Замечательно. Столкнулись две бесчувственные машины, — сказал я.

— Да нет, чувства у них в избытке, — ответил Дэвин. — Но чувство это — ненависть. — Он кивнул официантке: — Еще кофе, пожалуйста.

Мы сидели в забегаловке на Мортон-стрит. За окном несколько юнцов по очереди прикладывались к бутылке, обернутой в бумажный мешок. Вероятно, хотели таким нехитрым способом превратить понедельник в воскресенье. По улице, постреливая глазами туда-сюда, шли вразвалку четверо панков. Один из них время от времени бил кулаком по подставленной ладони другого. Они были под завязку заправлены ненавистью и ждали только искры, чтобы завестись с полоборота. Издали завидев их, какая-то девушка торопливо изменила направление и — не поднимая головы, в надежде, что ее не заметят, — стала переходить на противоположную сторону.

— Насчет Дженны — история совсем темная, — продолжал Дэвин. — Как это к ней прилепились два таких монстра, как Роланд и Сосия, — уму непостижимо. Самое тяжкое ее прегрешение — парковка в неположенном месте. Но покажите мне человека, который не был бы в этом виноват! — Он обмакнул второй пончик в третью чашку кофе. Голос его был лишен каких бы то ни было интонаций: казалось, кто-то снова и снова тычет пальцем в одну и ту же клавишу рояля. — Темная история. Вчера вечером мы вскрыли ее сейф в банке.

— Ну и?.. — очень медленно выговорил я.

— И ничего, — ответил Дэвин, изучающе разглядывая меня. — Государственная облигация, кое-какая ювелирная дребедень... Все это стоит меньше, чем аренда ячейки.

Снаружи что-то приглушенно грохнуло, в кондитерской зазвенела посуда. В витрине я увидел тех самых панков. Один из них, со вздувшимися на шее жилами, с перекошенным лицом, напоминавшим боевую африканскую маску, снова шарахнул по стеклу. Наши глаза встретились. Люди на улице вздрогнули, но стекло уцелело и на этот раз. Его дружки захохотали, но он остался серьезен и продолжал водить из стороны в сторону налитыми кровью, полными ярости глазами. Он снова ударил по витрине, вызвав новый переполох среди посетителей, а потом дружки уволокли его прочь, за угол. Теперь смеялся и он. В славном мире мы живем.

— А неизвестно, чего не поделили Роланд с Сосией? — спросил я.

— Это может быть все что угодно. Ты ведь тоже не больно-то ладил с отцом, Кензи?

Я мотнул головой.

— А ты? — он ткнул пальцем в Энджи.

— Да нет, мы с отцом находили общий язык, — сказала она. — Когда он бывал дома, разумеется. Вот с матерью — это было дело другое.

— Я своего папашу на дух не переносил, — сказал Дэвин. — Как мне от него доставалось, пока рос!.. Вспомнить страшно. И потому я поклялся, что никогда в жизни больше такого выносить не буду, даже если жизнь себе этим сильно сокращу! Может быть, и с Роландом такая же история вышла. В его формуляре — сплошные нарушения режима, неподчинение, в том числе и пятой степени. Это когда он раскроил череп учителю. И еще кусочек уха откусил.

Ничего себе.

— Принимал участие в избиении социальных работников. Проломил ветровое стекло головой полицейского, когда тот в очередной раз вез его на отсидку. Своротил на сторону нос врачу «Скорой помощи» — и это при том, что в спине у него сидела пуля. Вы вдумайтесь только — Роланд кидался только на мужчин. Женщинам, облеченным властью, он тоже не подчинялся, но они не вызывали У него такой ярости, он их просто игнорировал.

— Ну ладно, а Сосия?

— А что Сосия?

— Чем он занимается? Помимо того, что верховодит у «святых».

— Марион — настоящий приспособленец, классический оппортунист. Еще лет десять назад он сутенерил. Можно сказать, шустрил по мелочам, на любительском уровне, так что, если в ту пору запросить о нем банк данных, наш полицейский компьютер не завис бы от перегруза.

— А потом?

— А потом пришел крэк. Сосия смекнул, что это значит, задолго до того, как «Ньюсуик» стал раскручивать эту тему. Он пристрелил одного своего несговорчивого конкурента с Ямайки и взял себе его клиентуру. Мы все думали, что он проживет после этого не больше недели, но не тут-то было. Сосия слетал в Кингстон, показал тамошним боссам... сами понимаете что — и те сочли за благо договориться с ним. Дальше — провал, и с какого-то момента мы знаем лишь, что в нашем городе главный человек по крэку — это Марион Сосия. Так обстояло дело в давние времена, но и сейчас, при всей конкуренции, торговлей крэком заправляет он. Он располагает целой армией юнцов, готовых по первому слову умереть за него, не задавая вопросов. Он сплел такую совершенную сеть, что можно схватить одного из его главных поставщиков — и все равно тебя от него будут отделять четыре-пять буферных фигур.

Несколько минут мы молча пили кофе.

— Как же Роланд рассчитывает одолеть Сосию? — спросила Энджи.

— Это его дело, — пожал плечами Дэвин. — Лично я поставил сотню долларов на Сосию. У нас, видите ли, в управлении полиции есть тотализатор. Играем на победителя в гангстерской войне. Жалованья не хватает, вот и перехватываем кто где может. Шансы Роланда расцениваются как один к шестидесяти.

— Да? На похоронах они шли вроде бы вровень, — сказала Энджи.

— То-то что «вроде бы». Первое впечатление обманчиво. Роланд — крутой парень, смышленый парень, и сколотил вполне приличную команду, работающую на него на Анджел-авеню. И все же до отца ему далеко. Марион абсолютно безжалостен, и у него, как у кошки, девять жизней. Все «святые» голову готовы прозакладывать, что в его образе явился к ним сам сатана. Никому еще не удавалось внедриться в банду и остаться в живых. Пощады не жди. «Святые» уверены, что ведут священную войну.

— А эти самые «ангелы мщения»?

— Ну-у... они преданы своему боссу. В этом можете не сомневаться. Но когда дело дойдет до большой стрельбы и начнутся серьезные потери, «ангелы» дрогнут. Роланд проиграет, можете мне поверить. Через несколько лет исход был бы другой, но сейчас Роланд еще слишком зелен. — Дэвин взглянул на свой остывший кофе и скорчил гримасу. — Который час?

— Одиннадцать, — сказала Энджи.

— Можно считать, почти полдень. Пора выпить. — Он поднялся, бросил на стол несколько монет. — Пошли!

— Куда? — спросил я, поднимаясь.

— Есть здесь за углом один бар. Идем-идем. Пропустим глоток перед битвой.

Бар оказался маленьким и тесным, и черный линолеум на полу пропах пролитым пивом, мокрым пеплом, потом. Одна из странностей, нередко встречающихся в нашем городе, — белый ирландский бар посреди негритянского квартала. Посетители приходят сюда десятилетиями — вплывают с припасенным долларом и делают вид, что снаружи ничего не изменилось. Строители, возводящие что-то в радиусе пяти миль с тех самых пор, как их приняли в профсоюз, — у нас всегда что-нибудь да возводят. Прорабы и десятники с доков или с завода «Дженерал Электрик». В одиннадцать утра они усаживаются здесь, пьют сомнительное виски и до невозможности ледяное пиво, смотрят кассету с записью предновогоднего матча «Нотр-Дам» — «Колорадо Орандж Боул».

Когда мы вошли, публика отвлеклась лишь на то время, какое было необходимо, чтобы установить нашу расовую принадлежность, а потом вернулась к прерванному занятию. Шла оживленная дискуссия. Один из спорящих, взгромоздясь на стойку бара, тыкал пальцем в экран телевизора, считая игроков.

— Да у них только в обороне восемь! Восемь! Ты мне будешь рассказывать про «Нотр-Дам»! — приговаривал он.

У бармена было морщинистое и брюзгливо-кислое лицо человека, тысячу раз слышавшего все это и составившего об этом окончательное мнение много-много лет назад. При появлении Дэвина он чуть приподнял бровь:

— Здорово, сержант. Заказывай.

— Да нет же! Все это ерунда! — сказал кто-то из зрителей. — Считай заново.

— Да пошел ты! Я что, нанялся? Сам считай!

— Что это за интеллектуальная полемика кипит на том конце? — спросил Дэвин.

Когда мы расселись, бармен протер перед нами стойку.

— Рой — вон тот, что стоит на коленях перед экраном, — утверждает, что «Нотр-Дам» лучше, потому что в ее составе меньше черномазых. Решили сосчитать.

— Эй, Рой, — завопил кто-то. — Защитник-то — негр! Разуй глаза!

— Хорошо, что я человек привычный, — сказала Энджи. — А то бы, пожалуй, сконфузилась.

— Можем перестрелять их всех, — буркнул Дэвин. — Глядишь, медаль дадут.

— Патронов жалко, — сказал я.

— Ох, извини, Томми! — воскликнул Дэвин, заметив, что бармен ждет. — Три пива и двойное виски.

Будь я не так близко знаком с ним, то решил бы, что он сделал заказ для нас всех. Однако меня не проведешь.

— Двойное виски, — сказал я.

— И мне тоже, — сказала Энджи.

Дэвин постучал нераспечатанной пачкой сигарет по тыльной стороне ладони, потом вскрыл ее, потом вытянул сигарету и протянул пачку нам. Энджи взяла. Я отказался — как всегда, с болью в сердце.

На другом конце длинной стойки Рой с вываливающимся из-под задранной синей рубахи бледным волосатым брюхом тыкал пальцем в экран с такой скоростью, словно подавал сигнал SOS на тонущем судне:

— Раз... два, три... четыре... пять, шесть! Еще один! Это будет семь! Восемь! Девять черномазых. Черным-черно! Черно, как в заднице.

Кто-то засмеялся. Всегда найдется человек, особо восприимчивый к юмору.

— Не понимаю, как этим придуркам удается выжить в негритянском квартале, — сказал я.

— У меня на этот счет имеется своя теория, — сказал Дэвин. Томми тем временем поставил перед ним три кружки пива и стакан с виски. Он не успел еще обслужить нас с Энджи, как виски исчезло в пасти Дэвина, который тотчас вслед за тем облапил запотевшую кружку и ополовинил ее. — Холодное. Так вот, теория следующая. Имеется два пути: либо перебить их, либо махнуть на них рукой — пусть живут, все равно не переделаешь. Мне представляется, что местные жители просто уже устали их убивать. — Он вылил в глотку вторую половину кружки. Его сигарета не догорела еще до половины, а двух третей заказа как не бывало.

Когда приходится пить с Дэвином, я неизменно чувствую себя как «Чиветт» со спущенной покрышкой, пытающийся догнать «Порше». Томми поставил по кружке перед Энджи и мной, налил Дэвину еще порцию виски.

— Мой отец любил захаживать сюда, — сказала Энджи.

Дэвин, что называется — в мгновение ока, опростал стакан.

— Почему перестал? — осведомился он.

— Умер. Дэвин кивнул:

— Тогда конечно, — и взялся за вторую кружку. — Кензи, а твой героический отец посещал подобные заведения?

— Он пил исключительно у Воуна на Дот-авеню. Больше нигде не бывал. И еще любил повторять: «Мужчина, который не хранит верность своему бару, ничем не лучше бабы».

— Тонко подмечено, — сказала Энджи.

— Никогда его живьем не видал, — сказал Дэвин. — Только на фотографии. Ну, где он вытаскивает двоих детей с десятого этажа горящего дома. — Присвистнув, он прикончил пинтовую кружку. — Я тебе так скажу, Кензи: если ты унаследовал хотя бы половину его мужества, то сумеешь отбиться.

На дальнем конце стойки грянул хохот. Рой, пьяно подпрыгивая на коленях, тыкал пальцем в экран, приговаривая: «Ниггер, ниггер, ниггер, ниггер». Скоро пойдут в ход шуточки насчет СПИДа.

Поразмыслив над словами Дэвина, я сказал: — Тронут твоей заботой.

Скорчив гримасу, он отправил третью кружку по тому же адресу, что и первые две. Потом опустил ее на стойку, утер губы салфеткой для коктейлей. Потом промолвил: «Томми», — и широко, молодецки взмахнул рукой. Бармен сейчас же поставил перед ним еще две пинты пива и порцию виски и, когда она исчезла, налил следующую. Дэвин кивнул, и Томми удалился.

— Заботой? — переспросил детектив, развернувшись ко мне на табурете. Прозвучавший в это мгновение смех принято, кажется, называть сатанинским. — Много ли проку от моей заботы? Не знаешь? Так я тебе скажу — никакого. Меня заботит, что Бостон нынешним летом расколется надвое и никакими силами этого не предотвратить. Меня заботит, что слишком много людей гибнет в слишком юном возрасте за пару кроссовок, шляпу и пятерку, на которые еле-еле купишь дозу самого паршивого кокаина. И что? А ничего. Они продолжают гибнуть. Меня заботит, что этим придуркам — большим пальцем он показал на посетителей бара — позволили в свое время произвести на свет себе подобных, таких же точно безмозглых кретинов, которым, впрочем, их кретинизм не мешает плодиться как кроликам. — Он залпом выпил виски, и я понял, что везти его домой придется мне. Дэвин все чаще затягивался сигаретой и, опираясь о стойку, явно больше доверял правому локтю, нежели левому. — Мне сорок три года, — проговорил он, и Энджи кротко вздохнула. — Сорок три! У меня есть ствол, есть значок, я каждый вечер бываю в зонах действия разных банд и прикидываюсь перед самим собой, будто что-то делаю. Однако моя озабоченность никак не влияет на то обстоятельство, что я ничего не делаю. Я вхожу в дома, и в меня стреляют, и дети плачут, и их матери поднимают крик, и кого-то убивают, а других арестовывают. А потом отправляюсь домой, в свою поганую маленькую квартирку, грею себе еду в микроволновке и ложусь спать, чтобы утром все начать сначала. И вот, — сказал он, — моя жизнь.

Я сделал Энджи знак бровями, и она слегка улыбнулась — мы оба помнили, как вчера в часовне она мне сказала: «И это — моя жизнь?» Что-то больно много народу решило в эти дни призадуматься над своей жизнью. Судя по Дэвину и Энджи, решение не самое блистательное.

— Поглядите только, как летит этот черномазый, — сказал кто-то на другом конце стойки.

— Чего ж ему не лететь, — отозвался Рой. — Он небось с двух лет привык от полиции улепетывать. Может, он и сейчас думает, что у него в руках не мяч, а краденый приемник.

Снова раздался смех. Бездна остроумия.

Дэвин теперь рассматривал их сквозь завесу дыма, поднимавшуюся от его сигареты. Он глубоко затянулся, порядочный столбик пепла упал на стойку. Дэвин словно и не заметил его, хотя половина пришлась ему на руку. Он допил пиво, снова воззрился на Роя и его соседей, и взгляд этот вселил в меня стойкое предчувствие того, что заведению сейчас будет нанесен материальный ущерб. Раздавил в пепельнице сигарету, выкуренную до половины, и встал.

— Дэвин, — сказал я и вытянул руку, почти коснувшись его запястья.

Он откинул ее в сторону, словно турникет на входе в подземку, и двинулся вдоль стойки. Энджи, развернувшись на винтовом табурете, провожала его глазами.

— Насыщенное событиями утро.

Дэвин дошел до противоположного конца бара. Один за другим посетители бара оборачивались, ощутив за спиной его присутствие. Он стоял, слегка расставив ноги, прочно упершись ими в пол, опущенные вдоль тела руки чуть покачивались, а кисти описывали небольшие круги.

— Прекрати, сержант. Только не здесь, — сказал Томми.

— Подойди сюда, Рой, — негромко произнес Дэвин.

— Ты мне? — спросил тот, слезая со стойки.

Дэвин кивнул.

Рой стал проталкиваться через толпу своих дружков, на ходу оправляя рубашку, но через секунду та, открывая живот, упрямо лезла вверх, словно незакрепленная портьера.

— Ну?

Прежде чем кто-либо заметил взмах и удар, рука Дэвина уже вернулась в первоначальное положение и снова повисла вдоль туловища. Голова Роя откинулась назад, ноги подкосились, и в следующий миг он уже лежал на полу, и кровь, заливая ему лицо, хлестала из разбитого носа небольшим фонтаном.

Дэвин поглядел на него и легонько потыкал носком башмака.

— Рой, — сказал он и ткнул чуть сильней. — Рой, я к тебе обращаюсь.

Застонав, тот попытался приподнять голову.

— Один мой черномазый друг просил передать тебе это. Сказал, ты поймешь, — сказал Дэвин.

Он вернулся на свое место, уничтожил еще одну пинту пива и снова закурил.

— Ты как считаешь? Теперь Рой озаботился?

Глава 19

Мы покинули бар час спустя. Дружки Роя уже вынесли его наружу и, кажется, отправили в госпиталь «Скорой помощи». Проволакивая его к дверям, они с весьма мужественным вызовом взирали на нас с Энджи, но одновременно отводили глаза от Дэвина, словно перед ними был антихрист.

Чтобы компенсировать Томми отток посетителей, Дэвин напил у него на лишние двадцать долларов.

— Широкая у тебя натура, сержант, — сказал тот. — Отныне так и будет? В неудачные для бизнеса дни я смогу рассчитывать на тебя?

— Можешь, — прохрипел Дэвин, и его мотнуло к дверям.

Мы с Энджи догнали его на улице.

— Давай-ка я тебя отвезу домой, — предложил я.

Дэвин неверными шагами пер к парковке.

— Очень тебе благодарен, Кензи, но я не хочу растерять навыков вождения.

— Не понимаю, — сказал я.

— Если мне вновь случится сесть за руль поднабравшись, я вспомню, как я это делал сегодня. — Он повернулся и двинулся к машине, пятясь задом.

Вопреки моим ожиданиям не свалившись, он добрался до своего ржавого «Камаро» и выудил из кармана ключи.

— Дэвин, — сказал я и шагнул к нему, намереваясь перехватить его.

Ухватив меня за ворот рубашки так, что костяшки пальцев уперлись мне в кадык, он сделал вместе со мной несколько шагов. Потом сказал: «Кензи... Кензи...» — и повалил меня спиной на капот. Другой рукой слегка потрепал меня по щеке. Ручищи у этого Дэвина — как грабли.

— Кензи, — повторил он, и взгляд его стал жёсток. Он медленно повел головой из стороны в сторону. — За руль сяду я. Хорошо?

Он разжал кулак и разгладил мою смятую рубаху. Улыбнулся без тени сердечности. Повернулся к своей машине и кивнул Энджи. Открыл дверцу, взгромоздился на сиденье. Со второго поворота стартера мотор заработал, машина рявкнула, обдав нас облаком выхлопных газов, и выпрыгнула на улицу. Дэвин влился в поток, подрезал «Вольво» и исчез за углом. Я поднял брови и присвистнул. Энджи пожала плечами.

Мы отправились в центр города и, отдав деньги, сопоставимые с платой за обучение на медицинском факультете, вывели со стоянки наш служебный драндулет. Энджи отконвоировала меня в гараж и, после того как «Порше» вновь обрел отчий дом, подвинулась на сиденье, уступая мне место. Я сел за руль и погнал эту кучу металлолома на колесах в сторону Кембридж-стрит.

Мы ехали по городу. Миновали то место, где Кембридж переходит в Тремонт, и площадь, где так недавно под ярким утренним солнышком валялась сломанной куклой Дженна, и останки старой Комбат-зоун, медленно, но верно умирающей от рук прогресса и расцвета порновидеопродукции. В самом деле, зачем дрочить в зале кинотеатра, если можно делать это в уюте собственной гостиной?!

Потом мы покатили по Южному Бостону, который все, кроме туристов или тех, кто поселился у нас недавно, называют просто «Юг». Мимо тянулись ряды обшарпанных трехэтажных домов, стоявших плотно, как фанаты на рок-концерте. Юг меня потрясает. Большая его часть — бедная, тесная, беспокойная и неприглядная — ничем, пожалуй, не уступит пресловутому нью-йоркскому Бронксу — грязному, скверно и скудно освещенному, заполненному злобными панками с бейсбольными битами в руках. Однажды на шествии в День святого Патрика некий очень типичный ирландский паренек с трилистником на майке повстречал кучку других ирландских юнцов с точно такими же трилистниками. Вся разница была лишь в том, что у него на майке зеленые буквы складывались в слово «Дорчестер», а у них — в слово «Юг». Разница оказалась для него роковой — его сбросили с крыши.

Мы въехали в Дорчестер, покрутились по периметру Коламбия-парка, и я затормозил у церкви. Еще на лестнице были слышны телефонные звонки. Что за день такой? На десятом звонке я успел схватить трубку:

— Кензи — Дженнаро.

Энджи хлопнулась в свое кресло, а неизвестный голос произнес:

— Не вешайте трубку. С вами будут говорить.

Я обошел стол кругом, уселся, в ответ на вопросительный взгляд Энджи пожал плечами. В этот момент трубка ожила:

— Мистер Кензи?

— Я за него.

— Я говорю с Патриком Кензи? — Мой собеседник явно не привык общаться с такими вот умниками.

— Допустим. А с кем имею честь?

— Значит, ты и есть Кензи, — произнес голос. — Как дышится?

Я глубоко, со всхлипом, вдохнул воздух и шумно выдохнул:

— Замечательно, особенно с тех пор, как я бросил курить.

— Угу-у. — Слова моего собеседника падали медленно, как кленовые листья. — Лучше бы тебе не привыкать к этому занятию. Не то втянешься — жалко будет бросать. А придется. — В его интонациях все еще ощущались тягуче-ленивые южные нотки, не уничтоженные долгими годами житья на севере.

— Ты всегда так говоришь, Сосия, или только сегодня потянуло на иносказания?

Энджи выпрямилась в кресле и подалась вперед.

— Ты еще коптишь небо, Кензи, по одной-единственной причине: нам надо с тобой обсудить кое-что. Но я могу послать кого-нибудь, и тебе сломают хребет. Важно только, чтобы ты мог шевелить языком.

Я поскреб неожиданно зачесавшуюся поясницу.

— Что же, Сосия, присылай. Проведу еще пару-тройку ампутаций. Скоро вся твоя банда останется без рук без ног.

— Легко храбриться, сидя в офисе — светло, тепло и безопасно.

— Ничего не попишешь, Марион, дела надо делать.

— Ты сидишь? — спросил он.

— Угадал.

— Сидишь в кресле возле кассетника?

Все нутро мне внезапно обжег ледяной холод.

— Ну, сиди-сиди. Только не вставай, если не хочешь увидеть, как твоя оторванная задница вылетит в окно. — Сосия хихикнул. — Счастливо оставаться, Кензи. — Он повесил трубку.

— Не шевелись, — сказал я Энджи, хотя она-то как раз могла шевелиться сколько влезет.

— Что? — Она поднялась на ноги.

В комнате ничего не взорвалась, но я все-таки здорово перетрусил. Что ж, по крайней мере, теперь мы могли быть уверены, что Сосия не заложил бомбу и под ее кресло — так, для смеху.

— Сосия сообщил, что под моим креслом — бомба.

Энджи застыла как в столбняке, превратилась в восковую фигуру, не успев опустить поднятую ногу. При слове «бомба» такое иногда случается.

— Позвонить в полицию? — выговорила она после глубокого вздоха.

Я же старался не дышать. Существует возможность, внушал я себе, что кислород, попав ко мне в легкие, усилит давление на нижние конечности и тем самым приведет к детонации. Однако не исключен иной, не менее чудовищный замысел — взрывное устройство сработает, когда давление не увеличится, а уменьшится, то есть когда я выдохну. Так или иначе, я не дышал.

— Позвони, — сказал я, и сам удивился тому, как потешно звучит голос, когда говорящий задерживает дыхание: натуральный утенок Дональд, больной простудой. Потом закрыл глаза и добавил: — Нет, постой. Сперва посмотри под креслом.

Это было старое деревянное кресло. Учительское кресло.

Энджи положила трубку. Опустилась на колени возле кресла. Все это заняло у нее довольно много времени — никому ведь не хочется оказаться нос к носу со взрывным устройством. Она засунула голову под кресло, и я услышал, как она шумно выдохнула:

— Ничего не видно.

Я снова начал было дышать, но тут же прекратил. Может быть, взрывчатка заложена в дерево.

— Посмотри, — прокрякал я. — Рама не повреждена?

— Что? — спросила Энджи. — Я не понимаю.

Зажмурившись, я выдохнул и повторил вопрос. Энджи обследовала кресло часов шесть или семь — так мне, по крайней мере, показалось — и наконец сообщила:

— Нет. — Она выползла из-под кресла и уселась на полу. — Под креслом нет бомбы, Патрик.

— Это замечательно, — улыбнулся я.

— Ну?

— Что «ну»?

— Вставать собираешься?

Я представил свой зад, проносящийся у меня над головой.

— Что за спешка?

— Никакой спешки. Так встанешь или нет?

— Может, мне здесь нравится.

— Вставай, — сказала она и сама поднялась с пола. Протянула ко мне руки. — Вставай. Иди ко мне.

И я послушался. Оперся о подлокотники и сделал попытку встать. Ничего не вышло. Мозг отдавал приказы, но тело выполнять их не желало. Насколько профессионально работают люди Сосии? В силах ли они заложить взрывчатку в кресло, не повредив его? Разумеется, нет. Много есть на свете способов умерщвлять людей, но чтобы в тонкой деревянной раме оказалась абсолютно незаметная бомба... Первый раз слышу. Не исключено, конечно, что мне будет оказана честь стать первопроходцем.

— Юз...

— Что?

— Готов? Давай!

— Ладно. Вообще-то...

Энджи схватила меня за руки и выдернула из кресла. Я упал на нее, и мы повалились на стол. Взрыва не последовало. Энджи рассмеялась так, будто в ней самой что-то взорвалось, и я понял, что она не вполне была уверена в успехе нашей операции. И все же она помогла мне выбраться с проклятого кресла.

Я тоже рассмеялся. Так смеется человек, неделю не смыкавший глаз, человек, идущий по лезвию бритвы. Я стоял вплотную к Энджи, крепко обхватив ее талию, и чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь. Нас обоих пробила испарина, но глаза ее мерцали, зрачки расширились, будто мгновение, так и не ставшее для нас последним, опьянило ее.

В это мгновение я и поцеловал Энджи. Она вернула мне поцелуй. Внезапно все обрело особую резкую отчетливость — и донесшийся снизу звук автомобильного клаксона, и аромат свежего летнего воздуха, перемешанного с весенней пылью, осевшей между стеклами, и солоноватый вкус испарины, выступившей на лбу, и легкая боль, которую я ощущал на не до конца еще заживших губах, и горьковатая свежесть светлого пива, выпитого час назад, но все еще холодившего язык и зубы Энджи.

Но тут зазвонил телефон.

Энджи откинулась назад, упершись ладонями мне в грудь, потом, скользнув вдоль стола, высвободилась из моих объятий. Она продолжала улыбаться, но теперь в этой улыбке сквозило недоверие, а в глазах появилось странное выражение — нечто среднее между сожалением и страхом. Один бог знает, какое лицо было в эту минуту у меня.

— Алло, — хрипло ответил я.

— Все еще сидишь?

— Уже не сижу. Смотрю в окно на свой улетающий зад.

— Ага. Ладно, Кензи, считай, что тебя предупредили.

— Чем могу служить, Марион?

— Приходи, повидаемся, побеседуем.

— Достоин ли я такой чести?

— Вполне. — Сосия мягко засмеялся.

— Видишь ли, Марион, у меня до самого октября все расписано по минутам. Дел невпротык. Попробуй позвонить мне перед Днем всех святых.

На это он сказал лишь:

— Хоу-стрит, дом номер двести пять.

Это был адрес Энджи.

— Где и когда? — спросил я.

Вответ он снова негромко засмеялся. Сосия видел меня насквозь, знал это и знал, что я тоже это знаю.

— Встретимся где-нибудь в людном месте, чтобы у тебя возникла иллюзия безопасности.

— Предложение сделало бы честь белому человеку.

— На Кроссинге. В два часа. Перед «Барнс энд Ноубл». И ты уж, будь добр, приходи один, а не то мне придется нанести визит по упомянутому мною адресу.

— Даунтаун-Кроссинг, — повторил я.

— В два часа.

— Ладно. Я буду чувствовать себя в безопасности.

И снова он засмеялся. Теперь я понял, что это его манера.

— Давай, — сказал он. — Чувствуй. — И дал отбой.

Я повесил трубку и взглянул на Энджи. Комната все еще хранила память о соприкосновении наших губ, о моей руке, касавшейся ее волос, о ее груди, вздымавшейся и опадавшей у моей груди.

Энджи сидела в своем кресле, отвернувшись к окну.

— Я не стану говорить, что мне это не понравилось, потому что мне понравилось, — сказала она, не поворачиваясь. — И винить тебя не стану, потому что сама виновата не меньше. Но больше этого не будет.

Вот и найди брешь в этой стене.

Глава 20

Я спустился в подземку, доехал до станции «Даунтаун-Кроссинг», поднялся по ступеням, не мытым со времен президента Никсона, и вышел на Вашингтон-стрит. Даунтаун-Кроссинг — старый торговый район; в те стародавние времена, когда магазины назывались магазинами, а никакими там не бутиками, здесь были универмаги и торговые центры. В конце семидесятых — начале восьмидесятых здесь, как и почти по всему городу, шла генеральная реконструкция: дома либо сносили, либо перестраивали. Но несмотря на все пертурбации, в районе открылось несколько бутиков и бизнес возродился. Возродился, да и помолодел — сюда пришли люди, которым осточертели универмаги, те, кто все привык делать не спеша, закоренелые горожане, не желающие заживо похоронить себя в предместьях.

Три квартала Вашингтон-стрит, где и находится большинство магазинов, — пешеходная зона, и вся улица в этом районе — и тротуары, и мостовая — кишмя кишит народом: кто спешит за покупками, кто уже отоварился и возвращается домой, но основная масса просто слоняется без дела. Вдоль тротуара напротив «Файленс» выстроились в ряд тележки с гамбургерами, хот-догами, сигаретами и прохладительными напитками, а сам тротуар оккупировали подростки — парни и девицы, черные и белые. Они глазели на товар, выставленный в витринах, отпускали шуточки в адрес взрослых прохожих; несколько парочек целовались взасос — страстно, ничего не видя и не слыша, что свойственно юным влюбленным, еще не успевшим переспать друг с другом. На другой стороне улицы перед входом в «Корнер» — мини-маркет, в котором разместились магазинчики типа «Товары в дорогу», а также кафе, где в день случалось по три-четыре потасовки, — кучка черных подростков крутила транзистор. Мощные аккорды «Страха перед черной планетой» в исполнении Чака Д. и «Врагов общества» громовыми раскатами вырывались из динамиков размером с автомобильное колесо. Добившись должного уровня и качества звука, подростки отошли подальше и стали наблюдать за реакцией прохожих, обходящих их тусовку стороной. Я приглядывался ко всем черным, выхватывая глазами лица из плотной толпы, пытаясь определить, где здесь люди Сосии, но ничего у меня не получалось. Многие черные были просто частью толпы — одни шли за покупками, другие возвращались с покупками; но ничуть не меньше было и таких, что держались кучками, и был у некоторых из них этакий ленивый, таящий в себе смерть взгляд — взгляд хищника, высматривающего жертву. В толпе сновало и немало белых, видок у которых был ничуть не лучше, но в данный момент они меня не интересовали. О Сосии мне было известно немногое, но одно я знал наверняка — он не из тех предпринимателей, кто набирает работников вне зависимости от цвета их кожи.

Я сразу же понял, почему Сосия забил мне стрелку именно в этом месте. Покойник может мирно пролежать на тротуаре лицом вниз не меньше десяти минут, прежде чем какой-нибудь прохожий остановится полюбопытствовать, на что это такое он там наступил. В качестве места встречи людные места лишь ненамного безопаснее заброшенных складов, где, по крайней мере, почти всегда имеется пространство для маневра.

Я стал наблюдать за противоположной стороной улицы, от «Корнера» и дальше. Взгляд мой скользил по лицам людей, плывущих в толпе, причем вычерчивалась замысловатая траектория — снизу вверх и слева направо, как будто читаешь нотную запись. По мере того как людской поток приближался к «Варне энд Ноубл», взгляд мой замедлялся. Здесь толпа редела, да и подростков в ней особо не замечалось. Что ни говори, книжные магазины — далеко не идеальное место для тусовок юного поколения. Я пришел на десять минут раньше, чем мы договаривались, и рассчитывал, что Сосия со своей командой прибудет на место за двадцать минут до меня. Однако я так его и не высмотрел, а затем перестал на это и надеяться — просто вдруг почувствовал, что он вот-вот подберется вплотную и уткнет мне пистолет между лопаток.

Но стволом меня ткнули не между лопаток, а в бок, под ребра. Здоровенная дура сорок пятого калибра казалась еще больше: на дуло была насажена мерзкого вида штуковина — глушитель. И держал пистолет не Сосия. Щекотал меня под ребрами какой-то сопляк лет шестнадцати-семнадцати, хотя точно определить его возраст не берусь: глаза его прятались за темными солнечными очками в красной оправе, а на брови была надвинута черная кожаная фуражка. Он сосал леденец, перекатывая его языком из одного уголка рта в другой. При этом он широко улыбался — так, словно только что потерял невинность.

— Спорим, тебе чертовски жаль, что на этот раз тебя опередили. Что, не так? — сказал он с издевкой.

— В чем опередили? — поинтересовался я.

Из толпы, с пистолетом наизготовку, вынырнула Энджи. Ее длинные черные волосы были убраны под кремовую «федору», на носу сидели темные очки, размером поболее тех, что были на этом пареньке. Описывая дулом пистолета круги в сантиметре от его детородных органов, она сказала:

— Всем привет!

Поскольку с его лица улыбка мгновенно исчезла, мне пришлось заменить ее собственной.

— Уже не смешно, да? — осведомился я.

Толпа обтекала нас, не ускоряя и не замедляя движения, — как эскалатор. Никому до нас не было дела. Близорукость, свойственная жителям больших городов.

— Ну, и что же дальше? — спросила Энджи.

— Все будет зависеть от обстоятельств, — раздался голос Сосии.

Он возник позади Энджи, и, судя по тому, как она внезапно напряглась, тоже пришел не с пустыми руками. Я сказал:

— Это довольно глупо.

И так вот вчетвером стояли мы посреди многотысячной толпы, образуя некую сложную молекулу, состоящую из атомов, связанных друг с другом посредством толстеньких металлических трубочек. Когда какой-то прохожий случайно задел меня плечом, я взмолился про себя, чтобы спусковые крючки оказались достаточно тугими.

Сосия смотрел на меня, и на его помятом жизнью лице застыло выражение полнейшего благодушия.

— Начнете стрелять — живым отсюда уйду я один. Как вам такой расклад?

Казалось, что расклад в его пользу. Он застрелит Энджи, Энджи — парня с леденцом, а уж тот определенно успеет уложить меня. Но так казалось лишь на первый взгляд.

— Что ж, Марион. Сам видишь, народу нас здесь собралось, как на выставке японской видеотехники, и я не думаю, что еще один человек будет лишним. Посмотри-ка на «Барнс энд Ноубл».

Он медленно повернул голову, окинул взглядом противоположную сторону улицы и не заметил ничего подозрительного.

— Ну и что там?

— Крыша, Марион, крыша. Ты на крышу посмотри.

Впрочем, и на крыше ничего особо интересного он не увидел. Разве что оптический прицел и ствол винтовки Буббы. Прицел как прицел, только вот с большим увеличением. И промазать из винтовки с таким прицелом можно было лишь в случае внезапного солнечного затмения. Да и то если тому, в кого целятся, очень повезет.

— Он нас всех видит, Марион. Стоит мне кивнуть, и ты пойдешь первым номером, — сказал я.

— И прихвачу с собой твою подружку, — огрызнулся Сосия. — Можешь мне поверить.

Я пожал плечами:

— Да не подружка она мне.

— Тебе как бы на нее наплевать, а, Кензи? Заливай кому другому... — начал было Сосия, но я прервал его:

— Послушай, Марион, возможно, ты к такому и не привык, но на этот раз ты влип, и времени все это обмозговать у тебя не много. — Я посмотрел на Леденчика. Взглянуть ему в глаза я не мог, но зато отчетливо видел, как по лбу его ручьями струится пот. Столько времени держать в руке пистолет, да еще в такой ситуации — дело не из легких. Я повернулся к Сосии. — Тому парню, что засел на крыше, может взбрести в голову что угодно, и он не любит долго раздумывать. Представь себе, что он успеет дважды спустить курок — а он успеет, — тут я посмотрел на Леденчика, — и прихлопнет вас обоих. Так что отстреливаться вам уже не придется. Такое решение он может принять самостоятельно, и откроет огонь еще до того, как я кивну. До того, как я что-то успею предпринять. С ним уже такое бывало. Объяснял, что услышал внутренний голос. Неустойчивая психика у человека, ничего не скажешь. Ты меня слушаешь, Марион?

Сосия был у себя дома — где бы ни находился такой «дом», люди вроде него приходят туда прятать свои страхи и опасения. Он медленно обвел взглядом Вашингтон-стрит, посмотрел в одну сторону, в другую, но на крышу так и не взглянул. Думал он довольно долго, затем посмотрел на меня:

— Какие мне будут гарантии, если я уберу пистолет?

— Никаких, — отрезал я. — Если тебе нужны гарантии — обратись в страховое агентство. Могу порекомендовать «Серс». Я же могу гарантировать лишь одно: если не спрячешь ствол — ты покойник. — Я посмотрел на Леденчика. — А если этот парень не уберет свою пушку, я прикончу его из его же оружия.

— Это мы еще посмотрим, — храбрясь, проговорил Леденчик, но голос его звучал хрипло и то и дело срывался, оттого, что парень не решался вздохнуть полной грудью.

Сосия еще раз оглядел улицу и пожал плечами. Из-за спины Энджи показалась его рука. Он держал пистолет — «брен» калибра девять миллиметров — так, чтобы я мог его видеть, затем обошел Энджи и положил пистолет в карман пиджака. — Леденчик, убери свою пушку, — велел он.

Оказывается, я угадал его кличку. Ай да Кензи, сыщик-экстрасенс! Леденчик выпятил губу и тяжело задышал, показывая мне, какой он крутой; пистолет по-прежнему упирался мне в бок, но взвести курок он забыл. Глупо. Всем своим видом он демонстрировал свою лихость — но не потому, что был так бесстрашен, напротив, он был перепуган до смерти. Обычно устрашающий вид производит впечатление. Но он дал маху — уж слишком долго смотрел он мне в глаза, доказывая, что дело я имею с настоящим мужиком, а не с пацаном сопливым. Я слегка развернул бедро — почти незаметное движение, и его пистолет тут же уставился дулом в небо. Я схватил его за руку, сжимавшую пистолет, ударил лбом в переносицу, так, что его шикарные очки треснули пополам, и пистолет, который он так и не выпустил, уткнулся ему в живот. Я взвел курок:

— Хочешь помереть?

— Отпусти парня, Кензи, — попросил Сосия.

Леденчик все ерепенился.

— Надо будет, и помру, — огрызнулся он, пытаясь освободить руку. Из носа густой струей текла кровь. Было не похоже, что жизнь ему была совсем уж не в радость, но и особого нежелания отправиться на тот свет он также не выказывал.

— Ладно, — сказал я. — Но если ты, Леденчик, еще хоть раз попытаешься играть со мной в войнушки, тебе не жить. — Я поставил пистолет на предохранитель, вырвал его из потной руки и положил себе в карман. Потом вскинул ладонь, и винтовка Буббы исчезла из виду.

Леденчик тяжело дышал, сверля меня глазами. Я отобрал у него нечто большее, чем просто пистолет. Я лишил его чести, а в его мире — это единственный ценный товар. Можно не сомневаться, что при первом же удобном случае этот ублюдок убьет меня. За последние дни я обрел бешеную популярность.

— Леденчик, исчезни. И скажи остальным, чтобы тоже валили. Я подгребу к вам попозже, — сказал Сосия.

Парень одарил меня напоследок взглядом, полным ненависти, и смешался с толпой. Но никуда он не пошел, и я прекрасно это знал. Да и дружки его — кто бы и где бы они ни были — никуда не делись: они явно торчали в толпе, не выпуская из виду своего короля. Не такой уж дурак этот Сосия, чтобы остаться без прикрытия.

— Ну, тронулись. Пойдем посидим в... — предложил он.

— А давай никуда не пойдем, а присядем где-нибудь здесь, — сказал я.

— Я-то имел в виду местечко поуютнее, — стал торговаться Сосия.

— У тебя нет выбора, Сосия. — Энджи кивнула в сторону «Барнс энд Ноубл»...

Мы миновали «Файленс», зашли в скверик рядом с магазином и уселись на каменной скамейке. На крыше соседнего дома опять блеснула оптика прицела. Мы были под наблюдением, и Сосия не мог не понять этого.

— Марион, а скажи-ка ты, почему бы мне не разделаться с тобой прямо здесь и прямо сейчас? — спросил я его.

— Не пугай, — улыбнулся он. — Ты и так уже по уши в дерьме — мои ребятишки такое не прощают. Хочешь наплевать на это — давай, валяй, но помни, что я для своих пацанов — как бог. Станешь первой жертвой священной войны.

Ненавижу такую неоспоримую правоту.

— Ладно. Тогда скажи, почему ты до сих пор не прикончил меня?

— А дядя добрый. Иногда это с ним случается.

— Марион, — сказал я с укоризной.

— Какая тебе разница? — ответил он. — Хотя я запросто мог бы прихлопнуть тебя уже за то, что ты всю дорогу называешь меня «Марион». — Он уселся на скамейку, поставил ногу на сиденье, обхватил колено руками. Человек вышел подышать свежим воздухом.

— А что же тебе все-таки от нас надо, Сосия? — спросила Энджи.

— Во всяком случае — не тебя, девочка. Сделала свое дело — иди гуляй и занимайся, чем хочешь. А нужен нам он. — И он ткнул пальцем в мою сторону. — Встревает в чужие дела, убил одного из моих лучших людей, лезет, куда не просят...

— Многие мужья в нашем квартале тоже жалуются на это, — сказала Энджи.

Ай да Энджи! Скажет так скажет.

— Шути-шути, — сказал Сосия. — Но ты-то, — он посмотрел на меня, — знаешь, что это не шуточки. Конец тебе, Кензи, конец.

Я хотел было ответить поостроумней, но ничего смешного в голову не приходило. Совсем ничего. Счетчик и в самом деле начал тикать.

— Вот именно, — ухмыльнулся Сосия. — Сам ведь понимаешь, что тебе недолго осталось. Ты до сих пор жив лишь потому, что Дженна кое-что тебе вручила и кое-что передала на словах. И где же это?

— В надежном месте, — ответил я.

— "В надежном месте", — повторил он, слегка гнусавя, как при насморке, явно передразнивая выговор белых южан. — Ладно. А почему бы тебе не сказать мне, где оно, это место?

— Да я и сам не знаю, — ответил я. — Дженна мне так и не сказала.

— Дураком меня не считай, — сказал он, придвинувшись ко мне.

— Я не стану здесь выворачиваться наизнанку, чтобы убедить тебя, Марион. Я тебя просто предупреждаю: когда ты разворотишь мою квартиру, выпотрошишь все ящики в шкафах и столах моего офиса и ничего при этом не найдешь, то не стоит тебе особенно удивляться.

— А что, если я попрошу своих друзей и мы выпотрошим тебя?

— Ваше право, — согласился я. — Но лучше не стоит. Целей будете — и ты, и твои друзья. Ведите себя прилично.

— Это с какой же стати? Разве ты, Кензи, ведешь себя прилично?

Я кивнул:

— В данном случае — да. А Энджи, может быть, даже еще приличнее. А тот парень на крыше нас обоих за пояс заткнет.

— И при этом еще он недолюбливает черных, — добавила Энджи.

— Ага, так вот в чем ваше приличие! Создали себе ячейку ку-клукс-клана, а черному человеку уже и дышать нечем?

— Вы уж простите нас, мистер Сосия, но цвет кожи здесь ни при чем, — успокоил я его. — Ты, сука, — отпетый преступник. Ты подонок, нанимаешь молокососов для грязной работы. Самому-то ручки пачкать небось не хочется? А черный ты или белый — это нам без разницы. Можешь попробовать остановить меня. Есть шанс на то, что у тебя это получится и я умру. Но его ты не остановишь. — Сосия посмотрел на крышу. — Он достанет тебя и всю твою банду, всех вас перестреляет, а заодно с вами — половину Бэри, такой вариант не исключается. Совести у него ничуть не больше, чем у тебя, а уважения к закону — еще меньше.

— Что, запугать меня хочешь? — рассмеялся Сосия.

Я покачал головой:

— Тебя не запугаешь. Такие, как ты, ничего не боятся. Но смерти тебе не миновать. И если убьют меня, то и ты концы откинешь. Прими это за факт.

Он откинулся на спинку скамейки. Мимо нас бесконечным потоком текла толпа, посверкивал на прежнем месте прицел Буббы. Сосия снова боднул головой воздух:

— Ладно, Кензи. На этот раз твоя взяла. Но это еще ничего не значит, за Куртиса ты ответишь. Даю тебе двадцать четыре часа, чтобы найти то, что мы оба ищем. Если я найду раньше тебя или ты опередишь меня, но тут же не отдашь находку мне, то жизнь твоя и гроша ломаного стоить не будет.

— Как и твоя.

Он поднялся:

— Вот что я скажу тебе, белый. Многие и в течение многих лет пытались меня убить. Ни у кого пока что это дело не выгорело.

Он двинулся прочь, направляясь к толпе. Оптический прицел на крыше дома смещался следом, не отставая ни на пядь.

Глава 21

Бубба поджидал нас у автостоянки на Бромфильд-стрит, где Энджи оставила нашу колымагу. Он стоял у ворот и, запустив в рот пластинку жевательной резинки размером с цыпленка, выдувал такие пузыри, что случайным прохожим приходилось жаться к обочине.

— Здорово! — сказал он, когда мы подошли к нему, и выдул очередной пузырь. Кладезь красноречия этот наш Бубба.

— Здорово! — сказала Энджи густым баритоном, под стать его голосу. Она обняла его за талию, прижалась к нему и вдруг взвизгнула: — Боже мой, Бубба! Что это у тебя там — русский автомат? Или ты так рад нашей встрече?

Бубба густо покраснел, и на его массивное, грубо вытесанное лицо выплыла застенчивая улыбочка — этакий второклассник, который, несмотря на свой херувимский вид, втихаря засыпает карбид в унитазы.

— Кензи, убери ее, — сказал он.

Энджи приподнялась на цыпочках и легонько укусила его за ухо:

— Бубба, мне нужен такой мужчина, как ты.

Он хихикнул. Вы подумайте — психопат размером с бегемота и с ярко выраженными антисоциальными установками хихикает и мягко отстраняет от себя Энджи. В этот момент он походил на Трусливого Льва из известной сказки, и я ждал, что он вот-вот замурлычет. Но он сказал человечьим голосом:

— Да ведь так и ухо откусить можно, — и посмотрел на нее: не обиделась ли?

Энджи, заметив, что он с трудом подавляет возникшее желание, захихикала, прикрывая рот ладошкой.

Бубба и есть Бубба. Такой вот любвеобильный социопат.

По пути на стоянку я сказал:

— Бубба, ты сможешь в ближайшее время не отлучаться надолго? Надо бы подстраховать нас, простых смертных.

— О чем речь, Патрик. Я вас не брошу. Куда вы, туда и я. — Он развернулся и ласково хлопнул меня по плечу, которое онемело минут на десять, если не больше. И все же это не сравнить с тем, как бьет Бубба во гневе. Несколько лет назад, когда единственный раз за все время нашего знакомства у меня хватило глупости не согласиться с ним, я такой удар получил и целую неделю не мог избавиться от звона в ушах.

Мы нашли нашу машину, влезли, расселись. Когда мы выезжали из ворот, Бубба спросил:

— Значит, мы решили выкинуть эту шпану в их родную Африку? Или как?

— Видишь ли, Бубба... — начала было Энджи.

Но я-то знал, что читать Буббе лекции по расовым проблемам — пустая трата времени, и потому сказал лишь:

— Это не понадобится.

— Вот черт! — выругался Бубба и откинулся на спинку сиденья.

Бедняга. Автомат взведен, а бить пока не в кого.

* * *

Мы высадили Буббу у детской площадки, рядом с его жилищем. Он поднялся по бетонным ступенькам, прошел через лабиринт, сваренный из железных труб, и поплелся домой, обходя всякие там шведские стенки и катальные горки. Пнул попавшуюся под ноги пивную бутылку. Он шел сгорбившись, вобрав голову в плечи. Попалась под ноги другая бутылка, он поддал ногой и ее — так, что она пролетела над столиком, предназначенным для пирушки на свежем воздухе. Бутылка впилилась в бетонный забор и разлетелась вдребезги. Торчавшие у стола панки разом отвернулись, чтобы ненароком не встретиться с ним взглядом. Но он их даже не заметил. Не останавливаясь, Бубба шел к концу забора, где в дальнем углу бетонной стенки зияла дыра с аккуратно отогнутой арматурой. Буббе дыра эта была хорошо знакома. Протиснувшись сквозь нее, он оказался на пустыре, а продравшись сквозь заросли бурьяна, исчез за углом заброшенного завода. Этот завод и был его домом.

Там, на третьем этаже находилась его спальня — голый матрац, лежащий прямо на полу посредине комнаты, несколько ящиков виски «Джек Дэниэлс» и стереомагнитофон, день и ночь гонявший записи группы «Аэросмит». Второй этаж Бубба приспособил под арсенал, здесь же он держал пару питбулей по кличке Белкер и Сержант Эстерхаус. Передний двор охранял ротвейлер Стив. На тот случай, если всего этого и с самим Буббой в придачу окажется недостаточным для отпугивания представителей властей или нахалов, имеющих обыкновение без разрешения разгуливать по чужому участку, почти все помещение было заминировано, а проходы известны лишь хозяину. Однажды некий самоубийца вздумал заставить Буббу под дулом пистолета выдать эти схроны. Целый год потом этого типа по кусочкам собирали по всему городу.

— Если бы Бубба родился не в наше время, а, скажем так, в бронзовом веке, жил бы он припеваючи, — сказала Энджи.

Я посмотрел на зияющую дыру в заборе и сказал:

— По крайней мере, в те времена он обрел бы ту, которая оценила бы его чувствительную натуру.

Мы подъехали к колокольне, поднялись в офис и стали гадать, где бы Дженна могла устроить тайник.

— Помнишь ту комнату в баре, на втором этаже?

Я покачал головой:

— Если бы она и спрятала там бумаги, то ни за что бы не оставила после того, как мы явились за ней. Нет, бар место ненадежное.

Энджи согласно кивнула:

— С баром все ясно. Другие варианты есть?

— Банковские ячейки тоже отпадают. Дэвин все проверил, и врать он не станет. Может быть, в сейфе Симоны?

Она покачала головой:

— Ты был первым, кому она что-то показала, верно?

— Верно.

— А это значит, что ты был первым человеком, которому она доверилась. Она, судя по всему, поняла, что Симона слишком примитивно судит о Сосии. В чем была безусловно права.

— Допустим, что они уже побывали у нее на дому в Маттапане, обшарили всю квартиру и что-то нашли. Положим, что на данный момент у них на руках имеется все, что им надо. Тогда отчего же весь сыр-бор разгорелся? — сказал я.

— Ну и что же остается?

Мы молчали целых десять минут, так и не находя ответа.

— Ничего не придумать, мы по уши в дерьме, — констатировала Энджи, когда пошла одиннадцатая минута.

— Не слишком обнадеживает.

Энджи закурила, закинула ноги на стол и уставилась в потолок. Вылитый Сэм Спейд.

— А что мы знаем о Дженне? — спросила она.

— Мы знаем, что ее нет на свете.

Энджи кивнула:

— А кроме этого?

— Нам известно, что она была женой Сосии. Не знаю, регистрировали ли они свои супружеские отношения, но они имели место.

— И был от него сын по имени Роланд.

— И было у нее три сестры, проживающих в штате Алабама.

Она выпрямилась, спустила ноги на пол и стала задумчиво постукивать каблуками.

— Алабама... — протянула она. — Она все переправила в Алабаму.

Я стал обдумывать эту версию. Прошло уже много лет, как Дженна распрощалась со своими сестрами. С годами люди меняются. Могла ли она положиться на своих сестер? Могла ли доверять почте? Ей выпал шанс стать кому-то нужной, восстановить какую ни на есть, а справедливость. Хоть в малой степени отплатить за то, как обращались с ней люди всю ее жизнь. И неужели бы она рискнула потерей этого шанса, препоручив главное орудие своей мести нашей разгильдяйской почте или попытавшись переправить его с оказией?

— Нет, не думаю, — сказал я.

— А почему бы и нет? — вскипела Энджи. От собственных версий так просто не отступаются.

Я объяснил, почему это невозможно.

— Может, ты и прав, — сказала она, несколько поостыв. — Но давай оставим мои соображения как рабочую версию.

— Не возражаю. — Идея была неплоха, и в любом другом случае мы бы стали ее разрабатывать. Но это был не тот случай.

И вот так всегда. Мы сидим у меня в кабинете, перекидываемся идеями и ждем божественного откровения. Но не всегда Господь к нам благосклонен, и тогда мы начинаем мусолить каждую версию и, как правило — за редким исключением, — возвращаемся к тому, что было ясно с самого начала.

— Нам известно, что несколько лет назад у нее возникли проблемы с кредиторами, — сказал я.

— Ну, и... — сказала Энджи.

— Ты же видишь — я напрягаю мозги. Я никому не обещал выдавать перлы мудрости.

Она нахмурилась:

— С полицией она дела не имела, так ведь?

— Ничего, кроме штрафов за парковку в неположенном месте.

Энджи выкинула сигарету в окно.

Я вдруг вспомнил, что у меня дома в холодильнике стоят несколько баночек пива. Стоят скучают, томятся в одиночестве.

— Но если ей выписывали штрафные квитанции... — начала Энджи.

Мы переглянулись и хором сказали:

— То где же ее машина?

Глава 22

Мы позвонили Джорджу Хигби в Бюро регистрации автотранспортных средств. Звонили раз пятнадцать, но в трубке раздавались лишь короткие гудки. Когда же наконец удалось дозвониться, автоответчик сообщил, что все номера заняты. Наш вызов принят, и ответ мы получим в порядке очереди. Ждите, не бросайте, пожалуйста, трубку. Поскольку особо срочных дел до конца месяца не предвиделось, я пристроил телефон на плече и стал ждать.

Тишина длилась минут пятнадцать; наконец на том конце раздался звонок — один, второй, третий, четвертый, пятый, шестой.

— Вы звоните в бюро регистрации автотранспортных средств, — сказал голос в трубке.

— Будьте добры, попросите Джорджа Хигби.

Не слушая, голос нес свое:

— Мы работаем с девяти ноль-ноль до семнадцати ноль-ноль с понедельника по пятницу. Для получения более подробной информации перейдите на тональный набор и наберите "1".

И прямо мне в ухо раздался писк: как раз в тот момент, когда до меня дошло, что сегодня — воскресенье. Если я нажму «единицу», то нарвусь на другой такой же автоответчик, он отошлет меня к третьему; в конце концов я дойду до белого каления и выкину телефон в окно, зато компьютеры Бюро вволю позабавятся.

Я просто без ума от современных технологий.

— Сегодня воскресенье, — сказал я и положил трубку.

Энджи посмотрела на меня:

— Молодец, мальчик. Если ты еще скажешь нам, какое сегодня число, то мы переведем тебя в школу для нормальных детей.

— У нас тут есть домашний телефон Джорджа?

— Должен быть. Поискать?

— Уж будь так добра.

Она подкатила стул к компьютеру и ввела свой пароль. Подождала, пока он загрузится, а затем так быстро забегала пальчиками по клавиатуре, что комьютеру пришлось попотеть, поспевая за ней. Так ему и надо. По выходным он небось треплется с компьютерами Бюро.

— Нашла.

— Тащи эту машину сюда, я ее поцелую.

Компьютер она мне не дала, но дала номер телефона.

Джордж Хигби был из тех бедолаг, которые шагают по жизни в надежде, что и остальной мир так же добродетелен, как и они сами. Каждое утро он просыпается с желанием переделать мир, с мечтой о том, чтобы этот мир стал хоть чуть-чуть лучше. Ему и в голову не приходит, что есть на свете люди, желающие заставить мир страдать. Даже после того, как его 16-летняя дочь сбежала с каким-то гитаристом, вдвое старше ее, который, накачав ее наркотиками, бросил в номере мотеля в Рино; даже после того, как она спуталась уж с совершеннейшими мерзавцами и в итоге стала торговать собой на задворках Вегаса; даже после того, как нам с Энджи удалось с помощью полиции штата Невада вырвать ее из рук этих подонков; даже после того, как этот свет очей его закатил истерику, обвиняя папашу во всем случившемся, — даже после всего этого Джордж встречает мир улыбкой, свойственной людям, у которых нет иных забот, как стараться быть добропорядочным и чутким да молиться о том, чтобы мир — хотя бы разок — вознаградил их. Джордж сделан из хорошего материала — именно на таком фундаменте зиждятся все религии.

Он взял трубку после первого же звонка. Такая уж у него привычка.

— Джордж Хигби, — услышал я его голос и не удивился бы, если бы он сказал: «Будем друзьями?»

— Привет, Джордж. Это Патрик Кензи.

— Ба! Патрик! — воскликнул он, и, должен признаться, восторг, звучащий в его голосе, передался мне. Ни с того ни с сего на меня нахлынули нежные чувства, мне стало казаться, я пришел в этот мир исключительно для того, чтобы второго июля позвонить Джорджу и тем самым доставить ему несказанное удовольствие. — Как поживаешь? — поинтересовался он.

— Отлично, Джордж. А у тебя как?

— Великолепно, Патрик. Просто великолепно. Не могу пожаловаться.

Джордж — один из тех, кто просто физически не может жаловаться.

— Джордж, — сказал я, — ты уж извини, звоню я тебе не просто так, а по делу, — и вдруг до меня дошло, что никогда я не звонил Джорджу «просто так», да и вряд ли когда позвоню. Но ничего похожего на чувство вины я не испытывал.

— Да ладно тебе, Патрик, — ответил он, несколько уняв свой восторг. — Ты человек деловой. Нужна моя помощь?

— Как там Сэнди? — поинтересовался я.

— Ты же знаешь, что за дети нынче пошли, — ответил он. — У нее такой возраст, что ей не до отца. Но, безусловно, это пройдет.

— Конечно, — поддакнул я.

— Пусть растут как знают.

— Их дело, — сказал я.

— Все равно потом вернутся к тебе.

— Конечно же вернутся, — утешил его я. В самом деле, куда они денутся?

— Да что это я все о себе да о себе? — сменил он тему. — На днях читал о тебе в газетах. У тебя все в порядке?

— Все нормально, Джордж. Ты же знаешь наши газеты — из мухи сделают слона.

— Случается. Но как бы мы без них жили?

— Я вот почему звоню тебе, Джордж. Мне нужен номер одного автомобиля, а ждать до завтра я не могу.

— А ты не пробовал запросить полицию?

— И не стану. Я должен разобраться в этом до того, как подключу полицию.

— Ладно, Патрик, — сказал он и задумался. — Ладно, — повторил он уже другим голосом: видно, что-то пришло ему в голову, — сделаем. Но тебе придется подождать. Мне нужно минут десять, чтобы получить доступ к нашему компьютеру. Тебя это устроит?

— Джордж, уж и не знаю, как тебя благодарить. Не торопись, я подожду сколько надо. — Я сообщил ему фамилию Дженны, номер водительских прав и ее адрес.

— Отлично. Пятнадцать минут, больше не потребуется. Я тебе перезвоню.

— У тебя есть мой телефон?

— Конечно, — ответил он. Можно подумать, мы храним номера телефонов людей, с которыми встречались пару раз два года назад.

— Спасибо, Джордж, — и я повесил трубку, не дожидаясь, пока он скажет: «Да не за что, это тебе спасибо».

Мы стали ждать. От нечего делать Энджи бросила в меня гуттаперчевым мячиком. Я поймал его и отпасовал ей. Так мы и перекидывались, пока она не сказала:

— К Дэвину на этот раз обращаться не станем?

— А на кой? — сказал я, отбив мячик.

— А почему бы и нет? — поинтересовалась она, сделав верхнюю подачу.

Я изловчился и перехватил мячик.

— Не будем, и все тут. Осторожней, кассетник расшибешь.

Энджи поймала мячик и стала подбрасывать его, ударяя в потолок.

— Это нештатная ситуация, — сказала она сдавленным голосом.

— Нештатная ситуация? А мы что, в армии?

— Какая там армия? — Энджи бросила мячик на пол и пнула его ногой. — Мы частные детективы, у нас прекрасные отношения с полицией, и я не понимаю, почему мы не можем представить им улики, позволяющие раскрыть убийство первой степени. Чем мы рискуем?

— Какие улики? — Подавшись вперед, я отбил катящийся по полу мячик.

— Фотографию Сосии и Полсона.

— Никакая это не улика.

— Пусть они это сами решают. Как бы то ни было, эта фотография — последнее, что жертва успела передать тебе перед гибелью. И она представляет определенный интерес для следствия.

— Ну и что из этого следует?

— А то и следует, что это расследование будем вести и мы, и они. Мы должны известить их, что собираемся осмотреть машину Дженны. Мы запросим у них ее номер и оставим несчастного Джорджа в покое. Незачем ему взламывать компьютеры Бюро.

— А что будет, если они найдут то, что наши клиенты поручили искать нам, раньше нас?

— Тогда, закончив следствие, они передадут его нам.

— Вот так и передадут?

— Вот так и передадут.

— А что, если там окажется компромат? А что, если в интересах наших клиентов не впутывать в это дело полицию? Как тогда пойдет наш бизнес? Если бы Малкерн захотел подключить к поиску «документов» полицию, сделать это ему ничего бы не стоило. А он нанял нас. А ведь мы не органы правозащиты. Энджи, мы частные детективы.

— Это совершенно очевидно, мистер Холмс, но...

— Что «но»? Да что с тобой, Энджи? В первый раз, что ли?

— Вот что, Юз. Я считаю, что тебе следует честно и откровенно переговорить с нашими заказчиками и объяснить, почему ты действуешь именно так, а не иначе.

— Энджи, а почему я действую именно так, а не иначе?

— А потому, что ты не хочешь впутывать в это дело полицию. И не потому, что боишься, что она что-то сделает. А потому, что боишься, что она чего-то не сделает. Ты боишься, что дело примет дурной оборот, о чем предупреждала Дженна. Достаточно одного звонка из Капитолия, и все, что мы ищем и, может быть, найдем, исчезнет.

Я сжимал и разжимал мячик.

— Так, значит, ты считаешь, что все, что я делаю, идет вразрез с интересами наших клиентов?

— Наконец-то до тебя дошло. Конечно же, так и считаю. А что, если в этих «документах» окажется компромат на Полсона или Малкерна, на что намекала Дженна? Что ты тогда будешь делать? А?

— Там видно будет.

— Ни хрена там не будет видно. Станем мы смотреть, как же. Мы нашли Дженну в Уикхэме. После этого потребовалось не более получаса, чтобы завершить нашу работу. Так нет же, ты возомнил себя социальным работником. Но ведь мы с тобой частные детективы. Что, забыл? А не моралисты. Нас наняли, чтобы мы искали то, что нужно людям, которые нас наняли, и наша задача — найти то, что надо найти. И если они хотят прикрыть дело, спрятать концы, подкупить полицию — прекрасно. Потому что это нас не касается. Мы делаем свое дело, и нам за это платят. И если...

— Да подожди ты!

— ...ты будешь вести себя по-иному, если вместо того, чтобы заниматься частным сыском, ты объявишь нечто вроде личного крестового похода, чтобы, разделавшись с Малкерном, отомстить своему отцу, можешь послать прощальный поцелуй и нашему бизнесу, и мне.

Я придвинулся поближе; мое лицо оказалось в полуметре от ее лица.

— Моему отцу? А он-то здесь при чем?

— При том. Он — это Малкерн, он — это Полсон, он — любой политик, который одной рукой похлопывает тебя по плечу, а другой — всаживает тебе нож в спину. Он...

— Не надо о моем отце, Энджи. Он умер.

— Да, умер! — закричала она. — Умер. И мне очень не хочется тебе это говорить, но рак легких покончил с ним раньше, чем такая возможность представилась тебе.

Я перегнулся через стол и стал еще ближе к Энджи.

— Да ты никак психоаналитик, Энджи?

Лицо горело, пульс бился как бешеный, кончики пальцев щипало.

— Нет. Никакой я не психоаналитик, Патрик. А почему ты не уходишь из сыска?

Я сидел совершенно неподвижно. Я немного поостыл и пристально посмотрел ей в глаза — они и вправду метали молнии.

— Нет, Энджи, — сказал я. — Это ты уйдешь из сыска вместе со своим дипломом психолога. Жалей моего отца где-нибудь еще. А я не стану анализировать твои отношения с «мужем года», который так славно с тобой обращается.

Зазвонил телефон.

Никто из нас даже не шелохнулся. Никто даже не взглянул на него. Никто не сменил гнев на милость, никто не собирался отступать от своего.

Еще два звонка.

— Патрик.

— Что? — процедил я сквозь зубы.

Еще один звонок.

— Это, должно быть, Джордж.

Я немного отошел, — по крайней мере, челюсти уже не сводило. Я повернулся и взял трубку:

— Патрик Кензи слушает.

— Привет, Патрик. Это Джордж.

— Джорджи! — воскликнул я, заставив свои голосовые связки изобразить восторг.

— У тебя есть ручка?

— А ты видал когда-нибудь детектива без ручки?

— Ха-ха! Тогда записывай: Дженна Анджелайн. Автомобиль «Шевроле-Малибу», голубого цвета. Модель семьдесят девятого года. Номер водительских прав — DRW четыре — семьдесят девять. Согласно постановлению от третьего июня на машине установлен блокиратор.

Где-то внизу живота зрело радостное чувство, по жилочкам забегала кровь, и сердце весело забилось.

— Так, говоришь, блокиратор ей поставили?

— Да, — ответил Джордж. — Блокиратор Денвера. Похоже, мадам не очень любила платить штрафы за парковку в неположенном месте.

Блокиратор Денвера. Этакий желтый башмак, намертво схватывающий колесо. Голубой «Малибу». Припаркован у дома Дженны. Когда я нагрянул туда, на капоте автомобиля сидели Джером и его друзья. В ближайшее время он никуда больше не поедет.

— Джордж, ты гений. Век за тебя буду молиться.

— Что, действительно чем-то помог?

— Помог... Не то слово.

— Послушай, как насчет того, чтобы как-нибудь посидеть вместе и выпить пивка?

Я взглянул на Энджи. Она сидела, нагнувшись, словно рассматривая что-то у себя на коленях. Волосы скрывали лицо, и глаз не было видно, но чувствовалось, что она не успокоилась, и это ощущалось физически — исходящий от нее гнев висел в комнате, точно густое облако отработанных выхлопных газов.

— С удовольствием, Джордж. Позвони мне на той неделе, ладно? Есть тут у меня дельце, но за недельку, думаю, управлюсь. — Управлюсь, если меня не убьют.

— Значит, договорились, — сказал Джордж. — Смотри не забудь.

— Всего хорошего, Джордж.

Я повесил трубку и посмотрел на коллегу. Она грызла ручку, и глаза уже не метали молнии. Она заговорила, и голос ее звучал ровно, как и всегда:

— Я была не права.

— А может, и права. Может, я просто еще не созрел до того, чтобы проникнуть в этот уголок подсознания.

— Скорее всего, никогда и не созреешь.

— Не исключено, — согласился я. — А как насчет тебя?

— И человека, которого ты со свойственной тебе учтивостью величаешь «Фил-дерьмо»?

— Ну да.

— Там видно будет, — ответила она. — Там будет видно.

— А как насчет этого дела? Что ты намерена предпринять?

Она пожала плечами:

— Сам знаешь что, нечего и спрашивать. Мне ведь, однако, не пришлось видеть, как умирает Дженна. В общем, действуй как знаешь. Только помни, за тобой должок.

Я кивнул и протянул ей руку:

— Ну, что, мир?

Она скорчила рожу, перегнулась через стол и шлепнула меня по ладони:

— Неужели мы когда-нибудь ссорились?

— Минут пять назад, — рассмеялся я.

— И в самом деле.

* * *

Мы поставили машину на вершине холма и стали наблюдать за трехэтажным домом Дженны и за припаркованным рядом голубым «Малибу». Даже в сумерках можно было разглядеть желтый блокиратор. Количество штрафных квитанций и повесток в суд за парковку в неположенном месте, получаемых бостонцами, не снилось любой футбольной команде. К тому же есть у моих сограждан склонность копить эти квитанции и оплачивать их лишь тогда, когда наступает время перерегистрации прав. В конце концов городские власти раскусили хитроумных бостонцев и, проведя ревизии пустой казны, стали гадать, откуда можно было бы взять денег для обучения своих лоботрясов и на приобретение новых штанов взамен протертых на заседаниях муниципалитета. Ничего умнее блокиратора Денвера они не придумали. Гениальный изобретатель этот Денвер — блокиратор намертво схватывает колесо, и машина не сдвинется с места, пока ты не оплатишь все квитанции за неправильную парковку. Попытаться снять его — серьезное преступление, караемое крупным штрафом и/или тюремным заключением. Все это не возымело бы действия, но дело в том, что снять блокиратор почти так же трудно, как средневековый пояс целомудрия. Успеха добился лишь один мой приятель. Взяв зубило и кувалду, он ударил в нужном месте, и башмак слетел. Но этот блокиратор, по всей видимости, просто оказался бракованным — повторить подвиг моему приятелю не удалось больше ни разу. Неудача подавила в нем адское искушение заняться сбиванием башмаков на коммерческой основе. А ведь мог бы заколачивать деньги, какие и Майклу Джексону не снились.

Дженна была вполне здравомыслящей женщиной и не стала бы прятать что-либо в машине. Дело в том, что в Бостоне хозяин, оставивший свой автомобиль без присмотра на четыре-пять минут, как правило, лишается стереомагнитолы вместе с колонками, а равным образом и всего того, что поддается отвинчиванию. Впрочем, детали от пятнадцатилетней «Шеви» на черном рынке особым спросом не пользуются, и ни один уважающий себя автомобильный вор не станет тратить свое драгоценное время и корячиться, пытаясь вскрыть машину. Из чего вытекает, что если Дженна устроила тайник не в магнитоле, то у нас есть шансы этот тайник обнаружить. Если, конечно, она вообще устроила тайник. А это еще большой вопрос.

Мы сидели в машине и дожидались наступления темноты. Солнце уже село, но небо — дымчато-коричневое, пронизанное оранжевыми лучами — все еще дышало его теплом. Где-то позади или впереди нас — на дереве, на крыше, в кустах, органично вписавшись в городской пейзаж, — сидел в засаде Бубба, не спуская с нас глаз. И взгляд его был спокоен и невыразителен, как у Т. Дж. Эклбурга.

Музыку мы не слушали — «Вобист» не оборудован приемником, и это меня страшно раздражало. Одному богу известно, как люди сохраняли душевное здоровье, когда не было рок-н-ролла. Я размышлял над словами Энджи. Что это она плела о мотивах, которые движут мною, о моем отце, Малкерне и его друзьях, на которых я вымещаю свой гнев, гнев на мир, который свел в могилу моего отца прежде, чем мне представилась возможность сделать это самому? Если она заблуждается, то мы найдем искомое и компромат, оказавшись у нас в руках, превратится в еще один подписанный чек плюс премиальные. Если же она права, то это все равно скоро выяснится. Как бы то ни было, лучше об этом не думать.

Однако если вникнуть во все это, то в последнее время со мной действительно творится что-то неладное, и стоит призадуматься, попытаться обратить свой взгляд внутрь себя. Терпеть не могу рефлексии; я люблю докапываться до сути вещей, расследовать обстоятельства, мотивы и поступки людей — лишь бы дело не касалось меня лично. Но вдруг начались столкновения с теми, кто встречался мне на жизненном пути, — с Ричи, Малкерном, Энджи. Внезапно от меня потребовалась переоценка ценностей — потребовалось совсем по-иному взглянуть на проблемы расизма, политики, Героя. То есть заставили думать о том, о чем я люблю думать меньше всего. Занятная штука — самоанализ. Еще немного, и я отращу седую бородищу, стану расхаживать в белом хитоне, читая «Критона», а в конце концов возьму да и запью его цикутой. А то возьму и поеду в Тибет и стану там жить на горных вершинах вместе с далай-ламой. Или двину в Париж, напялю на себя черный свитер, отпущу бородку и, кроме как о джазе, ни о чем рассуждать не буду.

А может, займусь тем, чем занимался всегда, — буду болтаться без цели и наблюдать за ходом вещей. Этакий фаталист до мозга костей.

— О чем задумался? — спросила Энджи.

Небо становилось все темнее и вскоре сделалось чернее чернил, но уличное освещение почему-то не включали.

— Думаю, что пора идти на дело, — ответил я.

Мы спустились с холма. Никто из жителей не вышел посидеть на крылечке. Но вскоре они появятся — в домах душно, к тому же сегодня воскресенье. Рассчитывать на то, что жители решили воспользоваться праздничными днями и отметить Четвертое июля посещением мемориалов, курортов, родных и близких, не приходилось — не тот это был район. Времени у нас было мало — проникнуть в машину, найти, что нам надо, и быстренько смотаться. Люди небогатые отстаивают свою собственность всеми доступными им способами — и предусмотренными законом, и явно незаконными. Спустил ли курок некий Бобби Ройс или сухонькая старушка — тебе уже будет все равно.

Мы подошли к машине; Энджи достала из куртки отмычку, поковырялась в замке, и не успели бы вы вымолвить: «Шикарная машина. Наверняка краденая», — как раздался характерный щелчок, и дверца открылась. Не знаю, что за хозяйка была Дженна — аккуратная или неряха, в ее доме я побывал лишь раз, и в комнатах царил полный разгром, как будто здесь бушевал ураган, — но в салоне машины был порядок. Энджи легла на заднее сиденье, пошарила под ним, запустила руку за спинку, прошлась по обшивке, скатала циновку, покрывавшую коврик, и принялась дюйм за дюймом ощупывать коврик — а ну как там окажутся разрезы, выдающие тайник?

Я лежал на переднем сиденье и занимался приблизительно тем же. Я открыл пепельницу, забитую окурками «Мальборо». Не найдя ничего интересного, я закрыл ее. Из бардачка я извлек «Памятку водителю», какие-то квитанции типа гарантийных талонов и квитанций за ремонт — макулатура, одним словом, но я все же положил их в пластиковый пакет, прихваченный на всякий случай. Что за квиточки, смотреть не стал — не до этого сейчас, да и место не то. Оставим это на потом. Пошарил рукой под приборным щитком — вдруг там что приклеено. Проверил обшивку дверей — не вспороты ли, не нарушена ли целостность швов. Ничего подобного. Я достал отвертку и стал снимать декоративную панель со стороны правого кресла. Может быть, Дженна смотрела «Французский связной». Снял. Нет, не смотрела.

Энджи работала отверткой, обрабатывая левую переднюю часть салона. Крика «Эврика!» я так и не услышал и понял, что трофеев у нее не больше, чем у меня. Наши зряшные труды прервал раздавшийся рядом голос:

— Ай да парочка.

Я приподнялся, схватился за пистолет и выглянул на улицу. Голос принадлежал той самой девушке, что сидела на ступеньках крыльца, когда я заходил в этот дом. За руку ее держал Джером.

— Роланда еще не видел? — спросил Джером.

Я принял вертикальное положение:

— Увы, до сих пор был лишен этого удовольствия.

Джером смотрел на Энджи. Нельзя сказать — во все глаза, но с явным интересом.

— А скажи-ка, что это вы делаете в машине его матери?

— Работаем.

Его девушка достала из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой, прикурила, затянулась и выпустила на меня клуб дыма. На мягком белом фильтре четко обозначилось кольцо ярко-красной помады.

— Это тот хрен, что был там, когда Куртис убил Дженну, — сказала она.

— Да я и сам его узнал, Шейла! — сказал Джером. Он окинул меня взглядом. — Ты ведь детектив, верно ведь?

Но я смотрел на Шейлу. Сигарета. Что-то в ней было не то, но что именно — никак не мог понять.

— Угадал, Джером. Хочешь, предъявлю значок и все такое прочее?

— Вот ведь бедолаги! Нелегко вам достается хлеб насущный, — посочувствовал Джером.

Шейла затянулась еще раз, и на фильтре обозначилось новое красное кольцо.

Энджи перестала прятаться, разместилась поудобнее и тоже закурила. Не город, а сплошной канцероген. Я посмотрел сначала на Шейлу, а потом на Энджи. Потом окликнул ее.

— А? — отозвалась она.

— Дженна красила губы?

Джером, набычившись, скрестив руки на груди, молча смотрел на нас. Энджи задумалась. Затянулась раз, другой, третий, медленно выпуская дым.

— Вроде бы да. Дай-ка вспомнить. Ну да, красила. Помаду предпочитала почти бесцветную, бледно-розовую.

Я рванул на себя пепельницу:

— А какие сигареты она курила, не помнишь?

— Кажется, «Лайте». Или «Вэнтедж». Что-то в этом роде — с белым фильтром.

— Значит, она снова стала курить. — Я вспомнил, что Дженна говорила мне, что бросила десять лет назад и, если бы не события последних нескольких недель, так бы и померла некурящей.

Сигареты, окурками которых была забита пепельница, были с твердым коричневым фильтром без всяких следов помады. Я выдернул пепельницу и высунулся из машины:

— Джером, пожалуйста, отойди в сторонку на пару минут.

— Да, масса, что прикажете, то и сделаем.

— Джером, я ведь сказал «пожалуйста».

Джером и Шейла отступили назад. Я высыпал содержимое пепельницы на дорожку.

— Эй, начальник! Ты чего мусоришь?

Среди груды окурков и пепла блеснуло что-то металлическое. Я нагнулся, разгреб мусор... Это был ключ. Я схватил его и, крепко сжимая в руке, сказал сдавленным голосом:

— Мы нашли то, что искали.

— Нечто вроде, — отозвалась Энджи, вылезая из машины.

— Поздравляю, — сказал Джером. — А теперь убери дерьмо, что ты раскидал по моему участку.

Я сгреб в пепельницу весь сор, рассыпанный по дорожке. Пепельницу же я занес в салон и аккуратно положил на переднее сиденье.

— Вот видишь, Джером, теперь все в порядке.

— Спасибо, — сказал Джером. — Хотя бы за то, что ты из тех белых, общаясь с которыми, чувствуешь себя полноценным человеком.

Я улыбнулся ему, и мы с Энджи покатили вниз по склону.

Находка оказалась ключом от ячейки камеры хранения за номером 506. А находиться эта ячейка могла где угодно — в аэропорту, на автовокзале, что на Парк-сквер, или на железнодорожном вокзале «Саут-стейшн», принадлежащем компании «Эмтрек». Или на любой из автобусных станций — в Спрингфилде, Лоуэлле, Нью-Гемпшире, Коннектикуте, Мэйне или еще бог знает где.

— Ну и что ты намереваешься делать? Объездить всю Америку?

— Ничего другого не остается.

— Да так можно всю жизнь проездить.

— Есть в этом и положительный момент.

— Какой же?

— Подумай, сколько мы себе выпишем сверхурочных.

Она стукнула меня кулаком, но не так сильно, как я ожидал.

Глава 23

Мы решили приступить к поискам с утра. В нашем штате много камер хранения, и придется изрядно потрудиться, а сил у нас уже не было. Энджи поехала домой; пошел домой и Бубба. Я же решил заночевать в офисе — там не так-то легко застать меня врасплох, не то что в квартире: в пустой церкви шаги отдаются гулким эхом, подобным канонаде.

Я устроился на маленьком диванчике, так что спать пришлось скорчившись, и к утру у меня заломило шею и затекли ноги.

А пока я спал, разразилась война.

Первым, кто погиб при исполнении своего воинского долга, был Куртис Мур. В первом часу ночи на сестринском посту в отделении тюремной больницы вспыхнул пожар. Два полисмена, дежурившие у постели Куртиса, пошли взглянуть, что происходит. Как такового пожара и не было, просто в мусорный ящик запихнули пропитанную спиртом тряпку, а затем бросили горящую спичку. Тряпка вспыхнула, повалил дым. Сестра и полицейские взяли огнетушитель и быстро залили пламя. Долго ломать голову, выясняя возможные мотивы поджога, полиции не пришлось: когда полицейские бегом вернулись в палату, на горле Куртиса красовался разрез шириной в ладонь, а на лбу были вырезаны буквы «Дж. А».

Следующими, кто пал смертью храбрых, оказались три члена банды «Рэйвенские святые». Возвращаясь поздно вечером с матча на стадионе в парке Фенуэй, они заглянули в забегаловку у станции подземки пропустить по стаканчику на сон грядущий. Выйдя на Рагглз-стрит, они вступили в неприятный для них разговор с неожиданным собеседником. Собственно, они больше помалкивали, говорил один лишь АК-47, бивший из окна машины. Один из «святых», некий Джеральд Муллингс, шестнадцати лет от роду, получил очередь в живот и верхнюю часть бедер, но остался жив. Прикинувшись мертвым, он лежал в темноте, а когда машина уехала, пополз по направлению к Коламбус-авеню. Он был уже на середине пути, но враги вернулись и прошили его очередью от уха до щиколотки.

Сосия выходил из бара на Саут-Хантигтон; за ним в нескольких шагах следовали два бойца. Тут из-за припаркованного рядом фургона вышел пятнадцатилетний Джеймс Тайрон из банды «Ангелы мщения» с наведенным прямо в нос Сосии кольтом 45-го калибра. Он спустил курок, но пистолет дал осечку. Когда огонь, открытый телохранителями Сосии, прекратился, парнишка лежал посередине Саут-Хантингтона, а желтая разграничительная полоса стала темно-красной.

Затем в Франклин-Парке были застрелены три «ангела». Их участь разделили двое «святых», мирно сидевших на крыльце дома на Интервейл, где жил один из них. После их убийства по городу прокатилась вторая волна разборок, и к восходу солнца, когда закончилась самая кошмарная ночь в истории бандитского Бостона, потери противоборствующих сторон составили двенадцать человек убитыми и двадцать шесть ранеными.

* * *

В восемь утра зазвонил телефон. Я отозвался лишь на четвертый звонок.

— Что надо? — довольно грубо поинтересовался я.

— Слышал? — осведомился Дэвин.

— Нет, — ответил я, собираясь вернуться в постель.

— В Бостоне началась война. Команда «отцов» против команды «детей».

Спать тут же расхотелось.

— Быть того не может!

— Еще как может. — И Дэвин во всех подробностях рассказал мне, как все было.

— Двенадцать убитых? — изумился я. — Боже! — Для полицейской сводки Нью-Йорка это вполне нормально, но в Бостоне подобная цифра казалась астрономической.

— Двенадцать на данный момент, — уточнил Дэвин. — Еще пять или шесть находятся в критическом состоянии, и вряд ли им удастся отпраздновать День независимости. Вот ведь какая жизнь у нас — прекрасная и удивительная!

— Дэв, ты позвонил мне в восемь утра лишь для того, чтобы рассказать об этом?

— Нет, совсем не за тем. Я хочу, чтобы через час ты был у меня в кабинете.

— Я? С какой это стати?

— Ты был последним, кто разговаривал с Дженной Анджелайн, а на лбу Куртиса Мура кто-то умудрился вырезать ее инициалы. Кроме того, вчера ты, не поставив меня в известность, встречался с Сосией. К тому же до меня дошли слухи, что у тебя хранится что-то такое, ради чего и Сосия, и Роланд желают убить тебя. И я устал ждать, когда ты сам, добровольно, ничего не скрывая, расскажешь мне, что это такое. Но от тебя, Кензи, этого не дождешься — ты врешь на каждом шагу, ты врун по природе. Только в кабинете следователя врать тебе будет трудновато. Так что двигай копытами и вместе со своей напарницей подваливайте ко мне.

— А не прихватить ли мне с собой еще и Чезвика Хартмана?

— И его тащи. Это доставит мне такое несказанное удовольствие, что я по всей форме обвиню тебя в препятствии следствию и задержу на сутки. К тому времени, когда Чезвик тебя вытащит, все «святые» и «мстители», которых мы взяли прошлой ночью, успеют детально познакомиться с твоей задницей.

— Я буду у тебя через час, — сдался я.

— Через пятьдесят минут, — отрезал он. — Время пошло с того с момента, как ты взял трубку. — И дал отбой.

Я позвонил Энджи, объяснил ей ситуацию и сказал, что буду готов через двадцать минут.

Я не стал звонить Чезвику.

Я позвонил Ричи домой, но он уже ушел на работу. Там мне и удалось его застать.

— Ты много знаешь? — спросил он.

— Не больше вас, ребята.

— Врешь. Дело расследуется, и куда ни кинь — везде ты, Патрик. И что-то хреновое творится в палате штата. Ничего не могу понять.

В этот момент я натягивал рубашку и, услышав про палату, почувствовал, что моя правая рука онемела.

— Что именно? — выдавил я из себя.

— Законопроект об уличном терроризме.

— Ну и?..

— Сегодня его должны были поставить на голосование. На утреннем заседании. С тем чтобы все, кто собирается уезжать на Четвертое июля, смогли выехать пораньше и не стоять в пробках.

— Так в чем же дело?

— А в том, что никого нет. Зал заседаний пуст, в коридорах ни души. Ночью в бандитских разборках гибнут двенадцать человек. На утро назначено голосование — должен быть принят закон, призванный навести порядок. И вдруг оказывается, что никого это больше не интересует.

— Извини, мне надо идти, — сказал я.

— Что тебе известно? — завопил он так, что если бы я отправил телефон авиабандеролью в Род-Айленд, то все равно слышал бы его голос. — Что тебе известно?

— Ничего. Ну, я побежал.

— Смотри, Патрик. Как ты с нами, так и мы с тобой. Никаких поблажек тебе больше не будет.

— Люблю, когда ты меня ругаешь. — И я повесил трубку.

* * *

Я ждал Энджи у церкви. Вскоре она подкатила на этой коричневой штуковине, которую называет автомобилем. По выходным и праздникам он был в ее полном распоряжении, Филу он был ни к чему: запасшись накануне «Будвайзером», он раскидывался в кресле и смотрел телевизор, какую бы муру там ни показывали. Ну кому нужна машина, когда Гиллигану никак не удается покинуть остров? Энджи водила сама, меня к рулю не подпускала, утверждая, что водитель из меня хреновый, что доверять мне «Вобист» нельзя — мне ровным счетом все равно, что случится с машиной. Это не совсем так: мне не все равно, что случится с машиной, — мне хочется, чтобы с ней что-нибудь случилось, и у нас тогда появился бы шанс получить денежки от страхового агентства.

На дорогу от дома Энджи до Беркли-стрит ушло меньше десяти минут. Город был пуст. Те, кто решил провести праздники на Кейпе, выехали уже в четверг или в пятницу. Те же, кто собирался на эспланаду посмотреть назначенный на завтра концерт и полюбоваться фейерверком, еще сидели дома. Все взяли дополнительный выходной. По дороге к Управлению полиции нам посчастливилось увидеть редчайшее для Бостона зрелище — пустые автостоянки. Я все подкалывал Энджи, умоляя заехать и выехать хотя бы на одну из них — уж очень интересно узнать, какие чувства испытывает автолюбитель, совершая этот маневр.

Но на Беркли-стрит все обстояло иначе. Квартал, в котором находилось Управление полиции, был огорожен. Здоровяк регулировщик махнул нам жезлом, направляя в объезд. За ограждением виднелись фургоны с тарелками спутниковых антенн на крышах, толстенные, похожие на обожравшихся питонов, кабели, протянутые через улицу, белые фургоны телевидения, стоящие прямо на тротуаре, и черные «Краун-Виктории» полицейского начальства.

Мы обогнули квартал, выехали на Сент-Джеймс, без особого труда нашли место, где поставить машину, и пешком пошли к заднему входу в здание Управления. У дверей, заложив руки за спину, расставив ноги, как по команде «вольно!», стоял молодой чернокожий полицейский. Он окинул нас взглядом и сказал:

— Пресса проходит через главный вход.

— Мы не пресса. — И предъявили значки. — У нас встреча с детективом Эмронклином.

Полицейский понимающе кивнул:

— Поднимайтесь на пятый этаж и направо. Там его и найдете.

И действительно, Дэвина долго искать не пришлось. Он сидел на столе в конце длинного коридора. Рядом с ним расположился его помощник, Оскар Ли. Оскар — черный верзила, такой же противный, как и Дэвин. Говорит он меньше, а пьет столько же. Они работали вместе уже много лет и так притерлись друг к другу, что даже с женами своими развелись в один день. Оба не раз прикрывали друг друга, и проникнуть в глубину их отношений было не проще, чем проковырять пластмассовой ложкой дырку в бетонной стене. Они заметили нас одновременно и, пока мы шагали по коридору, уже не сводили с нас пристальных усталых глаз. Выглядели оба отвратительно — изможденные, злые, готовые, казалось, измордовать любого, кто станет запираться и выкручиваться. Рубашки у обоих были в пятнах крови. Друзья пили кофе.

Мы прошли в кабинет.

— Привет! — сказал я.

Они кивнули. Будь они больше похожи друг на друга внешне, их можно было бы принять за сиамских близнецов.

— Присаживайтесь, ребята, — пригласил Оскар.

Посередине кабинета стоял обшарпанный ломберный столик. На нем стояли телефон и магнитофон. Разместились: мы с Энджи — спиной к стене, Дэвин сел справа от меня, поближе к телефону, а Оскар — слева от Энджи, рядом с магнитофоном. Дэвин закурил, тогда как Оскар включил магнитофон. Из динамика раздался голос: «Протокол допроса. Копия. Запись сделана августа шестого числа одна тысяча девятьсот девяносто третьего года. Регистрационный номер пять-семь-пять-шесть-семь-девять-восемь. Следственный отдел. Дело передано из полицейского участка номер девять Управления полиции города Бостона. Беркли-стрит, дом номер сто пятьдесят четыре».

— Промотай немного, — распорядился Дэвин.

Оскар нажал кнопку перемотки, и секунд пятнадцать — двадцать в кабинете царила мертвая тишина. Затем из магнитофона раздался какой-то неясный шум и громкое лязганье металла — казалось, компания человек в десять сидит за обеденном столом и прежде, чем приступить к трапезе, точит ножи о вилки. Еще было слышно, как капает вода. Чей-то голос произнес: «Ну-ка еще разок».

Дэвин посмотрел на меня.

Голос походил на голос Сосии.

Другой голос: «Где?»

Сосия: «Да где хочешь. Сам соображай. Давай-ка под коленкой, там будет побольней».

На секунду голоса смолкли, было лишь слышно, как капает вода. Затем раздался вопль — дикий, громкий, долго не смолкавший, под конец перешедший в вой.

Сосия засмеялся: «Сейчас займусь твоим глазиком, так что лучше рассказывай».

«Ты понял, Энтон? С тобой здесь не шутки шутят».

Тяжелое, хриплое дыхание. Рыдание.

Сосия: «Вот этот глаз что-то сильно слезится. Удали-ка его».

Я замер.

Голос другого: «Что-что-что?»

Сосия: «Я вроде не заикаюсь. Удали его».

Что-то хлюпнуло, как будто ботинком ступили в жидкую грязь.

Раздался звенящий вопль — так вопят от нестерпимой боли и когда не могут поверить в чудовищность происходящего.

Сосия: «Вот он твой глазик, Энтон. Лежит на полу, прямо у твоих ног. Ну что, сучонок, назовешь мне имя? На кого работаешь, падла?»

Визг все не стихал. Он звенел в воздухе — отчетливо, громко, на одной ноте.

«На кого работаешь? Да прекрати ты визжать!» — Резкий звук удара. Визг стал потише.

«На кого, сука, работаешь?»

В визге слышались нотки протеста, это был уже не визг, а гневный вой несправедливо осужденного.

«На кого, гаденыш... Ладно, пока оставим. Вырви-ка ему второй глаз. Да не этим. Возьми, что ли, ложку».

Мягкий, чуть скрипучий звук шагов, затихающий по мере того, как помощник Сосии удалялся от микрофона.

Визг перешел во всхлипывания.

Вкрадчивый шепот Сосии: «Кому ты продался, Энтон? Скажи мне, и все твои мучения мигом прекратятся».

Сквозь всхлипывания прорывались какие-то нечленораздельные слова.

«Как только назовешь имя, все сразу же прекратится, обещаю. Ты умрешь быстро, даже боли не успеешь почувствовать», — уговаривал кого-то Сосия.

Сдавленные рыдания, прерывистое дыхание, кто-то жадно хватал воздух, и опять рыдание, не стихавшее более минуты.

«Ну, говори».

Стон и чуть различимые слова: «Нет. Я не...»

«Ну-ка дай сюда ложку».

«Дэвин! Полицейский! Дэвин!» — Слова звучали отрывисто, будто под давлением вырывались из прохудившейся оболочки тела.

Дэвин протянул руку через стол и выключил магнитофон. Только тут я понял, что окостенел на краешке стула, подавшись вперед и нависнув над столом. Я посмотрел на Энджи. Бледная, она сидела в кресле, вцепившись в подлокотники.

Оскар скучающе смотрел в потолок.

— Энтон Мериуэзер. Шестнадцать лет. Мы с Дэвином завербовали его в декабре. Стучал на Сосию. Был бойцом у «святых». Погиб.

— У вас есть эта запись. Так почему же Сосия все еще на свободе? — спросил я.

— А ты когда-нибудь видел, чтобы жюри присяжных выносило вердикт, исходя из того, что голос обвиняемого похож на голос преступника, записанный на пленку? Ты прослушал запись. Хоть раз кто-нибудь назвал Сосию по имени? — в свою очередь спросил меня Дэвин.

Я покачал головой.

— Я хочу лишь одного — вы, ребята, должны знать, с кем имеете дело. Энтон выдал меня, но они работали над ним еще девяносто минут. Девяносто минут. Как ему удалось прожить столько, да еще с вырванным глазом, — ума не приложу. Когда через три дня мы нашли тело, я его не узнал. И мать родная не узнала. Идентифицировать труп удалось лишь благодаря стоматологической экспертизе.

Энджи откашлялась:

— Как вы получили эту запись?

— Магнитофон был спрятан у Энтона между ног. Он знал, что все записывается на пленку, и должен был всего-то навсего назвать Сосию по имени, но он перестал соображать и совсем забыл об этом. От такой боли обо всем на свете забудешь. — Он посмотрел сначала на Дэвина, а потом на меня. — Мистер Кензи, я не собираюсь действовать по схеме «добрый следователь — злой следователь», но тем не менее вы друзья с Дэвином, а не со мной. Энтон был мне симпатичен, очень симпатичен. И поэтому я хочу знать, что вам известно об этом деле, и знать это мне надо сейчас. Подумайте, как можно дать показания, не компрометируя своих клиентов. Мы закроем на это глаза. А ничего не придумаете — все равно придется рассказать. Потому что нам надоело собирать по улицам трупы.

Я поверил ему:

— Спрашивайте.

Допрос повел Дэвин:

— О чем вы вчера разговаривали с Сосией?

— Он считает, что я располагаю уличающим его материалом — документами, переданными мне Дженной Анджелайн. Он предложил мне выбор — жизнь или документы. А я объяснил ему, что если погибну я, то и ему не жить.

— Привет от Буббы Роговски, — встрял Оскар.

Я приподнял брови, но затем все же кивнул.

— Какие у тебя улики против Сосии?

— Да никаких.

— Брехня, — не поверил Оскар.

— Нет, в самом деле, ничего такого, что доказывало бы, что Сосия — преступник. На основании того, чем я располагаю, его даже не оштрафуешь за переход улицы в неположенном месте.

— Дженна Анджелайн обещала нам документы, к которым имела доступ, — пояснила Энджи. — Но рассказать, что это за документы и где они хранятся, не успела — ее убили.

— Однако ходят упорные слухи, будто Дженна все же успела что-то передать вам до того, как Куртис Мур прихлопнул ее, — сказал Оскар.

Я посмотрел на Энджи, и она кивнула. Из кармана пиджака я извлек копию фотографии — одну из многих, что мы сделали, — и протянул ее Дэвину. — Это все, что я получил от нее.

Дэвин бегло взглянул на ее, задержавшись на Полсоне. Затем передал фотографию Оскару.

— А где все остальное?

— Это все, что у меня есть.

Оскар посмотрел на фотографию, покосился на Дэвина. Тот кивнул и посмотрел на меня.

— Кому-нибудь другому вкручивай, — сказал он. — Будешь запираться — посажу.

— Это все, что у меня есть.

Оскар ударил кулаком по столу:

— Где оригинал? Где все остальное?

— Где все остальное, не знаю, а оригинал у меня, — сказал я. — И вам его я не отдам. Сажайте. Поместите в одну камеру хоть со всей кодлой «святых». Плевать. Пока оригинал спрятан в надежном месте, шансов остаться в живых у меня больше в тюрьме, чем на свободе.

— Ты не веришь, что мы сможем защитить тебя?

— Нет, ребята, не верю. Никаких улик на Сосию у меня нет, но он уверен, что есть. И пока он так думает, я дышу. Как только он поймет, что я блефую, настанет час расплаты за Куртиса Мура, и меня постигнет судьба Энтона. — Как только я вспомнил Энтона, меня тут же затошнило.

— Сосии сейчас не до тебя. В его списке неотложных дел ты не значишься, — сказал Оскар.

— Ты думаешь, мне от этого легче? Вот спасибо. Целую неделю, а то и больше я могу наслаждаться жизнью. А он за это время успеет почистить список, и настанет моя очередь. Нет уж, спасибо. Я-то думал, что вам интересно узнать, что я думаю об этом деле, а вы пригласили нас поиграть в кошки-мышки.

Дэвин и Оскар переглянулись. Такие люди понимают друг друга без слов.

— Ладно, хрен с тобой. Тогда уж скажи нам, что, по-твоему, происходит? — сказал Дэвин.

— Об отношениях Сосии и Роланда я понятия не имею. Честно. — Я взял со стола фотографию и повернул ее так, чтобы всем было видно. — Но я знаю, что в сенате штата сегодня утром должны были принять закон об уличном терроризме.

— Ну и что?

— А то, что он даже не рассматривался. И это после того, что произошло сегодня ночью. Но наши законодатели ведут себя так, будто проблема уличного терроризма разрешилась сама собой.

Дэвин еще раз посмотрел на фотографию и недоуменно поднял брови. Он взял телефон, набрал номер, подождал.

— Соедините меня с командиром Уиллисом, отдел охраны Капитолия. — Он барабанил пальцами по столу и разглядывал фотографию. Протянул руку, взял ее у меня, положил перед собой и посмотрел на нее еще раз. За неимением более интересного занятия мы молча наблюдали за ним. — Джон? Это Дэвин Эмронклин... Да, дел невпроворот... Что?.. Да, думаю, что на этом не кончится. Будут еще трупы. Много трупов... Я вот что хотел спросить тебя: кто там у вас сегодня из крупных шишек? — Он молча слушал. — Губернатор, говоришь? Это понятно, куда ему еще деваться? И еще... Ага, понятно. А как насчет того законопроекта, который собирались... Угу, понятно. А кто это был?.. Конечно же, я тебя не тороплю... Ясно, Джон, спасибо... Да нет, ничего серьезного. Просто интересно. Еще раз спасибо. — Дэвин положил трубку и взглянул на нас. — В пятницу один из сенаторов внес предложение распустить сенат на каникулы до конца праздников. Чем депутаты хуже других?

— А кто этот «один из сенаторов»? — спросила Энджи.

Дэвин ткнул пальцем в фотографию:

— Сенатор Брайан Полсон. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

Я посмотрел ему в глаза.

— Ни жучков, ни видеокамер здесь мы не держим, — сказал он.

— Я не имею права раскрывать имена наших клиентов.

Дэвин кивнул. Оскар улыбнулся. Я сообщил им ровно то, что и требовалось.

— Небось, важная шишка? — поинтересовался Дэвин.

Я пожал плечами. Еще одно подтверждение.

Дэвин посмотрел на Оскара:

— Еще вопросы будут?

Оскар покачал головой. Мутные глаза прояснились.

— Давай проводим ребят до выхода, — предложил Дэвин. — Согласны, детектив Ли?

Когда мы вышли во двор, Оскар приказал молодому полицейскому сбегать за чашечкой кофе. Он пожал руку сначала Энджи, а потом мне.

И сказал:

— Все зависит от того, как далеко это зайдет. На этом деле и значки потерять недолго.

— Знаю, — ответил я.

Дэвин осмотрелся по сторонам и сказал:

— Коррупция в муниципалитете — это одно, коррупция в палате штата — совсем другое.

Я кивнул.

— Вайн, — сказал Оскар и посмотрел на Дэвина.

— Да, это серьезно, — согласился Дэвин.

— Вайн? — недоуменно спросила Энджи.

— Крис Вайн. Служил у нас такой несколько лет назад. Готов был подтвердить под присягой, что у него есть доказательства преступной деятельности одного сенатора, и намекал, что цепочка тянется выше.

— А в чем было дело? — спросил я.

— У него в шкафчике нашли два кило героина, — пояснил Дэвин.

— И упаковку шприцев, — добавил Оскар.

— Несколько недель спустя Вайн застрелился, — закончил историю Дэвин.

Они опять переглянулись. В глазах у них появилось какое-то не свойственное им выражение. Скорее всего, страх.

— Ведите себя поосторожнее, ребята. Мы с вами свяжемся, — сказал Оскар.

— Договорились.

— Помиритесь с Ричи Колганом. Сейчас самое время подключить его к делу, — сказал Дэвин.

— Пока еще рано.

Оскар и Дэвин посмотрели друг на друга и тяжело вздохнули.

— Гроза будет, — сказал Оскар, посмотрев на небо. — Если не сегодня, то в ближайшие дни.

— А мы все четверо без зонтиков, — заметила Энджи.

Мы рассмеялись. Однако не очень весело. Было не до смеха.

Глава 24

По Боулстону мы доехали до Арлингтона, обогнули квартал и оказались у автовокзала компании «Грейхаунд». Мы долго бороздили бурное море, именуемое «Автовокзал», — пришлось продираться сквозь несметные толпы проституток и сутенеров, отбиваться от назойливых попрошаек, блуждать в проходах между штабелями каких-то непонятных ящиков и коробок, — и наконец нашли то, что нам было нужно: темно-зеленый металлический щит, аккуратно поделенный на квадратики — камера хранения багажа и ручной клади. Ячейка № 506 оказалась в самом верхнем ряду, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до замка.

Ключ не подходил. Одной камерой хранения меньше.

Мы попытали счастья на автостанциях еще двух городков. И здесь облом.

Мы двинули в аэропорт. В аэропорту «Логан» имеется пять терминалов, обозначенных литерами от А до Е. В камере хранения терминала А ячейки под номером 506 не оказалось. В терминале В камеры хранения вообще не было. Зато в терминале С их было целых две — в зале «Вылет» и в зале «Прилет». В камере хранения зала «Вылет» ячейки 506 не было. Мы поплелись в зал «Прилет». Как и весь город, аэропорт выглядел каким-то призрачным: натертый мастикой пол еще не успели истоптать, он был скользкий, блестящий, и в нем отражался льющийся с потолка яркий неоновый свет. Мы нашли ячейку 506, затаили дыхание...

Ключ не подходил. Мы горестно вздохнули.

Та же история повторилась в терминалах D и Е.

Мы обследовали несколько камер хранения в Восточном Бостоне, Челси, Ревере — и все с тем же успехом.

В Эверетте мы зашли в закусочную и сели у окна. Небо нахмурилось и стало серым, как промокшая газета, — и облаков вроде было не так уж много, но солнце они закрыли наглухо. По той стороне улицы двигался красный «Мустанг». Проехав несколько десятков ярдов, машина остановилась. Водитель вышел и стал разглядывать диски в музыкальном киоске. Должно быть, поджидал приятеля.

— Ты думаешь, он один? — спросила Энджи.

Я покачал головой. Проглотив кусок ростбифа, я сказал:

— Нет. Этот только ведет нас, остальные где-то сзади.

Мы искоса посматривали на него. Он припарковался в добрых сорока ярдах от нас. Маленькая, до блеска выбритая черная голова. Солнечных очков на этот раз не было. По-видимому, чтобы не мешали целиться, когда он начнет по мне стрелять.

— Как ты думаешь, где Бубба? — спросил я.

— Если бы его можно было заметить, он занялся бы чем-нибудь другим.

— И все же было бы неплохо, если бы он время от времени пускал сигнальные ракеты. На душе было бы поспокойнее, — вздохнул я.

— Нечего волноваться, Юз. Он твой ангел-хранитель.

Что верно, то верно.

* * *

«Мустанг» следовал за нами. Мы проехали весь Сомервилл, свернули на 93-ю, поехали по дороге в город, а он все не отставал. Остановились на Саммер-стрит, поблизости от Южного железнодорожного вокзала. «Мустанг» в потоке других машин проехал мимо почты, свернул направо. Когда он скрылся из виду, мы вышли из машины и направились к главному входу.

Когда-то Южный вокзал мог служить отличной натурой для съемок гангстерских боевиков. Внутри он походил на кафедральный собор — высокие сводчатые потолки, выложенный мраморной плиткой пол, уходящий в бесконечность. Некогда все это пространство было огромной пустыней с небольшими оазисами в виде деревянного газетного киоска, будкой чистильщика обуви и расставленными в нескольких местах полукруглыми скамьями, отделанными под красное дерево. На такой скамье должен был сидеть человек в голубом твидовом костюме и такой же фетровой шляпе, делая вид, что читает газету, а на самом деле наблюдая за публикой. А потом настали трудные времена. Мрамор пожелтел, плитки истерлись, газетный киоск нужно было срочно красить или пускать на слом, будка чистильщика вообще исчезла. А затем, всего лишь несколько лет назад, грянул капитальный ремонт. Вокзал стало не узнать. Засветились желтые неоновые буквы над входом в заведение, где можно съесть пиццу или хот-дог; открылось кафе «Au Bon Pain», с черными стальными столиками под зонтами с надписью «Чинзано»; на месте старого газетного киоска вознесся новый — некая помесь безалкогольного бара и книжного магазина. Вокзал стал казаться меньше; исчез угрюмый полумрак, пронизываемый последними лучами заходящего солнца, — теперь днем и ночью он был залит искусственным светом неоновых ламп, создающим атмосферу такого же искусственного счастья. Можете вбухать в перестройку вокзала любые деньги, и все равно он останется вокзалом — местом, где люди ждут, и, как правило, без особой радости, когда же наконец подадут поезд, который увезет их отсюда.

Камера хранения находится в дальнем конце вокзала, рядом с туалетами. Мы уже подходили к ней, как вдруг старичок с седыми волосами ежиком и мегафоном в руке проорал мне прямо в ухо: «Объявляется посадка на поезд „Амбасадор“, следующий до Провиденса, Хартфорда, Нью-Хейвена, Нью-Йорка. Поезд стоит на тридцать втором пути». Будь у старикашки аппаратура помощнее, я бы оглох.

Мы миновали темный коридор и попали в прошлое. Никаких ламп дневного света, никаких искусственных пальм; под ногами — мрамор, над головой — тусклые желтые лампочки, еще очень недалеко ушедшие от свечей. Мы обследовали ряды ячеек, пытаясь в полутьме разобрать номера, выведенные по траферету уже изрядно потускневшей бронзовой краской. Наконец Энджи сказала:

— Здесь.

Я похлопал по карманам:

— Ключ у тебя?

Энджи пристально посмотрела на меня:

— Патрик!

— Не помнишь, когда я доставал его в последний раз?

— Патрик! — повторила она, на этот раз заскрежетав зубами.

Я подкинул ключ на ладони:

— Что с тобой? Ты уже шуток не понимаешь.

Она выхватила у меня ключ, вставила его в скважину. Ключ повернулся.

Думаю, Энджи удивилась больше, чем я.

Внутри оказался голубой пластиковый пакет.

Посередине его белыми буквами было выведено Гэп". Энджи передала его мне. Легкий. Мы еще раз заглянули в ячейку, пошарили. Ничего больше там не было. Энджи захлопнула дверку, я взял пакет в левую руку, и мы пошли по коридору. По-весеннему радостно становилось на душе. Как в день получки.

Только еще неизвестно, не с нас ли захотят получить.

Бритоголовый мальчишка, что сидел за рулем «Мустанга», быстрым шагом шел в нашу сторону. Увидел нас, удивился и уж было развернулся в обратную сторону, как вдруг заметил у меня в руке пакет. Ярчайшее проявление моего идиотизма — пакет следовало бы спрятать под куртку. Бритый вскинул правую руку, а левую сунул за отворот пиджака.

Двое малолеток появились из-за угла «Au Bon Pain» и заняли боевую позицию. Еще один парень, постарше, стоявший у входа слева от нас, неспешным шагом двинулся в нашу сторону.

У бритого был пистолет — он его уже не прятал, а держал у бедра. Небрежной походочкой он шел нам навстречу, стараясь не потерять из виду: вокзал оживился — отъезжающие вдруг разом похватали свои стаканчики с кофе, газеты, багаж и всей оравой повалили на перрон. Бритый заулыбался; нас разделяла лишь толпа и каких-то двадцать ярдов. Я достал пистолет, прикрыв его пакетом. Энджи держала руку в кармане куртки. Медленными шагами мы продвигались вперед против течения и вскоре оказались в самой гуще людского потока; нас толкали и ругали последними словами. Бритый также не спешил, но в его плавной походке чувствовалась уверенность, как будто он отработал все свои движения с хорошим хореографом. Улыбался он во весь рот, но улыбка была напряженной — заметно было, что сознание опасности обостряет все его чувства. Между нами оставалось всего лишь пятнадцать ярдов. Походка бритого изменилась: при каждом шаге он чуть нагибался вперед, а затем вновь выпрямлялся.

Тут из толпы шагнул Бубба и выстрелом из короткоствольного карабина разнес ему затылок.

Парнишку подбросило вверх; он пролетел по воздуху, широко раскинув руки и выпятив грудь, как бы собираясь нырнуть «ласточкой», и грохнулся лицом об пол. Толпа забурлила, люди, сталкиваясь и сбивая друг друга с ног, бросились врассыпную, не сознавая, куда бегут — лишь бы подальше от трупа; они походили на стаю бескрылых голубей; они спотыкались, подскальзывались на гладком полу, падали, торопясь подняться прежде, чем их затопчут. Парень постарше — тот, что стоял слева от входа, — через весь вокзал строчил в нас из «узи», держа его одной рукой. Мы упали на колени и пригнулись; пули рикошетили о стену, выбивая куски штукатурки. Бубба сделал второй выстрел, и парень дернулся в воздухе, словно над ним раскрылся купол парашюта, и влетел в стеклянную дверь входа; однако стекло не разбилось, образовалась лишь дыра с рваными краями, и в этой стеклянной паутине он застрял, как муха.

Пока Бубба выбивал стреляные гильзы и перезаряжал свою двустволку, я открыл огонь по двум оставшимся в живых. После третьего выстрела они нырнули под столики. Прицелиться толком не удавалось, мешала толпа, и мы с Энджи палили наугад. Пули рикошетили о стальные ножки черных столиков и разлетались в разные стороны. Один из парней заметил, что Бубба наводит на него ружье, перекатился на спину, выстрелил первым и попал Буббе в грудь. Тот все же успел нажать на спуск, но промахнулся — пуля разбила витрину в шести футах над их головами. Бубба упал.

Полицейский патруль появился со стороны Атлантик. Их автомобиль въехал на тротуар и резко затормозил у самых стеклянных дверей. Продолжавшие метаться люди тут же пришли в себя: все, как по команде, попадали вниз, лицом к мраморному полу, закрыли голову руками, загородились чемоданами — как будто свиная кожа может послужить защитой от пули. Двое юнцов выбрались из-под столиков и выбежали на перрон, стреляя по нам через стеклянную перегородку, отделяющую перрон от зала ожидания.

Я устремился было к центру зала, посмотреть, что с Буббой, но тут появился второй наряд полиции. Двое полицейских были уже внутри вокзала, ведя огонь по стрелкам, перебравшимся на перрон. Энджи схватила меня за руку, и мы кинулись бежать по коридору. Стекло слева от меня разбилось, брызнув белым каскадом осколков. Полицейские перебежками продвигались к перрону; их огонь, похоже, стал точнее. Когда до коридора нам оставалось всего несколько ярдов, один из них вдруг развернулся, как при подаче в бейсболе, покачнулся и сел. Он явно не понимал, что с ним. Осколки стекла снежинками кружились вокруг него.

Уходили мы через задний вход. Энджи ударила по решетке, сработала сигнализация, и вокзал огласился ревом сирены. Ее тревожный призыв был слышен, наверное, за милю, и он ввинчивался нам в уши все то время, что мы мчались по улице, прикрываясь колонной грузовиков, идущих в крайнем ряду. Добежали до угла, лавируя в потоке машин, перебежали улицу, обогнули квартал и выскочили на Атлантик. Мы остановились у светофора, и, не успев толком отдышаться, тут же затаили дыхание: мимо нас одна за другой промчались еще две полицейские машины. Обливаясь потом, мы нетерпеливо посматривали на светофор. Когда зажегся красный, мы на рысях форсировали Атлантик, прошли через красную арку с драконами и направились в сторону Чайна-тауна. На Бич-стрит нам попадались люди: несколько мужчин разделывали рыбу; женщина выплескивала из ведра помои прямо под стену какого-то магазинчика; на крыльце сидели старик со старушкой — вьетнамцы, донашивающие гардероб, сохранившийся со времен французской оккупации. Коротышка в белой рубахе спорил с тучным водителем-итальянцем. Водитель грузовика втолковывал низенькому:

— Каждый день одно и то же! Да говори же ты по-человечески, чтоб тебя!..

— Моя не понимать. Шибко много дерешь, — отвечал низенький, и, судя по выражению его лица, он был готов пристрелить шоферюгу на месте.

На углу Бич и Харрисон мы взяли такси и объяснили водителю-иранцу, куда нас везти. Он посмотрел на нас в зеркало и спросил:

— Что, тяжелый денек выдался?

Складывается впечатление, что выражения типа «тяжелый денек» и «шибко много дерешь» входят во все языки мира.

Я кивнул в ответ:

— Тяжелый.

— Вот и у меня тоже, — сказал он и вырулил на скоростную трассу.

Энджи положила голову мне на плечо.

— Что же там с Буббой? — спросила она хриплым слабым голосом.

— Не знаю, — ответил я и посмотрел на пакет с надписью «Гэп», лежащий у меня на коленях.

Она взяла меня за руку, и я крепко сжал ее ладонь.

Глава 25

Мы находились в соборе Св. Варфоломея. Я сидел на передней скамье и смотрел, как Энджи ставит свечку за здравие нашего Буббы. Она нагнулась, загородила ладонями чуть теплившийся огонек разгоравшейся свечи и подождала, пока он, раздуваемый воздушным потоком, не превратится в ровный язычок желтого пламени. Затем опустилась на колени и склонила голову.

Я было последовал ее примеру, но так и не довел дело до конца, остановившись на полпути, как и всегда.

В Бога я верю. Но не в католического Бога и даже вообще не в христианского — мне трудно было уверовать, что Бог осеняет своей благодатью только избранных. Мне трудно было уверовать, что некое высшее существо, создавшее тропические леса и океаны, в том же самом процессе творения создало по своему образу и подобию нечто противное природе, а именно человека. Я верю в Бога, но мой Бог не Он, не Она, не Оно, — это нечто такое, что дает мне возможность строить догадки и делать выводы, не выходя за довольно узкие рамки информации, которой я располагаю.

Я перестал молиться — или склонять голову, что отнюдь не одно и то же, — давно, приблизительно в те времена, когда в тихих своих молитвах я стал просить у Бога смерти Героя и даровать мне мужество самому ускорить его кончину. Мужества мне так и не досталось, а смерть Героя оказалась медленной, и я наблюдал за ней в столбняке, не в силах что-либо предпринять. После его кончины жизнь пошла своим чередом, но я разорвал все контракты, заключенные мною с Богом, и похоронил их в одной могиле с отцом.

Энджи поднялась с колен, перекрестилась, сошла с покрытого ковром возвышения перед алтарем и подошла к моей скамье. Она стояла передо мной, смотрела на пакет с надписью «Гэп» и ждала.

Из-за этого безобидного на первый взгляд пакета погиб или тяжело ранен Бубба. Убили Дженну. Куртиса. Двух или трех молодых ребят на вокзале. Убили двенадцать никому не известных молодых бандитов, которые, скорее всего, уже давно чувствовали себя мертвецами. Когда все кончится, этот список пополнится еще одним именем — либо моим, либо Сосии. А может быть, погибнем мы оба. Может быть, погибнет Энджи. Может быть — Роланд.

Уж слишком много крови таит в себе заурядный пластиковый пакет.

— Они скоро будут, — сказала Энджи. — Давай посмотрим, что там.

«Они» — это полиция. Дэвину с Оскаром не потребуется много времени, чтобы установить личности «неизвестного белого мужчины» и «неизвестной белой женщины», которые, при поддержке подпольного торговца оружием, известного полиции под именем Бубба Роговски, затеяли перестрелку с членами некоей банды.

Я развязал тесемку, стягивающую пакет, и запустил туда руку. Внутри оказалась папка толщиной где-то с четверть дюйма. Я извлек ее из пакета и открыл. Опять фотографии.

Я встал и разложил их на скамье. Всего двадцать одна фотография. Игра света и тени, создаваемая лучами солнца, проникающими сквозь витражи собора, разбивала их поверхность на треугольники. Ни на одной из них не было запечатлено того, на что мне хотелось бы смотреть; на всех было то, на что смотреть приходилось.

Они были из той же серии, что и фотография, которую дала мне Дженна, — их снимали одной и той же камерой и с одного и того же места. Почти на всех был запечатлен Полсон, на нескольких — Сосия. Тот же обшарпанный номер мотеля, та же зернистая текстура, тот же высокий ракурс — все это наводило на мысль, что это, скорее всего, видеокадры, причем съемка велась скрытой камерой, установленной на высоте восьми — десяти футов, вероятно, за двойным зеркалом.

На большинстве фотографий Полсон был в одних черных носках. Он лежал на рваных заляпанных простынях на узкой двуспальной кровати. Вид у него был блаженный.

Чего нельзя было сказать о его сексуальном партнере. Предметом страсти Полсона — если можно так выразиться — был ребенок. Худенький черный мальчишка лет десяти-одиннадцати, не старше. Носков на нем не было. На нем вообще ничего не было. Было незаметно, чтобы он испытывал такое же блаженство, что и Полсон.

Было заметно, что ему больно.

На шестнадцати из двадцати одной фотографии был запечатлен собственно половой акт. На некоторых из них был заснят и Сосия. Он держал мальчика, заставляя его принять нужную позу. Полсон, судя по всему, не имел ничего против подобного вмешательства и даже не замечал его. Глаза его горели, губы кривились от наслаждения.

Ребенок, судя по всему, вмешательство Сосии замечал и даже противился ему.

Из пяти оставшихся фотографий, на четырех были засняты Полсон и Сосия, пьющие какую-то темную жидкость из стаканов, принесенных из ванной. Они сидели за тумбочкой и, видимо, вели дружескую беседу. На одной из них была видна, правда не в фокусе, тоненькая ножка мальчика, запутавшаяся в грязных простынях.

— Боже мой! — воскликнула Энджи каким-то не своим, а срывающимся, пронзительным голосом. Зубами она вцепилась себе в костяшки сжатой в кулак руки. На побелевшем лице проступили красные пятна. В глазах застыли слезы. Теплый воздух церкви неожиданно сгустился и навалился на меня такой тяжестью, что я почувствовал головокружение. Я еще раз взглянул на фотографию, и к горлу подкатила тошнота.

Я заставил себя еще раз просмотреть все фотографии, чтобы не упустить ни малейшей детали, но, не задержавшись на первых двадцати, мой взор сразу же устремился к последней, двадцать первой, — подобно тому, как сразу же бросается в глаза светлое пятно в углу темного экрана. Эта фотография была мне знакома — не то чтобы я ее уже видел, нет, — она жила в моих снах, потаенных уголках подсознания, не повинующихся нашей воле. И до конца дней моих этот образ бессмысленной жестокости то и дело будет возникать у меня перед глазами, особенно в те минуты, когда я к этому меньше всего готов. Мальчик сидел на кровати, голый, с потерянным видом; по глазам его было ясно: он понимал, что уже перестал быть собой. В потухших глазах застыло чувство умершей надежды и полной безысходности. Это были глаза человека, чья душа надломилась, а разум померк, не выдержав пережитых потрясений. Глаза зомби, живого мертвеца, забывающего и свою наготу, и то, что потерял.

Я сложил фотографии стопкой и положил их назад в папку. Волны ужаса и дикой ярости перестали сотрясать мое тело, я стал нечувствителен, словно покрылся коркой. Взглянув на Энджи, я понял, что с ней происходит то же самое. Она больше не дрожала и стояла совершенно неподвижно. Чувство, которое нам довелось испытать, было не из приятных; возможно, пережитое потрясение еще скажется на нашей психике, но в тот момент пережить его было абсолютно необходимо.

Энджи посмотрела на меня. Глаза ее покраснели, но слез не было видно.

— Как бы то ни было, дешево они не отделаются.

— Одну фотографию возьмем с собой, — кивнул я.

Она пожала плечами и оперлась на купель.

— Ладно.

Я вынул из папки одну фотографию — ту, на которой был заснят акт: мальчик, Сосия и Полсон, но не весь, голова не попала в кадр. Пусть Сосия достается Дэвину, но с Полсоном должен разобраться я сам. Остальные отнес в крайнюю исповедальню. Я встал на колени и перочинным ножом подковырнул одну из мраморных плиток, которыми был вымощен пол. Она легко подалась — этот тайник был мне известен еще с детства, когда я был в этом соборе служкой. Я отодвинул плитку, и под ней открылась яма глубиной в два фута, куда я положил папку и наше оружие, переданное мне Энджи, — револьвер 38-го калибра и пистолет калибром 9 миллиметров. Плитка встала точно на свое место, никаких признаков того, что ее двигали. Забавная мысль пришла мне в голову: я как бы приобщился к обрядам католической церкви, только у них — таинства, а у меня — тайник. Я вышел из исповедальни, и по центральному проходу мы направились к выходу. Напоследок Энджи опустила пальцы в сосуд со святой водой и перекрестилась. Я решил было последовать ее примеру — в данной ситуации я был готов принять помощь от кого угодно, — но передумал: святош я ненавижу еще больше, чем лицемеров. Мы толкнули тяжелую дубовую дверь и вышли на улицу, окунувшись в предвечерний свет.

У самого входа поджидали нас Дэвин с Оскаром. Они стояли, облокотившись о капот «Камаро», принадлежащего Дэвину, и над ними витали ароматы «Макдональдса». Бурной реакции не последовало: некоторое время они молча смотрели на нас, а затем Дэвин, продолжая жевать свой биг-мак, произнес стандартную фразу: «Вы имеете право хранить молчание. Все сказанное вами может быть и обязательно будет использовано против. Сержант, давай их сюда. Вы имеете право воспользоваться услугами адвоката...»

* * *

Возились с нами чуть ли не до утра.

Дэвину с Оскаром пришлось несладко. Кровавые бандитские разборки где-нибудь в Роксбэри или Маттапане — дело одно, но когда преступный мир выползает из гетто и поднимает свою бритую голову в самом центре города, вынуждая законопослушных граждан прятаться от пуль за своими чемоданами и баулами, — совсем другое. На нас надели наручники. Нас зарегистрировали. Еще по дороге в участок Дэвин без лишних слов отобрал у меня фотографию; в участке у нас отобрали остальное.

Я и четверо полицейских в штатском сидели рядком на скамье. Полицейские, ребята поздоровее меня, равнодушно смотрели в пространство. Офицер, проводивший опознание, инструктировал какую-то даму:

— Не спешите, посмотрите повнимательнее.

А она отвечала:

— Да я толком и не разглядела. Видела только здоровенного негра.

Везет тебе, Кензи. Если где идет пальба, то свидетелям, как правило, запоминается здоровенный негр.

Вновь мы встретились с Энджи уже позже, когда нас посадили на скамью рядом с каким-то бродягой по имени Терранс. От него разило и несло, но он, не смущаясь и ковыряя пальцем в зубах, с энтузиазмом принялся объяснять мне, почему в мире все пошло кувырком. Все дело в Уране. Славные зеленые человечки, населяющие эту планету, не умеют строить города. Терранс поведал нам, что деревенские дома у них — зашибись, а вот небоскреб им построить слабо. «А без небоскребов им никак, ты понимаешь? А у нас этих небоскребов до хрена, вот ураниты и решили захватить Землю. А как? Они писают на нас, когда идет дождь, и моча их попадает в наши реки и озера. А в моче у них наркотик. Попьешь такой водички — тебе тут же захочется кого-нибудь прихлопнуть. Лет через десять, — заверил нас Терранс, — мы все перестреляем друг друга, и города достанутся уранитам. И в городском совете будут заседать зеленые».

Я спросил Терранса, что он лично будет делать в случае катастрофы, и Энджи пихнула меня локтем в бок — дескать, валяй, мужика интересно послушать.

Терранс прекратил ковырять в зубах и посмотрел на меня:

— Вернусь на Уран, что же еще? — Он пригнулся ко мне, обдав такой волной перегара, что меня замутило. — Я один из них.

— Я так сразу и подумал.

Через несколько минут за Террансом пришли и куда-то его увели — то ли на космический корабль, то ли на секретное совещание в Белом доме. За нами никто не приходил и уводить не собирался. Несколько раз мимо нас проходили Дэвин с Оскаром, но они ни разу не посмотрели в нашу сторону. Народ валил толпой, но никому до нас не было дела: ни полицейским, ни проституткам, ни адвокатам, пришедшим внести залог за своих подопечных, ни частным детективам с огромными портфелями и постными лицами суперзанятых людей, у которых нет времени даже перекусить. Сгущались сумерки. Когда же совсем стемнело, целый отряд крепких парней, сложенных как Дэвин — коренастых и приземистых, прошагал в сторону лифтов. Под темно-синими ветровками скрывались пуленепробиваемые жилеты; в руках парни несли винтовки М-16 армейского образца. Отряд полиции особого назначения. На площадке они подождали Дэвина с Оскаром и, заняв два лифта, вместе с ними поехали вниз.

Позвонить нам так и не предложили. Хотя это и положено сделать перед началом или в первые минуты допроса. Сейчас самое время исправить ошибку. Кто-то должен подойти и сказать: «Как, разве вам не объяснили, что вы имеете право позвонить? Бог ты мой! Должно быть, все наши телефоны были заняты».

Молодой полицейский в голубой рубашке постового сходил к автомату и принес нам чуть теплого кофе. По ту сторону коридора, прямо напротив нас стоял за стойкой старый полицейский, который снимал у нас отпечатки пальцев. Он проштамповывал пачку каких-то бумаг, то и дело отвечал на звонки; если он и не забыл о нашем существовании, то весьма искусно скрывал это. Когда я встал, чтобы размять затекшие мышцы, он бросил на меня быстрый взгляд, и только. Краешком глаза я увидел, что в левом конце коридора появился полицейский. Я напился из фонтанчика, что далось мне с трудом — мешали наручники, — и вернулся на свое место.

— Нам скажут, что с Буббой? — спросила Энджи.

Я покачал головой:

— Если мы зададим им такой вопрос, то выдадим себя, сразу станет ясно, что мы были на месте преступления. Если они сами расскажут, то потеряют все свои преимущества, ничего толком не добившись.

— Я так и думала.

Она поджала ноги, положила голову мне на плечо и задремала. В принципе в такой позе долго не просидишь — начнут ныть мышцы, но они и без этого ныли: посидите в наручниках на жесткой скамье часов этак девять-десять, и простое потягивание покажется вам оргазмом. Часы у меня забрали, но, когда Дэвин с Оскаром вернулись, уже светало. Было часов пять утра.

— Следуйте за нами, Кензи, — бросил Дэвин, проходя мимо нас.

Мы с трудом поднялись со скамьи и, пошатываясь, поплелись по коридору вслед за Дэвином. Ноги не распрямлялись, а в пояснице ощущалась такая тяжесть, будто я проглотил кувалду. Нас вели в тот самый кабинет, где мы встречались с нашими друзьями каких-то двадцать часов назад. Когда я был уже на пороге, Оскар с силой захлопнул дверь, и она чуть не задела меня по носу. Я толкнул ее руками в наручниках, и мы, ковыляя, как Квазимодо, вошли в кабинет.

— О правах человека и гражданина не приходилось слышать? — спросил я.

Дэвин положил перед собой «уоки-токи», присоединил к ней огромную связку ключей, затем сел на стул и посмотрел на нас. Глаза у него были красные, воспаленные, веки подергивались. Оскар выглядел не лучше. Они были на ногах, должно быть, уже двое суток кряду. Настанет день, когда они уйдут на пенсию, будут сидеть в уютных креслах перед телевизором и смотреть футбол, и вот тут-то инфаркт сделает то, что не удалось сделать пулям. Зная их, могу смело предположить, что умрут они в один день.

Я вытянул руки:

— Не пора ли снять с нас эти дурацкие наручники?

Дэвин посмотрел на мои запястья, потом взглянул мне в лицо и покачал головой.

— Ты задница, Дэвин, — сказала Энджи.

— Согласен, — ответил Дэвин.

Я сел.

— Так вот, о деле, которое вам, возможно, небезынтересно, о войне двух банд, — заговорил Оскар. — Сегодня ночью они подняли ставки. Кто-то засадил из гранатомета в окно дома, где «святые» торговали крэком. Погибли почти все, кто находился внутри, в том числе двое младенцев, старшему было месяцев девять, не больше. Среди трупов — двое белых, тела еще не опознаны, но мы полагаем, что это студенты колледжа, зашедшие прикупить наркоты. Может, оно и к лучшему — глядишь, власти зашевелятся.

— А куда ты девал фотографию? — спросил я.

— Подшил к делу, — ответил Дэвин. — Сосия уже объявлен в розыск, за ним числится семь трупов за последние две ночи. Если его удастся привлечь, одной уликой против него будет больше. Кстати, насчет этого белого, что лежит на мальчике. Помнится, кто-то говорил, что знает, кто он такой. Может, нам удастся тут что-нибудь сделать?

— Даже очень может быть, если вы отпустите меня. Моими методами можно достичь многого.

— Например, перестрелки на вокзалах, — съязвил Дэвин.

— Если мы тебя отпустим, Кензи, ты и пяти минут не проживешь, — сказал Оскар.

— Это почему? — спросила Энджи.

— А потому, что Сосии стало известно, что у тебя есть материал на него. Железные улики. Потому, Патрик, что тот, кто так надежно прикрывал вас, вышел из игры, и все об этом знают. Потому, что, пока Сосия на свободе, жизнь твоя и гроша ломаного не стоит.

— И все же, в чем меня обвиняют? — настаивал я.

— Обвиняют?

— В чем нас обвиняют, Дэвин?

— Обвиняют? — встрял и Оскар. Пара попугаев.

— Дэвин!

— К сожалению, мистер Кензи, обвинить вас мне не в чем. Просто у меня и моего помощника сложилось впечатление, что вы могли быть замешаны в одной скверной истории, имевшей место вчера днем на Южном вокзале. Но поскольку ни один свидетель не смог опознать вас — что я могу сказать? Промашечка вышла. А жаль, очень жаль, вы уж нам поверьте, мистер Кензи.

— Снимите наручники, — потребовала Энджи.

— Давно бы снял, да вот ключ куда-то затерялся, — сказал Дэвин.

— Сними эти долбаные наручники, Дэвин, — настаивала Энджи.

— Оскар, может, ключ у тебя?

Оскар честно вывернул все карманы.

— И у Оскара нет. Придется всех обзванивать, может, у кого и есть дубликаты.

Оскар встал:

— Пойти, что ли, поискать.

Он ушел, а мы остались сидеть. Дэвин смотрел на нас, мы на Дэвина. Он сказал:

— Мы можем приставить к вам охрану для обеспечения личной безопасности. Подумайте об этом.

Я покачал головой.

— Патрик, — сказал он тоном, которым матери говорят с неразумными детьми, — сейчас это не город, а поле боя. До утра мы тебя не выпустим. И тебя не выпустим, Энджи, если ты с ним заодно.

Она откинулась на стуле и повернулась ко мне. Красивое у нее было лицо, хотя и помятое. Она сказала:

— Мой револьвер всегда при мне, и никто не заставит меня отступить. Никто. — Вылитый Джеймс Коберн из «Великолепной семерки». Ее пухлые губы вдруг раздвинулись в широкой улыбке, и сердце у меня неожиданно застучало. В тот момент мне показалось, что я знаю, что такое любовь.

Мы посмотрели на Дэвина.

— Я тоже смотрел этот фильм, — вздохнул он. — Коберна в конце убивают.

— Можно переснять картину, — сказал я.

— Нет, эту нельзя.

Вернулся Оскар. Позванивая ключиками, болтавшимися на металлическом кольце, он сказал:

— Смотри-ка, что у меня есть.

— Где ты их нашел? — спросил Дэвин.

Оскар бросил их на стол:

— А там, где оставил. Ха! Бывает же такое!

Дэвин показал пальцем на нас:

— Они считают себя ковбоями.

Оскар выдвинул стул и тяжело рухнул на него:

— Ну что ж, похороним их в сапогах.

Глава 26

Домой нам было нельзя. Дэвин прав. Козырей на руках не оставалось, и в том, что я жив, Сосии не было никакого прока.

Мы просидели в кабинете Дэвина еще часа два. Все это время они с Оскаром оформляли какие-то документы. Окончив писанину, они вывели нас через боковой выход и подвезли до отеля «Ленокс» — до него было несколько кварталов.

Когда мы выходили из машины, Оскар посмотрел на Дэвина:

— Да пожалей ты их, скажи все как есть.

Мы застыли у поребрика в ожидании того, что нам скажут.

— У Роговски перебита ключица, он потерял много крови, но сейчас находится в удовлетворительном состоянии, — сообщил Дэвин.

Энджи чуть не упала, но я успел подхватить ее, крепко прижав к себе.

— Было чертовски приятно доставить вам радостную весть, — сказал на прощание Дэвин, и они уехали.

Наше появление в отеле «Ленокс» — в восемь утра, да к тому же без багажа — особых восторгов у администрации не вызвало. Одежда наша была изрядно помята, и могло сложиться впечатление, что ночь мы провели на скамейке в парке. К тому же мои волосы были густо усыпаны мраморной крошкой, выбитой бандитскими пулями из облицовки Южного вокзала. Я протянул им свою кредитную карточку «Виза Голд», чем только усилил подозрения. Потребовали предъявить документы с фотографией. Пока дежурный администратор переписывала в регистрационную книгу номер моих водительских прав, ее помощница куда-то звонила, выясняя, не фальшивая ли у меня «Виза» и не украл ли я ее. Есть люди, которым ничем не угодишь.

Убедившись, что я и в самом деле тот, за кого себя выдаю, а вынести из номера нам удастся разве что полотенце и пару простыней, администраторша с большой неохотой выдала мне ключ от номера. Я расписался в книге и посмотрел на нее:

— Телевизор в нашем номере привинчен к стене или его можно будет выкатить оттуда?

Она натянуто улыбнулась, но ответа я так и не дождался.

Номер оказался на девятом этаже, окнами на Бойлстон-стрит. Неплохой открывался вид. Прямо под нами ничего особенного не было: магазин 24 часа", пышечная «Данкин Донатс», но дальше тянулись кварталы домов, сложенных из коричневого кирпича, причем на крышах некоторых из них зеленели маленькие садики, а за ними был виден неспокойный Чарльз, отражающий бледно-серое небо.

На горизонте медленно поднималось солнце. Я смертельно устал, но, перед тем как завалиться спать, мне просто необходимо было принять душ. Жаль, что Энджи оказалась расторопнее. Я уселся в кресло перед телевизором и стал щелкать пультом, переходя с канала на канал. В утренних новостях комментировали вчерашние кровавые события на Южном вокзале. Широкоплечий ведущий с выстриженной по-модному сосульчатой челкой, пылал праведным гневом, прямо-таки трясся от негодования. Насилие захлестнуло город, бандиты сводят счеты друг с другом прямо у наших дверей, и нам надо что-то делать, не важно, что и как.

Так всегда и бывает. Когда бандиты сводят счеты друг с другом прямо у наших дверей, то насилие становится проблемой. Когда же десятилетиями стреляют у нас на заднем дворе, выстрелов никто не слышит.

Я выключил телевизор. Тут появилась Энджи, и я пошел в ванную.

Когда я кончил мыться, она уже спала. Энджи лежала на животе, положив одну руку на трубку телефона, а другой сжимая край полотенца, прикрывавшего лишь часть ее тела. На обнаженной спине блестели капельки воды, худенькие лопатки подымались и опускались в такт ровному дыханию. Я вытерся и подошел к кровати. Я выдернул из-под Энджи покрывало и достал простыню. Она не проснулась, лишь что-то проворчала сквозь сон и поджала левую ногу. Я накинул на нее простыню и выключил свет.

Я лежал поверх простыни в нескольких футах от нее и молился об одном: чтобы она не перевернулась во сне. Если это случится и ее тело коснется моего, то, боюсь, тела наши сольются. И я, скорее всего, не стану этому противиться.

Поскольку на данный момент это была главная проблема, я переместился на самый край кровати, отвернулся к стене и стал ждать, когда меня сморит сон.

* * *

Незадолго до пробуждения мне привиделся мальчик с фотографии. Герой нес его по какому-то сырому коридору, и от обоих шел пар, как будто они только что вышли из душа. С потолка монотонно капала вода. Я узнал мальчика и окликнул его. Я узнал его в этом сыром коридоре, хотя видел только ноги: отец нес его под мышкой, а он отбрыкивался. В руках отца мальчик выглядел совсем маленьким, а оттого, что он был совершенно голым, казался еще меньше. Я беспрестанно звал его, и в конце концов отец обернулся; из-под пожарной каски на меня смотрел Стерлинг Малкерн. Голосом Дэвина он сказал: «Если ты унаследовал хотя бы половину его мужества, то сумеешь отбиться...» Мальчик тоже обернулся, выглянув из-за локтя моего отца. На лице его было выражение скуки и полного отсутствия интереса к происходящему, хотя он и продолжал молотить по воздуху ногами. Глаза его были пустые, как у куклы и я, поняв, что уже ничто не сможет потрясти или напугать его, упал.

Меня разбудила Энджи. Она стояла рядом со мной на коленях и обнимала за плечи.

— Все нормально, все нормально, — ласково шептала она.

Я слегка ошалел от вида ее голых ног. Придя в себя, я спросил:

— Что «нормально»?

— Все нормально, это был только сон, — ответила она.

В номере было темно, но сквозь тяжелые шторы пробивался свет.

— Который час? — спросил я.

Она встала и, неодетая, прикрываясь лишь полотенцем, подошла к окну.

— Восемь, — ответила она, раздвигая шторы. — Вечера. А на дворе Четвертое июля.

На темном полотне неба пылали яркие цвета. Белые, красные, синие, а кое-где даже оранжевые и желтые. Грянул гром, стены нашего номера затряслись, а в небе взорвалась звезда, рассыпавшаяся голубыми и белыми огнями. Сквозь это буйство красок промчался красный метеор и, взорвавшись, разбросал вокруг себя маленькие звездочки, окропив кровавыми капельками голубое и белое. Огненное неистовство достигло апогея, затем разноцветные звезды разом взорвались и, догорая, посыпались на землю, шипя, как угольки затухающего костра. Энджи распахнула окно, и сводный городской оркестр грянул Пятую симфонию Бетховена — где он играл, было не видно, но гремел он так, что казалось, будто на каждом доме установлен громкоговоритель.

— Стало быть, проспали мы двенадцать часов, — констатировал я.

Она кивнула:

— Вся эта стрельба да допросы еще и не до такого доведут.

— Вот и я так думаю.

Она присела на краешек кровати.

— Мальчик мой, Юз, если жизнь — сплошной кошмар, тебе и снятся кошмары.

Я потер лицо.

— Извини, что разбудил тебя.

— Ничего страшного. Рано или поздно, но пришлось бы вставать. Кстати, у нас есть какой-нибудь план?

— Нам нужно найти Полсона и Сосию.

— Это задача, а не план.

— Нам потребуются наши пистолеты.

— Однозначно.

— Забрать их, скорее всего, будет трудновато, поскольку на каждом углу стоят люди Сосии.

— Но мы-то народ смекалистый, что-нибудь да и придумаем.

Придумали мы ехать в наш район. Взяли такси и назвали водителю квартал, находящийся в полумиле за собором. По дороге я смотрел по сторонам — не прячется ли кто в тени, но никого не заметил, что, впрочем, ровным счетом ничего не значит: на то она и тень, чтобы прячущихся в ней не замечали. Несколько мальчишек — лет десяти — двенадцати, не старше — затеяли ракетный обстрел проезжающих машин, бросая петарды прямо на середину проспекта. Машина, следовавшая за нами, получила прямое попадание — петарда угодила ей прямо в ветровое стекло. Хозяин резко затормозил, пулей вылетел из машины и бросился ловить малолетних партизан. Но не успел он добежать и до тротуара, как тех и след простыл. Сигая через заборы с ловкостью, которой позавидовали бы чемпионы мира по барьерному бегу, они ушли в свои джунгли — задние дворы многоэтажек.

Мы расплатились с таксистом и пошли на задний двор муниципальной школы с гуманитарным уклоном — «программной» школы, как мы ее звали в детстве: туда принимали лишь детей из семей, живущих в муниципальных домах, построенных по программе жилищного развития. На заднем дворе школы у пожарной лестницы толпились ребятишки постарше из соседних домов. Было их человек двадцать. Они распивали пиво, пустив по кругу несколько банок, и слушали музыку. Транзистор гремел, пугая случайных прохожих, ненароком наткнувшихся на это сборище. Завидев нас, они прибавили громкости. Группа Дж. Гилса «Уэммер-Джеммер». Мне она нравится. Они уже поняли, что мы не полицейские и громкой музыки не боимся, и лихорадочно думали, как еще можно наказать нас за то, что мы имели глупость забрести в их разбойничий вертеп.

Когда же мы оказались в пятне света от уличного фонаря, нас узнали, что их несколько смутило — как-то неловко пугать людей, которые знакомы с твоими родителями. Я тоже узнал их вожака, Колина. Сын Бобби Шефтона, парень симпатичный, хотя и ирландец на все сто процентов — высокий, ладно скроенный, с тонкими чертами лица и рыжеватыми, коротко остриженными волосами. На нем была легкая бело-зеленая куртка и шорты.

— Здрасьте, мистер Кензи, — сказал он.

Энджи они лишь кивнули. Никому не захотелось поближе познакомиться с молодой очаровательной женщиной — ревность ее мужа стала притчей во языцех.

— Колин, а как отнесутся твои ребята к тому, чтобы еще до закрытия магазина заработать пятьдесят баксов? — сказал я.

Его глаза радостно заблестели, но тут он спохватился, что крутым положено скрывать свои чувства.

— А вы нас угостите?

— О чем речь!

На обсуждение предложения ушло секунды полторы.

— Мы согласны. Чего надо делать?

— Возможно, вам придется столкнуться с вооруженной шушерой, — предупредил я его.

Колин пожал плечами:

— Сейчас с пушками ходят не только одни чернозадые, — и в доказательство извлек из-под куртки пистолет. Двое других последовали его примеру. — Пару месяцев назад ниггеры попытались захватить спортплощадку на Райане, так что нам пришлось пополнить арсенал.

Я мысленно вернулся в детство: мы так же собирались у этой пожарной лестницы и решали такие же проблемы. Но это было старое доброе время металлических прутьев и бейсбольных бит. Редко когда в ход шла опасная бритва. Но ставки растут, и, похоже, все к такому обороту готовы.

План мой заключался в следующем: они окружат нас плотной толпой, и мы под их прикрытием войдем в собор. В шляпах, в темноте мы, возможно, сойдем за подростков, и к моменту, когда люди Сосии вычислят нас, мы уже будем в соборе и при оружии. Никуда этот план не годился. И я понял, что упустил из виду самое простое решение, и все потому, что я расист. Если у черной шпаны есть оружие, то стоит задуматься — почему его не должно быть у белой?

— Слушай сюда, Колин, — сказал я. — Я передумал. Даю вам сто баксов и ставлю выпивку. От вас потребуется три вещи.

— Назовите их.

— Мы берем у вас напрокат два ствола. — Я бросил ему связку ключей от машины. — И вы пригоните сюда мою машину, она стоит у моего дома.

— Это две вещи.

— Три, — сказал я. — Два ствола плюс одна машина. И чему вас только в школе учат?

Кто-то из них рассмеялся и сказал:

— А что? Оказывается, полезно иногда заглядывать в школу.

— Вы берете наши пушки напрокат. Возврат гарантируете? — сказал Колин.

— Стопроцентной уверенности нет. Но если они пропадут, купим вам новые, денег у нас хватит.

Колин встал и протянул мне свой пистолет. Рукояткой вперед, как и положено. Калибр 0,357, дуло поцарапано, но хорошо смазан. Он хлопнул по плечу своего кореша, и тот отдал свой пистолет Энджи. 38-й. Ее любимый. Колин посмотрел на своего дружка:

— А теперь — за машиной мистера Кензи.

Пока они ходили, мы направились в магазин напротив, где торговали спиртным. Запросы у малолетних алкашей оказались умеренными: пять упаковок «Будвайзера», два литра водки, несколько баночек апельсинового сока для запивки и пара бутылок джина. Держа в руках по нескольку пакетов, мы перешли улицу и, едва успев передать все это добро поджидавшим нас ребятишкам, увидели, что по проспекту на бешеной скорости мчится «Вобист». Еще не доезжая до нас, Колин ударил по тормозам. Паля резину, машина проехала еще с четверть квартала и перепрыгнула через поребрик. Не дожидаясь, пока она остановится, из нее выскочил Колин, а за ним его приятель:

— Сматывайтесь, мистер Кензи! Они едут!

Мы вскочили в «Вобист», переползли через поребрик и выехали на проспект. Мы летели по мостовой, а в спину нам бил зловещий свет ярко горевших передних фар преследовавших нас машин. Машин было две, они шли бок о бок, в каждой сидело по три человека. Оторваться не удавалось, они неотступно следовали за нами. Не отъехали мы от школы и на полквартала, как они открыли огонь. Пули дырявили кузов «Вобиста», но в кабину не залетали. На Эдвард Эверетт-сквер я, подрезая нос у идущих в левом ряду машин, выскочил на полосу встречного движения и резко повернул направо. Проехав таверну, мы очутились на тесной улице с оживленным движением. Я сбавил скорость и пристроился в средний ряд — и справа, и слева, и позади меня были машины, так что пока бояться было нечего. В зеркало я видел, что первая машина, повторив наш маневр, в некотором отдалении следовала за нами. Вторая же не сумела вписаться в поворот и вмазалась в «Додж». Передняя ось треснула пополам, крыло оторвалось и бороздило асфальт, громыхая на крышках люков.

Из первой машины продолжали стрелять, и нам с Энджи то и дело приходилось пригибать головы; с толку сбивал праздничный салют — никак было нельзя понять, что это за грохот — то ли выстрел, то ли взрыв фейерверка. Ехать прямо — далеко не уедешь: скоро начнутся тихие улочки, где припаркованных машин больше, чем движущихся, и влиться в поток транспорта не удастся за отсутствием такового, и «Юго» без особых усилий обгонит «Вобист».

Мы свернули в Роксбэри, и тут же заднее стекло нашего тихохода разлетелось вдребезги. Множество мелких осколков впилось мне в шею, и это было так больно, что я уж решил, что в меня попали. Энджи крупный осколок угодил в лоб, и из раны по левой щеке густо текла кровь.

— Тебя не задело? — спросил я.

Она покачала головой. Вид у нее был слегка испуганный, но чувствовалось, что бандюганы ее достали.

— Черт бы их побрал! — выругалась она, повернулась на сиденье, достала пистолет и стала целиться, благо ей ничего уже не мешало — от заднего стекла остались одни воспоминания. Пистолет она держала твердо. Энджи выстрелила два раза подряд. Грохот в машине стоял такой, что у меня заложило уши.

Энджи — стрелок не из последних. Обе пули пробили ветровое стекло, и оно покрылось паутиной трещин. Водитель круто вывернул руль, и их машина, по касательной задев стоящий на тротуаре асфальтоукладчик, вылетела на газон.

Я даже не стал притормаживать — их состояние меня нисколько не волновало. «Вобист» выехал на разбитую дорогу, и нас трясло и подкидывало чуть ли не до потолка. Я вывернул руль вправо, и мы свернули в какую-то улочку, которая мало чем отличалась от той, что осталась позади. Кто-то что-то проорал нам вслед и запустил бутылкой, со звоном разбившейся о багажник.

Левая сторона улицы представляла собой огромный пустырь — громадные кучи гравия, битых шлакоблоков и кирпича, сквозь которые пробивались высоченные сорняки, уже побуревшие под палящим солнцем. По правой стороне тянулись дома, которые надо было бы снести еще пятьдесят лет назад. Но они, воплощение нищеты и мерзости запустения, так и стоят и будут стоять до конца дней своих, пока не рухнут друг на друга, как расставленные в ряд костяшки домино. И тогда правая сторона улицы ничем не будет отличаться от левой. Народу на улице было много: у каждого подъезда — на ступеньках, на корточках, прислонившись к стене — сидели люди, и нельзя сказать, что, завидя двух белых в раздолбанной машине, с грохотом катящейся по их улице, они пришли в неописуемый восторг. Нас стали закидывать бутылками. Броски оказались довольно точными: почти все бутылки попали в кузов, а одна — из-под шерри-бренди, — чуть не угодив в ветровое стекло, разбилась о капот.

Я доехал до конца улицы и, заметив, что из-за угла за нами показалась какая-то машина, тут же свернул налево. Улица, на которую мы выехали, оказалась еще хуже тех, по которым нам довелось сегодня поездить, — открытый всем ветрам давно неезженый проселок, тянущийся вдоль зарослей бурых сорняков и остовов заброшенных строений. Несколько детишек развлекались тем, что подожгли мусорный бак и бросали туда петарды; тут же бранились два алкаша, вырывая друг у друга бутылку, на донышке которой оставалось пойла еще на глоток. Дальше тянулись дома, в которых, похоже, уже никто не жил: по кирпичным стенам шли глубокие трещины, зияли пустые глазницы окон, оставшиеся кое-где рамы хранили следы пожара: должно быть, бомжи и местная шпана жгли здесь костры.

— О боже, Патрик! — только и могла сказать Энджи.

Улица оказалась тупиком. Что выезда нет, я понял лишь за двадцать ярдов до ее конца. Перед нами была стена из положенных друг на друга мощных бетонных балок, заросли сорняков и груды мусора. Перед тем как нажать на тормоза, я оглянулся. Из-за угла выехала машина и двинулась в нашу сторону. Мальчишки, толпившиеся вокруг мусорного бака, бросились врассыпную. Шкурой они чувствовали, что сейчас грянет бой, и поспешили уйти с линии огня. Я ударил по тормозам, на что «Вобист» вызывающе рявкнул: «А пошел-ка ты!» Когда отказывают тормоза — не важно, что у тебя за машина: паршивый драндулет или шикарный «Флинстон». Но зараза «Вобист» не только не остановился, он, казалось, собрав последние силы, даже прибавил скорости — буквально за несколько секунд до того, как мы врезались в бетонный блок.

Я ударился головой о приборный щиток, разбил лицо и ощутил во рту противный металлический привкус. Энджи повезло больше: ее тоже бросило вперед, но ремень безопасности удержал ее на месте.

Мы переглянулись и без лишних слов бросились вон из машины. Выскочив через переднюю дверь, я сиганул через капот и тут же услышал визг тормозов. Энджи по-спринтерски рванула через заросли сорняков. Не разбирая дороги, она мчалась по россыпям битого кирпича и осколков стекла; она бежала, как олимпиец, идущий на рекорд, — выпятив грудь и закинув голову. Когда я вышел на старт, она уже успела пробежать добрых десять ярдов. Они стреляли, не выходя из машины, и пули ложились позади, сбоку и впереди меня, вздымая фонтанчики черной пыли: оказывается, не все успели здесь загадить — даже здесь, на усыпанной мусором земле, попадались крошечные островки изначальной почвы.

Энджи уже добежала до ближайшего дома. Она смотрела на меня и призывно махала рукой — давай, дескать, быстрей. Она направила пистолет в мою сторону и, пригнув голову вправо, стала целиться. Целилась она, конечно же, не в меня, но ощущение все равно было не из приятных. А затем по фасаду дома заплясали лучи фар; они скакали то вправо, то влево, то вверх, то вниз; как я ни пригибался, как ни крутился, но меня в конце концов высветили. Они ехали за нами. Этого-то я и боялся. Когда-то, еще до того, как этот район решено было снести, на месте всех этих сорняков, груд щебня и битого кирпича были дороги. И им удалось нащупать одну из них.

Я с ходу перемахнул через кучу битого кирпича, опередив их на какую-то долю секунды, — тут же раздались выстрелы, и я услышал цоканье рикошетящих пуль: целили мне в спину, а попали в груду строительного хлама. Пока они перезаряжали, я успел добежать до дома, где поджидала меня Энджи, и ввалиться в дверной проем. Энджи тут же развернулась на сто восемьдесят градусов, и мы, никуда не глядя, ни о чем не думая, ринулись внутрь строения. И напрасно — следовало бы подумать и оглядеться: задней стены у дома не было. Она обвалилась давным-давно, и на ее месте были все те же груды битого кирпича, поросшие сорной травой. Мы ничего не выиграли.

Машина, протаранив висевшие на одной петле насквозь проржавевшие ворота, въехала во двор и остановилась напротив подъезда. Я стал целиться — прятаться было глупо, потому что прятаться было негде. Парень, сидевший рядом с водителем, и другой, на заднем сиденье, выставили из окон свои стволы. Но я опередил их — прежде чем их пушки полыхнули язычками пламени, в передней дверце автомобиля появились две дыры. Энджи тут же нырнула влево и заняла оборонительную позицию за опрокинутой ванной. Я же, не видя никакого прикрытия, просто высоко подпрыгнул, но и в воздухе меня достали — уже приземляясь, я почувствовал, как пуля обожгла левый бицепс. Я упал на землю и сделал еще один выстрел, но машина уже выехала со двора и стала кружить по чуть заметным тропкам, пытаясь подобраться к нам с тыла.

— Уходим! — отдала приказ Энджи.

Я поднялся, осмотрелся и понял, куда она собирается бежать. Ярдах в двадцати от нас находились два других дома — на вид покрепче, чем наша развалюха. Они располагались друг напротив друга, разделенные погруженным в густо-синюю темноту проездом. Где-то в конце проезда мерцал желтый огонек уличного фонаря, но свет его был настолько слаб, что машина заблудилась бы в потемках и непременно свалилась бы в кювет. В тени домов смутно вырисовывались силуэты искореженных автомобилей. Я рванул через открытое пространство. Слева слышался шум мотора. По руке текла кровь, теплая, как разогретый суп. Меня подстрелили. Подстрелили. И я видел лица тех, кто меня подстрелил. Они вновь возникли передо мной. И я услышал чей-то голос, неустанно повторяющий: «Черные суки! Черные суки!» Прошло несколько секунд, прежде чем я осознал, что это мой голос и это я повторяю эти слова.

Мы добежали до проезда. Я оглянулся. Машина увязла в куче щебенки, но, судя по той энергии, с какой они раскачивали ее, надолго они не задержатся.

— Бежим! — распорядился я.

— Зачем? — удивилась Энджи. — Здесь мы их и достанем, ведь ехать им больше некуда.

— У тебя сколько патронов осталось?

— Не знаю.

— Вот то-то и оно. Мы их будем доставать, и вдруг окажется, что нам недостает патронов. — Я перешагнул через валявшуюся на боку урну. — Ты уж мне поверь.

Мы добежали до конца проезда. Я обернулся и увидел все ту же картину: рыскающие по сторонам лучи фар, пытающиеся засечь нас. Проезд переходил в дорогу, вымощенную истертым желтым булыжником. Мы побежали по камням, а позади нас надсадно ревел мотор, и звук его с каждой секундой становился все громче и отчетливее. Тускло мерцавший фонарь, который мы заметили еще раньше, был один на два квартала. Энджи осмотрела свой револьвер:

— У меня четыре патрона.

У меня оставалось три. Энджи стреляла лучше меня.

— Фонарь, — сказал я.

Хватило одного выстрела, чтобы улица погрузилась в кромешную тьму. Энджи отскочила в сторону, спасаясь от осколков, пролившихся мелким дождиком на мостовую. Я перебежал улицу и залег в зарослях бурых сорняков. Энджи заняла позицию неподалеку от меня, укрывшись за грудой железного хлама, в котором узнавались черты кузова легкового автомобиля. Она поглядывала на меня из-за обгоревшего капота, и даже в темноте были видны ее горящие глаза. Мы пригнули головы и вытянули шеи, всматриваясь в дорогу. По жилам со скоростью ядерной реакции растекался адреналин. Автомобиль, мотаясь из стороны в сторону, выехал из-за угла и загромыхал по булыжной мостовой. Двигались они в нашу сторону. Водитель высунул голову из окна и напряженно вглядывался в темноту, пытаясь увидеть нас. В нескольких ярдах от нашей засады машина сбавила ход, — по-видимому, они совещались, пытаясь сообразить, куда мы могли запропаститься. Парень с двухстволкой посмотрел направо и увидел искореженный автомобиль. Он повернулся к водителю и стал что-то говорить ему.

Энджи встала на ноги, оперлась о капот, прицелилась и дважды выстрелила ему в лицо. Голова его мотнулась и упала на плечо. Водитель обернулся и недоуменно посмотрел на своего товарища. Заминка продолжалась каких-то несколько секунд, но мне этого вполне хватило, и, когда парень повернулся, в боковом окне он увидел наведенный на него пистолет. «Не стреляй!» — закричал он, широко раскрыв побелевшие от ужаса глаза. Но я уже спустил курок и выстрелил ему в затылок.

Машину занесло влево, она опрокинула ветхую тележку, на каких в незапамятные времена развозили товар, перелетела через поребрик и врезалась в деревянный телефонный столб. Футах в шести от земли по столбу пошла трещина. Парень, сидевший на заднем сиденье, пролетел через весь салон и разбил головой ветровое стекло. Столб покачнулся, накренился и рухнул, раздавив и смяв всю левую сторону машины. Мы подошли к автомобилю и остановились футах в трех, наставив пистолеты на дыру, образовавшуюся на месте заднего стекла. Вдруг с лязгом, царапнув углом булыжник, открылась задняя дверца. Я затаил дыхание и стал ждать, пока из машины не высунется голова. И действительно, кто-то пытался выкарабкаться из машины: сначала показалась голова, а потом на мостовую рухнуло и туловище — все в крови и крошеве стекла.

Человек был жив. Левую руку, согнутую под неестественным углом, он прижимал к телу, со лба был содран здоровенный лоскут кожи, но он все же пытался уползти от нас. Он отполз от машины фута на два на три, затем силы оставили его, и он, тяжело дыша, перевернулся на спину.

Это был Роланд.

Он сплюнул кровь и посмотрел на меня одним глазом. Второй был залит кровью, которая уже начала запекаться.

— Убью, — прохрипел он.

Я покачал головой.

Собрав последние силы, он приподнялся и сел, опираясь на здоровую руку.

— Я убью тебя. И эту сучку, — сказал он.

Энджи пнула его ногой под ребра.

Превозмогая боль, он повернул голову, посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

— Прошу у дамы прощения.

— Роланд, ты всего-навсего получил сдачи, — сказал я. — На кой черт мы тебе сдались? Тебя должен волновать Сосия.

— Сосия — мертвец, — сказал он, и я заметил, что у него выбито несколько зубов. — Только он этого еще не знает. Большинство «святых» перешли на мою сторону. Войну он проиграл. Единственное, что ему осталось, — выбрать гроб поприличнее.

На секунду ему удалось открыть и второй глаз. И я понял, почему он так стремится убить меня.

Передо мной был мальчик с фотографии.

— Это ты...

Он зарычал, изо рта его фонтаном забила кровь, когда он попытался дотянуться до меня. Но ему не удалось даже привстать, и в бессильной ярости он сучил ногами и колотил кулаками по земле. А может, просто старался стряхнуть с себя осколки стекла, все сильнее впивавшиеся в тело.

— Убью, суки! — еще громче вопил он. — Убью...

Энджи посмотрела на меня:

— Если оставим его в живых, сами сыграем в ящик.

Я задумался. Один выстрел — это очень просто. Особенно здесь, в этих трущобах, где днем с огнем не сыщешь ни одного свидетеля. Один выстрел — и никаких тебе Роландов, и не о чем больше беспокоиться. Покончим с Сосией и вернемся к нормальной жизни. Я посмотрел на Роланда: он пытался встать, выгибаясь, дергаясь, подпрыгивая, как окровавленная рыба на газете. И я перестал его бояться. Роланд больше не чувствовал ни страха, ни боли — это был всего лишь порыв. Я внимательно смотрел на него и видел в этом здоровенном, кипящем ненавистью верзиле худенького голого мальчика с мертвыми глазами.

— Он и так уже не жилец.

Энджи стояла над ним, наставив револьвер и держа палец на спусковом крючке. Роланд посмотрел ей в глаза, но прочесть в них что-либо было невозможно — взгляд был спокойным и не выражал никаких чувств. Но и у нее не оказалось душевных сил добить Роланда, и она знала, что, сколько бы ни простояла над ним, это уже ничего в ней не изменит. В конце концов, передернув плечами, она сказала: «Счастливо оставаться», — и мы двинулись к бульвару Мелни-Касс, который находился в четырех кварталах от нас и горел огнями как воплощение цивилизации.

Глава 27

Мы помахали автобусу, он остановился и подобрал нас. Все пассажиры были черными. Разглядев нас получше — окровавленных, оборванных и грязных, большинство из них под различными благовидными предлогами перебрались на задние сиденья, подальше от подозрительной белой парочки. С тихим шипением закрылись двери, и мы поехали по шоссе.

Мы заняли места у кабины водителя, и я стал рассматривать наших попутчиков. Большинство были старше меня; были еще двое юношей, похожих на студентов, и молодая пара с ребенком. Все они смотрели на нас со страхом и отвращением, смешанными с ненавистью. Я думал о том, каково было бы парочке молодых негров в замызганной одежде, окажись они в вагоне подземки где-нибудь на «Юге» или в Белом Дорчестере. Неприятное, доложу вам, чувство.

Я сидел на первом сиденье спиной к водителю и смотрел в окно. На черном небе продолжали взрываться ракеты фейерверков. Но это был уже не большой салют — рассыпавшиеся звезды были и поменьше, и не такие яркие. В голове у меня все звучала фраза, которую я беспрестанно повторял, когда бежал по открытому месту, а из набитого бандитами автомобиля в меня летели пули. Страх и ненависть, не имеющие, по мнению ученых, ни цвета, ни запаха, приобрели в моем сознании и то и другое. «Черные суки»! — повторял я снова и снова. Я закрыл глаза, но и сквозь опущенные веки пробивался свет рвущихся над головой фейерверков.

День независимости.

* * *

Автобус высадил нас на углу Массачусетс-авеню и Коламбии. Я проводил Энджи до ворот дома. У самых дверей она тронула меня за плечо:

— Хирургу показаться не желаешь?

Я обследовал рану еще в автобусе и убедился, что меня лишь оцарапало, пуля прошла по касательной, как бритвой разрезав кожу. Это хоть и чертовски болезненно, но не смертельно. Нужно промыть рану, а для этого вовсе не обязательно бежать на переполненную станцию «Скорой помощи».

— Потерплю до завтра, — сказал я.

Занавески на окнах их спальни раздвинулись — Фил, изображая из себя детектива, вел наблюдение.

— Тебе лучше пойти домой.

Подобная перспектива, казалось, мало прельщала ее.

— Да, — сказала она с печалью в голосе. — Лучше.

Я посмотрел на ее лицо: запекшаяся кровь на левой щеке, порез на лбу.

— И как следует умойся, — посоветовал я. — А то выглядишь как статистка из «Мертвеца на закате».

— Всегда скажешь что-нибудь приятное, — сказала она, направляясь к подъезду, и тут увидела раздвинутые занавески. Энджи повернулась и долго — целую минуту — смотрела на меня большими, немного печальными глазами. — А ведь когда-то он был таким славным парнем. Помнишь?

Я кивнул. Конечно же, я помнил. Он был просто замечательным парнем. Пока не пошли счета и не пропала работа, пока будущее не превратилось в разговоры о том, чего у него уже не будет никогда. К таким поворотам в жизни он оказался не готов. Фил не всегда был дерьмом. Он им стал.

— Спокойной ночи, — попрощался я.

Она поднялась по ступенькам и исчезла за дверью.

Я пошел по проспекту в сторону собора. По пути я заскочил в винный магазин и взял целую упаковку пива — шесть баночек. Продавец посмотрел на меня, как на самоубийцу, — ведь прошло всего чуть больше часа, как я, затарившись спиртным в количестве, достаточном для открытия собственной торговли, распрощался с ним. Так нет же, пришел за новой порцией.

— Ну не хватило мне, сам понимаешь, — стал оправдываться я. — Как-никак, Четвертое июля.

Он посмотрел на меня, на мое грязное лицо и окровавленную руку.

— Ага, — сказал он. — Ты это своей печени скажи.

Одну банку я опорожнил, пока шел по проспекту, думая о Роланде и Сосии, Энджи и Филе, Герое и о себе. Болезненный, уродливый спектакль. Отношения — как в аду. Восемнадцать лет я был для своего отца чем-то вроде боксерской груши. Я никогда не давал сдачи. Я верил и не уставал повторять: «Все пройдет. Все изменится к лучшему». Когда любишь, веришь только в хорошее и доброе.

Та же история и у Энджи с Филом. Она познакомилась с ним, когда он был самым видным парнем в округе: красавец, симпатяга, прирожденный лидер. Он рассказывал самые смешные анекдоты и самые захватывающие истории. Он был всеобщим любимцем. Замечательный парень. Она все еще видит его таким, и молится за это, и вопреки всякой надежде надеется — хотя на все остальное человечество она смотрит со здоровым цинизмом, — что люди станут лучше. Фил должен стать одним из этих людей. Но если ни на что не надеяться и ни во что не верить, зачем тогда жить?

А затем Роланд — с его ненавистью, злобой, порочностью. А что еще он мог видеть? А каково ему пришлось? С самого раннего детства его крутило, мотало, бросало, вертело, било об острые углы. Он пошел войной на своего отца, уверяя себя, что, как только она закончится, он заживет в мире и спокойствии. Но не будет у него мира и спокойствия, он останется все таким же злодеем. Если ты когда-то проникся злобой, то она входит в твою кровь, смешивается с ней и бежит к твоему сердцу, а от него растекается по всем клеточкам твоего организма, пропитывая и отравляя их. Она никуда не уходит, остается с тобой на всю жизнь, и ничего тут не поделаешь. Лишь наивные люди думают иначе. Все, на что способен человек, — это контролировать свою злобу, сжать ее в маленький комок, спрятать подальше и держать там, не пуская наружу.

Я поднялся на колокольню — место более надежное, чем моя квартира, — и прошел в офис. Сел за свой письменный стол и принялся потягивать пивко. В небе уже ничего не было, праздник кончился. Скоро четвертое число станет пятым, и уже, должно быть, начался массовый исход паломников с Кейпа и Виньярда. На следующий день после праздника чувствуешь себя как после собственного дня рождения — все кажется потускневшим, постаревшим, будто подернутым патиной.

Я положил ноги на стол и откинулся в кресле. Рука все еще горела, и я промыл рану пивом. Древнее народное средство. Рана была широкой, но неглубокой. Скоро она затянется, шрам сначала будет бордово-красным, а со временем превратится в белую ниточку. Он будет едва заметен.

Я задрал рубашку. На животе у меня был другой шрам, огромный, безобразный, по форме напоминающий медузу. Вот он-то никогда не исчезнет, никогда не станет похож на след от пустяковой царапины, он всегда будет тем, чем является на самом деле, — следом насилия и злостного равнодушия к чужой боли, клеймом, которым метят скот. Наследство, доставшееся мне от Героя, его печать, его попытка увековечить себя. И я буду поминать его до конца дней своих, ибо эта расплывшаяся по животу медуза не даст мне забыть отца.

Еще в детстве я заметил, что страх моего отца перед огнем растет в прямой пропорции с успехами, которых он добивался в борьбе с ним. К тому времени, как его произвели в лейтенанты, наша квартира стала образцово-показательной по части соблюдения правил пожарной безопасности. В холодильнике хранилась не одна, а целых три пачки питьевой соды. Еще две лежали в шкафчике под раковиной и одна — на полочке над плитой. Одеял с электроподогревом мы не держали, неисправных электроприборов в доме не было. Дважды в год приходил мастер и проверял тостер — отец заключил с фирмой договор о сервисном обслуживании. Часы были только механические. Дважды в месяц проверяли, в порядке ли изоляция, раз в полтора — осматривались розетки. Когда мне исполнилось десять, отец стал выкручивать на ночь пробки, дабы оградить нас от блуждающих токов коварного электричества.

Когда мне было лет одиннадцать, я как-то вечером заглянул к отцу и застал его за странным занятием: на столе перед ним горела свеча, и он задумчиво глядел на нее. Он держал руку над пламенем, время от времени отдергивая и потирая ладонь. Он всматривался в желто-голубой язычок пламени, как будто ждал от него ответа. Когда он заметил меня, лицо его вспыхнуло; посмотрев на меня широко раскрытыми глазами, он произнес:

— Его можно сдержать. Можно!

И меня поразило то, что в его звучном голосе слышались еле ощутимые нотки неуверенности.

Дежурство отца начиналось в три часа дня, мать, кассирша в придорожном магазине, работала по вечерам, и мы с сестрой Эрин были «детьми, оставленными дома без присмотра», — еще до того, как этот термин вошел в официальный обиход. Как-то вечером мы решили приготовить рыбу «по-походному», с румяной корочкой — какая получалась у мамы, когда мы были прошлым летом на мысе Код.

Мы бросили рыбу на сковородку, ссыпали туда все специи, какие только нашлись в доме, вылили на рыбу с полбутылки масла, и через несколько минут кухня наполнилась дымом. Я распахнул окна, а сестра побежала открывать двери. Когда до нас наконец дошло, откуда валит дым, сковородка уже пылала.

Не успел я добежать до плиты, как сковородка выстрелила, выбросив язычок голубого пламени, который плавно, как парашют, опустился на белую занавеску и пополз по ней. Я вспомнил страх, звучащий в голосе отца: "Его можно сдержать". Эрин схватила сковородку с горелки, и кипящее масло плеснуло ей на руку. Она уронила сковороду, и ее содержимое напалмом растеклось по всей плите.

Я подумал, какова будет реакция отца, когда выяснится, что мы пустили в дом его: поначалу он растеряется, потом кровь у него в жилах закипит, растерянность перейдет в ярость, и от ярости он сожмет кулаки, от которых невозможно увернуться.

От ужаса я потерял голову.

В доме было шесть пачек соды, но я зачем-то открыл холодильник и схватил первую попавшуюся бутылку — как мне показалось, с водой — и вылил находящуюся в ней жидкость прямо в центр полыхающего на плите костра. В бутылке оказалась восьмидесятиградусная водка.

Я понял, что произойдет, за десятую долю секунды до того, как полкомнаты взорвалось, и успел толкнуть сестру на пол. Мы лежали на полу и, оцепенев от ужаса, смотрели, как с треском отстают от стены горящие обои, как стоит под потолком грибовидное облако, в котором голубые и желтые языки пламени перемешались с черными хлопьями сажи, как оно взрывается и сотни огненных мух садятся на холодильник.

Сестра выползла в прихожую и принесла огнетушитель. Я схватил второй из кладовки — и вот, как подобает достойным отпрыскам прославленного пожарного, мы стояли в самом центре кухни и поливали из огнетушителя плиту, стену, потолок, холодильник, занавеску. Через минуту мы с ног до головы были покрыты черно-белой пеной, как будто попали под обстрел стаи чаек.

Как только приток адреналина в кровь прекратился и лихорадочная дрожь поутихла, мы уселись посреди кухни, уставясь на дверь, в которую каждый вечер ровно в 11.30 входил наш отец. Мы смотрели на нее долго и пристально, затем горько заплакали, но продолжали смотреть и после того, как слезы иссякли.

Когда мать вернулась с работы, мы уже успели проветрить квартиру, протерли холодильник и плиту, выбросили в мусорное ведро обугленные клочки обоев и то, что осталось от занавески. Мать посмотрела на закопченный потолок, ободранные стены, села на стул у кухонного стола и устремила взгляд куда-то в пространство. На что она смотрела, мы так и не поняли. Так продолжалось целых пять минут.

— Мама! — окликнула ее Эрин.

Мать вздрогнула. Она посмотрела на сестру, на меня, на водочную бутылку, стоявшую на столе.

— Кто из вас?..

Говорить я не мог, лишь ткнул себя пальцем в грудь.

Мать пошла в кладовку. Ступала она тяжело, с трудом переставляя ноги, будто они налились чугуном, — странная походка для маленькой хрупкой женщины. В кухню она вернулась с утюгом и гладильной доской. В трудные минуты мать начинала заниматься обычными домашними делами, а тут как раз пора было выгладить отцовскую форму. Она открыла окно, подтянула веревку, на которой сушились его рубашка и брюки, и принялась за работу.

— Идите к себе в комнату. Я попробую поговорить с отцом.

Я сел на край кровати лицом к двери и опустил руки на колени. Свет я не зажигал, так и сидел в темноте, закрыв глаза и крепко стиснув ладони.

Свое возвращение с работы отец всегда обставлял шумно: топал ногами в прихожей, гремел на кухне, со стуком бросая на стол пустой «тормозок», хлопал дверцей холодильника, доставая водку, громко тряс в стакане кубики льда, готовя выпивку и шумно двигая стулом перед тем, как налить себе. Такой долгой, вязкой, пропитанной ужасом тишины, как та, что воцарилась в тот вечер в нашем доме, мне с тех пор слышать больше не доводилось. Потом мать сказала:

— Он просто перепутал...

— Хорошенькое «перепутал»! — сказал отец.

— Эдгар! — взмолилась мать.

— Хорошенькое «перепутал», — повторил отец.

— Ему всего лишь одиннадцать. Он до смерти перепугался, вот и перепутал.

Все остальное, как мне тогда показалось, произошло мгновенно, время сверхъестественным образом сжалось до тысячной доли секунды; нечто подобное испытывают люди непосредственно перед тем, как врезаться в мчащийся навстречу грузовик или прыгнуть в пролет лестницы — все ускоряется и все замедляется одновременно, и перед глазами в эту тысячную долю секунды проходит вся жизнь, во всех мельчайших подробностях.

«Нет!» — закричала мать, и я услышал, как с треском разлетелась на куски гладильная доска, и загрохотали в коридоре приближающиеся шаги отца. Я изо всех сил зажмурился, но, как только он пинком распахнул дверь и ударил меня по щеке обломком гладильной доски, содравшим мне кожу, я открыл глаза и первое, что увидел, — утюг с вырванным шнуром. Отец опрокинул меня на кровать, припер коленом и прорычал: «Так значит, ты у нас такой смелый? Тебе интересно узнать, как он жжется?»

У меня не было сил смотреть на утюг, поэтому я взглянул ему в глаза. В его темных зрачках я увидел невероятную гамму чувств, что повергло меня в ужас: в них застыл и гнев, и страх, и ненависть, и ярость, и — да-да! — любовь, точнее — какая-то извращенная форма любви.

И тот, к кому я устремлял все свои помыслы, к кому льнул, на кого молился, тот, кто был моим отцом, задрал мне рубашку и прижал к животу горячий утюг.

* * *

Энджи как-то сказала:

— Может быть, это и есть любовь — считать раны, пока кто-нибудь не скажет: «Хватит»?

Может, так оно и есть.

Сидя в кресле, я закрыл глаза, хоть и знал, что, пока адреналин носится по венам со скоростью гоночного автомобиля, заснуть не получится. Через час меня разбудил телефон.

Я успел лишь сказать: «Слушаю...», как на другом конце провода раздался взволнованный голос Энджи:

— Патрик, немедленно приезжай! Ради всего святого.

Я потянулся за пистолетом:

— Что стряслось?

— Я, кажется, развожусь.

Глава 28

Когда я добрался до Энджи, у ворот ее дома уже стояла патрульная машина, развернутая боком. Рядом с ней — «Камаро» Дэвина. Сам Дэвин стоял на крыльце рядом с Оскаром и беседовал с молоденьким полицейским. «Что-то в последнее время слишком уж много полицейских кажутся мне молоденькими», подумал я, поднимаясь по ступенькам.

У перил валялась бесформенная туша. На нее они и смотрели, а молоденький полицейский совал ей под нос флакончик с нашатырным спиртом, пытаясь привести в чувство. Это был Фил, и в первый момент я решил, что Энджи убила его.

Дэвин посмотрел на меня, сдвинул фуражку на затылок, и улыбка, широкая, как канзасские прерии, озарила его лицо.

— Приехали мы, потому что по нашей просьбе всю информацию, касающуюся вас обоих, переадресовывают нам. — Он посмотрел на Фила, на его лицо, превращенное в сплошной кровоподтек, потом перевел взгляд на меня: — Везет нам сегодня, что скажешь?

Энджи была босиком, в белой майке и выгоревших синих шортах. Нижняя губа была разбита, а щеки перемазаны тушью для ресниц. Волосы падали на глаза. Увидев меня, она бросилась ко мне. Я обнял ее, и она зубами впилась мне в плечо. Она тихо плакала.

— Ну, что ты натворила? — сказал я, стараясь скрыть радостное удивление, в чем, вероятно, не преуспел.

Она покачала головой и ничего не сказала, решив воспользоваться своим правом на молчание.

Дэвин нагнулся к Оскару. Такими радостными я видел их лишь однажды, когда они перестали платить алименты — оба одновременно.

— Хочешь знать, что она натворила? — спросил Дэвин.

— Заставила его просить прощения, — сказал Оскар.

Хихикая, Дэвин полез в карман, достал пистолет системы «тазер» и повертел им у меня перед носом:

— Вот что она натворила.

— Причем дважды, — с ликованием в голосе подхватил Оскар.

— Дважды, — повторил Дэвин. — Ему еще чертовски повезло, ведь так и до инфаркта можно довести человека.

— А затем, — продолжал Оскар, — она нанесла ему побои.

— Как с цепи сорвалась! — сказал Дэвин. — Била его и по голове, и по ребрам. Всю душу из него выбила. Да что говорить — сам взгляни.

Никогда я не видел Дэвина столь возбужденным.

Я взглянул. Фил понемногу приходил в себя, но вместе с сознанием возвращалась и боль, и вряд ли он обрадовался, поняв, что избили его не до смерти. Оба глаза совершенно заплыли. Губы почернели. Три четверти лица — сплошной синяк. Когда меня отделал Куртис Мур, то вид у меня был такой, будто я побывал в автокатострофе. Фил же выглядел так, будто его извлекли из-под обломков рухнувшего самолета.

Придя в себя, он первым делом спросил:

— Вы ее арестуете?

— Разумеется, сэр.

Энджи отпустила мой локоть и посмотрела на него.

— Итак, сэр, в чем вы обвиняете вашу супругу? Фил ухватился за перила и встал на ноги. Он вцепился в перила так крепко, словно боялся, что в любой момент они смогут улететь или убежать. Он начал что-то говорить, но тут же перевесился через перила, и его стало рвать прямо на дорожку.

— Мило, — сказал Дэвин.

Оскар подошел к Филу и положил ему руку на спину. Того опять вырвало. Оскар заговорил с ним тихим, вкрадчивым голосом, как будто ничего из ряда вон выходящего не происходило, как будто ему каждый день приходится беседовать с людьми, которые в продолжение беседы блюют на собственный газон.

— Я почему спрашиваю, сэр, будете ли вы выдвигать обвинения. Дело в том, что некоторые пострадавшие, оказавшиеся в аналогичной ситуации, отказываются от обвинений.

Фил сплюнул несколько раз во двор, утерся рубашкой. Джентльмен остается джентльменом при любых обстоятельствах.

— Что вы хотите этим сказать — «в аналогичной ситуации»?

— Как вам объяснить, сэр, — проговорил Оскар. — Ну, в ситуации, аналогичной вашей.

— Аналогичной в данном случае будет считаться ситуация — сказал Дэвин, — когда здоровенный бугай вроде вас, сэр, позволяет измолотить себя женщине, вес которой, хоть тресни, не может превышать ста пятнадцати фунтов; ситуация, детали которой могут стать темой для обсуждения среди завсегдатаев окрестных баров. Аналогичной, — продолжал он, — можно считать такую ситуацию, в которой мужик оказывается мужиком только по названию. Вам понятно?

Я кашлянул в кулак.

Оскар сказал:

— И зачем вам все это, сэр? Зачем вам требовать ее задержания? Вы можете действовать через суд. Составьте грамотное исковое заявление, объясните судье, что ваша супруга регулярно избивает вас и вообще держит на коротком поводке. Что-то в этом роде, посоветуйтесь с адвокатом.

Маловероятно, что судья станет проверять, носите ли вы дома платье и прочие там предметы женского туалета. — Он дружески хлопнул его по плечу — не настолько сильно, чтобы Фил отлетел за квартал, но вроде того. — Вам получше?

Фил повернулся и посмотрел на Энджи:

— Сучка!

Удержать ее не смогли, потому что не хотели. Энджи в два прыжка перемахнула через крыльцо, и, поскольку Оскар вежливо посторонился, Фил едва успел прикрыться, как получил по виску. Тут Оскар выступил вперед и оттащил Энджи.

— Фил, если ты еще хоть раз приблизишься ко мне, я тебя убью, — сказала она.

Фил потирал ушибленное место и, чуть не плача, смотрел на нас.

— Вы видели? — захныкал он.

— Что «видели»? — спросил Оскар.

Дэвин сказал:

— Нам доподлинно известно, Филипп, что у этой леди есть оружие и разрешение на хранение и ношение этого оружия, что дает ей право применять его по обстоятельствам. А обстоятельства, сэр, такие, что просто диву даешься, как она вас еще не пристрелила.

Оскар отпустил Энджи, и она подошла к нам. На мгновение мне показалось, что из ушей ее валит дым.

— Я так и не понял, Филипп, вы намерены выдвинуть обвинения против вашей супруги или как?

Фил задумался. Он подумал обо всех тех барах, куда ему нельзя будет и носу казать. А такими, скорее всего, окажутся все бары в округе. Подумал о свисте и шуточках на гомосексуальные темы, которые будут преследовать его до самой могилы. Подумал о лифчиках и трусиках, которые будут регулярно подкидывать ему в почтовый ящик.

— Нет, — сказал он. — Я отказываюсь от обвинений.

Оскар потрепал его по щеке:

— Вот это по-мужски, Филипп.

В дверях показался молоденький полицейский с чемоданом в руке. Он поставил его у ног Энджи.

— Спасибо, — сказала она.

Позади нас раздавались странные звуки, как будто кошка лакала молоко из блюдечка. Мы оглянулись. Это, спрятав лицо в ладонях, рыдал Фил.

Энджи смерила его взглядом, полным такого холодного презрения, что температура на крыльце наверняка упала до десяти градусов. Она взяла чемодан и направилась к машине Дэвина.

Оскар шлепнул Фила по заднице, и тот убрал руки от лица. Оскар посмотрел ему в глаза и сказал:

— Если что-нибудь случится с этой женщиной — ну там, молния в нее ударит, или она в авиакатастрофу попадет, или ноготь сломает, — словом, что бы ни случилось, пока мы с ним, — он указал пальцем на Дэвина, — живы, мы придем к вам и потолкуем по душам. Вам понятно, Филипп, что я имею в виду?

Фил кивнул и опять забился в конвульсиях, рыдания душили его. Он ударил кулаком по перилам, вцепился в них, и тут наши взгляды встретились.

— Бубба очень скучает по тебе, Фил, — сказал я.

Он задрожал.

Я повернулся и, спускаясь по ступенькам, услышал голос Дэвина:

— Эй, Фил, как, по-твоему, дать сдачи — это нормально?

Фил отвернулся. Его опять вырвало. Мы влезли в машину Дэвина. Я сел на заднее сиденье рядом с Энджи. «Камаро» — неплохой автомобиль, но с комфортом расположиться на заднем сиденье может только карлик. Но сегодня я не стал ныть. Дэвин ехал по улице, то и дело посматривая на Энджи в зеркало заднего вида.

— Думаю, во вкусах мы сойдемся. А, Оскар?

Оскар обернулся и внимательно посмотрел на Энджи:

— С ума сойти можно. С ума сойти!

Глава 29

— Войну Сосия проиграл, это однозначно, — сказал Дэвин. — Два дня он отсиживался, и за это время половина его бойцов переметнулась к «ангелам». Никто не ставил на Роланда — почем было знать, что он такой отличный тактик? Не пройдет и недели, как Мариона прихлопнут. Везет вам!

— Да, — согласился я, подумав, что все равно остается Роланд.

— А вот мне не везет, — сказал он. — Поставил не на тех и проиграл сто баксов.

— А ты ставил бы на Роланда, — сказал Оскар.

— Раньше надо было советовать, — проворчал Дэвин.

Они высадили нас у самого дома.

— Ваш район под охраной. Каждые пятнадцать минут мимо ваших окон будет проезжать патрульная машина, — сказал Оскар. — Так что можете спать спокойно.

Мы пожелали им спокойной ночи и прошли в дом. Мне звонили — автоответчик записал несколько посланий, но я не стал их слушать.

— Пива или кофе? — спросил я Энджи.

— Кофе, — сказала она.

Я пошел на кухню, включил кофеварку «Мистер Кофе», достал из холодильника несколько баночек пива и вернулся в гостиную. Она лежала на диване, свернувшись калачиком, и оттого казалась совсем маленькой, куда меньше, чем я привык ее видеть. Я пододвинул кресло, сел напротив нее и стал ждать, когда она заговорит. Дрожащими руками она поставила пепельницу на бедро и закурила.

— Будь оно неладно, это Четвертое июля, — сказала она.

— Да, досталось нам, — согласился я.

— Когда я пришла домой, то была не в лучшей форме, — сказала она.

— Знаю.

— Я хочу сказать, что готова была убить любого, кто подвернулся бы под руку, просто так, за здорово живешь. — Руки ее так дрожали, что, стряхивая сигарету, она попала мимо пепельницы и пепел упал прямо на диван. Энджи смахнула его в пепельницу и продолжила свой рассказ: — Итак, я вошла в дом, и он с ходу принялся материть меня. Мне досталось и за машину, которую мы бросили у Южного вокзала, и за то, что я не ночевала дома. И все время спрашивал, не сплю ли я с тобой. Нет, не спрашивал, а утверждал. И я подумала: вот я вернулась домой, чудом оставшись в живых, все лицо в крови — а этот ублюдок не придумал ничего оригинальнее, как приставать с дурацкими вопросами:

«Ты ведь спишь с Патом Кензи?» Боже праведный! — Она поднесла руку ко лбу, откинула с лица волосы и придержала их. — В общем, я сказала: «Отстань, Филипп!» — или что-то в этом духе и пошла себе, а он: «Крошка моя, на этот раз я так отделаю тебя, что на всю жизнь запомнишь». — Она затянулась. — Хорошенькое дельце, а? Значит, он хватает меня за руку, а я другой рукой лезу в сумочку, достаю пугач и стреляю в него. Он падает на пол, затем встает на четвереньки. И тут я ему врезала. Ногой. Он теряет равновесие и на карачках ползет из дома на крыльцо. Я стреляю ему вдогонку. Выхожу на крыльцо, смотрю на него и понимаю, что все ушло. Я хочу сказать — все, что между нами было, все чувства, которые я питала к нему, перегорели и сгинули куда-то, и я видела перед собой не мужа, а кусок дерьма, который целых двенадцать лет только то и делал, что оскорблял и унижал меня, и тут я... слегка поработала кулаками.

Насчет чувств Энджи немного заблуждалась. Они еще вернутся. Так всегда бывает, и возвращаются они, как правило, в тот момент, когда их совсем не ждешь. Никакой любви между ними, конечно же, уже не будет, но эмоции никуда не денутся, и все, что было между ними за годы супружеской жизни, будет время от времени возникать в сознании — смутные образы, окрашенные в красные, голубые, черные цвета. Забудется спальня, но сохранится в памяти постель. Я не стал ей этого говорить, она и сама скоро поймет, как все бывает на самом деле.

— Судя по тому, что я видел, поработала ты на славу, — сказал я.

Она чуть заметно улыбнулась, и непослушные волосы опять упали на глаза.

— Да, пожалуй. Поднакопилось.

— На суде оправдываться будете, — сказал я.

— Послушай, Пат, — сказала она. Энджи — единственный человек, который может обращаться ко мне «Пат», не вызывая у меня скрежета зубовного. Бывает это не часто, но в такие редкие минуты я просто млею — в ее устах мое мальчишеское имя звучит тепло и ласково.

— Да?

— Уже потом, утихомирившись, я смотрела на него, но думала о нас, как мы бежали по тому проезду, а по кварталу рыскал автомобиль, и нам от него было не уйти. Мне было страшно, но — не знаю, поймешь ли ты меня — без тебя мне было бы в тысячу раз страшнее. Мне кажется, что, когда ты со мной, мы выберемся из любой переделки, ведь так уже не раз бывало. Когда ты рядом, все сомнения покидают меня. Ты об этом знаешь?

— Еще как знаю.

Энджи улыбнулась. Она нагнула голову, и ее космы опять упали на глаза. Она начала что-то говорить.

И тут зазвонил телефон. Во мне проснулось страстное желание расстрелять эту долбаную коробку, так, чтобы она разлетелась на тысячу осколков. Я встал и со злостью схватил трубку:

— Алло!

— Кензи, это Сосия.

— Поздравляю.

— Кензи, ты должен со мной встретиться.

— Я никому ничего не должен.

— Боже мой, Кензи, если не поможешь — я мертвец.

— Ты сам-то слышишь, что говоришь, Марион?

Энджи посмотрела на меня, и я кивнул. Нежности в ее глазах как не бывало.

— Ладно, Кензи, я знаю, о чем ты там думаешь, сидя в тепле и покое. Ты думаешь: «С Сосией покончено». Но со мной не покончено. Пока. У меня еще есть время. Я доберусь до тебя, я найду тебя, где бы ты ни прятался, и прихвачу с собой в могилу. У тебя есть то, что сохранит мне жизнь. И ты отдашь это мне.

— Попробуй добраться до меня, Сосия. Посмотрим, что у тебя выйдет, — подумав, ответил я.

— Я в полумиле от твоего дома.

Это меняло дело, но я хорохорился:

— Что ж, заходи в гости. Выпьем пивка, а потом я тебя прикончу.

— Кензи, — сказал он неожиданно усталым голосом. — Мне ничего не стоит прихлопнуть и тебя, и твою напарницу, на которую ты смотришь так, будто в ней заключена загадка мироздания. Прикрывать вас больше некому. Где ваш псих с винтовкой? Нет его! Так что давай не будем.

Надежного убежища в этом мире нет, убить можно любого, стоит только захотеть. Если Сосия поставит перед собой одну-единственную задачу — уложить меня в гроб за несколько дней или даже часов до того, как он сам откинет копыта, — то своего он добьется. — Чего тебе от меня надо? — спросил я.

— Эти долбаные фотографии, старик. Они спасут нам жизнь. Я скажу Роланду, что если он убьет или меня, или тебя, или нас обоих, то эти снимочки однозначно пойдут гулять по рукам. А ему это совсем ни к чему: что же хорошего, если все узнают, что ему когда-то прочистили трубу?

Сколько благородства. Отец года.

— Где и когда? — спросил я.

— Знаешь путепровод на скоростном шоссе у станции «Коламбиа?»

Станция была в двух кварталах от моего дома.

— Знаю.

— Через полчаса. Под мостом.

— И вы оба перестанете за нами гоняться?

— Наконец-то врубился. Со мной надо жить дружно, если вообще хочешь жить. Какое-то время ты еще протянешь.

— Полчаса.

* * *

Мы пошли в собор и забрали из тайника оружие и фотографии. В подвале у пастора Драммонда был ксерокс, на котором он шлепал свои билетики благотворительной лотереи, и мы сделали копии. Оригиналы мы спрятали в том же месте и вернулись ко мне домой.

Пока Энджи пила из громадной кружки крепчайший черный кофе, я проверял наш арсенал. Мы располагали пистолетом калибра 0,357 с двумя патронами, пистолетом калибра 38, которые одолжил нам Колин, пистолетом калибра 38, приобретенным для нас Буббой, пистолетом калибра 9 мм и пистолетом 45-го калибра с глушителем, который я отобрал у Леденчика. Также у нас имелась «итака» 12-го калибра и шесть гранат, хранящихся в холодильнике — в сухом прохладном месте.

Я надел свой боевой плащ, а Энджи — кожаную куртку, так что все удалось распихать по карманам, за исключением гранат. С людьми типа Сосии всегда надо быть начеку.

— Будь оно проклято, это Четвертое июля! — в сердцах сказал я, и мы вышли на улицу.

Участок скоростной магистрали I-93 проходил через наш район. Под путепроводом на случай стихийных бедствий городские власти создали искусственные залежи полезных ископаемых — песка, соли и щебенки. Кучи вздымались к небу тремя конусами высотой футов двадцать и примерно пятнадцать в основании. Летом в этих стратегических запасах особой нужды не ощущалось. Но в Бостоне подобная предусмотрительность была не лишней: матушка-природа любит подшутить над моими согражданами — обильный снегопад в начале октября нам совсем не в диковинку.

Попасть туда можно либо свернув с проспекта, либо через задний выход со станции подземки «Коламбия», либо с Мосли-стрит — если вам нравится продираться сквозь кустарник и съезжать с откоса.

Мы продрались сквозь кустарник, съехали с откоса, вздымая тучи бурой пыли, и оказались под мостом. Обошли зеленую опору и остановились посреди трех куч.

Сосия был уже на месте. Рядом с ним стоял мальчишка. Возраст его определить было нетрудно — это был совсем ребенок: пухлые щеки и нежная кожа выдавали его, хотя он и пытался скрыть свою юность, надеясь, что куртка с подбитыми плечами и шляпа введут в заблуждение продавца винного отдела и ему отпустят бутылочку «Скотча». Впрочем, одежда его старила, и он выглядел на полных четырнадцать лет.

Сосия показал, что пришел без оружия, но парнишка держал руки в широченных карманах куртки, то и дело похлопывая себя по бедрам.

— Вынь руки из карманов, — велел я. Мальчонка посмотрел на Сосию, но я уже навел на него пистолет. — Ты что, плохо слышишь?

— Делай, что тебе сказали, Юджин, — кивнул ему Сосия.

Юджин медленно вынул руки из карманов. В левой ничего не было, зато в правой он сжимал пистолет 38-го калибра, с трудом помещавшийся у него в ладони. Не дожидаясь дальнейших указаний, он отбросил пистолет на соляную кучу, а затем стал опять засовывать руки в карманы. Однако передумал и сложил на животе, глядя на них так, будто видит в первый раз. Наконец рукам нашлось место — он скрестил их на груди, зато стал переминаться с ноги на ногу, как будто ему захотелось по-маленькому. Что делать с головой, он, похоже, тоже не знал и вертел ею во все стороны: сначала он посмотрел на меня, затем на Энджи, затем, снизу вверх, на Сосию, потом на то место, куда он бросил пистолет, и, наконец, устремил взгляд наверх, принявшись разглядывать железную изнанку путепровода.

Резкий запах соли, угар выхлопных газов, аромат дешевого вина, вонь, исходившая от перепуганного насмерть ребенка, сгустились и тяжелым облаком висели в воздухе.

Энджи бросила на меня быстрый взгляд, и я кивнул. Она тут же исчезла за кучами, а я стал наблюдать за реакцией Сосии и Юджина. Мы знали, что наверху никого нет — Мосли-стрит была пуста, когда мы шли по ней. Не было никого и на крыше станции подземки — она хорошо просматривалась, когда мы спускались по откосу.

— Мы пришли вдвоем. Здесь только мы с Юджином, больше никого.

Особых причин не верить ему у меня не было. Три дня бандитской войны состарили Сосию больше, чем четыре года президентства состарили Картера. Волосы грязные и нечесаные. Одежда болтается как на вешалке. На белой рубашке тончайшего полотна — пятна соуса. Глаза красные. Глаза одурманенного крэком наркомана — лихорадочно блестящие, прячущиеся от солнечного света. Исхудавшие пальцы дрожали, он был неестественно бледен, как будто похоронных дел мастера уже успели наложить на него свой грим. Он жил в долг у Времени и знал, что час расплаты уже не за горами.

Я смотрел на Сосию недолго, какую-то долю секунды, и мне вдруг стало его жалко. Но тут я вспомнил фотографии, лежащие у меня в кармане, вспомнил того худенького мальчика, уничтоженного им, но восставшего из пепла — воскресшего в образе стального робота с глазами и речью прежнего мальчика, однако лишенного души, которая осталась в номере мотеля, запутавшись в грязных простынях. Я услышал голос Сосии на пленке, и в ушах моих возник хлюпающий звук выдираемого глаза. Я увидел его жену, падающую под градом пуль тихим летним утром, увидел ее глаза, в которых застыла извечная покорность судьбе. Я подумал о целой армии таких вот Юджинов, готовых умереть за Сосию, вдыхающих полученное от него зелье и выдыхающих свои души. Я смотрел на этого подонка, и мне было не важно, черный он или белый, — я просто ненавидел его. Я ненавидел мир, в котором родятся такие ублюдки, какого бы цвета кожи они ни были.

Он кивнул в сторону Юджина:

— Ну, Кензи, как тебе мой телохранитель? Видишь, что уже в ход идет?

Я посмотрел на мальчика. Можно только догадываться, что он испытал, услышав столь лестную характеристику, — глаз за очками было не видно.

— Свинья ты поганая, Сосия, вот кто, — сказал я.

— Да-да-да. — И он полез в карман, но я тут же приставил ему к горлу пистолет.

Он посмотрел на глушитель, упиравшийся прямо в кадык.

— За дурака меня держишь? — Он вынул из кармана трубочку. — Просто хочу мозги немного прочистить. — Я сделал шаг назад, и он достал из другого кармана плотно скатанный шарик гашиша и положил его в трубку. Он раскурил ее и, закрыв глаза, глубоко затянулся. Каким-то квакающим голосом он спросил: — Ты принес, что я просил? — Он поднял веки; белки метались в глазницах, как строки в испорченном телевизоре.

Энджи подошла к нам, и мы пристально смотрели на него.

Сосия с шумом выдохнул дым, улыбнулся и передал трубку Юджину.

— А-а-а! Вот вы куда смотрите! Задроченные воспитателями белые детишки испугались черного демона? — Он хохотнул.

— Не льсти себе, Сосия, — сказала Энджи. — Ты не демон. Ты гадюка. Ты даже не черный.

— Детка моя, тогда кто же я такой?

— Обман зрения, — сказала она и стряхнула пепел ему на грудь.

Он пожал плечами и смахнул пепел с пиджака.

Юджин сосал трубку, как древний воин, прячущийся в воде и дышащий через тростинку. Накурившись, он вернул ее Сосии и откинул голову.

Сосия хлопнул меня по плечу:

— Ладно, кончаем базар. Давай сюда то, за чем я пришел. Спасем свои жизни от этой бешеной собаки.

— Бешеной собаки? Сосия, да ты сам сделал его таким! Ты раздел его догола, содрал с него все. К десяти годам у него, кроме ненависти, ничего уже не оставалось.

Юджин, все так же топтался на месте, поглядывая на Сосию.

Сосия запыхтел трубочкой, затянулся и медленно выпустил дым.

— Да что ты понимаешь в жизни, милый белый мальчик? Что ты вообще понимаешь? А? Семь лет назад эта сука отобрала у меня сына и принялась рассказывать ему про Иисуса Христа и вдалбливать, что если будешь вести себя как белый, то и заживешь как белый. Да он с рождения был обречен! Кто он? Маленький негр — шпана из гетто. Она расстаралась на славу — судья запретил мне встречаться с сыном. Мне, его родному отцу! Меня не подпускали к моему мальчику, чтобы никто не мешал ей забивать ему голову всякой мурой типа Американской Мечты. А для негра Американская Мечта — это койка у окна в тюремной камере. В этом мире черный, если он не поет и не танцует, не гоняет мяч вам на потеху, — ничто. — Он опять затянулся. — Лишь когда вы сидите в концертном зале или на стадионе, вы смотрите на негра без отвращения. А Дженна, сука, вдалбливала моему сыну всю эту ахинею в духе дяди Тома, все нашептывала, что надо молиться, не грешить и Бог тебе воздаст по заслугам. Хрена с два он тебе воздаст. В этом мире человек делает то, на что способен, и не хрена выдрючиваться. Что бы ни пели попы, там наверху нет никаких бухгалтеров и балансов не подбивают. — Он выколотил трубку о бедро, вытряхнул пепел и обгоревшие комочки табака. От прилива крови лицо его совсем потемнело. — Ладно, Кензи. Давай сюда, что принес, и Роланд оставит тебя в покое. Да и меня тоже.

В этом я очень сомневался. На время Сосия и на самом деле оставит меня в покое. Но как только оправится от потерь, вновь почувствует себя в безопасности — если, конечно, ему крупно повезет, — он вспомнит обо всех тех, кто может настучать на него, и обо всех тех, кто видел, как он унижался, спасая свою шкуру. И ему не захочется терять лицо. И всем нам будут кранты.

Я смотрел на него и прикидывал, есть ли у меня выбор или придется соглашаться на его условия. Он оглянулся. Юджин сделал шаг назад — маленький такой шажок — и принялся правой рукой чесать себе спину.

— Ну, давай, валяй, — сказал Сосия. — Гони карточки.

Выходило так, что выбора не оставалось. Если я этого не сделаю, Роланд однозначно доберется до меня. Я полез в карман и вытащил конверт.

Сосия слегка нагнулся. Правой рукой Юджин продолжал чесать спину, а левой ногой стал постукивать по бетону. Я передал конверт Сосии.

Левая нога Юджина теперь отбивала совсем уж бешеный ритм.

Сосия открыл конверт и вышел на свет фонарей, чтобы получше рассмотреть творение рук своих.

— Копии, — констатировал он.

— Вот и хорошо, что копии. Оригиналы пусть побудут у меня.

Он посмотрел на меня и, поняв, что торговаться бессмысленно, пожал плечами. Он рассматривал их одну за другой, внимательно, не спеша, как старые фотографии из семейного альбома. Пару раз он хихикнул.

— Сосия, у меня кое-чего нет, — сказал я.

Он чуть заметно улыбнулся:

— У тебя много чего нет, мой белый друг.

— Я имею в виду — в данный момент нет.

— Чего у тебя нет?

— Оригиналы ты делал с видеокассеты?

Он покачал головой:

— Восьмимиллиметровая пленка. Снимал любительской кинокамерой.

— Значит, у тебя есть оригинал? Так какого же черта вокруг так много трупов?

Он улыбнулся:

— А вот оригинала-то у меня больше нет. — Он сокрушенно развел руками. — Первую атаку ребята Роланда повели на мой дом, тот, что на Уоррене. Кинули в окно зажигательную гранату. По их расчетам, я должен был находиться там. А меня там не было.

— А пленка была?

Он кивнул головой, продолжая разглядывать ксерокопии фотографий.

Юджин высунулся из-за спины Сосии, вытянул шею и, глядя через плечо командира, попытался разглядеть, что же там заснято. Его правая рука так и замерла где-то в районе лопаток, зато в движение пришла левая, — по-видимому, зуд перекинулся на бедро, и он яростно скреб его ногтями. По коже бегали мурашки, и даже «взрослый» прикид не мог этого скрыть. Из уст его исходило утробное гудение — равномерный гул, которого сам он, скорее всего, и не слышал. Он на что-то решился, а на что — непонятно. Действия его становились непредсказуемыми. В любой момент события могли принять неожиданный оборот.

Я сделал шаг вперед. В горле пересохло, и я судорожно напрягал связки, ловя воздух.

— Ну, как тебе все это нравится? Мальчик запросто мог бы стать кинозвездой. Что скажешь, Юджин? — сказал Сосия.

И тут Юджин сделал свой ход. Он выпрыгнул из-за плеча Сосии и чуть не упал. Теперь стало ясно, почему он все время почесывался — за спиной он прятал еще один ствол. Юджин резко вскинул пистолет, но Сосия, выставив локоть, отбил выпад и стал поворачиваться лицом к мальчишке. Одним броском я преодолел разделяющее нас расстояние и, прежде чем Сосия успел развернуться, оказался между ними. Я крепко схватил Юджина за руку, оказавшись к нему спиной. Сосия подвернул ногу и упал на землю. В неподвижном влажном воздухе прогремели два выстрела. Я, не оборачиваясь, ударил Юджина локтем в лицо и услышал, как что-то хрустнуло.

Сосия рывком оторвался от мостовой и нырнул в кучу соли. Конверт раскрылся, и фотографии разлетелись по ветру. Юджин бросил пистолет. Я выпустил его скользкую, потную руку, и он тут же рухнул как подкошенный, со стуком ударившись головой о бетонное покрытие.

Я подобрал его пистолет и посмотрел на Энджи. Она стояла в позиции стрелка по неподвижной мишени и твердой рукой переводила пистолет с Юджина на Сосию и обратно. Оба они были у нее на мушке.

Юджин сел на землю, обхватил руками колени. Из разбитого носа густой струей текла кровь.

Сосия лежал в тени виадука, распластавшись на соляной куче. Я держал его под прицелом, но он был неподвижен.

К нему подошла Энджи, посмотрела и потянула за руку. Он перевернулся на спину. Он смотрел на нас и громко хохотал — отрывистым, каким-то утробным смехом. Было видно, что он старается прекратить истерику, но ничего у него не выходило. Он попытался сесть, опершись спиной на кучу, но сделал это неловко — куча пришла в движение, и соль посыпалась ему за шиворот. Это еще больше развеселило его, и он захохотал совсем уж громовым смехом. Он съехал с кучи, как пьяный с ледяной горки, похлопывая вокруг себя руками и бешено смеясь. Хохот гулко отдавался в железной утробе моста, заглушая грохот мчавшихся наверху машин.

Наконец он сел, держась руками за живот.

— Такие вот дела, мой милый мальчик. Неужели в этом мире не осталось не единого человека, которому можно верить? — Он хихикнул и посмотрел на мальчонку. — Эй, Юджин! Сколько заплатил тебе Роланд за предательство?

Но Юджин, казалось, не слышал его. Он весь посерел и с трудом сдерживал рвоту. Он глубоко дышал и держался рукой за сердце. На перебитый нос он не обращал внимания, его в данный момент мучило совсем другое. Глаза его вылезали из орбит — в них не умещалась громадность того, что он пытался было сделать, и того, к чему эти попытки привели. В них застыл неимоверный ужас, и было видно, что мозг его готов взорваться, не в силах осознать, в каком безвыходном тупике он оказался, а в душе царит полное смятение, и не может он найти мужества, чтобы смириться с неизбежным.

Сосия встал и привел в порядок свой костюм. Он помотал головой, стряхивая с волос крупинки соли, затем нагнулся и стал собирать разлетевшиеся фотографии.

— Теперь ты числишься за мной, и никуда тебе не деться. Нет на свете необъятных просторов и бездонных нор. Куда бы ты ни забрался, дитя мое, везде будешь отсвечивать своей задницей. Роланд там или не Роланд, но в живых тебе не бывать.

Юджин посмотрел на свои разбитые очки, валявшиеся у него под ногами, и упал на колени.

Сосия сказал:

— Можешь мне хоть ботинки лизать. Тебя уже ничто не спасет.

Меня бросило в жар. Я чувствовал, как горит шея, пылают уши, краснеет лицо, как бешено стучит пульс, как прямо под кожей бурлит горячая кровь. Над нами раздался страшный грохот, — должно быть, по мосту проследовала колонна грузовиков.

Я посмотрел на мальчонку и понял, что я устал, смертельно устал от всех этих смертей, от ненависти и неведения, полной беспечности и преступного легкомыслия — от всего того, что навалилось на меня за последнюю неделю и закрутило в бешеном водовороте. Я устал от этой бессмысленной борьбы — белых с черными, богатых с бедными, невинных агнцев с отпетыми мерзавцами. Я устал от злобы и бездушия, устал от Мариона Сосии и его жестокости. Я слишком устал от бесконечных размышлений о нравственных и политических последствиях моих поступков. Я уже ни о чем не мог думать, кроме как о валявшихся на земле разбитых очках этого мальчонки, который от ужаса не может даже плакать. В этом мире мне не дают покоя Полсон, Роланд, Малкерн, а с того света ветер доносит тихие голоса их жертв, молящих, чтобы нашлись виновники их гибели и ответили за свои преступления. Чтобы такого больше не было.

Сосия ползал в темноте среди куч.

— Кензи, сколько было этих треклятых снимков?

На мост въехала колонна грузовиков и загремела по металлическим плитам. Грохот стоял такой, что его одинаково хорошо было слышно и в соседнем доме, и за милю отсюда. Я оттянул ствол пистолета.

Посмотрев на мальчика, я понял, что нос у него все-таки сломан. Но слез в его глазах не было. Когда он разучился плакать?

— Кензи, так сколько ты дал мне фоток?

Энджи смотрела на меня, и я понимал, что и у нее в ушах стоят доносящиеся из небытия стенания и в крови кипят гнев и ярость.

Сосия нашел еще одну фотографию:

— Мать твою, старик! Эта лучшая из всех.

Последний грузовик из колонны проехал по мосту. Но рев и грохот не смолкали, оглушительно отдаваясь в ушах.

Юджин потрогал нос и застонал.

Энджи молча наблюдала, как Сосия на карачках ползает по земле, собирая фотографии. Она взглянула на меня, и я кивнул.

Сосия поднялся и, сжимая в руке фотографии, вышел на свет фонаря.

— Сколько тебе надо, Сосия? — спросил я.

— Сколько чего? — не понял он и принялся выравнивать края фотографий, чтобы получилась аккуратная стопочка.

— Сколько тебе надо сожрать людей, пока не лопнет твоя ненасытная утроба?

— Давай, Патрик. Кончай с ним, — сказала Энджи.

Сосия взглянул на нее, затем перевел взгляд на меня. Глаза его были пусты. Не думаю, чтобы он понял, о чем я его спрашиваю. Он пристально смотрел на меня, дожидаясь развития темы. Так продолжалось с минуту, а то и дольше. Наконец Сосия извлек из кармана пачку фотографий и вынул из нее самую первую. Большой палец пришелся прямо на голую попку Роланда.

— Кензи, весь базар из-за этого или как?

— Да, Сосия, из-за этого. — Я поднял пистолет и выстрелил ему в грудь. Он выронил фотографии, схватился рукой за рану, покачнулся, но устоял на ногах. Он посмотрел на дыру в пиджаке, на испачканную в крови руку. На лице его было написано удивление, сменившееся на миг страхом, жутким страхом.

— Зачем тебе это надо?

Он пристально посмотрел на меня, и в глазах его уже не было страха. В них чувствовалось полное безразличие к своей судьбе; казалось, он давно уже знал, где и в каком месте его настигнет пуля. Он улыбнулся.

Я выстрелил ему в голову, и почти одновременно грохнул выстрел Энджи. Его отбросило на кучу соли, он перевернулся на спину и сполз на бетон.

Энджи слегка дрожала, но голос ее был ровным.

— Думаю, что Дэвин был прав, — сказала она.

— Ты это о чем? — спросил я.

— Есть люди, которых даже могила не исправит. Убивай их, не убивай — все без толку.

Я нагнулся и принялся собирать фотографии.

Энджи склонилась над Юджином и утирала платком кровь с его лица и разбитого носа. Казалось, все только что случившееся не произвело на него никакого впечатления: на его лице нельзя было прочесть ни удивления, ни радости, ни тревоги. Глаза его блестели и слегка косили в разные стороны.

— Ходить можешь? — спросила Энджи.

— Могу. — Он поднялся. На ногах держался нетвердо. На несколько секунд он закрыл глаза, набрал в легкие воздуха и затем с шумом выдохнул.

Я нашел фотографию, которую искал, стряхнул с нее щебеночную пыль и положил Сосии во внутренний карман пиджака. Юджина уже не шатало. Я посмотрел на него.

— Вали домой! — сказал я.

Он кивнул и, не проронив ни слова, ушел. Он вскарабкался по откосу и исчез по ту сторону кустарника.

Мы с Энджи немного подождали, а затем проследовали тем же маршрутом. Мы шли ко мне домой, я обнимал Энджи за талию и старался ни о чем не думать.

Глава 30

За неделю до смерти отец мой, чей рост, согласно проведенным в больнице измерениям, достигал шести футов двенадцати дюймов, весил сто двенадцать фунтов.

До трех ночи я сидел в палате у его койки, прислушиваясь к биению его сердца. Оно не билось, а дребезжало, как осколки стекла в лопнувшей кофеварке. Дыхание было тяжелое, как будто горло его было заткнуто марлевым тампоном. В уголках губ запеклась слюна.

Он открыл глаза. Казалось, зеленоватые радужки уплывают под веки, точно сорвавшиеся с якорей корабли. Он повернул голову и посмотрел на меня:

— Патрик!

Я склонился над койкой. Во мне еще жил ребенок, и я боялся, что он сожмет пальцы в огромный кулак и начнет лупить меня куда ни попадя.

— А ведь мать твоя меня любит, — сказал он, и рот его расплылся в улыбке.

Я кивнул.

— Наверное, есть за что. Мы... — Тут он зашелся в кашле, выгнув грудь, и, обессилев, уронил голову на подушку.

— Ты пошел в меня... — сказал он и закатил глаза, как будто вглядываясь в мир, в который он вот-вот отойдет.

— Ну и отлично, Эдгар, — сказал я.

Слабеющей рукой он шлепнул меня по плечу:

— Ты все еще меня ненавидишь?

Я посмотрел в его застывшие глаза и кивнул.

— А как же вся та чепуха, которую вдалбливали тебе монашки? Прощение и всякое такое? — Он чуть приподнял бровь, словно эта мысль его позабавила.

— Ты выбил из меня все это. Выбил давным-давно.

Собрав последние силы, он погладил меня по животу:

— Никак не можешь забыть? Так ведь и шрама небось не осталось?

Я не отводил глаз, не вымолвил ни слова и не даровал ему утешения, давая понять, что взять ему с меня нечего, даже если бы и сил у него было побольше.

Он понял и слабо махнул рукой:

— Ну и черт с тобой. — И опять закрыл глаза. — Зачем пришел?

Я выпрямился в стуле и посмотрел на иссохшее тело, пытаясь воздержаться от ответа, — смерзшаяся глыба любви и ненависти растаяла и бурным потоком, в котором смешалось и то и другое, хлынула на равнину, закружив меня в водовороте.

— Увидеть, как ты умрешь.

Не открывая глаз, он улыбнулся:

— Ах ты, стервятник. Весь в отца.

Он задремал. Я сидел рядом и слушал, как дребезжат осколки его разбитого сердца. И понял, что никаких объяснений, которых я ждал от него до последней минуты, я не дождусь, что тайна так и останется в этом иссохшем теле, в этом уже не мыслящем мозге. Никогда она мне не откроется. Она уйдет вместе с ним, когда он тронется в свой скорбный путь, в тот мир, который он видел, когда лежал на койке и смотрел в потолок. Он знал то, чего не знают другие, и это знание он заберет с собой, и будет ему чему посмеяться по дороге в мир иной.

В половине шестого утра отец открыл глаза и посмотрел на меня.

— Что-то горит, — промолвил он. — Что-то горит. — Он широко открыл глаза и разинул рот, как будто собираясь подать сигнал тревоги.

И он умер.

А я все смотрел на него и как будто все еще чего-то ждал.

Глава 31

Встречу со Стерлингом Малкерном и Джимом Вернаном мы назначили в половине второго ночи пятого июля в баре «Хайатт-Редженси», что находится в Кембридже. Бар был устроен на вращающейся платформе, и мы, сидя за столиками в кабинете, медленно плыли по кругу; внизу сиял огнями город, открывался великолепный вид на реку Чарльз с ее пешеходными мостиками, сложенными из красного кирпича, от которых веяло чем-то старым и добрым, и даже увитые плющом стены Гарварда не вызывали у меня обычной досады.

Малкерн явился без галстука, в сером костюме и белой рубашке. На Джиме был мохеровый свитер с глухим воротом и брюки рыжевато-коричневого цвета. Ни тот ни другой не выказывал особенной радости по поводу нашей встречи.

Мы с Энджи, наплевав на этикет, пришли в чем были.

— Надеюсь, что, если уж вы назначили нам встречу в столь неурочный час, у вас имелись на то веские причины, — сказал Малкерн.

— Безусловно, — сказал я. — Не затруднит ли вас напомнить мне суть нашей сделки.

— Это еще зачем? — сказал Малкерн. — Чего-то я не понимаю.

— Напомните мне условия заключенного с вами контракта, — повторил я.

Малкерн недоуменно посмотрел на Джима и пожал плечами.

— Патрик, — сказал Джим, — все ты великолепно знаешь. Поденная оплата плюс непредвиденные расходы.

— А кроме того?

— Кроме того — вознаграждение в размере семисот долларов, при условии, что ты передашь нам документы, похищенные Дженной Анджелайн. — Джим был не в духе. Кто его знает почему: может, его блондинка-жена, выпускница Вассаровского колледжа, снова прогнала его спать на диван, а может, и наоборот — мой ночной звонок прервал ежеквартальное исполнение супружеских обязанностей.

— Вы выдали мне авансом две тысячи долларов. Работы вышло на семь дней. Сегодня восьмой, но, так уж и быть, считать ночь за день не будем. Вот счет, — сказал я и протянул бумажку Малкерну.

Он едва взглянул на него:

— Это неслыханное расточительство, но мы потому тебя и наняли, что ты стоишь потраченных на тебя денег.

Я откинулся в кресле:

— Кто напустил на меня Куртиса Мура? Вы или Полсон?

— Что за чушь ты несешь? Куртис Мур работал на Сосию, — сказал Джим.

— А почему же тогда он сел мне на хвост через пять минут после нашей с вами первой встречи? — поинтересовался я. — Хорошо устроились.

Смотреть в глаза Малкерну было бессмысленно — ничего там не прочтешь. Его не проймешь тысячью безупречно логичных обвинений; если же будут представлены железные доказательства, то единственное, чего от него дождешься, будет: «Что-то не припоминаю».

Я отхлебнул пива:

— Вы хорошо были знакомы с моим отцом?

— Хорошо. А почему ты спрашиваешь? — И он взглянул на часы.

— Вы знали, что он избивал жену и третировал детей?

Малкерн пожал плечами:

— Меня это не касалось.

— Патрик, твоя личная жизнь в данном случае никого здесь не интересует, — вставил Джим.

— И совершенно напрасно. — Я посмотрел на Малкерна. — Вы сенатор, слуга народа. И вы хорошо знали, что представлял собой мой отец. И тем не менее не вмешались.

— Слушай, я же тебе сказал — это не мое дело.

— А что же ваше дело, сенатор?

— Бумаги, что ты принес, Пат.

— И это все, сенатор? — не отставал я.

— Да нет, конечно. Всеобщее благосостояние меня тоже волнует. Я бы с удовольствием разъяснил тебе концепцию утилитаризма, да времени нет. И к чему все это? Ну, получил ты от своего старика сколько-то подзатыльников — так это еще не криминал.

Хороши подзатыльники! Дважды за первые двенадцать лет жизни я оказывался на больничной койке.

— Вы знаете о Полсоне? Я имею в виду — вы все о нем знаете?

— Ну, хватит. Получи, сколько тебе причитается, и ступай своей дорогой. — Верхняя губа его покрылась капельками пота.

— Все ли вы знаете о Полсоне? Например, что он трахает мальчиков?

— Я бы попросил выбирать выражения, — сказал Малкерн, с улыбкой оглядываясь по сторонам.

— Сенатор, — вступила Энджи. — Определите, какие выражения не будут резать вам ухо, а мы посмотрим, насколько полно они передают такие понятия, как «растление малолетних», «проституция», «вымогательство» и «убийство».

— Не понимаю, что вы несете, — сказал Малкерн. — Бред какой-то, и больше ничего. Давай сюда документы, Пат.

— Сенатор...

— Ну что тебе еще, Пат?

— Не надо называть меня «Пат» — это смахивает на собачью кличку. Меня зовут Патрик.

Малкерн откинулся в кресле и закатил глаза. Меня он, скорее всего, и не видел.

— Старина... — начал он.

— Я хочу знать, что именно и как много вы знаете? Ваш приспешник начал с того, что стал обрабатывать детишек, а в результате в городе началась настоящая война из-за того, что когда-то они с Сосией сняли — исключительно для собственного удовольствия — пару узкопленочных любительских порнух. И надо же, пленка куда-то затерялась. Была да сплыла. И пошло все гулять само по себе. Что, не так? И было у Сосии чем наехать на Полсона, а Полсону пришлось наехать на своих, и закон об уличном терроризме так и не был принят. А когда Полсон, оплакивая свою погибшую невинность, малость перебрал, тут-то Дженна и нашла фотокарточки, на которых ее родной сын запечатлен в недвусмысленной позиции с мужчиной, на которого она работала и за которого, что не исключено, даже голосовала. Что вы на это скажете, сенатор? Вам это известно?

Он ничего не сказал. Лишь молча посмотрел на меня.

— А мне была отведена роль магнита, — сказал я. — Разве не так? — Я посмотрел на Джима, и он бесстрастно посмотрел на меня. — Я должен был навести Сосию и Полсона на Дженну и тем самым помочь им спрятать концы в воду. Я правильно понял задание, сенатор?

Улыбкой встретил сенатор Малкерн мой гнев и негодование. Улыбкой — ибо он отлично знал, что у меня на него нет ничего, кроме вопросов и предположений. Он знал, это, и в предвкушении торжества взгляд его стал жестким. Я ничего не получу, хоть из кожи вон лезь. Так уж сложилось.

— Давай бумаги, Пат, — сказал он.

— Сначала чек, Стерл, — сказал я.

Он протянул руку, и Джим вложил в нее чек. Джим смотрел на меня так, словно мы с ним много лет играли в одну и ту же игру, а сейчас его осенило, что правил-то я не знаю. Он укоризненно покачал головой, как мать, застукавшая сынка в кладовке над банкой варенья. Из него получилась бы отличная монашка.

Малкерн заполнил графу «Прошу выплатить...», однако сумму не проставил.

— Давай документы, Пат, — сказал он.

Я нагнулся в кресле и передал ему конверт. Он открыл его, достал фотографии и положил стопку на колени.

— На этот раз не копии? Молодец, Пат! — сказал он.

— Подпишите чек, сенатор, — сказал я.

Он просмотрел все фотографии, при виде одной печально улыбнулся и затем положил их обратно в конверт. Взял ручку и стал постукивать ею по столу.

— Пат, — сказал он, — твое поведение вынуждает меня пересмотреть кое-какие пункты договора. Премию я тебе урезаю вдвое. Что скажешь?

— Я сделал ксероксы всех фотографий.

— Суд не принимает копии к рассмотрению в качестве улик.

— Зато вонь поднимется такая, что и суда не потребуется.

Он смерил меня взглядом, покачал головой и принялся было выписывать чек.

— Позвоните-ка Полсону. Поинтересуйтесь у него, какой фотографии здесь не хватает, — посоветовал я ему.

Ручка замерла на половине строки.

— Не хватает? — спросил он.

— Не хватает? — сказал Джим.

— Неужели не хватает? — простодушно удивилась Энджи.

— Не хватает, — кивнул я. — Полсон вам скажет, что всего их быть должно двадцать две. А у вас в конверте — двадцать одна.

— И где же она? — спросил Малкерн.

— Выписывайте чек, дознаватель, и все узнаете.

Не думаю, чтобы Малкерна когда-нибудь называли «дознавателем». Вряд ли подобное обращение пришлось ему по вкусу, хотя кто знает, может, это прозвище приклеится намертво.

— Выписывайте чек без всяких поправок, и я скажу вам, где она, — сказал я.

— Сенатор, не делайте этого! — сказал Джим.

— Заткнись, Джим! — приказал Малкерн.

Я сказал:

— Сиди смирно, Джим, и хозяин велит дать тебе косточку или, там, мячик.

Малкерн уставился на меня. Это был, очевидно, самый главный его метод запугивания, но по отношению к человеку, который несколько дней кряду не выходил из-под огня, он не сработал. Сенатору понадобилось несколько минут, чтобы осознать это:

— В любом случае я тебя уничтожу. — Он взял чек, проставил в нем оговоренную сумму, подписал и вручил его мне.

— Спасибочко, — сказал я.

— Давай фотографию!

— Да разве я вам обещал отдать ее? — сказал я. — Я, сенатор, просто сказал вам, где ее можно найти.

Малкерн прикрыл глаза и засопел.

— Ну и где же?

— Далеко ходить не надо, — сказала Энджи и указала пальцем на стойку.

Из-за горшка искусственных цветов высунулась голова Ричи Колгана. Он помахал нам рукой, затем посмотрел на Малкерна и улыбнулся. Широко так улыбнулся, растянув рот до ушей.

— Нет, — сказал Малкерн.

— Да, — сказала Энджи и похлопала его по руке.

— Стерл, — сказал я, — смотри на вещи проще. Чек Ричи выписывать не придется, он употребит тебя за так, из любви к искусству. — Мы встали из-за стола.

— В этом городе тебе не жить. Даже на пособие по бедности не рассчитывай, — сказал сенатор.

— Это ты серьезно? — удивился я. — Но ведь я опять же могу обратиться к Ричи и сказать, что этот чек получил от тебя за то, что скрою твое участие в этом деле.

— Ну и что ты будешь с этого иметь? — буркнул Малкерн.

— Я загоню тебя в ту самую дыру, в которой ты бы хотел видеть меня. И это будет счастливейший день моей жизни. — Я взял свою кружку и допил пиво. — Ну что, все еще не передумал, Стерл?

Малкерн поигрывал конвертом.

— Брайан Полсон, — сказал он, — хороший человек. И хороший политик. А этим фотографиям лет семь, не меньше. Стоит ли поднимать вокруг них шумиху? Кому интересно то, что было вчера?

Я улыбнулся и процитировал ему его же слова:

— То, что было вчера, сенатор, интересно тогда, когда о нем узнаешь сегодня. — И толкнул Джима локтем: — Так было и так будет. Верно ведь?

Глава 32

Мы попытались было поговорить с Ричи, но толку не добились — с тем же успехом можно было обращаться к пролетающему мимо самолету. Он покачивался и на каждую мою реплику отвечал: «Погоди, погоди», — после чего начинал бормотать что-то в портативный диктофон. Вероятно, уже сочинял свою колонку прямо на автостоянке у «Хайатт-Редженси».

Махнув нам рукой на прощание, он со всех ног побежал к своей машине. Разумеется, Сосию убили мы, но закопать Полсона Ричи считал своей святой обязанностью.

Мы взяли такси и поехали ко мне. На улицах было тихо, кое-где догорали огни фейерверка и потягивало горьковатым запахом пороха. В такси я немного успокоился.

Не успел я и двери открыть, как Энджи тут же устремилась к холодильнику, достала бутылку и налила себе полный стакан. Я с изумлением посмотрел на нее. Вино было марочное, с тонким букетом, но выдула она его залпом. Можно было бы и через шприц, прямо в вену — подействовало бы еще скорее. Я достал две банки пива и выпил, не отрываясь, одну за другой. Мы прошли в гостиную, я открыл окно и выбросил пустые банки на улицу. По проспекту гулял ветер, и было слышно, как они гремят по асфальту, но ветер все-таки загнал их в угол, и дребезжание прекратилось.

Я-то знал, что пройдет неделя-другая и вся картина предстанет передо мной в совершенно другом свете. Я с удовольствием вспомню, как покрылось капельками пота лицо Малкерна, как завоняло от него, когда он понял, что если он мне не заплатит весьма приличную сумму, то ходить ему по жизни с голой задницей. Вот и на моей улице праздник. Как это получилось — сам не знаю, но в кои-то веки раз и в сенате кто-то за что-то ответит. Пройдет неделя-другая — и я буду на коне.

Но пока мне не до того. Сейчас меня и Энджи повело совсем не туда. Атмосфера сгустилась, дышать нечем. Совесть мучает.

Энджи, почти докончив бутылку, спросила:

— Так что же мы натворили?

Поднявшись с кресла, она сжала горлышко бутылки указательным и средним пальцами и постукивала ею себя по бедру.

Я не был уверен, что готов к ответу, а потому тоже поднялся, вышел на кухню, достал из холодильника еще две банки пива, вернулся в гостиную и сказал равнодушно:

— Да убили кое-кого.

— Так просто — взяли и убили.

— Ага, взяли и убили, — сказал я. Одну банку я высадил разом, другую поставил под стол.

Энджи долила в стакан все, что оставалось в бутылке.

— Он же был уже не опасен нам?

— Нет, на тот момент — нет.

— Но мы все равно его убили.

— Все равно убили, — повторил я как попугай. Разговор мог показаться бессмысленным, но я понимал, что нам с Энджи надо выговориться. Без всякого там дерьма, без вранья, чтобы жить потом было легче.

— А за что? — спросила она.

— А за то, что он просто сволочь.

Я достал из-под стола последнюю банку пива. Хлебнул. Вкуса не почувствовал — что пиво, что вода.

— Много на свете сволочей, — сказала Энджи. — Так что, всех и стрелять?

— Нет, не получится.

— Почему же?

— А пуль на всех не хватит.

— Потом будешь острить. Мне сейчас не до шуток.

Что верно, то верно. Веселиться нам было не с чего.

— Извини. Не хотел, само собой вылетело.

— Да я это так. Не обижайся. Я тоже подкалывать люблю, ты ведь знаешь.

Мне вспомнилось, как Сосия, держа фотографию, водил пальцем между ног своего сына.

— А что нам оставалось делать?

— Сволочь он был, каких мир не видел, — сказала она.

Я кивнул.

— Он за деньги отдал сына на растление, вот мы его и убили, — сказала она, отхлебнув из стакана, но уже не так жадно. Она прошла в кухню и стояла там, покачиваясь на левой ноге и не выпуская из руки бутылку, которая равномерно ходила взад-вперед, как маятник. — Но и Полсон занимался подобными делами. Он изнасиловал того мальчика, что на фотографии, и, кто его знает, может быть, сотни других. Нам это известно, но его мы почему-то не убили, — сказала она.

— Сосию мы убили, можно сказать, в безотчетном порыве, — стал оправдываться я. — Когда мы шли на встречу с ним, в наши планы убийство не входило. Мы не знали, как все обернется.

— Не знали? — раздался ее хрипловатый отрывистый смешок. — А зачем тогда пистолет с глушителем взяли?

Вопрос повис в воздухе. Отвечать не хотелось, но все же пришлось.

— Убивать его никто не собирался, но ожидать от него можно было всего чего угодно. Так что мы были готовы пристрелить его. А иного он и не заслуживал.

— А чем Полсон лучше его? Так ведь он живехонек?

— Прикончим Полсона — тут же и сядем. Кому какое дело до Сосии? Обычные разборки. Одним бандитом меньше — и все довольны.

— И нас это не касается... — сказала она.

Мне все это надоело, я встал, обнял ее за плечи и прекратил этот медленный вальс.

— Сосию мы убили в состоянии аффекта. — Может быть, если повторять это почаще, это станет правдой? — А Полсон нам не по зубам — уж слишком много вокруг него охраны. Но мы возьмем его иначе. К любому найдутся подходы.

— Цивилизованными методами? — С такой интонацией некоторые люди произносят слово «налоги».

— Вроде того. Все будет по закону.

— Отлично. Закон есть закон. Сосию мы замочили по закону джунглей, а Полсона отправим на скамью подсудимых в соответствии с законами гражданского общества?

— Именно так.

Она посмотрела на меня. В ее затуманенных алкоголем и смертельной усталостью глазах застыли призраки мертвецов.

— А к гражданскому обществу, — сказала она заплетающимся языком, — мы с тобой взываем, когда иных средств борьбы у нас не остается.

Что тут было возразить? Черный сутенер валяется где-то под мостом без всяких признаков жизни, а белая сволочь, воспользовавшаяся его услугами, сидит у себя в кабинете за бутылочкой виски двенадцатилетней выдержки и готовит текст пресс-релиза. И черный сутенер, и белый растлитель виноваты в равной степени.

Людей типа Полсона власти всегда покрывают. Совести у таких людей нет, что такое «позор» — им не понятно. Ну, дадут им шесть месяцев отсидки, ну, придется вытерпеть бурю общественного негодования. Скорее всего, он выйдет сухим из воды. Несколько лет назад, когда шла предвыборная кампания, разгорелся жуткий скандал: конгрессмен развратил пятнадцатилетнего подростка. И что же? Его переизбрали на второй срок. Я полагаю, что для иных насилие, за которое закон предусматривает кару, — грех простительный.

Да, люди типа Сосии могут выпутаться из жутких передряг, могут даже довольно долго процветать и преуспевать, убивая, калеча, превращая жизнь окружающих в кромешный ад. Но рано или поздно будет Полсон, как Сосия, валяться где-то под мостом, мозги наружу. Кончится все тринадцатой страницей полицейской сводки по городу: неопознанный труп. И не станет полиция, высунув язык, разыскивать его убийц.

Один скомпрометирован, другой — убит. Один живой, другой — мертвый. Один белый, другой — черный.

Я провел рукой по волосам, — казалось, и волосы, и пальцы мои пропитались смрадом минувшего дня. В тот момент я ненавидел весь мир и все в нем сущее.

Пылает огнем Лос-Анджелес, тлеют угольки бандитской войны в других городах, и стоит только плеснуть туда горючего, как они вспыхнут ярким пламенем. А мы сидим и видим, что политики, вместо того чтобы заливать разгорающийся пожар, стремятся погасить кипящую в нас ненависть, залить елеем наши глаза, дальше своего носа и не видящие, и убеждают нас, что необходимо вернуться к традиционным ценностям, что они и помогут нам это сделать. А сами сидят в шезлонгах на пляже у своих вилл, вслушиваясь в шум прибоя, в котором не слышно криков утопающих.

Они говорят, что это расовая проблема, и мы им верим. То, что творится в этой стране, они называют «демократией», и мы радостно киваем: вот ведь повезло! Не каждому дано жить в стране, где власть принадлежит народу. Сосия — мерзавец, Полсон — шут гороховой, а вот голосовать надо за Стерлинга Малкерна. И в редкие минуты прояснения ума вдруг замечаем, что Малкерну и ему подобным на нас наплевать, и это нас изумляет.

А не уважают нас они потому, что совратили и трахают в хвост и в гриву. Трахают утром, днем и вечером, но стоит им нежно поцеловать нас и ласково прошептать: «Папа тебя любит, папа о тебе заботится», как мы тут же закрываем глазки и засыпаем, отдаваясь им телом и душой, и спим спокойным сном — ведь нас укрыли одеялами, именуемыми «цивилизация» и «безопасность». И как бывает приятно, когда в эротическом сне являются тебе эти лжекумиры XX века — цивилизация и безопасность.

Мы верим в эту мечту, потому что есть в этом мире Малкерны, Полсоны, Сосии, Филы, Герои. Как им удается заставить нас верить — непонятно. Они обладают тайным знанием, а мы — нет. Поэтому они и побеждают.

Я чуть заметно улыбнулся Энджи:

— Устал.

— Я тоже, — сказала она, слабо улыбнувшись. — Совсем вымоталась.

Она подошла к дивану, расстелила простыни:

— Давай как-нибудь в другой раз, ладно?

— В другой так в другой, — сказал я и пошел в спальню. — Конечно.

Глава 33

На фотографии, которую мы передали Ричи, Полсон был изображен во всей своей красе, и снимок недвусмысленно показывал, где корень всех его нынешних бед.

Треть кадра занимало распростертое под Полсоном тело Роланда. Ни пол его, ни возраст сомнений не вызывали. Но, в отличие от других фотографий, понять, что это именно Роланд, было невозможно — лица не было видно, в кадр попали лишь затылок и маленькие уши. Сосия стоял посреди спальни и, покуривая, со скучающим видом наблюдал за происходящим.

Фотография появилась в местной «Триб» в пригодном для печати виде — с черными полосками, закрывающими сами понимаете что. Но кроме этой фотографии, в газете поместили и другую — на ней был изображен Сосия, навзничь лежащий на щебенке. Он походил на надувную куклу, из которой выпустили воздух. Он лежал, запрокинув голову, мертвой хваткой сжимая свою трубку. Над фотографией крупным шрифтом было набрано:

ЕЩЕ ОДНА ЖЕРТВА БАНДИТСКИХ РАЗБОРОК.

Ричи разошелся не на шутку: помимо своей обычной колонки ему удалось втиснуть статью об убийстве Сосии. В ней сообщалось, что пока полиция не вышла на след, отпечатки пальцев на предметах, найденных при убитом, не обнаружены, и вряд ли будут обнаружены, поскольку если у убийцы хватит ума, чтобы перед тем, как приняться за обшаривание карманов жертвы, потереть пальцы пресловутой щебенкой, то отпечатков нигде не останется. Ума ему хватило, так что дело, похоже, глухое. Он не забыл отметить, что на убитом была весьма приличная одежда. В кармане пропитанного кровью пиджака убитого была обнаружена ксерокопия фотографии, на которой был заснят Полсон. В статье упоминалось и о гражданском браке, в котором убитый состоял с некоей Дженной Анджелайн, работавшей уборщицей. Прибирала она в офисах и таких известных людей, как сенаторы Полсон и Малкерн. В газете была помещена и ее посмертная фотография со зданием Капитолия на заднем плане.

Подобного скандала в городе не знали с тех пор, как окружной прокурор напортачил с делом Чарльза Стюарта. Нынешний был, пожалуй, погромче. Надо было ожидать новых подробностей.

Засветиться должны были все, кроме Роланда. Сильно сомневаюсь, что Полсон знал, как зовут мальчика, с которым он был в тот день. Не он первый, не он последний — много их прошло через его руки. А узнал бы, чей это был мальчонка, то вряд ли стал бы кричать об этом на всех углах. Имя Сосии тогда еще не было у всех на устах, а нас с Энджи еще не пригласили.

Ричи был газетчиком от бога. Он поведал читателю историю Полсона, Сосии и Дженны, и вдруг — в третьем абзаце статьи — выясняется, что эти дела связаны между собой, а затем он сообщает, что Полсон, в соответствии с требованием протокола, выступил на сессии с депутатским запросом, предлагая предоставить законодателям штата дополнительный выходной день, и — надо же такому было случиться! — выходной этот выпадает на день, когда, согласно повестке дня, на рассмотрение палаты выносится проект закона об уличном терроризме. Никого Ричи не оскорблял, никого не обвинял. Он просто выкладывал на стол неспешно завтракающему читателю факт за фактом, а уж выводы тот должен был сделать сам.

Не думаю, что все читатели сделали должные выводы, но кое-кто все же понял что к чему.

Полсон, воспользовавшись предоставленным отпуском, отправился на каникулы в Марблхэд, где проживала его семья. Однако недолго он там наслаждался. Когда я включил телевизор, чтобы посмотреть утренние новости, то увидел на экране Дэвина с Оскаром, уже прилетевших в летнюю резиденцию сенатора. Оскар вещал в подставленные корреспондентами микрофоны:

— Мы дали сенатору Полсону час на размышление: либо он добровольно является в полицейский участок Марблхэда, либо мы доставляем его туда силой.

Дэвин молчал. Он стоял рядом со своим товарищем, прямой как палка, и курил сигару длиною с «Боинг».

Корреспондент попытался взять у Оскара интервью:

— Сержант Ли, ваш начальник, похоже, доволен тем, как проходит операция?

— Не то слово — доволен. Он просто в штаны наложил, то ли от радости, то ли... — Но тут пошла реклама, и конца ответа я так и не услышал.

Я пощелкал пультом. По седьмому каналу показывали Стерлинга Малкерна. Он поднимался по ступенькам Капитолия в окружении толпы репортеров. Джим Вернан бежал за ним, отставая на несколько шагов. Малкерн, отбиваясь от наставленных на него микрофонов, твердил одну и ту же фразу: «Комментариев не будет». Наконец он исчез в дверях. Я-то, дурак, надеялся, что он внесет в шоу некоторое оживление, бросит телевизионщикам что-то вроде «не помню, не знаю», но с радостью догадался, что все это неспроста, я не стою номером первым в списке его неотложных дел.

Энджи проснулась и уже несколько минут лежала, подперев голову рукой. Глаза ее, хотя и припухшие ото сна, смотрели ясно.

— Иногда, Юз, и от нашей работы бывает польза.

Я уселся на полу возле дивана. Я посмотрел на нее:

— А у тебя по утрам волосы всегда стоят дыбом? — Не очень остроумно, особенно если учесть, что я сидел у ее ног. Так что мне ничего не оставалось, как сказать: — Ох, что это я!..

Она встала с постели, накинула мне на голову простыню и спросила:

— Кофе?

— Не откажусь, — сказал я, отбросив простыню.

— Так пойди и свари, да постарайся, чтобы на двоих хватило. — Она пошла в ванную и включила душ.

На пятом канале спозаранок началось журналистское расследование. Двое ведущих пообещали оставаться со мной, пока не выяснятся все обстоятельства дела. Я уж было собрался позвонить на студию и посоветовать им заключить с ближайшим рестораном договор о поставке пиццы сроком на десять лет, если они так уж хотят докопаться до истины, но потом раздумал. И без меня сообразят.

По седьмому каналу Кен Митчем известил телезрителей, что это, возможно, величайший скандал со времен дела Керли.

Я переключился на шестой канал. Передача шла полным ходом, там уже принялись за Чарльза Стюарта, делая упор на расовые аспекты проблемы, что позволяло провести параллель между обоими делами. Проводя эту параллель, Уард улыбался, — впрочем, он всегда улыбается. Лора же, напротив, хмурилась и негодовала. Лора — черная. Понять ее можно.

Энджи вышла из душа. На ней были мои серые шорты и белая махровая тенниска. Тенниска тоже была из моего гардероба, но будь я проклят, если она не сидела на ней лучше, чем на мне.

— А где же мой кофе? — спросила она.

— А там же, где и колокол. Дай мне знать, когда найдешь то и другое.

Она нахмурилась и, нагнув голову набок, стала расчесывать волосы.

На экране телевизора мелькнула фотография мертвого тела Сосии. Расческа замерла в ее руке.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил я. Она кивнула в сторону телевизора:

— Прекрасно, пока не думаешь об этом. Пойдем-ка пройдемся.

— А куда?

— Не знаю, друг мой, каковы на сегодня ваши планы, но что касается меня, то я намерена потратить часть полученного гонорара. И мы обязаны, — тут она встала, откинув волосы, — навестить Буббу.

— А ты не думаешь, что он на нас зол?

Энджи недоуменно пожала плечами:

— Двум смертям не бывать.

Мы зашли в магазин, где торговали всякими компьютерными причиндалами. Я выбрал ему подходящий журнал и пачку дискет с играми из серии «Убей террориста-коммуниста». Энджи купила для него куклу, изображавшую Фредди Крюгера, и пять последних номеров журнала «Джагс».

Полицейский, охранявший двери палаты, сделал несколько телефонных звонков и в конце концов пропустил нас. Бубба валялся на койке и читал растрепанную «Поваренную книгу анархиста», где сообщались новейшие рецепты изготовления ядерной бомбы на заднем дворике. Он оторвался от книги и посмотрел на нас — секунду, не больше. Но за эту секунду, показавшуюся мне вечностью, я так и не смог понять — злится он на нас или нет.

— Наконец-то явились, — сказал он.

И я вздохнул полной грудью.

Таким бледным я его еще никогда не видел. Вся левая половина груди и рука были закованы в гипс, но, если не принимать во внимание эту мелочь, выглядел он куда бодрее иных гриппозников. Энджи склонилась над ним и поцеловала в лоб, а затем внезапно обняла его за шею, приподняла его голову и, закрыв глаза, прижала к груди:

— Я так тревожилась за тебя, псих ты этакий!

— Ничего. Если не подохну, то здоровей стану. Бубба — он Бубба и есть. Как всегда, глубокомыслен.

— Никак Фредди Крюгер! — воскликнул он, рассматривая куклу. — Ну, здорово! А ты мне что принес, маменькин сынок?

* * *

Мы посидели с ним полчаса, может, чуть больше. Поначалу медики решили продержать его в лазарете никак не меньше недели, но теперь собираются выписать дня через два. Безусловно, его отдадут под суд, но этого он не боялся: «На чем они будут строить обвинение? Где свидетели? Вы хоть одного свидетеля когда-нибудь видели? Вот и я не видел. Как только им приходит повестка в суд, они сразу же все забывают».

Мы пошли по Чарльз-стрит, двигаясь в сторону Бэк-бей. Кредитная карточка жгла Энджи карман. «Бонвит Тейлору» представился редчайший случай пополнить свою кассу. Энджи смерчем пронеслась по магазину, сметая все на своем пути, и, когда мы наконец покинули разоренное заведение, половина товаров, которыми торговали на первом этаже, лежала у нас в сумках.

Вышли мы через задний вход — в середине дня только там и можно поймать такси. Мы стали обсуждать, где бы нам лучше пообедать, как вдруг я заметил Роланда. В ленивой позе, перегородив своим огромным телом, дорогу, он стоял у входа на эскалатор. Рука его была в гипсе, один глаз заплыл и не открывался, зато другой пристально смотрел на нас. Я запустил руку под только что купленную рубашку и схватился за пистолет. Живот он мне холодил, а руку согрел.

Роланд освободил проход:

— Нам надо поговорить.

Я держал руку на пистолете.

— Тогда говори, — сказала Энджи.

— Давайте пройдемся. — Он повернулся и прошел через вращающуюся дверь.

Сам не могу понять, почему мы пошли за ним. Однако пошли. Солнце припекало, было тепло и не слишком влажно. И мы шли по Дармуту, уходя все дальше от шикарных отелей и роскошных магазинов, от яппи, попивающих капуччино в окружении мнимой цивилизации. Мы перешли Коламбас-авеню и очутились в Саут-энд. Район подвергся реконструкции, дома коричневого кирпича смотрелись вполне прилично, но чем дальше мы углублялись в дебри черных кварталов, тем чаще нам попадались домишки поскромнее, сюда еще не прорвалась пестрая толпа новоселов, и граница между черными и белыми просматривалась весьма четко. Мы уже приближались к Роксбэри, причем никто из нас за все время нашей прогулки не проронил ни слова. Но как только мы пересекли границу района, Роланд нарушил молчание:

— Хотелось бы поговорить с вами минутку-другую.

Я осмотрелся — бежать было некуда, надежного укрытия я тоже не заметил. Было немного не по себе, но, непонятно почему, я не ждал от него подвоха. Отчасти и потому, что в косынке, поддерживающей его руку, пистолета не было — я это сразу же определил. Но дело было не только в этом. Если я правильно понимал нрав Роланда, он не походил на своего отца. Тот сначала словно гипнотизировал свою жертву, а уж потом убивал. Роланд же посылал противника в могилу без лишних разговоров.

Кроме того, я только теперь осознал, до чего же он здоровенный парень. Я впервые увидел его совсем близко и во весь рост и, можно сказать, испытал чуть ли не благоговейный трепет. Ростом он был шесть футов четыре дюйма, если не больше. Всю тело его состояло из сплошных мускулов — упругих, напряженных, готовых к действию. Оказавшись перед ним, я со своими шестью футами почувствовал себя жалким лилипутом.

Остановились мы на пустыре. Некогда здесь была пашня, превратившаяся теперь в поросшее сорной травой и закиданное битым кирпичом и осколками шлакоблоков дикое место, которому большим бизнесом уготована была судьба стройплощадки. И протянут застройщики свои загребущие руки еще дальше, оттесняя Роксбэри и на запад, и на восток. Все это кончится тем, что превратится Роксбэри в новый Саут-энд — весьма приличный район с кучей ресторанчиков, где приличному человеку можно посидеть и выпить стаканчик-другой спиртного под звуки музыки в стиле андерграунд. Жителей этого района заставят переселиться либо на запад, либо на восток от родных кварталов, а политики будут перерезать ленточки, пожимать руки подрядчикам, не уставая говорить о прогрессе, с гордостью приводить цифры, свидетельствующие о снижении преступности в районе новостроек, игнорируя при этом очевидный факт, что там, куда будут переселены здешние жители, преступность резко возрастет. Слово «Роксбэри» перестанет внушать ужас, зато Дедхэм и Рэндольф превратятся в кромешный ад.

— Вы убили Мариона, — сказал Роланд.

Мы промолчали.

— Вы что думали — все это... ну, мне будет в кайф? И я буду держаться от вас подальше?

— Нет, — сказал я. — Ты, Рональд, нас совсем не занимал. А вот он нас ненавидел. Все вышло проще простого.

Он посмотрел на меня, а затем взгляд его устремился куда-то вдаль, за край пустыря. Там-то и тянулись трущобы, где он, петляя по заброшенным дорогам, еще третьего дня гонялся за нами. Пейзаж, окружавший нас, глаз тоже не радовал: полуразрушенные дома и заброшенные поля. И ведь все это — совсем рядом от Бикон-Хилла.

Роланд, казалось, читал наши мысли.

— Вот именно, — сказал он. — Мы сидим у порога вашего дома.

Я посмотрел вокруг и увидел в ярком свете полуденного солнца сомкнувшийся над нами небосвод, увидел место, где он упирается в землю, и был он так близок от нас, что хотелось прильнуть к нему губами. И мне показалось странным, как это можно жить здесь и никогда даже не попытаться насладиться его вкусом. Да не так уж это и просто, если подумать, как следует. Даром это тебе не дастся.

— Вечно мы там сидеть не станем. Нас не удержишь, — продолжал он.

— Роланд, — сказал я. — Не мы вас породили. Нечего перекладывать вину на одних только белых. В то, чем ты стал, превратил тебя твой отец, и не без твоего участия.

— А чем я стал? — огрызнулся он.

Я пожал плечами:

— Ты шестнадцатилетний робот, запрограммированный на убийство.

— Что есть, то есть, — сказал он и сплюнул. Плевок пришелся по левую сторону от моего ботинка. — Но я не всегда был таким.

Мне тут же представился худенький мальчик на фотографиях, и я подумал, что, возможно, в голове его бурлили всевозможные мысли: он хотел стать добропорядочным гражданином, надеялся на что-то хорошее, но вдруг кто-то начал методично вышибать из него эти помыслы, и незрелый ум не выдержал — не стало в нем добра, оно просто-напросто испарилось, и душу его обуяло зло. Передо мной стоял шестнадцатилетний парень, здоровенный, как будто высеченный из каменной глыбы, но — с подбитым глазом и рукой в гипсе. Как такое могло сочетаться в одном человеке — убей меня бог, не пойму.

— Да, Роланд, — сказал я. — Все мы когда-то были маленькими мальчиками. И девочками, — добавил я, посмотрев на Энджи.

— Белыми мальчиками и белыми девочками, — огрызнулся Роланд.

Энджи швырнула на землю пакет с покупками.

— Роланд, — сказала она, — все это мы уже слышали. Белый... Да о белых мы знаем побольше тебя. У белых — власть, а у черных ее нет. Но мы знаем, что это за власть, и лично нам она не нравится. И вот наконец-то перед нами явился черный. Не исключено, что ты знаешь, как изменить мир к лучшему. Если есть какие соображения, то давай поговорим. Но разговаривать, боюсь, будет не о чем. Мало того, что ты, Роланд, торгуешь наркотой, ты еще и убийца. Так что брось корчить из себя борца за права черных американцев.

Он улыбнулся Энджи. Не скажу, что это была самая сердечная улыбка из всех, что я видел, — тепла в Роланде было не больше, чем на Северном полюсе, — но и холодной назвать ее тоже было нельзя.

— Кто знает, кто знает... — сказал он и здоровой рукой почесал гипс.

— Вы вот что... в газетах напечатали фотографию, где меня не совсем видно... ну, вы сами понимаете... Так, может, вы считаете, что я перед вами в долгу? — Он посмотрел на нас. — Так вот, ни хрена я вам не должен. И никому я ничего не должен, потому что ни у кого ничего не просил. Никогда. — Он потер рукой заплывший глаз. — Но и убивать вас теперь особого смысла нет, так что живите спокойно.

Пришлось вспомнить, что передо мной стоит подросток шестнадцати лет, можно сказать, ребенок.

— Роланд, — сказал я, — один вопрос.

Он нахмурился и как-то вдруг поскучнел:

— Давай.

— Человек ты обиженный и озлобленный. Но когда ты узнал о гибели отца, может, тебе стало хоть чуток полегче?

Он пнул подвернувшийся под ногу шлакоблок и пожал плечами:

— Не-а. Вот если бы я сам спустил курок, тогда, может быть, что-нибудь во мне и изменилось бы.

Я покачал головой".

— Нет. Так не бывает.

Он поддал ногой обломок кирпича:

— Нет, это уж точно. — Он посмотрел на поле, поросшее сорняками, на ветхие строения, стоящие на его краю, на валявшиеся тут и там бетонные блоки с торчавшей арматурой, которая походила на флагштоки — вот только флагов было не видно.

Его империя.

— А теперь ступайте домой, — сказал он. — И забудем, что мы когда-то встречались.

— Договорились, — сказал я, но у меня было сильное чувство, что Роланда я буду помнить всю свою жизнь, даже после того, как прочту извещение о его смерти.

Он кивнул куда-то в сторону и пошел своей дорогой. Он поднялся на поросшую травой груду битого кирпича, щебенки и прочего строительного мусора, остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— А вот мать у меня была что надо. Порядочная была женщина.

Я взял Энджи за руку.

— Была, — сказал я. — Но оказалась никому не нужной.

Он передернул плечами — то ли вздрогнул, то ли еще почему.

— Насчет этого я другого мнения, — сказал Роланд и зашагал дальше. Он шел через пустырь, и фигура его становилась все меньше и меньше и наконец почти совсем исчезла из виду, затерявшись где-то в трущобах. Одинокий принц, шествующий к престолу и не понимающий, почему это не вызывает у него того восторга, на который можно было бы рассчитывать.

Он окончательно исчез, скрывшись в темном дверном проеме, подобно прохладному летнему бризу, дующему с океана, летящему прямо на север мимо трущоб, мимо нас, треплющему своими холодными пальцами наши волосы, заставляющему раскрыть пошире глаза и без задержки мчащемуся дальше, в центр города. Я почувствовал в своей руке теплую ладонь Энджи и не выпускал ее, пока мы вслед за бризом шли через пустырь в наш квартал.

Примечания

1

Игра слов: «bury» — «хоронить», «класть в могилу» (англ.). (Здесь и далее — прим. перев.)

2

В подлиннике обыгрывается английское название Грузии — Georgia, идентичное названию американского штата.

3

Анджел-авеню (Angel avenue) — проспект Ангелов (англ.).

Content

Деннис Лихэйн
Глоток перед битвой

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания