Росс Макдональд

Омут

Глава 1

Если судить только по фигуре, ей не дашь и тридцати — гибкая, стройная, словно молодая девушка. И одежда подходящая: модный дорогой костюм из гладкой блестящей ткани; в туфлях на высоких каблуках изящество линий затянутых в нейлон ног должно произвести особо сильное впечатление. Лицо... вот лицо было не девичье. Беспокойство притаилось в глазах, складки пролегли с обеих сторон у рта. Глаза глубокого синего цвета, но взгляд... какое-то двойное зрение у нее. Ясно и отчетливо глаза смотрят на вас, а в то же время видят то, что находится за вашей спиной. Чувствуешь: позади годы, и за эти годы она видела куда больше, чем успела бы узнать неопытная девушка.

"Тридцать пять, — подумал я, — и пользуется успехом".

Она довольно долго простояла в дверях, не произнеся ни слова, — у меня была возможность понаблюдать.

Пальцы обеих рук стиснули черную замшевую сумочку, свисавшую на ремешке с плеча, женщина нервно покусывала верхнюю губу. Я тоже не нарушал затянувшегося молчания. Какой бы она ни была — смелой иль нерешительной, — ожидать от меня руки, протянутой, чтоб помочь ей перейти порог, не приходилось. Поддержка такого рода ей вряд ли требовалась. Достаточно взрослый человек, она пришла сюда по собственной воле и собственным причинам. Но ей было неловко, и совершенно очевидно, только острая необходимость заставила ее обратиться ко мне.

— Мистер Арчер? — спросила она наконец.

— Да, входите, пожалуйста.

— Спасибо... Простите, что я не сразу решилась... Наверное, я заставила вас почувствовать себя дантистом.

— Все питают нелюбовь к дантистам и детективам. Я тоже их терпеть не могу.

— Правда? Откровенно говоря, я никогда еще не бывала у дантиста. Она улыбнулась так, будто желала подтвердить справедливость своих слов; я протянул руку, и она дружелюбно пожала ее. Рука моей гостьи была сильной и загорелой. — И у детектива не бывала ни разу, — добавила она.

Я усадил женщину на стул около окна. Она ничего не имела против того, чтобы свет падал на ее загорелое лицо, на волосы естественного каштанового цвета, без малейшего намека на седину.

— Так какой же зуб вас беспокоит, миссис?..

— Простите... Меня зовут Мод Слокум. Я всегда забываю правила хорошего тона, когда расстроена.

Странно было услышать подобные извинения от женщины, с такой фигурой и в таком костюме.

— Да ничего, — сказал я, — у меня-то шкура носорога и сердце из железа. Целых десять лет я занимался разводами в Лос-Анджелесе. И если вы сможете рассказать мне что-нибудь эдакое, чего я еще не слышал, то жертвую свой недельный выигрыш в игорном доме в Санта-Аните на достойное благотворительное мероприятие.

— А вы способны бросить свои средства на некий дикий проект?

— Дикие проекты меня повергают в ужас, но чаще и сильнее ужасают люди.

— Догадываюсь, почему вы так сказали. — Красивые белые зубы снова сверкнули в улыбке. — В молодости я думала, что люди могут жить в согласии... могут давать жить другим так, как хочется этим другим... вы понимаете? Сейчас я не уверена...

— Насколько я понял, отнюдь не идея побеседовать на отвлеченные темы привела вас, миссис Слокум, сегодня утром ко мне. Или я ошибаюсь?

Долгая пауза. Наконец я слышу ответ:

— Да. Вчера у меня было... потрясение. — Она приcтально посмотрела мне прямо в глаза — и одновременно на ту часть стены, которую моя голова ей загораживала. Ее глаза были так же глубоки, как море за Каталиной.

— Кто-то пытается меня уничтожить.

— Убить?

— Уничтожить... Уничтожить все то, о чем я забочусь, чем живу... Моего мужа, мою семью, мой дом. — Голос ее задрожал. — Очень трудно рассказывать про это... Какие-то закулисные игры ведутся со мной... вокруг меня.

Утро абстрактных исповедей, где детектив Арчер выступает священником, не имея духовного сана, но обязав себя выслушивать всякие экивоки и неопределенности.

— Мне следовало бы получить профессию дантиста и заняться делом более легким и менее болезненным, чем мое нынешнее удаление зубов, — дело, по крайней мере, ясное... Если вам действительно нужна моя помощь, миссис Слокум, сообщите мне, в чем именно она должна состоять... Кто и что вас сюда привело?

— Мне вас порекомендовали. Я знаю человека, который... работает в полиции. Он утверждал, что вы честны и умеете молчать.

— Довольно странно, что о тебе отзывается подобным образом полицейский. Не будете ли вы столь любезны сообщить мне его имя?

— Нет, я не стану этого делать. — Мое предложение, казалось, вызвало у женщины тревогу. Пальцы стиснули черную замшевую сумочку. — Он ничего не знает о моем деле, этот полицейский.

— И я тоже. И даже не надеюсь когда-либо узнать. — Я позволил себе улыбнуться. Предложил сигарету. Щелкнул зажигалкой. Миссис Слокум затянулась. Без всякого наслаждения, но куренье, кажется, успокоило ее.

— Бог с ним, с полицейским. — Она поперхнулась сигаретным дымком. — Я всю ночь пыталась сосредоточиться, пыталась собраться с мыслями и до сих пор не могу связно изложить... Никто ничего не знает, понимаете? И очень трудно рассказывать постороннему... Единственное, чего я сумела достичь, — это выработать привычку к молчанию... шестнадцать лет молчания.

— Шестнадцать лет? Я думал, это произошло вчера.

Она покраснела.

— О да, это произошло вчера... Я имела в виду годы, долгие годы своего замужества. Это связано с моим замужеством.

— Я так и думал. Я неплохо умею отгадывать загадки.

— Простите меня. Я не хотела вас оскорбить или обидеть. — Ее извинения опять-таки выглядели необычно для особы такого полета. Для женщины, разодетой на сотню долларов. — Я не думаю, что вы будете распространяться об этом где-либо или попытаетесь меня шантажировать...

— А кто-нибудь пытается вас шантажировать?

Вопрос настолько испугал ее, что она непроизвольно подскочила на стуле. Потом села поудобнее, закинула ногу на ногу, подалась грудью вперед.

— Я не знаю. Понятия не имею. — Как бы приходя в себя, заявила она.

— Тогда мы в равном положении.

Из верхнего ящика стола я вынул конверт, раскрыл его, вынул листок полученного вчера извещения и принялся читать напечатанный на машинке текст. Ну да, призыв застраховаться... Извещение информировало, что, даже если я не попаду в больницу в течение текущего года, я не могу позволить себе на следующий не выбрать такого средства защиты, как страхование своего здоровья, а "тот, кто колеблется, проигрывает".

— Тот, кто колеблется, проигрывает, — процитировал я вслух.

— Вы смеетесь надо мной, мистер Арчер? Но вы же должны понять меня.

Есть ли возможность помочь мне в моем деле? А вдруг нет, а я уже расскажу вам обо всем. Смогу ли я рассчитывать, что тогда вы все забудете?

Я дал своему раздражению волю — голос мой был сух и на сей раз я не постарался улыбнуться.

— Давайте оба забудем об этом. Вы отнимаете у меня время, миссис Слокум.

— Знаю. — В голосе гостьи мне послышалось ее отвращение к себе. — Это был настоящий выстрел, понимаете? Выстрел мне в спину! — Она заговорила с внезапной решимостью, раскрывая сумочку резким движением:

— Да, я должна дать вам взглянуть на это. Я не могу теперь пойти домой. Не могу сидеть и ждать еще одного такого же...

Я взял письмо, которое она протянула. Письмо было коротким, без заглавия и без подписи:

"Дорогой мистер Слокум.

Лилии, распространяющие запах гнили, хуже, чем сорная трава. Неужели Вам доставляет удовольствие роль услужливого рогоносца? Или Вы — странным образом — не осведомлены о нечистых амурных делах Вашей жены?"

Послание было отпечатано на листе дешевой белой бумаги, сложенном по размеру маленького конверта.

— Есть ли конверт от этого письма?

— Да.

Она порылась в сумочке. Вот он, мятый белый конверт, адресованный Джеймсу Слокуму, эсквайру, Трэйд-роуд, Нопэл-Велли, Калифорния. На почтовой марке ясно значилось: Куинто, Калифорния, 18 июля.

— Сегодня среда, письмо отправлено в понедельник. Вы знаете жителей Куинто? — спросил я.

— Всех? — Ей даже удалось улыбнуться через силу. — Куинто в нескольких милях от Нопэл-Велли, где мы живем. Но у меня нет даже смутного представления, кто бы мог послать это.

— А почему? О том есть представление? Хоть какое-нибудь.

— У меня есть враги, полагаю, есть. Ведь у большинства людей они есть.

— Насколько я понимаю, ваш муж этого не видел. Джеймс Слокум ваш муж?

— Да. Он не видел этого. У него были дела в Куинто, когда пришло письмо. Обычно я проезжаю на велосипеде мимо почтового ящика.

— У него служебные дела в Куинто?

— Нет, не служебные. Участие в спектаклях "Актеров Куинто" — это полупрофессиональная театральная группа. Они на этой неделе каждый день репетируют...

Я перебил ее:

— Обычно вы читаете почту мужа?

— Да. Мы читаем почту друг друга... Но я не ожидала перекрестного допроса, мистер Арчер.

— Еще один вопрос. Это сообщение — правда?

Кровь бросилась ей в лицо, глаза сверкнули.

— Я бы не хотела отвечать...

— Хорошо. Но вы вряд ли сидели бы здесь, если это не было бы правдой.

— Я пришла бы в любом случае.

— И вы хотите, чтобы я выяснил, кто послал это письмо, и отдал бы этого человека под суд за клевету?

— О нет, — воскликнула она (право, миссис Слокум не слишком умна, если приняла мой последний вопрос за чистую монету). — Надо прекратить это. Я не могу стоять на часах у почтового ящика, проверять почту мужа, но не могу и оставаться в неизвестности, ждать очередного подвоха...

— А, кроме того, следующее послание может быть вручено мужу лично. Насколько серьезное значение для вас, миссис Слокум, будет иметь то, что муж прочтет подобное письмо?

— Это будет ужасно.

— Почему? Он ревнив до безумия?

— Вовсе нет, он очень спокойный человек.

— А вы его любите?

— Он мой муж, — ответила она. — Я никогда не сожалела об этом.

— Если у вас счастливая супружеская жизнь, то стоит ли огорчаться из-за одного-двух ядовитых, но лживых писем.

Я бросил письмо на стол, стоящий меж нами, и заглянул гостье в лицо. Мучительно напряженное лицо.

— Это было бы... последней каплей... У меня дочь, мистер Арчер, она еще учится в школе. Я просто не могу допустить, чтобы это случилось.

— Что именно?

— Крушение... крушение всего, развод, — произнесла она с отчаянием в голосе.

— Вы думаете, что произойдет именно это, если ваш муж получит что-либо подобное? — Я указал сигаретой на клочок белой бумаги.

— Да, да, мистер Арчер! Может, я справилась бы с Джеймсом, но ведь он передаст это своей матери, а та наймет следователей...

— А какие, собственно, основания для развода? Есть ли свидетельства против вас?

— Должны быть, — с горечью сказала она. — Кое-кто знает. — Легкое движение качнуло ее тело. Она походила на червя, насаженного на крючок. В данную минуту она чувствовала неприязнь к своему полу. — Это причиняет мне слишком сильную боль.

— Я знаю, — сказал я. — Моя жена развелась со мной в прошлом году. С психической стороны, это крайне жестоко.

— Я думаю, вы способны на такое. — В ее голосе послышалось злорадство. Затем ее настроение снова переменилось:

— Пожалуйста, не воображайте, что я приму развод так легко. Это самое последнее, чего бы я желала.

— Из-за вашей дочери, как вы сказали?

Она имела это в виду.

— В конечном счете, да. Я была разделена надвое, и это дитя моих разъединенных частей. Это заставляет меня страдать. Также есть и другая причина. Моя свекровь слишком сильно ее любит.

— Что она за человек, ваша свекровь? Могла ли она послать письмо?

Миссис Слокум снова задумалась.

— Нет. Нет, это не она. Она действует в открытую. Это очень энергичная женщина... Признаться, я просто не представляю себе, кто бы мог послать это.

— Тогда кто-нибудь из Куинто. Там около двадцати пяти тысяч жителей, не так ли? Или кто-нибудь из проезжавших через Куинто в понедельник. Веселенькая ситуация.

— Но вы попытаетесь помочь мне? — Она не была настолько аристократкой, чтобы принять на дешевом стуле эффектную позу леди, нуждающейся в защите, и разыграть сцену мольбы. А может быть, она вовсе не была леди.

— Это дело потребует времени, и я не могу гарантировать каких-либо обязательных и выгодных вам результатов. Кстати, у вас достаточно средств, миссис Слокум?

— Вы же не занимаетесь делами исключительно ради богатства? — Она оглядела мою просто обставленную маленькую комнату.

— Я не бросаю денег на ветер, и моя цена — пятьдесят долларов в день плюс издержки. Это будет стоить вам четыреста или пятьсот долларов в неделю. Учитывая, чем я располагаю, сколько тут неопределенностей, на дело может уйти все лето.

Она сумела все же скрыть свой страх.

— Честно говоря, у меня не так много средств, мистер Арчер. В семье деньги есть, но ни я, ни Джеймс ими не распоряжаемся. Все наше — это годовой доход со ста тысяч долларов. — Триста пятьдесят.

— Меньше. Деньги контролирует мать Джеймса. Понимаете, мы живем все вместе. У меня есть немного собственных денег, я отложила их. Правда, на дальнейшее образование Кэти... Я могу заплатить вам пятьсот долларов. — В таком случае я могу гарантировать что-либо через неделю или через месяц.

— Я должна что-то делать.

— Могу сказать почему. Тот, кто написал это письмо наверняка знает что-нибудь более определенное, и вы опасаетесь второго письма.

Она не ответила.

— Я смогу помочь вам, если буду знать все, что мне нужно.

Она взглянула мне в глаза, прямо и холодно:

— Я не вижу необходимости исповедоваться в супружеской измене, и вам не стоит принимать на себя роль исповедника.

— Да поймите же: коль я буду работать в вакууме, я только даром потрачу время.

— Вам заплатят и за это.

— Тогда вы просто выбросите свои деньги впустую.

— Мне все равно. — Миссис Слокум опять открыла свою сумочку, отсчитала десять двадцатидолларовых бумажек, положила их на стол. — Вот, пожалуйста... Я хочу, чтоб вы сделали все, что в ваших силах, мистер Арчер... Вы знаете Нопэл-Велли?

— Я бывал там проездом и отчасти знаю Куинто... Так что делает ваш муж в группе "Актеры Куинто"?

— Он один из актеров, по крайней мере, он сам так считает... Вам не следует пытаться говорить с ним.

— Предоставьте мне самому решать, что мне следует делать, иначе я лучше посижу у себя в кабинете и почитаю... Как я смогу с вами связаться? — Вы можете позвонить мне домой. Нопэл-Велли есть в телефонной книге округа Куинто. Смотрите на "миссис Оливия Слокум".

Она поднялась. Я проводил ее до дверей. Вот когда я заметил, что со спины ее красивый костюм подвыцвел, а по краю юбки шла светлая полоса.

Я почувствовал к этой женщине жалость и симпатию.

— Я приеду к вам уже сегодня, — сказал я. — Получше следите за почтовым ящиком.

Когда миссис Слокум ушла, я сел за стол, уставился на его неполированную поверхность, на письмо и доллары, рядышком друг с другом. Секс и деньги. Как обычно: раздвоенный корень зла. Недокуренная сигарета миссис Слокум с ободком губной помады тлела в пепельнице. "Словно бледный след крови, — подумал я, — и какой едкий запах!" Сигарету я выбросил. Письмо отправилось в карман моего пиджака, двадцатидолларовки — в бумажник.

Когда я вышел на улицу, жара подбиралась к девяноста градусам по Фаренгейту. Солнце на небе подходило к полудню.

Глава 2

Час езды на север от Санта-Моники — и ты видишь указатель, торжественно заявляющий: "Вы въезжаете в Куинто-океанскую жемчужину. Скорость не более 25 миль". Я сбросил газ, принялся искать, где бы припарковаться. Белые коттеджи "Мотеля дель Марли", чистенькие и уютные, прятались в тени деревьев. Я свернул на покрытую гравием дорогу, что вела к дугообразной площадке. Не успел остановить там машину, как из дома напротив (распахнулась дверь, на которой значилось: "Офис") появилась тоненькая женщина в полотняном халатике. Она подплыла ко мне, как бы изумленно и радостно улыбаясь.

— О, вы хотели бы здесь остановиться?

— Хотел. И пока не изменил своего намерения.

Она искусно рассмеялась. Кокетливо поправила свою прическу — пучок поблекших волос, стянутых так туго, что черты лица казались из-за этого заостренными.

— Вы путешествуете один?

— Да, один... Хотел бы остаться здесь на несколько дней.

Она кивнула головой и, как мне показалось, хитро подмигнула.

— Но не слишком надолго, очарование Куинто — опасная штука. Вы знаете, это ведь жемчужина нашего океанского побережья. Вдруг захочется остаться здесь навсегда?.. У нас очень милая комната, и всего за семь долларов. — Могу я ее осмотреть?

— Конечно. Уверена, что вы найдете ее восхитительной. Она провела меня внутрь дома, в тесную, убогую комнатенку, где всего и было, что кровать, стол и два стула. Пол блестел, натертый воском. Мебель, видно, тоже. На стене висел речной пейзажик в шафрановых тонах. Тот же цвет повторялся и в букете бархатистых цветов на каминной решетке. За окном пейзаж был эффектнее: сверкало море.

Женщина, застыв на миг, словно пианист за фортепиано, спросила:

— Ну как?

— Да, я тоже нахожу комнату восхитительной, — ответил я.

— Как только вы зарегистрируетесь у нас в офисе, я скажу Генри, и он нальет вам в графин воды со льдом. Мы попытаемся создать вам все возможные удобства... Оплата, как и везде, — вперед.

Я последовал за ней. Трудно, видимо, жить в местных условиях! В журнал для регистрации постояльцев я занес свое полное имя, Луис А. Арчер, и точный адрес.

— Я вижу, вы из Лос-Анджелеса, — заметила женщина, забирая у меня деньги за "оплату вперед".

— Временно... По правде говоря, я хотел бы поселиться здесь.

— Неужели? — воскликнула хозяйка. — Ты слышал, Генри? Этот джентльмен хотел бы поселиться в Куинто!

Сидевший в дальнем конце комнаты за конторкой мужчина усталого вида полуобернулся к нам и пробурчал что-то невнятное.

— О, вы полюбите это место, — сказала хозяйка. — Море! Горы! Чистый свежий воздух! А какие ночи... Мы с Генри очень-очень рады, что решили купить этот офис. Куинто в летние ночи — это... это... полно народу, ни одной свободной комнаты, все забито, особенно по ночам. Мы с Генри неплохо на этом зарабатываем, правда, Генри?

Опять раздалось невнятное бурчание из угла.

— А для тех, у кого нет офиса, какие тут возможности заработать?

— Ну, есть тут магазины, есть настоящее одно поместье, есть разные возможности для бизнеса... все, что пожелаете, только — никакой промышленности! Муниципалитет не даст разрешения. Чего далеко ходить, знаете, что случилось с Нопэл-Велли, когда там пробурлили нефтяные скважины?..

— А что случилось с Нопэл-Велли?

— Он разрушен, полностью разрушен. И целаяорда оборванцев-мексиканцев, грязных рабочих-нефтяников заявилась неизвестно откуда и буквально сожрала город. Мы не можем допустить у себя ничего подобного.

— Конечно, — произнес я с воодушевлением. — Куинто — жемчужина, и должен остаться прекрасным природным островком... и культурным центром. Кстати, я наслышан об "Актерах Куинто"...

— Да неужели, мистер Арчер? — Голос хозяйки понизился до загадочного шепота. — Вы случаем не голливудский?

— Ну, не совсем голливудский. — Вопрос остался открытым. — У меня работа, связанная с Голливудом.

Я не стал говорить, какая работа. Осматривать гостиницы, снимаемые проститутками, распутывать хитроумные козни супругов друг против друга, шантажировать шантажистов-банкротов. Грязная, тяжелая, изматывающая работа, — о ней пусть буду знать только я.

Хозяйка поджала губы так, будто поняла мои намеки.

— Я как чувствовала, что вы из Голливуда. Догадываюсь — хотите в уик-энд посмотреть новую пьесу. Мистер Марвелл сам ее написал... Он замечательный человек, он сам же ее и подготовил для сцены. Очень хорошая моя подруга, Рита Тридвис, помогает шить костюмы... Так она сказала, что у пьесы большое будущее: кино, Бродвей и все такое.

— Да, — согласился я. — У меня тоже есть отзывы. Где находится театр, в котором они репетируют?

— По правую сторону от шоссе, прямо в центре города. Как только свернете за здание суда, сразу вывеску увидите: "Театр Куинто".

— Благодарю вас, сразу же и пойду, — сказал я и вышел.

Я еще не добрался до машины, а за моей спиной снова хлопнула дверь офиса. Я увидел Генри, ковыляющего в мою сторону через посыпанную гравием площадку. Он подошел ко мне так близко, а запах алкоголя был так силен, что мне пришлось податься чуть назад.

— Послушай, друг, что ты там имел в виду, когда говорил, будто намереваешься здесь поселиться? — Генри оглянулся на дом, чтоб убедиться, что жена не может его услышать. Потом сплюнул на гравий. — У меня есть выгодное предложение, коли тебе интересно. Десять тысяч вперед, а остальные после того, как обработаешь участок. Пятьдесят тысяч всего. Здесь можно поставить двенадцать хороших коттеджей, и в каждом — полная свобода, используй, как хочешь.

— Вы хотите продать мне весь этот участок?

— Нигде, никогда не найдешь эдакое место за такую цену.

— А я-то думал, что вы тут все без ума от Куинто.

Генри опять обернулся, бросил презрительный взгляд на дверь офиса.

— Это она так думает, черт ее дери. Да не сама она... городская Торговая Палата так вот думает за нее. А у меня идея другая: заняться производством ликера в Нопэле.

— Там можно заработать большие деньги?

— Нопэл завален деньгами с тех пор, как там пустили нефтяные скважины, а ведь нигде не сыщешь еще таких транжир, как нефтяники. Каждый из них легко пришел, легко уйдет, денег не жалеет.

— К сожалению, меня это не интересует.

— Ну, смотри сам... Я просто подумал, увидя тебя, что мог бы наконец разделаться с этой дырой. Она не дает мне поместить объявление насчет продажи, черт дери этих баб. — И заковылял обратно.

* * *

Люди в Куинто, на его улицах, выглядели словно изможденными солнцем. Темные до черноты — служители великому светилу — молодые в легких, открытых костюмах для загара и купанья, а старики... темны от старости, жилисты, морщинисты от прожитых лет. Белые испанские домики в ярких солнечных лучах казались нарисованными, словно это были декорации, но в их разбросанности и белизне под густо-синим небом таилась своеобразная красота. Внизу и слева от пересекающихся улиц Куинто синей стеной вздымалось море.

Около здания суда я припарковал машину и зашел перекусить в ресторанчик напротив. На официантке был фартук с красным орнаментом, который составлял со скатертью прекрасную пару. А цвет лица девушки, подумалось мне, подходит к цвету кофе. Я немного прибавил ей сверх обычных чаевых и потом направился к "Театру Куинто". На моих часах стрелки показывали два: время, когда репетиция, по моим расчетам, должна идти полным ходом. Если спектакль состоится в конце недели, то к среде актеры должны бы... как они там говорят?.. прогнать всю пьесу целиком.

Театр стоял в глубине улицы на лужайке, заросшей желтеющей травой.

Это было массивное здание, почти без окон, осыпавшаяся штукатурка запятнала стены. Две источенные непогодой колонны украшали собою портик. Приклеенные к ним афишы, оповещали о всемирного значения премьере: давалась пьеса Фрэнсиса Марвелла "Железный Человек". По стене внутри портика рядом с кассой висели на листе голубого картона фотографии: мисс Дженнет Дермотт в роли Клары (блондинка с мечтательными глазами), мисс Лэй Гэллоуэй в роли жены (резкие черты лица и профессионально широкая улыбка, когда крупные зубы, кажется, готовы съесть любого из зрителей).

А вот и глянцевый мужской портрет... Мужчина лет сорока, мягкие волосы, благородный лоб. Большие, полные грусти глаза, небольшой чувственный рот. Фотография сделана в три четверти, чтоб подчеркнуть профиль, который был, ничего не скажешь, красив. Подпись: "Мистер Джеймс Слокум в роли Железного Человека". Если верить фотографии, то мистер Джеймс Слокум мог быть предметом обожания лиц из прекрасной половины человечества. Но не моим, признаться.

Довоенного образца седан "паккард" подъехал к театральной лужайке, из машины вышел молодой человек, широкоплечий, длинноногий, в плотно облегающих ягодицы джинсах и гавайской рубашке в цветочек. Черная шоферская кепка была явно не в его стиле. Видно, он сам это чувствовал: перед тем как захлопнуть дверцу машины, он бросил ее на переднее сиденье, показав мне блестящую шевелюру волнистых волос.

Парень взглянул на меня. Глаза его казались светлее, чем были на самом деле, — так бывает у хорошо загорелых брюнетов... Еще один предмет воздыханий. Такие стадами пасутся летом на курортах Калифорнии. Предмет-два открыл тяжелую дверь в здание театра слева от меня, прошел внутрь, дверь захлопнулась за ним. Я помедлил с минуту и проследовал за красавцем в вестибюль — маленький, тесный и слабо освещаемый красной лампочкой с надписью: "Выход". Парня уже не было, видно, он скрылся за дальней дверью в зал, за которой слышался гул голосов. Я пересек вестибюль и тоже вошел в зрительный зал. Полный мрак вокруг, за исключением сцены, которая была освещена и на которой находились люди. Я опустился на боковое кресло в последнем ряду партера, подумав мимоходом над тем, какого черта мне здесь надо.

Сцена, уже подготовленная к спектаклю, представляла английскую гостиную. Однако актеры еще не надели костюмов. Джеймс Слокум, такой же привлекательный на сцене, как и на фото, в желтом свитере с высоким воротом, что-то репетировал с белокурой девушкой в джинсах.

— Родерик! — говорила девушка. — Зная о моей любви к вам, вы ни разу не обмолвились об этом. Почему же?

— Почему я должен был это сделать? — С видом величайшего изумления пожимал плечами Слокум. — Вы были довольны тем, что любили, я был доволен тем, что любили меня. Разумеется, я делал все от меня зависящее, чтобы поддержать в вас это чувство.

— Что вы говорите? — Она переиграла, выражая свое удивление услышанным от партнера ответом, и ее голос едва не сорвался на крик. — Но я-то, я-то ничего не знала!

— Да, я позаботился о том, чтобы вы ничего не узнали, пока не подошли к той зыбкой черте, что отделяет восхищение от страсти. Но я всегда был готов поднести спичку к вашей сигарете, сделать комплимент по поводу вашего платья, трогательно пожать вам руку при прощании. — Слокум сделал рукой движение, как бы непреднамеренно касаясь женской руки.

— Но ваша жена... что она? Мне кажется невероятным, чтобы вы... вы осознанно делали меня виновной в кромешном аде супружеской измены!

— Кромешный ад? О чем вы, моя дорогая? Наоборот, страсть — это свет тысячи солнц, это ослепительный блеск весеннего дня, это великолепное сияние радуги! — он произносил все эти слова звенящим голосом, и в каждом сравнении будто оставался след полета неудержимой стрелы. — Рядом с той любовью, которая может воспламенить нас, законное мое супружество — это... это существование двух кроликов, запертых в клетке.

— Родерик, я ненавижу и боюсь и обожаю вас, — провозгласила девушка и бросилась к его ногам, рассчитанно, словно балерина.

Он протянул ей обе свои руки. Поднял с колен.

— Я обожаю быть обожаемым, — уже не выспренно, а непринужденно, вполне убедительно произнес Слокум.

За все это время диалога кто-то нервно прохаживался в оркестровой яме, и тень от его худой фигуры падала то и дело на рампу. Потом человек одним прыжком очутился на сцене и закружился вокруг диалогизирующей парочки, точно судья на ринге.

— Прекрасно, в самом деле прекрасно. Вы превосходно схватили мой замысел, вы оба. Только... мисс Дермотт, нельзя ли чуточку эмоциональнее оттенить контраст между "ненавижу и боюсь", с одной стороны, и "обожаю", с другой? В общем, так: ключевой мотив первого акта это вот что — неудержимая страсть, которая звучит в обращении Клары к Железному Человеку, обнаруживает неукротимую страсть его собственного отношения к любви, к жизни. Не могли бы вы повторить ваши реплики после слов про "кроликов в клетке"?

— Конечно, мистер Марвелл.

Как я и подозревал, то был автор, а пьеса... была одной из тех пьес, которые нравятся чувствительным мамашам и актерам-любителям, чушь, парадирующая сама себя. Пышные словеса про "отношения к любви и жизни", ничего внутри не содержащие, ничего реального.

Я переключил внимание на затемненный зрительный зал. Почти пустой. Но в первых рядах несколько человек расположились группками, безмолвно наблюдающими за актерами. Да еще двое за несколько рядов передо мной. Когда мои глаза привыкли к тусклому освещению, я смог различить парня, стоящего в проходе между креслами, и девушку. Парень наклонился к девушке, сидящей в своем кресле, положил свою руку на ее плечо, она тотчас передвинулась на соседнее место.

Вот он уже где, Предмет-два.

— Черт возьми, — сказал он громким, клокочущим шепотом. — Ты обращаешься со мной, будто я... грязный. Я-то думаю, что у нас с тобой что-то путное получится, а ты уползаешь в раковину и захлопываешь створки перед самым моим носом.

— А ты все равно ползешь сквозь любую щелочку-туннельчик. — Ее голос был насторожен и тих, но я расслышал сказанное.

— Ты воображаешь себя незаурядной, слишком для меня умной, могу сказать тебе кое-что такое, о чем ты никогда и не слышала.

— И не собираюсь выслушивать. Меня очень интересует пьеса, мистер Ривис, и я бы хотела, чтобы вы оставили меня в покое.

— Мистер Ривис?! Что это вдруг за проклятая вежливость? Ты была достаточно горячей вчера, а теперь уже "мистер Ривис"?!

— Я не буду разговаривать в таком тоне.

— Ах вот как! Ты не будешь водить меня на веревочке, понятно тебе? Может, я и грязь, дерьмо, но у меня и мозги есть, и все то, из-за чего женщины вешаются мне на шею... коль я того захочу, ясно?

— Я знаю, что вы неотразимы, мистер Ривис, и что моя неспособность ответить вам так, как те женщины, — это безусловно, патология.

— Язвительные словечки оставь при себе, — выкрикнул он в отчаянии и ярости, уже не сдерживая звонкость голоса. — Я покажу тебе... покажу, что имеет значение!

Не успела она подвинуться снова, как он почти упал на нее в кресло, придавил к спинке — девушка пыталась оттолкнуть парня обеими руками, задела локтем по лицу, но парень не отпускал ее, огромной рукой притянул к себе ее голову, впился в ее губы своими. Потом до меня донеслось их свистящее дыхание и скрип сидений под весом борющихся тел. Я не двигался с места. Я понимал: они знали друг друга лучше, чем могло показаться мне с первого взгляда. К тому же здесь с девушкой ничего не могло случиться плохого.

— Грязь! — сказала она, наконец отпихнув его от себя. — Ты и вправду грязь... Дерьмо.

— Ты не смеешь так меня называть!

Он совсем забыл о шепоте. Его руки опять протянулись к ней — одна на шею, другая на плечо.

Я только-только успел приподняться в своем кресле, как зажегся верхний свет. Диалог на сцене прервался; все, кто был в театре, вскочили с мест, иные кинулись к ссорящимся. Во главе с Марвеллом.

Это был мужчина с льняными волосами, в твидовом костюме, он нервно дрожал, и в голосе его — от волнения? — я услышал английский акцент.

— Эй! Что здесь такое происходит? — воскликнул Марвелл так, как спросила бы засидевшаяся в старых девах школьная учительница, застав учеников за чем-то неприличным.

Парень повернулся навстречу Марвеллу. Нехотя, но угрожающе. Мышцы рук, положенных на спинку кресла переднего ряда, напряглись, взгляд стал застекленело-ледяной.

Вперед выступил Слокум.

— Предоставь это мне, Фрэнсис, — сказал он Марвеллу, продвигаясь по заднему ряду к девушке, которая застыла в своем кресле. — Ну, Кэти, что тут происходит?

— Ничего, папа. Мы здесь сидели и разговаривали... Пэт сошел с ума, вот и все.

— Он целовал тебя, — сказал Слокум, стоя за спиной дочери. — Я вас видел со сцены... Вытри-ка лицо. Я после поговорю с тобой.

Ее пальцы протянулись к губам. Она повернулась к отцу лицом.

Это была красивая девушка. Намного моложе, чем я думал, судя по словам, которые она употребила в споре с Ривисом. Каштановые волосы ее медного отлива словно жили, дышали.

Парень посмотрел на ее волосы, потом на отца девушки.

— Нет. Она не позволила мне это сделать, мистер Слокум. Я попытался поцеловать ее, но она не позволила.

— Вы признаетесь в своем намерении, Ривис?

Парень вышел из своего ряда, подошел к Слокуму. Узкоплечий, ниже ростом, под желтым своим свитером, Слокум казался чуть ли не моложе Ривиса. Но он был отец, имеющий право судить. И оскорбленный.

— Почему бы мне в этом не признаться? — поинтересовался Ривис. — Нет такого закона, который запрещал бы целовать девушек...

Слокум произнес неторопливо, с холодной яростью:

— Там, где речь идет о моей дочери, такой закон существует, и он карает подобные... — он подбирал-подбирал слово, нашел его:

— глупости. Ни один плебей-шофер...

— Я не собираюсь всю жизнь быть шофером.

— Да, да... Вы больше не шофер.

— Если я правильно понял, вы меня увольняете, — Ривис говорил тоном скучным и почти презрительным.

— Совершенно верно. Вы поняли правильно.

— Ах ты, несчастный... Железный Человек, — Ривис не сменил тона. — Уволить меня? Да ты сам никогда не платил мне зарплату. Не нужна мне эта дурацкая работа. Можешь зарубить это себе на носу.

Двое мужчин стояли, повернувшись друг к другу, — глаза в глаза. Марвелл поторопился, примирительным жестом коснулся Ривиса.

— Ну, довольно, перестаньте, — он упустил слово "мистер". — Я советую вам уйти отсюда прежде, чем я вызову полицию.

— Вы хотите запугать меня театральным звонком? — Ривис попытался засмеяться, и это ему почти удалось. — Меня бы здесь не было уже месяц назад, если б не Кэти. Маленькая пичужка делает мне честь, обращая внимание на плебея.

Девушка вскочила с места, из ее широко открытых глаз вот-вот готовы были брызнуть слезы.

— Убирайся, Пэт! Ты не смеешь так разговаривать с моим отцом.

— Ты слышал, что она сказала, Ривис? — Слокум тоже перешел на "ты".

Шея его покраснела, губы побелели. — Уходи и больше не возвращайся. Мы тебе пришлем твои вещи.

Сцена закончилась. Ривис, главный персонаж, сдал свои позиции. Его поникшие плечи свидетельствовали об этом. Он повернулся к Кэти, но она отвела от него взгляд.

Пока основное внимание не переключилось на меня, я потихоньку выскользнул в вестибюль из своего ряда, так и не заплатив за место в зале семь долларов и семьдесят центов. Портрет Железного Человека со стены портика, освещенной дневным солнцем Куинто, поглядел мне вслед. Уж не знаю, пошли актеры снова на сцену репетировать драму, которая была драмой лишь в их представлениях, или разошлись по домам.

Глава 3

На расстоянии квартала от театра, у аптеки, я нашел телефон-автомат.

В телефонном справочнике Нопэл-Велли не значилось имя Джеймса Слокума, зато была упомянута миссис Оливия Слокум, вероятно его мать. Звонок к ней стоил десять центов. Я набрал номер и услышал, сквозь потрескивания, нейтрально-сухой голос, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине:

— Дом Слокумов. — Будьте любезны, соедините с миссис Джеймс Слокум.

На линии раздался щелчок.

— Все в порядке, миссис Стрэн. Я взяла трубку.

Телефонистка миссис Стрэн что-то проворчала и отключилась.

— Это Арчер, — сказал я. — Я в Куинто.

— Я ждала вашего звонка. И слушаю вас.

— Поймите, миссис Слокум, вы связали мне руки. Я, по вашей воле, никому не могу задавать вопросов, начинать разговор с кем бы то ни было. У меня поэтому нет направления для действий, нет никаких контактов. Нельзя ли все-таки найти предлог для знакомства с вашей семьей, вашим мужем, в конце концов?

— Но он ничем не сможет вам помочь. Вы только возбудите его подозрения.

— Вовсе нет. А вот если я стану мелькать то там, то сям, никому ничего не объясняя, ни с кем не разговаривая, то наверняка их вызову.

— Не слишком много в вас оптимизма, — заметила миссис Слокум.

— Я никогда не был оптимистом. Повторяю: оставаясь в вакууме, я теряю шансы хоть чем-то обнадежить вас. Даже тех, кого можно было бы подозревать, вы мне отказываетесь назвать.

— Но я никого не подозреваю. И не могу назвать ни одного человека. Неужели — без моих предположений — этот случай настолько безнадежен?

— Остается только уповать на то, что в один прекрасный момент некто, нас интересующий, натолкнется на меня посреди улицы и исповедуется... Поймите же, я должен поближе увидеть вашу жизнь.

Очень тихо она спросила:

— И вы тоже собираетесь шпионить за мной, мистер Арчер?

— Я работаю на вас, в вашу пользу. Но от чего-то, от какой-то точки мне надо оттолкнуться, и эта точка вы и ваша семья. Я только что видел вашего мужа и вашу дочь, но со стороны.

— Я же настоятельно просила вас не обращаться к моему мужу.

Я изменил тактику. Решил быть погрубее и понахрапистее:

— Итак, если вы не даете мне действовать так, как я считаю нужным, я завязываю с этим делом и возвращаю деньги.

В последовавшем молчании я различил постукивание карандаша по корпусу аппарата.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я хочу, чтобы вы сделали все возможное. Давайте какое-то конкретное предложение, если оно у вас появилось.

— Не такое уж обоснованное, однако должно сработать, пожалуй. Есть у вас друзья в Голливуде, киношники или связанные с ними?

Снова тишина. Наконец, в ответ:

— Есть. Милдред Флеминг, она работает секретарем в одной из студий. Сегодня мы с ней виделись во время ленча.

— Что это за студия?

— Кажется, "Уорнер".

— Хорошо... Вы рассказали ей, какая тут у вас варганится замечательная пьеса, а она вам, о том, что у нее есть приятель, который работает в агентстве, занимающемся сценариями. То есть я. Ваши — поверят. — Понимаю, — медленно произнесла она. — Да, ситуация вполне естественная. В общем, все это должно пройти неплохо... Кстати, сегодня некоторые из друзей Джеймса придут к нам на коктейль. Смогли бы вы быть у нас в пять?

— Я приеду немного раньше.

— Хорошо, мистер Арчер. — Она дала мне свой адрес и повесила трубку.

Моя рубашка от пребывания в душной будке совсем промокла. Я вернулся в мотель, надел плавки и пошел на пляж. Голубовато-зеленая поверхность воды медленно волновалась, подчиняясь прибою. Несколько белых яхт пересекали горизонт, их паруса, словно развернутые крылья, казались неподвижными. Я тряхнул головой, отвел от них глаза и бросился в прохладную воду. Проплыл с четверть мили. Меня остановили дальние буйки, целый барьер из перепутанных коричневых и желтых цилиндров и шаров. Поднырнуть под них — плевое дело, но терпеть не мог встреч с подводным миром.

Я перевернулся на спину и поплыл вдоль барьера, — глядя в небо. Пусть на короткое время, но возникло ощущение полной свободы и покоя, будто остались далеко-далеко от меня все люди с их проблемами. Они понастроили пляжей от Сан-Диего на калифорнийском юге до Сан-Франциско на побережье Золотых Ворот, они проложили дороги через горные цепи, вырубили тысячелетние деревья, принося цивилизацию в дикие пустыни. Они таки дошли до океана, мои предприимчивые соотечественники, теперь сбрасывают в него свои грязные воды, но пока еще они его не сгубили.

Солнце над океаном преображало всю Южную Калифорнию. Горы сверкали, здесь много гор. Небо чистое, и вода, несмотря на жару, прохладна. Я подплыл к буйку и все же нырнул под него. Дотронулся до скользкого стержня, соединявшего буек с якорем на дне, холодного и липкого, как внутренности у Страха. Противное ощущение! Я вдохнул побольше воздуху и что есть сил поплыл к берегу, будто некая морская пакость хватала меня за пятки.

Волна выбросила меня на берег. Начал дуть прохладный, на исходе дня, ветерок, неся с собой маленькие иголочки-песчинки.

Как ни странно, я продрог и целых полчаса не мог согреться, пока добирался до Нопэл-Велли. Горная дорога даже на самых высоких ее местах была широкой и еще не заезженной. Значит, ее проложили чьи-то "большие деньги". Их запах сопровождал меня до того, как моя машина соскользнула в долину по стороне перевала, противоположной моему движению.

Долина встретила меня запахом тухлых яиц. Нефтяные скважины, из которых несло сероводородом, разбежались по обеим сторонам дороги. Я мог их видеть с высоты шоссе, по которому проезжал: решетчатые треугольники буровых вышек рядом с деревьями; насосы-качалки, с клацаньем высасывающие нефть, а неподалеку от них пасутся коровы. С тридцать девятого или сорокового года, когда я видал его в последний раз, городок Нопэл-Велли разросся, подобно здоровенной опухоли. Он выбросил свои побеги во всех направлениях — кучки домов, напоминающие спичечные коробки, и тут же вполне современные строения, а к ним прилепились хижины доисторических времен. На полмили растянулась полоса одноэтажных построек: ветеринарных лечебниц, парикмахерских, привлекательных магазинчиков, ресторанчиков, баров, лавок, торгующих спиртным. Здесь расположились и новая четырехэтажная гостиница, и белый куб христианского храма, современной конструкции, и кегельбан, достаточно просторный для того, чтобы в нем можно было разместить самолет "Б-36".

Постепенно пересекающая весь Нопэл-Велли главная улица приняла совсем иной, чем в пригородах, вид, благодаря огнеупорному кирпичу, пластику, неону. Тихий городок в солнечной долине делал крупную ставку, это было заметно, хотя знал ли он на самом деле, что ему с собой делать?.. Изменился внешний вид зданий, модели автомобилей, и люди стали другими. Их стало намного больше, чем при въезде в город. Множество мужчин с деловыми лицами, опаленными солнцем, фланировали по улице, входили в бары и выходили оттуда, — на лицах читалось ожидание: над чем бы посмеяться или во что бы ввязаться. Женщины расхаживали без видимой цели, демонстрируя себя. А вот на повороте улицы стоит полицейский в голубой рубашке, прикрепленная к поясу кобура расстегнута, и оттуда выглядывает пистолет.

Трейл-роуад сворачивала вправо и уходила в отдаленную часть города, где по нефтяным полям отлого взбиралась к горам, с которых видна была вся долина. Петляя по освещенным солнцем холмам, она сужалась в предгорье, превращаясь в конце концов в черную точку.

Я повернул направо. Горы, казалось, возвышались отвесно прямо перед лобовым стеклом машины, они погружались постепенно в тень.

Длинный, приземистый дом, наполовину скрытый, если смотреть с дороги, огромными дубами, расположился на склоне, словно валун-гигант, не нарушающий собой природного ландшафта. Прежде чем подъехать прямо к нему, я вынужден был остановиться, чтобы открыть ворота, что перегораживали путь. С внутренней стороны стены, футов шести высотой, была сплошняком натянута колючая проволока, с дороги не видная.

За воротами вело к дому свежее гравийное покрытие, с обеих сторон аллею охраняли два ряда молодых пальм. На полукруглой стоянке перед домом я увидел парочку автомобилей. Один из них — старый "паккард", тот самый, что стоял недавно у "Театра Куинто". Я оставил рядом свою машину, пересек террасообразную лужайку, где переливались струйки небольших фонтанов. Дом был сложен из необожженного кирпича, цветом местной почвы; прижатый к земле тяжелой крышей, крытой красной черепицей, своей массивностью походил на крепость. Правда, по фасаду его тянулась глубокая веранда, на которую вели низкие бетонные ступеньки. В углу веранды стояла обтянутая зеленым холстом широкая качалка, а в ней свернулась, словно змейка, молодая женщина в красном свитере и красных брючках. Ее голова склонилась над книгой, и очки в пестрой оправе придавали затененному лицу особо сосредоточенное выражение. Сосредоточенность ее была настоящей: женщина даже не заметила меня.

— Прошу прощения. Я ищу миссис Слокум.

— Это я прошу прощения, — на меня взглянули, снизу вверх, с неподдельным изумлением. И сняли свои странные очки. Ба, да это Кэти Слокум. Очки делали ее старше лет на десять, да и фигура тоже могла ввести в заблуждение: настоящая фигура, того типа женщин, которые формируются физически очень рано... Глаза большие и глубокие, как у матери, черты лица еще более правильные, гармоничные. Я мог понять тягу к Кэти, очень юному созданию, искушенного шофера Ривиса.

— Меня зовут Арчер.

Девушка смерила меня долгим и холодным взглядом. Не узнала.

— Я Кэти Слокум. Вы хотите видеть маму или бабушку?

— Маму. Она просила меня приехать на вечер.

— Это не ее вечер, — тихо, вскользь заметила Кэти, словно про себя. Избалованное юное создание продолжило рассматривать меня, и две вертикальные складки легли между ее бровей. Она меня все-таки вспомнила, и морщинки разгладились; она спросила очень мягко:

— Вы мамин друг, мистер Арчер?

— Друг ее друга. Вас смутили мои Берттиллоновские размеры?

Она была достаточно умной, чтобы понять меня, и достаточно молодой, чтобы покраснеть.

— Извините, я не хотела быть грубой. Мы видим так много незнакомых людей, — это можно было расценить как объяснение ее интереса к грубияну-шоферу. — Мама только что поднялась к себе после купания. Она одевается. А папа еще не вернулся из театра. Не будете ли вы любезны присесть?

Я опустился на качалку рядом, забавляясь мыслью, что сюда мог сесть юноша, который оказался бы в ее вкусе. Книга, которую Кэти держала в руках, а теперь положила на диванную подушку между нами, оказалась не чем-нибудь, а курсом теории психоанализа!

Кэти решила завязать беседу. Раскачивая взад и вперед очки, держа их за дужки, сообщила:

— Папа репетирует пьесу в Куинто, вот по этому поводу у нас и состоится встреча. Папа, я вам скажу, действительно прекрасный актер, — заявила она несколько нарочито категорично.

— Я знаю. Намного лучше, чем сама пьеса.

— Вы ее видели?

— Я видел сегодня одну сцену.

— И что вы думаете? Разве она не хорошо сыграна?

— Достаточно хорошо, — ответил я без энтузиазма.

— Нет, что вы в самом деле думаете о ней?

Ее взгляд был такой детскичестный, что я ответил прямо:

— Им следовало бы придумать новое название и написать потом новую пьесу... если весь спектакль выдержан в том же духе, что и первый акт. — Но все, кто видел его, считают, что это по-настоящему художественная вещь. Вы всерьез интересуетесь театром, мистер Арчер?

— Вы хотите спросить, знаю ли я тот предмет, о котором берусь судить? Возможно, что и нет. Я работаю для одного человека в Голливуде, который занимается литературными сценариями. Он и послал меня посмотреть эту пьесу.

— О, Голливуд!.. Но папа говорит, что пьеса слишком сложна для Голливуда. Она написана не по шаблону. Мистер Марвелл собирается показать ее на Бродвее. Там ведь нет каких-то заранее принятых, обязательных постановочных норм, как вы считаете?

— Наверное, нет... Кстати, кто он — мистер Марвелл? Я знаю, что он автор и постановщик пьесы, но — это все, что я знаю.

— Он английский поэт. Учился в Оксфорде. Его дядя — член палаты лордов. Он близкий папин друг, и папе нравится его поэзия, и я пытаюсь читать кое-что его, но... не могу понять. Его стихи очень трудны, там сплошная символика. Как у Дилана Томаса.

Это имя не произвело на меня никакого впечатления.

— Ваш отец тоже поедет в Нью-Йорк, если Марвелл повезет пьесу на Бродвей?

— О нет. — Очки в руках девушки описали круг и с вполне различимым стуком ударились о ее колено. — Папа только помогает Фрэнсису. Он играет в спектакле даже только для того, чтобы самому почувствовать, как "пойдет" спектакль. Он просто оказывает поддержку. У него нет никаких актерских амбиций, хотя он действительно прекрасный актер. Не правда ли? "Посредственный любитель", — подумал я. Вслух сказал:

— Вне всякого сомнения.

Девушка говорила о своем отце и почтительно, и эмоционально, губы ее произносили слова мягко и ласково. Будто лепестки цветка раскрывались. Руки успокоились. Но когда через несколько минут появился на веранде сам "папа", а за ним по ступенькам взбежал Марвелл, Кэти Слокум посмотрела на Джеймса Слокума с плохо скрываемым испугом.

— Здравствуй, папа, — еле выдавила она из себя. Кончиком языка она облизнула верхнюю губу, а потом сжала зубы.

Отец направился прямиком к ней. Среднего роста, худощавый, он был достоин иметь торс, шею и голову, подходящую... ну, по меньшей мере, для гомеровского героя.

— Я хочу поговорить с тобой, Кэти. — Лицо отца приняло суровое выражение, с которым несколько дисгармонировали чувственные полные губы. — Я полагал, что ты подождешь меня в театре.

— Да, папа. — Она обернулась в мою сторону. — Вы знакомы с моим папой, мистер Арчер?

Я поднялся из качалки, поздоровался. Джеймс Слокум оглядел меня печальным взглядом своих карих глаз и протянул мне неожиданно безвольную руку — вялым жестом, словно эта мысль пришла к нему с запозданием.

— Фрэнсис, — обратился он к белокурому мужчине, вставшему рядом, как вы посмотрите на то, чтобы вместе с Арчером пойти и соорудить коктейль? Я хотел бы на минутку остаться здесь и поговорить с Кэти.

— Хорошо.

Марвелл слегка дотронулся до моей спины, приглашая войти через парадную дверь внутрь дома. Кэти посмотрела нам вслед. Ее отец смотрел на нее сверху вниз, он положил одну свою руку на бедро, а другой держался за подбородок — истинно актерская поза!

А мы с Фрэнсисом Марвеллом вошли в гостиную, холодную и мрачную, как пещера. Окна, здесь редкие и маленькие, с опущенными венецианскими жалюзи, едва пропускали снаружи свет, узкими горизонтальными полосками. Такими же полосками свет отражался на полу из черного дуба, частично покрытом истертыми персидскими коврами. Мебель в гостиной была тяжелой и старой. Концертный рояль из розового дерева, сделанный в стиле девятнадцатого века, стоял в дальнем конце комнаты. Жесткие стулья с высокими спинками из красного дерева. Обтянутый какой-то ветхой материей диван возвышался напротив глубокого камина. Балки, поддерживающие побеленный потолок, на котором от времени проступили пятна, так же, как и пол, были из черного дуба. Пожелтевшая хрустальная люстра свисала с центральной балки будто уродливый сталактит.

— Странное старое место, правда? — спросил Марвелл. — Ну, что бы нам выпить, старик? Виски с содовой?

— Можно виски с содовой.

— Поискать для тебя льда?

— Не беспокойтесь.

— Тут нет никаких беспокойств: я хорошо знаю, где что здесь лежит.

Он умчался куда-то рысью, так что легкие волосы разлетелись по сторонам из-за его торопливости. Для племянника лорда мистер Марвелл оказался слишком услужлив. Я тоже был племянником своего покойного дяди Смита и сейчас попытался вспомнить, как он выглядел, дядя Джек. Я смог вспомнить его запах, сильный запах мужского пота и хорошего табака, смешанный с постоянным запахом рома, его блестящие волосы, вкус темно-шоколадных сигарет, которые он принес мне в тот самый день, когда мой отец в первый раз взял меня в Сан-Франциско. Моя мать никогда не хранила фотографий дяди Джека, ей было стыдно, что в нашей семье был борец-профессионал.

Голоса отца и дочери притянули меня к окну, которое открывалось из гостиной на веранду. Я подошел и присел на стул с жесткой спинкой, стоявший у стены и скрытый снаружи тяжелыми портьерами и полуспущенными жалюзи.

— Я не видела его после этого, папа, — послышались слова Кэти. — Я вышла из театра, села в свою машину и поехала домой. Его не было поблизости.

— Но я же знаю, что это он подвез тебя. Я видел его кепку на переднем сиденье.

— Он мог оставить ее там раньше. Я клянусь тебе, что не видела его потом.

— Как я могу верить тебе, Кэти? — В голосе отца слышалось неподдельное страдание. — Раньше ведь ты тоже лгала мне о нем. Ты обещала, что ничего... ничего у тебя не будет — ни с ним, ни с другим мужчиной, — пока не станешь старше.

— Но я ничего и не сделала! Ничего... плохого...

— Ты позволила ему поцеловать себя.

— Он меня заставил. Я пыталась увернуться, — почти истерически уже выкрикнула Кэти, ее голос завибрировал, словно тонкая, впивающаяся в дерево дрель.

— Значит, ты спровоцировала его. Наверняка — так. Мужчина не станет вести себя подобным образом, если у него нет на то оснований... предпосылок. Я-то знаю. Подумай, Кэти, не сделала ли, не сказала ли ты что-то, что побудило его к этому... насилию? — Отец старался быть хладнокровным и справедливым, безликим строгим экзаменатором, но боль и гнев слышались в его тоне.

— Оставь его, папа. Оставь все эти... отвратительные вещи, я не хочу говорить о них, — и подступающие рыдания прервали слова Кэти.

— Дорогая моя, бедная девочка. — Качалка скрипнула на веранде: видно, отец привстал... и склонился к дочери; рыдания утихли. — Я не хотел причинить тебе боль, Кэти, ты это знаешь. Я интересуюсь этими... этими гадкими вещами только потому, что люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, папа, — слова прозвучали невнятно, может быть, потому, что она уткнулась в его плечо.

— Я хотел бы верить этому.

— Но это так, папа, это так. Я считаю тебя самым лучшим мужчиной на свете.

Было что-то странное, что-то подозрительное в их разговоре. Отсюда, из глубины гостиной, могло показаться, что это объясняются любовники — пусть и при такой большой разнице в годах.

— О, Кэти, — сокрушенно сказал Джеймс Слокум, — что же я должен теперь сделать для тебя?

И вдруг еще один голос прорезался и жестко спросил:

— Что ты пытаешься сделать с ней, Джеймс? — Это был голос Мод Слокум.

— Не твое дело!

— Полагаю, что мое. Она моя дочь, как тебе известно.

— О, осведомлен об этом, дорогая. Однако из этого еще не следует, что она не может жить истинно порядочной жизнью.

— У нее не будет такой жизни, если ты намерен продолжать свою в том же духе, устраивать нам сцены и трепать ей нервы.

— Ради Бога, мама, успокойся, — мягко проговорила Кэти, будто не она, а мать из них двоих была младше. — Ты говоришь обо мне так, что можно подумать, я какая-то кость, из-за которой грызутся две собаки. Почему ты не можешь обращаться со мной как с человеком?

— Я пытаюсь, Кэти. Но ты никогда не слушаешь меня. А я кое-что знаю о том, о чем вы говорите.

— Если ты знаешь так много, то почему бы тебе не изменить нашу жизнь?

В нашей семье, с тех пор как я себя помню, ничего не было, кроме вот этаких сцен, и меня уже тошнит от них.

Шаги девушки затихли на другом конце веранды, старшие Слокумы умолкли. Прошла добрая минута, прежде чем Мод Слокум произнесла:

— Оставь ее в покое, Джеймс. Я тебя предупреждаю.

И этот злой, свистящий шепот заставил волосы мои зашевелиться на голове.

Глава 4

Я вернулся в центр гостиной и принялся листать журнал "Искусство театра", который лежал на специальном столике. Вскоре появился и Марвелл с подносом, на котором позванивали чаша со льдом, бокалы, бутылки виски и содовой.

— Прости, старик, задержался. Экономка очень занята приготовлением сандвичей, не стала мне помогать. Ты предпочитаешь крепкий?

— Я сам налью себе, сколько надо, спасибо, — сказал я и налил в высокий бокал изрядно содовой.

Было еще рано, мои часы показывали начало шестого.

Марвелл наполнил свой маленький бокал чистым виски и в два глотка осушил его. Кадык его при этом трепыхнулся в горле, будто там яйцо застряло, а потом проскочило вниз.

— Слокумов нельзя назвать негостеприимными, — сказал автор пьесы мирового значения. Но они почти всегда опаздывают, организуя прием гостей. А когда те появляются, то и должны будут заботиться каждый сам о себе... Кэти сказала, что ты литературный агент?

— В некотором смысле, да. Я работаю для человека, который покупает идеи, темы, сюжеты, покупает, если считает, что из всего этого может получиться кинокартина. Тогда он пытается заинтересовать какого-нибудь режиссера и заключить договор с автором-звездой.

— Понятно. Могу ли я узнать имя этого джентльмена?

— Пока, очевидно, нет. Мне не дали разрешения упоминать его имя. Такое упоминание стоит денег. Вернее, оно повышает цену, — во всю импровизировал я, но не рискуя переиграть: я знавал примерно десятка два лиц, которые навострились в свое время играть подобным образом.

Марвелл откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Над спустившимися носками ноги его оказались бледными и безволосыми.

— Ты всерьез думаешь, что моя пьеса может быть использована для кино? Знаешь, я хотел сделать иную, более сложную, нешаблонно красивую вещицу. Свое смущение я постарался погрузить в бокале виски с содовой и ждал, пока оно там растворится, чтобы потом натянуть на лицо улыбчивое выражение.

— Я никогда не принимаю моментальных решений. Мне платят за то, чтобы я держал на мушке калифорнийские летние театры, это самое я и делаю. Вокруг полно молодых талантов. Во всяком случае, я должен увидеть всю твою пьесу целиком, прежде чем сделать какой-то вывод.

— Я заметил тебя сегодня днем в театре, — заметил Марвелл. — Кстати, что там произошло, — вся эта безобразная сцена с Кэти и ее парнем, а потом между Кэти и отцом?

— Понятия не имею. Я смотрел на сцену.

Марвелл поднялся, чтобы налить себе еще. Двигался он почему-то вдоль стен комнаты, словно пугливая лошадь.

— У девушки есть проблемы, — сообщил он мне через плечо. — Моего бедного, милого Джеймса положительно заездила женская часть его семьи. Менее ответственный человек просто удрал бы отсюда.

— Это еще почему?

— Они вытягивают из него все соки, их эмоции непереносимы — Марвелл слабо улыбнулся, глядя куда-то поверх своего бокала. — Начала его мать, когда он был еще совсем маленьким мальчиком, и это продолжается много-много лет, а он даже и не подозревает, что им играют, и каждая в своих интересах. Теперь вот жена и дочь тоже... опустошают душу и нервные клетки этого милого человека. — Может быть, он осознал, что говорит лишнее, то, что не надо знать литературному агенту, и резко сменил пластинку:

— Я всегда недоумевал, почему его мать решила поселиться здесь, на таком голом откосе. Она могла жить где угодно, по своим средствам, понимаешь, где угодно. Но предпочла высохнуть здесь под этим жутким солнцем...

— Некоторым оно нравится, — заметил я. — Например, мне — урожденному калифорнийцу.

— Неужели ты можешь выносить эту жару, эту расстраивающую психику монотонность климата?

Монотонность климата и все такое я готов выносить. Вот монотонность фальши выносил я с большим трудом. Фальшивых друзей, фальшивых радуший, фальшивого творческого бескорыстия — тоже. Я объяснил англичанину, что в Южной Калифорнии бывает два сезона, жаркий и прохладный, будто в континентальном климате.

— О, совершенно, совершенно верно, — ответил Марвелл и наполнил свой бокал еще раз, пока я допивал не спеша остатки первого. Виски, казалось, никак на него не действует. Он был в возрасте Питера Пэна, бойкий на язык, вежливый и эксцентричный. Я понял, что Марвелл и впрямь был очень привязан к Джеймсу Слокуму, но все, что он говорил по этому поводу, преподносилось столь неопределенно, хоть и бойко, что я никак не мог ухватить суть или хотя бы определить, где она находится.

Я обрадовался, когда вошла в комнату Мод Слокум. Ее белозубая улыбка так и блестела, казалось, освещая сумрачную пещеру. Свои эмоции она оставила на веранде и вполне владела собой, хотя ее глаза смотрели словно сквозь меня и далеко за пределы гостиной.

— Здравствуй, Фрэнсис.

Тот привстал и снова плюхнулся на сиденье.

— Вы должны простить меня, мистер Арчер, я невнимательная хозяйка...

— Что вы, что вы, миссис Слокум.

На ней было привлекающее внимание платье в черную и белую полоску, узкое в талии и с глубоким вырезом наверху. Надо отдать должное: одевалась она со вкусом.

— Фрэнсис, не будешь ли так любезен пойти поискать Джеймса? Он где-то рядом с домом.

— Хорошо, хорошо, дорогая, — Марвелл, казалось, был доволен, что у него появился предлог уйти из гостиной. Рысью выбежал он из комнаты... Чуть ли не в каждой семье такого уровня есть подобного рода наперсник, подумал я, услужливый, в общем-то развязный и бесполезный. Таков для Мод Слокум прилежный, готовый к услугам Марвелл, явно не вершина треугольника, в котором она играет свою, пока мне неясную роль.

Я предложил приготовить ей виски с содовой, но она сделала это сама. Немного поморщилась, глядя на бокал.

— Терпеть не могу виски, но Джеймс так любит эти коктейли... Ну как, мистер Арчер, вы уже выведали секреты нашего дома, вам тут разболтали наши семейные тайны? — Вопрос был задан в юмористическом тоне, но ответ она хотела получить всерьез.

— Едва ли для меня что-то прояснилось. Я побеседовал с Марвеллом и чуть-чуть с Кэти. Никакого проблеска! Не скажу о тайнах, но в доме чувствуется некое электрическое напряжение.

— Надеюсь, вы не думаете, что Фрэнсис...

— О нем не думаю и его не понимаю.

— Он достаточно прост, эдакий, знаете ли, свой парень. Свои доходы в Британии он потерял. Пытается выжить в Соединенных Штатах. Его семья... вроде охотников на лисиц, он не может их выносить, — непринужденный щебет насчет Марвелла закончился быстро; по-матерински застенчивый, прозвучал вопрос:

— А что вы думаете о Кэти?

— Она смышленая девочка. Сколько ей лет?

— Почти шестнадцать. Не правда ли, она мила?

— Мила, — подтвердил я, разумеется.

Что же мучает эту женщину? У почти незнакомого человека спрашивают одобрения — ее самой и ее дочери. В Мод Слокум была какая-то неуверенность, зыбкость, которой не должно было бы быть у хозяйки дома. Положение ее ненадежно, и это непременно возвращало к письму, которое она мне показала утром. Чувство вины или чувство страха жило в ней? Видно было, что она жаждет восторгов на свой счет, восхищения, поддержки.

— Сколько милых женщин в семье! — восхитился я. — Мне осталось повидать вашу свекровь.

— Не понимаю зачем...

— Чтоб составить себе полную картину. Свекровь в семье не на обочине, разве нет? Вы беспокоитесь не столько о том, кто послал перехваченное письмо, — оно надежно спрятано в моем кармане, — сколько о возможном эффекте следующего. Причем опасаясь больше всего свекрови. Она единственная, кто может причинить вам существенный ущерб, правда? Я имею в виду, что именно ее деньги управляют домом, именно она в праве лишить вас доходов. — Это и деньги Джеймса тоже. Свекровь распоряжается доходами пожизненно, но по завещанию ее покойного мужа она обязана содержать сына. В ее представлении это сводится к тремстам долларам в месяц. Чуть больше, чем она платит кухарке.

— А она может платить больше?

— Если бы захотела, — то, конечно, да. Она получает доход с полумиллиона, а в землю вложила капитал в два миллиона. Продать хотя бы акр она не желает.

— Два миллиона? Немало!

— В этой земле — нефть. Если Оливия сочтет выгодным держать за собой землю, то нефть так там и останется, пока она будет жить, а мы все тоже не состаримся, не высохнем до того, что нас ветром будет сдувать.

— Я вижу, между вами не слишком теплые отношения...

Мод Слокум пожала плечами.

— Я пыталась их наладить с давних пор. Она так и не простила мне, что я вышла замуж за Джеймса, за ее Джеймса, ее избалованного сыночка, который, конечно, женился слишком рано.

— Три сотни в месяц! Какая уж тут избалованность...

— Это столько же, сколько он получал еще в колледже, — горечь обиды так и сквозила в ее голосе; наконец-то Мод Слокум нашла слушателя, которому можно было выговориться. — Она никогда не платила больше, даже когда у нас родилась Кэти. До войны мы ухитрялись жить на эти деньги в собственном доме. Потом цены на все вокруг подскочили — мы вернулись в дом его матери.

Я задал, насколько мог тактично, самый главный вопрос:

— А как на все это реагирует Джеймс?

— Никак. Он привык, что ему никогда не надо заботиться о заработке, о средствах к существованию. Единственный сын, она никого, кроме него, не признает... ну, и он привык.

Ее глаза глядели сквозь меня, куда-то вдаль, за пределы комнаты. Мне вдруг пришло в голову, что я окажу услугу ей, Мод Слокум, если возьму да и покажу свекрови письмо, которое лежит у меня в кармане. Да, я навсегда разрушу семью, но, пожалуй, такое дело и было ее неосознанным желанием, мотивом, скрывающимся за ее, может быть, и впрямь какими-то неблагоразумными поступками, на которые намекало письмо. Но что это за неблагоразумные поступки, она об этом никогда бы не сказала. Ясно было одно: после шестнадцати лет ожидания своей доли наследства и связанных с нею планов на будущее дочери Мод Слокум собиралась ждать до конца. Внезапно я услышал:

— Хорошо, пойдемте, я познакомлю вас с миссис Оливией. Под вечер она всегда в саду.

Сад был огражден каменной стеной выше моего роста, но, хотя свет солнца уже угасал, цветы миссис Оливии пылали ярко, будто горели собственным огнем. Все эти фуксии, анютины глазки, бегонии, огромные лохматые георгины, каждый из которых сам был маленьким розовым солнцем. Оливию Слокум я увидел с ножницами в руках, в неопределенного оттенка и размера хлопчатобумажном платье и в широкополой соломенной шляпе, склоненной над цветочной грядкой.

Невестка окликнула ее несколько ворчливо:

— Мама! Вы не должны перенапрягаться. Вы же знаете, что сказал доктор.

— А что сказал доктор? — спросил я, понизив голос.

— У нее больное сердце... когда это ей удобно, — добавила Мод, тоже тихо.

Оливия Слокум выпрямилась. Направилась к нам, по пути снимая задеревенелые от садовой работы перчатки. Лицо ее, покрытое веснушками, было еще красиво, правда, с мягкими, уже несколько оплывшими чертами. Но выглядела она моложе, чем я предполагал, представляя ее себе худой, энергичной и раздражительной дамой лет семидесяти, с крючковатыми руками, вцепившимися в вожжи, с помощью которых она управляла другими людьми. Но ей нельзя было дать больше пятидесяти пяти, и чувствовалось, что она легко смиряется со своим возрастом.

Женщины трех поколений семьи Слокумов жили слишком тесно рядом, чтобы каждая ощущала себя сколько-нибудь комфортно.

— Не будь смешной, моя дорогая, — сказала Оливия невестке. — Доктор говорил, что легкие упражнения для меня полезны. Во всяком случае, я люблю сад в прохладное время дня.

— Но до тех пор, пока вы себя не переутомили. — Голос молодой женщины звучал недовольно. ("Нет, нет, — подумал я, — эти две женщины никогда ни в чем не согласятся друг с другом".) — Это мистер Арчер, мама. Он приехал из Голливуда посмотреть пьесу Фрэнсиса.

— Как мило! И вы уже видели пьесу, мистер Арчер? Я слышала, что Джеймс прекрасно играет главную роль.

— У него высокая артистическая культура, — ложь удалась мне легко, будто я повторял ее много раз, и все же из-за этих слов остался на языке неприятный привкус.

Подозрительно взглянув на меня, Мод извинилась и пошла к дому. Миссис Оливия Слокум подняла обе руки, сняла с себя плетеную соломенную шляпу. Выдержала паузу немного дольше, пожалуй, чем следовало бы, при этом голову повернула так, чтобы я мог увидеть ее профиль, мысленно восхититься им. Тщеславие было ее бедой. В собственных глазах она не изменилась с того времени, когда уже начала блекнуть ее красота, и не допускала мысли о старости. Она достаточно долго снимала шляпу. Волосы ее были выкрашены в ярко-желтый цвет, прямая челка тщательно расчесана и заранее уложена на лбу.

— Мой Джеймс — один из самых многосторонне развитых людей на свете, — заявила миссис Оливия. — Я воспитала моего Джеймса так, чтобы развить у него разносторонние творческие интересы, и должна сказать, он оправдал мои усилия. Вы знаете его только как актера, но он неплохо рисует, у него еще и прекрасный тенор. В последнее время начал писать стихи. Фрэнсис — это для него настоящий стимулятор!

— Интересный человек, — должен же был я сказать что-нибудь, чтобы побудить ее разговориться.

— Фрэнсис? О да! Но у него нет и десятой доли энергии Джеймса. Конечно, было бы большой удачей, если б Голливуд заинтересовался его пьесой. Он предлагает мне финансово поддержать ее, но я, увы, не могу позволить себе такие неосторожные помещения капитала... Я полагаю, вы связаны со студиями, мистер Арчер?

— Косвенно.

Мне не хотелось быть втянутым в объяснения. Миссис Оливия трещала, как попугай, но взгляд ее оставался недоверчивым.

Чтобы перевести в иное русло разговор, я сказал:

— Кстати, я хотел бы уехать из Голливуда. Это, честно признаться, клоака, а не место для нормальной жизни. Меня вполне устроила бы жизнь в сельской местности, имей я в собственности участок земли вроде здешних.

— Как тут, мистер Арчер? — Ее зеленые глаза словно подернулись пленкой, как у попугая, избегающего опасности.

Я продолжал двигаться вперед почти вслепую:

— Я никогда не видел ничего подобного по красоте и уюту, здесь я действительно смог бы поселиться и жить.

— Понятно! Это Мод натравила вас на меня, — недружелюбно и резко сказала вдруг хозяйка сада. — Если вы представляете ПАРЕКО, я вынуждена буду просить вас тотчас покинуть мой дом.

— ПАРЕКО? — для меня это было название сорта бензина, и моя единственная связь с ПАРЕКО заключалась в том, что время от времени я заливал этот бензин в бак своей машины. Так и сказал Оливии Слокум.

Она пристально посмотрела мне в лицо и, очевидно, решила, что я не лгу.

— Эта аббревиатура означает Компанию Тихоокеанских Очистительных Заводов. Компания все пытается взять под свой контроль мои земельные участки. Год назад они осаждали меня, не сняли осаду до сих пор, поэтому у меня и вызывает подозрение чуть ли не каждый незнакомец, когда он проявляет интерес к моей земле, к здешней местности вообще.

— Мой интерес всецело мой собственный.

— Тогда прошу прощения за то, что неверно поняла вас, мистер Арчер. Вероятно, события последних лет озлобили меня. Я люблю эту долину. Когда мы с мужем увидели ее в первый раз, а было это более тридцати лет назад, она показалась нам земным раем, наша долина солнца. Как только у нас появилась финансовая возможность, купили этот прелестный старый дом и холмы вокруг него. Потом муж ушел в отставку, и мы переехали жить сюда. Он и похоронен здесь (муж был старше меня), и я тоже хочу умереть здесь. Я не кажусь вам сентиментальной?

— Нисколько, — искренно ответил я, потому что чувства, испытываемые миссис Оливией к ее земле, были куда более суровыми, чем сентиментальность. Ее грузная фигура, в раме ворот, выглядела в вечернем свете монументально и даже немного пугающе. — Я хорошо понимаю вашу привязанность, миссис Слокум.

— Я часть этой земли, — продолжала она почти вдохновенно, взволнованно-хрипло. — Они разрушили город, осквернили часть райской долины, но мою землю они не смеют тронуть! Я так им и сказала, хотя понимаю, что они никогда не удовлетворятся моим отрицательным ответом. Я сказала им еще, что эти горы будут стоять долго-долго после того, как они уйдут из долины, из жизни. Они не поняли, о чем я вела речь. Вы понимаете меня, мистер Арчер? — Ее холодные зеленые глаза сверкнули. — Надеюсь, что да. Вы мне симпатичны.

Я пробормотал что-то невнятное: мол, прекрасно понимаю ее чувства. В самом деле... Мой друг, который читал в УКЛА лекции по экономике, подарил мне термин: "особое свойство личного владения". Вот оно-то и достигло у миссис Оливии степени мании. Может быть, обостренной тем, что она чувствовала себя осажденной в четырех стенах дома — своей невесткой, прежде всего.

— Иногда я осознаю, что горы — это мои сестры...

Внезапно миссис Оливия оборвала свой монолог, как бы почувствовав, что зашла слишком далеко в откровенности. М-да, у нее, пожалуй, хватит эгоизма, чтобы завести у себя дома парочку гауляйтеров, обслуживающих ее диктатуру... Возможно, она заметила изменившееся выражение моего лица.

— Я знаю, вы хотите уже идти в дом, на встречу. — Резко подала мне руку, прощаясь:

— С вашей стороны было очень любезно прийти в сад поболтать с пожилой женщиной. До свидания!

Я направился к дому по дорожке меж высокими итальянскими кипарисами. Деревья расступились, открыв поляну, на которой можно было поплескаться в небольшом плавательном бассейне. Над водой на дальнем от меня конце бассейна невысоко поднимался покрытый холстиной трамплин для прыжков в воду. Вода в бассейне сейчас стояла спокойно, казалась твердой поверхностью. В ней отражались деревья, дальние горы и пламенеющее на западе небо.

Глава 5

На стоянке перед домом — я это увидел с угла веранды — машин прибавилось: двухместный открытый "ягуар", "кадиллак" с рыбьим хвостом, древний "роллс" с длинным квадратным носом. Между рядами пальм показалась еще одна автомашина, с мягким ходом, черная, увенчанная красной лампочкой. Я понаблюдал, как она припарковалась: полицейский автомобиль в этой компании выглядел неуместным. Словно танк на выставке лошадей.

Из черной машины вышел мужчина.

Высокий и плотный, сплетение мускулов! Двигался он быстро и тихо, пошел строго по середине дорожки, окаймленной по бокам камешками. Даже в спортивных брюках и куртке, в шелковой рубашке, расстегнутой у ворота, он держался как человек, привыкший к форменной одежде: этакий медведь-полицейский или солдат-ветеран. Глубоко посаженные глаза, нос словно высеченный из камня, большой рот, тяжелая челюсть — его лицо выглядело рельефной картой человеческих страстей. Короткие волосы цвета выгоревшей соломы ежиком стояли на голове, колечки волос виднелись сквозь прорезь рубашки у самого основания мощной шеи.

Я сделал шаг вперед, подошел к краю веранды:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, — слово будто отскочило от ровных белых зубов. Мужчина заученно улыбнулся и поднялся по лестнице.

Я смотрел на него поверх перил веранды, и на короткое мгновение глаза наши встретились. В них читались — обоюдно — вопросы. Я хотел было заговорить снова, что-то спросить насчет погоды, но тут вдруг явилась Кэти. Она подалась вперед, навстречу пришедшему мужчине.

— Кэти? Как дела? — Колеблющийся, неуверенный голос: будто взрослого, разговаривающего с незнакомым или плохо знакомым ребенком.

В ответ мы оба услышали что-то невнятное. В полной тишине Кэти прошла мимо нас, потом вниз по ступенькам и уже внизу завернула за угол веранды, так ни разу и не повернув головы. Мужчина машинально повернулся на каблуках, с чуть приподнятой рукой, которая так и забыла опуститься, пока девушка не скрылась из виду. Широкая ладонь внезапно сжалась в кулак. Пришедший повернулся к двери в дом и два раза ударил в нее по-боксерски, будто бил в человеческое лицо.

— Отличная погода сегодня, а? — сказал я.

Он посмотрел на меня, думаю, не услыша слов. — А? Да-да.

Мод Слокум открыла дверь, смерила нас быстрым взглядом.

— Ральф? Я не ждала тебя.

— Я сегодня встретил в городе Джеймса, и он пригласил меня зайти выпить коктейль, — в голосе прозвучало извинение.

— Тогда входи, — произнесла она без всякой снисходительности, — раз Джеймс тебя пригласил...

— Нет, не стоит, коль меня здесь не ждут.

— Да входи же, Ральф. Будет странно, если ты, подойдя к двери, уйдешь. И что мне скажет Джеймс?

— Что он обычно говорит в таких случаях?

— Или ничего, вовсе ничего, или... — (Они что, подшучивали друг над другом?) — Входи и выпей-ка свой коктейль, Ральф.

— Не надо выкручивать мне руки, — сказал мужчина и с опаской протиснулся мимо нее в дом. Она в двери отклонилась, вся выгнулась, как натянутая тетива. Что за чувства их связывали друг с другом?

Мод так и оставалась стоять в дверном проходе, когда двинулся вперед я. Явно хотела загородить дорогу.

— Пожалуйста, мистер Арчер, оставьте нас сегодня. Очень прошу, пожалуйста, — Мод Слокум пыталась выговорить любезно эту нелюбезность, но у нее не получилось.

— Вы негостеприимны. А почему бы это? Напомнить вам любопытное обстоятельство? Это вы позвали меня сюда...

— Простите. Я боюсь сегодняшней встречи, ее развития. И... и я просто не смогу выдержать такого напряжения, если еще и вы будете рядом.

— А я-то думал, что буду желанной добавкой к любой собравшейся группе. Вы задеваете мое самолюбие, миссис Слокум.

— Все совсем не смешно, — резко сказала она. — Я вам не лгу. И пытаюсь избежать ситуации, в которой мне придется лгать.

— Кто же главный возмутитель спокойствия сегодня?

— Один из друзей Джеймса.

— У Джеймса много друзей в полиции? Вот уж не думал.

— Вы знаете Ральфа Надсона? — Ее лицо удивленно вытянулось.

— Я видел материал, из которого лепят таких, как он. Пять лет в войсках, место дислокации — Лонг-Бич, оставили-таки след в моей памяти... Что этот хулиган-полицейский делает на вечере у людей искусств?

— Вы спросите у Джеймса, но не сейчас, прошу вас. У него особый интерес... к различным людям. — (Нет, она не была профессионально-умелым лжецом.) — Конечно, мистер Надсон не обычный полицейский. Он шеф городской полиции, и у него действительно выдающиеся заслуги.

— Все же вы не хотите, чтобы он присутствовал на ваших вечерах, правда? Я привык быть полицейским, я и сейчас, по сути, полицейский, так что отношение к нам снобов...

— Я не сноб! — вспыхнула она. (Что-то я задел, имеющее для нее ценность.) — Мои родители были простыми людьми, и я всегда ненавидела снобов... Но почему это я должна оправдываться перед вами?

— Тогда разрешите мне войти и выпить коктейль. Обещаю вести себя вполне учтиво.

— Вы так настойчивы, вы держите себя так, будто я сама не знаю, что мне делать. Что заставляет вас настаивать?

— Любопытство, простое любопытство... Ситуация, в которой вы сейчас находитесь, очень интересна: я никогда еще не видел леску с таким количеством узелков. — Знаете что? Я могу отказаться от ваших услуг, если вы будете вести себя столь неприятным образом.

— Вы этого не сделаете, миссис Слокум.

— А почему?

— Вы ждете больших неприятностей для себя. Вы сами сказали: "Что-то затевается". Такое я чувствую на расстоянии. Возможно, ваш друг полицейский пришел сюда не ради шутки.

— Не впадайте в мелодраму... И он не мой друг. Честно говоря, мистер Арчер, я еще никогда не имела дела с более трудным... как бы сказать?.. наемным работником.

Словцо мне не понравилось.

— А не подумать ли вам обо мне как о независимом подрядчике? В таком случае я надеюсь построить дом, не приближаясь к участку.

"Или, может быть, восстановить разрушенный", — но этого я не прибавил.

Мод Слокум смотрела прямо мне в глаза, с полминуты наверное. Потом улыбка тронула ее яркие губы и разомкнула их.

— Знаете, вы мне действительно нравитесь, что бы там ни было... Ладно, проходите, познакомьтесь с замечательными людьми, а я подам вам коктейль, как гостеприимная хозяйка.

Мы вошли в большую гостиную вместе, но вскоре я потерял мою хозяйку из виду. Мод пошла к Ральфу Надсону, потом занялась другими гостями. Ее муж и Фрэнсис Марвелл сидели у рояля, склонив друг к другу головы, и листали толстую нотную тетрадь. Я посмотрел на других замечательных людей. Вот — миссис Гэллоуэй, актриса-любительница с профессиональной улыбкой на устах, то включающейся, то выключающейся, как рекламная электрическая вывеска... Лысый мужчина в белом фланелевом костюме, оттеняющем красивый, как у индейца, загар, изящно покуривал маленькую коричневую сигару в зеленом с золотом мундштуке... Полный седой мужчина (коротко подстриженные волосы, твидовый пиджак с накладными плечами) оказался женщиной (нога-то в нейлоновом чулке!) Вот еще женщина — неуклюже облокотилась на ручку высокого кресла, у нее темное трагическое лицо и отвратительная фигура. Какой-то юноша грациозно скользит по комнате, подливая каждому и постоянно приглаживая непослушные волосы на висках... Круглая, маленькая женщина звенела, не умолкая, и браслеты и серьги ее тоже звенели, особенно когда она делала паузу.

Я прислушивался, о чем говорили все эти замечательные люди. Ну да, об экзистенциализме, Генри Миллере, Трумэне Капоте, Генри Муре, еще о ком-то, мне совсем неведомых. И о сексе, конечно, толковали — искушенные, вмешивающиеся во все и вся, изнеженные, присборенные и приталенные господа и дамы. О сексе, слегка поджаренном в сладком, свежем, сливочном масле, сексе соло, дуэтом, трио, квартетом, для мужского хора, для хора с оркестром. И про Альберта Швейцера, и еще про философов, сколько их там есть ныне на свете.

Полный мужчина, слушая звенящую женщину, не переставал поглощать содержимое бокала. Звенящая осмотрелась вокруг, светло и радостно, как птичка. Увидела меня и подняла рюмку, в которой плескалась какая-то зеленая жидкость. Я ответил так же. Prosit! Женщина рванулась, уселась на подушечку рядом с моим креслом, скрестила полные лодыжки так, что бы я мог полюбоваться ее ногами, и зазвенела снова:

— Я так люблю "Крем де минте". Божественный напиток, я всегда его пью, когда надеваю изумруды, — и дернула своей птичьей головкой, и серьги качнулись, изумрудного цвета, но слишком большие, чтоб быть настоящими изумрудами.

— А я всегда ем устриц, когда надеваю свои жемчужные запонки, — сказал я.

Ее смех был того же рода, что и голос, но на октаву выше. Я решил по возможности не принуждать ее больше смеяться.

— Вы мистер Арчер, не правда ли? Я столько слышала о вас интересного... Знаете ли, моя дочь выступает в Нью-Йорке. Ее отец постоянно убеждает дочку вернуться домой, ведь искусство стоит больших денег, но я говорю ему, что девочка, во-первых, еще молода... Вы что, не согласны со мной?

— Некоторые считают, что возраст — это "во-вторых". Если живут достаточно долго, разумеется.

Я рассчитывал на то, что она обидится за себя после этих слов, но она сочла их забавной шуткой и снова сделала мне подарок, рассмеявшись.

— Вы, наверно, слышали о Фелис... Она танцует под именем Филисии Франсе. Леонард Леонс несколько раз упоминал о ней. Мистер Марвелл думает, что у нее драматический талант. Он хотел бы предложить ей роль инженю в своей пьесе. Но Фелис отдала всю душу танцам. У нее очень красивая фигура, у моей дорогой девочки. В свое время у меня у самой была прелестная фигурка, поверьте, пре-лест-на-я. — Звенящая дама потрогала себя пальцами, так мясник, бывает, пробует мясо, когда оно слишком долго висит в его лавке.

Я отвернулся, не желая больше слушать мать неведомой знаменитости Фелис, и увидел Джеймса Слокума. Тот уже встал около рояля во весь рост. А Марвелл взял несколько вступительных аккордов, после чего Слокум начал петь. Тонким мягким тенором он пел "Балладу о Барбаре Аллен". Льющаяся мелодия постепенно наполняла гостиную, словно чистая вода. Бурлящийся гомон стих. Лицо Слокума было безмятежным и сияющим. Прямо-таки юношеский тенор. Все смотрели на него, и он знал это и хотел этого. Он был Питером Пэном, вырванным из времени. Его песня убила крокодила с тикающими часами в животе.

— Прелестно, просто прелестно, — прозвенела изумрудная женщина. — Почему-то это напомнило мне Шотландию. Эдинбург — одно из самых любимых мной мест в мире. А какое у вас любимое место, мистер Арчер?

— Ла-Джола, десять футов под водой, где я в подводной маске наблюдаю за рыбами.

— Неужели рыбы столь прелестны?

— У них несколько приятных качеств. Вы можете не смотреть на них, пока сами не захотите. И они не умеют говорить.

Заглушая смех, пробужденный птичьими мозгами моей собеседницы, мужской голос произнес:

— Это было очень мило, Джеймс... А теперь почему бы вам с Марвеллом не спеть дуэтом?

Голос принадлежал Ральфу Надсону. Большинство глаз гостей метнулось к нему, потом снова отхлынуло. Было от чего. Его крупное лицо просто кричало о крови и преступлениях. И оказывается, Мод Слокум стояла за спиной полицейского, правда выглядывая оттуда, смотрела на мужа. Джеймс Слокум стоял на прежнем месте, лицо его было белым как снег. Марвелл сидел у клавиатуры неподвижно. Воцарилась тишина. Короткая комедийная. Но сам воздух здесь, вокруг рояля, казалось, пронизан был чем-то гадким.

Мод Слокум прошла через комнату, от Надсона к мужу, притронулась к нему рукой. Он отшатнулся было от нее, но настойчиво, тихо и спокойно она попросила:

— Это будет мило, Джеймс, если только у Фрэнсиса голос подойдет к твоему. Не знаю, я никогда вас вместе не слышала. Попробуйте, а я буду аккомпанировать.

Она заняла место Марвелла у рояля. Пока пел ее муж, Надсон, по-тигриному улыбаясь, смотрел на них вместе...

Мне захотелось как можно быстрее уехать. Побыстрее и подальше отсюда.

Глава 6

Небесный огонь погас, оставив после себя длинную вереницу облаков — полосу пепла, мертвенно-бледную на темном фоне. Все, что я мог разглядеть на дорогах в горах, это их гигантские очертания, как бы поддерживающие слабо освещенное небо. Редкие огоньки теплились по склонам, свет от передних фар идущих по дороге машин обозначал путь на другую сторону долины, он был неярок и быстро терялся в темноте. Тогда ночь становилась еще темнее и спокойнее, и движение вообще казалось невозможным. Окаймленная камешками аллейка была скользкой от вечерней росы, когда я побрел из дома Слокумов; я несколько раз поскользнулся, разразился проклятиями, и по поводу росы, и по поводу семейки, куда меня занесло.

Фу ты, черт, вот она — стоянка машин. И моя тут, с откидным верхом. Я взялся за ручку левой дверцы, но не успел ее открыть настолько, чтоб включился свет, — он вспыхнул в кабине до этого. Моя правая рука автоматически скользнула под плащ, за пистолетом, которого я не взял с собой. Тут же я увидел на выключателе маленькую руку; девичье лицо, бледное, как у привидения, обратилось ко мне с правого переднего сиденья. — Это я, мистер Арчер, Кэти.

В ее красивых глазах была ночь. Словно туман, ночь застыла в ее шелковистых волосах. В мягком плаще, застегнутом до нежного подбородка, она выглядела как одна из тех девушек, которых я видел когда-то, учась в высшей школе, только на расстоянии, к которым никогда не смел дотронуться. Это были девушки из семей "золотых", нефтяных, или обладавших большими поместьями. Большие доходы растворились в их крови, почему-то прозванной голубою.

— Что ты тут делаешь?

— Ничего. — Кэти откинулась на сиденье, когда я садился рядом, к рулю. — Ничего. Я только включила для вас свет. Прошу прощения, если напугала вас.

— Почему твой выбор выпал на мою машину? У тебя же есть собственная.

— Две. Но папа взял у меня ключи. Кроме того, мне нравится ваша машина. Сиденье очень удобное... Могу я проехаться с вами? — Она придала своему голосу интонацию шаловливой девочки-подлизы.

— Куда?

— Куда-нибудь. Куда вы собираетесь, в Куинто? Пожалуйста, поедем в Куинто, мистер Арчер.

— Это не дело. Ты еще слишком молода, чтобы раскатывать одной по ночам.

— Сейчас не поздно, и я же буду с вами.

— Даже со мной не стоит, — возразил я. — Возвращайся домой, Кэти.

— Не пойду. Я ненавижу тех, кто там собрался. Лучше останусь всю ночь на улице.

— Со мной ты не останешься. Я сейчас уезжаю.

— Вы меня не возьмете? — Голос резанул слух, как визг мела по влажной доске. Ее рука вдруг легла на мое плечо. Она сдвинулась ближе ко мне, и запах ее волос напомнил мне об одной рыжеволосой красавице, которая сидела передо мной на старшем курсе в учебном зале и к которой я боялся приблизиться... Нарочито резко я отрубил:

— Твоим родителям все это не понравится, Кэти. А если тебя что-то беспокоит, поговори с мамой.

— С ней?! — Она отодвинулась от меня и застыла словно каменная. Ее глаза теперь смотрели на освещенный дом.

Я вышел из машины, обошел ее спереди, открыл дверцу:

— Спокойной ночи, Кэти.

Девушка не шевельнулась и даже не взглянула на меня.

— Ты выйдешь сама, или я должен тебя вытащить?

Вот тут она обернулась — глаза расширены, ощетинилась, как свирепая кошка:

— Вы не посмеете тронуть меня!

Она была права. Я сделал несколько четких шагов к дому, так что мои каблуки сердито скрипнули по гравию. Кэти вышла из машины следом за мной. — Пожалуйста, не зовите их. Я их боюсь. Этот тип Надсон...

Она стояла у незахлопнутой дверцы, в световом ореоле, отчего лицо ее стало совсем белым, а глаза угольно-черного цвета.

— Что он?..

— Мама все время настаивает, чтобы я с ним помирилась. Не знаю, хочет ли она, чтобы я вышла за него замуж, или что-то другое имеет в виду. Я не могу рассказать про это папе, иначе он убьет его... Я не знаю, что делать, не знаю!

— Прости, Кэти, ты не моя дочь. — Я хотел было дотронуться до ее плеча, но она отшатнулась. — Ну, а почему бы тебе просто не пойти к вашей кухарке, попросить горячего молока и не лечь в постель? Утром будет виднее.

— Утром... будет видно, — повторила она без всякого выражения, словно по жести стукнула. Прямая и напряженная. Руки прижаты к телу.

Я повернул назад к машине. Сел в кабину, включил газ. Белый луч света от фар описал полукруг, развернулся на выход из поместья, оставив Кэти в темноте за собой.

* * *

...Не проехал я и тысячи ярдов по дороге, как увидел высокого мужчину, который поднял кулак с большим пальцем вверх. Я собирался проехать мимо, но мельком скользнул взглядом по лицу "голосовавшего": да это Пэт Ривис! Шины взвизгнули от резкого торможения, он подбежал к машине.

— Большое спасибо, сэр. — От него сильно несло виски, но он не выглядел пьяным. — Ваши часы на щитке работают?

Я сверил светящиеся часы со своими наручными. И те и другие показывали восемь двадцать три.

— Похоже, что работают.

— Оказывается, сейчас позднее, чем я думал... Господи, как я ненавижу ходить пешком! Я столько находился, когда был в морской пехоте, что хватит до конца жизни. Моя машина в гараже, перед разбит.

— Где же вы ходили?

— Да в разных местах. Для начала я высадился в Гваделе с рейдерами Карлсона. Но в эти дела углубляться не будем... Вы знаете Слокумов?

— Кто же не знает Слокумов? — кинул я, чтобы подзадорить парня.

— Да, конечно. Все, что нужно для Слокумов, — это револьвер, — но сказал он это как бы шутя. — Вы пытаетесь что-то им продать?

— Страхование жизни. — Я устал притворяться, будто интересуюсь пьесой Марвелла.

— Вот это весело, — сказал он, засмеявшись.

— Люди умирают, — сказал я. — Что тут веселого?

— Ставлю десять против одного, что вы ничего не продали им. И никогда не продадите. В том числе — и страховки. Старая леди стоит больше мертвая, чем живая, а у остальных Слокумов нет даже пятицентовиков в кармане, чтоб звякнуть одной монеткой о другую.

— Полагаю, что это не так. Я слышал, у них хорошие перспективы.

— Будьте спокойны, старуха крепко сидит на своих миллионных, полных нефти участках, но она ничего не продаст и не сдаст в аренду. Слокум и его жена могут не дождаться, пока ее пристукнет. Но в тот же день, когда старая окочурится, они уже будут в бюро путешествий покупать себе билеты люкс, чтобы совершить круиз вокруг света. Страховка их жизни — это нефть под землей. Так что можете перестать тратить попусту время.

— Я ценю добрые советы... Мое имя Лью Арчер.

— Ривис, — сказал он в ответ. — Пэт Ривис.

— Вы, кажется, неплохо знаете Слокумов. — Еще как! Я был у них шофером последние шесть месяцев. Этот ублюдок недавно уволил меня.

— Почему?

— Черт его знает. Может, их просто тошнит от моей физиономии? А меня так уж точно тошнит от них всех.

— Почему это? У них дочка симпатичная. Как ее зовут?

— Кэти.

Ривис быстро, с недоверием, взглянул на меня. "Стоп! — сказал я себе.

— Поговорим о другой женщине".

— У жены Слокума свои достоинства, — начал я.

— Были когда-то, надо думать. Теперь-то она превратилась в сучку. Да и леди-хозяйка. Женщины скисают как молоко, когда около них нет мужчины, который... сказал бы им, куда бежать и что делать.

— Но там ведь есть Слокум?

— Я говорю — "мужчины", — фыркнул Ривис. — Черт, что-то я сегодня чересчур разговорчив...

Машина меж тем перевалила через гребень, обозначавший границу дороги из долины в долину. В стороне от дороги мигали островки света, — там ночные бригады бурили новые скважины. Ниже по склону, освещенные прожекторами, поблескивали выкрашенные алюминиевой краской цистерны с нефтью. Гигантские серебряные доллары! У подножий холмов начинались городские огни, рассеянные на окраине, сгущающиеся, переливающиеся разными цветами в деловой части города.

На главной улице господствовал тяжелый, неуклюжий транспорт. Полуразвалюхи без крыльев то и дело угрожали зацепить бока моей машины. Лихой автомобиль, переполненный парнями с фабрики по производству джина, дул без глушителей по неоновому руслу. "Бьюик" передо мной вдруг резко затормозил — это его хозяин решил поцеловать женщину, сидевшую рядом, а потом так и двинулся, не сразу оторвав свои губы от ее шеи. "Еда", "Напитки", "Пиво", "Ликер"... вывески еще оповещали: "Антонио", "Билл", "Хелен", "Сапоги и Седло". Группки мужчин собирались на тротуарах, болтали, смеялись, жестикулировали, потом рассыпались у дверей баров. Глаза Ривиса заблестели.

— Где-нибудь здесь, — нетерпеливо сказал он. — И тысяча благодарностей...

Я подъехал к первому свободному месту у тротуара и выключил зажигание. Ривис перед тем, как вылезти, посмотрел на меня:

— Вы остаетесь на ночь в городе?

— У меня номер в Куинто. Но сейчас я мог бы выпить.

— Вместе, друг. Пошли, я покажу вам лучшее место в городе. Но покрепче заприте машину.

Мы прошли назад, примерно с квартал, и завернули к "Антонио". Зал представлял собой просторную комнату с высоким потолком, с ресторанными кабинками вдоль одной стены и баром, длиной в пятьдесят футов, с другой. В дальнем углу зала суетился повар в облаке пара. Мы отыскали неподалеку от него два свободных табурета. Все тут выглядело прочно, так, словно пребывало в сегодняшнем виде испокон веков. И заплеванности не допускалось. Сигаретные окурки на полу свежие, отпугивающая поверхность бара красного цвета, отполированная и незахватанная, без пятен. Ривис положил на стойку руки, уверенно, будто она принадлежала ему. Рукава пестрой рубашки были закатаны, и его руки выглядели такими же твердыми, как дерево под ними.

— Симпатичное местечко, — сказал я и первым спросил:

— Что вы пьете?

— О, вы угощаете меня, как джентльмен. Но потом и я угощаю вас, как джентльмен. Идет?

Он весь повернулся ко мне и широко улыбнулся. Я впервые получил возможность изучить его лицо. Зубы белые, взгляд черных глаз открытый, мальчишеский, черты лица четкие. Да, у Ривиса было обаяние от природы, по счастливому ее выбору, но чего-то в лице недоставало. Определенности, что ли. Я мог разговаривать с ним всю ночь, но так и не понял бы, что же он за человек. Потому что он сам этого не знал.

Ривис долго удерживал свою улыбку, выставляя ее как на продажу.

Я воткнул себе в рот сигарету.

— Черт побери, вы же только что потеряли работу. Я заплачу за обоих.

— Работа всегда найдется, — сказал он. — Но заплатите, если вам угодно. Я предпочитаю виски "Ириш Бушмилла".

Я потянулся за спичками, но у меня под носом вспыхнул огонек и зажег мою сигарету. Это к нам бесшумно приблизился бармен, мужчина среднего роста, с гладким лысым черепом и худым аскетическим лицом.

— Добрый вечер, Пэт, — обратился он к Ривису без всякого выражения в голосе, пряча зажигалку в карман белой куртки. — Что джентльмены будут пить?

— "Бушмилла"... а мне виски с содовой.

Бармен согласно кивнул и двинулся прочь, ловко ставя ноги в обтягивающих брюках. Как балетный танцор, подумалось мне.

— Тони — выходец из рода холоднокровных, — начал Ривис. — Он возьмет у вас деньги за полгода вперед, а потом прикончит двумя чашками кофе, если подумает, что вам уже восемьдесят шесть.

— Прошу прощения, я такого не предположил бы.

— Ты правильный парень, Лью. — Он снова просиял своей первобытной улыбкой, хотя слишком быстро перешел на "ты". — Что ты скажешь, если мы махнем кое-куда отсюда и приятно проведем время? У меня есть аккуратная блондиночка, из заведения Хелен. Гретхен может найти тебе пару. Ночь еще молода.

— Моложе, чем я.

— В чем проблема? Ты женат или еще что-нибудь?

— Не сейчас. Рано утром я должен быть уже в дороге.

— А, пойдем, парень. Выпей пару рюмок и почувствуешь себя о'кей. Этот город простых нравов. Принесли наши напитки, Ривис быстро выпил свой бокал и двинулся к вертящейся двери с надписью: "Мужской". Бармен наблюдал, как я потягиваю виски с содовой.

— Виски ничего?

— Даже очень ничего. Вы не растратили свои навыки в Нопэл-Велли.

Он холодно улыбнулся. Так, наверное, может улыбнуться монах при воспоминании об экстазе.

— Нет, не растратил. Я начал в четырнадцать лет в самых крупных отелях Милана. К двадцати одному году переведен в "Итальянскую Линию". — У него был французский акцент, смягченный произношением урожденного итальянца.

— И весь ваш опыт привел к местам около нефтяных разработок?

— Нопэл-Велли — прекрасная возможность делать деньги. Я купил это место за тридцать пять тысяч и в один год расплатился по всем векселям. Через пять лет я смогу оставить работу.

— И куда потом, в Италию?

— Куда же еще?.. Вы друг Пэта Ривиса?

— До сегодняшнего дня его не видел.

— Тогда будьте осторожны, — посоветовал бармен сухо и спокойно. — Он очень приятный парень, но бывает и очень неприятным, способен на все, коль выпьет лишнее или обозлится. И еще он лжец.

— У вас были из-за него неприятности?

— Нет, не у меня. У меня нет — ни из-за кого. — По его лицу можно было понять почему: видел все и при этом остался самим собой.

— Лично у меня нет больших неприятностей, — сказал я. — Но за предупреждение спасибо.

— Пожалуйста.

Вернулся Ривис и опустил тяжеловесную свою руку на мое плечо.

— Ну, как ты, Лью, парень? Чувствуешь теперь себя моложе?

— Недостаточно молодо, чтобы выдержать такой вес. — Я повел плечом.

— В чем дело, Лью? — Ривис посмотрел при этом на бармена, который не спускал с нас глаз. — Тони наговорил на меня черт знает чего, как всегда? Никогда не верь итальянцу, Лью. Ты не должен позволять итальянцу портить начало прекрасной дружбы.

— Мне очень нравятся итальянцы, — сказал я.

Бармен произнес медленно и ясно:

— Я сказал джентльмену, что ты лжец, Пэт.

Ривис молча опустился на табурет. Губы приоткрылись, обнажив великолепные белые зубы. Я взял в рот сигарету. И опять огонек вспыхнул у меня перед лицом, прежде чем я успел дотянуться до своих спичек. Обычно я возражал, когда мне прислуживали, хотя и без спроса. Но если человек отлично исполняет свою роль...

— Еще две таких же порции, пожалуйста, — сказал я в спину удаляющемуся бармену.

Ривис глядел на меня, как благодарный пес. Но это была маска, за которой скрывалось бешенство.

Глава 7

Еще две порции виски, за которые я заплатил, вновь заставили Ривиса рассказать о самом себе. И себе на пользу. Он поведал мне, как его повысили в чине в действующей армии в Гвадалканале, как он стал самым молодым американским капитаном на всем Тихом океане. Как, прослышав о его доблестях, ему дали секретное задание — выследить шпионов и диверсантов. Как "Сатерди ивнинг пост" предлагала ему несколько тысяч долларов за статью про эти дела, но он поклялся не разглашать тайну, и не разгласил ее. Кроме того, у него был свой источник доходов... Он похвастался тем, что может на руках пройти через целый квартал и что не раз уже путешествовал этаким образом. Он уже начал перечислять имена из бесконечного списка подруг, с которыми имел дело и которые плакали, благодаря ему, слезами счастья... Тут кто-то подошел к нам сзади. Я обернулся.

Грязная серая фуражка, грязно-серые глаза, длинный любопытствующий нос, слегка смахивающий на картошку, безгубый рот — нечто вроде вызванной испугом морщины.

— Льюис Арчер?

— Да.

— Я нашел на улице вашу машину и решил, что вы находитесь где-то поблизости. Я Фрэнкс, сержант следственного отделения.

— Я не там припарковал машину? Но я не заметил никаких знаков поблизости.

Морщина разошлась, показав желтые зубы.

— Смертельный случай, мистер Арчер... Шеф позвонил в город и приказал, чтобы вас привезли обратно в дом.

— Миссис Слокум? — сказал я, после вдруг поняв, что она мне очень понравилась.

— А как вы узнали, что это старая леди?

— Так это не молодая миссис Слокум, не жена Джеймса Слокума?

— Нет, пожилая. — Фрэнкс пожал плечами: мол, это же само собой разумеется.

— Что же с ней случилось?

— Я думал, может быть, вам это известно. Шеф сказал, что вы были последним, кто видел ее в живых. — Фрэнкс застенчиво отвернулся от нас. Неожиданно сплюнул на пол.

Я медленно поднялся с табурета. Его рука скользнула к бедру и замерла там. Ну что ж, он мог увидеть во мне угрозу.

— Так что же с ней произошло? — повторил я вопрос.

— Старшая миссис Слокум... утонула. Ее нашли в плавательном бассейне. Может быть, она прыгнула туда шутки ради, а может, кто-то ее столкнул. Вы же не пойдете ночью купаться во всей одежде. И тем более совсем не умея плавать, да если в придачу у вас слабое сердце... Шеф предполагает, что это убийство.

Я медленно повернулся к Ривису. О, гляди-ка, его табурет пуст! Дверь с надписью "Мужской" неспешно раскачивалась на петлях. Опрокинув свой табурет, я шагнул из-за стойки и распахнул ее. Ба, да тут не туалет... узкий коридор. И в дальнем его конце тень высокого мужчины метнулась в другую дверь и исчезла за нею. Одновременно я почувствовал неладное за своей спиной: что-то грохнуло в дверь, мою, ту, что я придерживал рукой. Вместе с дождем серебристых осколков к моим ногам выбросило пулю. Я поднял ее, перекидывая из ладони в ладонь. Горячая, черт побери! Я захлопнул пробитую толстую дверь. Медленно двинулся обратно. Посмотрел Фрэнксу в лицо... Тупица! Этот человек упрямо переползал по служебной лестнице, и его неизменным помощником был пистолет 45-го калибра.

— Будешь вести себя спокойно, или я должен буду тебя искалечить? Быстренько собрались любопытствующие, два десятка глаз зажглись неподдельным интересом: что будет дальше. Бармен, неподвижный и презрительный, следил за происходящим из-за стойки бара.

— Стреляете, не целясь, сержант? Кто только выдал вам пистолет с настоящими патронами?

— Давай-ка, вверх руки. И держи рот на замке.

Являя пример покорности, я положил руки на голову.

— Ну а теперь — марш!

Он сам осторожно повернул меня к выходу, и толпа расступилась, давая нам проход. Мы вышли наружу. Что-то маленькое и блестящее просвистело мимо моей головы и со звоном шлепнулось на тротуар. Вон оно что: пятьдесят центов чаевых для Антонио, которые я оставил на стойке бара... Кто ж это кинул?

Тут я уже начал злиться. Когда Фрэнкс отстегнул от пояса наручники, я готов был поколотить его. Он заметил мое состояние и решил обойтись тем, что усадил меня в полицейскую машину рядом с одетым в форму шофером, а сам расположился на заднем сиденье.

— Включай сирену, Кенни, — сказал Фрэнкс. — Шеф приказал доставить его немедленно.

Дурак, находящийся при исполнении служебных обязанностей, имеющий оружие и различные полицейские причиндалы, мог причинить немало неприятностей. Сирена то мурлыкала, то надрывалась в кашле, кричала и улюлюкала, то рычала будто лев, когда мы взбирались на холмы. Я за всю дорогу не проронил ни слова. Сержант Фрэнкс не нашелся бы, что сказать, даже если бы лев вдруг укусил его за ногу или назвал братом.

Шеф... о, шеф был человеком совсем иного сорта. Он восседал в оборудованной под временный кабинет кухне и опрашивал свидетелей одного за другим, а полицейский в форме стенографировал вопросы-ответы. Когда сержант ввел меня на кухню к Надсону, свидетелем был Марвелл. Надсон глянул на меня, лицо вспыхнуло как если б в затухающий огонь подлили бензину. Непроницаемые глаза и багровое лицо Надсона светилось животной силой и азартом. Дела об убийствах были ему необходимы, как воздух.

— Арчер? — загремел могучий голос.

— Он здесь, шеф. — Сержант Фрэнкс не отходил от меня ни на шаг, не снимая руки с расстегнутой кобуры.

— Я хотел бы поздравить сержанта, — сказал я. — Ему понадобился всего один выстрел, чтобы привезти меня сюда. А я — свидетель убийства, и вы знаете, Надсон, свидетель серьезный.

— Убийства?! — Марвелл схватился руками за край красного пластикового стола, вскочил на ноги. Некоторое время он беззвучно открывал и закрывал рот, прежде чем смог выдавить из себя хоть слово:

— Я полагал, что произошел несчастный случай.

— Что произошло, мы и пытаемся выяснить! — рявкнул Надсон. — Садитесь-ка, Марвелл. — И обратился к Фрэнксу:

— Что там у вас такое, с выстрелами?

— Он пытался бежать, и я сделал предупредительный выстрел.

— Да, мной был совершен отчаянный прыжок к свободе, — сказал я.

Фрэнкс защищался как умел.

— Разве вы не пытались бежать? Почему же направились к двери?

— Мне нужен был глоток свежего воздуха, сержант. Сейчас мне понадобился еще один.

— Оставьте иронию, — вмешался Надсон. — Фрэнкс, пойдите помогите Виновскому справиться с фотооборудованием. А вы, Арчер, садитесь, подождите здесь своей очереди.

Я уселся на кухонный стул. Закурил сигарету. Она горчила. Около меня, сбоку, был большой деревянный поднос, — его водрузили на раковину, — с анчоусами и маленькой глиняной вазочкой, до половины наполненной икрой. Чудная закуска! Я намазал икру на сухое печенье... Нет, миссис Слокум жила совсем не плохо.

Марвелл сокрушался:

— Вы не сказали мне, что она была убита. Вы позволили считать, что это несчастный случай. — Свидетель играл потрясение. Его желтоватые волосы были влажны (намочил он их в бассейне, что ли?), а влага на лбу выступила из его собственных пор.

— Нет убийц — до следствия и суда. Мы пока не знаем причину ее смерти.

— Убийство — это... это так отвратительно... сама мысль об убийстве... — Марвелл обвел кухню блуждающим взглядом, как бы и не замечая меня. — Со мной было плохо, когда я нашел тело бедной женщины... Теперь же... после такой версии... о, я точно знаю, что не сомкну глаз всю ночь. — Не принимайте случившееся столь близко к сердцу, мистер Марвелл. Вы сделали все абсолютно правильно и должны быть полностью удовлетворены собой. — (Гляди-ка, бас Надсона мог журчать мягко и успокаивающе.) — Но я все-таки не совсем понял, почему вы решили пойти к бассейну искупаться, когда уже стемнело.

— Я сам толком этого не понимаю, — медленно отвечал Марвелл. — Какой-то неосознанный порыв. Я вышел насладиться запахом жасмина... и прогуливался по веранде... вдруг мне показалось, что я услышал всплеск со стороны бассейна. В самом звуке не было ничего особенного... Вы знаете, ничего такого. Я, конечно, подумал, что кто-то решил понырять, и мне вдруг захотелось присоединиться к нему. Меня всегда привлекали игры, шутки, понимаете?

— Понимаю.

— Ну, я и спустился к бассейну посмотреть, кто бы это мог быть...

— Сразу после того, как услышали всплеск?

— Нет, не сразу. Прошло какое-то время, пока мне пришла в голову мысль...

— А тем временем всплески продолжались?

— Кажется, да... Да, я думаю, так и было. К тому времени, как я спустился... бассейн ведь не около дома...

— До бассейна приблизительно сотня ярдов... К тому времени, как вы спустились?..

— Там было абсолютно тихо, темно. Разумеется, я удивился неосвещенности бассейна. Постоял-постоял около бассейна, раздумывая, послышались мне или не послышались всплески, а потом увидел круглый предмет. Это была большая соломенная шляпа, которая качалась на воде вверх дном. Когда я это понял, то жутко испугался. Я сам включил подводный свет и увидел... ее... Она лежала на дне бассейна лицом вниз, волосы шевелились вокруг головы, юбка волновалась вокруг ног, руки раскинуты. Это все было... зрелище ужасное. — Струйка пота, оставив след на щеке Марвелла, капелькой повисла на подбородке. Нервным движением он стер ее тыльной стороной ладони.

— Тогда вы нырнули за ней, — констатировал Надсон.

— Да. Я тогда разделся, снял все, кроме нижнего белья... я поднял ее на поверхность. Сил втащить ее на бортик у меня не хватило, и я доплыл с ней до мелкого места на другом конце бассейна... потом вытащил из бассейна. Она была слишком тяжела, чтобы я мог куда-то отнести ее тело на руках. Я раньше думал, что мертвые тела не гнутся, но она вся размякла в воде... как... податливая неновая резина. — На подбородке Марвелла образовалась еще одна капля.

— Это было, когда вы, по вашим словам, "по-настоящему напугались"?

— Да... Я должен был что-нибудь предпринять, но не знал что... Я вытащил бедную женщину из холодной воды, но не знал, как поступить дальше. — Вы прекрасно поступили, мистер Марвелл. Как бы там ни было, а минуту или две вы были рядом с трупом... Да, видимо, уже с трупом... это не имеет значения. Но! Теперь я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем ответить на такой мой вопрос: сколько времени прошло между первым всплеском и вашим испугом? Когда вы — находясь у бассейна — позвали на помощь, было без двадцати девять. Вы понимаете? Я пытаюсь определить время наступления смерти.

— Я это понял. Очень трудно сказать, как долго все это продолжалось. Невозможно... Знаете, меня заворожила красота ночи и не приходило на ум следить за временем, или... хронометрировать звуки, которые до меня доносились. Все это могло продолжаться минут десять, а то и двадцать... Нет, не могу сказать точно.

— Хорошо, подумайте над этим и дайте потом мне знать, если сможете установить время более точно... Кстати, вы вполне уверены, что не видели ни души около бассейна?

— Насколько могу припомнить, нет, не видел. Теперь, если позволите...

— Конечно. Идите. И спасибо вам.

Марвелл удалился, пошатываясь и непрерывно приглаживая волосы.

— Господи, — произнес Надсон, поднявшись из-за стола. — Он никогда не видел покойников, бедняга, не то чтоб дотрагиваться до них. Хотя нужно иметь немалое мужество, чтобы ночью нырнуть в воду за трупом... У тебя все записано, Эдди?

— Все, кроме жестов. — Мужчина в форме энергично потер затылок.

— Прекрасно, погуляйте немного, пока я побеседую с Арчером.

Надсон пересек кухню, встал-навис надо мной, держа руки на поясе. Я положил еще икры на печенье.

— Нашли что-нибудь?

Мой вопрос остался без ответа.

— Так кто же вы все-таки, черт побери?

Я достал бумажник, вытащил из него свое удостоверение.

— Теперь спросите меня, какого черта я здесь делаю. К сожалению, моя хроническая афазия снова дала о себе знать. Я теряю способность речи, что происходит всегда, когда какой-нибудь глупый полицейский ни с того ни с сего стреляет в меня.

Надсон кивнул коротко подстриженной головой: само добродушие.

— Забудьте Фрэнкса, а? Я тут не могу ничего сделать: он протеже и прихлебатель Мэйора, а Мэйор занимает ответственную должность в Полицейской Комиссии всего штата. Что мне с ним сделать?

— Вы можете поставить его на стол. Или вовсе ничего с ним не делать.

— Вы мастер вести беседу, Арчер, хоть и страдаете афазией. Но вам пока не придется возвращаться к себе в Куинто. Мод Слокум рассказала мне о вас.

— Много?

— Достаточно. Чем меньше говорить о рассказанном ею, тем лучше. Правильно? — Мысль Надсона работала быстро и четко, что не вязалось с его массивным обликом хулигана-полицейского. Я почти воочию видел, как он переворачивает лист показаний миссис Слокум-младшей. — Насколько она может судить, вы были последним, кто разговаривал с пожилой женщиной перед ее смертью. Когда точно вы с ней виделись?

— Перед заходом солнца. Должно быть, в начале восьмого.

— Несколько раньше, Арчер. Из-за того, что здесь горы, солнце исчезает раньше. Как я понял, вы беседовали с ней в саду. Можете ли сказать мне, о чем вы беседовали...

Он подошел к двери и позвал стенографиста, который быстро занял свое место за кухонным столом. Я пересказал содержание нашего разговора с миссис Cлокум-старшей.

— И ничего больше, а? — Надсон не скрывал разочарования. — И никаких признаков, что она собиралась покончить с собой? Или признать недомогания? Врач говорит, у нее было довольно слабое сердце.

— Ничего, что я мог бы особенно выделить. Она казалась мне чем-то озабоченной, но почти все люди таковы. А есть уже результаты обследования? — Внешне все указывает на то, что она утонула. Ну, конечно, утонула, черт побери, раз труп обнаруживается в воде. Но вот каким образом она там оказалась... Подождем до завтра. Коронер распорядился произвести вскрытие и начать следствие.

— Ну а версия... какая-нибудь предварительная версия? Она упала, или ее столкнули?

— Упала, но я смотрю на такое... падение как на убийство, пока не буду полностью уверен, что его не было. Предполагается, что пожилые женщины могут упасть в плавательный бассейн.

— Она не такая уж пожилая...

— Знаю. И нет никакого подходящего объяснения, что ее привело к бассейну, и тем более в воду. Она никогда бассейном не пользовалась. Он построен уже давно, из-за артрита мужа. Вода была ей противопоказана, больное сердце, да и вообще она боялась воды.

— Не без причины, как оказалось.

Толстые пальцы Надсона с квадратными ногтями забарабанили по поверхности стола.

— Я попытался исследовать лужайку возле бассейна. Но беда в том, что, когда Марвелл позвал на помощь, все примчались туда бегом и гурьбой. Они затоптали все следы, которые могли там остаться.

— Если это убийство... У вас, Надсон, узкий круг подозреваемых, это те, кто пришли на встречу к Слокумам.

— Этого не записывай, — обратился Надсон к полицейскому с блокнотом и снова повернулся ко мне:

— Люди выпивали в гостиной, входили, выходили. Даже Марвелл мог бы ее столкнуть, а затем своими же руками выловить.

— Почему вдруг Марвелл?

— Ну, представьте себе, Арчер, что ему нужны деньги для постановки пьесы. Он очень дружен со Слокумом. Теперь у Слокума есть деньги.

— Вы не рассматриваете самого Слокума, не правда ли?

Гримаса пробежала по лицу моего собеседника.

— Джеймс — маменькин сынок. Он не тронул бы и волоса на ее голове.

— А Мод Слокум?

— Ее я тоже исключаю... Если полагать, что Оливия Слокум была убита, то... это мог сделать кто-нибудь со стороны. У такой женщины обычно не мало врагов. — Вроде ПАРЕКО, — сказал я.

— А?

— Компании Тихоокеанских Очистительных Заводов. — А... Нет. Нефтяные компании не прибегают больше к убийствам. Тем более из-за такого ничтожного дела, как аренда нефтеносного участка. Для них — мизерного... Я хотел спросить вас вот о чем: вы-то не видели поблизости кого-нибудь из посторонних?

Этого вопроса я все время и ждал. Разговаривая, размышлял, как на него ответить. Логично подозревать Ривиса: был около места предполагаемого преступления, подвыпил, на что-то обижался. Но когда я подобрал его по дороге обратно, он не производил впечатления человека, только что совершившего убийство. И время встречи не сходилось с временем смерти миссис Оливии. Однако если полиции нужно быстрое и легкое решение, за такую версию схватятся. Я видал, как подобное случалось раньше, в дебрях Лос-Анджелеса. Уверен ли я в полиции Нопэл-Велли? Я решил, что Надсону можно доверять, но все-таки попридержал одну карту. Я не сказал ему, что когда встретил Ривиса, было точно восемь двадцать три на циферблате в машине и на моих наручных часах. Правда, Ривис-то и обратил внимание на точное время, а это могло означать, что Ривис попытался использовать меня в обосновании своего алиби. Я не люблю, когда меня используют. Затянувшаяся пауза Надсону не понравилась, но он сдержался.

— Вы подобрали этого парня за воротами где-то после восьми. Вы понимаете, мы не знаем, когда она была убита, и боюсь, никогда не узнаем. Показания Марвелла неубедительны. В первый раз он даже не упомянул о всплеске, который слышал, или думал, что слышал. Не гнездилась ли у Ривиса в голове мысль об убийстве? Как по-вашему?

— А можно ли наслаждаться подобной мыслью? Он был в хорошем настроении.

— Что он за парень? Он попадался мне на глаза, но я никогда с ним не разговаривал.

— Ничего особенно подозрительного я не заметил. Он мог бы стащить у своей матушки деньги, чтоб поиграть на скачках, но вряд ли стал бы толкать пожилую даму в воду. Ненормальный? Может быть, но не совсем. Из того, как человек говорит, это видно.

Надсон наклонился ко мне, широкий, как и крышка стола.

— Вам понравился парень? Поэтому вы позволили ему ускользнуть от Фрэнкса?

— Я, знаете ли, потерял свою обычную бдительность, когда пуля чуть не угодила мне в почку. Мне вовсе не нравится Ривис, но некоторым он нравится, — при этих словах я пригнулся совсем низко к столу. — Кэти Слокум он очень нравится.

Лицо Надсона налилось кровью.

— Неправда! Вы лжете... Кэти не связывается с отбросами общества.

— Не принимайте мои слова близко к сердцу, Надсон. — Я встал. — Хотите, спросите ее отца.

Жизнь словно ушла из его лица. Он взял у полицейского блокнот и вырвал последнюю страницу, исписанную карандашом.

— Эдди, иди отдохни. — И обратился ко мне:

— Что вы-то намерены делать? Поможете нам найти Ривиса?

— Я поговорю с миссис Слокум.

— Она с мужем там, в комнате напротив гостиной.

Я произнес:

— Я не лжец, Надсон.

— Что? — Он медленно выпрямился. Мы были приблизительно одного роста, но Надсон был массивнее и сильнее. Огромное мускулистое тело заполняло любую комнату, даже когда мысль в глубине бледно-голубых глаз блуждала далеко.

— Я не лжец, — повторил я.

Холодно-враждебный взгляд сфокусировался на мне.

— Ладно, — сказал он, будто подумав. — Вы не лжец.

Он снова сел за стол, плечи опустились, словно у крупного пальто на вешалке меньшего размера.

Глава 8

Проходя мимо открытой двери в гостиную, я мельком оглядел людей, сидевших там в ожидании встречи с Надсоном. Лица у всех бледные. И хмель, и веселые разговоры испарились полностью. Не верилось, что это гости, которые собрались провести приятный вечер в мирном доме. Гостиная особенно напоминала пещеру; под потолком витала смертная тень — тень ее хозяйки. Выйти из пещеры было нельзя: у двери на стуле сидел полицейский в голубой рубашке, чуть согнувшись, он изучал фуражку у себя на колене, заинтересованно, будто лицо близкого друга, который был с ним в долгой разлуке.

Я подошел по коридору к двери в другую комнату. Заперто. Я собирался постучать, но тут послышалось, как мужчина за дверью произнес короткое слово, которое никак не вязалось с представлением о теноре, человеке высокой культуры. Я вздрогнул. Тенору ответила женщина, ответила что-то так быстро и тихо, что слов я не разобрал. Но всхлипывания ее после реплики достигли моих ушей, вполне отчетливо.

Я прошел по коридору чуть дальше, к следующей, соседней двери, открыл ее и оказался в темной комнате, рядом с той, где муж и жена беседовали друг с другом. Приглядевшись, заметил, что... моя комната была не совсем уж и темной — свет проникал сюда из холла, слегка мерцая на стекле и серебре посуды, которая наполняла буфет. Да и со стороны комнаты "диалога" шел слабый свет, тонкая полоска его пробивалась из-под старинных раздвижных дверей, что отделяли "мою" комнату (очевидно, столовую) от соседней. Я тихо двинулся к раздвижным дверям и затаил дыхание возле них. Мод Слокум:

— Я перестала пытаться сделать что-либо, перестала... Долгие годы делала для тебя все, что было в моих силах. Это не помогло. Теперь мое терпение кончилось, Джеймс.

— Ты никогда и не пыталась. — Голос Джеймса безжизненный и горький. Ты жила в моем доме, ела мой хлеб и ни разу не сделала даже слабой попытки помочь мне. Если я и законченный неудачник, как ты говоришь, то по твоей вине, ничуть не в меньшей мере, чем по моей.

— Дом не твой, а твоей матери, — язвительно возразила она, — хлеб не твой, а твоей матери, чрезвычайно пресный каравай!

— Оставь эту тему!

— Как я могла это сделать? — Теперь голос Мод лился плавно, как у человека, что держит под контролем и себя, и ситуацию. — Твоя мать была центральной фигурой в нашей супружеской жизни. У тебя был прекрасный шанс оторваться от нее, когда мы поженились, но тебе не хватило смелости.

— У меня не было такой возможности, Мод. — Голос тенора-актера задрожал под бременем жалости к себе. — Я был слишком молод, женился в самом деле рано. Я зависел от нее, даже не закончил школу. Кроме того, — ты знаешь — в те времена было не особенно много работы вокруг, а ты так спешила замуж...

— Я спешила? Ты со слезами на глазах умолял меня выйти за тебя замуж.

Ты говорил, что твоя бессмертная душа без этого погибнет.

— Я считал, что так оно и было, — отчаянно отозвался Джеймс Слокум. Но ты ведь тоже хотела выйти за меня. У тебя были свои причины.

— Ты чертовски прав: у меня были причины — ребенок в животе, и никого, к кому я могла бы обратиться за помощью. Конечно, мне следовало бы поступить по-иному — проглотить свою гордость и убраться куда-нибудь подальше от столь благородной семьи. — Голос Мод понизился до едкого шепота:

— Именно такого ждала твоя мать, не так ли? От меня, маленькой простушки...

— Ты никогда не была "маленькой", Мод.

Она разразилась неприятным смехом:

— Да уж, видно, так. Женщины не были для тебя "маленькими". Колени твоей матери всегда были достаточно велики для тебя, достаточно удобно-велики!

— О, знаю, что ты чувствуешь по отношению ко мне, Мод!

— У меня вовсе нет никаких чувств, Джеймс. Никаких!.. Как только я стала кое в чем разбираться, ты превратился для меня в пустое место. Джеймс Слокум попытался придать твердости своему голосу.

— Теперь, когда мама умерла, я хотел бы думать, Мод, что ты будешь несколько снисходительнее к ее памяти. Она всегда была добра с Кэти. Это она пожертвовала собственными интересами, чтобы устроить Кэти в достойную нас школу и как следует одеть ее...

— Я признаю это. Но вот чего ты совсем не понимаешь, так это моего отношения к Кэти. Я люблю ее и хочу, тоже хочу, чтобы у нее все было самое лучшее. Но так, как я это понимаю. Ну а еще... Знай, я не готова к тому, чтобы меня списать в расход. Я мать, но и женщина, которой всего тридцать пять.

— В таком возрасте, видимо, поздно начинать что-то заново.

— Как раз теперь я чувствую, что ничего и не начинала, что пребывала в летаргическом сне, целых пятнадцать лет сна. Хватит. Так больше не может и не будет продолжаться. Я не хочу зачахнуть.

— Ты сейчас только придумала все это. Если бы мама не умерла, ты, конечно, пожелала бы, чтобы все шло по-прежнему.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Джеймс.

— Ну ладно... Чтоб шло примерно, как раньше... Нет, ты придумала себе новую цель не сейчас, раньше. Я знаю, что-то произошло с тобой с тех пор, как ты побывала в Чикаго.

— А что такое произошло со мной в Чикаго? — Угроза прозвучала в вопросе. Будто мускул напрягся — перед тем, как действовать.

— Я ни разу не спросил тебя об этом, не правда ли? И я не намерен спрашивать. Я знаю только, что ты изменилась, когда этой весной побывала в Чикаго.

Она оборвала его:

— Ты не спрашивал? Да потому, что тебе был дан замечательный совет не спрашивать!.. Кстати, я тоже могла бы кое о чем спросить тебя. Например, о Фрэнсисе. Да мне уже известен ответ.

Минуту-другую он молчал. Я слышал его тяжелое дыхание. Наконец, диалог продолжился.

Джеймс:

— Ладно, так мы ни к чему не придем. Чего ты хочешь теперь?

— Я скажу тебе, чего я хочу. Половину всего, что ты теперь получаешь в собственность. И сразу же!

— Сразу? Смерть мамы оказалась тебе очень кстати, так, что ли? Если б я не знал тебя, Мод, то был вправе подумать, что это ты виновата в смерти моей матери.

— Не стану притворяться, будто очень уж опечалена случившимся. Как только все эти неприятности закончатся и ты согласишься решить этот вопрос, официально, мы идем в суд.

— Я сделаю, как ты хочешь, — слабо произнес он. — Ты достаточно долго ждала доли моего состояния. Теперь ты ее получишь.

— И долю Кэти, — не сдавалась она. — Не забывай о Кэти. Она вот-вот станет взрослой.

— Я ее не забыл. Кэти останется со мной, Мод.

— Она будет жить втроем, по-твоему? Я не думаю, что она согласится, да и я не хочу. Фрэнсис...

Сделав над собой усилие, Джеймс сказал:

— Фрэнсис тут ни при чем. Он не вписывается в картину наших семейных отношений.

— Фрэнсис или кто-нибудь вроде него... Я знаю твои склонности, Джеймс.

— Нет, Кэти будет со мной — это все, чего я от тебя хочу.

— Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтоб рядом с тобой был здоровый нормальный человек, чтоб обвиться вокруг него, подобно ползучему растению, пить его соки. Ты пытался такое проделать со мной, но я разорвала твои путы. И ты не будешь виться вокруг Кэти, Джеймс. Я уезжаю отсюда и забираю ее с собой.

— Нет. Нет, — слово выползло из-под раздвижных дверей, сопровождаемое хныканьем. — И ты... Мод, не должна оставлять меня одного.

— У тебя есть друзья, — заметила она не без иронии.

— Не покидай меня, Мод. Я боюсь оставаться один. Вы обе нужны мне, намного больше, чем ты думаешь. — Мне показалось, что с Джеймсом сейчас начнется истерика.

— Пятнадцать лет ты пренебрегал мной. Когда наконец у меня появилась возможность уйти...

— Ты должна остаться, Мод. Это твой долг — остаться со мной. Я не могу быть один.

— Будь мужчиной, — произнесла она твердо. — Во мне не просыпается никаких чувств, если я слышу жалобный писк медузы.

— Ты привыкла... любить меня...

— Да неужели?

— Ты же хотела быть моей женой, заботиться обо мне.

— Это было давным-давно. Не могу вспомнить когда.

Я услышал, как в соседней комнате с шумом двинули стулом или креслом.

— Шлюха! — вскрикнул Джеймс, задыхаясь (это было то самое слово, которое привлекло мое внимание в первый раз). — Шлюха! Распутная, холодная потаскуха. Я ненавижу тебя!

— Любую женщину расхолаживает, — произнесла она нарочито четко и ясно, — муж, который... фея.

— Негодная... развратница. — Цезуру между его словами заполнил, кажется, удар, шлепок по живому. Потом что-то глухо стукнулось об пол. Его колени, что ли? — Прости меня, о, прости меня, Мод, — услышал я внезапно. — Ты ударил меня. Ты причинил мне боль! Ты?

— Я не хотел этого. Прости меня. Я люблю тебя, Мод. Пожалуйста, прости меня, — рыдания с неудержимой силой прорвались сквозь бормотание, становясь все более ритмичными. Довольно долго ничего не было слышно, кроме этого плача, не похожего на плач мужчины.

И она... стала успокаивать его.

— Ну, все, все, Джеймс, ну хватит плакать. Дорогой Джимми, я останусь с тобой. У нас еще будет хорошая жизнь...

Меня слегка пошатывало. Я слышал разговор у микрофона, вмонтированного в стену, за которой находится ад. Не замедляя шага, я прошел мимо запертой двери соседней комнаты, прошел коридором, холлом и верандой выбрался на лужайку. На черном небе все время что-то двигалось, мерцали какие-то отблески, длинные серые тени текли через зазубрины гор к морю, струились, подобно реке.

Я направился к месту, где гости поставили автомашины, и тут вспомнил, что моя-то машина припаркована на одной из улиц Нопэл-Велли. О черт! Как теперь поступить? Войдя снова в дом, через другую дверь, прямо в кухню, я увидел там то ли экономку, то ли кухарку. Миссис Стрэн, пожилая женщина с вытянутым лицом, поседевшими волосами и добрыми глазами, что-то готовила, суетясь около стоящей на плите кастрюли.

Она чуть не упала от страха, заслышав мои шаги.

— Господи! Как вы меня напугали...

— Прошу прощения. Я Арчер, друг Мод Слокум.

— О да, вы звонили, я помню. — Ее губы дрожали.

Я спросил:

— Как себя чувствует Кэти?

— С ней все в порядке. Я дала ей горячего молока, чтобы она уснула. Бедному ребенку нужен отдых после всех этих ужасов. Я не мог отказаться от своей ответственности за Кэти, хотя бы потому, что больше здесь никто не чувствовал такой ответственности. Я да вот миссис Стрэн. А родители полностью поглощены своей собственной войной, переговорами по поводу временного перемирия. Возможно, так было всегда в этой семье.

— Вы и впредь позаботитесь о Кэти? — спросил я миссис Стрэн.

Она ответила мне не без гордости:

— Я постоянно забочусь о ней, мистер Арчер. И она того стоит. Некоторые ее учителя говорят, что она гений.

— Насколько я понял, этот дом просто кишит гениями...

Тут же я покинул кухню, не давая миссис Стрэн развернуть дискуссию. Спустившись через кухонную дверь на лужайку перед домом, я увидел в темноте за гаражами какие-то вспышки. Вроде капель побелки, падающих с кисти. Видно, около бассейна все еще фотографировали.

Надсон вместе с тремя работниками своего ведомства осуществлял необходимые для следствия измерения. У кромки бассейна лежало тело, накрытое одеялом, терпеливо ожидающее, когда его заберут отсюда. Подводную подсветку не отключили, так что вода в глубине выглядела бледно-изумрудной, неспокойно мерцала, притягивая к себе.

Надсон увидел меня первым из группы. Когда я подошел ближе, спросил своим низким голосом:

— Ну, что она сказала? — и без перехода:

— Так будете сотрудничать с нами?

— Ее я не видел. Она заперлась в какой-то комнате со своим мужем.

Его ноздри раздувались, рот дергался в усмешке, непонятной, но, по-видимому, не относящейся ко мне.

— Я послал наши машины с передатчиками на поиски Ривиса. Вы могли бы помочь нам, раз уж вы его видели.

— Это несколько выходит за рамки моей компетенции, вы не считаете?

— Это уж вы знаток таких тонкостей. — Надсон повел плечами. — Но мне кажется, на вас лежит определенная ответственность...

— Возможно, и так... Не могли бы вы подбросить меня в город? Только не с Фрэнксом.

— Идет. — Надсон обернулся к фотографу, стоявшему на коленях около тела:

— Заканчиваете, Виновский?

— Да. Еще пара снимков. — Виновский скинул с трупа одеяло. — Надо, чтобы все было в ажуре, как того требует моя профессия.

— Возьмите с собой в город Арчера.

Виновский согласно кивнул. Потом изогнулся над телом, включил лампочку, прикрепленную к верхней части камеры. Белый магниевый свет выхватил из темноты мертвое лицо, белую, как известь, кожу. Обильная белесая пена запеклась у ноздрей и широко раскрытого рта. Мне вдруг вспомнились существа подводного мира... Но незакрытые зеленые глаза в полном изумлении глядели в темное небо — совсем по-человечески живо.

— Еще один снимок, — сказал фотограф и перешагнул через тело. — Смотри-ка, сейчас вылетит птичка.

Лампочка вспыхнула снова, еще раз осветив неподвижное лицо.

Глава 9

Большое, — новое и уродливое, — здание покрыли розовой штукатуркой.

Над боковым входом зажгли красным неоном: "Бойкое место". Стена почти слепая, если не считать дверь и пару круглых, вмонтированных в стену вентиляторов. Оттуда доносился изнутри шум: грохот оркестра, взявшего какой-то ускоренный темп, шарканье множества ног. Когда я, потянув за ручку, открыл тяжелую дверь, шум со всей силой ударил в уши.

На эстраде, удаленной от входа, группа молодых людей, одетых во фланелевые костюмы, усердно пыталась сломать фортепиано, гитару, тромбон, трубу и барабан. Фортепиано гремело от ужаса, тромбон ревел, труба пронзительно кричала. Гитара крошила хроматическую гамму и, не прожевывая, выплевывала все ее ступени горящими порциями. Парень-ударник колотил во все, что попадалось под руку: барабаны, подставки, тарелки, прикрепленные к полу, лупил по ножкам своего стула, по серебристо-хромовой подставке микрофона. На боку самого большого его барабана красовалась надпись: "Неистовая пятерка".

Мерный шум шел в зал еще из кабинок, вытянувшихся вдоль стен, и с танцевальной платформы посередине помещения, где два-три десятка пар толкались, извивались, пыхтели в облаках пыли и запахов, пробуждающих у подвыпивших женщин и мужчин животные звуки разных регистров — от басовых урчаний до визгливого хихиканья. Столпотворение вавилонское!

Невозмутимая огненно-рыжая девица в переливающейся шелковой блузке готовила напитки в баре, расположенном недалеко от двери.

Покачивающиеся ее груди в вырезе блузки были похожи на огромные яйца, если уж не всмятку, то помятые изрядно, с облупленной скорлупой. Официантки подходили к ней и удалялись от нее муравьиным, без перерывов, ручьем. Улучив удобный момент, я тоже вклинился в шествие к бару. Девица как раз швырнула под стойку пустую бутылку из-под виски и, тяжело дыша, выпрямилась.

— Я Хелен, — сказала она с дежурной улыбкой. — Вы хотели бы выпить? Подыщите свободное место, а я пришлю к вам официантку.

— Благодарю... Я ищу Пэта.

— Пэт? Она здесь не работает.

— Это мужчина. Молодой, высокий, с темными волнистыми волосами.

— Послушайте, друг, у меня своих забот хватает. Впрочем, вам не стоит уходить таким озабоченным... Так посылать официантку?

Хелен так глубоко вздохнула, что ее груди подпрыгнули чуть ли не до подбородка.

— Две бомбы! — Подошедшая официантка нас торопила.

Я спросил, обернувшись к ней:

— Гретхен здесь?

— Гретхен Кек? Вы ее знаете? — Официантка указала пальцем на высокую девушку среди танцующих:

— Вон она, блондинка в голубом платье.

Я прошел в свободную кабинку. Некоторые пары, лишь кончился оркестровый номер, остановились там же, где были, держась друг за друга, а иные так и просто повиснув друг на друге. С высокой блондинкой сцепился мексиканец в синих джинсах и белой рубахе. Насколько Гретхен была светлой, настолько парень был темноволос, темнокож (темная бронза! красивый), высокая прическа, прибавляла ему роста. Ноги обоих — и ее, и его — все еще выписывали какие-то круговые па, а как только снова грянула музыка, пара кинулась выделывать такое, чего и я не видывал. Точнее — он, парень. Блондинка крутила попой и бедрами без особой выдумки, мексиканец то вращался вокруг нее по-индюшачьи важно, задирая ноги, то вскидывал руками ничуть не хуже, чем петух крыльями. Он прыгал и топал. Его голова и шея двигались горизонтально, от одного плеча к другому и обратно, он на восточный манер танцевал на каблуках, а то вприсядку, словно казак, он на глазах изобретал всевозможные вращения бедрами, а порой руки и ноги его дергались в различных ритмах по отношению друг к другу. Она же так и оставалась на месте, иногда слегка копируя его движения, а круги мужчина описывал все ближе и ближе к ней. И вот он приник, она замерла у него на груди, руки ее бессильно повисли вдоль его вибрирующего тела. Они выключились из танца, и музыка уже была без них.

В кабинке рядом с моей женщина, выругавшись колоритно по-испански, призвала тут же Матерь Божию в свидетельницы и защитницы ее, бедной, обманутой... и так далее, которая свершит сейчас свою страшную месть негодяю, ее обманувшему, завлекшему и так далее, — худая девушка-мексиканка вылетела из кабинки, с развевающимися пышными и черными как смоль волосами. В правой руке она сжимала нож, дюйма в четыре длиной. Я тоже кинулся вперед — и во время! Левой ногой я успел подставить ревнивице подножку, и она рухнула лицом вниз. Нож выпал из ее руки, со стуком шмякнулся на пол. Словно по сигналу, темнокожий парень и блондинка отпрыгнули друг от друга. Блондинка едва устояла на высоких каблуках. Парень посмотрел на нож, потом на женщину, с трудом поднимавшуюся на колени. Его глаза потухли; ссутулившись, с удрученным видом, не оглядываясь на блондинку, он подошел к мексиканке, сделал неуклюжую попытку помочь ей подняться. Та разразилась потоком испанских слов. Будто раздался выстрел хлопушки. Ее поношенное черное платье запачкалось. Болезненное, покрытое мелкими оспинами лицо выглядело зловеще. Потом вдруг она принялась плакать. Он приобнял ее и сказал:

— Ну, пожалуйста, не надо... Я прошу прощения.

И вместе они пошли к выходу.

Музыка прервалась. Грузный мужчина средних лет в полицейских штанах появился в кругу танцующих. Он поднял нож, сломал его лезвие, опустил обломки в карман своего вполне цивильного синего пиджака. Он подошел к моему столику, ступая осторожно, но по-хозяйски уверенно.

— Аккуратная работа, а, сынок? — заметил он. — Иногда эти южане вспыхивают быстрее, чем я могу их утихомирить.

— Этот спектакль с ножом испортил мне коктейль.

Его лицо приняло виноватое выражение.

— Вы здесь в первый раз, да?

— Да, — ответил я, хотя мне казалось, что я уже очень давно в Нопэл-Велли. — Но мы говорили о коктейле. Не возражаю, если...

Он поманил официантку.

— Что вы желаете заказать?

— Бутылку пива, — вдруг изменил я свое намерение: виски, приготовленные за стойкой у Хелен, не взывали к повторению. — Спросите, пожалуйста, у Гретхен, какой из напитков она предпочитает и не могу ли я ее угостить?

Коктейль и Гретхен прибыли одновременно.

— Хелен говорит, что денег не надо, — сообщила официантка. — Для вас напитки бесплатны. Равно как и все остальное.

— И еда?

— Нет, с едой вы опоздали. Кухня уже закрыта.

— Тогда что же остальное?

Официантка с такой силой поставила на стол мое пиво, что оно дополнительно, я думаю, вспенилось. Сама она удалилась, без ответа на мой наивный вопрос.

Опустившись в кресло напротив меня, Гретхен хихикнула, что не оставило у меня, однако, неприятного впечатления.

— У Хелен наверху комнаты. Она говорит, что в этом городе слишком много озабоченных мужчин, и надо же что-нибудь делать, чтоб снять напряжение.

Гретхен медленно потягивала свой напиток, кока-колу с ромом, и комично моргала наивными и ясными глазами, цветом своим напоминающими цветочки кукурузы. Даже полные губы, для сексуального призыва густо подведенные ярко-красной помадой, не испортили ее свежий вид.

— Я не страдаю переизбытком напряжения.

Она медленно, изучающе оглядела меня — разве что не пощупала достаточно дорогую ткань, из которой было сшито мое пальто.

— Я допускаю... ваш вид такой... что верхние комнаты — это не для вас... Впрочем, вы весьма реактивны, и нож выбили классно.

— Забудьте об этом.

— Хотела бы забыть. Я никогда не пугаюсь в тот момент, когда что-нибудь случается, а после... Бывает, вскакиваю среди ночи и пронзительно кричу. Будь они прокляты, эти ревнивые курицы и задиристые петухи.

— Они уже далеко.

— Да, я знаю. Испанские нравы ужасны. Неужто девушка не может поразвлечься?

— Будет совсем хорошо, если вы сможете убедить в этом своем праве Пэта.

Ее глаза расширились, и лицо залилось краской.

— Вы знаете Пэта?

— Он был моим приятелем, — вовсю лгал я. — В морской пехоте.

— Так он и вправду служил в морской пехоте? — Она выглядела удивленной и одновременно обрадованной. Видно, оказалась человеком тоньше, чем я думал.

— Мы вместе были в Гваделе. — Я чувствовал себя немного сводником.

— Может быть, вы сможете мне сказать и о том... — тут она закусила нижнюю губу, на зубах остался след от помады, но потом решилась:

— ...что он якобы секретный агент. Или что-то в этом роде, как он мне внушает...

— Был им на войне?

— Нет, сейчас. Он говорит: то, что он шофер, это прикрытие, маскировка, а на самом деле он какой-то секретный, или тайный агент. — Понятия не имею об этом.

— Он мне столько всего рассказывает, что не знаю, чему верить. Хотя, вообще-то, Пэт просто шикарный вояка, парень что надо, — прибавила она, защищая свой выбор. — У него и мозгов достаточно, он, мне кажется, далеко пойдет.

Я согласился с легким сердцем:

— Да, Пэт хороший парень. Я надеялся увидеть его сегодня вечером. В нашей фирме появились отличные шансы проявить себя, выдвинуться... для таких, как он, в первую очередь.

— Выдвинуться? — слово обладало магическим действием, и она повторила его с уважением, как рекламный призыв. Глаза ее уже видели себя в свежевыстиранном фартучке, готовящей что-то своему Пэту вкусненькое в выложенной кафелем кухне их однокомнатной квартирки где-нибудь в приятном пригороде какого-нибудь города. Какого? Ну хоть Лос-Анджелеса.

— Он, наверное, у меня. Иногда он ожидает моего прихода в нашем прицепе.

— Вы можете сейчас отсюда уйти?

— Почему бы нет? Я сюда не нанималась.

Может быть, и так. Я видел, что мысли ее еще не вернулись из того будущего, где она, Гретхен, играла новую роль: привлекательная молодая жена продвигающегося вверх бизнесмена или чиновника Пэта Ривиса.

Мы вышли на улицу.

Гретхен погладила рукой крыло моего автомобиля — так гладят домашнее животное, которое сумели к себе расположить. Я хотел бы ей сказать, чтобы она забыла его, что он никогда не останется надолго с какой-либо одной женщиной, что он не будет платить долги ни одному мужчине, который даст ему что-то в кредит. Вместо всего этого я произнес:

— Сейчас у нас ответственное дело. Нам может пригодиться такой парень, как Ривис.

— Если бы я могла помочь ему получить действительно стоящую работу...

— сказала Гретхен. Конец фразы она опустила, но, вне всякого сомнения, должно было прозвучать: "Пэт тогда женится на мне".

Проехав несколько кварталов по главной улице, я повернул, куда она указала, и поехал вниз, среди больших старых домов. Разбитый асфальт заставлял дребезжать все детали моей машины. Когда-то улица эта и принадлежала, видимо, к лучшим в городе. С обеих сторон нас сопровождали викторианские дома-особняки. Теперь там располагались сдававшиеся в наем квартиры, меблированные комнаты, быстро терявшие остатки непрочного былого благополучия.

Мы поднялись пешком по аллейке между двумя такими домами и очутились во дворе, в черных тенях под большими дубами. В дальнем углу двора, тоже под деревьями, стоял прицеп. Свет фар своей машины, оставленной на тротуаре, я не выключил, и потому в его луче мог увидеть металлическую стенку прицепа, шелушащуюся, покрытую ржавчиной, похожую на заброшенную доску для объявлений. Грязный двор к тому же источал запахи всевозможных отбросов. — Вот и наш прицеп. — Девушка пыталась держаться бойко, но в голосе чувствовалось беспокойство. — Хотя там нет света почему-то... — прибавила она, когда я вернулся от машины, выключив и фары, и мотор.

— А он не может ждать в темноте?

— Видно, он лег спать. Иногда он приходит сюда заночевать. — Она снова заняла оборону; пусть это и дурные привычки, но привычки большого и беспокойного домашнего зверя, которого ей случилось полюбить.

— Вы, кстати, сказали "наш прицеп". Ваш и Пэта?

— Нет, сэр, Пэт только навещает меня. А живу я вместе с Джейн. Она никогда не бывает дома по ночам. Ночами она работает. На предприятии, принадлежащем фирме по производству гамбургеров. Сухие, ломкие дубовые листья хрустели под нашими ногами. Гретхен (бледное лицо в тени) повела меня к прицепу. Дверь оказалась незаперта. Девушка вошла первой и включила верхний свет.

— Его здесь нет, — разочарованно произнесла она. — Входите, пожалуйста.

Нагнув голову, я шагнул в комнату — с деревянного чурбака, который служил для прицепа "парадной лестницей".

Интерьер комнатки состоял из расшатанной газовой плиты, двух узких топчанов, приколоченных к стене и застланных дешевыми красными покрывалами, стенного шкафчика, на полках которого громоздились флаконы, предметы бижутерии и в дешевых обложках романы. Было еще непротертое старое зеркало, выдававшее расплывчатое и искаженное отражение убогой комнаты, девушки и моей персоны.

Мужчина в зеркале был большим, толстым, да еще со съехавшими на сторону чертами лица. Один его серый глаз был больше другого, в стекле он колебался, как и мои намерения; второй глаз был, однако, твердым и проницательным. На мгновение я замер, пораженный видом собственной физиономии: черт побери, вот таинственная фигура, двойник без собственной жизни, который всматривался одним своим большим и одним своим маленьким глазами в грязную жизнь людей в очень грязном мире.

— Это разновидность конуры, — Гретхен старалась казаться веселой, но мы называем ее домом, нашим милым домом.

Она затворила дверь. Запах прогорклого масла, разлитого по плите, и тошнотворно-сладкий запах дешевых духов в шкафчике тотчас повели между собой войну, замешанную на давней кровной вражде. На чью сторону встать?

— Уютно, — сказал я.

— Присаживайтесь, сэр, — предложила она с наигранной веселостью. — У меня нет ни рома, ни кока-колы, но могу предложить вино мускат.

— Спасибо, но его не пьют после пива.

Я уселся на край одного из красных топчанов. Движения человека в зеркале были ловки и быстры, как у юноши, не хватало, правда, юношеского энтузиазма. Теперь мой лоб стал неестественно выпуклым, будто на карикатуре, изображающей интеллектуала, а рот оказался маленьким, сжатым и жестоким. А ну его к черту, этого двойника!

— Можем устроить небольшой вечер двоих... если хотите, — неуверенно предложила Гретхен.

Вовсю сияла с потолка лампочка, и Гретхен была похожа на красивую куклу с настоящими человеческими волосами — не совсем уже новую.

— Не хочется.

— Ладно. Вас не оскорбила эта идея, правда? — она пыталась спросить это с детской непосредственностью, но вышло все равно неловко. Девушка была смущена, расстроена.

— Я вижу, как вы озабочены. Вам надо повидать Пэта. Знаете, может быть, он у себя в Лос-Анджелесе? Обычно он не уезжает отсюда посреди ночи, дороги-то идут по горам, но несколько раз он так все же делал.

— Я не знал, что у него есть квартира в Лос-Анджелесе.

— Маленький уголок, однокомнатная квартирка. Однажды в воскресенье он возил меня туда — показать, где живет. Вот забавно, если бы вышло так, что вы проделали путь в горы, чтобы разыскать его, а он все это время был в Лос-Анджелесе!

— Да, забавно. Вы не знаете, где его уголок находится? Я бы смог повидать его завтра.

— Завтра его там не будет. Он вернется на работу к Слокумам.

Я не стал с ней спорить.

— Очень жаль. А я должен сегодня ночью возвратиться в Лос-Анджелес. Может, вы дадите его адрес?

— Я не знаю точного адреса. Я могла бы найти это место. — Она уселась на топчан напротив меня, наши колени соприкасались. Пара нейлоновых чулок, свисавших с вешалки для полотенец, устроенной над кроватью, щекотала мне шею.

— Я готова сделать все, чтоб вам помочь, — сказала она.

— Да, я ценю это... Есть ли у того места какое-нибудь название?

— Грэхэм-Корт, кажется так. Я помню: одна из маленьких улиц, идущих от Норт-Мэдисон. Между Голливудом и самим Лос-Анджелесом.

— И нет телефона?

— Насколько я знаю, нет.

— Еще раз благодарю.

Я встал. И она поднялась, как моя тень. И мы оказались сжатыми узким проходом между топчанами. Я попытался обойти девушку и почувствовал прикосновение ее бедер к своим.

— Вы мне нравитесь, мистер... Могу я что-нибудь сделать лично для вас?

Затруднительное положение. Но мужчина в зеркале смотрел на меня холодно.

— Сколько тебе лет, Гретхен? — спросил я, уже стоя у выхода.

Она за мной не пошла.

— Не ваше дело, сэр... Около ста, понимаете? А по календарю, семнадцать.

На год или два старше Кэти. И у обеих Ривис.

— Почему ты не поедешь домой, к своей матери?

Она засмеялась: смех вроде звука разрываемой бумаги.

— Обратно в Хэмтрэмк? Она оставила меня со Станислаусом Вэлфером, когда развелась в первый раз. Я живу одна с сорок шестого года.

— Ну и как, Гретхен?

— Как вы, мужчины, говорите: у меня все о'кей.

— Хочешь, я подброшу тебя назад к Хелен?

— Нет, благодарю вас, сэр. У меня достаточно денег, чтобы прожить неделю без Хелен. Кстати, теперь вы знаете, где я живу, так приходите меня навестить, иногда... приходите.

Глава 10

Я остановил машину около кафе, расположенного к востоку от кладбища, на бульваре Санта-Моника, с намерением съесть сандвич и выпить чашку кофе. Взгляд мой упал на телефонную книгу, которая висела на цепочке около платного телефона, красовавшегося на стене рядом с окном. Грэхэм-Корт на Ларедо-лейн в списке значился. Рассматривая через окно прохожих, что брели по тротуару, я набрал номер... Вон пошел юнец, витающий в заоблачных высях, то ли от любимой музыки, то ли накурился какой-то травки; мужчина средних лет, типичный горожанин; туристы, пребывающие в ожидании осуществить одни свои фантазии и отчаявшиеся в отношении других; быстрые, легкие фигурки без возраста... все они отразились в стекле по обратной стороне.

Смутный голос отозвался после двенадцатого гудка. "Пэт Ривис не живет и никогда не жил в Грэхэм-Корте, спокойной ночи".

Мужчина за прилавком подтолкнул ко мне тонкий сандвич и чашку слабенького кофе, которые благополучно проскользили по гладкой черной поверхности стойки. Розовые уши бармена напоминали крылья бабочки, все остальное на нем находилось еще в личиночном состоянии.

— К сожалению, не смог вам помочь, — кисло протянул он. — Вы ищите контакты? Я знаю один стоящий номер, по которому можно позвонить.

— Запиши его кровью на листе бумаге и... съешь за завтраком.

— А? Кровью? — не понял он.

— С чего ты взял, что секс — самая важная штука в жизни?

Он хмыкнул:

— Назови другую.

— Деньги.

— Бог ты мой, но для чего иного парень лезет из кожи вон, чтобы достать их? Ответь-ка мне.

— С деньгами он сможет, уйдя от дел, дожить свой век в ламаистском монастыре в Тибете, — я показал бармену значок специального представителя (сохранил еще со времен войны) по борьбе, имел отношение к случаю в доках Педро. — Учти: сводничество может обойтись тебе, по закону, по меньшей мере в пару лет.

— Бог ты мой! — Лицо бармена изменилось мгновенно: казалось, cама старость схватила его скрюченными пальцами. — Да я лишь разыгрывал вас, и не знаю никакого телефона.

Этот скулеж преследовал меня до двери. Ее стук заглушил его.

У меня было прескверное настроение.

Ларедо-лейн затерялась между двумя бульварами. Вдоль улицы тянулись деревянные, плохо оштукатуренные дома. Уличные фонари, по одному на квартал, выхватывали из мрака полосы тротуара. Изредка мне попадались и освещенные окна, за которыми продолжалась послеполуночная жизнь: я улавливал, когда медленно проезжал мимо, обрывки музыки и смеха, замечал танцующие пары — и черные, и белые лица, а у некоторых были коречневатые лица индейцев. В большинстве угловых домов оконные ставни плотно закрыты. А вот еще: целый квартал пустой, здесь у иных растерзанных домов фундаменты оголились, был, видно, пожар на весь квартал, отстраивать бросили почему-то.

Я почувствовал себя одиноким старым котом, которого ведет куда-то слепая ярость, поиски приключений на свою голову. Нет, надо отбросить эту дурацкую мысль! Ночные улицы — моя епархия, так было и останется до тех пор, пока я не скачусь в последнюю канаву.

"ГРЭХЭМ-КОРТ"... Название вырезано на лицевой стороне прямоугольного металлического ящика, буквы освещались изнутри электрической лампочкой. К столбу, что поддерживает вывеску, прибита выкрашенная в белую краску дощечка, на ней неуверенной рукой вывели: "Не сдается внаем", но "не" закрывает измочаленный непогодой клочок картона.

Я остановил машину, не выключив мотора. Выхлопная труба пустила в холодный воздух маленькое голубое колечко дыма. "Словно трубка Шерлока Холмса", — подумал я.

Оглядел место, куда меня занесло. Грэхэм-Корт представлял собой выстроившиеся в один ряд полусгнившие лачуги, а вдоль ряда — полоски завялой травки да запущенные дорожки из старого гравия, что вели к разбитым ступенькам, обозначавшим входы в эти халупы. Иные из них сейчас испускали свет сквозь щели в криво сколоченных своих стенах. Темное строение, на котором было написано "Офис", ближе других расположенное к улице, выглядело совсем заброшенным, — владелец, видно, давно разочаровался в этом "учреждении".

Я вышел из машины. На мягком ночном ветру покачивались усыпанные красными цветами ветви эвкалиптов, сбрасывая с себя тоненькие крошечные лепестки. Без всякой причины я поднял лепесток с тротуара и растер его между пальцами в красный порошок.

Пока я раздумывал, направиться ли мне к домам или посидеть в машине, терпеливо ожидая каких-нибудь событий, дверь одного халупного коттеджа приоткрылась. Оттуда вытекла желтая полоска света, мазнула траву. Качнулась мужская тень. Потом свет исчез. Я пошел прочь от своей машины, и, как ожидал, вскоре за спиной услышал быстро приближающиеся шаги.

Я резко свернул на тропинку к какому-то неосвещенному дому, будто горел страстным желанием попасть именно в это неприветливое здание. Мою тень поглащала тень от кустов, и я понимал, что спешивший за мной человек не мог различить больше, чем только мой силуэт. К тому же за домом сбоку стояла машина, и я зашел за нее.

Шаги на тротуаре простучали мимо меня.

На углу квартала мужчина пересек освещенное пространство. Это был Ривис, вышагивавший с озабоченным видом, подняв подбородок и развернув плечи, — таким он в какой-нибудь бурлящий полдень завлекал девушек. Я кинулся назад, к машине, как только увидел, что он переходит перекресток у соседнего квартала, быстро выключил фары, запер дверцы и тогда со спокойной душой начал пешее преследование.

У меня не было иного выбора. Он знал мою машину.

Я шел за ним, держа дистанцию примерно в квартал, используя любое попадавшееся по пути укрытие: деревья, заборы, автомобили. Ривис ни разу не обернулся; он шел как человек, у которого совесть либо абсолютно чиста, либо полностью отсутствует. Вскоре он свернул налево. Я пересек бульвар и сократил дистанцию между нами. На Ривисе был щегольской костюм, где боролись черный и рыжевато-коричневый цвета; через разделявший нас широкий и пустынный проспект я даже мог расслышать, как он потрескивает в движении, этот его новый костюм.

Ривис направился к стоянке такси, вдоль обочины бульвара стояло несколько машин. Я думал, что он возьмет одну из них, и сам собирался уже сесть в другую, чтобы ехать следом. Но он вдруг, не дойдя до машин, уселся на скамейку автобусной остановки, закинул ногу на ногу, закурил сигарету.

Я остановился в тени углового здания. Слева от меня мерцал красными огнями высоко на фоне неба отель, распространяя вокруг себя свет, вроде того, что вы видите сквозь закрытые веки, если повернете лицо к солнцу. Тем не менее я не терял Ривиса из виду.

Между нами неторопливо проехал запоздалый автомобиль. За ним внезапно вылетела из мглы длинная черная машина и остановилась у бульварного красного ограждения, там, где сидел Ривис. Тот встал, выбросил сигарету. Мужчина в темно-серой ливрее открыл перед ним заднюю дверцу. Я уже почти пересек улицу, когда лимузин сорвался с места. Я распахнул дверцу первого же такси.

— Вперед, за ним, не отставая!

— За двойную плату? — поинтересовался шофер сквозь нарастающее рычание мотора.

— Будь спокоен. И еще сверх, коли разглядишь их номер.

Меня отбросило к спинке сиденья (не меньше пятидесяти миль в час, сообразил я). Мы быстро вынеслись из пустынной части бульвара туда, где шло уже множество машин. Пришлось лавировать.

— Не приближайся к ним слишком быстро. Когда увидишь номер, немного отпусти.

Таксист сбавил скорость, но расстояние между автомобилями все равно сокращалось.

— 23П708. Ты хочешь сесть парню на хвост? А в чем дело?

— Играю в одну игру.

— Ну ладно. Можешь темнить. Но я только задал естественный вопрос, разве не так?

— Я не темню. Я пока сам не знаю ответа.

Записал номер лимузина на внутренней стороне спичечного коробка, опустил коробок в карман.

К моему удивлению, черный автомобиль вскоре остановился у края пешей дорожки, высадил Ривиса и исчез. Ривис прошествовал через тротуар, нырнул под вывеску, которая извещала, что тут "Хант-Клаб". Обитая кожей дверь захлопнулась.

— Я тоже выйду здесь, — сказал я таксисту. — Припаркуйся как можно ближе и подожди меня.

Он оторвался от руля, приподнялся, щелкнул пальцами.

— Покажи-ка мне сначала зелененькую бумажку.

Я протянул пятерку.

Он посмотрел на счетчик, обернулся ко мне, поизучал меня с полминуты, глядя поверх спинки своего сиденья. У него было лицо сицилийца, черные глаза, как бы заостренный, с горбинкой нос.

— Что, игра серьезная?

Я сказал ему:

— Я частный полицейский. Никаких неприятностей не будет.

Я надеялся, что не будет.

И тоже вошел в великосветский "Хант-Клаб".

"Хант-Клаб" Денниса был мрачным, прохладным и переполненным заведением.

Зал клуба — полированное дерево, благородные медные и бронзовые завитушки. На фотографиях, вытянувшихся в линию по одной из обшитых панелями стен, запечатлелись портреты выдающихся, или тех, кто когда-то считался выдающимися, деятелей.

Было около двух часов ночи. Перед сигналом к тушению огней тут бывал настоящий час пик. Я не без труда отыскал за стойкой свободное местечко, которое и занял с завидной быстротой.

Где тут мой преследуемый?

Черно-коричневый костюм вызывающе поскрипывал в самом центре зала. Ривис сидел ко мне спиной, за его столиком были еще двое — женщина и мужчина. Мужчина наклонил голову к Ривису, слушал. Синий смокинг обтягивал его массивный торс. Рыхлое жующее лицо, вырастающая из мягкого белого воротничка широкая шея поддерживала огромную голову, почти гладкую и по-младенчески розовокожую.

Он слушал внимательно; в полуприкрытых глазах-щелках просвечивал ум.

Чего нельзя было сказать о молодой женщине с пепельными волосами и в платье из белого плиссированного шифона. Нарядная! Однако красота самой хозяйки затмевала великолепие платья. Она отрешенно склонилась над столиком, коротко стриженные волосы обрамляли ее лицо строго и сдержанно, будто монашеский плат. У нее были удивительно правильные черты лица. Вдруг она поднялась и направилась к бару. В зале к ней оборачивались — и не только мужчины. Она присела на стул около стойки рядом со мной, и ей тут же, раньше, чем мне, подвинули бокал. Бармен назвал ее: "Миссис Килборн". Рука его сделала приглашающе-ласковое движение, легкое, как бы поправляя отсутствующую у него челку, но мной замеченное. Ее тут знали. Знали, что она любит: в бокале плескался крепкий бурбон.

Наконец и мне бармен принес то, что я заказал: портер, пенившийся в медной кружке.

— Вы последний, кого я обслуживаю, сэр.

— Хорошо.

Я взглянул на женщину. Чистый, спасительный кислород! Но поглубже вдохните его, и у вас возникнет сладкое головокружение. И даже опасное. Меланхоличный взгляд из-под густых ресниц, слегка, совсем слегка впалые щеки, кожа и фигура, как говорится, экстра-класса.

Ее пальцы расстегнули ридикюль из золотистой материи, украшенный мелкими бриллиантами.

— Ах, чтоб тебе пусто было. — Ее голос звучал ровно и тихо.

— Что-нибудь случилось? — я произнес эти слова, не тешась надеждой обратить на себя внимание.

Миссис Килборн не обернулась, не посмотрела на меня. Я подумал, что мне дали от ворот поворот, и не стал особенно настаивать на ином варианте. Но тут она сказала, все тем же ровным, тихим голосом:

— Ночь за ночью, ночь за ночью, и так без конца. Если бы у меня было, чем заплатить за такси, я бы ушла от него.

— Буду рад помочь.

Теперь она повернулась ко мне. Ах как мне захотелось быть сейчас помоложе и покрасивее и чтоб в моем кармане гремела бы мелочь, по крайней мере миллион!

— Кто вы?

— Ваш неизвестный поклонник. Уже пять последних минут. За них ручаюсь.

— Благодарю вас, неизвестный поклонник, — она улыбнулась, подняв брови, и ее улыбка разила, как стрела. — Вы уверены, что я имею честь разговаривать не с отцом пятерых детей?

— Общественное мнение, старые предрассудки... В моем распоряжении целая эскадра такси.

— Это забавно, но та же эскадра — и в моем распоряжении тоже. Точнее сказать, в распоряжении мужа. Мне же нечем заплатить...

— В данную минуту меня поджидает такси. Вы можете им воспользоваться.

— Какая любезность! И самоотречение в придачу... Так много неизвестных поклонников хотят стать известными.

— Не обязательно.

— Забудьте-ка, о чем я сказала. У меня не хватит мужества ни на что, кроме разговоров. Она посмотрела на свой столик; огромная голова повелительно кивнула, подзывая ее. Туда она и направилась.

Бармен в этот момент произнес, разведя руками, обращаясь к публике:

— Прошу прощения, господа, нам пора закрывать.

— Кто эта загадочная дама? — тихо спросил я у него.

— Миссис Килборн?

— Да, кто она?

— Миссис Уолтер Килборн, — было окончательно заявлено в ответ. — А с ней Уолтер Килборн.

Это имя ассоциировалось у меня с деньгами, большими деньгами, но как-то неопределенно, неточно.

Я уже сидел в такси, когда они, все трое, появились на улице. Сразу же и лимузин подъехал к обочине тротуара. Ноги Килборна были маловаты и слабы для его огромного туловища. Роста с женой он был одинакового. Ривис распахнул им дверцы машины, потом сам уселся на переднее сиденье.

Мой таксист поинтересовался:

— Хочешь еще разок сыграть в преследователей?

— Было бы неплохо, еще не так поздно.

— У некоторых парней, — проворчал он, — совсем особое чувство юмора.

Тем не менее мы развернулись и быстро поехали следом за черным лимузином. Движение поутихло, и было нетрудно держать приличное расстояние, но так, чтоб не упустить из виду красные огоньки его задних фар. В середине проспекта черный лимузин снова свернул к тротуару. Килборны вышли из машины и скрылись в дверях отеля "Фламенко". Ривис остался сидеть рядом с шофером. Черный внезапно развернулся и промчался мимо нас в противоположном направлении. Мой водитель остановился в сотне ярдов от "Фламенко". Он яростно боролся со сцеплением и с рулем.

— Сколько еще?

— Увидим, увидим. Давай поворачивай.

— Около двух часов ночи я обычно делаю передых: что-нибудь пожую, выкуриваю сигарету.

— Да, это полезно. Только вот убийство иногда нарушает наш хронометраж.

Стрелка спидометра скакнула, сбрасывая набранную было скорость.

— Ты сказал убийство?

— Вот именно.

— Кого-то убивают или собираются убить?

— Уже убили.

— Не люблю путаться в убийства.

— Кто же любит... Держи черного в поле зрения и меняй дистанцию.

Черный автомобиль остановился перед светофором. Замигала боковая фара. И тут водитель моего такси совершил ошибку: подъехал к нему слишком близко. Ривис посмотрел назад, глаза его были огромными и черными в свете от нашей машины. Что-то сказал шоферу. Вряд ли они обсуждают красоту ночи. Я выругался про себя.

Лимузин свернул налево, выбрался на Фривэй и пошел со скоростью, для которой и был предназначен. Стрелка нашего спидометра дошла до восьмидесяти и замерла, как стрелки остановившихся часов. Огни задних фар преследуемой машины исчезли за очередным поворотом и умчались, а мы все еще преодолевали на визжащих шинах предыдущий поворот.

— Извини, — сказал водитель, застыв над рулем. — Этот чайник может запросто держать по сотне миль отсюда и до Сан-Франциско. Я так не тяну.

Глава 11

Грэхэм-Корт не изменился за тот час с лишним, как я уехал из него в поисках Ривиса. И все же... Тот факт, что Ривис, рядом со всей этой заброшенностью, садился в лимузин, доставлявший его в общество мистера Килборна, придавало Грэхэм-Корту некую таинственность: не совсем исключалась возможность того, что за покосившимися стенами халуп было нечто иное, чем выпивка, бедность и ночи с дешевыми девочками. Может, для Ривиса Грэхэм-Корт — это сцена, игра, маска, уединенный уголок, где актер разыгрывал бедность за тысячу долларов в день; трущоба, где прекрасный принц проживал пока инкогнито.

Из первого на моем пути домика слышались причитания женщины и невнятно ворчал мужчина, приказывающий ей, наконец, заткнуться. В следующей лачуге, она выступала чуть вперед из ряда лачуг-соседей, подобно разъяренному сверчку, стрекотало радио. Обиталище Ривиса — третий дом слева, если считать с улицы.

Дверь открылась с первой же попытки при помощи обычной отмычки. Я закрыл дверь за собой и нащупал выключатель.

Комната вынырнула из темноты и заключила меня в грязноватый оштукатуренный куб, покрытый побелкой. Свет давало бра — лампочка с бумажным абажуром, встроенная в висячее двойное гнездо; от него тянулась проводка, сначала вдоль стены до вбитого голого гвоздя, а затем вниз по стене к двухкамфорочной электроплите. На покрытом клеенкой столе, рядом с плитой, рассыпаны темные крошки. Некоторые из них двигались. К противоположной стене привалился комод, куски иссохшей фанеры отслаивались от его боков. На крышке комода, во многих местах прожженной окурками, я увидел пузырек с лосьоном для волос и пару армейских кисточек для бритья с инициалами "П.М.Р.".

Я исследовал ящики комода, где обнаружил две выстиранные рубашки, две пары хлопчатобумажных носков, отвечающих последнему писку моды, смену белья, картонную коробку с наклейкой "Шейк" и цветной фотографией самого Шейка, голубую шелковую ленту за "второе место в юношеских состязаниях по преодолению полосы препятствий", что состоялись в лагере Макензи в тридцать первом году, и коробку складных очков, их пластиковая оправа была под цвет ленты. На многих оправах надписи: "Поздравляем Патрика, или Пэта, Ривиса". В нижнем ящике лежала грязная одежда.

Железная кровать в левом углу напротив входа занимала чуть ли не четверть всего пространства комнаты. Застлана одеялом — принадлежностью военно-морских сил Соединенных Штатов. Фотографии над кроватью казались неразлучными с одеялом: обнаженные бабенки, на каждую из дам приходилось по дюжине фотографий. Увидел я здесь и Гретхен Кек, — нежное тело, лицо застыло в смущенной улыбке. Напротив кровати с изогнутой железной трубы свешивалась выцветшая зеленая занавеска, за ней скрывались раковина, унитаз, переносная разборная душевая кабинка из ржавеющего металла. На видавшем виды линолеуме еще не высохла лужа, пачкавшая край занавеси.

Не опускаясь на колени, я протянул руку как можно глубже под кровать и извлек оттуда картонный чемодан с истертыми кожаными уголками. Чемодан был заперт, но дешевый замочек сразу отскочил, стоило только ударить по крышке каблуком. Я вытянул чемодан на свет и откинул крышку. Под источающей запах плесени мешаниной грязных рубашек и носков на дне хранились распечатанные письма, еще какие-то бумаги. Большинство бумаг — личные письма девиц. Одно, например, начиналось так: "Мой дорогой! Ты буквально свел меня с ума прошлой ночью", — и оканчивалось:

— "Теперь, когда я знаю, что такое любовь, мой дорогой, не уходи и не покидай меня, напиши и скажи мне, что ты этого не сделаешь". Другое, написанное почерком более взрослого человека, начиналось: "Дорогой мистер Ривис" — а заканчивалось словами: "Я безумно люблю вас всем сердцем". Были тут официальные рекомендации, справки, в одной из них констатировалось, что Патрик Морфи Риан родился в Бир-Лейк-Каунти, штат Кентукки, 12 февраля 1921 года, 23 июня 1942 года поступил на службу в морскую пехоту Соединенных Штатов в Сан-Антонио, штат Техас, был уволен в отставку в Сан-Диего в декабре того же года, причем уволен за некие прегрешения. Гражданская карьера Риана: земледелец, механик в гараже, ученик в бригаде по техническому обслуживанию нефтяных скважин, наивысшая ступень — пилот в торговой авиации. Была здесь и копия заявления, направленного в Национальную службу страхования жизни, — на сумму в две тысячи долларов, — составленная все тем же Патриком М.Рианом и датированная вторым июля 1942 года. В заявлении содержалась просьба переслать страховой полис Элен Риан Кассиди, проживающей на Р.Р. 2, в Бир-Лейн, штат Кентукки. Ею могла быть мать, сестра или бывшая жена.

Имя Элен появилось снова, на этот раз под другой фамилией, на пустом конверте в углу чемодана. Конверт адресован мистеру Патрику М.Риану, Грэхэм-Корт, Лос-Анджелес, а на почтовой марке значилось: "Лас-Вегас, 10 июля" — проставлен текущий год. Обратный адрес был нацарапан поперек разорванной части конверта: "Миссис Элен Шнайдер, район Раш, Лас-Вегас, штат Невада". Та самая Элен, которой должны были переслать страховой полис Пэта? Если так, значит, ей он доверял. И Лас-Вегас находился недалеко, на расстоянии одного дня птичьего лета. Я запомнил адрес.

Я увлекся изучением писем, стремясь отыскать то, которое могло бы принадлежать пустому конверту, но тут легкий ветерок холодом коснулся моей шеи и одновременно погас свет. Не оборачиваясь, я медленно выпрямился, затем так же медленно повернулся с письмом в руках. Дверь была открыта на несколько дюймов, за ней непроглядная тьма, и, когда я потянулся к выключателю, сквозь щель быстро просунулась рука, схватила мою руку, с силой замкнулась на запястье. Рука рванула меня вниз, я потерял равновесие и стукнулся головой об стену. Посыпалась штукатурка. Вторая рука незнакомца схватила меня за шею, выворачивая ее я уперся ногой в косяк, напружинился и втащил руки в комнату. Руки, плечи, потом и всего парня целиком, он притянул за собой и дверь.

Нет, это был не Ривис. Мужчина постарше. Нос и брови как наросты на широком пне лица. В глубине пня жили блестящие тараканы — маленькие глаза. Я ударил по переносью свободной рукой, потом еще — в толстый подбородок. Его голова дернулась. Но дело не было кончено. Незнакомец, скалясь, бросил в бой массивные свои плечи. Он рухнул на меня и, лишив свободных движений, опрокинул на пол. Тотчас толстые пальцы прижали к полу мои руки. Туша давила меня, и я не мог повернуться, чтобы схватить его за что-нибудь. С сухим треском его пальто разорвалось по шву на спине. Все-таки мне удалось высвободить руки, сжать ногами его поясницу, он, крякнув, свалился было с меня, я стал приподниматься, но... как я понял потом, вмешался кто-то третий, — и на мой затылок обрушился потолок.

Когда я пришел в себя, то оказалось, что лежу в темноте, лицом вниз.

Пол под моим лицом вибрировал, и та же самая вибрация жестоко колотила по черепу. Открыв рот, я почувствовал вкус пыли. Что-то тяжелое давило на поясницу. Попытался пошевелиться и обнаружил, что руки у меня связаны, а плечи, бока, бедра, словом, все туловище плотно сжато с обеих сторон, словно втиснуто во что-то узкое и давящее. Так оно и было: когда в голове чуть прояснилось, я понял, что нахожусь в движущемся автомобиле, втиснут лицом вниз меж передним и задним его сидениями.

Колеса подпрыгивали по дорожным колеям. Голова раскалывалась. Я все же приподнялся от пола.

— Не дергайся, ублюдок, — произнес надо мной мужской голос.

Тяжелый предмет переместился с моей спины на шею.

Я сказал:

— Убери свою ногу.

Нога надавила на затылок, прямо-таки впечатывая лицо в пол.

— А что ты сделаешь, если не уберу, а, ублюдок? Ничего? Вот и я так думаю.

Я лежал тихо, старался запомнить тембр голоса, интонацию, чтобы не ошибиться потом, когда снова его услышу.

Досада на себя, на то, что проморгал удар по голове в комнате, когда боролся с незнакомцем, — видно, шофер подоспел, а я не заметил, — ушла. Я был готов к дальнейшей борьбе. Голос был мягким, плавным, противным, как патока. Или та дешевая гадость, которую парикмахеры выливают вам на волосы ("для блеска!"), прежде чем вы успеете их остановить.

Опять дорожные рытвины. Поворот налево. Разбитая городская мостовая... Еще поворот. В моих ушах яростно гудела кровь. Ничего не слышал, кроме гудения крови.

Стоп! Приехали. Ногу он снял с меня. Дверца машины распахнулась. Не без усилий я попробовал выползти из щели, на коленях немного приподнялся, рванул было зубами шнур от стягивающих мои запястья веревок. Нет, они были прослоены проволокой.

— Да успокойся, ублюдок! Дуло моего пистолета чувствуешь?

Я почувствовал. И успокоился.

— Вылазь из машины. Спиной вперед, ублюдок! И не поднимай шума, а то опять прокатишься, только уж трупом... Так. Теперь можешь встать во весь рост. Дай-ка я взгляну на тебя. Честно говоря, выглядишь как черт из пекла.

Я посмотрел сначала на неподвижный черный пистолет. Потом на своего конвоира. Оказывается, это уже не толстомясый, не пень, с которым мы дрались в комнате Ривиса. Этот тип был худощавый, высокий, талия стянута шикарно выделанным кожаным поясом, плечи подбиты ватой. Волосы черные, блестящие, а на висках, неожиданно, седина.

Я сказал:

— Ты вылитый неудачник средних лет.

Легким движением пистолета он мне приподнял подбородок. Голова откинулась назад, и я оперся на открытую дверцу машины, которая при этом захлопнулась. Смачный звук прокатился по пустынной улице. Где я нахожусь? Похоже, что в Глендейле, на самой окраине. Ни одного огонька вокруг. И пистолет у моей грудной клетки.

Появился второй. Вот он, мой противник! Над ранкой у правого глаза запеклась струйка крови. Когда это я его успел поцарапать?

— Ты уверен, что сможешь справиться с этой клячей?

— Пожалуй да, — ответил длинный.

— Не стоит его разукрашивать по-нашему, фирменному, Эми, разве что сам о том попросит... Мы хотим его послушать, остудить его любопытство.

— И долго с ним предстоит возиться?

— Утром узнаешь.

— Я не нянька, — проворчал длинный. — А куда ты отправляешься?

— В путешествие... Спокойной ночи, мой милый.

Машина исчезла.

— Ну, марш, быстро! — скомандовал мне длинный.

— Гусиным шагом или как обычно?

Длинный выкинул ногу, резко поставил каблук на подъем моей ноги и надавил всем своим весом. Больновато, что и говорить... Его глаза темные, маленькие, они улавливали свет отдаленного уличного фонаря и блестели, как глаза кошки.

Я сдержанно сказал:

— Ты не слишком ли деятелен для пожилого человека?

— Прекрати свою шутовскую болтовню, — грозно произнес длинный. — Я еще никогда не убивал людей, но с Божьей помощью...

— Ну да, Эми... Ведь это ты долбанул меня по голове, когда я лежал на полу. С Божьей помощью...

— Не смей называть меня "Эми". — Он отступил на шаг и поднял пистолет чуть выше. Видно было, что без "пушки" он ничего не стоил. Но "пушка" была у него.

Я быстро зашагал вверх по растресканному асфальту к порогу темневшего неподалеку дома. Ну и местечко! Просто царство теней. Длинный не спускал меня с мушки, пока нащупывал ключи и открывал замок.

Вдруг из темени прозвучал женский голос:

— Это ты, Рико. Я ждала тебя.

Он отскочил с поворотом всего тела. Кошка, как есть кошка!

— Кто здесь?!

Я подался вперед, уже готовый побежать. Но пистолет тотчас повернулся ко мне снова. Ключ остался торчать в замке.

— Это я, Рико, — ответил голос из темени, где-то рядом. — Мэвис.

— Миссис Килборн! Что вы здесь делаете?

— Мэвис пришла... к тебе... высокому и красивому. Долгое время я не могла выбраться из дому одна. Но я не забыла... ты смотрел на меня так... завлекающе.

Она выступила из тьмы, где-то рядом, позади меня. Безупречно одетая, в горностаевой накидке с высокими плечами. Левую руку она держала за спиной.

— Будьте осторожны... миссис Килборн, сейчас, сейчас... — Голос длинного срывался, в нем чувствовалась и надежда, и страх, невозможность поверить в нее. — Пожалуйста, идите домой, миссис Килборн.

— Ты не называешь меня Мэвис? — Женщина провела по его щеке рукой в белой перчатке. — О, не будь жестоким. Я думаю о тебе по ночам. Ты не хочешь замучить меня своей пылкостью?

— Да, конечно... дорогая... миссис Килборн... только будьте осторожна. У меня же в руке пистолет...

— Так убери его, — сказала она с застенчивым нетерпением.

И отодвинув оружие в сторону, крепко прижалась к своему Рико, руки ее обвились вокруг шеи, губы потянулись к губам.

Я мгновенно вмешался, поднял связанные кулаки и резко нанес ими удар — под подбородок. Пистолет выпал из руки длинного. Миссис Килборн нагнулась за ним, Рико хотел ее опередить. Но мои руки, пусть и связанные, обвили его шею. Я сжал ее, что было сил, потом приподнял, ударил коленом в живот. Я держал его за шею, словно в подвешенном состоянии, до тех пор, пока его руки не перестали дергаться в попытках оторваться от меня.

Тогда я предоставил ему возможность упасть лицом вниз.

Глава 12

Женщина поднялась, держа в руках пистолет. С крайней осторожностью и отвращением, словно какую-то рептилию.

— У вас цепкая хватка, Арчер. Это ваше имя, не так ли?

— Меня зовут Неизвестный Поклонник, — отрекомендовался я. — Вот уж не думал, что у меня столь фантастическая власть над женщинами.

— Неужели не думали? Я же сразу поняла, когда увидела вас, что вы посланы мне судьбой... Ну, а потом я услышала, как мой муж приказал им привезти вас сюда. Я пришла тоже. Что еще надо сделать?

Я посмотрел на лежащего у моих ног мужчину. Сюрприз: его накладные волосы съехали на сторону, и прямая белая полоса протянулась от одного уха до другого. Вид был забавный, и я засмеялся.

Она подумала, что я смеюсь над ней.

— Не смейте надо мной смеяться, — гневно воскликнула она. — Иначе я убью вас!

— У вас ничего не выйдет, если держать пистолет подобным образом. Повредите собственную руку да продырявите крышу... Теперь положите его наземь, поцелуйте на прощание своего приятеля, Высокого и Красивого, и я отвезу вас домой. А, миссис Килборн?.. Конечно, я еще должен поблагодарить вас, не так ли, Мэвис?

— Вы сделаете то, что я скажу!

— Я сделаю то, что посчитаю нужным сделать. У вас не хватило мужества взяться за Рико в одиночку, а я — задачка посложнее, чем Рико, уверяю вас. Она опустила пистолет в карман и скрестила на груди руки в белых шелковых перчатках.

— Вы правы. Мне в самом деле нужна ваша помощь. Но как вы об этом узнали?

— Вы бы не стали ввязываться в такие дела ради забавы. Развяжите мне руки, пожалуйста.

Она сняла перчатки. Осторожно раскрутила стальную проволоку на моих запястьях. Рико в это время перевернулся на бок, из горла его вырвался дребезжащий свист.

— Что с ним делать? — спросила она.

— А что вы хотите с ним делать? Спасти или бросить на произвол судьбы?

Улыбка тронула ее губы.

— Конечно, спасти.

— Дайте-ка мне проволоку.

Мои руки онемели, острые иголки пронзали пальцы, но кровь снова начала циркулировать, и они заработали. Я перевернул длинного Рико на спину, соединил и приподнял его ноги в коленях, под колени просунул плохо гнущиеся руки, и завязал их там той же проволокой, тоже в запястьях; в этом неудобном положении самостоятельно никто не сумеет встать. Потом я перетянул скрюченное тело через порог, втащил, держа за плечи, в комнату. — Здесь есть туалет. — Миссис Мэвис затворила выходную дверь и включила электричество.

— Это безопасное место? — спросил я ее.

— Он сам жил здесь.

— Видно, вам хорошо известен притон.

Она приложила палец к губам и кивнула на лежащего на полу мужчину. Открытые глаза Рико яростно — белки налились кровью — смотрели на женщину. Его парик слетел на пол, почти полностью обнажив блестящий череп. Маленький черный зверек... И голос, сквозь лиловые губы, звучал подстать — тонко, не страшно.

— Я сделаю все возможное, леди, чтобы доставить вам очень большие неприятности.

— Пока у тебя своих хватает, — отмахнулась она и, обращаясь ко мне, попросила:

— Втащите Высокого и Красивого в туалет, хорошо?

Я затащил его в уборную, до шеи накрыл заляпанным дождевым плащом, положил под голову пару грязных галош:

— Только попробуй издать звук — и я закрою дверь на задвижку.

Он не стал спорить. Затих.

Я захлопнул дверь в уборную, огляделся. Так, значит старый дом переделали под офис. Паркетный пол покрыт каучуковой циновкой. Стены поверх обоев выкрашены в серый цвет. Резная лестница в дальнем конце холла похожа на позвоночник вымершего ящера. Слева от меня — дверь из матового стекла, на ней приклеена табличка, аккуратными буквами выведено: "Генри Марэт, лаборатория электроники и пластика".

Женщина нагнулась над замочной скважиной, подбирая один за другим ключи из связки (уж не знаю, откуда она их достала). Замок со щелчком открылся. Она переступила порог лаборатории, где-то отыскала стенной выключатель. Замигал флуоресцентный свет. Я проследовал за ней в этот небольшой кабинет с металлическим, в том числе и хромовым, оборудованием. Голый стол, несколько стульев, весь пол в каких-то металлических опилках, маленький сейф с ложным кодовым замком, который открывался простым ключом. На стенке в рамочке некое свидетельство (никогда не слышал о таком учебном заведении) сообщало, что Генри Марэту присуждена степень магистра в области электронной техники.

Миссис Килборн опустилась на колени перед сейфом. После нескольких неудачных попыток открыть его разными ключами она оглянулась на меня. В жестком свете лицо выглядело бескровным, почти таким же белым, как ее накидка.

— Не могу, руки дрожат. Вы не откроете?

— Это взлом. Терпеть не могу совершать два взлома за одну ночь.

Она поднялась с колен, подошла ко мне, протягивая ключи.

— Пожалуйста, помогите. Там лежит... одна моя вещь. Я должна... взять ее обратно... я готова... заплатить, чем угодно...

— Я же не Рико. Но я предпочитаю знать, что делаю... Что там внутри?

— Моя жизнь, — ответила она.

— Ну что за спектакль, Мэвис!

— Нет, это правда.

— О чем мы говорим?

— О пленке, на которой я... снята, — с усилием выдавила она из себя.

— Я никогда не давала на это согласия. Снимки сделали без моего ведома.

— Шантаж?

— Намного хуже... Я даже не могу убить себя, Арчер.

В ту минуту она была ни жива ни мертва. И готова на все ради самоспасения. Одной рукой я взял ключи, другой похлопал ее по плечу, желая приободрить.

— Зачем думать о смерти, девочка? Надо жить, у тебя все есть для жизни.

— Нет, ничего нет, — сказала она.

Подобрать ключ к сейфу оказалось нетрудно. Подошел сделанный из меди, длинный и плоский. Я повернул его в замочной скважине, находившейся под кодовым замком, нажал хромовую ручку и, потянув на себя, открыл тяжелую дверцу. Бросилась в глаза пара ящиков, заполненных счетами, накладными, старыми письмами.

— Что надо искать?

— Катушку с пленкой. Думаю, она вон в той коробке.

На самом верху в сейфе лежала плоская алюминиевая коробка — в таких когда-то помещали шестнадцатимиллиметровые фильмопленки. Я отодрал ленту, что скрепляла верх и низ коробки, снял верхнюю крышку. Пленка была, видно, длиной в несколько сот футов, но, чуть отвернув ее конец, я успел поглядеть последний кадр на просвет: Мэвис лежала на спине под сияющим солнцем, обнаженная, лишь бедра были прикрыты полотенцем.

— Не смейте! — Она вырвала фильм у меня из рук, прижала катушку к себе.

— Не надо так волноваться, Мэвис, — сказал я. — Мне приходилось видеть такое...

Мэвис не слушала меня. Бросив катушку на покрытый линолеумом пол, согнулась над ней, затем мелькнула золотая зажигалка. Она со щелчком открылась и искрами, но огонек не зажегся.

Ударом ноги я отбросил катушку подальше от женщины, потом сам поднял ее и положил обратно в коробку. Мэвис с криком бросилась на меня. Кулачки заколотили в мою грудь.

Я опустил коробку к себе в карман, схватил красавицу за руки.

— Вещество, из которого сделана пленка, иногда взрывается. Спалить дом и самой сгореть? Для чего?

— Ну и пусть, ну и пусть... Пусти меня!

Итак, мы перешли на ты уже обоюдно.

— При условии, что ты будешь вести себя тихо. И потом: кому нужен этот фильм? Тебе. Пока он будет у нас, Рико не посмеет рта раскрыть.

— У нас? — удивилась она.

— Ну да... я взял его.

— Нет! Отдай!

— Ты просила помочь. Что я и делаю. Я могу заставить Рико молчать, а ты не можешь.

— А кто заставит молчать тебя?

— Ты. Если станешь делать то, что скажу я.

— Я не доверяю тебе. Я не доверяю ни одному мужчине.

— Подумай-ка, все ли женщины внушают доверие?

— Ладно, — сказала она через некоторое время. — Ты этот спор выиграл.

— Хорошая девочка Мэвис. — Я освободил ее руки. — Кто такой этот Рико?

— Я знаю о нем немного. Его настоящее имя — Энрико Муратти, думаю, он из Чикаго. Он выполнял кое-какие поручения моего мужа, когда они занимались двухволновыми радиоприемниками.

— А твой муж...

— Давай будем говорить только о том, что имеет отношение к моему делу.

— Давай. Но есть кое-что, о чем я хотел бы узнать, и оно касается твоего мужа.

— Узнавай. Но не от меня. — Ее губы плотно сжались.

— Тогда поговорим о Ривисе.

— Кто это?

— Вы были с ним в "Хант-Клабе".

— А, Пэт Риан, — и закусила губу.

— Ты знаешь, куда он в тот раз отправился?

— Нет. Я знаю, куда он мог поехать при подобных обстоятельствах... и на его похоронах я станцую.

— Для женщины ты неразговорчива.

— Научили.

— Еще один вопрос. Где мы находимся? Мне кажется, это Глендейл.

— Да, это Глендейл. — Она умудрилась, наконец, улыбнуться. — Знаешь, ты мне нравишься. Ты крутой парень.

— Я использую мозги, чтоб спасти свою шкуру...

Долгие минуты, проведенные в темноте, в тиши уборной, состарили Рико, даже больше, чем спавший с головы парик, сбили с него спесь. Кожа на лице обвисла, и выглядел он таким, каким был: слабак мужчина средних лет, вспотевший от страха и неудобного положения.

Я вытянул его на свет, в холл, освободил ноги, так что связанные руки он мог теперь держать по верху туловища, и обратился к Рико сверху вниз:

— Ты, кажется, говорил тут недавно о том, что у моего клиента будут какие-то неприятности, — я кивнул в сторону стоявшей у двери Мэвис. — Все неприятности, которые ты замышляешь, в первую очередь обернутся против тебя. Ты забудешь о том, что видел миссис Килборн сегодня ночью. И ты не расскажешь ни ее мужу, ни кому-либо другому, что она была здесь. Никому! И запомни: в ее планы не входит натыкаться на твою физиономию в течение всей дальнейшей жизни.

— Можешь не утруждать себя наставлениями, — вяло произнес он. — Я знаю, что мне делать.

Я вынул из кармана коробку с пленкой, подбросил и тут же поймал ее.

Его глаза проследили за полетом. Он облизнул губы и вздохнул.

— Лежи спокойно, — сказал я. — Не надо меня бояться. Я не собираюсь бить тебя, хотя это и доставило бы мне удовольствие. Я не собираюсь также передавать тебя и этот фильм прокурору, хотя именно такой участи ты заслуживаешь.

— Это не принесло бы миссис Килборн ничего хорошего.

— Побеспокойся о себе, Рико. Фильм — убедительное вещественное доказательство шантажа миссис Килборн. Разве она это простит?

— Шантаж? Чепуха! Я никогда не получал никаких денег от миссис Килборн. — Он покосился, ловя взгляд женщины, но он был будто привязан к коробке, которую я держал в руке. Я положил коробку обратно в карман.

— Ни один судья, ни один юрист этому не поверит, — сказал я. — Ты уже внутри ящика. Хочешь, чтоб я прибил крышку?

Он лежал неподвижно секунд двадцать; крутой загорелый лоб сморщился от умственного напряжения.

— Ящик крепкий, — признал он наконец. — Чего ты от меня хочешь?

— Ничего. Абсолютно ничего. Только не суй нос, куда не следует, и отойди подальше от моего клиента. В конце концов, такой... молодой парень, как ты, еще может привлечь к себе благосклонное женское внимание.

Он оскалился, и я счел это улыбкой: он уже улыбался моим шуткам. Я развязал проволоку на запястьях его рук. С трудом Рико поднялся: суставы словно закостенели.

— Ты позволяешь ему легко отделаться, — заметила Мэвис.

— Что ты хочешь с ним сделать?

Взгляд серых глаз был смертоносным. Инстинктивно он отшатнулся от нее, прижался спиной к стене.

— Ни-че-го! — И пошла к выходу.

Но, сказав так, наступила на черный парик и пригвоздила его к полу позолоченным каблучком. Последнее, что я видел в этой комнате, — Рико закрывал рукой лысину, а на его лице отражалось полное унижение.

Мы молча дошли до бульвара и остановили проезжавшее мимо такси. Она сказала, чтоб водитель ехал к "Фламенко".

— Почему туда? — спросил я, когда машина уже двинулась с места. — В такое время отель закрыт.

— Не для меня. И потом... я должна туда попасть, я заняла деньги на такси у служащей туалетной комнаты и оставила в залог свою сумочку.

— Да, ничего себе: усыпанная бриллиантами сумочка и ничего внутри.

— Скажи об этом моему мужу.

— Был бы очень рад.

— О нет! — Она отодвинулась от меня. — Ты этого не сделаешь. Правда?

— Он тебя до смерти запугал. Чем? Почему?

— Не задавай мне никаких вопросов. Я... очень устала.

И осторожно склонила голову на мое плечо. Замерла. Я отклонился, чтобы лучше видеть ее лицо. Серые глаза потускнели. Ресницы накрыли их, как внезапно опустившаяся ночь. Темные губы блестели. Я поцеловал это лицо, эти губы и почувствовал, как ее нога ищет мою, а рука скользнула по моему телу.

Я снова втягивался в водоворот, в омут. Но она и впрямь очень устала.

Она изогнулась на сиденье, сползла с моего плеча на мои руки, вздохнула и... заснула.

Я высадил ее за полквартала до "Фламенко" и попросил водителя доставить меня в Грэхэм-Корт. Он что-то спрашивал про то, каким путем ехать. "В Грэхэм-Корт", — повторил я, и это было все, что я мог сказать. И голова, и тело захмелели словно после выпитого шампанского.

Долго мы ехали в Грэхэм-Корт, долго искали мою машину, потом я долго ехал домой, открывал и закрывал гараж, отпирал свой дом... Я с трудом держался на ногах, я приказал мозгам приказать телу делать, что должно было сделать, и наблюдал, будто со стороны, как эти приказания выполнялись.

Электронный будильник показывал двадцать минут пятого. Снимая пиджак, я ощутил вес коробки с фильмом.

Это уже прошло?

Я присел на край постели и сказал:

— Спокойной ночи, Мэвис.

Не раздеваясь, повалился на одеяло и мгновенно заснул.

Глава 13

Пронзительный звон будильника... Еще в полусне я вдруг вспомнил о дантистах, которые навели меня на мысль про оптометристах, а те, в свою очередь, вызвали в освобождающемся от сна сознании образ очков с толстыми линзами, и, стало быть, когда я вскочил с постели, то неизбежно подумал о своем соседе, Морисе Грэме.

Хильда встретила меня на лестничной площадке третьего этажа, приложив палец к губам.

Мы вошли в прихожую.

— Не шуми, Морис еще спит, а у него была трудная ночь.

Полная блондинка в теплом домашнем халате, жена с кроличьими глазами, излучающая доброту, — доброту еврейки, которая нашла счастье в супружеской жизни.

— Будь добра, разбуди его. Он мне очень нужен. Только на минутку.

— Нет, я не могу этого сделать, — Хильда пристальнее вгляделась в мое лицо. Единственный источник света находился за холщовой занавесью в дальнем углу прихожей. — Что стряслось, Лью? У тебя до ужаса плохой вид.

— А ты выглядишь превосходно... Просто чудесно — снова видеть симпатичных людей.

— Где же ты пропадал?

— Сгонял в ад и обратно. Это место называется Глендейл. Но я никогда больше вас не покину.

Я поцеловал ее в щеку, пахнущую пальмовым мылом.

Она ответила мне легким дружеским толчком, который чуть не выбросил меня обратно на лестничную площадку.

— Не делай этого. Морис может тебя услышать, а он ужасно ревнивый. И потом, скажу тебе, я вовсе не симпатичная. Я — неряшливая домохозяйка и целых две недели не приводила в порядок ногти. Ты спросишь: почему? Потому что я ленива.

— Я без ума от тебя и твоих ногтей. Они никогда не царапают.

— Сейчас начнут царапать, если ты не станешь вести себя тише. И не думай, будто я настолько растаяла от твоей лести, чтобы разбудить его. Морису надо выспаться.

Морис Грем был ночным репортером. Он знал всех, кто, по общефедеральным меркам, этого заслуживал, и знал достаточно для того, чтобы при случае создать специализирующийся на шантаже синдикат. Что касается Мориса, то не случая такого не представилось, а сама идея подобного рода никогда бы не пришла ему в голову.

— Послушай меня, Хильда. Я разыскиваю давно слинявшего с родины сына богатого английского лорда. Убитый горем отец предлагает фантастическую награду тому, кто сообщит лос-анжелесский адрес этого прощелыги. Вместе с Морисом мы получим по половине. Если он даст мне адрес, то получит право на ценный подарок в виде сертификата, на котором красуется портрет президента Гамильтона и стоит персональный автограф секретаря нашего казначейства. Видишь?

И я достал из бумажника десятидолларовик.

— Ты говоришь, Лью, как будто читают программу по радио. Даже две программы сразу, так у тебя все перемешано.

— За то, чтоб занять пять минут личного времени Мориса, из отведенного на сон, я предлагаю десять долларов наличными. Два доллара в минуту, сто двадцать в час. Покажи мне кинозвезду, которая получает девятьсот шестьдесят долларов за восьмичасовой рабочий день.

— Ну ладно, — с сомнением протянула Хильда, — раз тут замешаны деньги... Магазин, торгующий пластинками, отчисляет пятьдесят процентов "Квартету Бетховена"... А если Морис не знает ответа?

— Он знает все ответы, разве не так?

Она совершенно серьезно произнесла:

— Иногда я думаю, что так оно и есть. Он знает слишком много, и, видно, это высасывает из него энергию.

Хильда немного отодвинула штору, тонкая полоска света из прихожей проникла в спальню, которая была и гостиной. Я увидел, что пол усеян газетами, стены завешаны полками, ломящимися от книг и катушек с магнитофонными записями. Самой выдающейся деталью в спальне-гостиной были рога огромного животного, возвышавшиеся над комнатой и жизнью ее обитателей. Напротив окна на непокрытой койке спал, спиной кверху, Морис, щуплый черноволосый мужчина в пижаме, свет мгновенно его пробудил. Он перевернулся на спину, тут же сел, свесив с койки ноги и моргая глазами. Его глаза, широко раскрытые, напряженно пытались рассмотреть, что происходит рядом. Уставились на то место в пространстве, которое занимала моя персона, стараясь сфокусировать взгляд и — без очков — ничего толком не различая.

— Сколько времени? Кто это?

— Около девяти часов, дорогой. Лью пришел задать тебе один вопрос.

Хильда протянула мужу очки, взяв их с полки над кроватью.

— Боже мой, так рано?

Ночной репортер отказался глядеть на меня. Обхватив свои плечи, он принялся раскачиваться и стонать.

— Извини, Морис, я отниму у тебя всего минуту. Можешь ли ты дать мне адрес Уолтера Килборна? Его нет в телефонном справочнике. Я знаю только номер его машины, но этого мало для моего дела.

— Никогда о таком человеке не слышал...

— За десять долларов, дорогой, — мягко вмешалась Хильда. — Если ты не осведомлен, где живет Килборн, то так и скажи человеку. В моем представлении Килборн — это большие деньги, и он муж самой красивой женщины в городе. Разве нет, дорогой?

— Десять миллионов долларов. Не знаю, большие это деньги или не очень? — произнес обиженно Морис. — Что же до миссис Килборн, то... пепельные блондинки не в моем вкусе. Мои эстетические склонности требуют ярких красок. — И Морис взглянул на жену с восхищенной улыбкой.

— Дурачок. — Хильда уселась рядом на койку и взъерошила на затылке его жесткие волосы.

— Если Мэвис Килборн была бы такой красавицей, как ты говоришь, ее фотографии обязательно мелькали бы повсюду, разве нет?.. Хотя нет, нет, ведь она замужем за Килборном.

— За Килборном или десятью миллионами долларов?

— Больше, чем десятью. Прикинь-ка. Пятьдесят один процент пая Компании Тихоокеанских Очистительных Заводов, при текущей котировке их акций... о-о-о, представьте-ка себе это.

— ПАРЕКО, Компания Тихоокеанских Очистительных Заводов, — повторил я медленно и отчетливо, подумав об утонувшей женщине. — Мне казалось, что его бизнес связан с прокатом такси.

— У него есть такое заведение в Глендейле... Вообще, он запустил руку во все, во что только можно, но ПАРЕКО — его конек. Раньше они занимались нефтяными разработками в Нопэл-Велли. — Морис зевнул и склонил голову на широкое плечо жены. — Все это нагоняет на меня скуку, Лью.

— Продолжай, продолжай, ты выдаешь информацию почище справочного бюро. Где он живет?

— В Велли. — Глаза Мориса были закрыты, и Хильда материнским жестом слегка щелкнула его по лбу. Там целые досье. — Стэффордшир-Истейтс, один из тех районов, куда надо выписывать специальную визу. Я попал туда на одну виллу на вечер в честь Четвертого июля. Почетным гостем у них был Сенатор.

— Соединенных штатов или штата?

— Соединенных Штатов, конечно. Сенаторов всяких штатов у них там пруд пруди.

— Демократов или республиканцев?

— Какая разница?.. Разве я уже не заработал свои десять долларов, а, собиратель мозгов? Хозяин потогонной фабрики?

— Еще один вопрос, интеллектуал с ночной улицы. Откуда у Килборна появились деньги?

— Я что — Бюро контроля внутренних доходов? — Морис собрался было пожать плечами, но рассудил, что для этого деяния потребуется много усилий.

— Ты знаешь то, чего не знают они.

— Я ничего не знаю. Все, что я слышал, — только слухи. Ты толкаешь меня на клевету, возмутитель ночного спокойствия законопослушных граждан. — Морис, сейчас ты ведешь себя не очень хорошо, — мягко сказала Хильда.

Я повторил вопрос:

— Деньги. Откуда они появились?

— Деньги не растут на деревьях. — Морис подавил зевок. — Я слышал: во время войны Килборн разнюхал, что было бы недурно покрутиться на черном рынке автомобилей в Детройте. Потом он бросился сюда, чтобы законным путем вложить в серьезное предприятие деньги, пока их кто-нибудь по закону же у него не отобрал. Теперь он почтенный калифорниец, влиятельный владелец ценных бумаг, и его виллу посещают политики. В дальнейшем на меня не ссылайся, это всего лишь слухи. Может быть, он сам распространяет их, чтобы таким образом прикрыть нечто худшее... что могло бы сейчас прийти мне в голову.

С мечтательной улыбкой Морис оглядел спальню-гостиную и сидя заснул.

Сняв с его носа очки, Хильда уложила на постели мальчишеское мело мужа. Я протянул ей десятку и направился к выходу.

Она пошла за мной.

— Заходи днем, Лью, мы получили из Парижа новые записи Штрауса.

— Приду, когда улучу свободную минутку. Сейчас я должен ехать в Неваду.

— Серьезная поездка?

— Да вроде бы.

— Это где живет Сью, правда? — Ее полное лицо просияло. — Ты собираешься с ней помириться?

— Нет. Я еду по делам.

— Я таки верю, что вы вернетесь вместе. Вот увидишь.

— Дно в ведре провалилось. Даже все королевские мастера, вместе взятые, не смогут заделать такую дыру.

— О, Лью. — Казалось, она вот-вот заплачет. — Вы были такой прелестной парой...

Я похлопал ее по руке.

— Ты милая и хорошая, Хильда.

Морис застонал во сне. Я вышел.

Глава 14

С шоссе, ведущего в сторону Стэффордшир-Истейтс, издали видна медная таблица-указатель, прикрепленная к каменной арке, — сквозь нее новая асфальтовая ветка поворачивала от главной дороги туда, куда мне было нужно. Первым делом таблица сообщала, что данная территория "контролируется частной охраной". Ворота — столбы из секвойи — были открыты, и я въехал на территорию, патрулируемую частным порядком.

Вверх по каньону медленно поднимался утренний туман. Вдоль дороги тянулись высокие кипарисы и вязы, на их ветвях распевали птички. За кирпичными стенами и толстыми рублеными заборами вилл фонтаны забрасывали свои лассо из водяных брызг. Респектабельные дома среди цветочных клумб и лужаек, напоминавших столы для бильярда, расположены были так по отношению друг к другу, что никто, кроме хозяев, не мог наслаждаться их видом. В Сан-Фернандо-Велли собственность олицетворялась красивыми виллами; вокруг них не было ни души, и у меня возникло странное чувство, что красивые приземистые дома — не просто место проживания богачей, они перенесены через каньон еще для каких-то, им одним ведомых, целей.

Я проезжал мимо: "Велми", "Эрбаскот", "Романовски"... далее почтовые ящики возвещали: "Льюисон", "Тэпингем", "Вуд", "Ферингтон", "фон Эш". "Уолтер Дж. Килборн" — аккуратно, по трафарету выведено на девятом ящике, и я свернул на дорогу к дому. Он был сложен из розового кирпича, покрыт плоской, выступающей за плоскость стен из бревен вечной секвойи. Кругом росли бегонии, я насчитал до двадцати их оттенков. Я остановился на покрытой гравием петле-площадке, вышел из машины, проследовал к парадной двери и нажал кнопку звонка. Эхо прокатилось по всему дому.

Местечко было столь же оживленным, как приемная в похоронном бюро глубокой ночью, и почти так же, как она, располагало к себе.

За бесшумно открывшейся дверью возник маленький японец, весь в белом, шаги его тоже были совершенно бесшумны.

— Вам что-то угодно, сэр?

Губы японца старательно выговаривали английские звуки. За плечами его я мог увидеть террасу, где стояли огромный белый рояль и обитая белой тканью софа. Бассейн за окнами с белыми колоннами отбрасывал колышущиеся сапфировые пятна на белые стены.

— Мне нужен мистер Килборн, — ответил я. — Он сказал, что в это время будет дома.

— Но его сейчас нет. Очень сожалею, сэр.

— Дело связано с арендой нефтяных месторождений. Мне нужна его подпись.

— Его нет дома, сэр. Может быть, вы хотели бы оставить для него сообщение в письменном виде?

Немигающие черные глаза оставались непроницаемыми.

— Если бы вы сказали мне, где он...

— Я не знаю, сэр. Он уехал в круиз. Может быть, вам стоит попробовать связаться с его офисом, сэр. Там могут организовать телефонную связь с яхтой.

— Благодарю вас. Могу ли я позвонить отсюда в офис?

— Очень сожалею, сэр. Мистер Килборн не давал мне разрешения впускать в дом незнакомых посетителей.

Японец склонил голову, покрытую волосами, похожими на щетку для чистки обуви, отвешивая мне тем самым поклон. И захлопнул дверь перед носом.

Я забрался в машину, очень осторожно закрыл дверцу. Будто боялся разбудить денежную лавину. Петля усыпанной гравием дороги провела меня мимо гаражей. Там стояли "остин", "джип", белый "роудстер". Черного лимузина не было.

Лимузин повстречался мне на полпути, когда я ехал обратно. Я держался середины шоссе и показал идущей навстречу машине три пальца. Черный затормозил в нескольких футах от моих бамперов, из лимузина вышел шофер. Глаза его мигали от яркого солнечного света.

— Что случилось, приятель? С чего это ты подал мне знак?

Я вышел из машины — и тотчас из наплечной кобуры выхватил пистолет. Показал ему игрушку. Шофер поднял руки до уровня плеч. Улыбнулся.

— Ты что, с ума сошел, парень? У меня же нет ничего стоящего. Я сам старый сорви-голова, но набрался ума. Наберись ума и ты, спрячь железку.

Улыбка странно смотрелась на его лице — эдакая жульническая маска у добродушного Санта-Клауса.

— Прибереги свои шутки для ночного свидания в среду. — Я подошел к нему, хотя не слишком близко. Мужчина был пожилой, но достаточно сильный и крепкий, и мне не хотелось стрелять в него.

Он узнал меня. Его лицо тотчас стало таким же выразительным, как кусок бетона.

— Я-то думал, что ты уже в холодильной камере. — Его кулаки сжались.

— Не опускай руки! Что вы сделали с Ривисом? Тоже отправили в холодильник?

— Ривис? — произнес он, старательно изображая хитрость. — Кто это Ривис? Я не знаю никакого Ривиса.

— Узнаешь, когда тебя отвезут в морг поглядеть на него. — Я во всю импровизировал:

— Горный патруль обнаружил его у дороги близ Куинто сегодня утром. Горло было перерезано.

— Да? — Воздух вылетел из его рта и ноздрей так, словно я дал ему кулаком поддых.

— Разреши-ка взглянуть на твой нож, — сказал я, чтобы дать понять, будто отпечатками его пальцев очень интересуются в полиции.

— У меня нет ножа. Я не имею к таким делам никакого отношения... Я перевез того парня через границу штата Невада... он же не может так скоро вернуться.

— Ты же вернулся, и скоро.

На его лице отразились мучения, вызванные попыткой поразмышлять.

— А, ты дурачишь меня, как сосунка, — сказал он наконец. — Тот парень никогда не возвращался в Куинто, и его нигде не находили.

— В таком случае, где же он теперь?

— Не скажу, — решительно заявил кусок бетона. — Спрячь свою железку и убирайся.

Мы находились в темно-зеленой долине, тесно сжатой с обеих сторон лавровыми деревьями. Единственное, что нарушало тишину, — это урчание наших машин.

— Твое лицо обманчивое, — сказал я. — Можно подумать, что оно живое, так и просит, чтобы его продырявили.

— Попробуй. Увидишь, куда за это попадешь.

Я испытывал острое желание ударить его, но память о минувшей ночи не позволила. Должна же быть разница между мной и моим противником! Не будь ее, я и к себе испытывал бы гадливое презрение.

И в таком случае мне следовало бы убрать зеркало из своей ванной комнаты. А оно было мне необходимо для благополучного осуществления процесса бритья.

— Черт с тобой! Поезжай, невинный младенец. — Я опустил пистолет.

— Хулиган! — крикнул мой недавний противник, когда поворачивал свой черный лимузин на самый край кювета, чтобы разъехаться со мной. Он врезал мне по ушам гудком, рокот его мотора, набирающего обороты, прокатился как триумфальный клич.

Глава 15

Только к вечеру я пересек огромную равнину, пограничную между Калифорнией и Невадой. Впереди машины быстро и бесшумно бежала ее тень, медленно увеличиваясь от часа к часу. Над косогорами висело желтое солнце, воздух был настолько прозрачен, что при взгляде на горы пропадала перспектива.

Они стояли перед глазами как сюрреалистические символы на фоне голого неба. Жара, — некоторое время она держалась ста десяти градусов по Фаренгейту, — начинала спадать, но капот машины был все еще достаточно горячим для того, чтобы поджаривать встречных неосторожных насекомых. "Раш-Эпартментс" — это двухэтажное панельное здание в восточной части Лас-Вегаса. Выкрашенное скучной, какой-то усталой желтой краской, оно стояло зажатое между стоянкой для машин и бакалейным магазином. По фасаду деревянная лестница с провисшими перилами вела на узкую веранду — туда выходили комнаты второго этажа. Под лестницей на табуретке, вплотную придвинутой к стене, сидел пожилой мужчина. Вокруг своей костлявой шеи он повязал выцветший пестрый платок, на крутых скулах росла неделю не бритая щетина, похожая на пыльный серый плюш в железнодорожных вагонах старого образца, — сидел себе и посасывал трубку, сделанную из кочерыжки кукурузного початка.

Я спросил его, где живет миссис Шнайдер.

— Как раз здесь и живет, — пробормотал небритый.

— Она сейчас дома?

Он вынул изо рта пустую трубку, смачно сплюнул на цементный пол.

— Почему это вы решили, что я знаю?

Я положил на его костлявое колено пятьдесят центов. — Купите-ка себе мешочек табака.

С хмурой миной на лице он взял монету и опустил ее в карман покрытого давними пятнами жилета.

— Я так считаю, что вас прислал ее муж? В последний раз она сказала, что он ее муж, хотя тот больше смахивал на сутенера. Во всяком случае, ловкий обманщик... От вас тогда отвернулась удача. Она недавно вышла из дома.

— А вы не знаете куда?

— В логовище беззакония, куда же еще. Туда, где она и проводит все свое время. — Небритый наклонился вперед вместе со своим табуретом, махнул рукой куда-то вдаль, в направлении улицы. — Видите ту зеленую вывеску? Ну, отсюда не увидишь, так я скажу — на ней написано: "Грин Дрэгон". Это и есть логовище беззакония. А хотите, чтобы я сказал вам, как называется по-настоящему этот город? Содом и Гонорея. — И он залился старческим смехом, высоким и незаразительным.

— Это вы про Элен Шнайдер?

— Не знаю никакой другой миссис Шнайдер.

— Как она выглядит? — спросил я. — Я ведь никогда ее не видал.

— Как выглядит проститутка? — Слезящиеся глаза блеснули, словно тающий лед. — Она так и выглядит, потому как и есть проститутка, шлюха, блудница, что трясет прелестями своими перед молодыми христианами. Вы христианин, сын мой?

Я оставил свою машину у тротуара. Прошел два квартала до "Грин Дрэгон", чтоб поразмять ноги. Это был еще один обтрепанный бар. Вывески в грязных, наполовину зашторенных окнах обещали "пиво", "ликер", "горячие и холодные сандвичи" и вообще — "быстрое обслуживание". За дверью, занавешенной шторой, я увидел полукруглый бар (за его стойкой — вход в кухню), вдоль трех стен игровые автоматы. Тошнотворно-кислые запахи с кухни, от несвежего пролитого пива, от пота завсегдатаев-картежников, медленно перемешивались четырехлопастным вентилятором, свешивающимся с засиженного мухами потолка.

В зале было пусто, за стойкой сидел всего лишь один парень, худой, с торчащими во все стороны рыжими волосами. Одиноко согнулся он над кружкой пива. Бармен сидел на табурете так далеко от одинокого парня, как только было возможно. Голова бармена, украшенная черными сальными волосами, склонилась к радиопередатчику, вмонтированному в стол.

И никаких признаков вавилонской блудницы.

Я сел рядом с рыжим парнем, заказал шпиг и сандвич с сыром, бутылку пива. Бармен с явной неохотой удалился на кухню.

— Эй, погляди-ка на меня, — сказал вдруг мой сосед. — Как я тебе нравлюсь? — От произносимых слов рот его кривился, словно говорение причиняло ему боль.

Худое небритое лицо. Грязное. Синяки под глазами и красные круги вокруг глаз. На одном ухе запекшаяся кровь.

— Ты мне очень нравишься, — отозвался я. — У тебя такой побитый вид, что каждый восхитится.

Насмешка отвлекла его от мыслей, полных жалости к самому себе. Парень даже ухитрился улыбнуться, отчего стал выглядеть моложе лет на пять.

— Ну ладно, шутник... да я сам напросился...

— Бывает.

— ...Напрашивался, напрашивался и напросился. Надо бы получше рассчитать силы, чтоб сдуру не напрашиваться в бейсбольные отбивающие. Но, видимо, я никогда не научусь считать да рассчитывать.

— У тебя в запасе еще много лет. А что случилось с твоим ухом?

Он смутился.

— Даже не знаю, как сказать... Прошлой ночью встретил в баре парня, и он нарочно проиграл мне в покер — в игорном зале, не здесь, а на другом конце города. Все, что я помню, потом... потерял я деньги и машину. У меня было три туза, когда пропала моя машина, и кто-то начал спор. Может, и я. Ну, — драка пошла. Очнулся на стоянке.

— Хочешь есть?

— Нет. Хотя, спасибо, хочу. Да у меня осталось немного мелочи. Противнее всего то, что я должен вернуться в Лос-Анджелес, а у меня нет машины.

Бармен принес заказ.

— Не уходи далеко отсюда, — сказал я молодому Достоевскому. — Если получится, я тебя подброшу до Анджелеса.

Я занялся едой. Потом из двери появилась женщина. Она была высокая и ширококостная и с достаточным количеством плоти. Ткань черной юбки наморщилась на тугих бедрах. Ступни и лодыжки вылезали из тоже узких и тоже черных лакированных туфель. Ну и корма была обтянута что надо. Пышная носовая часть несла на себе полоску меха серой лисицы, двойную нитку искусственного жемчуга, приблизительно того же серого цвета, макияж этого приплывшего линкора был подстать бюсту. Линкор смерила меня тяжелым, изучающим взглядом, хотя полуоткрытые полные губы изъявляли готовность улыбнуться. Я откусил кусок сандвича и принялся его жевать, глядя ей прямо в лицо. Прожектора линкора тут же выключили, казалось, можно было даже услышать щелчок.

Она подплыла к бару. Резким движением открыла черную блестящую сумочку. Желтые волосы, заплетенные в косу и уложенные пучком, у корней оказались темными. Если вернуть им природный каштановый цвет, скинуть несколько годков и побольше фунтов веса, если стереть грубый грим с лица, то... она могла бы стать близнецом Ривиса. У них были одинаковые выразительные глаза, красивые черты лица.

— Что тебе надо, Элен?

Она бросила какую-то бумажку в специальное углубление стойки.

— Двадцать четвертных, — проворчала она отдающим виски голосом (и все же он отнюдь не был неприятным). — Мелочью.

— Твое счастье в мелочи, Элен, — фальшиво улыбнулся бармен. — Тот автомат, с которым ты играла, готов раскошелиться.

— Да, дожидайся, — бесстрастно сказала она. — Пустым придешь, пустым и уйдешь.

— Особенно уйдешь, пустым уйдешь, — мой сосед сказал это как будто пивной пене на дне кружки.

Механически, без каких-либо признаков волнения или интереса, женщина опускала одну за другой двадцатипятицентовые монетки в автомат. Будто по телефону звонила, на очень далекое расстояние и кому-то, кто давным-давно умер. Сначала автомат вытягивал ее деньги. А потом вдруг стал их возвращать. Расстроился он, что ли? Самый крупный выигрыш прозвенел металлическим потоком, и я подумал, что автомат попросту сломался: жетоны переполнили чашу и даже выкатились на пол.

— Я же говорил, что автомат установлен так, чтобы платить, а не грабить.

Не обращая внимания на выигрыш, Элен подошла к стойке, села рядом со мной. Ни о чем ее не спрашивая, бармен подал рюмку с двойным виски.

— Подбери их, Симми. — В голосе Элен прозвучало кокетство.

— Да я не стану их считать. Я дам тебе двадцать пять.

— Я отправила туда тридцать пять. — Она осушила рюмку двойного виски, словно это была вода.

— А проценты, девочка? Должна же ты что-то заплатить за развлечения, которые тебе предоставляю.

— Да, развлечения... — Она сложила двадцатидолларовую и пятидолларовую бумажки, спрятала их в сумочку.

Вошел разносчик газет с охапкой "Ивнинг Ревью Джорналс", и я купил одну. На третьей полосе поместили сообщение, которого я ждал: "Отставник морского флота США разыскивается в связи с трагической смертью в Нопэл-Велли". Ничего нового, чего бы я уже не знал. Кроме того, что, мол, полиция пока поддерживает имеющееся мнение относительно причины смерти миссис Оливии Слокум. Заметку сопровождала фотография Ривиса, неуместно улыбающегося над подписью: "Разыскивается для дачи показаний".

Я так и оставил газету развернутой на третьей полосе, положив ее на стойку между собой и плотной крашеной блондинкой. Минуту или две она газету не замечала, следя за тем, как бармен подбирал с пола ее выигравшие жетоны. Но потом взгляд ее наткнулся на фото. Она задышала чаще, с астматическим свистом, потом на несколько секунд дыхание полностью замерло. Элен достала из сумочки очки.

— Не возражаете, если я взгляну на вашу газету? — хрипло спросила она у меня.

— Пожалуйста.

Бармен оторвался от жетонов и монет, сортировкой которых он занимался.

— Скажи пожалуйста! Я не знал, что ты носишь очки, Элен. Они тебе очень идут.

Элен не слышала его. Алым ногтем, медленно водила она по строчкам, от слова к слову, проговаривая про себя текст. Когда неторопливый палец достиг последних строк, она замерла на мгновение. Затем произнесла вслух:

— Ну, я ему!..

Не докончив фразу, она отбросила газетный лист, вытерла влажные руки о свою узкую юбку, вскочила и двинулась к выходу. Ягодицы и бедра сердито заколыхались, высокие каблуки яростно заколотили по полу. Дверь с шумом захлопнулась.

Я выждал тридцать секунд и вышел за ней. Повернувшись на табурете, молодой бейсболист проследил за мной взглядом, как бездомная собака, которую обогрели, а затем вдруг бросили.

— Не уходи отсюда далеко, — сказал я ему через плечо.

Элен прошла уже почти полквартала. Хотя узкая юбка и сковывала движения, ноги ее двигались, как поршни в цилиндре. Серый лисий хвост свисал вдоль спины, нервно подпрыгивая. Она поднялась по наружной лестнице "Раш-Эпартментс", отперла ключом вторую дверь на верхнем этаже, вошла внутрь, оставив дверь открытой. Я пересек улицу и уселся за руль своей машины.

Тотчас же Элен вышла снова, держа что-то металлическое в руке. Оно блестело под солнечными лучами, пока Элен спускалась с лестницы, на тротуаре опустила предмет в сумочку. Очки, которые забыла снять, придавали ее лицу особенно целеустремленное выражение. Я в салоне спрятал лицо, уткнувшись в карту автодорог. Женщина остановилась на стоянке около "шевроле" с кузовом типа седан. Некогда оригинальная синяя краска ее машины со временем приобрела коричневато-зеленый оттенок. Крылья были помятыми и грязными, словно бумажные салфетки на столике в ресторане. Стартер заклинило, выхлопы дыма со спазмами вырвались темно-синими клубами.

Я последовал за облаком дыма к главному проспекту, проходящему через центр города. "Шевроле" свернул и поехал к югу, по направлению к Боулдэр-Сити. Как только мы выехали за город на открытое шоссе, я предоставил ему двигаться на приличном расстоянии впереди.

Между Боулдэр-Сити и речной плотиной асфальтированная дорога поворачивала влево к озеру Мид, огибая береговые пляжи. Там внизу дети плескались в мелкой, гладкой, как зеркало, воде. Быстрый красный гидроплан с шумом носился туда и обратно, словно водомерка, описывая восьмерки на ровной и серой, подобно бумаге, поверхности озера.

"Шевроле" снова свернул налево и начал подниматься по покрытой гравием дороге, вьющейся между низкорослых дубов. Кусты и бесчисленные тоннели под ветвями деревьев образовывали естественный лабиринт. Я был вынужден подъехать поближе к Элен, чтобы не потерять ее из виду. Но она слишком была занята дорогой, чтоб замечать меня. Стертые шины ее автомобиля пробуксовывали на каменистых поворотах.

Мы проехали мимо кемпинга, где семьи обедали на открытом воздухе среди припаркованных машин, тентов, маленьких прицепов. "Шевроле" еще раз свернул с гравийки и стал карабкаться вверх по узкому проезду, из двух колей, углубленных в сухой разбитой тропе. Спустя несколько секунд я услышал, что мотор затих.

Я тут же остановил машину, вышел из нее и направился вверх пешком. "Шевроле" стоял напротив маленькой хижины, фасад которой был выложен необструганными, с остатками коры бревнами и досками. Женщина толкнулась в дверь и, поняв, что дверь заперта изнутри, ударила в нее кулаком.

— Что там стряслось? — это был голос Ривиса из хижины.

Я пригнулся за низким дубком, сознавая, что мне не помешала бы сейчас шапка-невидимка.

Ривис, видно, откинул с двери щеколду (такой я услышал звук) и появился на пороге. Его черно-коричневый костюм запылился и пошел многочисленными складками. Раздраженным жестом он откинул назад непослушные волосы.

— В чем дело, сестренка?

— Это ты скажи мне, маленькое лживое насекомое, в чем дело. — Брат был на полголовы выше, но неукротимая энергия сестры делала его беспомощным. — Ты рассказывал мне, что у тебя неприятности с одной женщиной, просил помощи, и я обещала спрятать тебя. Но ты скрыл, что эта женщина мертва.

Ему явно необходимо было собраться с мыслями.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Элен. Кто мертв? Та дама, о которой я рассказывал, не умерла. С ней абсолютно все в порядке, только она говорит, что у нее не было месячных два раза подряд, а я не желаю иметь никакого отношения к ее начинке.

— Ну да, бабушки часто бывают от тебя в положении. — Ее голос резал ухо. — Ты слишком глубоко сидишь в болоте, щенок. Я не стану помогать тебе вылезти оттуда, хотя бы у меня и была такая возможность. Ты можешь отправляться в камеру, убийца, а я и пальцем не пошевельну, чтобы спасти твою шкуру. Твоя шкура не стоит ни моих, ни чьих-либо еще тревог. Ривис почти заскулил:

— О чем ты говоришь, Элен? Черт возьми, я не сделал ничего дурного.

Меня что, ищет полиция?

— Ты сам знаешь: да, ищет. Как раз теперь у тебя есть все шансы на нее нарваться, милок. А я не хочу в этом участвовать, ясно? С этого момента я ни в чем не участвую, понял?

— Послушай, Элен, успокойся. От такой беседы нет проку. Ни тебе никакой пользы, ни твоему бедному, ни в чем не виноватому братишке. — Ривис постарался придать своему голосу заискивающую привлекательность, он положил руку на плечо сестры. Она стряхнула ее, обеими руками стиснула сумочку.

— Выкручивайся теперь сам. Ты доставил мне в жизни слишком много неприятностей. С того случая, как стащил долларовую бумажку из чужого кошелька, а пытался свалить все на меня, я знала, что ты плохо кончишь.

— А ты сама что, святая, Элен? Продала кое-что за двадцать пять центов в субботний вечерок, и это еще до того, как выросла из девчоночьих косичек. Ты все еще назначаешь цену или сама приплачиваешь?

Удар ее ладони по щеке Ривиса произвел среди притихших деревьев заметный треск. Мгновенно кулак его ударил сестру в грудь. Она пошатнулась, острые каблуки удержали ее в ямках, на песчаной почве. Она сумела сохранить равновесие; в ее руке блеснул пистолет.

Ривис непонимающе оглядел сестру, сделал было шаг к ней.

— Ты не должна терять самообладания. Ну и я тоже... Элен, я ударил тебя. Но, черт побери, ты ударила меня первой.

Тело ее напряглось, внимание сосредоточилось на пистолете: я боялся, что темперамент толкнет ее на выстрел.

— Отойди от меня, — ее низкий шепот был страшен. — Я упеку тебя в Солт-Лейк-Сити, из той тюрьмы не вырвешься. Не хочу, чтобы ты попадался мне на глаза. Теперь ты уже взрослый, Пэт. По крайней мере, достаточно взрослый, чтоб убить человека.

— Ты ко мне несправедлива, сестренка. Я не сделал ничего дурного.

— Ты лжешь. Ты способен и меня убить, чтобы содрать у меня с зубов золотые коронки... Я видела, как сегодня днем ты рылся в моем кошельке!

Он коротко рассмеялся.

— Ты сошла с ума. Я нагружен деньгами, сестренка, я могу поселить тебя на спокойной улице. — Ривис дотронулся до заднего кармана своих брюк. — Держи руки так, чтоб я могла их видеть, — приказала она.

— Не сходи с ума, я хочу показать тебе...

Оттянутый предохранитель щелкнул.

Руки Ривиса поднялись вверх, словно крылья огромной коричневой бабочки. С угрюмым и глупым выражением смотрел он в лицо смерти.

— Так ты идешь? Или хочешь умереть? Тебя разыскивают полицейские, они не тронут меня, даже если я тебя убью. Кто от этого что-нибудь потеряет? Ни единой душе ты не принес ничего, кроме несчастий.

— Я пойду, Элен, хорошо, я пойду. — Его воля была сломлена, враз и без особых усилий. — Но ты пожалеешь. Я тебя предупреждаю. Ты знаешь, что делаешь... Во всяком случае, убери пистолет.

Пора было явиться мне. Я вышел из-за дерева, тоже с пистолетом наготове.

— Хорошая идея! Спрячьте пистолет, миссис Шнайдер. А ты, Ривис, подними руки.

— Ах ты... — выругалась она и вздрогнула всем телом.

Маленький пистолет выпал из ее руки на листья под ногами.

Ривис уставился на меня, краска вернулась к нему.

— Арчер?

Я — напыщенно:

— Мое имя — Кожаный Чулок.

Он сказал сестре:

— Так это ты привела полицейского?

— А если и так? — прорычала она.

— Успокойся, Ривис. — Я поднял пистолет Элен. — А вы, миссис Шнайдер, уходите.

— Вы и впрямь полицейский?

— Сейчас не самое подходящее время для вопросов. Я могу взять вас как соучастницу. Уходите, пока я не передумал.

Глава 16

Когда она ушла, я приказал Ривису повернуться ко мне спиной. Его рот искривился от ужаса.

— Ты что, собираешься застрелить меня?

— Нет, если будешь вести себя тихо.

Он повернулся медленно, неохотно, пытаясь видеть меня через плечо. Оружия у него не было. Задний карман брюк оттопыривал какой-то прямоугольный сверток. Я расстегнул карман. Ривис вздрогнул. Я вытащил сверток. Ривис держался напряженно, спокойно. У него вырвался грустный вздох, когда я оторвал зубами кусок коричневой обертки и увидел уголок тысячедолларовой купюры.

— Можешь не трудиться их считать, — пробасил Ривис. — Там десять тысяч. Теперь я могу повернуться?

Я отступил на несколько шагов, пряча надорванный сверток во внутренний карман куртки.

— Поворачивайся медленно, руки держи за головой. И расскажи мне, кто заплатил тебе десять тысяч за то, что ты убил пожилую женщину с больным сердцем.

Он попытался собраться с духом и рассказать мне свою историю: бледное лицо исказилось, пальцы бессознательно скребли в затылке.

— Ты несправедлив ко мне. Я не смог бы даже муху обидеть.

— Ну да, если б она была достаточно большая, чтоб дать тебе сдачи, не смог бы.

— Никакого отношения к этой смерти я не имею. Должно быть, произошел несчастный случай.

— И это чистое совпадение, что ты оказался там, когда несчастный случай произошел?

— Да, чистое совпадение. — Казалось, он был благодарен мне за подсказку. — Я просто зашел попрощаться с Кэти, даже подумал, что она, может быть, поедет со мной.

— Радуйся, что этого она не сделала. Ты встретишься с Господином Законом по обвинению в убийстве.

— Черт возьми, обвинение в убийстве... Невиновному человеку нельзя пришить убийство. Кэти подтвердит, что я был с ней перед тем, как ты потом подобрал меня на дороге.

— Где вы с ней были?

— На улице, перед домом, не знаю уж в чьей машине. — Похоже, что Ривис говорит правду: когда я вышел из дома, Кэти действительно сидела в машине. — Мы с ней привыкли так вот сидеть, в машине какой-нибудь, и разговаривать, — прибавил он.

— О твоих приключениях в Гвадалканале?

— Иди ты к черту!

— Ладно, пусть это будет твоя версия... Кэти не согласилась ехать с тобой, но... подарила тебе десять тысяч на память о вашей дружбе, так?

— Я же не говорил, что мне их дала она. Нет, это мои собственные деньги.

— Шоферы стали нынче неплохо зарабатывать. Или, может быть, Гретхен как раз та золотая жила, которая приносит тебе такие проценты?

Он был явно поражен моей осведомленностью о его жизни.

— Это мои собственные деньги, — упрямо повторил он. — Причем чистые, ничего против закона...

— Может, они и были чистыми, пока ты не взял их в руки. Теперь это грязные деньги.

— Деньги есть деньги, разве не так?.. Знаешь, что я сделаю? Я дам тебе две тысячи. Двадцать процентов, не так мало, а?

— Ты очень щедр. Но так получилось, что у меня все сто процентов. — Хорошо, тогда пять тысяч... Это же мои деньги, не забывай, я сам их добыл.

— Расскажи, как ты это сделал, тогда, может, я и отстегну тебе что-нибудь из них. Но история должна быть очень интересной.

Некоторое время он обдумывал мое предложение.

— Нет, я не скажу.

— В таком случае мы зря теряем время. Давай-ка будем двигаться.

— Куда ты думаешь меня отправить?

— Обратно в Нопэл-Велли. Начальник полиции хочет с тобой побеседовать.

— Мы в Неваде, у тебя нет никаких улик.

— Ради собственного здоровья ты поедешь в Калифорнию. Добровольно.

Я поднял ствол пистолета на уровень его глаз. Я испугал его, конечно, но не настолько, чтобы он перестал говорить и пугать меня.

— Ты думаешь, что высоко летаешь и присвоишь мои деньги? Нет, все, чего ты добьешься, — это попадешь под большую машину. Черную...

Его лицо было покрыто испариной и побледнело от злости. Меньше чем за день он стал богатым и свободным. В считанные минуты я опрокинул его наземь и, вероятно, толкнул в камеру.

— А ты сейчас прокатишься в маленькой машине. И не пытайся вырваться, Ривис, а не то всю оставшуюся жизнь будешь хромать.

Он надерзил мне еще, но пошел к моей машине.

— Садись за руль, — сказал я. — По дороге к тебе у меня не было возможности полюбоваться пейзажем.

Ривис вел машину сердито, но хорошо. Мы обогнали его сестру на выезде из Боулдэр-Сити. Ни он ей, ни она ему не кивнули. В одно мгновение мы оставили ее позади.

Уже в Лас-Вегасе я приказал ему ехать к "Зеленому Дракону". Он вопросительно посмотрел на меня.

— Подберем моего друга... Давай, тоже входи.

И поторопил его пистолетом, который когда мы переходили тротуар держал в кармане готовым к делу. Я не мог доверить Ривису вести машину через пустыню, где на безлюдье могут происходить всякие несчастные случаи. Не мог я и рисковать вести машину самому.

"Зеленый Дракон" смотрелся веселее — с включенными лампочками и большим количеством посетителей у стойки бара. Рыжий парень сидел все на той же табуретке, возможно, все с той же пустой пивной кружкой перед собой — такой же потерянный, как и прежде.

Я подозвал его к двери. Он поздоровался со мной удивленно и одобрительно.

— Можешь вести машину быстро?

— Самое большее девяносто миль под гору. Быстрее не ездил ни разу.

— Этой скорости достаточно. За то, что отвезешь меня обратно на побережье, я дам тебе десять долларов. Меня и моего друга. Меня зовут Арчер.

— В Лос-Анджелес? — парень произнес это название так, будто и впрямь там испокон веков жили ангелы, и мы едем в рай.

— В Нопэл-Велли. Через горы. Оттуда можешь уехать автобусом в свой Лос-Анджелес.

— Идет. Кстати, меня зовут Бад Массельман.

Он протянул руку и Ривису. Тот поразмышлял, не зная, что с ней делать.

— Не обращай на него внимания, — сказал я парню. — Он переживает очень тяжелую финансовую потерю.

Массельман сел за руль, Ривис — рядом с ним. Я расположился на заднем сиденье автомобиля, положив на колени пистолет.

Убегающие вниз улицы города засияли туннелями разноцветных огней под темнеющим небом. Быстро надвигающаяся ночь превращала Лас-Вегас в настоящий город. Далеко на востоке в сгустившихся сумерках медленно выплыл серп луны.

Парень вел машину уверенно и быстро, пока ни одна машина не обогнала нас. Я остановил его у бензоколонки посреди пустынной местности. Разбитая вывеска рекламировала "Настоящую живую гремучую змею" из "Свободного зоосада".

— У нас еще треть бака, — нетерпеливо сказал Бад.

— Мне нужно позвонить по телефону.

Ривис притулился в углу у дверцы и заснул. Одной рукой он закрыл лицо, кулак крепко сжат. Я привстал над ним со второго сиденья, снял его руку с влажного лба. Он всхлипнул, открыл глаза, часто мигая от рекламного освещения.

— Что, уже приехали? — угрюмо спросил он.

— Нет еще. Я собираюсь позвонить Надсону. Пошли.

Выбравшись из машины, он направился на непослушных ногах к ослепительно сверкающей двери магазинчика, обходя насосные колонки. Остановился, оглядел пустынные окрестности, сотворенные луной светотени, украдкой бросил взгляд на меня. Его тело напряглось, изготовившись к прыжку, когда Ривис находился на полпути между насосом и дверью. Я пресек эту попытку:

— Я слежу за тобой. Мой пистолет сейчас нацелен точно на твою ногу.

Я взял у служащего мелочь и опустил ее в автомат, чтобы позвонить в отделение полиции в Нопэл-Велли. Ривис прислонился к прозрачной полустенке-колпаку телефонной будки и сокрушенно зевнул. Он стоял так близко ко мне, что до меня доносился его запах, аромат прокисшей глупой надежды.

Металлический голос хлестнул по моему левому уху:

— Полиция Нопэл-Велли.

— Будьте любезны позвать шефа, Надсона.

— Его сейчас здесь нет.

— Не могли бы вы сказать, где я могу изловить его?

— Не могу. А кто говорит?

— Льюис Арчер. Надсон просил меня сообщить, как продвигаются наши дела.

— Арчер? О да. — Пауза. — У вас есть какая-нибудь информация?

— Да. Для Надсона.

— Говорю вам, его нет. Это наша контора. Можете оставить сообщение мне, Надсона я оповещу.

— Хорошо, — неохотно сказал я. — Свяжитесь с Надсоном, скажите ему, что я сегодня вечером приеду в город вместе с пленным. Который сейчас час? — Без пяти девять. Вы — по делу Слокум?

— Да. Мы должны быть на месте к полуночи. Сейчас мы в пустыне. Передайте шефу, он хотел узнать...

— Хорошо, мистер Арчер. — Режущий механический голос приобрел нотку личного любопытства. — Вы взяли этого... Ривиса?

— Не распространяйтесь, пожалуйста.

— О'кей. Не хотите, чтобы вас встретила наша машина?

— Не обязательно. Он не может выбраться даже из мокрого бумажного пакета.

Я повесил трубку. Поймал угрюмый взгляд Ривиса.

В машине, однако, он снова заснул.

— Твой друг выглядит несчастным, — заметил Массельман. — Что ты держишь, пистолет?

— Пистолет.

— Вы бы не могли быть налетчиком или кем-то в этом роде, мистер Арчер. Я бы не хотел... — он обдумывал, как бы получше построить фразу.

— Кем-то в этом роде я бы смог быть, — сказал я. — Ты бы не хотел чего?

— А, ничего.

Он не заговаривал со мной больше в течение трех часов. Но работу свою выполнял хорошо, вел машину так, будто это было его любимое занятие. Дальний белый свет фар разворачивал дорогу перед нами как телеграфную ленту.

Было немного за полночь, когда мы перевалили через второй горный хребет и увидели огни Нопэл-Велли. Фары нашей машины выхватили из темноты черный с желтым дорожный указатель: "Опасный спуск: грузовикам пользоваться передачей для малой скорости".

Мы спускались к побережью.

— Такое чувство, что я сажаю самолет, — сказал через плечо парень.

Я подался вперед на своем сиденье. Ривис глубоко спал, безвольно опустив руки и скрестив ноги под приборной доской. Он выглядел безжизненно. На какое-то мгновение я даже испугался, что он и вправду мертв, вся его жизнь как бы вытекла через рану, нанесенную его эгоизму.

— Ривис, эй, Ривис! — позвал я. — Просыпайся. Мы почти приехали.

Он застонал, заворчал, поднял тяжелую голову, медленно и с видимой болью расправил свое длинное тело. И в этот момент Бад изо всех сил нажал на тормоза.

— Смотри!

Я увидел поперек дороги у самого откоса грузовик. На скрежещущих тормозах мы проползли сотни две футов и остановились. Фары грузовика были выключены, за рулем никого.

С одной стороны дороги круто вздымалась насыпь, вся в валунах, с другой был крутой откос. Объехать было невозможно. Луч прожектора вырвался откуда-то сбоку от грузовика, поблуждал в темноте и нашел мою машину.

— Дай задний ход, — сказал я Баду.

— Не могу. Она застряла.

Он отчаянно боролся со стартером. Ревел мотор.

— Гаси свет! — крикнул кто-то кому-то. — Это он!

Прожектор потух. Наш автомобиль, дрожа, отполз на несколько футов назад и снова застрял.

— Господи, ну и тормоза! — сказал сам себе парень.

В свете наших фар появилось шесть или семь вооруженных мужчин. С оружием. Я подтолкнул Ривиса вниз, чтоб лицо не маячило через стекло. Он согнулся, а я пошел им навстречу. Их лица были полускрыты, обвязанные платками.

— Что это, генеральная репетиция грабежа на дороге?

Один из платков колыхнулся:

— Опусти пушку, Джек. Нам нужен только твой пленник.

— Тогда вам придется брать его силой.

— Не глупи, Джек.

Я выстрелил говорившему в руку — ту, в которой он держал пистолет. Целился в локоть. Отскочив к машине, крикнул Ривису, не глядя на него:

— Лучше тебе спасаться бегством, Пэт!

Мужчина, в которого я выстрелил, медленно опустился на колени. Он смотрел, как при лунном свете из руки сочилась кровь. Другой мужчина перевел взгляд с него на меня и обратно в быстром напряженном темпе.

— Нас шестеро, Арчер, — сказал он.

— В моем пистолете семь патронов. Шли бы вы по домам.

Ривис за моей спиной молчал, и это было недобрым знаком.

— Удирай, Пэт, я смогу их задержать.

— Иди к черту! — вдруг воскликнул он. Его руки обвились вокруг моей шеи, чтобы опрокинуть меня назад. Белолицые двинулись к нам. Я вывернулся из хватки Ривиса. В лунном свете лицо его казалось бледным пятном, но я заметил в глазах и на губах чувство удовлетворения. Идиот! Я ударил его в переносицу. Он выдержал, его тяжелый кулак тоже въехал мне по лицу.

— Я предупреждал тебя, полицейский, — выдохнул он.

Выстрел, раздавшийся за моей спиной, пронзил меня холодом до кончиков пальцев ног. Я отцепился от Ривиса. Повернулся к белолицым.

— По этому не стрелять! — крикнул так и не поднявшийся с земли мужчина, раненный в локоть. — Нам нужен только один, другой.

Еще один выстрел услышал я прежде, чем вышел из игры, тоже упав на дорогу...

Пришел я в сознание неохотно, словно знал, что увижу. Надо мной наклонился Бад. Будто в молитве согнулся — между мной и звездами. Те находились в небе на старых местах, только выглядели какими-то изношенными.

Я сел. Массельман вскочил на ноги легко, как кролик.

— Они убили его, мистер Арчер. — Голос Бада прерывался.

Я с болью поднялся, жалкий карлик по сравнению с горами и звездами, бессильный и немощный.

— Что они с ним сделали?

— Застрелили, выпустили дюжину патронов, или даже больше. Потом облили его тело бензином и сбросили вниз. А потом кинули подожженный фитиль... И уехали... Он на самом деле был убийцей, как они говорили?

— Не знаю, — сказал я. — Где он?

— Там, внизу.

Я обошел вокруг машины (она была цела), включил подвижную фару. Обуглившиеся останки лежали в футах десяти ниже ленты шоссе в зарослях почерневшей полыни. Я перешел на другую сторону дороги; меня затошнило. Тонкий серп луны висел в бреши между силуэтами гор, как лимонная долька в густом темном напитке. Нет, меня не вырвало, остался только горький привкус во рту.

Глава 17

Полицейский за проволочной перегородкой унылым монотонным голосом говорил в микрофон:

— Шестнадцатая машина, проверить сообщение о нападении на углу Падилла и Флауэр. Шестнадцатая машина, угол Падилла и Флауэр.

Он отключил микрофон, затянулся влажной сигаретой.

— Что у вас, сэр? — Он наклонился и поглядел на меня через свое окошко. — Какой-нибудь несчастный случай?

— Нет, не несчастный случай. Где шеф?

— Он выехал... по одному делу. Что случилось?

— Я звонил вам около девяти. Надсон получил мое сообщение?

— Вы разговаривали не со мной. Я пришел только в двенадцать. — Он сделал еще одну затяжку и принялся бесстрастно изучать меня сквозь облако дыма. — О чем сообщение?

— Оно должно быть занесено в ваш журнал. Я звонил без пяти девять.

Он раскрыл журнал дежурств и просмотрел последний заполненный лист сверху вниз.

— Вероятно, вы ошиблись. Здесь ничего нет между восемью сорока пятью — пьяная драка на Стейт — и девятью двадцатью пятью — вымогательство на Виста. Ваше сообщение не о вымогательстве?

Я покачал головой: нет, нет, не то дело.

— А вы не позвонили в офис шерифа?

— Я звонил сюда. Кто в это время дежурил?

— Фрэнкс.

— Он следователь. Он не может исполнять обязанности дежурного.

— Он замещал Кермоди. У жены Кермоди вот-вот родится ребенок... Ну так что же нам предпринять... насчет этого вашего звонка? Ваше имя?

— Арчер. Я поговорю с Надсоном.

— Вы частный сыщик в деле Слокум?

Я кивнул: да, я частный сыщик именно в этом деле.

— Надсона сейчас нет. Могу ему позвонить.

— Не беспокойтесь. Я поеду. Фрэнкс где-нибудь здесь?

— Нет, он ушел домой. — Полицейский доверительно взглянул на меня. Если хотите мое личное мнение... Фрэнкс не подходит для такой серьезной работы. Раньше он бросал мячи. Ваш звонок был важным?

Я не ответил.

Гнев и страх подхватили меня, когда я взялся за руль. Дважды проскочил на красный свет. Вон, вон из этого города!

— Мы не возвращаемся, где были? — с дрожью в голосе спросил Бад.

— Нет. Мне надо встретиться с шефом полиции.

— Я не понимаю, что происходит. Это ужасно. Вы пытались спасти его, а он бросился на вас.

— Он дурень. Он думал, что его встречают друзья. А у него вообще не было друзей.

— Это ужасно, — снова сказал Бад, обращаясь к себе самому.

* * *

В доме Слокумов на веранде горел свет, отражаясь и на массивных стенах, и на подстриженной, ночью мрачной лужайке. Это был мавзолей, и черная полицейская машина у подъезда годилась, чтобы на ней разъезжала смерть, бесшумно и быстро. Я оставил Бада сидеть в машине и направился к дому. Надсон и Мод Слокум вместе подошли к полуоткрытой парадной двери. Было видно, как они отдалились друг от друга, узнав меня. Миссис Слокум вышла за порог одна. Протягивая мне руку.

— Мистер Арчер! Звонили из управления полиции и сказали, что вы приехали. Где вы пропадали все это время?

— Слишком далеко отсюда... Я был бы не прочь что-нибудь выпить.

— Конечно, конечно. — Она открыла дверь настежь и даже придержала ее, чтобы я мог пройти. — Ральф, будь добр, приготовь коктейль для мистера Арчера.

Он предупреждающе поглядел на нее: тяжелый взгляд привыкшего к своей роли врага. Или — давнего любовника.

— Буду рад, миссис Слокум. Что скажете хорошего, Арчер? — Обращение было неловким, наигранно дружелюбным.

— Все, что я могу сказать, — только плохое. Очень плохое.

Я рассказал им, что мне удалось разузнать, пока пил свой коктейль в той самой комнате, где прошлой ночью ссорились, а затем помирились супруги Слокумы. На скуле у миссис Слокум был синяк, правда едва заметный под толстым слоем тональной пудры. Зеленое шерстяное платье подчеркивало ее великолепную фигуру. Ее щеки и губы показались мне, однако, бескровными, глаза потускневшими. Надсон сидел рядом с ней на обитом ситцем диванчике. Пока я говорил, ее колени бессознательно сдвинулись поближе к нему.

— Я догнал Ривиса в Лас-Вегасе...

— Кто сказал вам, что он там? — тихо спросил Надсон.

— Мои ноги, которые до этого путешествия немало походили по его маршрутам... Потом отправился обратно, между шестью и семью, с ним и еще с одним мальчиком, которого я нанял вести машину. В девять я позвонил в ваше управление с бензоколонки в пустыне и попросил дежурного передать вам, что еду.

— Мне ничего не передавали. Давайте посмотрим, кто в это время дежурил?

— Фрэнкс. Он даже не позаботился о том, чтобы занести мое сообщение в журнал. Но он передал информацию... кому-то другому. Семеро серьезных мужчин остановили меня на Нотч-Трейл, примерно час назад. Они загородили дорогу грузовиком. Одного я ранил. Ривис думал, что эти люди приехали его освобождать, и сдуру напал на меня. Я отбился, но кто-то из них нокаутировал меня. Затем они продырявили Ривиса дюжиной пуль и зажарили его целиком, облив труп бензином.

— Боже мой! — воскликнула Мод Слокум, но лицо ее осталось непроницаемо, как маска смерти. — Какой ужас!

Надсон закусил свою нижнюю губу. Сильно, чуть ли не до крови.

— Грязное линчевание, а? За двадцать лет, что я служу в полиции, никак не мог совладать с линчевателями.

— Сохраните это суждение для ваших мемуаров, Надсон. Это убийство не линчевание. Парень, который сидит в моей машине, — свидетель. Мне хотелось бы знать, что вы собираетесь теперь предпринять.

Он поднялся. Несмотря на внешние признаки волнения, казалось, он принимает все услышанное более чем легко.

— Я сделаю, что смогу. Нотч-Трейл не моя территория. Позвоню шерифу.

— Фрэнкс — ваш парень.

— Не волнуйтесь, я как следует разберусь с этим делом. Можете вы описать мне этих людей?

— Их лица были скрыты под платками. Мне показалось, что эти ребята местного производства, либо взяты со здешних ранчо, либо их вытащили с нефтяных промыслов. У одного из них в правом локте дырка от моей пули. Я узнал бы два голоса, если снова их услышал. Парень сможет сообщить вам больше.

— Предоставлю шерифу возможность побеседовать с ним.

Я тоже встал, глядя ему прямо в лицо.

— По-моему, вы не очень озабочены.

Он увидел, что я намерен ускорить ход событий и начать игру открытыми картами.

— Как вы знаете, с вспышками гнева у толпы очень трудно совладать. Скажем, шериф схватит этих парней с грузовика, что само по себе маловероятно, но у нас не будет присяжных, чтобы вынести приговор. Миссис Оливия Слокум принадлежала к самым почетным жителям города; и на улицах, и в суде можно ожидать изрядного количества слез и сырости по поводу ее убийства.

— Понимаю... Теперь смерть миссис Слокум уже стала убийством. А смерть Ривиса — просто потеря бдительности со стороны службы шерифа. Суд общественности непредсказуем... Вы не глупы, Надсон. Кстати, я тоже. Я знаю толпу, и я видел: убийц наняли. Может быть, они и любители, но они делали свое дело не ради шутки.

— Не будем давать волю подозрительности, Арчер, — сказал хулиган-полицейский предупреждающе. — В конце концов, Ривис получил то, что ему предназначалось. Любители они или нет, эти люди, которые линчевали, но — сберегли деньги штата.

— Вы думаете, что он убил миссис Слокум.

— У меня на этот счет нет никаких сомнений. Медицинское исследование обнаружило следы подкожных кровоизлияний на ее спине, ее толкал кто-то, и грубо. И видимо, этот "кто-то" был Ривис. Мы нашли его кепку примерно в пятидесяти футах от бассейна, за деревьями, маскирующими систему фильтров. Он был там, понимаете? И как раз потерял работу: для мстительного психа — мотив веский... И сразу после преступления он улизнул.

— Да, он улизнул, но открыто и неспешно. Он проголосовал мне на дороге, а по дороге вышел у бара, чтобы выпить пару глотков. — Может быть, ему нужна была пара глотков. Это часто встречается в психике убийц.

Надсон покраснел, на его лице утвердилось упрямство человека, который "зациклился" на своих мыслях. Настало время выложить карту, которую я приберегал:

— Хронометраж не сходится, Надсон. Самое ранее время, когда Марвелл мог услышать всплеск, — это двадцать минут девятого. Когда я подобрал Ривиса на дороге, было восемь двадцать три, а он прошел милю или больше. Надсон разозлился всерьез. Мод внимательно следила за выражением его лица.

— Марвелл одарен очень богатым воображением, — оскалился в улыбке Надсон. — Сегодня я получил от него другое заявление... После того, как он немного успокоился. Он утверждает теперь, что не может сказать точно, когда услышал всплеск, да и слышал ли его вообще. Вполне вероятно, что миссис Слокум была убита за добрый час до того, как он нашел ее тело в бассейне. Так что невозможно установить, сколь долго она находилась в воде.

— Все равно я не думаю, что это сделал Ривис.

— То, что вы думаете, не доказательство. Я привел вам доказательства, и достаточно веские... Между прочим, Арчер, вы немного поздно сообщили мне, когда подобрали Ривиса и решили с ним покутить. Что случилось тогда в баре, Арчер, он очень убедительно рассказывал вам о своей честной жизни?

Я сдержал гнев. Карта не сыграла. По-видимому, не сыграла.

С надменной медлительностью Надсон вынул маленькую сигару из маленького кармашка, попросил разрешение у дамы закурить, отломил кончик сигары и бросил его в пепельницу, зажег сигару, потушил спичку, выпустил струйку дыма:

— Когда мне потребуется инструктор, чтобы рассказать, как мне вести свои служебные дела, я пошлю вам срочное письмо.

Он вышел из комнаты, оставляя за собой облачко приятного дыма; и тут же вдруг вернулся из холла, ведя за руку Кэти. Она пыталась вырвать руку из его цепкой хватки.

— Отпустите меня, мистер Надсон.

Он резким движением освободил ее руку.

— Прости, Кэти. Я не хотел быть грубым.

Она повернулась к нам спиной и направилась было к двери, скользя белыми меховыми тапочками по ворсу ковра. В розовом шелковом халате, с блестящими, распущенными по спине волосами, она выглядела очень трогательно. Надсон смотрел на нее со странной безнадежностью во взоре.

— Подожди минутку, дорогая, — сказала мать. — Почему так поздно ты не спишь? А, почему?

Кэти остановилась в дверях, но отказалась повернуться. Покрытые атласом плечи ее напряглись.

— Я разговаривала с папой.

— Он тоже еще не спит?

— Он не мог уснуть, и я тоже не смогла. Мы услышали ваши голоса. Теперь можно мне вернуться в постель?

— Конечно, дорогая.

— Я хотел бы задать Кэти вопрос, — пришлось вмешаться мне. — Вы позволите, миссис Слокум?

Материнским жестом она подняла руку.

— Бедной девочке пришлось отвечать на такое количество вопросов. Не может ваш подождать до утра?

— Все, что мне нужно, от Кэти, так это, чтобы она сказала "да" или "нет". Пэт Ривис утверждал, что она может подтвердить его алиби в те трагические минуты.

Девушка обернулась, но от двери не отошла.

— Я не ребенок, мама. Конечно, я могу дать ответ на вопрос. — Она встала, расставив ноги, глубоко засунув руки в карманы халата.

— Итак... Ривис утверждал, что он пришел сюда прошлой ночью, чтобы повидаться с тобой. Вы были с ним вместе до того, как я нашел тебя одну в своей машине?

— Нет. Я не видела его с того самого неприятного случая в Куинто.

— Это все? — обратился ко мне Надсон.

— Все.

— Подойди и поцелуй на ночь свою маму, Кэти, — сказала Мод Слокум.

Девушка с явной неохотой подошла к матери и поцеловала ее в щеку.

Руки Мод потянулись к ней, обняли ее. Девушка быстро высвободилась из объятий и направилась к двери.

Надсон смотрел на обеих так, словно он и не подозревал о существующем между ними напряжении. Казалось, он получил истинное удовольствие от лицезрения этой вынужденной, лишенной любви сделки-поцелуя. Он вышел из комнаты вслед за Кэти с застывшей на лице улыбкой и с пылающей сигарой, торчащей во рту.

Я опустился на диван рядом с Мод Слокум.

— Ривис крепко сел на мель. Надсон... упорен.

— Вы все еще не удовлетворены? — отозвалась она.

— Поймите, Ривис для меня ровно ничего не значит. Меня беспокоит общая картина: в ней слишком много несоответствий. Кстати... Вы знаете человека по имени Уолтер Килборн?

— Снова вопрос, мистер Арчер? — Она потянулась к серебряному портсигару, лежавшему на столике рядом. Руки плохо слушались ее, и портсигар упал на пол. Сигареты рассыпались, я принялся их подбирать.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, не беспокойтесь... Все у меня распадается на части, все вообще, так что несколько сигарет на полу — это самое незначительное из моих огорчений.

Я продолжал подбирать сигареты.

— А какое самое большое? Все еще то письмо, которое вы мне дали?

— Вы задаете мне так много вопросов, мистер Арчер. Хотелось бы мне знать, что заставляет вас это делать. Страсть к справедливости, страсть к правде?.. Вы видите, теперь я спрашиваю, я поменялась с вами ролями.

— Не знаю, почему вам интересно это узнать.

Я положил на стол вновь заполненный портсигар, зажег две сигареты, одну для нее, другую для себя.

Она благодарно затянулась. Ее ответ сопроводило облачко дыма:

— Потому что я не понимаю вас. Вы достаточно умны и представительны, чтобы у вас была работа получше и большего веса, что ли.

— Как у вашего друга Надсона? Я пять лет работал в департаменте муниципальной полиции, а потом бросил службу. Слишком много случаев, когда официальная версия не согласовывалась с фактами, которые были мне известны.

— Ральф — честный человек. Всю свою жизнь он работает в полиции, и у него осталась, все еще осталась совесть.

— Вероятно, две совести. У многих из хороших полицейских есть общественная совесть и частная совесть. У меня же осталась только частная совесть, вещь неказистая, но зато своя.

— Я не ошиблась на ваш счет: вами движет страсть к справедливости.

— Не знаю, что такое справедливость, — сказал я. — Хотя... правда меня интересует. Не правда вообще, а правда конкретная: кто сделал, что, когда, почему. Особенно почему. Например, мне хотелось бы знать, почему вас так заботит, интересуюсь ли я справедливостью. Может быть, вы хотите таким путем попросить меня отказаться от нашего дела?

Некоторое время она сидела в полном молчании.

— Нет. Это все не то. У меня самой сохраняется доля уважения к правде. Женское уважение: я хочу знать правду, если только она не причиняет слишком большую боль. И я просто, признаться, побаиваюсь немного человека, который очень сильно заботится о правде. Вас ведь действительно заботит, виновен Ривис или нет...

— А разве это не волнует Надсона и оставшуюся у него совесть?

— Не знаю. Происходит вообще слишком много такого, чего я не понимаю. ("Это нас объединяет", — подумал я.) Например, мой уважаемый супруг удалился к себе и отказывается попадаться кому бы то ни было на глаза. Он утверждает, что проведет остаток жизни в своей комнате, как Марсель Пруст. — Ненависть мелькнула в глазах Мод, глазах цвета морской волны. И тут же исчезла, как плавник акулы в морских волнах.

Я загасил свою сигарету, вкус которой (на пустой-то желудок) был слишком острым.

— Этот Марсель... как его там, он ваш друг?

— Теперь вы снова собираетесь ломать комедию?

— У вас дома, по-моему, такая мода. Вы определенно желаете вести беседу о каких-то абстракциях вроде правды и справедливости. Но не сообщили мне ни одного факта, который мог бы мне помочь выяснить, кто написал письмо или кто убил вашу свекровь.

— Ах, письмо... Мы снова вернулись к письму.

— Миссис Слокум, — сказал я, — письмо писалось не обо мне. Оно писалось о вас. Вы наняли меня, чтобы я выяснил, кто его написал, помните? — С того времени случилось столько всего... Теперь все это кажется не важным.

— Теперь, когда она мертва?

— Да, — холодно ответила Мод. — Теперь, когда она мертва.

— А не приходило ли вам на ум, что автор письма и убийца могут быть одним и тем же лицом?

— Нет. Я не вижу тут никакой связи.

— И я тоже не вижу. Если бы со мной сотрудничали, я смог бы ее разглядеть. То есть: если вы рассказали бы мне все, что знаете об отношениях между людьми в этом доме.

Она пожала плечами с усталой покорностью.

— Я не могу, как Кэти, требовать для себя освобождения от ответов на вопросы под предлогом крайней молодости. Но я очень устала. Что вы хотите знать?

— Как давно вы знаете Надсона и насколько хорошо?

Она смерила меня еще одним своим долгим, "зондирующим" взглядом (я уже успел к ним приноровиться).

— Год. Последний год. Или около того, и вовсе не так близко.

— Вчера вы упомянули о подруге по имени Милдред Флеминг. Возможно, она расскажет мне другую историю вашего знакомства.

Она холодно заметила:

— Думаю, вы несколько нарушаете приличия, мистер Арчер.

— Очень хорошо, мэм, будем впредь играть по джентльменским правилам.

Оба, мэм!

— Ладно, я скажу вам кое-что... Я знаю Уолтера Килборна. Честно говоря, я видела его сегодня.

В холле послышались тяжелые шаги Надсона, его покатые плечи и мощный торс загородили дверной проем.

— Я наконец выгнал шерифа из постели. Он встретится с нами.

— С вами, — поправил я. — Не со мной. Миссис Слокум была сейчас настолько любезна, что предложила мне еще бокал, а он мне крайне необходим. Утром я представлю шерифу заявление. Возьмите с собой паренька. Его зовут Массельман, Бад Массельман, он в моей машине и теперь скорее всего спит. Вы еще можете обнаружить четкие следы в том месте, где грузовик развертывался, чтобы перегородить дорогу.

— Огромное спасибо за великолепное предложение.

В его тоне прозвучала ирония, но, мне кажется, он остался доволен, что я не поеду с ним. Они с шерифом смогут тогда побродить вокруг места преступления, подобрать останки, отвезти их в город и — ничего иного не делать.

— Посмотрите, чтобы у мальчика было где выспаться, хорошо? И передайте ему от меня вот это, я ему остался должен.

Надсон взял у меня десятидолларовую бумажку.

— О'кей, Арчер. Спокойной ночи, миссис Слокум. Я ценю ваше сотрудничество.

— Я тоже, Ральф.

"Давние любовники, — снова подумал я, — играют с двойной осмотрительностью, в паре".

Надсон ушел. Мы снова остались вдвоем. Мод Слокум поднялась с дивана, взяла мой пустой бокал.

— Вы действительно хотите что-нибудь выпить?

— Немного, пожалуйста. И с водой.

— И я составлю вам компанию. Без воды.

Она налила из графина виски, в два пальца мне и в четыре себе. Выпила свой виски залпом.

— Чего я действительно хочу, так это информации о Килборне, — сказал я, медленно потягивая содержимое своего бокала.

— Несчастный искатель правды, — неожиданно произнесла она, совсем не по правилам джентльменской игры. Тяжело и небрежно она опустилась на диван рядом со мной. — Я ничего не знаю об Уолтере Килборне, я имею в виду — ничего, что могло бы говорить против него.

— Это разъяснение уникальное, я полагаю. Где видели вы его сегодня вечером?

— В ресторане "Бодвок", в Куинто. Я думала, что Кэти заслуживает... чего-то отвлекающего от мрачного дня, который она провела с полицией и... с отцом. Ну, я и повезла ее в Куинто пообедать. И увидела в ресторане Уолтера Килборна. Он был вместе с белокурым юным созданием, очень милым... — Со своей женой. Вы с ним ни о чем не разговаривали?

— Нет. Он не узнал меня, а я никогда ему не симпатизировала. Я спросила старшего официанта, откуда он здесь. Очевидно, его яхта стоит в гавани.

Это было то, что мне нужно. Усталость высосала из моего тела энергию и перешла в наступление на мою волю. Но оставались еще вопросы, которые мне нужно было задать.

— А как получилось, что вы его знаете?

— Года два назад он хотел заключить деловое соглашение с моей свекровью, взять на пробу нефть на ее ранчо. Это было, когда открыли месторождение нефти по другую сторону долины, эту сторону еще не трогали. Целая компания мужчин прибыла сюда вместе с Килборном и провела несколько недель на нашей территории, вырывая ямы и ставя взрывчатые заряды и приборы... Я забыла техническое название...

— Сейсмограф?

— Сейсмограф. Они нашли тогда, что нефть очень хорошая, но сделки не получилось. Мама, — губы Мод, округлившись, выпустили изо рта это слово так, будто у того был какой-то странный и неприятный привкус, — мама решила, что нефтяные вышки заслонят ей изысканный вид. И разорвала с Килборном все связи. Конечно, здесь сыграло роль и другое: ей не понравился мужчина, не думаю, чтобы она отнеслась к нему с доверием... Так мы и продолжали жить в благородной бедности.

— А другие компании?

— Она вообще не захотела сдавать участок кому бы то ни было. Но первый отказ был дан Килборну.

Рука Мод слепо потянулась за сигаретой. Я достал одну из портсигара, вложил ее между пальцев Мод. Она курила бестолково, как ребенок, — видно, виски вместе с усталостью тяжело действовали на нервную систему.

Я задал ей главный вопрос, который причинил бы ей боль, будь она трезвой и собранной, и внимательно глядел в лицо, ожидая, какой он произведет эффект:

— А вы не хотели жить дольше в благородной бедности, не правда ли? Вы и ваш муж связались бы с Килборном. Так? Не это ли причина, почему он сейчас заперся наверху?

— Это не приходило мне в голову, — неуверенно сказала Мод. — Хотя... Знаете, именно это мы и сделаем. Я должна поговорить об этом с Джеймсом. Она закрыла глаза.

Я пожелал Мод спокойной ночи и оставил ее.

Глава 18

Нижний этаж дома тускло освещало бра, висевшее в холле между входной дверью и дверью на кухню. Полутемно было под лестницей, ведущей в верхние комнаты. В этом "алькове" на низком столике рядом с телефонным аппаратом я увидел справочник абонентов из Куинто и Нопэл-Велли. Открыл его на букве "Ф". В справочнике значился только один Фрэнкс — Симеон Дж., проживающий на Тэннер-тэррас, 467. Я набрал его номер. На другом конце провода один за другим прозвучало шесть гудков. Затем — резкий, грубый голос:

— Говорит Фрэнкс. Это с участка?

Мне было, что сказать этому Фрэнксу, но я сдержался.

— Алло, алло, — повторил он. — Фрэнкс слушает.

Я повесил трубку.

Тут до меня донесся легкий шорох, кто-то спускался по лестнице над моей головой — звук усиливался самой лестницей. Лицо, бледное, как луна, на фоне облака волос, возникло над перилами.

— Кто здесь?

— Это Арчер. — Я вышел из-под лестницы, чтобы девушка могла меня видеть. — Ты еще не в постели, Кэти?

— Я боюсь закрыть глаза. Закрою — и предо мной сразу встает лицо бабушки. — Кэти обеими руками схватилась за дубовые перила. — А что вы делаете?

— Звоню по телефону. Теперь уже закончил.

— Я слышала, как перед вами звонил мистер Надсон. Это правда, что Пэт мертв?

— Да... Он тебе нравился?

— Иногда... Иногда он был довольно мил. Он был очень веселым человеком. Учил меня танцевать... Только не рассказывайте об этом папе, ладно? Ведь не он убил бабушку, правда?

— Не знаю. Я так не думаю.

— Я тоже. — Она словно украдкой заглянула в глубину холла, задавленного тенями. — Где все остальные?

— Надсон ушел. Твоя мама в гостиной. Она там заснула, наверное.

Кэти поглубже запрятала руки в мягкие складки халата.

— Во всяком случае, я рада, что он ушел.

— Мне тоже надо сейчас идти... С тобой будет все в порядке?

— Да, со мной будет все в порядке. — Кэти сошла вниз, ее ладони скользнули по перилам. — Я разбужу маму и отправлю ее спать в постель, так будет лучше.

— Возможно, так будет лучше.

Она проводила меня до двери.

— Спокойной ночи, мистер Арчер. Прошу прощения, что была с вами груба прошлой ночью. У меня тогда было такое чувство, будто что-то должно случиться. Знаете, я могу предчувствовать, — по крайней мере, так мне говорят. Я вроде собаки, которая воет на луну, когда в воздухе пахнет бедой.

— Но прошлым вечером ты не видела Ривиса...

— Нет. Я боялась, что он может прийти... ненавижу всякие сцены... но он не пришел. — Палец Кэти начертил крест на задрапированной в шелк груди. — Пересеки мое сердце и надейся на смерть! — Она засмеялась внезапно, какая-то напряженная веселость появилась на лице:

— Ужасные слова: "надейся на смерть", не правда ли?

Я сказал:

— Спокойной ночи, Кэти.

Номер 467 по Тэннер-тэррас... Он представлял собой белый одноэтажный летний дом с верандой в одном из наиболее дешевых районов и был окружен дюжиной таких же домов. У всех — покосившиеся крыши, никуда не годные оконные ставни, а пространство между жилищами устилали какие-то жалкие растения, топтать которые было право не жалко.

У сержанта Фрэнкса горел свет. Он просачивался из-за жалюзи и разбрызгивался по нерукотворной лужайке.

Я проехал мимо сержантского дома, развернул машину на первом перекрестке и остановился в футах ста.

Фрэнкс был полицейским. На своей собственной территории он мог мне доставить некоторые неприятности, а я совсем не был к ним расположен. Я выключил мотор, погасил освещение и откинулся на сиденье, как бы собираясь слегка вздремнуть, но при этом держать ситуацию под контролем. Приближающийся звук мотора вскоре пробудил меня, и мгновение спустя на улицу вырвалась широкая полоса света от передних фар чужой машины. Полоса метнулась в сторону, выпрямилась и замерла напротив дома Фрэнкса. Я увидел три голубые лампочки, какие обычно бывают на такси. Из задней кабины автомобиля неуклюже выбрался мужчина и направился к дому. Шел скособочившись; при тусклом освещении мне показалось, что идет калека. Входная дверь отворилась прежде, чем человек преодолел низкие бетонные ступеньки. Он прошел в освещенный входной проем. Это был невысокий полный мужчина, одет в коричневую куртку, видно из конской кожи. С правой стороны куртка оттопыривалась, пустой правый рукав болтался свободно.

Дверь закрылась за ним. Такси развернулось и снова остановилось напротив дома. Фары выключились. Выждав минуту-две, я вышел из своей машины, бесшумно подошел к чужой. Таксист вытянулся на сиденье, ожидая, когда снизойдет сон.

— Вы заняты?

Он ответил, не открыв глаз:

— Сожалею. Я должен буду ехать обратно.

— Куда?

— В Куинто.

— Как раз туда мне и нужно.

— Извините, мистер... Эта машина из Куинто. Я не могу брать пассажиров из Нопэл-Велли.

— Можете, если не имеете ничего против меня.

— А... какой тариф? — Глаза раскрылись. Они были голубые, большие, чуть не выскакивали наружу.

Я показал таксисту десятидолларовую бумажку.

— Вот ваш... тариф.

Бумажка трещала у меня в пальцах, будто ее охватывал огонь, вызванный взглядом шофера.

— Идет! Все будет о'кей, коли тот парень не будет возражать. — Шофер наклонился, чтобы открыть мне дверцу.

Я сел в машину.

— Он не станет возражать. Куда в Куинто он собирался ехать?

— Не знаю, я его встретил, когда он шел по дощатому настилу на пляже.

— Вы его раньше видели?

Этот вопрос весил больше, чем сотня других. Таксист поглядел на меня.

— Вы полицейский?

— Это не принято доказывать.

— Послушайте, мистер, я ведь не брал ваших денег. Я даже не сказал вам, что возьму деньги. И точно, не дотронусь до них! Так как насчет того, чтоб выйти и оставить меня в покое? Я пытаюсь вести честную жизнь, черт возьми.

— Хорошо, я выйду, а вы отправляйтесь назад в Куинто.

— Черт побери, поездка туда стоит семь долларов. — Можете взять их отсюда. — Я опять вытащил десятидолларовую бумажку.

Он отвел глаза.

— Н-ну, не знаю... Н-ну, благодарю...

— Тогда езжайте быстрее. Над этим местом собираются тучи, и не стоит ждать, когда хлынут неприятности.

И засунул десять долларов между спинкой сиденья и подушкой...

Я вернулся в свой автомобиль и принялся ждать. Вскоре появился обладатель кожаной конской куртки с пустым рукавом. Он пожелал спокойной ночи кому-то из своих собеседников в доме и двинулся к улице. Уже на тротуаре заметил, что его машина исчезла.

Он поглядел направо, налево, взмахнул левой рукой, громко выругался, сообщив, что возьмет грех на душу, но обязательно кое с кем посчитается. Когда он поглядел на дом, свет уже погас. Криво пожав плечами, он направился по улице пешим ходом. Я предоставил ему возможность пройти примерно квартал, затем завел мотор и, не спеша, поравнялся с ним. Пистолет лежал на сиденье рядом со мной.

— Может подбросить? — я изменил свой голос.

— Пожалуй.

Он сошел с тротуара на проезжую часть, попал в пятно света от уличного фонаря. Выкрашенный масляной краской столб отбрасывал тень на темное широкое лицо, на котором блестели глаза.

— В Куинто?

— Какая удача, что... — Он узнал меня или мою машину, и фраза так и осталась неоконченной. Левая рука скользнула к карману куртки.

Я широко распахнул дверцу и взмахнул пистолетом. Его пальцы теребили кожаную пуговицу в клапане кармана.

— Садись, — приказал я. — Ты ведь не хочешь, чтобы с левой рукой случилось то же самое, что с правой. У меня страсть к симметрии, учти. Он сел в машину. Я медленно въехал в темное пространство между уличными фонарями, остановил машину у тротуара. Переложив пистолет в левую руку (сосед оставался на прицеле, вел себя тихо), я извлек из кармана его куртки тяжелый револьвер, пахнущий свежей краской. Добавил его к уже собранному арсеналу, лежавшему у меня в отделении для перчаток.

— Ну вот, теперь все в порядке.

Мой сосед дышал как бык.

— Тебе не следует заходить слишком далеко, Арчер. Лучше охоться на своей территории... пока с тобой ничего не случилось.

Я ему сказал, что мне нравится охотиться и в этих местах. Из левого кармана кожаной куртки я вытянул бумажник и расстегнул его. Посмотрел, в свете приборной доски: в его водительских правах стояло имя Оскара Фердинанда Шмидта.

— Оскар Фердинанд Шмидт... — очень благозвучно. Как нельзя лучше вписать такое имя в заключение по делу об убийстве.

Оскар Фердинанд посоветовал мне пойти переспать с мужчиной. Я сдержал жгучее желание ударить этого Шмидта. Рядом с водительскими правами в бумажнике его была маленькая синяя карточка в конвертике из прозрачного целлулоида, она свидетельствовала о том, что Оскар Ф.Шмидт является специальным служащим Компании Тихоокеанских Очистительных Заводов. Были в бумажнике и деньги, но не крупнее двадцати долларов. Я засунул доллары в его карман, а бумажник — в свой.

— Я хочу получить назад свой бумажник, — тихо сказал Оскар Ф.Шмидт, или мне будет в чем тебя обвинить.

— Пожалуй, скоро тебе будет не до того. Придется позаботиться о собственной шкуре. Шериф собирается отыскать твой бумажник в кустах около Нотч-Трейл.

С минуту сосед сидел в полной тишине, если не считать скрипа кожаной куртки.

— Шериф вернет мне его, не задав ни одного вопроса, — разомкнул он уста наконец. — Как, по-твоему, был он избран, твой шериф?

— Теперь я знаю, Оскар. Но случается, что линчеванием интересуется ФБР. Или у тебя есть рука и там?

Когда он ответил на этот вопрос, его хриплый голос изменился, в нем появились тоненькие обертоны испуга.

— Ты сумасшедший, Арчер, если попытаешься нас продать.

Я ткнул в него дулом пистолета так, что он хрюкнул.

— С тобой покончат в суде раньше, чем вы что-то сделаете со мной...

Так я хочу, Шмидт, чтоб ты кое-что мне рассказал. Сколько ты заплатил Фрэнксу за информацию и кто дал тебе деньги?

Его мозг работал с трудом. Я почти слышал, как в его извилинах что-то поворачивалось, останавливалось, потом снова медленно поворачивалось.

— Ты отпустишь меня, если я скажу?

— На этот раз — да, отпущу. У меня нет сейчас возможности возиться с тобой.

— И вернешь мне бумажник?

— Нет, бумажник и револьвер останутся у меня.

— Я не стрелял из него. Ты тогда заметил?

— И никогда больше не будешь.

Его мозг снова зашурупил. Сосед аж вспотел, и в машине стало невозможно дышать. Мне захотелось, чтобы он убрался поскорее.

— Деньги мне дал Килборн, — наконец изрек он. — Думаю, там было пять сотен... Ты просто сумасшедший, если собираешься продать Килборна.

— Выходи из моей машины.

* * *

В том месте, где Тэннер-тэррас выходила на дорогу, ведущую к перевалу, я свернул налево и поехал назад в Нопэл-Велли, вместо того, чтобы свернуть направо, в сторону Куинто.

События развивались быстрее, чем я ожидал. Так быстро, что я не мог их контролировать в одиночку... Итак, дело представлялось таким образом: Килборн решил вести двойную игру, в которой, надеялся, ни один журналист его не уличит, — он заплатил Ривису, чтоб отделаться от миссис Слокум, а потом заплатил Шмидту, чтобы отделаться от Ривиса. Логично? Да, мне не нравилась эта гипотеза, она объясняла наиболее очевидные факты — убийства, деньги, — но не давала ключа к разгадке всего остального. Тем не менее лучшего варианта, за который я мог бы зацепиться, не было. Во всяком случае, я не мог действовать дальше, не посоветовавшись с клиентом. Сама жена Джеймса Слокума не была вне круга подозрений, но не стала же она звать меня для того, чтобы я затянул петлю вокруг ее красивой шейки.

Вот и центральная улица Нопэл-Велли, почти опустела, все злачные места закрыты. Несколько припозднившихся пьяных джентльменов совершали рейс по тротуарам. Видимо, они не расположены были провести здесь остаток ночи и встретить рассвет, некоторые уверяли своих дам, что развлечения будут продолжаться, черт возьми, что и в темных стенах есть двери, за определенную плату открывающие путь в романтические миры. Дамы были из тех, что редко появляются при дневном свете.

Я затормозил около заведения Антонио — мне показалось, что там теплится огонек. В моем потайном кармане лежало десять тысяч долларов, возникновение которых мне было бы очень трудно объяснить, если бы меня застукали с ними и заставили раскошелиться полицейские. Еще трудней мне было бы остаться в живых, знай про эти деньги кто-нибудь другой, из тех, кого полицейские обязаны ловить и преследовать. Я обернул помятый коричневый сверток газетным листом и перевязал тесьмой... Я разговаривал с Антонио только один раз и не знал его полного имени, но он был тем человеком, кому я решил довериться в Нопэл-Велли.

Он подошел к завешенной шторой двери, когда я тихонько постучал в ее зеркальное стекло с тротуара, и открыл ее на три-четыре дюйма — настолько позволяла цепочка.

— Кто там? — Лицо Антонио оставалось в тени.

Я показал ему себя.

— Мне очень жаль, но я не работаю после часа ночи.

— Я пришел не за тем, чтоб выпить, я прошу оказать мне услугу.

— Услугу какого рода?

— Подержите это до завтра в своем сейфе. — Через узкую щель я просунул ему край свертка.

Он не прикоснулся к свертку.

— Что это за пакет?

— Здесь деньги. Много денег. — Кому принадлежат эти деньги?

— Я пытаюсь это выяснить. Возьмете их на хранение на короткий срок?

— Вам следовало бы отнести их в полицию.

— Я не доверяю полиции.

— А мне?

— Как видите.

Он взял у меня сверток:

— Я сохраню их. Для вас... Кроме того, я должен извиниться за то, что произошло тут у меня вчера вечером...

Я сказал, чтоб он о том забыл.

Глава 19

Дом на холме стоял темный и безмолвный. Не чувствовалось никакого движения внутри дома, все было тихо и снаружи, слышались только посвистывающие вздохи цикад, что подымались с земли и падали в траву. Я постучал в дверь и стал ждать ответа, дрожа от холода: безветренная ночь была прохладной. Впрочем, насекомые вздыхали и свистели словно ветер в ветвях осенних деревьев. Я толканул дверь. Но она оказалась заперта. Я снова постучал.

Прошло довольно много времени, прежде чем я смог различить свет в холле, тут же над моей головой зажегся фонарь входной двери, и дверь стала отворяться — медленно, дюйм за дюймом.

Миссис Стрэн, — затуманенными и покрасневшими ото сна глазами, — долго приглядывалась ко мне:

— Это мистер Арчер?

— Да... Мне надо срочно повидать миссис Слокум.

Пальцы экономки стали теребить воротничок шелкового халата. В его отворотах на груди виднелась фланелевая ночная рубашка в розовый цветочек. — Миссис Слокум умерла. — В ее хмуром взгляде я увидел горе.

— Нет, я должен увидеть Мод Слокум. Я простился с ней часа два назад.

— О, вы имеете в виду молодую миссис Слокум... Я полагаю, она в постели. Спит. Что и вам следовало бы делать сейчас. В столь позднее время...

— Я это знаю. Но мне обязательно надо ее увидеть. Не можете ли вы разбудить ее?

— Не знаю, должна ли я это делать. Она рассердится.

— Я тогда сам разбужу ее, мне придется так поступить!

— Боже милостливый, нет! — Миссис Стрэн сделала было движение, собираясь закрыть передо мной дверь, потом вдруг передумала:

— Это важно? — Вопрос жизни и смерти! — чуть не выкрикнул я, не зная, правда, чьей жизни и чьей смерти.

— Ладно, входите. Я попрошу ее спуститься.

Экономка оставила меня в прихожей и удалилась шаркающей походкой. Уложенные крендельком на затылке две ее поседелые косы показались мне жесткими и сухими, как старый забытый цветок.

Миссис Стрэн возвратилась ко мне довольно скоро, она спала с лица, тревога так и читалась в глазах.

— Ее дверь заперта. Она не отвечает.

Я поспешил за ней к лестнице, что вела наверх.

— У вас есть ключ?

— От той двери? Нет. — Миссис Стрэн задыхалась. — Там запирают изнутри, на задвижку.

Не без труда мы проследовали вверх по лестнице, потом экономка, оставаясь все время впереди, провела меня по лестнице вниз, в холл, к двери, составленной из тяжелых дубовых панелей. Я надавил на дверь плечом — она не поддалась.

Экономка заняла мое место у двери и крикнула:

— Миссис Слокум! — В ее надтреснутом голосе прозвучало отчаяние.

— Вы уверены, что миссис Слокум там? — спросил я.

— Она должна быть там. Дверь заперта оттуда.

— Придется выломать. Есть у вас железный лом или рычаг, что-нибудь такое, все равно?

— Пойду посмотрю. В кухне есть какие-то инструменты.

Я выключил в холле свет и тогда увидел, что в запертой спальне свет не был погашен. Я снова припал к двери и прислушался. Ни храпа, никаких вздохов, какие бывают после неумеренно потребленного алкоголя, — никаких звуков. Мод Слокум спала очень крепко.

Вернулась миссис Стрэн, узел ужаса и угрызений совести. В обеих — все в крупных венах — руках она держала стальной брус с плоским концом, похожий на инструмент, которым вскрывают чемоданные замки, когда ключи потеряны. Я вставил плоский конец в щель между дверью и косяком, приподнял брусок, что-то треснуло, панели поддались, я сдвинул инструмент чуть влево, нажал сильнее. Замок выскочил из гнезда, и дверь открылась.

Я вошел в комнату Мод.

Справа от меня у стены стояло трюмо с тремя зеркалами, слева, у окна, — огромная крытая кровать, застеленная так, что не было ни одной вмятинки. Рядом, на полу лежала Мод Слокум. Ее лицо было темно-серым, с синеватым оттенком, как на одной картинке Ван Гога, где изображен какой-то сумасшедший человек. Прекрасные белые зубы Мод блестели между полураскрытыми пурпурными губами и превращали темное это лицо в какую-то гротескную маску.

Я опустился на колени, пощупал у женщины пульс и послушал, бьется ли сердце.

Мод Слокум была мертва.

Я поднялся и повернулся к экономке, которая медленно входила в комнату, будто что-то тяжелое давило на нее.

— Что случилось? — И голос прервался, она уже знала ответ.

— Миссис Слокум умерла. Звоните в полицию, попытайтесь связаться с Надсоном.

Миссис Стрэн повернулась к двери из комнаты, и ветер смерти вынес ее.

Тут же вошла Кэти. Я попытался своей фигурой заслонить от нее труп. Девушка остановилась и встала в белой шелковой ночной рубашке вытянутая в струнку, стройная и гибкая. Взгляд ее обвинял.

— Что здесь случилось? — строго спросила она.

— Твоя мама умерла. Возвращайся к себе, в свою комнату. Все ее тело напряглось и вытянулось еще сильнее.

— У меня есть право остаться.

— Уходи отсюда! — Я сделал шаг к ней.

Кэти увидела то, что лежало за моей спиной.

— Как она может быть мертва? Я... — горе перехватило дыхание, и Кэти смолкла.

Я приобнял ее, повернул ее дрожащую спину к себе, лицо к двери.

— Кэти, я ничего не могу сделать сейчас для тебя. Тебе надо пойти к отцу.

Всхлипывая, она сказала:

— Он не выйдет, он говорит, что не может подняться с постели.

— Ну, тогда ложись к нему в постель.

Я ляпнул, не подумав, получилось двусмысленно, ее реакция потрясла меня: ее маленькие кулачки забарабанила по моему лицу с такой яростью, что я потерял равновесие.

— Как вы смеете говорить про такие грязные вещи?!

И добавила одно англосаксонское словцо, которое у нас знает каждая школьница...

Я вернулся в комнату, где на полу лежала безмолвная женщина. Ковер из овечьей шерсти загнулся под ее плечом, словно Мод в конвульсии нарушила его покой. На Мод было то самое платье, в котором я ее видел на приеме гостей, оно задралось, обнажив загорелые бедра. У меня был порыв расправить платье, прикрыть ноги, которыми я восхищался. Но мое профессиональное воспитание не разрешило: Мод Слокум принадлежала теперь полиции.

Свет в комнате исходил от настольной лампы с двойным абажуром. На письменном столе рядом с лампой еще стояла незакрытая портативная пишущая машинка, из ее зева торчал лист белой бумаги. Напечатано было всего несколько строчек. Я обошел тело, чтобы прочитать их.

"Дорогой мой! Я знаю, что я трусиха. Есть вещи, сам вид которых для меня невыносим и с которыми я не могу ужиться. Поверь мне, что любовь была и всегда будет самое лучшее, что существует на свете. Во всяком случае, я получила свою долю...

Я думаю, что это стрихнин, так я поняла из рецепта Оливии Слокум. Я знаю, я не была доброй и милой, но, знаешь, может быть, теперь-то уж никому не нужно будет критиковать меня. Я чувствую, что не могу больше писать, мои руки..."

Это было все.

Тут же я увидел открытый маленький зеленый пузырек, рядом его черную металлическую крышку. На этикетке были изображены красный череп и скрещенные кости. Далее значилось, что лекарство, выписанное доктором Сандерсом для миссис Оливии Слокум, изготовлено в аптеке Нопэл-Велли четвертого мая сего года и должно применяться по назначению. Не дотрагиваясь до пузырька, я заглянул внутрь и обнаружил, что он пуст.

На столе больше ничего не было. Я обратил внимание на широкий белый ящик. Отодвинул мешавший мне стул и, взяв в руку носовой платок, чтобы не оставить отпечатки пальцев, наполовину выдвинул ящик. Там лежало несколько заточенных карандашей, початая губная помада, шпильки, пластмассовые серьги, рассыпанная стопка бумажек, в основном магазинных квитанций и рецептов. Банковская книжка... банк Нопэл-Велли... Я пролистал ее: баланс в триста тридцать шесть долларов с центами после того, как за два дня перед тем было снято со счета двести долларов. Еще раз концом сломанного карандаша, я поворошил бумажки. Вот — письмо, напечатанное на бланке студии "Уорнер Бразерс".

"Привет, Мод, моя девочка!

Прошла прорва времени (как говаривал старый хозяин, пока его не упрятали в холодную-холодную землю, ну и кстати хочу заметить, что я никогда не любила этого старого черта), в течение которого я не получала от тебя известий. Подружка, сломай ты эту противную пишущую машинку и распусти волосы. Как проходит последняя кампания против клана Слокумов, и как там Он? Со своей стороны могу заметить, что у меня все в порядке. Мистер Биг перевел меня в сто двадцатую, и на прошлой неделе он сказал Дону Ферджеону, который сказал своей секретарше, которая сказала мне, что я никогда не делаю ошибок (за исключением ошибок в сердечных делах, ха-ха, это правда, но над чем я смеюсь?). Но самая большая новость, догадайся, что бы это могло быть, и спрячь свою догадку поглубже под шляпку, если ты только ее носишь: Англия, моя милая! В следующем месяце мистер Биг будет ставить в Англии картину и собирается взять меня с собой!!! Так что выныривай-ка лучше из своих семейных дрязг и разбирательств в какой-нибудь из этих великолепных деньков, и мы устроим большой праздничный обед в "Массо". Ты знаешь, где меня найти.

Да, и еще, мои наилучшие пожелания Кэти, и ты знаешь, что я думаю обо всей остальной компании Слокумов. До скорой встречи".

Даты под письмом не было, подпись была: "Милли". Я поглядел на лежащую на полу женщину.

Состоялся ли обед? Хотел бы еще узнать: уехала ли Милдред Флеминг в Англию и много ли знает она о "Нем". "Он" больше смахивал на Надсона, чем на Бога. А Надсон скоро будет здесь.

Я выдвинул ящик поближе к себе. Сложенная газета застряла было в щели между дном и задней стенкой ящика; скользнув вниз, она почти исчезла из виду. Я вытащил ее на свет Божий и развернул. Вот длинная колонка текста, а над ней напечатаны фотографии двух мужчин. Один из них Надсон, а другой — молодой темнокожий человек в измятой белой рубашке. Заголовок гласил: "Захвативший преступника и бежавший из тюрьмы".

"Лейтенант Ральф Надсон, из чикагской полиции, задержал Чарльза "Кеппи" Мариано, признанного виновным в убийстве трех человек и в прошлый понедельник сбежавшего из исправительного дома в Джолиет. Лейтенант Надсон выследил его в "Скид-Роу" и на следующий день взял под стражу".

В заметке сообщались детали этого подвига, и я медленно и внимательно прочел весь текст. Подвиг совершен двенадцатого апреля.

Я снова сложил газету, положил ее туда же, где нашел, и задвинул ящик.

Записка, отпечатанная на машинке... Что-то в ней было странное, такое, что я не мог сразу определить, но что нужно было объяснить. Не имея ясного представления о том, зачем я это делаю, я тем не менее вынул из внутреннего кармана пиджака письмо, которое дала мне Мод Слокум, развернул и положил его на стол рядом с машинкой. "Дорогой мистер Слокум", — начиналось оно. Это было как память о чем-то, что я слышал очень давно. Еще до войны я услышал: "Лилии, источающие запах гнили, хуже, чем простая сорная трава". Скоро такой запах будет источать тело женщины, лежащей на полу... письмо? о ней? Какое теперь значение имеет это письмо?

Мое внимание сосредоточилось, однако, на первом слове: "Дорогой". Я перевел взгляд на бумагу в каретке пишущей машинки: "Дорогой мой", потом всмотрелся в письмо на столе. Два "дорогих" были абсолютно одинаковы: заглавная "Д" каждого из них немного отступала от ряда других букв в строке, а у "р" был едва заметен разрыв в середине изгиба. Хотя я не эксперт по сличению шрифтов пишущих машинок, но мне показалось, что предсмертная записка Мод Слокум и письмо, адресованное ее мужу, напечатаны на одной и той же машинке.

Я пытался понять смысл, который мог крыться за этим сходством. Но тут раздались тяжелые шаги за дверью, которую я взломал, и вошел Надсон. Я стоял и смотрел на него, как хирург изучает лежащее под ножом животное, которое подвергнется вивисекции. Надсон смотрел не на меня. Он увидел тело Мод на полу, его всего согнуло, и он почти упал, но взял себя в руки и выпрямился. Прислонился к дверному косяку. Одетый в форму полицейский заглянул через его плечо в комнату. Надсон почти захлопнул дверь перед носом своего подчиненного.

Он повернулся ко мне. Кровь отхлынула от его лица, и кожа приобрела грязно-желтый оттенок.

— Мод мертва? — Звук обычно мощного голоса был слабым и болезненным.

— Стрихнин действует быстро.

— Как вы узнали, что это стрихнин?

— Взгляните на нее. И, кроме того, в пишущей машинке оставлена записка. Думаю, она предназначалась для вас.

Он еще раз посмотрел на лежащее тело.

— Дайте мне записку.

Его плечи не отрывались от дверного косяка.

Я вытянул из машинки листок и передал ему.

Он прочитал его про себя, перечитал еще и еще раз вслух; его тяжелые губы медленно выговаривали слова. На лице проступил пот, собираясь в морщинах, словно слезы.

— Почему она захотела покончить с собой? — Усилие, которое он приложил для того, чтобы спросить об этом, исказили линию рта, которая, казалось, уже не сможет больше вернуться в нормальное положение.

— Это я должен спросить у вас об этом. Вы знали ее лучше, чем я.

— Я любил ее. Это правда. Думаю, она меня не любила... Недостаточно любила.

Горе заставляло его выговариваться, забыв, что я был здесь. Забыв, кто я. Сейчас он забыл, наверное, кто он сам.

Медленно он все это вспомнил. Войска перегруппировались и плотным кольцом встали вокруг каменной крепости — его эгоизма. Я увидел, как тяжелая мужская гордость приливала к его лицу, выпрямила рот, скрыла наполнившую глаза боль. Он сложил предсмертное письмо Мод и спрятал его в карман.

— Я только что вошел. Мы ни о чем не говорили. Вы не находили записку, — и с этими словами Надсон похлопал по карману.

— И вы — Георг Шестой, король Англии. А не экс-лейтенант Надсон из чикагской полиции.

Он сумел пересилить себя, оторваться от двери, придвинуться ко мне и правой рукой, схватив лацкан моего плаща, попытаться тряхнуть меня.

— Вы сделаете так, как я сказал!

Я легко сбросил его руку. Но при этом письмо, которое я держал, выскользнуло из пальцев и упало на пол. Он быстро наклонился, поднял его. — А это что?

— Это письмо. Из-за него меня и наняли. Оно было напечатано на той же машинке, что и предсмертная записка. Подумайте над этим... Когда закончите, поразмышляйте еще вот над чем. Ваш парень, Фрэнкс, получил пять сотен за информацию, что я еду сюда вместе с Ривисом. Ему заплатил Уолтер Килборн. Я могу назвать главаря этой группы линчевателей, он из людей Килборна.

— Вы слишком много говорите, Арчер.

С нетерпеливым ворчанием он прочел письмо, затем смял его и положил в карман, к другому.

— Вы уничтожаете улики?

— Я сказал, что вы говорите слишком много. Я буду разбираться со всеми уликами, что здесь находятся.

— Не надолго... Если угодно, можете принять это мое замечание как угрозу.

Он придвинулся ко мне снова.

— Кто кому угрожает? Вас мне уже хватит, Арчер. Можете теперь отправляться из города. Из моего города!

— Я остаюсь.

Лицо Кнудсона пылало. Какой все же неприятный запах, как у плотоядного животного, шел от хулигана-полицейского!

— Вы отправитесь из города сегодня же, сейчас же, ночью и не вернетесь больше сюда. Никогда! Я надолго могу вас упечь, Арчер. Вы ведь, например, насильно перевезли Ривиса через границу штата Калифорния: вы знаете, сколько за это полагается по закону?

Да, я сам связал себя и передал ему вот такого, связанного. Из глаз моих просочилась горькая влага и тоже загорелась на лице.

Его правая рука скользнула под пальто, за пистолетом в наплечной кобуре.

— Так уходите или остаетесь?

Я ничего не ответил, открыл дверь, прошел мимо. В невообразимой суматохе проносились у меня в голове картины погонь, разговоров, часы ожиданий.

Для Надсона надо подготовить другое место и другой час. Я за это возьмусь. Обязательно.

Глава 20

Внизу, у лестницы меня встретила миссис Стрэн.

— Мистер Арчер, кто-то хочет поговорить с вами по телефону. Какая-то женщина. Она уже довольно давно ждет у телефона, но мне не хотелось прерывать вашу беседу с начальником полиции.

— Правильно, — сказал я. — Это было бы государственным преступлением. Экономка посмотрела на меня непонимающе:

— Думаю, что она все еще у аппарата. Она сказала, что подождет... Как вы себя чувствуете, мистер Арчер? — вдруг спросила миссис Стрэн.

— Прекрасно, прекрасно.

В голове была гудящая пустота, а на дне желудка — плотный прокисший комок... Дело, которое я расследовал, отобрали у меня как раз в тот момент, когда оно начало распутываться. Я чувствовал себя прекрасно.

Я взял трубку:

— Арчер слушает.

— Пожалуй, вам не стоит отрубать мне голову за этот звонок. Вы спали?

— Голос сладко тянулся, словно дым от благовоний: Мэвис Килборн меня жалела, она готова была расплакаться от сочувствия ко мне.

— Да, мне снились кошмары. Мне снилась некая размалеванная девица, которая оказалась... карманным вором. А зовут ее — Несчастье.

Мэвис засмеялась: так звенит-позванивает горный ручей.

— Я не залезаю в чужие карманы. И я не та девица. В конце концов, я взяла то, что мне принадлежало... У вас не очень хорошее настроение, не ошибаюсь?

— Если сможете, докажите мне то, что сказали. Кстати, как вы узнали, что я здесь?

— Очень просто. Я звонила к вам домой и на работу, в Лос-Анджелес.

Мне дали этот телефон. Я не знаю, где вы находитесь, знаю только, что в Нопэл-Велли. А я вот в Куинто.

В разговор вклинился телефонист на линии, попросил еще десять центов. В трубке ясно послышался звон падающего жетона.

— У меня кончаются монетки, — сказала Мэвис. — Не могли бы вы приехать в Куинто, поговорить со мной?

— В три часа утра? Что за спешка? К тому же у меня в кармане ничего нет, кроме пистолета.

— Сейчас три тридцать. — Из трубки донесся шелест, сопровождавший ее зевок. — Я мертва.

— Не вы одна.

— И была бы очень рада, окажись у меня пистолет... Возможно, он понадобится вам...

— Для чего?

— Я не могу... по телефону. Мне нужно... чтобы вы кое-что сделали для меня. Согласны считать меня своим клиентом? — Снова раздался гудок на телефонной линии.

— У меня уже есть клиент, — соврал я.

— А вы не смогли бы работать для двоих? Я не гордая.

— Зато я гордый.

Она понизила голос:

— Я знаю, что с моей стороны очень некрасиво играть на ваших чувствах, Арчер. Но я должна была... Я сожгла тот фильм — и ничего не взорвалось...

— Забудьте о том, что было вчера. Неприятности могут случиться завтра.

— Вы мне действительно нужны, Арчер. Я не могу разговаривать голосом напуганной жертвы, но я правда боюсь.

— Чего?

— Я же говорю, что не могу... вот так, издали. Приезжайте в Куинто, и тогда я скажу. Пожалуйста, приезжайте.

Мы с Мэвис продолжали ходить по замкнутому кругу.

— Где вы находитесь?

— Сейчас на пляже, около ресторанчика, но лучше я встречу вас в другом месте. В гавани, знаете, там стоит такой большой столб...

— Да, знаю, — сказал я. — Прекрасное место для засады.

— Не говорите так. Я буду там, в конце мола. Ночью в это время там, надеюсь, будет пусто. Вы приедете?

— Через полчаса, — решился я.

* * *

В четыре утра Куинто выглядел совсем маленьким. Пустынные темные улицы сбегали вниз к пустынному темному океану. Воздух был удивительно чист, но на переднем стекле машины появились водяные капли, и запах моря, горький и свежий, вторгся ко мне в кабину из безлюдного города. Ночью на море стояла застава, наполненная холодными морскими ветрами и перемещающейся подводной чернотой.

Там, где 101-Олтертейн выбегала из города, на стоянке, в красноватом свете светофора, сгрудилось четыре-пять грузовиков. Словно буйволы у водоема. Я увидел склонившихся над ранним завтраком водителей и тонкобровую, с мордочкой мопса официантку, что стояла в дверях забегаловки с сигареткой во рту. С большим удовольствием я тоже остановился бы здесь, съел бы три яйца, немного поболтал бы с этими людьми, а потом отправился бы обратно, в мотель, и лег бы спать. На следующем перекрестке я резко повернул налево, и шины, раздираемые жалостью к самим себе, взвизгнули: уже так поздно, они так устали. Я произнес вслух, обращаясь к самому себе и к скулящим шинам: "Надо как-нибудь со всем этим справиться".

Мол в Куинто, оказывается, продолжал собой улицу, которая пересекала черную ленту шоссе. Внизу длинные белые волны лизали песок, плескались о сваи и заграждения, защищавшие мол. Я медленно вел машину, фары освещали белые перила, шедшие из одного конца мола до другого. У начала перил сгрудилось несколько маленьких построек: будка для хранения сетей, закусочная, магазинчик, где продавались сувенирные ракушки, разные инструменты для починки лодок, — все сейчас запертое и темное. Я остановил машину между постройками и морем, около туристского телескопа, в который любопытствующие могли глянуть за десять центов, и пошел вдоль берега. Ладонь ощущала влажную холодную поверхность отполированной рукоятки пистолета.

В ноздри все глубже проникал запах моря — запах водорослей, рыбы и неспокойной горькой воды. Запах заполнял мое сознание, или выплывал из недр памяти, словно он был в крови у всех в нашей семье. Поверхность океана медленно вздымалась и снова опадала, пока я шел по молу, и мрачные отблески ложились на доски настила. И весь мол, казалось, тоже вздымался и опадал, жесткий, скрипящий, подражая волнам-разрушителям, танцуя долгий и медленный танец своего разрушения. Я дошел до конца мола, но так никого и не увидел, и не услышал ничего, кроме своих шагов, скрипа балок и волн, плещущих о мол. В пятидесяти футах подо мной темнела вода. Самой ближней землей впереди были Гавайи. Я повернулся к Гавайям спиной и направился обратно.

Мэвис передумала, подвела меня. Последнее прощание с Мэвис, — так утверждала моя хладнокровная голова — ничего не значило. Мэвис и тогда была странной, держалась безответственно, на нее нельзя рассчитывать. Или намерения вдруг изменились, потому что обстоятельства изменились внезапно в ее пользу?.. Я медленно шел по настилу. "Слишком поздно, ты слишком стар, слишком устал".

Рассвет растекался по небу, над горами, как пролитое молоко. У подножия расположились улицы Куинто — паутина, усеянная огоньками.

Падающие звезды-грузовики, полные виски и содовой воды, из Сан-Франциско, Портленда и Сиеттла двигались на юг по 101-ой. Справа от меня дуга волнореза уходила в океан; на молу свет маяка то зажигался, то гас, и в его узком коридоре перемежались серые и зеленые полосы. А вдали за волнорезом в тихой гавани покачивались суда — высокой и низкой посадки, лебеди и гадкие утята, стрелой проносящиеся сторожевики и широкие рыболовецкие посудины, корабли для путешествий, и спасательные катера, и маленькие ялики, — все темные, не видимые, а скорее угадываемые. Лишь на двух "рыбаках" светились ранние огоньки.

Но нет горели огни и еще на одном судне: три ярких желтых окна резко контрастировали с темной низкой рубкой. Вытянутый корпус был выкрашен белоснежной краской. С расстояния в четверть мили яхта выглядела как маленький аккуратный крейсер. Килборн вполне мог выбрать его для путешествия.

Словно подчиняясь телепатической связи, огни погасли. Я напрягал зрение, словно пытаясь разглядеть, что происходило там, на борту за продолговатыми окошками. Просто глаз не мог отвести от "крейсера". Неизвестно откуда возникшая рука вдруг схватила меня за ногу. Я отскочил в сторону, выхватил пистолет.

Над дощатым настилом появилась голова. Светлые волосы выбивались из-под берета. Голос прошептал:

— Это я.

— Не надо играть со мной в прятки! — прорычал я: в одно мгновение она лишила меня присутствия духа. — Пуля сорок пятого калибра могла бы угодить в ад вместе с вашим телом.

Мэвис поднялась на мол, показалась мне целиком — стройная фигурка, свитер и брюки на темном фоне серой воды. Лицо все еще в движении — будто от долгого бега.

— О, хотела бы, чтобы с моим телом случилось что-нибудь подобное. — Мгновенно она приняла другую позу — показывающей себя манекенщицы. — Как, Арчер?

Я тут же соврал:

— Обойдемся без комплиментов. Вы очаровали меня лишь как источник моих доходов. — Очень хорошо, сэр. Но... Нам бы следовало сойти вниз. Отсюда нас могут увидеть.

Мэвис взяла меня за руку. Ее рука была холодной, как рыбья чешуя. Не отпуская меня, Мэвис двинулась по забранным в перила сходням к плещущей внизу воде. Мы спустились на покачивающуюся от волн деревянную приступку, где к ржавому железному кольцу была привязана маленькая лодка.

— Чья это?

— С яхты. Я сюда в ней приплыла... Водители морских лодок-такси такие суматошные, и потом... они бы узнали, куда я собираюсь.

— Понятно. Теперь мне ясно все.

— Не будьте таким несносным, Арчер. Кстати, как вас зовут?

— Лью. Можете звать меня Арчер.

— Простите, если я напугала вас, Лью. — Голос выражал раскаяние, и вместе с тем Мэвис умела сделать его обольстительным. — Я совсем не хотела этого. Я должна была убедиться, что там были именно вы.

— Кого же еще вы ожидали?

— Ну, мог быть и Меллиотс.

— Кто такой, черт возьми, этот Меллиотс? Или вы сейчас придумали это имя?

— Если вы считаете, что Меллиотс вымысел...

— Скажите, вон та шлюпка принадлежит вашей семье? — перебил я ее, показав на длинный белый корпус корабля, дремавшего на другом конце гавани.

— Да, — небрежно кивнула Мэвис. — Одной, общей нашей семье. Возьмите, например, милого друга моего мужа, Меллиотса. Прошлой ночью мой дражайший супруг силой удерживал меня в распластанном виде на койке, пока милый доктор Меллиотс вводил дозу морфия, чтоб я заснула.

Я предложил сигарету, которую Мэвис автоматически взяла у меня из рук. Зажигая спичку, я заглянул ей в глаза. Темно-серые зрачки были маленькими, как у птички.

— Видите, — сказала она, перехватив мой взгляд, — я не лгу. Послушайте-ка сердце. — Она прижала мою руку к левой груди. В кончиках моих пальцев что-то застучало, но это были, думаю, удары моего собственного сердца.

— Видите?

— Так почему вы не спите?

— Не заснула! Морфий только стимулирует меня. Как валериана кошку.

Хотя сейчас я ощущаю... во мне разливается... хмель. Мне лучше бы присесть. — Все еще держа мое запястье, Мэвис опустилась на ступеньку сходней и, потянув, усадила меня рядом с собой. — Показать вам след от иглы? Правда, так не поступают леди, не так ли?

— Леди остается везде и всегда леди, — произнес я. — Кто вы, Мэвис?

Она зевнула, потянулась всем телом, опустила плечи.

— Простая девушка, зарабатывающая на хлеб своим трудом. Во всяком случае, так было. И мне хотелось бы, чтобы так было бы всегда... Но я собиралась рассказать вам о докторе Меллиотсе. Он сидел за рулем, когда Рико привез вас в тот дом.

"А, тот, с которым у меня была драка в лачуге Ривиса..."

— Он не произвел на меня впечатление человека, имеющего отношение к медицине.

— Он называет себя доктором. Он какой-то гидротерапевт, заведует санаторием в Венеции. А у Уолтера болезнь кишок. Он не расстается с Меллиотсом. Даже берет его с собой в круизы, что очень удобно, особенно когда он хочет... чтобы я... заснула. Но в тот раз я их провела. Я не заснула, и я слышала, что происходило вокруг меня. Так вот... Я услышала, что мой муж собирается убить человека. Пэта Риана, того, о ком вы меня спрашивали. Уолтер приказал человеку по имени Шмидт убить Риана. Через пару часов Шмидт вернулся на борт и сообщил, что дело сделано. — Мэвис пристально посмотрела на меня, глаза в глаза. — Разве это вам ни о чем не говорит?

— Говорит. И о многом. Но кто-нибудь из них объяснял, почему нужно было застрелить Ривиса?

— Нет, никто, но я знаю причину. — Мэвис положила голову ко мне на плечо. Надула нижнюю губку. — Но вы еще не дали мне обещание, что будете работать для меня.

— А вы не сказали мне, что я должен сделать. Я не наемный убийца, как Шмидт.

— Я хочу только справедливости. Я хочу, чтобы вы заявили, что в убийстве Пэта виноваты Шмидт и мой муж.

— Тогда вы должны будете объяснить мне, почему они его убили.

— Я все расскажу... Я хочу, чтобы мой муж умер или убрался куда-нибудь очень далеко, но у меня недостает храбрости добиться этого самой.

— Боюсь, он и я — выступаем в разных весовых категориях. Один я его не уберу. Но мы можем добраться до него через Шмидта. Одного я не понимаю, как это Килборн сумел вас заполучить? Вы ведь до смерти его боитесь. Или раньше не боялись?

— Боялась. Но больше не боюсь. Теперь — нет. Меня бы не было здесь, если б я боялась, правда?

Но ее голос дрожал, и она неотрывно глядела на яхту, отдаленную от нас.

— Расскажите-ка мне все по порядку, Мэвис. У нас нет времени на споры.

— Да. Все по порядку. — Она плотно сжала губы. И лицо и привалившееся ко мне тело, чувствовалось, напряженно боролись со сном. — Я чувствую себя совсем разбитой, Арчер. Морфий берет свое.

— Давайте пройдемся.

— Нет. Останемся лучше здесь. Скоро я должна возвращаться. Они же не знают, что я уплыла.

Я вспомнил свет на борту яхты, который горел, а затем погас.

Я задумался. Но тут она начала рассказ. Слова лились ровным потоком, казалось ничем не потревоженным.

— В том, что случилось, есть доля и моей вины. Наверное, я совершила очень неблаговидный поступок... По крайней мере, скажу вам так: я не была наивной девочкой, когда выходила за него замуж. Я слишком долго жила на отшибе жизни, получала то, что подвертывалось, прислуживала за столиками, выполняла срочную работу и не искала большего... Его я встретила в прошлом году в Бельэре. В то время я подрабатывала на жизнь манекенщицей, и мне заплатили за то, чтоб я была на том вечере, Килборн про оплату не знал, во всяком случае, думаю, что не знал. Как бы там ни было, он привязался ко мне, у него было полно денег, а у меня уже не оставалось сил тянуть лямку, и я ухватилась за него. Ему нужна была хозяйка в доме, чучело для одежды, партнерша в постели, и он купил меня — так же, как купил бы кобылу для своей конюшни. Мы провели в городе десять ночей подряд и поженились в Палм-Спрингсе. Через неделю мы обнаружили, что вовсе не нравимся друг другу. Помню, я спросила его, почему он на мне женился, он ответил, что в конце концов ему это очень дешево обошлось... Килборн ужасно тщеславен... Я бы отлепилась от него до свадьбы, знай тогда, каким он может быть гадким.

Я поняла это позднее. Когда у меня появились новые игрушки, с которыми я играла, не боясь ничего. Зимой внезапно появился Патрик Риан. Во время войны у нас пару раз случились свидания, мне нравился этот парень. Как-то вечером я встретила его в "Сиро". Мы бросили Килборна, и я ушла вместе с Рианом. Его жилье было паршивеньким, но он... он был прекрасен. Он показал, что просто секс может быть замечательным потрясением, и я подумала, что влюбилась в него. — Мэвис рассказывала без вздохов, жестко и сухо. Только плечо беспокойно ерзало рядом с моим. — Арчер, вы сами просили, чтоб я... ничего не скрывала. Но тогда... то, что вы услышите, не возвысит меня в ваших глазах.

— Так всегда бывает, когда рассказ искренен. Продолжайте.

Она опять слегка привалилась ко мне, и я обнял ее за плечи. Можно было потерять голову от их гибкой полноты и одновременно хрупкости.

— Оказалось, нам нужен был шофер: прежний попался на том, что нарушил слово. У Килборна слабость к бывшим осужденным: он говорит, что такие люди — самые преданные слуги. Я уговорила его нанять Пэта Риана, так что теперь я могла все время быть с ним. Мне нужен был кто-нибудь, а Пэт уверял, что любит меня. Мы собирались куда-нибудь убежать, начать новую жизнь... Мои мужчины... я собирала какой-то мусор человеческий. И потому не рассказываю про тех, что были у меня до Килборна, да и не стану этого делать... Ну а что касается Пэта... Короче говоря, Килборн все узнал про нас. Может, Пэт сам ему сообщил... сделал одолжение. Как-то раз Килборн напоил меня и оставил наедине с Пэтом, а сам нанял человека, который снял нас на пленку. О, это была прекрасная работа, произведение искусства! На следующую ночь Килборн показал мне этот фильм с соответствующими комментариями... я до сих пор еще не могу прийти в себя, Арчер. И никогда не смогу, наверное.

— Но теперь пленка уничтожена?

— Да. Я сожгла ее прошлой ночью.

— Чтобы получить развод, ему не нужен фильм.

— Вы не понимаете, — сказала она. — Развод — совсем не то, чего он хочет. За последние шесть месяцев я каждый день просила его о разводе. Он хочет держать меня под своим грязным каблуком... вот чего он хочет! И пленка — средство достижения цели. Если бы я хоть раз возразила ему, не уступила в чем-то, перешла черту, он не преминул бы предоставить Рико размножить фильм. Они бы не раз показывали его на своих мужских вечерах, в полуночных оргиях. Мое лицо многим известно... Что мне было делать?

— То, что сделали. Он знает, что фильма больше нет?

— Я не сказала ему об этом. Я боялась. Он на все способен.

— Тогда оставьте его. Он ничего больше не сможет вам сделать, если только вы уверены, что была всего одна копия.

— Да, всего одна. Однажды ночью я подмазалась к Рико и кое-что у него выведала... Но я боюсь Килборна!

— Не стоит.

Она вспыхнула:

— Вы не знаете Килборна! Не существует ничего такого, чего он бы не сделал. А у него есть и деньги, и люди, чтобы совершить, что он задумал. Прошлой ночью он убил Пэта...

— Но не из-за вас, Мэвис, хотя, может быть, частично... только частично. Возможно, Килборн и не смог забыть ту пленку, но у него были более веские причины. Пэт работал на Килборна, знали вы об этом? В тот самый день, когда Пэт умер, он принял от Килборна деньги.

— Не может быть.

— Вас все еще волнует Пэт?

— После того, как он сбежал от меня, — нет. Но смерти он не заслужил.

— И вы тоже не заслужили того, что получили. Вы неудачно вышли замуж и легли в постель с другим тоже неудачно. Почему вы не вырветесь из этого круга, хотя бы на время?

— Чтоб остаться с вами? — Мэвис чуть отодвинулась, повернула ко мне голову; я почувствовал, что она вздрогнула.

— Я имел в виду не это... Со мной вы не будете в безопасности, Мэвис. Но... у меня есть друзья в Мексике, я могу отправить вас туда на самолете, и там вам никто и ничто не будет угрожать.

— Не знаю... Я не знаю, что делать. — Ее голос беспомощно задрожал. Начинающийся рассвет выбелил мрамор ее усталого лица. Огромные глаза потемнели, зрачки блуждали, ни на чем не могли остановиться, а морфий неумолимо закрывал веки.

Мэвис не могла принять решения. Я сделал это за нее. Взяв ее под мышки, поднял на ноги.

— Вы поедете в Мексику, Мэвис. Я буду с вами в аэропорту, пока вы не сядете в самолет.

— Вы очень милы, вы добры ко мне, Арчер.

Она пошатнулась, вновь схватила меня за запястья, припала к моей груди.

С моря послышался лай плюющегося, задыхающегося мотора. Потом он перерос в сплошной гул, и в поле зрения возник катер, держащий курс на мол. Его темный острый нос словно ножом резал расстеленное перед ним металлического оттенка полотно воды. В кабине катера был виден мужчина, который разглядывал мол в бинокль, — жаба с выпученными глазами.

Мэвис безвольно повисла на моих руках. Я встряхнул ее.

— Мэвис! Нам надо бежать.

Ее глаза приоткрылись, но я увидел только белки.

Я поднял ее на руки, пошел по сходням наверх. Поздно! Я пропустил момент, когда в предрассветных сумерках на молу оказался мужчина, который теперь сидел на корточках, мужчина в полосатом льняном костюме и льняной шляпе. Это был Меллиотс. Он поднялся с корточек и быстро загородил мне дорогу, этакий огромный рояль, приземистый и широкий, но движения его были легки, словно у танцора. На грубо вырубленном лице ярко сверкали глаза.

— Отойди с дороги!

— И не подумаю. Поворачивай-ка обратно, спускайся вниз.

Женщина, лежащая у меня на руках, вздохнула и зашевелилась. Я ненавидел ее так же, как преступник наручники. Драться я не мог. Бежать было слишком поздно. Мужчина держал правую руку в кармане своего льняного костюма, угрожая явно не одним кулаком.

— Ну, давай спускайся, шагай к берегу, — приказал он.

За моей спиной заглох мотор. Я увидел, как подплывает к причалу катер, как моряк с ничем не примечательным лицом отвернул руль и выпрыгнул на берег, держа в руке бакштов. На палубе сидел Килборн, светился благодушием. На его толстой шее висел бинокль, а на коленях примостилась двустволка.

Я отнес Мэвис вниз, к ее мужу.

Глава 21

В главной кабине яхты было мрачно и прохладно. Серенький свет раннего утра едва просачивался сквозь занавеси на иллюминаторах и, дрожа, пятнал мебель из красного дерева. Одну переборку почти всю закрыли фотографии, изображавшие утесы в Экепалко, на фоне которых проплывала яхта Килборна. Покрытый толстыми коврами, пол поглощал наши шаги, так что они были такими же беззвучными, как у гробовщиков. Килборн подошел к столу в центре салона, уселся сам, пригласил за стол и меня.

— Садитесь, мистер Арчер, садитесь. Вы позволите предложить вам завтрак?

Он попытался дружелюбно улыбнуться, но глаза и рот не справились с этой попыткой. Голос у Килборна оказался тоненьким, брюзжащим и расстроенным.

— Мне бы следовало быть более голодным, чем на самом деле, — я тоже попытался говорить дружелюбно.

— Ну, тогда если вы меня извините, я бы немножко перекусил сам. — Килборн взглянул на мужчину в льняном костюме, тот стоял спиной к люку, не выпуская из руки пистолет. — Меллиотс, скажи официанту, чтобы мне подали завтрак... И давайте прольем немного света на проблему. У меня до сих пор не было такой замечательной возможности взглянуть на ваше дружеское лицо. Меллиотс включил верхний свет, а потом удалился на палубу. Я подумал было вырваться отсюда, ринувшись за ним в люк, мускулы ног напряглись при одной этой мысли. Но без оружия это было совершенно безнадежным предприятием. И Мэвис лежала без сознания на койке, в этом салоне, а не где-то еще. Бежать от нее? Я не мог этого сделать, даже когда у меня была лучшая возможность. И потом, я находился там, куда хотел попасть, Килборн был тем человеком, с кем я должен был побеседовать.

Я снова повторил про себя: "Я нахожусь там, куда хотел попасть".

Если достаточно часто повторять эту фразу, в нее можно будет поверить.

Звонкий удар по столу заставил меня от нее отвлечься: Килборн водворил таким образом мой пистолет на полированную поверхность красного дерева.

— Надеюсь, мистер Арчер, вы простите мне эту демонстрацию оружия. Лично я неискоренимый пацифист, но я понимаю, что вы обладаете незаурядной физической силой. Надеюсь, вы не заставите нас применить эти смехотворные пистолеты. Насилие всегда расстраивает мое пищеварение.

— Вы счастливчик, — сказал я. — Не у каждого так получается, что убийства совершаются за него без него.

Меллиотс, который к тому времени вновь вернулся в салон, резко переступил с ноги на ногу. Глаза его угрожали. А еще более угрожал мне глаз его пистолета. Хотя в нем не было злобы.

— Пожалуйста, мистер Арчер. — Килборн поднял от стола свою безжизненно-белую руку, — так полицейский поднимает руку в привычном жесте:

— Вы не должны торопиться с выводами, прежде чем не узнаете всей правды. Правда намного проще, чем вы предполагаете, и вовсе не так ужасна. Признаю, что я сделал один-два вынужденных и легальных... м-м-м... выстрела, чтобы защитить свои интересы. Если человек не встанет на защиту собственных интересов, нечего ожидать, что это сделает за него кто-нибудь другой. Это одна из тех доморощенных истин, которым я выучился, когда был коммивояжером и занимался продажей автомобилей в Ипсиланти. Видите, я начинал c малого, а затем... м-м-м... поднялся. И я не собираюсь возвращаться к тому, с чего начал.

— Ваши воспоминания очаровали меня. Могу я сделать одно замечание?

— Пожалуйста. Мы питаем друг к другу взаимное недоверие, но между нами не стоит ничего, кроме недоверия. Попробуем быть по-настоящему откровенны друг с другом...

— Я буду с вами откровенен. Мне представляется, что вы наняли Ривиса для того, чтобы он убил старшую миссис Слокум, а потом наняли кого-то еще, чтобы тот убрал Ривиса. Коли все это так и есть, я не собираюсь позволить вам так легко ускользнуть.

— Но решение не зависит от вас, не правда ли?

Я заметил, что стол, прикрепленный к палубе, слегка дрожит. Где-то за кормой заработал двигатель, завертелась грохочущая лебедка. Винт повернулся, и вся яхта ожила.

— Похищение — не убийство, дело более легкое, — сказал я, но не стал продолжать, потому что вспомнил, что сам сделал с Ривисом. Страх и угрызения совести — такая смесь оказалась довольно горькой.

— Правильнее было бы сказать "достижение цели путем принуждения". — Килборн в первый раз улыбнулся по-настоящему, не размыкая губ. Как и всякий, кто занимался юридическим самообразованием, Килборн пекся о своей лексике. — Но давайте вернемся к вашим утверждениям. Вы правы даже меньше, чем наполовину. Я абсолютно никакого отношения не имею к смерти пожилой миссис Слокум. Риан сам разработал этот план и самостоятельно его осуществил.

— Но вы ему платили, и ее смерть была для вас выгодна.

— Вот именно. — Его пальцы сплелись, как спаривающиеся черви. — В конце концов вы поймете ситуацию. Будучи не виновным, я, однако, не мог допустить, чтобы Риана схватили и стали допрашивать. Я дал ему денег, чтобы он смог бежать. В этом отношении, признаю, меня можно счесть соучастником преступления. Если бы Риан предстал перед судом, меня волей-неволей тоже притянули бы...

— Так что вы должны были обеспечить его молчание...

— Пока районный прокурор не добился от него показаний... Совершенно верно. Видите, если судить беспристрастно, у нас общие взгляды.

— Есть один пункт, по поводу которого наши взгляды в корне расходятся. Вы не объяснили самого важного: почему Ривису понадобилось ее убивать. Во-первых, что он делал в Нопэл-Велли?

— Позвольте мне обозначить фон. — Килборн облокотился на стол, не разняв пальцев. Я никак не мог понять его стремления все мне объяснить, но пока оно оставалось в силе, надо попробовать им воспользоваться. — Риан работал на меня меньше года. Вам известно, он был моим шофером. Ну и... выполнил одно-два небольших моих поручения. — Пронзительные глаза при воспоминании о прошлом и о роли, которую в этом прошлом играл Риан, на какой-то миг сделались пустыми.

Наступила пауза. Не знаю, как Килборн, но я услышал, как его жена, скрытая в нише, в глубине салона, слабо застонала во сне.

"Прелестная американская чета", — заметил я про себя. Никаких сомнений у меня не осталось: Килборн нанял Пэта, чтобы тот занимался любовью с его женой.

— В начале этого года, — продолжал Килборн, — по многим причинам держать Риана в штате моего... домохозяйства стало неудобно. Но я все-таки не хотел окончательно порвать с ним. Конечно, у меня есть враги, и Риан мог бы стать их орудием против меня. Я побудил его начать работать в компании и обдумывал, как и где можно его использовать. Вы, вероятно, знаете — с покойной миссис Слокум меня связывали деловые отношения. Однако вам, должно быть, не известно, что еще до того, как предприятие сорвалось, я истратил около сотни тысяч долларов на исследование ее земель. Мне пришло в голову, что неплохо бы заиметь в ее доме своего представителя.

Ну... как частичную защиту моих капиталовложений. Если бы какая-нибудь другая компания, интересующаяся долиной, вздумала бы начать переговоры с миссис Слокум, это стало бы мне известно. Так что я позаботился, чтобы Риан стал шофером у Слокумов. Я и не предполагал, что он так серьезно воспримет возложенную на него обязанность.

Килборн поднял обе руки и ударил ладонями о стол. Тучное тело его колыхнулось.

— Вы должны были бы знать, что он человек не нормальный по части уважения к закону, способный на всякие беззакония.

— Вот чего я не знал. Я думал, что он совершенно... м-м-м... безвреден. Не поймите меня неправильно. Я не притворяюсь, что полностью неповинен. В моральном плане я несу ответственность за ее смерть... Да, несу. Правда, было одно обстоятельство... как-то я размышлял вслух в присутствии Риана о том, что будет хорошо, если она умерла бы. Риан знал, что ее присутствие на жизненной сцене приносит мне убыток в сотню долларов в день.

— Зачем вдаваться в такие подробности? Он работал на вас. Вы хотели, чтобы ее убили. И он убил ее.

— Но я не подстрекал его к убийству. Никогда! Если бы я замышлял убийство, Риан был бы последним из тех, кого я выбрал бы исполнителем. Он был трепач, и я не доверял ему.

В рассказанном Килборном был здравый смысл. Во всей его истории был здравый ужасный смысл. Против воли и против мысленно вынесенного мной приговора я поймал себя на том, что наполовину поверил ему.

— Если не вы давали ему распоряжение убить ее, почему он сделал это?

— Я скажу вам почему. — Килборн снова наклонился над столом, прищурился так, что верхние веки нависли толстыми складками. Глаза оставались тусклыми, непроницаемыми, как неотполированные камни. — Риан тут увидел возможность вытянуть у меня изрядную сумму денег. Во всяком случае, такую, которая казалась ему изрядной. Убив миссис Слокум, он подверг опасности не только себя, но и меня. Конечно, он не признался мне в этом замысле позавчера вечером, когда пришел ко мне, но в голове у него гнездился такой замысел. Он просил десять тысяч долларов, и я вынужден был дать их ему. Когда же он оказался настолько беспечным, чтобы позволить схватить себя, я должен был принять соответствующие меры. Я был мудрее и знал, что... придется его застрелить, хотя... м-м-м... человеческое начало во мне возмущалось. В конце концов я решился. И потому... не могу утверждать, что мои мотивы в этом печальном деле были полностью чисты. Но ведь они не были и совершенно черными.

— Иногда, — заметил я, — предпочтительнее сплошной черный цвет пестро-серому.

— На вас не лежит груз ответственности подобной моей, мистер Арчер.

На мне огромная компания. Один-единственный неверный шаг с моей стороны может отрицательно сказаться на существовании тысяч людей.

— Хотелось бы знать, действительно ли вы настолько значительны, как сами утверждаете. А вдруг жизнь не прекратила бы своего течения и без вас? Килборн улыбнулся так, будто я произнес в высшей степени остроумную фразу.

— Вопрос сейчас в том, сможет ли жизнь продолжаться без вас. — Килборн еще раз улыбнулся: он, мол, тоже способен на остроумие. — Я объяснил вам свою позицию, что, как вы понимаете, не доставило мне особенного наслаждения. Я надеюсь, что вы это поймете, и тогда у вас появится ко мне несколько иное отношение, чем прежде. Вы смышленый человек, мистер Арчер, и скажу откровенно, вы мне нравитесь... И как я уже говорил... м-м-м... я питаю отвращение ко всякого рода убийствам. Замечу, что моя жена восхищается вами, и если бы я... м-м-м... убрал вас, а она, разумеется, о том была бы осведомлена, моя жена совершила бы... что-нибудь непоправимое. Конечно, я с ней сумею справиться, но... все-таки... Зачем еще одна смерть? Я бы хотел уладить дело более разумным, цивилизованным способом. А вы какого мнения на сей счет?

— Сколько?

— О'кей. Отлично! Великолепно! — Маленький рот у Килборна сморщился в очередной дружелюбно-херувимской улыбке. — Насколько я знаю, мои десять тысяч долларов у вас. Не могу утверждать наверняка, но это ведь так и есть? Если они у вас... ну, м-м-м... это ценное доказательство вашей добросовестности.

— Да, они у меня, — ответил я. — И там, куда вам не дотянуться.

— Возьмите их себе. Они ваши. — Килборн взмахнул рукой, эдакий широкий королевский жест.

— И что мне следует за это сделать?

— Ничего. Абсолютно ничего. Я доставлю вас на берег в Сан-Педро, и вы попросту постараетесь забыть, что я вообще существую. Займитесь снова своими делами или уходите в длительный отпуск, наслаждайтесь жизнью.

— Да, есть на что. Теперь у меня есть деньги.

— Однако это не означает, что вы уже можете ими распоряжаться. Подарить вам их или нет, все еще в моей власти.

Яхта начинала покачиваться сильнее, выплывая в открытое море. Я взглянул на человека в льняном костюме, который все еще стоял у люка, сверля меня во все три глаза: свои и — пистолета. На широко расставленных ногах Меллиотс раскачивался вместе с судном. Пистолет был неподвижен. Просто он переложил его из уставшей руки в другую.

— Можешь передохнуть, Меллиотс, — сказал Килборн. — Мы уже достаточно далеко от берега, — и снова обернулся ко мне:

— Ну, мистер Арчер, принимаете ли вы мой дружеский дар на этих условиях?

— Я подумаю.

— У меня нет желания торопить вас. Ваше решение очень важно для нас обоих. — Внезапно лицо его озарилось, как у человека, заслышавшего шаги возлюбленной. — Полагаю, это мой завтрак.

Завтрак прибыл на серебряном подносе, который был настолько широк, что еле пролез в открытый люк. Под его тяжестью потел одетый в белый пиджак мулат-официант. Были поданы приборы, и Килборн отдал дань внимания каждому блюду. Наблюдая за Уолтером Килборном, нетрудно было понять, что еда — его истинная любовь. Он ел с огромным увлечением. Кусок ветчины, четыре яйца, шесть тостов; почки и две гигантские форели; восемь блинов с восемью маленькими сосисками; кварта малины, пинта сливок, кварта кофе. Я смотрел на него, как смотрят на гигантских животных в зоопарке, — а вдруг да подавится и помрет, тем самым облегчив положение нас обоих.

Наконец Килборн откинулся на спинку стула и приказал официанту унести опустошенные тарелки и чашки.

— Ну, мистер Арчер? — Гурман пустил свои белые пальцы попастись в розоватых колечках волос. — Каково решение?

— Я еще не обдумал до конца. Разрешите спросить: откуда вы взяли, что мне можно доверять?

— Вместо того чтобы пачкать вашей кровью руки, я беру на себя определенную долю риска, это верно. Но думаю, что я могу узнать честного человека, когда его вижу. Эта способность основа моего успеха, если уж быть предельно откровенным.

— В ваших распоряжениях есть противоречие, — заметил я. — Если я взял ваши грязные деньги, то вы не можете полагаться на мою честность в дальнейшем.

— Сейчас мои грязные деньги у вас, мистер Арчер. Вы добыли их, благодаря вашей бдительности, вашим усилиям. Честным усилиям. Не для себя. Но позволю себе предположить, что вы тщательно отмоете эти деньги, прежде чем их потратить. Конечно, я был бы глупцом, если свое доверие... м-м-м... не зафиксировал бы документально. Разумеется, вы дадите мне расписку, подтверждающую реальность оказанной услуги.

— Какой именно?

— Услуги... равной тому, что вы сделали. Будет достаточно просто написать: "За поимку и доставку Пэта Риана". Тем самым убьем сразу двух зайцев. Расписка аннулировала бы мою передачу денег Риану, что является единственной уликой против меня в деле миссис Слокум. И самое главное, такая расписка защитит меня в случае, если ваша честность поколеблется, и убийство Пэта Риана дойдет до суда.

— И я буду тогда соучастником убийства.

— И очень активным. Вот именно: мы с вами окажемся соучастниками.

Ловко меня впутывают в это дело. У меня разыгралось воображение, и я представил себе, как через год, пять, десять лет, мне предложат выполнить "маленькие поручения" Уолтера Килборна и я не посмею уже сказать "нет".

Во мне закипела ярость. Но ответил я ему благоразумно:

— Я не смогу с достаточной гарантией вытянуть свою шею из петли. В смерти Риана замешано еще полдюжины человек. Кто-нибудь из них заговорит, и комбинация разрушится.

— Вовсе нет. Со мной связан только один из них.

— Шмидт.

Брови поползли на его лоб — розовые удивленные гусеницы.

— Вы знаете Шмидта?.. Вы действительно оказались очень деятельны, мистер Арчер.

— Я знаю его достаточно хорошо, чтобы предпочесть не иметь с ним больше никаких контактов. Если полиция укажет на него пальцем, он расколется и все выболтает.

— Я вас понимаю. — Рот херувима опять изобразил успокаивающую улыбку.

— К счастью, вы можете спать спокойно. Оскар Шмидт отбыл сегодня утром... м-м-м... вместе с отливом. Ради нашего общего блага Меллиотс позаботился о Нем. Мужчина в льняном костюме теперь сидел на обитой кожей скамье у переборки. Обнажая белые зубы, сидел и поглаживал ствол своего пистолета. — Замечательно, — сказал я. — Риан позаботился о миссис Слокум. Шмидт позаботится о Пиане. Меллиоте позаботился о Шмидте. Да у вас целая система.

— Я крайне польщен, что она вам нравится.

— Но кто позаботится о Меллиотсе?

Килборн перевел взгляд с меня на вооруженного мужчину, рот которого снова замкнулся. Пусть Килборн осмысляет наш "треугольник" и с этой стороны.

— Вы задали весьма пикантный вопрос. Вашу проницательность я уравновешу откровенностью и сообщу вам, что Меллиотс сам "позаботился" о себе несколько лет назад. Одна моя знакомая девушка, если быть точным — моя служащая, исчезла в Детройте. Ее тело обнаружили потом в реке. Некий частнопрактикующий врач, не имевший медицинской лицензии, имя которого мы не будем уточнять, разыскивался для дачи показаний. В это время я направлялся в Калифорнию и предложил ему воспользоваться моим личным самолетом... Я ответил на ваш вопрос?

— Вполне. Я хотел точно знать, что именно мне предлагали. Теперь я знаю. И отвечаю теперь: я не хочу!

Килборн недоверчиво посмотрел на меня.

— Вы всерьез намекаете на то, что вам хотелось бы умереть?

— Я думаю покинуть вас. Вы достаточно умны, чтобы понять: убирать меня прежде, чем вы получите назад свои десять тысяч, — неразумно. Эти деньги ведь и впрямь расстраивают вас, не правда ли?

— Деньги? Деньги сами по себе для меня ничего не значат. Видите ли, мистер Арчер, я готов удвоить сумму. — Килборн вытащил из внутреннего кармана пиджака бумажник с золотыми уголками и выложил из него на стол десятитысячную купюру. — Но двадцать тысяч — это... это предел.

— Уберите, пожалуйста, ваши деньги мне не нужны.

— Предупреждаю, что ваша позиция в сделке довольно зыбкая, — заметил мой искуситель уже более сухо. — Она может, колебнувшись, достигнуть отметки, где ожидаемые доходы окажутся настолько низки, что более дешево и уместно станет попросту убить вас.

Я посмотрел на Меллиотса. Его горящие глаза были устремлены на Килборна, а в руке он взвешивал пистолет. Нахмуренные черные брови доктора ждали ответа на вопрос.

— Нет, пока нет, — сказал ему Килборн. — Чего же вы хотите, мистер Арчер, если не денег? Может быть, женщин, власть или безопасность? Я мог бы поискать в моей организации место человеку, которому... доверяю. Я бы не стал, честно говоря, бросаться такими словами, если бы не симпатизировал вам.

— Вы не можете мне доверять, — возразил я, хотя страх перед смертью иссушил губы и сжал мне горло.

— Вот именно это мне в вас и нравится. Определенная, упрямая честность...

— Вы мне не нравитесь, — сказал я. Или, скорее, прокаркал, прохрипел.

На лице Килборна не возникло никакого нового выражения, только белые пальцы раздраженно пощипывали друг друга.

— Меллиотс, мы немного задержим мистера Арчера у себя, чтобы он смог решиться. Где у тебя твой миротворец?

Мужчина в льняном костюме поспешно поднялся. Его рука метнулась в карман, тут же вынырнула оттуда, раскачивая блестящий кожаный предмет, напоминавший удлиненную грушу.

Я не успел увернуться.

Глава 22

...Я шел по усыпанному галькой руслу высохшей реки. В неподвижном, ярко раскрашенном небе пролетали попугаи и кричали, словно у них в горле перекатывалась та же самая галька. Мимо меня неслышной поступью прошла девушка, от ходьбы ее золотые волосы развевались. Я пополз за ней на четвереньках, а она обернулась и рассмеялась. У нее было лицо Мэвис, но смех звучал так же, как крики попугаев. Потом она вошла в темную пещеру, уводящую куда-то далеко от берега высохшей реки. Ориентируясь на блестевшие волосы, я тоже ступил во тьму.

Когда девушка снова обернулась ко мне, чтобы засмеяться, лицо ее превратилось в лицо Гретхен Кек, а красные губы, оказывается, были красными от крови. Мы находились в коридоре отеля, бесконечном, как время. Девушка все шла и шла, из-под ног ее поднимались маленькие облачка пыли. Она забивала мне дыхание и пахла смертью.

Я пробирался вперед по осколкам, усыпавшим потертый ковер. Видел какие-то фотографии, газетные вырезки и обведенные в черную рамку некрологи, мятые конверты и стопки любовных писем, перевязанные розовой ленточкой, пепел и сигаретные окурки коричневого и белого цвета, пустые бутылки из-под виски, засохшую блевотину и засохшую кровь, жирные тарелки с холодной, наполовину оставленной едой. За пронумерованными дверями раздавались пронзительные крики, хихиканье, завывания, стоны, издаваемые в любовном экстазе, и стоны, вызванные, должно быть, нестерпимой болью. Я глядел прямо перед собой, шел все дальше, надеясь, что ни одна из этих дверей не откроется.

Девушка остановилась у последней двери и опять обернулась — это была Кэти Слокум, она кивала мне, приглашая заходить. Я вошел за ней в комнату, наполненную ароматом жасмина. На кровати, накрытая черным полицейским брезентом, лежала женщина. Я убрал с ее лица брезент и увидел, что оно напрочь покрыто какой-то пеной, — лица вроде и не было.

Я подошел к забранному в переплет окну и распахнул его. Но тут на двери щелкнула задвижка. Оглянувшись через плечо, я увидел лишенное каких-либо черт, напрочь обугленное лицо. Я закричал, что не делал этого. Человек с обугленным лицом направился в мою сторону, и прикосновение его ног к полу было столь же мягким, как если бы на пол сыпался пепел. Я как можно дальше высунулся из окна, посмотрел вниз: на улице, далеко внизу, ползли машины, их движение напоминало муравьиную процессию.

Наконец выскочил из этого кошмара и проснулся.

В голове отчаянно стучала кровь — так тяжелые волны прибоя бьют методично и сильно в пустынный берег. Я лежал на спине, и подо мной было что-то и не твердое, и не мягкое. Я поднял было голову, но ослепительная вспышка боли полоснула меня по глазам. Лежа, я попытался пошевелить руками — не получалось. Пальцы дотрагивались до чего-то грубого, влажного и бесчувственного. Некоторое время я лежал, утешая себя мыслью, что эта поверхность не собственная моя кожа. Виски и щеки щекотал холодный пот.

По комнате разливался желтый свет, исходил он из высокого, забранного в проволочную решетку окна, пробитого в стене, которую покрывал холст. Я скосил зрачки, поглядел на свои неподвижные руки и увидел, что они лишены подвижности при помощи коричневой холщовой рубашки. Ноги были свободны; на них едва держались брюки, я был в ботинках. Потянув ноги и превозмогая боль в глазах, я принял сидячее положение. Оказался, таким образом, на краю койки. А когда, лязгнув, откинулся засов, я поднялся на ноги и увидел, что распахивается обитая кожей дверь.

В комнату вошел Меллиотс — в белых парусиновых брюках, с обнаженным от ключиц до пупка торсом, покрытым черными колечками волос, вроде шкурки персидского ягненка. Густой черной шерстью заросли и его босые ноги, видные под закатанными до колен штанами.

За Меллиотсом показалась крошечная седовласая женщина.

— Хорошо, очень хорошо, — Меллиотс как бы продолжал с ней разговор. Потом обратился ко мне:

— Еще раз доброе утро. Надеюсь, вы насладились отдыхом. — Гримаса на его лице должна была изобразить хозяйское радушие.

— В вашем приюте слишком много вшей. Уберите вот это, — я устыдился своего голоса, который вырывался наружу тоненьким и сухим ручейком.

— Убрать? Получится не очень-то скромно. — Меллиотс посмотрел сверху вниз на маленькую женщину. — Мужчина должен быть одет во что-то в присутствии дамы. Я прав, мисс Мэкон?

На мисс Мэкон было белое одеяние медсестры. Ее седая, коротко остриженная макушка как раз достигала Меллиотсу до пояса, совиные глаза улыбались, отвечая на его взгляды, при этом она еще и подхихикивала. Нацелившись для удара головой в волосатый живот, я бросился вперед. Меллиотс слегка расставил ноги, как матадор. Его колено нанесло моей голове встречный удар, направив меня обратно, так что я всей спиной грохнулся об обитую чем-то мягким стену. Я сполз на пол, но тут же снова встал на ноги. Маленькая женщина захихикала:

— Да он буйный, доктор. Он ведет себя прямо как помешанный, вы видите?

— Мы знаем, как с ним справиться, мисс Мэкон. — И обращаясь ко мне, повторил:

— Мы знаем, как с тобой справиться.

Я снова, как мне казалось, закричал, потрясая связанными руками:

— Уберите от меня это!

— Не понимаю. Ты в расстроенном состоянии сознания. Это просто моя обязанность — некоторое время удержать тебя от злонамеренных поступков, пока ты хоть немного не успокоишься.

Медсестра с восхищением взирала на доктора.

— Я уже убил одного человека, — сказал я. — Думаю, ты будешь следующим.

— Послушайте-ка его, — произнесла мисс Мэкон с блаженной улыбкой. Он к тому же одержим манией убийства.

— Я скажу вам, мисс Мэкон, что я думаю предпринять, — проговорил Меллиотс, как бы в раздумье. — Наверное, водное лечение как нельзя лучше подойдет в данном случае. Не устроить ли нам сеанс уже сейчас, как вы считаете, мисс Мэкон?

— Пожалуй.

— Мы устроим тебе сеанс водного лечения, — улыбаясь, объявил мне Меллиотс.

Я стоял, прислонившись спиной к стене.

Доктор вытянул из замочной скважины ключ, подошел ближе, играя связкой ключей, и вдруг ударил меня ею по лицу.

— Ты будешь следующим, — сказал я.

Он снова размахнулся. Звяканье, удар, жгучая боль... я потерял счет этой повторяющейся последовательности. В моей голове яростно вспыхивали и гасли взрывы света. По лицу текла кровь, оставляя за собой влажные, как следы улитки, полосы.

— Пошел! — скомандовал Меллиотс. — Пока ты еще можешь видеть, куда идти.

И я пошел — в комнату, напоминающую склеп, выложенную белым кафелем, лишенную окон. И холодную. Утренний свет проникал сюда через расположенный на высоте примерно в двенадцать футов потолок и переливался на хромовой поверхности каких-то водопроводных кранов и труб, вытянувшихся вдоль стены. Пока сестра развязывала мне руки, доктор держал меня за плечи. Я попытался ударить его по рукам. Он звякнул ключами. Доктор стянул с меня рубашку, бросил ее сестре. Она поймала ее, скомкала, встала у двери. На лице застыла улыбка ожидания, счастливая, как у несмышленого младенца.

Я стоял у кафельной белой стенки и смотрел на свои руки. Они будто сморщились, они медленно приходили в себя, как змеи, выползающие ранней весной на солнышко.

И тут меня ударила струя воды. Опрокинула на пол. Откатила под стену.

Я пытался сесть, задыхаясь, отплевываясь. Где-то над гудящей водой прокатился детский счастливый смех медсестры.

Меллиотс стоял у противоположной стены. Капельки воды блестели в его шерсти на животе, словно роса. Одной рукой он держался за кран, присоединенный к белому резиновому шлангу. Другая покоилась на вделанном в стену хромовом руле.

Мне в лицо снова резанула струя холодной воды.

Отвернув лицо в сторону, я на карачках пополз к мучителю. Но струя, окрепнув, опрокинула меня на спину. И все-таки я вскочил на ноги, я прыгнул на него, но был перехвачен в центре траектории своего прыжка чудовищной силы потоком, который опять отбросил меня к "моей" стенке. И все-таки я снова поднялся!

Меллиотс быстро снял с крючка еще один раструб, поуже того, что был на белом шланге. Смерил расстояние до меня снайперским взглядом.

— Посмотри-ка сюда. Мой самый лучший фонтан.

Тоненькая водяная струя метнулась через склеп и ужалила меня в грудь.

На коже отпечаталась, высотой в шесть дюймов, буква "М", из нее засочились капли крови.

— Кстати, об убийствах, — сказал Меллиотс. — Этот маленький фонтан способен убить.

Я бросился через всю комнату и смог схватить его за горло. Он легко оттолкнул меня, я пошатнулся, я был настолько слаб, что едва мог устоять на ногах. Струя, еще сильнее прежней, тотчас отшвырнула меня назад к "моей" стене.

— Фонтан убьет, — произнес Меллиотс. — Он слеп.

— Сделай же с ним это, — сказала Мэкон, сопровождая свои слова невинным смехом.

— Мне бы самому хотелось сделать с ним это. Но помните, мисс Мэкон, мы должны оставаться в рамках закона, — доктор сделал это замечание вполне серьезно.

Вода сбила меня с ног, я ударился головой о стену, упав на то же место, куда упал в первый раз. Я лежал почти без сознания. Но слышал, как дверь захлопнулась и как в замке повернулся ключ. Потом я сел, откинувшись к стене, вытянув по полу ноги. Грудь и живот покрывали красные рубцы, на глазах превращавшиеся в синие.

Постепенно я приходил в себя...

Дверь в этом кафельном склепе была сделана из покрытой эмалью стали и плотно пригнана к металлическому проему. Она открывалась наружу, с моей стороны была абсолютно гладкой. Пару раз я попробовал ударить в нее плечом и сдался.

Потолок из матового стекла был укреплен проволочной решеткой. Она находилась в добрых двенадцати футах от пола, и никаким человеческим прыжком нельзя было преодолеть эту высоту. Я попробовал забраться по той стене, где краны и шланги, цепляясь за них. Все, что я получил, — это водяной душ, в котором я вовсе не нуждался. Я закрутил кран, который случайно отвернул, и принялся праздно наблюдать, что происходит в этом склепе-камере без моих попыток искать выход... Обратил внимание на пол. Его стала заливать прибывающая откуда-то вода. Откуда? Оказывается, она вытекала из впадины в центре пола. Ну а как ее отсюда... извлекали? Воду собирала дренажная труба тоже в полу. Труба была накрыта круглой металлической сеткой. Я запустил пальцы под сетку, и она поддалась. Открылось отверстие, диаметром в четыре дюйма. Можно было посожалеть, что я не канализационная крыса. Но... некая сырая мысль шевельнулась во мне, какое-то полуутопленное животное вспомнилось...

Был еще один выход из склепа-камеры. А что, если... Если я смог бы наполнить склеп водой настолько, чтоб подняться к стеклянному потолку? Опасный эксперимент, но не более опасный, чем пребывание там, где я находился, в ожидании Меллиотса и его новых игр.

Перво-наперво надо было как-нибудь заткнуть дренажную трубу.

Я снял ботинки и носки, запихнул носок одного ботинка, обмотав его носком, в отверстие. Потом до отказа отвернул все краны. Зашипело, зажурчало и хлынуло из всех кранов и шлангов. Я увертывался от воды, как мог: Меллиотс привил мне водобоязнь. Замерев в углу, я смотрел, как вода покрывает мои лодыжки, добирается до колен, поднимается к поясу. Через пятнадцать-двадцать минут я уже оторвался от пола.

Вода была теплой и приятной, постепенно я перестал ее бояться. Перевернулся на спину, раскинул руки и стал ждать, когда потолок окажется поближе ко мне. Поднимая голову, слышал, как воздух, шипя, прорывается наружу сквозь щели в переплете застекленной крыши. Через какое-то время я незаметно поднялся вместе с водой так, что уже мог дотянуться до потолка рукой. Стукнул кулаком по стеклу! Я вовсе не хотел пробивать отверстие; если бы кулак пробил крышу насквозь, я просто искалечил бы себе руку. От удара по стеклу пошли трещины, но оно осталось целым.

Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, я нырнул за ботинком. Вода была чистой и спокойной, за исключением тех мест, где вытекавшие из стены струи пузырились и метались во все стороны. Преломленный стеклянной крышей луч солнца превратил водяную массу в куб бледно-зеленого свечения. Все-таки я достал спасительный ботинок, хотя от давления воды у меня закололо в ушах.

Вдруг в массе возникло какое-то движение, вибрация, которая отозвалась во мне чувством страха. С моим планом случилось что-то такое, чего я не предусмотрел. Можно задохнуться? Да, было похоже, что я тщательно проработал план, по которому мне предстояло умереть, как крысе в колодце. Но откуда вибрация? Я поплыл к кранам, чтобы выключить их. Но прежде всего моим легким был нужен воздух, а наверху его уже почти не оставалось. Все-таки я выключил краны. Держа ботинок в руке, я подобрал под живот ноги, собираясь вынырнуть.

Еще один толчок потряс воду и меня вместе с ней. Дверь! Дверь скрежетала, прогибалась. Дверь была рассчитана на воду, но отнюдь не на такое количество ее, когда склеп целиком наполнился бы ею. Я разворачивался медленным движением пловца, поднимающегося из глубины, но тут белая дверь, словно паруc, прогнулась и — исчезла из проема, переворачиваясь под напором воды. Поток вытолкнул меня следом за нею. Моя рука (без ботинка) задала направление в рухнувшей вслед за дверью воде, меня вынесло через пустой дверной проем, ударило о стенку уже в коридоре, и я, сделав сальто, прокатился по нему на дверной плоскости, за которую успел уцепиться. Вода из склепа тянула меня за собой, пока ее уровень не выровнялся.

Дверь из ближайшей комнаты в коридор была распахнута внутрь — ее распахнул поток. В комнате этой находился Меллиотс вместе с медсестрой. Она барахталась в воде, колотя руками и ногами, — видно, поскользнулась и упала. Доктор нагнулся и поднял ее на руки. Она взобралась на него, похожая на розовую безволосую обезьянку, жалобно повизгивающую от страха. Я все еще держал в руке ботинок, добрый шотландский походный ботинок с металлической подковой на каблуке, и я, не раздумывая, с размаху опустил его Меллиотсу на голову. Доктор упал в мелкую воду, вместе с уцепившейся за него женщиной. Шимпанзе-отец с детенышем...

Я огляделся. Белая одежда медсестры, наполненная бумагами корзина, рассыпавшийся букет цветов, разрозненные предметы одежды, оседающие на пол после схлынувшей воды. Тяжелые красные драпировки на окне провисли от пропитавшей их снизу влаги. Белый дубовый стол, кожаное кресло и кушетка — на всем следы воды. Канцелярские принадлежности лежат на столе. Вывеска: "Ангел милосердия. Частная лечебница. Гидротерапия и частичная ирригация. Отдельные комнаты для пациентов. Владелец — доктор Г.М.Меллиотс".

Венецианский адрес и номер телефона.

Кто-то заворочался у моих ног. Я отодвинулся. Я не был расположен прикасаться к мисс Мэкон.

— Он утонул! — крикнула она. — Я не могу его перевернуть.

Меллиотс распростерся на темном от воды ковре, лицом в лужу. Я посмотрел на его окровавленный затылок и не почувствовал ни злорадства, ни сочувствия. Взял доктора за руку и за ногу, перевернул на спину. Белки глаз Меллиотса пронизывали красные ниточки. Грудь вздымалась тяжело, как у загнанной собаки.

Мисс Мэкон засеменила вокруг стола. Открыла ящик. Только теперь я обратил на нее внимание: обеими руками она держала тяжелый револьвер. Я легко выбил у нее оружие. Она издала какой-то звериный визг и стиснула руками тощую грудь.

— Верните мне одежду, — сказал я. — И сами оденьтесь во что-нибудь. Я не могу на вас смотреть.

Ее рот открылся и закрылся, потом опять открылся и закрылся. Как у рыбы. Я поднял револьвер, и она мигом сделала то, что я приказал. Открыла дверь из какого-то чулана, натянула через голову платье. Моя одежда кучкой валялась на полу того же чулана.

Я направил дуло на эту обезьяну:

— А теперь уходите.

Глава 23

Это был револьвер 38-го калибра с шестидюймовым стволом номер серии 58237. Я засунул его в карман пиджака. В чуланчике, на вбитом в стену крючке, висел полосатый пиджак Меллиотса, там я нашел и свой пистолет, и свой бумажник. Я положил их туда, где им и надлежало находиться, и направился к двери. Меллиотс все еще был без памяти.

Я пошел по коридору, увязая я в чем-то мягком и липком, — видно, это было следствием прошумевшего водяного потока. Массивные двери все были заперты. Коридор выглядел так же гадко и мрачно, как тот, что я видел во сне. Единственный источник света находился за занавешенным входом в дальнем конце коридора. Я уже занес одну ногу на порог, как позади меня кто-то вскрикнул. Это был женский крик, отчаянный, хотя и приглушенный стенами. Я повернул назад.

— Выпустите меня, — согласные терялись по дороге, и наружу прорывались только гласные:

— Вы-у-й-е-ня! О-а-у-та, вы-у-и-е-ня! Это было похоже на вой раненой кошки.

У одной из дверей крик зазвучал громче. Здесь! Я толкнул дверь. Женщина закричала уже членораздельно:

— Выпустите меня! Кто там?

Мэвис!

Сердце мое покатилось в пятки, потом прыгнуло вверх, перехватило горло... Ребенок обжегся, но не может отойти от огня подальше. "Да ну вас к черту, Мэвис". Но сколько ни бормочи, а я уже побежал в комнату, где на полу все еще валялся Меллиотс, я забрал связку его ключей, я заметался, по очереди вставляя их в замочную скважину, пока не нашелся тот, что открыл дверь.

Мэвис отступила назад, посмотрела на меня и, всхлипнув, бросилась ко мне на шею. Я обнял ее.

— Арчер! Вы пришли!

— Да, на некоторое время мне пришлось здесь задержаться.

— Арчер! Вы здесь!

Она оторвалась от меня, прошла в глубину комнаты, безжизненно опустилась на койку. Это была в точности такая же конура, какую совсем недавно занимал и я, — с решеткой на окне и мягкообитыми стенами, не пропускающими звуков. Ангелы милосердия одинаково хорошо позаботились о своих пациентах.

— Что за клиентура у Меллиотса?

Бледная, почти обезумевшая от всего, что с ней произошло, Мэвис, конечно, не ответила. Она качала головой вперед-назад, вперед-назад, и ее глаза тоже раскачивались вперед и назад. Я подошел к ней совсем близко.

— Я никогда не была здесь раньше, — и вдруг тем же тихим и жалким голосом:

— Я хочу убить его.

Я заметил, что верхняя ее губа была разбита, остались следы засохшей крови.

— Слишком уж много убийств. Соберитесь-ка с силами, Мэвис. Теперь вы уж точно отправитесь в Мексику.

Она подалась вперед, так и не встав с койки. Голова уперлась мне в бедро, волосы упали на лицо — волна или два широких крыла. Из этого укрытия донесся шепот:

— Если вы поедете со мной, Арчер.

Вот так: мы с Мэвис Килборн вернулись на то же место, с которого началось все на молу. Катер. Яхта. Килборн и Меллиотс. Склеп с "гидротерапией". Актеры и сцены из моего — навеянного морфием — сна. Я вспомнил обугленные черты лица Пэта Ривиса. Я отодвинулся от Мэвис Килборн.

— Я поеду с вами до аэропорта. И куплю вам билет.

— Я боюсь ехать одна, — эти слова были произнесены шепотом, но глаза из-под тонкой вуали волос сверкнули.

Я же сказал, что боюсь ехать вместе с ней. Внезапно она поднялась с койки, выпрямилась, топнула ногой.

— Что такое, Арчер? У вас есть девушка?

Она была никудышной актрисой, но я смутился.

— Хотелось бы мне, чтоб так оно и было.

Она встала напротив меня, подбоченясь, сверкая глазами, разметав волосы, она заявила, что я, видимо, страдаю импотенцией (эту свою мысль она оформила в более энергичных выражениях).

— Мужчины изуродовали ваши представления о них еще со школы, не правда ли? Но, по-моему, сейчас не место и не время обсуждать данную тему. Ровно через две минуты я отсюда ухожу. Если хотите, можете идти со мной. До аэропорта.

— "До аэропорта", — передразнила она. — Я-то думала, что понравилась вам, неизвестный поклонник.

— Вы мне... нравитесь. Очень, Мэвис! Но у меня две веские причины, чтобы... проводить вас только до аэропорта. Первая — что произошло с Ривисом. Вторая — дело Слокумов, его я должен завершить. Обязательно! — Мне казалось, что вы работаете для меня?

— Прежде всего — для себя!

— Все равно, разве я не лучшая часть этого дела?

Я сказал, как мог мягко:

— Целое всегда больше, чем часть, Мэвис.

Где-то хлопнула дверь и послышался отчетливый нарастающий шум шагов. Кто-то шел по коридору тяжелой и быстрой походкой.

Услышав эти звуки, Мэвис застыла в позе нимфы на урне.

Я достал пистолет и выглянул в коридор, перед тем проверив обойму.

Она была полна, и патрон находился в патроннике.

Постепенно замедляясь, шаги приблизились к открытой двери нашей комнаты.

Пальцы Мэвис стукнули по моему плечу.

— Кто это?

— Тише.

Тяжелые шаги замерли, поспешили обратно. Ну уж нет! Я выскочил в коридор. Килборн поспешно подходил к занавешенному выходу.

Я крикнул: "Стой!" — и выстрелил в стену рядом с входом. Пуля пробила в штукатурке шестидюймовую дыру и остановила Килборна.

Он медленно повернулся, обе руки поднялись, как под действием гидравлического пресса. На нем был темный свежий костюм, в лацкане которого торчала огненно-красная гвоздика. Лицо его было под цвет гвоздики.

— Меллиотс был прав, — сказал он. — Я ошибся. Не следовало оставлять вас в живых.

— Вы совершили слишком много ошибок. Сотни людей все еще живы...

Мы вошли все в ту же комнату-конуру. Килборн — первым.

Я протянул револьвер Меллиотса стоявшей за моей спиной женщине.

— Вы умеете с ним управляться?

— Да.

— Держите мужа под прицелом.

— Да.

Я побежал к входу, спрятался за занавесью. На порог коридора влетел мужчина, из носа которого воздух вырывался, как дым из фабричной трубы. Когда шофер Килборна через дверной проем проскочил в коридор, я подставил ему подножку. Он тяжело шлепнулся на руки и на колени, и рукояткой пистолета я угомонил его.

Эхом вернулся ко мне этот удар — гулким револьверным выстрелом.

Мэвис встретила меня в дверях конуры.

— Я должна была это сделать, Арчер, — быстро заговорила она. — Муж пытался отнять у меня револьвер. Он убил бы нас обоих.

— Но Мэвис...

— Да, да, он собирался убить меня! — из горла Мэвис рвался истерический крик, похожий на крик попугая.

Килборн лежал на полу, подпирая одним своим могучим плечом койку. Состоящий из мяса и мускулов могильный холмик, дорого одетый по случаю смерти и с единственным цветком, который он сам себе купил. В глазной впадине распускалась вторая, другая красная гвоздика, потемнее. Револьвер Меллиотса лежал на коленях убитого.

— Вы отвезете меня в аэропорт? — спросила Мэвис.

— Не сейчас. — Я ощутил, как что-то тяжелое легло мне на сердце. — Вы все всегда делаете не так, как надо, красавица Мэвис.

— Он мертв?

— Все умирают.

— Я рада. Но заберите меня отсюда. Он ужасен.

— Вы должны были подумать об этом минуту назад.

— Не ругайте меня, ради Бога. Заберите меня отсюда.

Я посмотрел на нее и подумал об Экепалко. Чудесная вода, в которой водится рыба, высокие морские утесы, длинные тихие ночи. Десять миллионов долларов и Мэвис... и все, что мне было нужно, так это ненадолго остановиться.

Все это промелькнуло перед потайным глазом моего сознания, как очень старая кинокартина. Все, что от меня требовалось, — это вынуть его из коробки и продублировать в форме диалога. Но не только диалог был неизбежен. Шофер был сбит еще до того, как прозвучал выстрел. Меллиотс был без сознания. И выстрел в голову Килборна пришелся из его пистолета. Мы с Мэвис могли спокойно уйти отсюда и ждать, когда будет утверждено завещание.

Я бросил долгий испытующий взгляд на Мэвис, на ее прекрасную фигуру и на опустошенное лицо.

Она разгадала мое намерение прежде, чем я заговорил.

— Вы не хотите помогать мне, Арчер?

— Теперь вы вполне способны помочь себе сами. Хотя и не в достаточной степени. Я бы мог прикрыть вас, но... когда явятся люди из районной прокуратуры, вы опять сделаете все не так, как надо, и жертвой окажусь тогда и я.

— Вы так сильно заботитесь о свое проклятой костлявой шее?

— У меня только одна шея.

Она изменила тактику:

— Мой муж не составил завещания... Вы знаете, как много у него денег?

— Возможно, даже лучше, чем вы. Но нельзя будет их потратить, если вы умрете или попадете за решетку.

— Вы... вы... так хотите засадить меня туда. — Ее губы дрогнули.

— Не надолго... Вы можете раздобыть прекрасного защитника по делу о непредумышленном убийстве или даже выдвинув версию самозащиты. С такими адвокатами, которых вы сможете купить, вы не проведете за решеткой и ночи. — Вы мне лжете.

— Нет. — Я поднялся, глядя на нее. — Я желаю вам добра, Мэвис.

— Если вы и впрямь желаете мне добра, тогда заберите меня отсюда. Мы могли бы уехать вместе. Куда вам угодно.

— Я об этом тоже думал... Нет.

Она была расстроена и озадачена.

— Вы говорили, что я красива. Я могла бы сделать вас счастливым, Лью.

— Но не на всю мою оставшуюся жизнь, Мэвис.

— Не знаю, — отозвалась она. — Вы еще никогда... не были со мной.

Мне стало стыдно за нее. Стыдно за себя. Перед глазами, словно бриллиантовая змея, промелькнули кадры-картинки из киноленты об Экепалко. — В комнате Меллиотса есть телефон, — сказал я. — Вызовите полицию... Лучше всего держаться версии о самозащите.

Она разразилась слезами и, рыдая, порывисто вскочила, плотно зажмурив глаза. Необузданное горе Мэвис было более трогательным, чем любая из ее "игровых" поз. Когда она стала искать, во что бы ей по-настоящему выплакаться, я подставил ей плечо. И повел вдоль по коридору к телефону.

Глава 24

Охранник на студии — здоровенный бывший полицейский, неприступный в своей вежливости. Он наклонился к отверстию в окне из зеркального стекла:

— Кого вы хотите видеть?

— Милдред Флеминг. Она секретарь у одного продюсера... или режиссера.

— О да... мисс Флеминг. Одну минутку, если позволите, — он что-то сказал в трубку стоящего рядом с его локтем телефона и взглянул снова на меня, вопросительно подняв брови:

— Мисс Флеминг интересуется, кто ее спрашивает.

— Льюис Арчер. Скажите, что меня прислала Мод Слокум.

— Кто прислал Вас?

— Мод Слокум, — это имя вызвало неожиданное эхо в глубине моего сознания.

Охранник снова побеседовал с телефонной трубкой и заулыбался.

— Мисс Флеминг скоро спустится к вам, мистер Армчер. Присаживайтесь, прошу вас.

Я не стал поправлять перевравшего мою фамилию охранника и уселся на собранный из хромированных железок стул в дальнем конце большого, просторного вестибюля. Я был в нем единственной живой душой по сю, мирскую, сторону от зеркального стекла. Стены же населяли небожители. Гигантские фотографии звезд и героев кинофильмов глядели на меня сверху вниз из нереального возвышенного мира, где каждый был молод и очень весел. Одна из кобылиц с выкрашенными в яркий цвет волосами напомнила мне о Мэвис; один из темнолицых молодых жеребцов мог быть Пэтом Ривисом, тщательно ухоженным и снабженным фарфоровыми зубами. Но Пэт настоящий был убит и даже не покоился под какой-нибудь плитой, Мэвис, скорее всего, до сих пор сидит в здании суда и беседует с адвокатами о поручительстве. "Хеппи-энд" различных киноисторий — это был такой же калифорнийский экспорт, как и огромные апельсины.

В вестибюль вошла невысокая женщина в огненной блузке. Зеркальная дверь захлопнулась за ней и автоматически защелкнулась на замок. Коротко остриженные черные волосы обрамляли маленькую головку женщины плотно, как слой китайского лака. Взгляд темно-карих глаз свидетельствовал о жизненном опыте, полном испытаний.

Я поднялся, чтобы поздороваться с ней. Она подошла быстро, движения ее были раскованны и нервно энергичны.

— Мисс Флеминг? Я Арчер.

— Здравствуйте. — Женщина протянула мне твердую, холодную руку. — А Эл сказал, будто ваше имя Армчер.

— Да, он так меня назвал вам по телефону.

— Я рада, что это не так. Отношение к человеку, впрочем, не зависит от имени. Режиссеры иногда меняют фамилии, если первая не принесла им успеха, но и последующие редко меняют репутацию, если она уже сложилась. — Темп ее речи примерно сто слов в минуту, произношение — будто диктует на пишущую машинку. — Эл сказал также, что вас прислала сюда Мод. Это так, или это еще одна из ошибок его произношения?

— Это не совсем так.

Сопровождавшая улыбку морщинка около ее глаз исчезла, и глаза эти посмотрели на меня сверху вниз и снизу вверх испытующе. Я был рад, что переоделся в чистый костюм по пути из здания суда. Взгляд изучающий и цепкий: и через пять лет она, я думаю, еще будет помнить расцветку моего галстука.

— Ну тогда... скажите мне, что вас сюда привело. И я, может быть, скажу вам, что меня это ни в какой мере не касается. Я очень занятой человек, братишка.

— Меня прислал сюда мой служебный долг. — О нет, только не это!

— Я частный детектив. До прошлой ночи я работал для Мод Слокум.

— И что же вы делали?

— Занимался расследованием. Некоего дела, ее касавшегося.

— Странно, что она ничего не сказала мне об этом деле. — Мисс Флеминг снова заинтересовал мой визит. — Позавчера я видела ее на ленче. А что случилось прошлой ночью? Она вас уволила?

— Нет. Она... успокоилась.

— Не понимаю вас.

Но она поняла. По моей интонации. Волнение нахлынуло на лицо, в ее темные, как чернила, глаза.

— Она совершила самоубийство, — сказал я.

Милдред Флеминг внезапно опустилась на край обитого зеленой клеенкой дивана.

— Вы не шутите?

— Нет.

— Но почему, почему же? Скажите мне ради Бога. — На ее глазах выступили слезы, угрожая наложенному толстым слоем макияжу. Она стерла их уголком смятого платка. — Простите меня. Я была очень привязана к бедной девочке. Еще со школы.

— Мне она тоже нравилась. Именно поэтому я и хочу поговорить с вами.

Мисс Флеминг порхнула к выходу — этакая маленькая колибри:

— Давайте перейдем на ту сторону улицы. Я угощу вас кофе.

В расположенной на углу улицы "дрог-стори" было абсолютно все, чему положено быть в американской аптеке, за исключением разве что лекарств. Газеты и журналы, кинопроекторы и трости, защитные очки от солнца, косметика, купальные костюмы — все это терпеливо ожидало, когда в дверях лавки появятся кинознаменитости. В глубине был и бар, вдоль стены тянулись столики, большинство которых пустовало в это дневное время. Милдред Флеминг скользнула за один из столиков и подняла два пальца, подзывая стоявшую у стойки официантку. Та подбежала, держа на подносе две тяжелые кружки кофе, и во всю засуетилась около моей соседки.

— Вот глупая, — сказала Милдред Флеминг, когда официантка убежала. Она думает, что я какая-то влиятельная особа. Больше в Голливуде нет влиятельных особ. — Она облокотилась на столик, отхлебнула кофе. — Ну а теперь расскажите мне о бедняжке Мод. Без кофе я не смогла бы этого вынести.

Я-то пришел к ней, чтобы самому получить какие-нибудь сведения, но... пришлось сначала рассказать ей то, что она должна была узнать. Что сделала вода с Оливией Слокум, что сделал огонь с Рианом, что сделал стрихнин с Мод. Я не стал рассказывать о Килборне и Мэвис, о том, что они сделали друг с другом.

Мисс Флеминг слушала меня спокойно, если не считать, что к концу рассказа ей понадобилось поправить свой макияж. Она не произнесла ни слова до тех пор, пока я не упомянул Надсона и не сообщил, что он выпроводил меня из города.

— Вам не следовало бы обращать слишком большое внимание на то, что он говорил. Могу вообразить себе его чувства. Не убеждена, что стоит вам знать о том, но...

— Надсон любил ее, это было заметно.

Я отыскивал слабые места в ее линии поведения. У большинства секретарш есть профессиональная слабость: они молчаливо накапливают информацию, но после того, как накопят ее в достаточном количестве, должны кому-нибудь ее сообщить.

Мисс Флеминг почувствовала себя уязвленной:

— Если вам уже все известно, зачем вы пришли ко мне?

— Я знаю крайне мало, мисс Флеминг. Я не знаю, кто утопил Оливию Слокум, почему Мод Слокум приняла стрихнин. Я пришел к вам, потому что вы ее самая близкая подруга. Я думал, что вы в праве знать, что произошло, и что вы захотите помочь мне выяснить все до конца.

Мои объяснения удовлетворили ее.

— Хорошо, я попробую вам помочь. Мод мне всегда доверяла. Могу сказать вам: у нее была очень трагическая жизнь. — Мисс Флеминг заказала еще кофе и продолжала:

— Раз уж речь зашла о ее свекрови... вы говорили, что Пэт Риан убил ее?

— Это версия Надсона, и большинство улик ее подтверждает. У меня была другая версия, я не смог пока ее подтвердить.

— Но вы не думаете, что Мод... — Глаза моей собеседницы сверкнули угольком.

— Нет.

— Я рада. Каждый, кто знал ее, мог бы сказать, что она никого и пальцем не тронет. Она была кротким созданием. Несмотря ни на что.

— Несмотря ни на что?

— Я говорю обо всей ее проклятой жизни, полной неприятностей. Обо всем, что заставило ее покончить с собой.

— Значит, вы знаете, почему она это сделала?

— Думаю, что да... Ее истязали в течение пятнадцати лет. Она была единственной женщиной, из тех, кого я когда-либо знала, которая хотела жить правильно. Но никогда ей этого не удавалось. Она сделала пару ошибок, которые так и не смогла исправить. Я расскажу вам, но при одном условии... Можете вы дать мне честное слово?

— Да. На войне я был офицером, хотя джентльменство в той среде не пользовалось успехом.

Меня снова смерили суровым долгим взглядом.

— Так... Буду доверять вам столько же, сколько доверяю себе, но не больше. Дайте мне слово, что Кэти никогда не услышит того, что я расскажу вам, и мои сведения никак не повредят Кэти.

Я догадывался, что именно она собиралась рассказать.

— А если об этом знают другие?

— Никто не знает, кроме меня... И конечно, Надсон и, возможно, жена Надсона.

— Так у Надсона есть жена?

— Он не живет с ней уже пятнадцать или шестнадцать лет, но они не разведены, и так будет всегда. Она никогда не даст ему развод, а то, что он делает "на стороне", для нее не имеет значения. Она его ненавидит. Правда, она весь мир ненавидит. Она наверняка обрадуется, когда узнает, что Мод Слокум покончила с собой.

— Вы знаете эту женщину?

— Знаю ли я ее! Я жила в ее доме почти целый год, и я знаю ее лучше, чем мне того хотелось бы. Элеонора Надсон — одна из тех праведниц, которые не пожертвуют и двух центов на то, чтобы закрыть глаза умершего. Мод тоже жила там, мы были соседками, вот как все это началось. Мы учились тогда на втором курсе в Беркли...

— Миссис Надсон сдавала меблированные комнаты?

— Общежитие для девушек. Ее муж служил сержантом в полиции Окленда. Она была старше его; я никогда не могла понять, как ей удалось его заполучить. Возможно, сыграло роль обычное для владелиц таких комнат поведение: близость, материнская забота, и потом еще большая близость. Она не глупа, и ее нельзя было назвать некрасивой, вам нравятся статуи? Как бы то ни было, они с Ральфом Надсоном состояли в браке уже несколько лет, когда мы въехали в дом.

— Вы и Мод?

— Да. Я и Мод. Мы окончили первый курс Педагогического Колледжа в Санта-Барбаре, но не могли там оставаться. Еще со школы мы должны были зарабатывать себе на жизнь, а в Санта-Барбаре работы не хватало. У отца Мод было ранчо в Венчуре — там, где мы учились в школе, но депрессия уничтожила это ранчо. Мой же отец умер, а мать не могла мне помочь. Да и как? Она должна была содержать семью в свои тридцать два года. Так мы с Мод отправились в большой город. Мы обе знали машинопись и стенографию и начали с этого, мы стенографировали разные там выступления и печатали диссертации. Тогда жизнь была дешевой. Мы платили миссис Надсон за комнату десять долларов в месяц, и сами себе готовили. Мы даже ухитрялись брать уроки...

— В то время я находился неподалеку от вас, — сказал я.

Мисс Флеминг допила остатки своего кофе, затянулась сигаретой, продолжая разглядывать меня сквозь облачко дыма.

— То время... оно было скучным и тоскливым, то время. Были долгие дежурства на кухне в Сан-Франциско и Окленде, но мы хотели стать профессионалами, самостоятельными людьми, идущими против ветра. Ну, это была целиком моя идея. Мод только шла со мной рядом. И я в ней нуждалась. Она была умнее меня, и добрее. Знаете, есть такой несчастный тип женщины: все, чего ей хотелось, так это мужа, семейного очага и возможности вырастить таких же порядочных детей, как и она сама. А связалась она с мужчиной, который никогда не смог бы на ней жениться. По крайней мере, пока была жива Элеонора. Я видела, как все это у них происходило, и ничего не могла сделать, чтобы остановить события. Они, Мод и Ральф, были созданы друг для друга прямо как в романах. Он настоящий мужчина, она настоящая женщина, а вот его жена — фригидная стерва. Мод и Ральф не могли, живя в одном доме, не влюбиться друг в друга.

— И не сочинять вместе музыку?

— Да как вы можете! — взорвалась моя собеседница. — Не надо иронии. Понимаете, это было настоящее чувство. Ей двадцать, и она бедна, и никогда до этого не знала мужчин. Он был ее мужчиной, а она была его женщиной. Адам и Ева! Не Мод виновата, что он был женат. Она бросилась в свою любовь, как... в омут, слепая, как ребенок, непосредственная, и так же поступил он. Это было настоящее чувство, — категорично повторила мисс Флеминг. — И посмотрите-ка, чем закончилось...

— Я видел.

Она заерзала на стуле, сминая в маленьких сильных пальцах сигаретный окурок.

— Не знаю, почему я все это вам рассказываю. Что это вам даст? Вам кто-нибудь заплатил?

— Мод. Двести долларов, они уже кончились. Но раз уж я оказался причастным к этому делу, я должен закончить его. Здесь больше, чем любопытство. Она умерла по какой-то причине. Я обязан, перед ней или перед самим собой, не знаю, но выяснить эту причину, обязательно выяснить.

— Ральф Надсон знает причину. И Элеонора Надсон знает. А Мод должна была провести свои лучшие годы с мужчиной, которого не любила, ее просто тошнило от него.

— Что значит — должна была выйти за Слокума?

— Вы не дали мне закончить, — сказала она. — Насчет Кэти...

— Вам не нужно беспокоиться о Кэти. Я чувствую вину перед девочкой.

— После всего случившегося это уже не имеет большого значения. Джеймс Слокум знал, что Кэти не его дочь. Говорили, что она родилась семимесячной, но Слокум знал.

— Отец Кэти — Надсон?

— Кто ж еще? Когда обнаружилось, что Мод беременна, он умолял жену о разводе. Он предлагал ей все, что у него было. Никакого толку. Тогда Надсон бросил жену, работу и уехал. Он был настолько сумасшедшим, что хотел взять с собой и Мод, — уехать в никуда, но она... не поехала... Она была напугана и думала о ребенке, которого носила. Джеймс Слокум захотел, чтобы она вышла за него замуж, и Мод согласилась.

— А каким образом он появился на сцене?

— Всю зиму Мод печатала для него дипломную работу, его первую драму, он казался хорошо обеспеченным, а оказалось совсем не так. У него, вы знаете, хорошо подвешен язык. Он уверял, что Мод нужна ему, что она может его спасти. Но так получилось, что она не смогла этого сделать.

— Но она пыталась, — заметил я. — Вам следовало бы выполнять мою работу, мисс Флеминг. — Вы имеете в виду то, что я умею видеть, что происходит? Да, я умею.

Но что касается Мод... Мы были, как сестры. Мы обсудили с ней все, прежде чем она ответила Слокуму. Это я посоветовала ей выйти за него замуж. Это моя ошибка! Я часто ошибаюсь. — Горькая улыбка тронула ее глаза и губы. — Между прочим, я вовсе не мисс. Я миссис Милдред Краус Петерсон Дэниелс Вудбэри. Я была замужем четыре раза.

— Значит, вас поздравляли четыре раза.

Она не приняла этого тона.

— Как я уже призналась: я совершила и совершаю ошибки. За большинство из них я расплачивалась сама. За ту — расплатилась Мод. Они вместе со Слокумом покинули школу еще до окончания весеннего семестра и отправились жить к его матери в Нопэл-Велли. Она решила стать ему хорошей женой, а ребенку — хорошей матерью, и ее борьба с собой продолжалась двенадцать лет. Двенадцать лет!

В сорок шестом году ей попалась фотография Надсона, напечатанная в "Лос-Анджелес таймс". Лейтенант полиции в Чикаго, он поймал какого-то беглого преступника или еще кого-то, не знаю. Мод осознала, что она все еще любит его и что жизнь в Нопэл-Велли — не жизнь. Она приехала сюда и рассказала мне об этом, я посоветовала ей поехать в Чикаго. Если будет надо, добираться на попутках. Немного денег она накопила. И она поехала. Надсон жил один. Неразведенный, но один. Но с ее приезда начиная, он перестал быть одним.

Так случилось, что начальник полиции в Нопэл-Велли был уволен за взяточничество. Надсон подал заявление и получил это место. Он хотел быть рядом с Мод и хотел видеть... дочь. Так все трое, наконец, оказались вместе. Но... — Милдред Флеминг вздохнула. — У Мод не было в Нопэл-Велли любовника. До Надсона не было.

— И из этого не вышло ничего хорошего.

— С Надсоном она бы ушла. Но было слишком поздно. Кэти... Самое неприятное во всей этой истории, что Кэти не нравился Надсон. И она без ума от Слокума.

— И даже слишком без ума, — вставил я.

— Я знаю, что вы имеете в виду. — Темные проницательные глаза погасли и снова вспыхнули. — Но ведь она полагает, что Слокум — ее отец. Это... привязанность дочери. Думаю, лучше ей и впредь так думать. Как вы считаете?

— Это не мое дело.

— И не мое тоже. Я рада, что не мое. Чтобы ни случилось с Кэти, я виновата перед ней. Мне стыдно. Она чудесная девочка. Я поеду повидаться с ней через недельку. Ах да... Я почти забыла — похороны. Где будут похороны?

— Не знаю. Лучше позвоните к ним домой.

Миссис Флеминг быстро поднялась из-за стола, протянула мне руку.

— Я должна идти — есть работа, которую надо закончить. Который час?

Я посмотрел на часы.

— Четыре.

— До свидания, мистер Арчер. Спасибо, что выслушали меня.

— Это я должен вас благодарить.

— Нет. Я должна была рассказать кому-нибудь об этом. Я чувствую себя виноватой. До сих пор.

— Виноватой в чем?

— В том, что еще жива, надо полагать. — Она улыбнулась мне какой-то странной улыбкой и выбежала на улицу.

Я сидел над третьей чашкой кофе и думал. О Мод Слокум. В ее истории не отыщешь ни злодеев, ни героев. Здесь некем восхищаться и никого нельзя винить. Каждый причинил страдания и себе, и другим. И каждый потерпел неудачу. Каждый пострадал.

Возможно, больше всех Кэти Слокум. Мои мысли и симпатии переместились от умершей матери к живой дочери. Кэти родилась на этот свет ни в чем не виновной. Ее отняли от груди и сразу окунули в море ненависти, ее школьные годы проходили в сущем аду, где ничто не было настоящим, кроме ее любви к отцу. Который вовсе не был ее отцом.

Глава 25

Поездка в Куинто в автобусе, забитом уезжающими на уик-энд любителями моря, — долгая, медлительная и жаркая. Девушка, источающая запахи пива и духов, подарила мне рассказ о том, каких успехов она достигла в кегельбане на двадцатой аллее Вейкики-Боул на Фигара-бульваре. При въезде в Куинто я поспешно распрощался с ней и, покинув наконец автобус, направился к молу. Моя машина стояла там, где я ее оставил и где парковаться нельзя. Квитанция о штрафе была заткнута за "дворник". Я разорвал ее на восемь частей и бросил все восемь клочков, один за другим, в океан. Я не собирался возвращаться в Куинто, где моя помощь никому не нужна.

Через перевал — снова в Нопэл-Велли. Главная улица задыхалась в потоке дневного транспорта и в тисках припаркованных у тротуаров машин. Одна из них вырулила на проезжую часть и обогнала меня, и тогда я вернулся и поставил свой автомобиль на освободившееся место. Я прошел квартал до "Антонио", зашел в ресторан и занял место в конце переполненного посетителями зала. Антонио увидел меня и кивнул, давая понять, что узнал. Не говоря ни слова, он обернулся к сейфу и открыл его. Когда он подошел, чтоб принять мой заказ, в его руках был неуклюжий газетный сверток. Я поблагодарил Антонио. Он ответил, что "не за что". Я попросил себе двойной бурбон, который он и принес. Заплатил ему за напиток. Он помог мне прикурить сигарету. Одним глотком я осушил бокал.

И ушел с деньгами в кармане...

* * *

Гретхен Кек стояла у газовой плиты. Наряд был скромно-минимальным: лиф и спортивные брюки. Соломенные волосы собраны в пучок, который держался на голове при помощи эластичной ленты. Яичница, подпрыгивая на сковороде, трещала как автоматический пистолет, превращая в решето и меня — пулями голода.

Гретхен не замечала меня до тех пор, пока я не постучал по открытой двери. Увидев, кто пришел, она схватила сковородку и замахнулась ею, как дубиной. Яичница упала на пол и осталась лежать там, истекая желтком.

— Убирайтесь отсюда!

— Через минуту.

— Вы грязный бык, вы из тех, кто убил Пэта, да? Мне нечего сказать вам.

— Зато мне есть, что сказать.

— Но только не мне. Я ничего не знаю. Можете убираться!

С занесенной над головой горячей сковородкой, готовая ударить ею или бросить ее в меня, Гретхен могла бы выглядеть смешно, но — ничего смешного не было.

Я заговорил быстро-быстро:

— Перед тем как умереть, Пэт кое-что передал мне для вас...

— Перед тем, как вы его убили...

— Да замолчи же и выслушай меня, девочка. Я не могу тратить на разговоры с тобой целый день.

— Ну, давай завершай свою миссию! Я знаю, легавый, что ты врешь. Я знаю, что ты хочешь втянуть в свои грязные дела и меня, но я не знаю ничего!.. Как я могла знать, что он собирается кого-то там убить?

— Оставь ты это и послушай меня... Я вхожу.

— Нет! Я ударю!

Я перепрыгнул через порог, вырвал из ее руки сковородку и силой усадил девушку на одинокий стул.

— Пэт никого не убивал, можешь ты это понять?

— В газете сказано, что он убил. А ты врешь. — Но голос Гретхен потерял убежденность, которая так страстно звучала раньше. Губы ее дрогнули.

— Не следует доверять тому, что ты читаешь в газетах. Смерть миссис Слокум — несчастный случай.

— Тогда почему они убили Пэта, раз он невиновен?

— Потому что сам наболтал, будто это он убил ту женщину. Пэт слышал, как полицейский сказал мне, что она мертва. Он отправился к человеку, для которого работал, и убедил его, что это он, Пэт, совершил убийство.

— Пэт не был сумасшедшим до такой степени.

— Конечно, не был. Он — как хитрая лисица. Ведь босс дал ему десять тысяч. Пэт оклеветал себя, чтобы получить деньги за убийство, которого не совершал.

— Господи! — Ее глаза расширились от восхищения. — Я же говорила, что у него работает голова.

— У него было и сердце, — соврал я, хоть эта ложь оставила на языке привкус желчи. — Когда он понял, что не сможет сам этого сделать, он передал мне для тебя десять тысяч. Он сказал, что ты его наследница.

— Что? Он так сказал? — Глаза цвета лепестков кукурузы в упор поглядели на меня. — Что еще сказал?

Мой язык пошел врать снова:

— Он сказал, что хочет, чтобы ты взяла эти деньги, но при одном условии: что ты уедешь из Нопэл-Велли куда-нибудь, где сможешь вести приличную жизнь. Он сказал, что такая жизнь стоит таких денег. — Я сделаю, как он сказал! — воскликнула Гретхен. — Десять тысяч? Десять тысяч долларов?

— Совершенно верно. — Я протянул ей сверток. — Не тратьте их в Калифорнии, иначе кое-кто захочет проследить, откуда они взялись... Не говорите никому про то, что узнали от меня. Поезжайте в другой штат, положите деньги в банк и купите дом или еще что-нибудь. Пэт хотел, чтобы Гретхен Кек вот так и поступила бы с этими деньгами.

— Он так сказал? — Гретхен разорвала пакет, прижала к груди яркие бумажки.

— Да. Он так сказал, — и я добавил то, что она хотела услышать, потому что не видел причины не сделать этого:

— Он сказал также, что любил вас.

— Да, — прошептала девушка. — Я его тоже любила.

— Теперь, Гретхен, я должен идти.

— Подождите минутку. — Она поднялась, и губы ее дрогнули в попытке сформулировать вопрос. — Почему вы... Я хочу... я теперь знаю... вы по-настоящему были его другом, как вы и говорили. Простите меня. Я думала, что вы полицейский. И вдруг вы... приносите мне деньги от Пэта.

— Забудьте обо всем этом, — сказал я. — Если сможете, уезжайте из города сегодня же вечером.

— Да, конечно. Я сделаю все так, как хотел Пэт. В конце концов, он и вправду был шикарный парень.

Я повернулся к двери, не желая, чтоб она увидела мое лицо.

— Всего хорошего, Гретхен.

Эти деньги, разумеется, не обеспечат ее будущее. Она купит норковую шубку и быструю, как стрела, машину, найдет парня, который украдет шубу и разобьет машину. Второго Ривиса. Хотя бы они оставили ей после себя что-то такое, что помогло бы ей потом, через годы, увидеть разницу между этими красавчиками. Но не было у нее и не будет никаких памятных подарков. Ну так пусть эти десять тысяч... у меня слишком много собственных денег, для моих скромных запросов, да и не хотел я иметь ничего, что напоминало бы о Ривисе или о Килборне...

Миссис Стрэн проводила меня к Джеймсу Слокуму. Это была поистине мужская комната: обитые красной кожей стулья и иная крепкая, темных тонов мебель, обшитые дубовыми панелями стены, украшенные гравюрами с изображениями старинных парусников, окна, похожие на крепостные амбразуры, которые открывали вид на неподвижное море. Встроенные книжные шкафы ломились от разнообразных томов и ограничивала их лишь длина и высота стен. Комната из тех, которые полные надежд матери могут обставить для своих сыновей.

Сын Оливии Слокум сидел в халате на огромном ложе с пологом. Под прозрачной кожей лица, казалось, не было ни кровинки. В льющемся сквозь окна сером вечернем свете он был похож на посеребренную статую. Напротив него на стуле устроился Марвелл, поджав под себя ногу. Черно-белая доска из слоновой кости покоилась между ними на кровати.

Оба были поглощены шахматной партией.

Из алого шелкового рукава выглянула рука Слокума, передвинула черного слона.

— Вот так.

— Хороший ход, — отозвался Марвелл. — Даже очень хороший.

Слокум перевел мечтательный взгляд с шахматной доски на вошедших.

— Да?

— Вы сказали, что повидали бы мистера Арчера, — запинаясь, проговорила экономка.

— Мистера Арчера? Ах да! Входите, мистер Арчер, — слабо, с едва заметным раздражением пригласил Слокум.

Миссис Стрэн вышла из комнаты. Я остался стоять у двери. Вокруг Слокума и Марвелла было какое-то своеобразное воздушное поле, поле интимности, границ которого я не смел переступить. Они, кажется, также не хотели, чтобы я ее переступил. Их головы были повернуты в мою сторону под одним и тем же углом, позы выражали недвусмысленное желание не замечать меня. Им хотелось, чтобы я ушел и оставил их наедине с шахматной доской и запутанной партией.

— Надеюсь, вы поправляетесь, мистер Слокум, — я не нашел лучшей вступительной фразы.

— Не знаю, я испытал подряд несколько ужасных потрясений, — жалость к самому себе пискнула у Слокума, будто крыса за стеной. — Я потерял мать, потерял жену, теперь собственная дочь отвернулась от меня.

— Но я с тобой, мой дорогой друг, — сказал Марвелл. — Ты знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать.

Слокум слабо улыбнулся. Его рука потянулась к руке Марвелла, которая безвольно лежала рядом с доской, но, не коснувшись ее, замерла в воздухе. — Если вы пришли насчет пьесы, — продолжил Марвелл, обращаясь теперь уже ко мне, — то, боюсь, напрасно. Должен признаться, мы оставили эту затею. После всего, что произошло, пройдут, быть может, месяцы и годы, прежде чем я снова приобрету способность творческого воображения. Да и бедный милый Джеймс не может играть...

— Не велика потеря для театра, — с тихой грустью заметил Слокум. — Но мистера Арчера пьеса нисколько не интересует, Фрэнсис. Я полагал, что теперь ты уже знаешь, что он — частный детектив. Думаю, он пришел сюда за гонораром.

— Мне уже заплатили.

— Тем лучше. Вы никогда не получили бы от меня ни цента... Могу ли я рискнуть задать вам вопрос: кто вам заплатил?

— Ваша жена.

— Ну, разумеется! А сказать вам почему? — Он подался вперед, вцепившись руками в простыню. Его глаза вдруг вспыхнули. Посеребренное лицо заострилось, как у старика. — Потому что вы помогли ей убить мою мать! Разве не так? Не так?

Марвелл поднялся со стула, смущенно отвернулся, стал глядеть на гравюры.

— Нет, Фрэнсис, не уходи, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты это слышал. Я хочу, чтобы ты знал, с какой женщиной мне пришлось провести всю свою жизнь.

Марвелл плюхнулся обратно на стул и принялся покусывать костяшки пальцев. — Продолжайте, — сказал я. — Мне очень интересно.

— Эта идея пришла мне в голову позавчера вечером. Я лежал здесь и размышлял о происшедшем. И увидел все совершенно ясно. Она всегда ненавидела мою мать, она хотела получить ее деньги, хотела оставить меня. Но она не решалась убить ее в одиночку. И вы предложили ей свои профессиональные навыки, правда?

— И каков же был мой личный вклад?

Слокум говорил с каким-то упрямым лукавством:

— Вы заранее запаслись козлом отпущения, мистер Арчер. Нет никаких сомнений, что Мод сама утопила мою мать; она никому бы не доверила такое, кто угодно, только не она. Вы были там, чтобы убедить всех в виновности Ривиса. Мои подозрения окончательно утвердились, когда я нашел в кустах рядом с бассейном кепку Ривиса. Я знал, что Ривис не оставлял ее там. Он оставил ее на переднем сиденье машины. Я лично видел ее в машине. Я предположил, что вы тоже ее видели, и... понял, что могло с ней произойти в ваших руках.

— К сожалению, я не умею так глубоко "предполагать", как вы, мистер Слокум. Но, допустим, то что вы предположили, — правда. И что же вы собираетесь делать?

— Я ничего не могу сделать. — Слокум сидел на постели, устремив глаза в потолок, руки его, позабыв друг о друге, бессильно упали на одеяло, ладонями кверху. Он походил на какого-то сумасшедшего святого. — Я не воздам вам по заслугам, я выбрал страдание для себя — трубить всему свету о моем позоре, о позоре моей жены. Пока у вас хватит совести, можете спать спокойно... Прошлой ночью я исполнил свой долг перед покойной мамой. Я сказал жене все, что сейчас сказал вам. Она покончила с собой. Это была проверка.

Я чуть было не разразился потоком крепких слов, но подавил негодование, стиснул зубы. Слокум... ханжа и сноб. Слокум оторвался от реальной жизни уже давно. Скажи ему теперь, что это он толкнул жену на самоубийство и без какой-либо веской причины, — в лучшем случае он бы спятил, и все.

Мод Слокум не покончила бы с собой, если б убила свекровь. А рассказ мужа о кепке Ривиса открыл ей простую истину: Ривис не виноват в убийстве. Его совершил кто-то другой. Кто? И тут ее неврастеник-муж выдает свою "версию".

Я сказал Марвеллу:

— Если вы друг этого человека и заботитесь о нем, вам следовало бы подыскать для него хорошего врача.

Марвелл вскинул на меня взгляд и пробормотал что-то бессвязное, не отнимая пальцев ото рта. Глаза Слокума были все так же обращены к потолку, и на лице светилась все та же улыбка святого. Я вышел из этого склепа. Уже за дверью до меня донеслись слова:

— Твой ход, Фрэнсис.

В одиночестве я обошел дом, думая о Мод Слокум и разыскивая ее дочь. Комнаты и коридоры были пусты и безмолвны. Гигантская волна, пронесшаяся над этим домом, смыла жизнь с его берегов. После цунами жизни не было ни на веранде, ни в холле, ни на террасах, лужайках и дорожках во дворе, и только цветы горели в угасающем вечернем свете, как прежде. Бассейн обошел стороной, краем глаза отметив, что сквозь листву деревьев он блестит, как созданное природой зеркало. Дойдя до конца траурной кипарисовой аллеи, я очутился перед входом в сад, где впервые увиделся с пожилой леди.

Кэти сидела на каменной скамье, островком выступающей из половодья цветов. Ее лицо было обращено к западу, где только что величественно погибло солнце. Потом взгляд девушки медленно переместился за каменную стену сада к высившимся на горизонте горам. Она смотрела на их пурпурную громаду так, как смотрит узник на стену огромной тюрьмы, где осужден остаться в полном одиночестве навсегда.

Я окликнул ее от калитки:

— Кэти! Я могу войти?

Она медленно повернулась, в глазах все еще стояли гигантские древние горы. Ровным голосом сказали:

— Здравствуйте, мистер Арчер. Входите.

Я сбросил щеколду и ступил в сад.

— Не закрывайте. Пусть калитка будет открыта.

— Что ты делаешь?

— Просто думаю. — Она подвинулась на скамье, давая мне место. Камень все еще хранил солнечное тепло.

— О чем?

— О себе. Я привыкла думать, что все вокруг, — она повела рукой, как бы показывая сад, — прекрасно, но теперь мне так не кажется. Кольридж оказался прав в своем мнении о красоте природы. Вы видите ее красоту, если есть красота в вашем сердце. Если же ваше сердце опустошено, то и природа — пустыня. Вы читали его "Оду унынию", помните?

Я сказал, что нет, не читал.

— Теперь я понимаю Кольриджа. Я бы себя убила, будь я такой же смелой, как мама. А теперь... я думаю, буду просто сидеть и ждать, что со мной произойдет. Хорошее ли, плохое ли, не имеет значения.

Я не знал, что сказать. Я ухватился за фразу, которая пуста, но, может быть, успокаивала?

— Все плохое уже произошло, Кэти, разве не так? И значит — прошло.

— Кроме опустошения сердца, — убеждено ответила Кэти. И замолчала.

Наконец я сказал:

— Расскажи мне все, как было, Кэти.

Она поймала мой взгляд. Долго мы смотрели друг на друга, глаза в глаза... Она вся сжалась, отодвинулась от меня.

— Я не знаю, о чем.

— Ты убила бабушку, — тихо отчеканил я. — Тебе лучше рассказать мне об этом самой.

Кэти опустила голову, плечи ее поникли, она замерла. Ни единой слезинки на глазах!

— Кто-нибудь это знает?

— Никто, Кэти. Только я и Ральф Надсон.

— Да, он сказал мне об этом сегодня. Мистер Надсон — мой отец. Почему от меня это скрывали? Я никогда не послала бы письмо.

— Но почему-то послала...

— Я ненавидела мать. Она обманывала моего отца... мистера Слокума. Как-то я видела их наедине, мать и Надсона, и мне захотелось заставить ее страдать. И я думала, что, если мой отец... мистер Слокум о том узнает, она уедет отсюда, и мы с ним сможем остаться вместе. Вы не знаете, но... они все время ссорились или... были друг с другом как чужие. Я хотела, чтобы они расстались. Но, видимо, письмо не принесло результата.

Мне казалось: говорит взрослая женщина; колдунья без возраста, знающая древние мудрые средства воздействия на людей. Но она заплакала, горько, навзрыд, и снова превратилась в ребенка, может быть, ребенка, торопящегося стать взрослым и объяснить необъяснимое: как человек может свершить преступление, убийство, желая самого что ни на есть доброго, для всех, как ему кажется, подходящего.

— И потому ты выбрала самый сложный путь, — продолжил я ход мысли Кэти. — Ты думала, что деньги твоей бабушки разъединят их. Мать уедет отсюда со своим любовником, а ты сможешь счастливо жить со своим отцом.

— С мистером Слокумом, — поправила Кэти. — Он мне не отец... Да, я так думала, мистер Арчер. Я отвратительна.

Ее плач подхватил сидящий на кипарисе пересмешник. Рыдания девушки, и всхлипывания вторящей ей птицы, и надвинувшиеся сумерки — было от чего сойти с ума. Я обнял дрожащую Кэти.

— Я ужасна, — повторяла она сквозь приступы плача, — я должна умереть.

— Нет, Кэти, нет. Слишком много уже умерло.

— Что вы собираетесь со мной делать?.. Я заслужила смерть. Я ведь ненавидела и бабушку, мысленно не раз хотела убить ее. Она изуродовала... моего отца, когда тот был еще маленьким мальчиком...

Она все пыталась справиться со слезами; птица все еще завывала, словно выпущенная на волю совесть.

Я сказал:

— Кэти, успокойся. Я ничего не собираюсь с тобой делать. Я не имею права...

— Не будьте ко мне слишком добры. Я не заслужила. С того самого момента, как решилась на это, я почувствовала, что отрезана от всего человечества. Я чувствую теперь, что такое клеймо Каина. Оно теперь на мне.

Она закрыла рукой свой красивый лоб, будто там и вправду горела каинова печать.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, Кэти. Доля ответственности за смерть Пэта Ривиса — на мне. А раньше, давно... я убил человека собственными руками. Это спасло мне жизнь, но его кровь осталась на моих руках.

— Вы слишком добры ко мне. Как и мистер Надсон... мой отец. — Слово знаменательно прозвучало в ее устах, неся в себе великое, таинственное и новое для девушки значение. — Во всем, что случилось, он обвинял себя. Сейчас вы себя вините. Хотя я единственная, кто виноват... Я даже хотела взвалить свою вину на Пэта. Я видела его тем вечером. Я солгала вам тогда. Он хотел, чтобы я уехала вместе с ним, и я пыталась заставить себя захотеть уехать, но не смогла. Он был пьян, и я прогнала его. Потом я увидела кепку, которую он оставил в машине, и тогда я решила, что смогу это сделать. Было ужасно узнать о себе, что это я смогу. А потом возникло чувство, что я должна сделать. Вы меня понимаете?

— Думаю, что да.

— Я почувствовала, что продала душу дьяволу еще до того, как все произошло... Нет, я не должна говорить "произошло", я сама, своими руками... Я видела, как вы выходили из дома, и села в вашу машину. Но вы не взяли меня с собой.

— Прости меня, Кэти.

— Нет, вы не могли ничем мне помочь. Не в тот раз, так в другой... И взять меня отсюда насовсем — что бы вы стали со мной делать?.. Вы меня оставили. Наедине с грехом, с дьяволом. Я знала, что бабушка сидит здесь, в саду. Я не могла вернуться в дом, пока это не сделано. Я спустилась к бассейну, повесила на изгородь кепку Пэта. Потом позвала ее. Я сказала ей, что в бассейне мертвая птица. Она подошла к краю, посмотреть, и я столкнула ее в воду. Внезапно. Так, что она сразу захлебнулась. Я же пошла домой и легла у себя. Я не спала всю ночь, конечно, не спала и следующую ночь. Смогу я заснуть сегодня, теперь, когда правду об этом знаю не только я?

Она повернула ко мне лицо, открытое, измученное, кожа на нем почти просвечивающаяся, как последний свет, падающий в сад.

— Я надеюсь, Кэти.

Холодные губы ее шевельнулись:

— Вы не думаете, что я сумасшедшая? Не один год я боялась, что схожу с ума.

— Нет, — ответил я, хотя и неуверенно.

Мужской голос позвал Кэти откуда-то из темноты. Птица спорхнула с дерева и, описав круг, опустилась на другое, где подхватилась опять в своем плаче.

Кэти повернула голову на зов, грациозно, как лань:

— Я здесь. — И добавила:

— Папа.

Странное, древнее слово.

Явился Надсон. Увидев меня, нахмурился.

— Я сказал вам, чтобы вы уезжали отсюда и не возвращались. Оставьте ее в покое.

— Мистер Арчер был очень добр ко мне, папа, — сказала Кэти.

— Иди сюда, дочка.

— Иду.

Она подошла к нему, встала рядом, склонив голову.

Он что-то сказал ей тихим голосом, и она пошла из сада по дорожке к дому, пошла неуверенно, как по неизвестной земле. Быстро затерялась в темноте, среди кипарисов. Надсон пошел было за ней, потом остановился в проходе, между каменными столбами у садовой калитки.

— Что вы собираетесь с ней делать? — крикнул я ему вслед.

— Это моя забота.

Он был без мундира, в штатском, без кобуры.

— Я сделал это и своей заботой тоже.

— Вы сделали ошибку, Арчер. И не одну. И поплатитесь за это. Прямо сейчас. — И замахнулся на меня.

Я отступил.

— Не ведите себя как мальчишка, Надсон. Кровянку пустить друг другу можно, только никому из нас она не поможет. В том числе и Кэти.

— Снимайте пиджак! — Свой он бросил на раскачивающуюся калитку.

Я кинул туда же свой.

— Ну, коли так...

Дрались мы долго и тяжело. Я — с сознанием, что драка бесполезна. Он, думаю, с таким же сознанием. Надсон был сильнее и тяжелее меня, но я быстрей двигался. Я ударил его крепко трижды, он только раз. Я сбивал его с ног шесть раз и наконец уложил наземь, придавив его лицо к земле. Я растянул себе в драке оба больших пальца, и руки распухли. Правый мой глаз быстро заплыл от крепкого удара Надсона.

Наконец, мы покончили с этим делом. Было уже совсем темно. Через некоторое время Надсон привстал и заговорил, прерывисто дыша:

— Я должен был с кем-нибудь подраться. Слокум не подходит. А вы... хорошо деретесь, Арчер.

— Тренировка... Так что вы собираетесь делать с Кэти?

Надсон медленно поднялся на ноги. Лицо было перепачкано черными полосами земли и крови, что сочилась из подбородка на измятую рубашку. Я протянул руку и помог ему обрести равновесие.

— Вы имеете в виду официальную сторону дела? — Распухшие губы пропускали слова неотчетливые, но я понимал. — Сегодня днем я подал в отставку. Не объясняя, почему. И вы тоже этого никому не скажете.

— Нет, не скажу. Она ваша дочь.

— Она знает, что она моя дочь. Она поедет со мной обратно в Чикаго.

Там я отдам ее в школу... ей надо закончить школу... и попытаюсь создать семью. Это не кажется вам невозможным? Я видел и худшие случаи, чем у Кэти. Дети еще способны распрямиться. Вырасти и стать порядочными людьми. Не часто, но так бывало.

— У Кэти это получится, раз получилось у кого-то другого... А что говорит Слокум?

— Слокум... Слокум меня не остановит. Да он и не собирается остановить меня. Да, миссис Стрэн уедет с нами, они с Кэти очень привязаны друг к другу.

— В таком случае, счастья вам всем, Надсон.

Вокруг нас и над нами царила тьма. Наши руки потянулись друг к другу и встретились.

Потом я оставил его.

Content

Росс Макдональд
Омут

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25