Джон Диксон Карр

Тень убийства

Глава 1

Тень виселицы

Она стояла на столе перед нами среди чайных чашек – крошечная, превосходно исполненная модель виселицы, не выше восьми дюймов, из выкрашенного черной краской кедра. Тринадцать ступенек к эшафоту с люком, закрытым крышкой на крошечных петлях. На перекладине висела маленькая крученая петля.

Я смотрел на нее в желтом предвечернем электрическом свете, находя мрачное утешение в белой скатерти, чашках, блюде с сандвичами. Вокруг фонарей на Пэлл-Мэлл за эркерным окном, у которого мы сидели, вились грязные клубы тумана, скручивались, разбухали, плыли плотными коричневожелтыми клочьями, затмевая весь свет. В окна пробивался глухой шум автомобилей, просверленный автобусным гудком. В оконных стеклах отражались лица Банколена и сэра Джона Ландерворна, разглядывавших устрашающую игрушку. Два охотника на людей представляли собой полную противоположность. Лицо сэра Джона было строгим, болезненным, с высоким узким лбом под седыми волосами. Над мрачными глазами в золотой оправе очков, сидевших на остром носу, нависали черные тонкие брови. Любовно поглаживая седые усы и коротко подстриженную бородку, он пристально щурился на маленькую виселицу. Банколен, сидевший напротив, сквозь сигаретный дым наблюдал за сэром Джоном Ландерворном, бывшим заместителем комиссара столичной полиции.

Француз смахивал на высокого и ленивого Мефистофеля со вздернутыми бровями. Черные волосы с пробором посередине закручивались рожками. Усики, острую бороду, насмешливые губы обрамляли складки, бежавшие вниз от ноздрей. Скулы высокие, взгляд непроницаемый. Лицо изменчивое, капризное, жестокое. Вялые пальцы, державшие сигарету, унизаны кольцами. Таков был месье Анри Банколен, juge d'instruction[1] департамента Сены, глава парижской полиции, опаснейший человек в Европе.

Дело было в половине шестого 16 ноября в гостиной лондонского клуба «Бримстон». Наткнувшись на игрушку, мы ввязались в знаменитое дело об исчезнувшей виселице на неведомой улице, и вот как это было.

Мы с Банколеном приехали из Парижа на премьеру «Серебряной маски» в театре «Хеймаркет». Пьесу, позвольте напомнить, написал Эдуар Вотрель, изложив в ней страшную развязку дела Салиньи, которое рассматривалось в апреле прошлого года. Мы заказали номера в «Бримстоне», где жил сэр Джон, встретивший нас по приезде, – один из старых приятелей Банколена, гениальный организатор, очень много сделавший для Скотленд-Ярда. До войны он служил заместителем комиссара полиции, достопочтенного Рональда Дэвишема. Я познакомился с ним в Париже, куда он время от времени приезжал повидаться с Банколеном. Это был высокий сдержанный мужчина, любезный, но строгий, без особого чувства юмора. Казалось, будто он все время раздумывает над сложной позицией на шахматной доске, – в старых романах такой персонаж назвали бы загадочным. Банколен говорил, что сэр Джон так и не оправился после гибели на войне сына. Выйдя в 1919 году в отставку, он жил в одиночестве в Хэмпшире и только в прошлом году приехал в Лондон.

В тот день он нас встречал на вокзале Виктория и был первым, кого мы увидели на закопченной туманной платформе, когда поезд с кашлем въезжал в сумрак крытого перрона. Сэр Джон приветствовал нас с какой-то смущенной веселостью, но особенно весело никому не было. Промозглый холод, мрачные железные конструкции, глухой рев штормового Ла-Манша угнетали нас не меньше, чем цель поездки. Когда мы завязали беседу, устроившись в «Бримстоне», речь неизбежно зашла о преступлении.

Нам подали чай в гостиной с темными панелями и эркерными окнами, украшенной причудливой деревянной резьбой, напоминавшей историю клуба. Дрова пылали в огромном каменном камине с чудовищными гаргульями, над которым висел портрет основателя клуба работы де Сюэрифа. Думаю, ему наша беседа доставила бы удовольствие. Худой как скелет, дуэлянт, лошадник, пьяница, сэр Джордж Фолконер принадлежал к созвездию Джорджей, окружавших принца-регента. Модный галстук, облегающие лосины, завитые волосы, дерзкий взгляд в слабом янтарном свете ламп, устремленный свысока в спину сэра Джона Ландерворна, сидевшего в глубоком кресле за чайным столиком напротив Банколена.

Сэр Джон говорил нерешительно, как бы недовольный каждым выдавленным словом.

– Знаете, Банколен, – говорил он, – меня всегда изумляет живописность континентальных преступлений. Я копаюсь в ваших отчетах. Попадаются поразительные! Чудовищное воображение… дьявольское. – Он крепче насадил на нос очки, прищурился на свою чашку и продолжал: – Наверно, таков галльский образ мыслей. Орудия убийства – скорпион, веревка, сплетенная из женских волос, нож гильотины…

Банколен отвернулся от окна, где разглядывал клубы тумана, уткнувшись в ладонь подбородком.

– Как вы себе представляете галльский образ мыслей? – полюбопытствовал он.

– М-м-м… Эмоциональный. Как правило, несколько легковесный.

Банколен про себя усмехнулся, глядя мимо сэра Джона в огонь.

– Эмоциональный, – повторил он. – При этом вы видите перед собой какого-нибудь француза с диким взглядом, который впадает в ярость, выхватывает кинжал и закалывает возлюбленную. Это, сэр Джон, простой и чистый сентиментализм. Так поступает сентиментальный англосакс: убивает любимую женщину в припадке безумия, а потом льет слезы над засушенным в книжке цветком. Ваши англосаксы чисты и просты. Слепая страсть, жажда убийства, в итоге кто-то убит, а убийцы в дальнейшем не испытывают особенных переживаний. Они сразу делают дело, которое галльской душе ненавистно, о чем бы ни шла речь, – о преступлении или о препирательстве с бакалейщиком.

– М-м-м… – протестующе проворчал сэр Джон, бросив через стол на собеседника недоверчивый взгляд.

– Галлы, – рассуждал Банколен, – предпочитают окольные пути. Никогда не заходят в парадную дверь, если можно пройти тайным ходом. Но они хладнокровны, тверды и хитры. Если убивают, то по логичному скрупулезному плану. Все их вычурные жесты, живописность, театральность с пурпурным плащом – вернейшее доказательство хладнокровия. Истинное непосредственное чувство всегда бессвязно и непоследовательно. По-настоящему влюбленный мужчина способен лишь глупо ворковать со своей дамой, а хладнокровный донжуан пишет ей прекрасные, изысканные театральные любовные стихи. – Он помолчал. – Я, конечно, не собираюсь противопоставлять англичанина и француза, просто описываю два типа психологии, независимо от национальности. Но предпочитаю последний…

– Я уже заметил, – сухо вставил сэр Джон. – …ибо он порождает суперпреступника. – Полузакрытые глаза Банколена сверкнули. – Слепой, обезумевший маленький мозг лихорадочно занят только собой. И безумен он потому, что постоянно думает лишь о себе. Одно из самых странных преступлений, с каким я в своей жизни сталкивался…

Он надолго умолк, а потом продолжал:

– Как-то, несколько лет назад, парижская полиция обнаружила ранним утром в лесу труп мужчины в сандалиях и золоченых одеждах египетского вельможи четырехтысячелетней давности. Он был застрелен в голову. Да, поразительное убийство. Потом последовало продолжение: некий англичанин повесился в камере тюрьмы Санте на веревке, скрученной из простыни…

Скулы сэра Джона окрасились румянцем, он почему-то застыл в странной позе.

– Можно полюбопытствовать, – проговорил он, – почему вы о нем вспомнили?

– Вы, кажется, озадачены. Вам знаком этот случай?

– Ну, собственно, я сам думал о чем-то подобном. Дело совсем другое, но тоже связано с повешением…

Он расслабился, забарабанил пальцами по ручке кресла, взгляд за стеклами как бы что-то оценивал, взвешивал.

– И что же? – спросил Банколен.

– История неправдоподобная, – лениво ответил сэр Джон. – Доллингс, по-моему, чересчур много выпил. Один мой молодой приятель недавно попал в какую-то темную переделку, заблудился в тумане и теперь клянется, будто видел на стене дома тень виселицы с петлей. Говорит, что тень Джека Кетча[2] поднималась по ступеням, чтобы приладить петлю. Рассказывает жуткие вещи… Господи боже! Что с вами?

Банколен, пристально вглядываясь в темневшее сбоку окно, резко вскочил.

– Знаете, старина, – объяснил детектив, – извините, что я вас прервал, но мне секунду назад показалось, будто я сам в окне вижу тень.

Сэр Джон взглянул в стекло.

– В поэтическом смысле? – озадаченно уточнил он.

– Я говорю, что видел отражение человека, прошедшего мимо дверей в коридоре.

Он кивнул в конец погруженной в полумрак гостиной, на ярко освещенный прямоугольник двери в коридор. Сейчас там никого не было. В застывшей тишине слышалось, как потрескивают дрова, где-то далеко сигналит машина. Банколен стоял, высокий, напряженный, приподняв плечи, как будто прислушиваясь.

– По-моему, он шел сюда, но, увидев нас, передумал… Я был с ним когда-то знаком. Египтянин по имени Низам аль-Мульк. Вы его, случайно, не знаете?

– Н-нет, не думаю… Впрочем, постойте минуточку… Да! Имя, кажется, слышал. – Сэр Джон призадумался. – Наверно, снимает здесь номер. Мы не слишком разборчивы, правда? А почему вы спрашиваете?

Банколен сел, пожимая плечами.

– Просто так, ерунда, – буркнул он, задумчиво глядя в огонь. В игравших тенях жестокое, резко очерченное лицо с горевшими немигающими глазами отвердело.

Сэр Джон с любопытством смотрел на него, но ничего не спрашивал, обращаясь ко мне с какими-то банальными замечаниями, пока Банколен снова не заговорил.

– Знаете, старина, ваша жуткая история очень заинтересовала меня. Тень виселицы! Кто такой ваш приятель, который ее видел?

– Э-э-э… Доллингс, он дружил с моим сыном во время войны. Кстати, возможно, мы его нынче вечером встретим в театре.

– И что с ним приключилось?

Взгляд сэра Джона спрашивал: «Какого черта вы ко мне привязались?» – хотя он ответил:

– Ну, во всех подробностях не могу рассказать… Кажется, он познакомился с некой загадочной женщиной, провожал ее домой в тумане. Я на его рассказ не обратил особого внимания – мальчик был пьян. Плохо, что он такси упустил…

– Где?

– В том-то и дело, – он даже понятия не имеет. Когда они сели в такси, женщина сама дала шоферу адрес, которого Доллингс не слышал. Должно быть, и расплатилась с таксистом, приказав ему сразу уехать. Доллингс отвернулся, прощаясь с шофером, машина уехала, а женщина исчезла. Он кружил и кружил по улицам и тротуарам в таком плотном тумане, что кругом и на шаг ничего не было видно, не имел ни малейшего представления, куда идет. Минуло час ночи, кругом ни души, ни единого огонька. Потом уперся в какую-то кирпичную стену, потерял последние крохи рассудка. И, стоя у этой стены, вдруг заметил перед собой огромный светлый прямоугольник, на котором сквозь туман смутно вырисовывалась гигантская виселица с петлей на перекладине. Так, во всяком случае, Доллингс рассказывает. Потом якобы кто-то взошел на помост по ступенькам, начал в воздухе размахивать руками…

Англичанин умолк, сложив губы в застывшую усмешку.

– А потом что? – допрашивал Банколен.

– Ничего. Все исчезло. Доллингс решил, что это обман зрения, игра света и тени. Он был в ужасном настроении, не стал ничего выяснять, снова побрел куда глаза глядят. Добрался со временем до фонаря, встал и стоял, пока такси не проехало. Было это на Райдер-стрит, неподалеку от Пикадилли. Бог весть, где он шатался. – Сэр Джон налил себе еще чаю, добавив: – Если интересуетесь, расспросите Доллингса. Он всецело поглощен этим событием и обычно неразговорчив. Дама – кстати, француженка – произвела на него очень сильное впечатление.

Рука Банколена, подносившая к сигарете спичку, внезапно замерла на полпути; он пристально смотрел на сэра Джона. Потом рассмеялся, закурил, откинулся на спинку кресла, с интересом глядя на тлеющий кончик.

– Француженка! – повторил он. – Ох, боюсь, ваш адский туман действует мне на нервы. Поговорим о чем-нибудь другом, скажем о том же тумане. – И вновь повернулся к окну. – Он вас вдохновляет?

– Нет, – ответил сэр Джон.

Мефистофель поморщился.

– Друг мой, – молвил он, – вы освежаете и бодрите, как холодный душ. В вас ровно столько поэтической романтики, сколько в куче кирпичей, сыплющихся с небоскреба. Короче, вы мне очень нравитесь… Но в тумане есть своя прелесть. Пещера троллей, маскарад, город посреди моря! Простые вещи растворяются в нем, становятся манящими, привлекательными – главный принцип теологии, сэр Джон. Или пугающими, потому что мы видим их не на своем месте. Вот что так ошеломило вашего приятеля Доллингса. Увидеть виселицу в Пентонвилле[3] не странно. Но увидеть виселицу под собственным окном, проходя мимо него среди ночи…

– Я и здесь ее вижу, – перебил сэр Джон. Внезапно воцарилось молчание. Сэр Джон неотрывно смотрел на стоявшее рядом кресло. Медленно встал и пошел к нему, загородив свет сгорбленными плечами. Так была обнаружена брошенная в то кресло игрушечная виселица. Он поставил ее на стол между чайными чашками, и все хранили молчание. Вещица казалась бесхитростно настоящей, требуя, чтобы приговоренная кукла поднялась по ступеням на эшафот.

Банколен причмокнул, кивнул, с возобновившимся интересом глядя на вещицу, заметив:

– До сих пор не замечал у англичан экстравагантной привычки разбрасывать в клубных гостиных игрушечные виселицы. Безусловно, достойно внимания.

– Что за глупые шутки, – резко оборвал его сэр Джон и умолк, глядя на Банколена. Детектив сидел молча, задумчиво проходясь пальцами по ступенькам эшафота. Дернул сбоку проволочку, люк открылся.

Сэр Джон приподнялся, звонком вызвал официанта и снова задумчиво погрузился в кресло.

– Виктор, – обратился он к явившемуся служителю, – чья это вещица?

– В чем дело, сэр?

– Ни в чем. Кто оставил чертову игрушку в том кресле?

Виктор умирал на глазах, съеживаясь в оловянного солдатика, вполне способного прошагать по крошечным ступенькам.

– Прошу прощения, сэр! Я…

– Не волнуйтесь. Рассказывайте.

– Э-э-э… секундочку, – вмешался Банколен, сморщив лоб. – Я буду спрашивать, Виктор, если сэр Джон не возражает.

Он снова внимательно посмотрел на макет. Виктор разинул рот, вытаращил глаза.

– О… да, сэр. Спасибо. Пожалуй, я знаю, чья это вещица.

– Да?

– Точно, сэр. По-моему, она принадлежит тому самому египтянину, сэр… господину аль-Мульку.

– Господину аль-Мульку, – задумчиво повторил детектив. – Что имеется в виду: он их коллекционирует, или сам изготавливает, или…

– Точно не могу знать, сэр. Только помню, господин аль-Мульк получил сегодня посылку…

Он умолк, и сэр Джон, с любопытством глядя на него, сказал:

– Продолжайте, дружище.

– Сэр, я здесь пепельницы при нем вытряхивал, видел, как он распечатал коробку подходящего для игрушки размера, слышал, как шуршала бумага. Заметил, что вид у него очень странный, испуганный, сэр. Он ее распечатал, застыл на секунду… Надеюсь, я не сказал ничего лишнего, сэр?

Виктор огляделся, как бы набрался сил при виде сэра Джона, и его черный трепещущий силуэт обрел четкие очертания.

– Он сказал: «Виктор, возьмите вот эту коробку с игрушкой и бросьте в огонь». И выглядел просто ужасно, сэр. Я подумал, что он болен. Потом вроде бы что-то вспомнил, вытащил игрушку – кажется, эту самую, хотя я ее и не видел, – и бросил в кресло. Швырнул коробку с бумагой в камин и очень быстро вышел. Больше мне ничего не известно, сэр.

– Почему вы ее не сожгли? – спросил Банколен.

– Я собирался, сэр. Только надо было вытряхнуть пепельницы, а потом, виноват, я замешкался…

– Да. Вы, случайно, не знаете, он потом возвращался сюда?

– Точно могу сказать: нет, сэр. Я видел, как он ушел, и только недавно вернулся. Швейцар может подтвердить…

– Все, Виктор, спасибо.

После ухода служителя сэр Джон спросил:

– С какой целью вы его расспрашивали? В конце концов, знаете, это нас не касается.

Банколен не ответил. Сидел неподвижно, поставив локоть на стол, уткнув подбородок в кулак, пристально глядя на дьявольскую игрушку. В камине громко треснуло полено. Сквозь лондонский шум мы услышали, как часы Биг-Бена медленно, гулко пробили шесть.

Глава 2

Погоня за трупом

Клуб «Бримстон» – самое любопытное и, безусловно, самое сомнительное заведение во всем Вест-Энде. Учитывая прежнюю репутацию степенного четырехэтажного здания из серовато-коричневого гранита на восточном углу Пэлл-Мэлл и Сент-Джеймс-стрит, вид у него был теперь довольно жалкий, как у молоденькой девушки, желающей выглядеть соблазнительной в купальном костюме по моде 1890 года. Впрочем, оно все так же презрительно – только глуше, смиренней – покашливало, прочищая горло; вызывало в памяти образ цилиндров, источало сильный запах языков адского пламени.

«Бримстон», выскочку среди старых, давно окаменевших клубов, основал сэр Джордж Фолконер в 1789 году. Во времена Регентства здесь шли азартные игры, кипело чертовски жаркое веселье. С 1830-х годов клуб пользовался симпатичной сомнительной репутацией. Шагая по мягким коврам в галереях с высоко развешанными портретами, трудно было представить, что накрахмаленные джентльмены с пухлыми лицами и затейливыми усами слыли в свое время гуляками и дебоширами. Их клетчатые штаны мелькали в устричных барах на Лестер-сквер; им удавалось простреливать коленную чашечку с дальнего расстояния, отстаивая свою честь на пустячной дуэли; они с полной беспечностью спускали состояние своих жен за карточными столами под абажурами. Занимали номера, обитые красным бархатом, полные золоченых зеркал, широченных юбок, слабого аромата конюшен. Очаровательно хрупкие дамы имели обыкновение падать в обморок, когда дверь закрывалась на ключ (что существенно облегчало дело), приходя в себя слишком поздно для убедительного сопротивления.

В кульминационный момент в конце восьмидесятых годов красотка Китти Даркинс насмерть разбилась, выбросившись с верхнего этажа из окна, а молодой лорд Рейл в том же номере вышиб себе мозги без какой-либо очевидной причины, кроме стремления совершить романтичный поступок. Приятели Рейла (скажем, Компстон и Мирч) в подобных ситуациях вели себя гораздо умнее. Если бестактная дама совершала самоубийство у них на пороге, они еще чуточку выпивали и отправлялись на поиски другой женщины. Китти Даркинс опозорила клуб. С тех пор «Бримстон» уже никогда не считался заведением для джентльменов. О нем болтали всякие глупости, в том числе про потайной номер, где Рейл держал любовниц, тайна которого умерла вместе с ним. Все это было весьма соблазнительно и практически не соответствовало действительности. Теперь отель успокоился, но это был жуткий, зловещий покой, страшнее всех призраков прошлого. Исчезло рыцарство под бумажными абажурами, в коридорах больше не щелкал курок призрачного пистолета Фолконера. Казалось, я слышу во встревоженном обреченном отеле его смех в ангелической преисподней, куда служат пропуском карты и замужние любовницы. Клубу «Бримстон» вполне хватало собственных членов. Членство в нем получали мужчины любого типа и национальности. Никакой комитет не рассматривал кандидатуры, к которым не предъявлялось никаких квалификационных требований, кроме оплаты неимоверно высоких для лондонского клуба счетов. «Бримстон» собирал самых богатых и легкомысленных отщепенцев со всего света, служа на протяжении последних тридцати лет пристанищем бродяг. Он превратился в гостиницу, большей частью пустовавшую. Через него проходили англичане, французы, немцы, русские, испанцы, итальянцы, военные незначительных рангов, изгои, игроки, любители дальних странствий; люди скучавшие, не имевшие цели, независимые, обреченные, с надутыми губами и блуждающим взглядом. Одно и то же лицо редко встречалось дольше нескольких дней. Вечером постояльцы сидели в баре, глядя в стакан, ни с кем не разговаривая, а утром исчезали. Без вести пропадали, следуя своими тайными тропами в мире, расцвеченном двойными узорами, как восточный ковер, безрассудно стремясь к другим солнцам. Но через месяцы или годы с разочарованным видом неизбежно возвращались в «Бримстон». И восседавший в баре Мартин без единого слова каждый вечер с открытия клуба подавал каждому его любимый коктейль. Наверно, поэтому здесь царила атмосфера меланхолии и обреченности. В номерах, обставленных с пышной роскошью, освещенных неяркими лампами, устланных мягкими коврами, пропитанных запахом самоубийства, стояла тишина. Светившиеся в тумане окна не сулили уюта сырыми ночами, напротив, напоминали иллюминаторы парохода, медленно плывущего к земным туманным гаваням под заунывный хриплый вой сирены. Непривычные запахи, необычные призраки, причудливые крыши… Только в этом лондонском клубе никто бы не удивился, увидев игрушечную виселицу.

В любом случае таковы были мои ощущения, когда мы оторвали глаза от игрушки. Банколен задумчиво, рассеянно бродил по гостиной, покачивая головой. По-моему, всем стало легче от предложения сэра Джона одеваться к обеду. Банколен поставил игрушку в шкафчик сбоку от камина, медленно закрыв дверцу, как бы пряча туда свои мысли.

Больше мы на эту тему не заговаривали и вскоре после шести разошлись из гостиной. Сэр Джон занимал номер на первом этаже, Банколен на третьем, я на четвертом. Коридор шел от гостиной к лифту в вестибюле. Круглый сумрачный вестибюль, утопавший в коврах, слабо освещенный настенными лампами, был пуст. Шаги наши гулко звучали, кругом плыли клочья тумана.

Банколен вышел на третьем этаже. Я в одиночестве поднялся на четвертый в таком мрачном расположении духа, что ничего вокруг не замечал, пока не услышал гул лифта, идущего вниз. На верхнем этаже электрической проводки не было. Огромный коридор, тускло освещенный круглыми позолоченными газовыми горелками, заканчивался какой-то готической стрельчатой аркой. Тут было еще тише, чем внизу, и так холодно, что я видел пар своего дыхания. Мой 21-й номер был единственным на этаже, не считая огромных апартаментов вдали. В конце коридора смутно виднелась их темная входная арка. Я был до того поглощен неприятными мыслями, что в рассеянности прошел в нее мимо своей двери. И с кем-то столкнулся. Задел в темноте чье-то плечо.

Кто-то хрипло, нечеловечески охнул.

– Кто здесь? – крикнул я.

В течение напряженной секунды мы стояли, стараясь разглядеть друг друга, я слышал тяжелое частое дыхание. Потом другой человек протиснулся мимо меня, и мы оба шагнули на свет.

Это был маленький худенький человечек в цветастом шелковом халате. Коричневатая кожа, орлиный нос, на лоб беспорядочно падали густые черные волосы. Поразительно странное выражение глаз ошеломляюще желтого звериного цвета, так широко открытых, что целиком виднелись круглые белки вокруг радужки. Гипнотические глаза задыхавшегося мужчины, с неподвижным, мертво застывшим взглядом восковой куклы, как бы расширялись. Я еще больше изумился, когда он заговорил, – казалось, его губы не движутся. – Вы оставили эту чертову штуку у меня на столе? – спросил он. Резко вытянул и открыл руку. На ладони лежала крошечная, меньше дюйма, деревянная фигурка. Кажется, мужская. На голове какой-то колпак, шея свернута. Я молча смотрел на нее, по-прежнему слыша учащенное дыхание. Черная фигурка на коричневой ладони обретала какой-то чудовищный смысл. Даже не слыша акцента, я понял бы, что встретился с Низамом аль-Мульком. И пробормотал что-то вроде:

– Нет. Прошу прощения… Я живу вот в том номере. Сюда зашел по ошибке…

Смуглая ладонь закрылась. Он внимательно меня разглядывал широко открытыми глазами.

– Кто-то вошел ко мне… – начал он, не договорил, сунул фигурку в карман, повернулся, исчез в арке.

Я поспешил к себе. Яркий огонь пылал в спальне, в соседней комнате возился замечательный слуга Томас, раскладывая одежду. Все бредовые мысли – полнейшая чепуха. Но они не покидали меня, пока я принимал ванну и одевался. Отправившись вниз в семь часов, я вновь встретился в холле с заметно изменившимся Низамом аль-Мульком, едва с ним не столкнувшись у лифта. На лице уже не было столь же страшного выражения, как напугавшая его вещица. Он весь сиял и лоснился, одетый с вызывающей небрежной роскошью, в пальто и в цилиндре. Кончиком трости, как бы ловким выпадом шпаги, нажал кнопку вызова лифта. Я обратил внимание на безупречно белые перчатки. Умиротворенное смуглое лицо, взгляд отсутствующий, почти глупый. Он с улыбкой смотрел в шахту лифта, напевая мелодию из оперетты.

Внезапно оглянулся и обратился ко мне с мягкой гладкой английской речью:

– Слушайте… Надеюсь, вы простили мне вспышку? Я просто пошутил, – с улыбкой объяснял он, тараща глаза. – Ясно?

– Конечно. Это моя вина.

– Нет-нет-нет! – махнул он рукой. – Даже не говорите. И, пожалуйста, никому не рассказывайте, хорошо?

В выпученных глазах промелькнуло то самое, прежнее выражение. Спускаясь в лифте, он разглядывал себя в зеркале, с очень довольным видом расправлял белый галстук, продолжая мычать мелодию. В вестибюле остановился, прикуривая сигарету, а я прошел в гостиную, сел у окна в ожидании Банколена и сэра Джона.

Туман немного рассеялся, свет из окон клуба просачивался сквозь коричневатую дымку над тротуаром. Вынырнул длинный лимузин «минерва» необычного дико-зеленого цвета, подкатил к бровке тротуара. Аль-Мульк спускался по лестнице, стуча палкой по балюстраде. Гигант шофер, кажется негр, с приветственным поклоном открыл дверцу. Она захлопнулась, подфарники «минервы» стали удаляться, влившись в поток машин. До появления Банколена и сэра Джона прошло почти полчаса. Никто больше не возвращался к дневным разговорам, поэтому я не стал рассказывать про эпизод наверху. Мы выпили коктейли в уютном баре с красными шторами, со свечами, накрытыми большими перевернутыми бокалами, с огромной фарфоровой мартышкой, ухмылявшейся с каминной полки. Сэр Джон, не вынося людных мест, предпочитал обедать в клубе; я предложил быстро перекусить перед театром в ресторане на Пэлл-Мэлл, но Банколен хотел пойти к «Фраскати» на Оксфорд-стрит. Там царило сплошное золото и серебро, было полно народу. Стук, звон, выстрелы пробок, возбужденная игра оркестра в лучах прожекторов. Дым, пар, синее пламя подожженных яств, звяканье крышек; официанты, неуловимые, как домовые; сверкающие золотистые струи вина. Сэр Джон щурился, будто только что вышел из темной комнаты. От вина его впалые щеки медленно разгорались, глаза приобретали виноватое выражение. За кофе и десертом, когда все мы согрелись, он начал посмеиваться. Доверительно склонившись над столом, сыпал бессвязными шутками, сам над ними смеялся, шаловливо подмигивал, кивая, сияя.

По дороге к театру в такси я уже ждал спектакля. Лондон тем вечером беспорядочно громоздился в тумане, полный такси, залитый рассеянным светом электрической рекламы на Пикадилли. Свернув на Хеймаркет, мы попали в уютную тесноту среди серо-коричневых стен. Густой поток машин, сиявшие блики света на мокрых тротуарах, грохот, лязг, пронзительный свисток полицейского, взмахи огромной руки в непромокаемом дождевике – все казалось знакомым и дружелюбным в тумане. Дневной кошмар вернулся только в театре, когда в зале погас свет, и поднявшийся занавес открыл жуткий мир пьесы Вотреля…

В конце первого акта мы с большим облегчением вышли покурить. Сидели все порознь, потому что театр был полон. В фойе я увидел, как сэр Джон знакомит Банколена с каким-то только что пришедшим мужчиной.

– …А это мистер Марл, – оглянулся он на меня. – Мистер Марл, познакомьтесь с мистером Доллингсом.

Я обменялся рукопожатием с вялым моложавым мужчиной, рука которого зависла в воздухе, а пожатие было слабым, как у мертвеца. Остекленевший взгляд неподвижно смотрел в одну точку где-то за плечом собеседника. Он пробормотал нечто вроде «очпр», выдавил бледную, призрачную улыбку и принялся рассматривать свои ногти. Начинавший полнеть, симпатичный, одновременно бледный и румяный. Должно быть, не так давно вышел из Оксфорда. Беседа завязывалась с трудом.

Все какое-то время молчали. Потом кто-то спросил:

– Надеюсь, мистер Доллингс, спектакль вам понравился?

– Ау? – переспросил Доллингс с некоторой рассеянностью, вынырнув из мира грез. – Ау! – повторил он, как бы поняв вопрос, и вновь призрачно улыбнулся. – Не знаю, по правде сказать. Я только пришел. Боюсь, ужасно опоздал. А вам нравится?

Теперь я убедился, что беседовать с ним затруднительно. После очередной паузы кто-то предложил выпить. Мало-помалу Доллингс оттаял и к началу второго акта держался почти дружелюбно. Впрочем, требовалось большое внимание чтобы улавливать в его бурчании связные слова Я сразу вспомнил, как в Гейдельберге однажды серьезный тевтон твердо уверенный, будто я говорю по-немецки, схватил меня за пуговицу и лихорадочно прочел сорокапятиминутную лекцию бог весть о чем, то и дело требуя согласия. Я только кивал, поддакивал «ja, ja», делал умный вид, в паузах с неодобрением бормотал: «Bahnhof»[4]. Наконец, сэр Джон спросил:

– Кстати, Джордж, помните ту дикую историю, которую вы мне рассказывали? Про тень виселицы или что-то вроде того?

– Виселицы? – переспросил Доллингс, сморщив лоб – Ау! Точно!

Сэра Джона явно науськал Банколен. Рассеянный задумчивый детектив обронил по этому поводу в «Бримстоне» несколько сумбурных замечаний и наконец пригласил Доллингса выпить в клубе после спектакля. Тот беспричинно испугался, когда сэр Джон проявил желание снова выслушать историю, но согласился, пообещав охотно повторить.

– Кстати, мистер Доллингс, – небрежно бросил Банколен, – вы, случайно, не знаете некоего аль-Мулька? Кажется, его зовут Низам аль-Мульк.

Теперь Доллингс по-настоящему испугался. Запустил пятерню в густые черные волосы, заморгал, забормотал, заикаясь.

– Ну, собственно, я о нем слышал… – запнулся и подозрительно посмотрел на Банколена.

Начинался второй акт, и я вернулся в зал, более чем заинтригованный. Банколен улыбался.

Больше мы не проронили ни слова до конца спектакля Он произвел на нас жуткое, угнетающее впечатление – вся толпа мрачно покидала театр. Вместе с подошедшим Доллингсом мы молча шагали по улице. Стоял сильный холод, вокруг фонарей клубился туман, непроницаемый, словно табачный дым. Мостовую заполоняла масса громыхавших такси, все они мчались мимо, не обращая внимания на поднятую палку; мы так и не нашли свободного, почти добравшись до Пикадилли-Серкус.

– Ну, давайте пройдемся, – раздраженно предложил сэр Джон. – Туман уже рассеивается. Свернем направо, тут недалеко.

В тот момент мы находились на углу Джермин-стрит со стороны Пикадилли. Пешеходов было немного, и слава богу, потому что я шел не глядя, вслепую. Рука полисмена остановила движение, я увидел, как мои спутники повернули, переходя дорогу. Шагнув следом за ними, я в смутном свете горевшей над нами рекламы заметил оглянувшегося сэра Джона, который взмахнул тростью и крикнул:

– Осторожно, дружище!

Я очнулся от крика, метнулся назад и едва не упал. Машины стояли, но одна, не обращая внимания на сигнал полисмена, бесшумно вывернула с Джермин-стрит. Сбитая с толку густым туманом, она жила собственной дьявольской жизнью, и ярко горевшие фары летели прямо на меня. Я расслышал крик полицейского, резкий свисток. Огромный зеленый лимузин промчался мимо к Хеймаркету.

Но я не по этой причине застыл, содрогаясь от тошнотворного страха, а потому, что мельком разглядел лицо шофера пронесшейся с ревом машины.

Водитель машины был мертв.

Картина быстро промелькнула, но была кошмарно живой. Мертвое лицо в тумане четко стояло передо мной. Черная физиономия негра-гиганта в ливрее теперь стала серой, голова лежала на правом плече. Я хорошо разглядел белки глаз, отвисшую челюсть, перерезанное от уха до уха горло… Лимузин катился к Хеймаркету. Это была машина аль-Мулька. Осознав, что с меня слетела шляпа, упавшая в лужу, я стоял посреди Джермин-стрит и незнакомым голосом сыпал проклятиями.

Рядом со мной очутился Банколен. Он тоже все видел и не стал терять время. Позади нас в потоке машин появилось такси с поднятым флажком. Пока к нам спешил полисмен, Банколен запихнул всех в машину.

– Садитесь скорей! – крикнул он. – Вы нужны мне, сэр Джон. Скотленд-Ярд, – сообщил он шоферу. – Держитесь вон за тем зеленым лимузином. Видите?

Я свалился сэру Джону на колени, и мы вчетвером набились в такси. Задохнувшийся ошарашенный Доллингс прижался в углу. Шарф закрыл его лицо, придушенный голос протестовал:

– Эй! Послушайте!…

Большое тяжелое такси, чихая и трепеща, с визгом промчалось мимо взбешенного полисмена, грозившего в окно кулаком. Из пещерной темноты я видел фрагменты домов, проплывавшие в туманном свете при повороте на Хеймаркет.

– Скорей не могу! – крикнул Банколену шофер сквозь басовитый рев машины.

Объезжая крошечный «остин», такси вильнуло, накренилось, но мы не потеряли из виду зеленую «Минерву». Только теперь я понял безумие происходящего: дикую комедию погони за мертвецом, мчавшимся по вечернему Лондону. Мы летели вдогонку за трупом. Доллингс и сэр Джон заговорили одновременно, но Банколен, высунувшийся в окно, энергичным жестом призвал их к молчанию.

Шофер отчаянно кричал:

– Туман слишком сильный, хозяин! Вон она! На Пэлл-Мэлл повернула…

Нас окутало густое облако тумана. Повернули направо, и впереди открылась Пэлл-Мэлл, в виде длинного поля огней. На прямой, почти пустой улице даже в тумане хорошо виднелись красные подфарники «минервы». Мы промчались по площади Ватерлоо, по-прежнему держа путь вперед. Труп нарушал все законы об ограничении скорости. Я мысленно видел, как он потирает руки, радуясь гонке. В тихом лондонском гуле Биг-Бен пробил двенадцать. Проехали клуб «Карлтон», все набирая скорость. В глаза бросились автомобильные фары, машина головокружительно вильнула, сбила мусорный бак, прорвалась, позади прозвучал глухой звук удара. Над улицей раскатился тонкий пронзительный полицейский свисток…

Лимузин замедлял ход; Банколен стиснул руки. Почти на Сент-Джеймс-стрит он вдруг свернул вправо. Сэр Джон дрожащим голосом заметил:

– Он… едет к «Бримстону».

Мы тоже повернули направо, видя медленно остановившуюся «минерву». Я смутно различал очертания машины. Свет из дверей клуба справа падал на зеленый бок. Наша машина затормозила в нескольких футах. Мертвец спокойно приехал домой. Такси притерлось к бровке тротуара. По лестнице «Бримстона» торжественно засеменил швейцар, вырисовываясь расплывчатым силуэтом на свету из дверей позади. Сердце мое колотилось, и, видно, все остальные осознавали безумие происходящего, застыв на месте. Швейцар открыл заднюю дверцу лимузина, встал в ожидании. Никто не выходил. Минуту царила страшная тишина, только Лондон шумел вокруг нас. В плывущем тумане швейцар наклонился и озадаченно заглянул в машину. Никто не появлялся. Он покачал головой и направился поговорить с шофером. В тот момент из такси выскочил Банколен. Высокая фигура замелькала в тумане, твердыми шагами направляясь к передней дверце лимузина. Швейцар испустил жуткий крик и шарахнулся, будто обжегся. Я видел резкий профиль детектива под шелковой шляпой, наклонившийся в слабом свете. Взмахом длинной руки он широко открыл дверцу. Огромное тело приподнялось и мягко вывалилось к его ногам на тротуар. Лицо замершего на месте Банколена, ставшее дьявольской маской, взглянуло на нас.

Глава 3

Гиблая улица

Я оглядел своих спутников. Лицо стоявшего сэра Джона ничего не выражало, в глазах читалось немое изумление, рука застыла, протягивая таксисту банкнот. Таксист, высунувшись за деньгами из машины, пребывал в таком ошеломлении, что не брал бумажку. Доллингс, с мертвенно-бледным лицом, на которое падала тень, с каким-то диким раздражением вертел головой из стороны в сторону. Через секунду все сгрудились у лимузина. Крупный негр лежал лицом вниз, распластавшись, как орел. С курчавой головы слетела фуражка, колени и спина были согнуты: rigor mortis[5] сделало свое дело, когда он находился в сидячем положении, и теперь труп как бы склонялся перед детективом в почтительном поклоне. Темно-зеленая ливрея напоминала в тумане спинку гигантского жука. В салоне лимузина было море крови, запачкавшей и приборную доску. Она еще не совсем засохла, стекая в сточную канаву. Доллингс, бессознательно взявшийся за ручку дверцы, вздрогнул, отпрянул и начал оттирать ладони, как будто старался содрать кусок липкой бумаги.

– Сэр Джон, – прозвучал ровный хриплый голос Банколена, – где ближайший полицейский участок?… На Вайн-стрит? Хорошо. Швейцар, бегите звоните туда. Если удастся, просите самого окружного инспектора. Надо, чтоб кто-то сейчас же пришел.

– Он, разумеется, мертв, – тихо молвил сэр Джон.

– И довольно давно, – подтвердил Банколен, трогая тело тростью. Потом глубоко вздохнул, опустился рядом на колени.

Доллингс внезапно очнулся и крикнул:

– Но послушайте! Он же вел машину!…

Банколен встал, осмотрел заднее и переднее сиденья лимузина.

– Похоже на то, друг мой, – кивнул он. – Чистая работа: включено зажигание, – он наклонился пониже, – видимо, аварийные тормоза включены; я не стану их трогать. На заднем сиденье никого.

– Постойте минутку, – остановил швейцара сэр Джон. – Я сам позвоню на Вайн-стрит. Хорошо знаю инспектора Толбота, он работал под моим началом. И сразу приедет. Чья это машина?

– Широко известный лимузин. Лучше, пожалуй, известен на континенте, чем здесь. Машина Низама аль-Мулька. Ну-ка, потрудимся, затащим в дом беднягу. Нельзя его тут оставлять, сейчас толпа набежит. Швейцар, берите за плечи, а вы, – глянул Банколен на таксиста, – за ноги. Не бойтесь, не укусит. Тихонько… тяжелый.

Жуткая процессия двинулась вверх по ступенькам. Не успел сэр Джон направиться к телефону, как из тумана вынырнул разъяренный полицейский, намеренный арестовать всех и каждого за нарушение всяких правил дорожного движения, но передумавший, когда сэр Джон, подозвав его, дал разъяснения. Толпа, к счастью, не собралась. Доллингс тоже зашел в клуб, и мы с Банколеном остались одни в плывущем тумане. Молча стояли возле машины с распахнутыми в ночь дверцами.

– Банколен, – спросил я, – где аль-Мульк?

– В любом случае не в машине, – пожал он плечами. – Почему вы спрашиваете?

Я рассказал о двух столкновениях с египтянином, уехавшим в лимузине в несколько минут восьмого. Он все выслушал без комментариев. Сунулся в салон, всмотрелся, нашел выключатель, включил внутри свет. В желтом свете верхней лампочки мы увидели заднюю часть машины, обитую темным бархатом. На сиденье лежала трость из черного дерева, пара белых перчаток и картонная коробка с надписью «Уиллс, цветочник, Кокспер-стрит, 8, Лондон, Вест-Энд-1». Никаких признаков беспорядка, даже ни единой пылинки.

– Посмотрите на задние дверцы, – предложил Банколен. – Видите?

– Стекла необычно толстые.

– Пуленепробиваемые, – заключил он, легонько постучав костяшками пальцев. – А толщина трости внушает подозрение, что в ней спрятан стилет. Видно, этот субъект предусмотрел все возможные случаи нападения. – Выключив свет, Банколен тихо добавил: – Но он достал его, Джефф. Он поймал его.

– Кто?

Банколен снова занялся передним сиденьем.

– До чего же тут тесно! Нашему бедняге шоферу было очень неудобно… М-м-м!… Ну, сначала по праву должна взглянуть полиция. Пойдемте в дом.

– Банколен, – заявил я, – хорошо было видно, что на переднем сиденье проезжавшей машины никого не было, кроме шофера. Никого! Клянусь, никого не было на переднем сиденье! Вы хотите сказать, что мертвец…

– Чепуха, Джефф! Кто-то, несомненно, управлял машиной. Возможно, выскочил в тумане и скрылся сразу после остановки лимузина. Смотрите, руль слева, вполне можно выйти с другой стороны.

– Но я вам говорю…

– Ну, очень хорошо, будь по-вашему. Заходите.

Перепуганный таксист спускался по лестнице, сыпля неслыханными проклятиями. Банколен дал ему денег, велел присмотреть за лимузином. Он остался на страже, мрачно глядя на автомобиль, как бы предчувствуя, что тот самостоятельно заведется и тронется с места. У входа нас встретил швейцар, вытиравший вспотевший лоб носовым платком, шагая по коридору мимо лифта в вестибюле.

– Мы отнесли его в бильярдную, сэр, – доложил он. – Я имею в виду старую бильярдную. Ею теперь не пользуются, у нас новые столы в салоне. И, прошу прощения, сэр, не хотелось бы, чтобы кто-нибудь видел…

Он открыл дверь большого холодного зала, где собралось много пыли. В центре под двумя яркими висячими лампами стоял старый бильярдный стол с обтрепавшимся рваным сукном. На нем лежало тело, накрытое пыльным покрывалом с дивана, из-под которого жутко торчали огромные ботинки. За столом стоял Доллингс в сдвинутой на затылок шляпе, глядя с благоговейным ужасом на застланный труп. Когда мы открыли дверь, он вздрогнул, ткнул пальцем в мертвеца и зачем-то сказал:

– Ему перерезали горло. Видите? Перерезали горло!

Войдя, я заметил Виктора, поспешно отмывавшего шваброй мраморный пол. И опять содрогнулся, когда палец Доллингса указал на пятно, расползавшееся по зеленому столу к бильярдной лузе. Кровь катилась, как забиваемый в игре шар. Доллингс снова ткнул пальцем, истерически крикнул:

– Сделайте что-нибудь, ради бога! – и расхохотался.

Швейцар запер дверь на щеколду, едва не столкнувшись с вошедшим сэром Джоном, озабоченным и рассеянным.

– Дозвонились до Вайн-стрит? – спросил Банколен. – Мистер Доллингс, успокойтесь, пожалуйста!

– Да, и Толбота, к счастью, застал. Только есть нечто странное…

– Что?

Сэр Джон прикусил нижнюю губу, сдвинул тонкие темные брови, слепо прищурился на мертвое тело.

– Понимаете, – пояснил он, – я никогда не слышал, чтоб Толбот так волновался. Обещал немедленно приехать, задавал странные вопросы. Спросил, где находится Гиблая улица…

Банколен оглянулся, положив руку на покрывало, накрывшее шофера.

– Ну? – сказал он. – И что?

– Спросил, – повторил сэр Джон, кивая, – где находится Гиблая улица. Зачем он меня спрашивал? Надеюсь… я не фантазирую, – вставил он, словно имел в виду: «Надеюсь, я не схожу с ума», поколебался и продолжал: – На службе мне казалось, что я знаю каждую лондонскую улицу и переулок. Но о такой никогда не слышал. – Потом взглянул прямо на Банколена сквозь очки в золотой оправе.

– Чепуха! – пробормотал детектив и снова повернулся к трупу. Покрывало было сдернуто, Доллингс попятился, попытался вытащить сигарету из портсигара, но портсигар выскочил из руки, сигареты рассыпались по полу. Скошенные к плечу белки глаз мертвого негра сверкнули в ярком свете ламп. Глубокая рана от правого уха почти перестала кровоточить. Похоже, что горло разрезано бритвой. На пальце левой, прижатой к груди руки сверкал фальшивый бриллиант. Пальцы скручены, словно убийца старался их выломать, чтобы снять кольцо. Зеленая ливрея пропиталась кровью; прямо над сердцем, где какое-то орудие пронзило грудь, торчал рваный клочок. Сняв покрывало, Банколен вскрикнул.

– В чем дело? – спросил сэр Джон.

– Все пуговицы с ливреи срезаны, – объявил Банколен. – И сюда посмотрите. – Он подхватил концы крученых золотых аксельбантов, висевших на плечах негра. – Diable![6] С каким шиком аль-Мульк заказывает ливреи! На этих шнурках болтались золотые кисточки, которые тоже срезаны.

Он сделал шаг назад, подбоченился, оглядывая тело с ног до головы.

– Хорошо бы в карманах пошарить, только надо дождаться вашего инспектора.

Когда Виктор доложил о прибытии следователя, окружного инспектора Толбота, Банколен отступил в тень. Я смутно видел его силуэт у камина, медленное движение зажженной сигары.

Картина не произвела сильного впечатления на инспектора Толбота, маленького человечка с солидной квадратной физиономией со сломанным носом, как бы запорошенной пылью, и неприятной привычкой громко щелкать зубами. Однако сонный взгляд впитывал все детали, как вода впитывает солнечный свет. Темные волосы седели на висках, а под сброшенным дождевиком обнаружился костюм настоящего денди. Нисколько не удивленный инспектор с глубоким уважением приветствовал сэра Джона, небрежно взглянув на всех нас. На свет появился блокнот. Даже когда сэр Джон закончил рассказ о погоне на Хеймаркете, Толбот только кивнул.

– Отлично, сэр, – вымолвил он наконец, помолчал, щелкнул зубами. – Что ж, дело действительно любопытное. – Подумал минуту, как будто решал, не слишком ли много сказано, а потом подтвердил: – Да, весьма любопытное. Ну, надо хорошенечко посмотреть.

– Минуточку, Толбот, – остановил его сэр Джон. – Что это вы меня спрашивали насчет Гиблой улицы?

– А! – неопределенно нахмурившись, буркнул Толбот. – Это и есть самое странное, сэр Джон. Как я понял, автомобиль принадлежит какому-то египтянину по фамилии аль-Мульк. Я успел его осмотреть. Господин аль-Мульк явно был там. На заднем сиденье трость, перчатки, абсолютная чистота и порядок.

– Я видел, как он вечером вышел из клуба, – подсказал я.

Толбот сделал очередную пометку и медленно обратил ко мне запыленное лицо.

– А, – сказал он. – В котором часу?

– Сразу после семи, минут пять восьмого.

– После семи. Должно быть, в пять минут восьмого. Ну…

– Ну? – перебил его сэр Джон.

– Нынче вечером нам на Вайн-стрит позвонили. Чей-то голос сказал, что Низам аль-Мульк болтается на виселице, на Гиблой улице.

Воцарилось молчание. В глубокой тени, где стоял Банколен, дернулся и неподвижно застыл в воздухе красный кончик сигары.

– Потом связь прервалась, – продолжал Толбот. – Проследить звонок не удалось. Я, разумеется, принял это за шутку какого-нибудь сумасшедшего. Знаете, бывает такое, – объяснял он с рассеянной улыбкой. – Чего только нам не рассказывают. Докладывают о похищении принца, о краже Триумфальной арки и тому подобное. Но бредовое название не давало мне покоя. Что за Гиблая улица? Стал расспрашивать в участке, никто такого никогда не слышал. Поэтому, когда вы сообщили по телефону, что мертвый шофер привел сюда машину аль-Мулька, я на секунду опешил. – Он издал странный звук, похожий на вздох, быстро постучал зубами и крикнул: – Джентльмены, кто-нибудь из вас знает, где Гиблая улица?

На меня взглянули довольно равнодушные молочно-белые глаза. Я отрицательно покачал головой вместе со всеми прочими.

– М-м-м… – проворчал Толбот. – Так.

Ничего больше не говоря, он приблизился к телу, неуклюже склонился. Карандаш быстро, коротко чиркал в блокноте.

– Немного меди, никаких больше денег…

– Грабеж? – спросил сэр Джон.

– Не могу сказать, сэр… Бумажник пустой. Портсигар…

– Боже милостивый! – охнул сэр Джон, дернул себя за бороду, резко ткнул пальцем. – Портсигар платиновый! Негр-шофер с платиновым портсигаром!

Сигара Банколена снова затрепетала и замерцала, но детектив так и не шевельнулся.

– Платиновый, – скупо подтвердил Толбот. – Я бы не сообразил. Благодарю вас, сэр Джон. Полон сигарет. Связка ключей. Клочок от билета в кино. Карманный путеводитель по Лондону. Пачка мятных таблеток. И все. – Он захлопнул блокнот. – Ну, джентльмены, – с приливом энергии подытожил инспектор, – не знаю, понравится ли суперинтенденту, что вы перенесли тело. Знаете, надо было оставить его за рулем. Вы уничтожили все улики…

Сэр Джон напряженно его перебил:

– Мы знали, что делали, Толбот. Вам знаком вот этот человек?

Толбот вновь щелкнул зубами, прищурился и впервые удивился, вопросительно глядя на кивнувшего сэра Джона. К моему собственному удивлению, инспектор полностью утихомирился. Ухмыльнулся вышедшему из тени Банколену медленной фамильярной ухмылкой и протянул руку.

– Конечно, сэр. Вы меня не помните, а я отлично вас знаю. Когда я служил сержантом на Вайн-стрит, вы помогали нам в деле Гровена. Только все-таки, – спохватился он, – все-таки тело лучше бы не трогать.

– Это всецело моя вина, инспектор, – признался Банколен. – Впрочем, не думаю, что это имеет большое значение. Наверно, ваши люди снимают отпечатки?

– Да. Я закончил, сейчас пришлю врача для осмотра, опрошу здешних служащих… и, джентльмены, простите, попрошу вас обождать в гостиной. Хорошее будет дело, – с неожиданной яростью добавил он, – если господин аль-Мульк войдет сюда целый и невредимый! До встречи в гостиной, джентльмены, если будете так любезны.

Банколен проводил его странным взглядом.

– Инспектор Толбот гораздо лучше, чем мы думаем, видит нашу проблему, веря в существование Гиблой улицы. Нынче днем, сэр Джон, вы прервали мои рассуждения о тумане. Толбот знает или предполагает…

Сэр Джон, задумчиво протирая очки, вскинул голову.

– …что в Лондоне исчезла целая улица.

– О чем вы толкуете, черт побери? – спросил англичанин.

– Мне хотелось бы знать, где находится Гиблая улица. Нет ничего удивительного в исчезновении человека. Неудивительно, что какой-то сумасшедший звонит и докладывает, что пропавший повешен. Но вообразите, что в Лондоне напрочь исчезла целая улица… Фантастика! – Француз помолчал. – Кто живет на Гиблой улице? Как посылать туда письма? Только представьте себе, старина, что аль-Мульк исчез вместе с улицей, – полный бред! Идеальная мысль для убийцы – вздернуть жертву на виселицу на той улице, которой полиции никогда не найти!

Сэр Джон безнадежно махнул рукой:

– Серьезно, послушайте, Банколен, хватит романтики. Вы чертовски удачно нагнали туману, и мы уже не понимаем, что происходит. Толбот сам никогда не признается, но он смотрит на вас как на бога. Я его знаю. Он верит всем вашим домыслам. А потом…

Сэр Джон выпятил подстриженную бородку; худое лицо сосредоточенно заострилось. Он нечаянно чувствительно задел Банколена. Француз мгновенно превратился в шарлатана запрокинул голову, расхохотался на свой манер, почти не открывая рта. Я видел, что он пришел в бешенство, но детектив хладнокровно спросил:

– Значит, друг мой, вы считаете, что мой метод работы только нагоняет туману?

– Если вы называете это методом – да.

– Да, – холодно повторил Банколен, задумчиво пробежав пальцами по краю бильярдного стола. Голос его дрожал. Я не раз его видел в таком состоянии, и в последнем подобном случае в грязном кафе на улице Брисемиш он свернул кому-то шею. – Мы с вами часто спорили на этот счет, – едко напомнил он. – Мне о деле практически ничего не известно. Я даже не знаю, что, собственно, произошло. Но хочу предложить вам пари. Ставлю обед на троих, что через сорок восемь часов назову имя убийцы шофера. – Голос его прервался, он стукнул по столу кулаком. – К черту ваши неторопливые методы! Я не привык кропотливо трудиться. Посмотрим, романтик я или нет. Согласны?

Сэр Джон напряженно застыл с раскрасневшимися щеками. В холодном взгляде ясно читалось: «Хвастун!»

– Давайте говорить серьезно, – предложил он.

– Я еще никогда в своей жизни не был так серьезен.

– Позвольте напомнить, что наш закон требует доказательств. Ваши умозрительные методы у нас не пройдут. Вы полагаетесь на интуицию. Принимаете в качестве правдоподобного допущения, будто преступник сделал то-то и то-то, и ищете подтверждения. Осмелюсь сказать, это полное легкомыслие в духе ваших законов. Но английский детектив при таких методах попал бы в нелегкое положение. Детективу нужны опыт, терпение и упорство.

– Короче говоря, – прокомментировал Банколен, – качества, отличающие дрессировщика блох.

– Зачем спорить? – сухо бросил сэр Джон. – Я принимаю пари. Надеюсь, вы гарантируете вещественные доказательства?

– Безусловно. – Банколен устало прислонился к столу.

– Ну, – заключил сэр Джон со слабой улыбкой, – тогда решено. Вперед, старина! Мы с вами вместе прошли чересчур долгий путь для таких смешных споров. Пойдемте в гостиную, выпивка там, наверно, найдется…

– Прекрасная мысль! – прозвучал чей-то голос из тени так резко и неожиданно, что я вздрогнул. Это оказался Доллингс, о котором все позабыли. Всмотревшись против света, мы увидели, как он, бестелесный, расплывчатый, энергично спрыгнул с широкого подоконника, на котором сидел.

Банколен открыл дверь. Я не смог удержаться от последнего взгляда на труп. Лицо негра с выпученными над правым плечом глазными белками маячило, словно желало нам доброй ночи.

Из-за приоткрытой двери в комнату привратника на другом конце круглого вестибюля слышался сухой вопрошающий голос Толбота и чьи-то испуганные ответы. Вы себе даже не представляете, до чего мрачно выглядел в тот момент вестибюль с глухими дверьми, полный гулкого эхо, разносившегося в пустых помещениях. Кроме нас, никого вокруг не было. Но, направляясь в гостиную, мы услышали скрежет спускавшегося лифта. С дребезгом лязгнула решетка, из кабины поспешно выскочила высокая худощавая фигура, споткнулась и чуть не упала.

Это был очень тощий мужчина с квадратными плечами, торчавшими под халатом, с длинным носом, узким лысым черепом, высоко поднимавшимся между оттопыренными ушами, с бледно-голубыми глазами в глубоких глазницах. Он секунду туманно с недоумением смотрел на нас, потом крикнул:

– Скажите мне, где детектив?

Банколен кивнул на дверь, откуда слышались голоса.

– Спасибо! – бросил через плечо мужчина, плоховато владея длинными ногами, в которых как бы все время путались невидимые ножны с саблей. Призрачно нам улыбнувшись, он заторопился к дверям. француз с немалым удивлением оглядел вестибюль, где, кроме нас, был еще Виктор, а у двери стоял полисмен.

– Странно! – пробормотал он. – Что это за тип?

Сэр Джон покачал головой:

– Я не знаю. Впрочем, кажется, время от времени вижу его. Можно спросить… – И прервался с хриплым стоном, словно получил удар в живот. Мы подходили к дверям гостиной с раздвинутыми портьерами. Все замерли на месте, заглянув в комнату. Потом сэр Джон оглянулся и раздраженно сказал:

– Слушайте, Банколен. Это надо прекратить. Слышите? Это надо прекратить!

Длинный зал освещался лишь желтым огнем камина, бросавшим широкий мерцающий отблеск на дальнюю резную стену. На стене маячила гигантская четкая тень виселицы. С перекладины свисала мужская фигура со сломанной шеей, покачиваясь в петле.

Глава 4

Женщина из «Пещеры Аладдина»

– Нечего шум поднимать, – сказал Банколен. – Просто игрушечная виселица. – И указал на освещенный стол в центре комнаты. – Видите? Кто-то вытащил модель из шкафа и поставил на стол. Огонь в камине…

Сэр Джон щелкнул выключателем у дверей, включил свет; мы подошли к столу.

– Игрушка висит на веревке, – заметил англичанин. – Боже! Смотрите! Деревянный человечек!

На столе стояла игрушечная виселица, которую мы разглядывали нынче днем. Только теперь в крученой петле висела черная фигурка, на мой взгляд, та самая, которую я видел на ладони аль-Мулька, после того как кто-то бросил ее на письменный стол в его апартаментах. Я сообщил об этом сэру Джону.

– Здесь какой-то сумасшедший разгуливает, – равнодушно заключил он.

– И то и другое совершенно верно, – кивнул Банколен. – Определенно сумасшедший, если я прав в своих ненавистных вам интуитивных суждениях. И определенно здесь. В данный момент безумец, бесспорно, находится в клубе.

– У вас есть теория?

– Да. Но только в основных чертах. Аль-Мулька хитроумно и незаметно преследовал… видимо… Ну, оставим пока под вопросом. Он схвачен. Хорошо бы позвать сюда Виктора.

Впрочем, Виктор нам не помог. Он явился взволнованный и обессилевший после беседы с инспектором Толботом. Подобающим образом ужаснувшись картиной, заявил, что в последний раз находился в гостиной в половине восьмого. Весь вечер просидел в привратницкой за вестибюлем. Положительно убежден, что в гостиную никто не входил, по крайней мере с половины восьмого до двенадцати. Когда в полночь принесли тело, он вышел из привратницкой и не может сказать, был тут кто-нибудь или нет.

– Сейчас в клубе много народу? – спросил Банколен.

– Нет, сэр. Только полковник Мордейл за письмами заходил. Заглянул в бар, в гостиную, и сразу ушел.

– Кто такой полковник Мордейл?

– Тут все в полном порядке, – вставил сэр Джон. – Семьдесят лет, глух как пень, окончательно разбит подагрой. Я его знаю. Можно исключить.

– Очень хорошо. Похоже, фигурку повесили после двенадцати, когда доставили тело и поднялась суета. Никто ничего не заметил…

Француз поднял глаза:

– Виктор, сколько человек живет сейчас в клубе? Не считая, конечно, прислуги.

– Да, сэр. Вы трое, естественно. Господин аль-Мульк. Слуга господина аль-Мулька, француз Жуайе, и его секретарь мистер Грэффин. Доктор Пилгрим. Всего семеро, сэр.

Банколен сел в глубокое кресло, взъерошил волосы.

– М-м-м… – промычал он. – А кто тот высокий джентльмен в халате, который спускался по лестнице, когда мы были в вестибюле?

– Мистер Грэффин, сэр, секретарь господина аль-Мулька.

– Он выходил нынче вечером?

– Вы имеете в виду, из клуба? Нет, сэр. Весь день не выходил. Обед ему подавали наверх.

– А слуга Жуайе сейчас здесь?

Виктор презрительно скривил губы.

– Нет, сэр. По-моему, он уехал на выходные в Париж.

– И наконец, последний… как его?

– Доктор Пилгрим? Очень тихий джентльмен, сэр, – пылко заверил Виктор. – Ушел около девяти, сэр. Больше я его не видел.

– Все, Виктор, спасибо.

В янтарном свете, сплошь заливавшем огромную комнату на все двадцать пять футов до лепного потолка, четко виднелась причудливая резьба. Гаргульи, змеи, витые колонки, летучие мыши, совы, безобразные головы торчали со стен, удваиваясь в граненых оконных стеклах. Тощие фигуры таращились с высоко висевших портретов. Банколен неподвижно сидел в глубоком кожаном кресле возле камина, высокого, словно каменные ворота. Сэр Джордж Фолконер сардонически глядел на него.

– Вы знаете кого-либо из этих людей? – спросил наконец детектив. Сэр Джон, склонившись над виселицей на столе, оглянулся:

– Кого? Постояльцев? Пилгрима немного знаю.

– Доктора?

– Да, он, по-моему, врач. Только не думаю, что практикующий. Известный знаток старины, автор нескольких великолепных трудов о старом Лондоне. Мне лично не очень-то нравятся нынешние писаки, – проворчал сэр Джон. – Постоянно играют словами; нынче знаменитость, завтра никто им не интересуется, и тогда себя спрашиваешь, что в нем вообще можно было найти. А этот настоящий. Интересный человек.

– Ну, пока его оставим. Положение таково: у меня есть несколько теорий – может быть, правильных, может быть, нет. Я уверен, что происшествие с мистером Доллингсом связано с этим делом…

Доллингс, дремавший в кресле напротив, вытаращил бычьи глаза.

– …и был бы весьма признателен, если бы он все подробненько нам рассказал.

– Но, боже мой! – вскричал Доллингс. – Это же просто…

– Да-да, разумеется, шутка. Понятно. И все-таки расскажите. Я слышал о вашем случайном знакомстве с некой таинственной… француженкой. Скажите, это женщина высокого роста, с темно-рыжими волосами? Глаза карие, довольно широко расставленные?

Доллингс резко выпрямился в кресле:

– Откуда вы знаете?

– Есть у меня одна старая добрая знакомая. Осмелюсь предположить, она вам не представилась? Да. Ее зовут Колетт Лаверн.

– Вы ее знаете?! – воскликнул сэр Джон.

– Немного. Знаменитая, восхитительная, единственная в своем роде Колетт! Думаю, мы с ней встретимся раньше или позже…

– Знаменитая? – переспросил Доллингс с каким-то пустым взглядом на страдальческом пухлом красивом лице.

– Ну расскажите же о приключении.

Доллингс нерешительно колебался.

– Я обязан рассказывать?

– Полагаю, полиции не обязаны. Но нам расскажите, пожалуйста, о победе, отбросив естественную для джентльмена стыдливость.

– О победе? – ошеломленно повторил Доллингс. – Оу, нет! – И еще больше смутился.

– Ну конечно, – успокоил его Банколен. – Просто расскажите.

– Все?

– Все.

– Но я буду выглядеть полным ослом, – смущенно признался Доллингс, подозрительно глядя на детектива. – И не понимаю, какое вы имеете право… – Тут он мрачно задумался, расправляя галстук. – Хорошо! Я вам все расскажу. Было это… с неделю назад. Я собрался в театр с одной своей подругой, а она в последний момент передумала. Пошел один, хорошо пообедал с шампанским, оно мне, наверно, ударило в голову. Во время спектакля, – прищурившись, объяснял он, – без конца гаснет свет, и актеры визжат. Но забавно. Ну, сижу, несколько навеселе, хочу закурить сигарету, чертовски славно развлекаюсь. Впрочем, представление слегка действовало на нервы. Один тип все время тыкал в людей ножами…

Он вопросительно взглянул на кивнувшего Банколена:

– Ну вот, свет погас, кругом стало темно, и вдруг кто-то сунул мне прямо под нос зажигалку… понимаете, к сигарете. Боже мой! Я опешил… Разглядел в пламени лицо мужчины, сидевшего позади меня в ложе, раньше я на него внимания не обращал. По-моему, тот самый египтянин, аль-Мульк. Я его где-то раньше встречал, кажется у леди Поссонби. Ненавижу чертовых иностранцев… э-э-э… прошу прощения, я имею в виду, мне акцент его не понравился. Впрочем, тип интересный. Мы выпили в антракте, заговорили про ночные клубы, и он посоветовал заглянуть в один, говорит, исключительно для знатоков. Вручил мне свою карточку, а сам, сказал, не может пойти.

Знаете, ничего такого особенного в том клубе не было. Я увидел там одну женщину. Заведение странное – искусственные сады, невидимые оркестры и прочее… Голубая луна, на столиках деревца с серебряными фруктами… Называется «Пещера Аладдина». Она сидела в тени в одиночестве, закутанная в какую-то сверкавшую шаль. Даже не помню, как мы познакомились… Видно, она сама со мной заговорила… Понимаете, я бы не смог!

Банколен посмотрел на него с тайной насмешкой – заявление прозвучало весьма наивно. Доллингс оглянулся на нас, как бы ища поддержки, потом продолжал:

– Да, она со мной заговорила. Так или иначе, мы вскоре сидели за бутылкой шампанского, кто-то пел про какие-то «синие арабские ночи», это меня рассмешило, я помню. Она мне не представилась; я потом о ней официанта расспрашивал, но он не знал, как ее зовут. Сказал, что ее называют там «дамой в браслетах». Понимаете, у нее руки были сплошь унизаны серебряными браслетами с голубыми камнями. Один расстегнулся. Я предупредил, что он потеряется, а она только расхохоталась.

Вообще постоянно смеялась, такая веселая, глаза живые… Наверно, весь клуб слышал, как она хохочет. Рыжеволосая… очень милая. Я даже не помню, что ей говорил, только, честно признаюсь, казался, должно быть, полным идиотом. Хотел представиться героем… Понимаете, ночной клуб, полумрак…

Он махнул рукой.

– Мы условились там каждый вечер встречаться. Ну, я был, конечно, навеселе, выпил, да… Но чувствовал себя вполне уверенно. Захотел ее проводить. Она поняла, что иначе начнется скандал, и поэтому, видно, позволила, – лихорадочно объяснял он. – Я подозвал такси. Она назвала адрес таксисту, а я не расслышал. Вышел из такси в тумане неведомо где. И тут она исчезла… не сказав ни единого слова. О, проклятье! Потом я бродил в тумане, увидел тень виселицы…

Доллингс выпрямился в кресле, приподнялся, скривил губы.

– Она только сказала: «Если что-нибудь произойдет, я с вами встречусь в том же месте в четверг вечером». В четверг вечером, то есть сегодня. Поэтому я опоздал на спектакль. А ее не было.

После долгой паузы он устало поднялся, снял пальто, бросил его вместе с белым шарфом, прошагал к окну, сунув руки в карманы, уставился в туман. Потом горько бросил:

– Не знаю, чем вам это поможет.

– Спасибо, мистер Доллингс. Теперь, если не возражаете, несколько вопросов…

– Не возражаю, – резко оглянулся он, – только скажите, кто она такая и зачем ей все это надо.

– На первую часть вопроса ответить легко. Это очень близкая подруга Низама аль-Мулька. Понятно?

Доллингс кивнул, открыл сжатые губы и выдохнул:

– Ох!… Понятно!

– Что касается второй части, то тут мы вступаем в глубокие воды. Она вам своего имени не назвала?

– Нет.

– И не объяснила причину подобной таинственности?

– Я думал… она замужем, – глухо признался Доллингс, стукнув кулаком по спинке кресла.

– Она вас ни о чем не расспрашивала?

– Я… вас не понимаю.

– Интересовалась какими-нибудь подробностями, скажем, из вашего прошлого?

– Вот теперь припоминаю, – нахмурился Доллингс, – что она все расспрашивала, не служил ли я в армии, не был ли знаком с одним типом… позабыл фамилию… но в любом случае никогда о таком не слышал. А она сказала, что слышала от него обо мне.

Я не мог понять, к чему ведут эти вопросы, а Банколен улыбался.

– И еще одно, мистер Доллингс. Долго ли вы в тот вечер блуждали в тумане с момента исчезновения женщины до выхода на Райдер-стрит?

– Нет, недолго. Не больше двадцати минут, хотя они казались часами. Но такси ждал на Райдер-стрит не один час.

– Стало быть… – начал Банколен, замолчал, оглянулся на дверь. Какой-то мужчина раздвинул портьеры.

Это был тот же самый высокий худой человек в халате, которого мы недавно встретили в вестибюле, с торчавшими на узкой лысой голове ушами. Он медленно прищурил на нас совиные голубые глаза, с трудом удерживаясь на ногах, цепляясь за гардины.

– Простите, – с необычайным достоинством вымолвил он. – Э-э-э… Это вы его нашли, джентльмены? – И ткнул большим пальцем через плечо.

На кивок Банколена облегченно вздохнул и торжественным шатким шагом проследовал в гостиную.

– Грэффин, – представился он. – Лейтенант Грэффин. С вашего позволения. Понимаете, вышел в отставку со службы, – туманно объяснил Грэффин. – Теперь секретарь господина аль-Мулька. Личный, доверенный.

Он пошевелил угловатыми плечами под халатом дико лилового цвета, как бы вправив их на место. Потом рухнул в кресло, смахивая на раму для сушки белья. Потер длинный нос, поморгал и продолжил:

– Волнующие события. Ну ладно. Надеюсь, с аль-Мульком все в порядке. Ну ладно. Если ему конец пришел, я скажу, что он был не так плох. Ха-ха-ха! Знаете, я его единственный друг.

Он неодобрительно нас оглядел и, чуть не плача, задумался. Послышался специфический запах. Секретарь аль-Мулька был тихо, достойно и безобразно пьян.

– Ах! – сказал Банколен. – Как я рад видеть вас, лейтенант…

– Спасибо! – мгновенно отреагировал Грэффин. – Лейтенант, вот именно! АСВ[7].

Какой-то невидимый чертенок толкнул под руку бесчувственно сидевшего Доллингса. Он перестал неразборчиво бормотать, лениво поднял брови.

– В самом деле? – переспросил он, с отвращением глядя на Грэффина. – Я и сам там служил. А в каком…

– Раньше вас, молодой человек, – поспешно оборвал его Грэффин. – Намного. Но служил. Документы могу показать, и пусть меня повесят.

– Эта присказка, – подхватил Банколен, – возвращает нас к сути дела. Присутствующий здесь сэр Джон Ландерворн – бывший глава Скотленд-Ярда. Мы ведем нечто вроде неофициального расследования смерти шофера, и вы, если пожелаете, наверняка сможете оказать нам огромную помощь.

Грэффин отвесил глубокий поклон, приложив к губам палец.

– С большой радостью, сэр. Инспектор в холле всех слуг допрашивает, я не хочу, чтоб меня так допрашивали. Он попробовал. Ха-ха-ха! А?… Да, вот именно, только мы с вами, сэр, причем в полном согласии. Вижу, вы со мной согласны. – После паузы он добавил: – Авиация сухопутных войск.

– Давно вы стали секретарем господина аль-Мулька?

Грэффин замялся, искусно опустив одно веко.

– Грубо говоря, – отвечал он, – я сказал бы, шесть лет. Мы в Каире познакомились. У него масса дел. Какое-то время в Америке жили. Брр!

– Он давно в Лондоне?

– Я бы сказал, около девяти месяцев. Мы приехали в марте.

– Вы единственный человек в его… окружении?

– В непосредственном окружении, счастлив добавить. У нас служит француз Жуайе. И бедный, ныне покойный, Смайл, американец.

– Значит, вы довольно хорошо знакомы с деловой деятельностью господина аль-Мулька?

Грэффин фыркнул, как будто услышал забавную шутку.

– Значит, – продолжал детектив, – знаете его возможных врагов?

– Врагов! – Грэффин расплылся в улыбке, прищелкнул языком, убедительно забормотал: – Враги… м-м-м… уважаемый сэр, только в книжках бывают. Ни у кого нет врагов.

Банколен вдруг подался вперед в своем кресле:

– Вы отрицаете, что какое-то время господина аль-Мулька систематически преследует некто, покушающийся на его жизнь?

– Бред! – повысил тон Грэффин, стуча длинными пальцами по ручкам кресла. Вытаращенные затуманенные глаза сердито смотрели на Банколена.

– Очень хорошо, мистер Грэффин. Позвольте спросить, где вы провели нынешний день?

– В нашем номере наверху. Неважно себя чувствовал… – Он схватился за живот и поморщился.

– Ни разу не выходили?

– Нет.

– И около шести вечера у себя были?

– Естественно. Читал в большой комнате. У нас кабинет в большой комнате.

Банколен поднялся, подошел к столу, вытащил из петли крошечную фигурку, показал ее Грэффину.

– Значит, вы были в той самой комнате, – заключил он, – когда кто-то бросил вот эту игрушку на письменный стол господина аль-Мулька?

Грэффин, икая, уставился совиными глазами на черную фигурку, в неожиданном приступе ярости оттолкнул руку Банколена и завопил:

– Уберите, уберите! – И забился в кресле, как вытащенная из воды рыба.

– Значит, все-таки вы при этом присутствовали?

– Да, – успокаиваясь, подтвердил Грэффин. – Бог мне судья, – изрек он, торжественно воздев руку, – Бог мне судья. Присутствовал. Сидел спиной к письменному столу, все двери были заперты. Сидел спиной к письменному столу, ни души больше в комнате не было. Потом Низам выходит из спальни в халате и вдруг указывает на стол. Я оглянулся. Пять минут назад на столе ничего не было. А теперь я увидел… вот это. – Грэффин крепко стиснул руки. – И я вам говорю, никто в комнату не входил! Никто в комнату не входил!

Глава 5

Мистер Джек Кетч

Не слышалось ни единого звука. Но взволнованный, полный ужаса крик звенел у нас в ушах, сверля барабанные перепонки. Светлые глаза Грэффина бегали по нашим лицам, моля о доверии. Потом он, успокоясь, откинулся в кресле и объявил:

– Таков, сэр, мой ответ. Можете верить или не верить, как вам угодно.

Лгал ли он? Подобная из ряда вон выходящая история вполне могла оказаться правдивой, и все-таки от самого Грэффина сильно попахивало шарлатанством. Он с такой неожиданностью взрывался в стиле «Друри-Лейн»[8], с такой легкостью демонстрировал пьяное достоинство, закинув ногу на ногу! Было что-то хитрое в прищуренном правом глазу на красном лице, пошедшем теперь безобразными пятнами.

Я огляделся. Сэр Джон стоял у стола, поглаживая длинный острый подбородок. Доллингс не сводил глаз с Грэффина, забыв про свою сигарету. Только Банколен был абсолютно спокоен.

– И никого больше в комнате не было? – уточнил он.

– Никого. Я не видел, чтоб кто-то входил.

– Ну-ну, не станем верить, пока не докопались до истины… В любом случае кто-то наверняка появлялся. Скажите лейтенант, господин аль-Мульк часто бывает в ночных клубах?

Грэффин, явно не ждавший такого вопроса, изумленно задохнулся.

– Ув-важаемый сэр! – заикнулся он. – Что за вопрос! Ночные клубы? Он их терпеть не может. Чудак аль-Мульк! Мы однажды зашли, а там пели какое-то… тра-ля-ля, – хрипло пропел Грэффин, мрачно покачивая головой, – тра-ля-ля-бум! «Как моя милочка выйдет на улицу, пташки поют – чир-чир-чир». – Он ухмыльнулся и звонко икнул. – Низам сказал, жалко, что нет уже Уильяма Вордсворта, он сколотил бы целое состояние на популярных песнях… Ночные клубы! Надо ж такое придумать!

– Ясно, – пробормотал Банколен. – Какими бы другими достоинствами ни обладал аль-Мульк, мне редко доводилось слышать столь здравую литературную критику. Он часто выходит?

– Очень редко. Оч-чень. Он занимается изучением…

– Чего именно?

Грэффин постучал по лбу пальцами, погрузился в тайные раздумья, забормотал про себя. Я ждал, что он с минуты на минуту окажется в ступоре, но мне на миг показалось, будто он испугался, отчетливо вымолвил:

– Или бесы из морских глубин…

Пауза. Потом секретарь аль-Мулька снова забормотал:

– Дьявольщина, я вам говорю! Вот чем он занимается. Увидите, если заглянете в апартаменты. Дьявольщина… Он в нее верит.

Перед нами впервые открылась безумная, искореженная душа человека по имени Грэффин.

– Чертовщина! Гниль! Сплошная гниль!

– А куда он отправился нынче вечером? – спросил Банколен, и все вздрогнули от его командного тона.

– Это я могу сказать, сэр. Он обедает с женщиной.

– Вот как? С мадемуазель Лаверн?

– Вы ее знаете? Именно так.

Банколен кивнул.

– Кое-какие ваши слова, лейтенант, очень заинтересовали меня, – заявил он. – По вашему утверждению, вы его единственный друг. Что вы этим хотели сказать?

Тощий мужчина, скосивший глаза на ковер, рассматривая геометрические узоры, встрепенулся:

– Я сказал? Чтоб меня повесили! Да ничего подобного!

– Да?

– Да, чтоб меня повесили! – Светло-голубые глаза ярко сверкнули. – Единственный друг… Боже мой, просто смешно! Нечего меня тут больше допрашивать! Вы меня не удержите. Я ухожу! Ухожу… Но скажу. Он изгой, вроде меня. Разнесчастный проклятый изгой, вроде меня. Но скажу… – Захлебываясь пьяными слезами, он наставил палец на Банколена. – В любом случае у меня друзей не меньше, чем у него. И если грязного извращенца прикончили, я поплачу на его могиле. А теперь ухожу! Вы меня не удержите! Он поднялся, пошатываясь, перепуганный, словно ребенок, попятился, понял, что его никто не преследует, и вывалился из гостиной.

– Что вы об этом думаете? – спросил Банколен. Доллингс сказал, что все это вульгарно.

– За ним непременно надо последить, – заметил сэр Джон. – Не говоря о личных впечатлениях, я ему не доверяю. Есть в нем что-то нехорошее… Ну, Толбот?

Вошел мрачный маленький инспектор с заткнутым за ухо карандашом.

– Мало пользы, – доложил он. – Врач считает, что шофер мертв часа четыре, если не больше. Я тут кое-какие факты собрал… – И, сверяясь с блокнотом, поведал их нам. Как нам уже было известно, приехал аль-Мульк в марте этого года, снял огромные апартаменты на четвертом этаже. Поскольку в «Бримстоне» не соблюдались общепринятые условности и дела велись в высшей степени эксцентрично, аль-Мульк без большого труда вел довольно необычный menage[9]. Деньги с него брали царские, но и требовал он нисколько не меньше. Его окружение состояло из Грэффина, слуги-француза, ушедшего сейчас в отпуск, и шофера-американца Ричарда Смайла. Грэффин и Жуайе жили в апартаментах. Где жил шофер, никто не знал, но машина стояла поблизости в гараже. По требованию аль-Мулька ни один клубный служитель никогда не бывал в номере. Иногда он обедал в городе, иногда в клубном ресторане, но обычно обед подавали наверх под присмотром Жуайе.

– Непростой француз, – отозвался о слуге Толбот.

Жуайе, по свидетельствам, редко скандалил с шефом.

Из беседы с привратником Толбот выяснил, что аль-Мульк «тихий джентльмен». Даже эти скупые слова прозвучали насмешкой. Корреспонденция, письма? Ни одного. Приглашения? Немногочисленные. Но без конца приходили посылки. Всегда одинаковые, упакованные в бумагу, запечатанные синим воском. По словам привратника, на воске всякий раз была отпечатана буква «К»; все посылки отправлялись из Лондона. Что касается посетителей – ни единого за все девять месяцев.

Толбот закрыл блокнот.

– Я звонил в гараж, – добавил он. – Шофер выехал в лимузине приблизительно без десяти семь. Еще остается цветочник, у которого аль-Мульк купил цветы, обнаруженные на заднем сиденье. Магазин сейчас закрыт, но утром…

Тут в гостиную незаметно шмыгнул Виктор, пробормотав:

– Мистер Марл, к телефону.

К телефону? Я взглянул на часы, выходя из гостиной. Половина второго. Но после всех безумных вечерних событий даже не показалось странным, что кто-то звонит в такой час. Телефон находился сразу же за дверью гостиной; я снял трубку, обуреваемый туманными фантазиями…

– Джефф! – прозвучал голос, внезапно пронзивший меня до глубины души. Я не слышал его много месяцев. Прошлое сразу встало перед глазами.

– Шэрон! – крикнул я.

Шэрон Грей. Голос, несомненно, ее, живой, раскатистый. Теперь мне стало ясно, почему весь день омрачали туманные воспоминания. За ними маячила девушка (черт ее побери!), маячившая перед глазами в том самом апреле, когда разворачивалось злодейское и изящное дело Салиньи об убийстве.

– Это ты? – спросил голос, чуть задохнувшись.

– Я… Как ты поживаешь? – кричал я, стараясь, чтобы не дрогнул голос.

– Отлично! А…

Последовала короткая пауза, потом мы заговорили одновременно, и пришлось распутывать фразы. Мне стало известно, что ее отец (которого я всегда представлял себе в образе великана-людоеда с дубиной) отправился в какое-то очередное путешествие, а Шэрон приехала в Лондон из Ноттингемшира по пути на юг Франции. Городской дом, которым семья редко пользовалась, был закрыт в это время года, но Шэрон не пожелала останавливаться у друзей, чтоб отец не узнал, что она снова вырвалась на свободу, – по крайней мере, пока он спокойно не доберется до дикой пустыни, – и предпочла пожить день-другой в запертом доме.

Я слушал, почти ничего не понимая. И мысленно видел, как в этот момент она прижимает к губам телефонную трубку, размахивая сигаретой. Шэрон, с янтарными глазами под длинными черными ресницами, то сонными, то встревоженными, оживленными, вопросительными. Шэрон, с легко вспыхивавшим лицом и темно-золотистыми волосами. Шэрон, милая, ласковая, способная пить как матрос и сквернословить не хуже газетчика. Я вспоминал ее мечтательность, ревность, ярость и нежность, наше давнее знакомство в Париже.

– Слушай, Джефф, – говорила она, – ты не мог бы сейчас же приехать… немедленно? Тут такое творится…

…А когда дело Салиньи закончилось, наступила незабываемая лихорадочная неделя в деревушке на Сене, пока ее взбешенный отец нас не выследил и не покончил с безумием. Старый, неведомо чей сын ее буквально волоком уволок. Я получал письма из настоящего плена. Но неделя все равно была! К счастью, Банколен, сколько мог, успешно сбивал отца со следа, радуясь счастливому времяпрепровождению молодых людей.

– …я просто боюсь! Слышала, твой друг Банколен тоже здесь, в Лондоне, и сказала Колетт… Ну что, можешь прийти?

– Конечно! Только шляпу возьму. А в чем дело?

– Не могу по телефону рассказывать. Знаешь адрес?

Она назвала адрес дома на Маунт-стрит. Разговор закончился как-то сумбурно, и мне показалось, что Шэрон крепко выпила.

Только повесив трубку, я ощутил тревожные предчувствия, порожденные одним словом – «Колетт». Это имя произнес Банколен, говоря о таинственной даме Доллингса о женщине, близкой аль-Мульку, должно быть, о его любовнице. Имя распространенное; глупо видеть за ним одну и ту же женщину, глупо думать, что всех нас затягивает в один водоворот…

Безуспешно стараясь выбросить странное совпадение из головы, я быстро рассказал о звонке вышедшему из гостиной Банколену. Он нахмурился и задумался. Из дверей доносился сухой громкий голос Толбота.

– Да, – подтвердил Банколен, – ее зовут Колетт Лаверн. Сейчас, впрочем, возможно, иначе.

– Кто она такая?

– Постойте. – Он взял телефонный справочник. – Шансов мало, хотя аль-Мульк никогда не скупится на своих любовниц… – Страницы замелькали под его пальцами. – Черт возьми! Вот! Один-двадцать два, Маунт-стрит, Мэйфер, один-семь-семь-восемь!

– Шэрон, – заметил я, – живет в соседнем доме.

– Тогда поспешите. Знаете, дело, возможно, пустячное, а может быть, очень важное. Нам известно, что аль-Мульк нынче вечером ехал к Колетт Лаверн. Надо выяснить, доехал или нет. И помалкивайте. Даже Толбот ничего знать не должен… пока.

– Вы из чувства мести взялись за расследование?

– Я предложил пари и хочу его выиграть. Так что идите, и без крайней надобности ничего не рассказывайте. Надеюсь, можно верить, что вы не испортите дело.

Аль-Мульк, Доллингс, женщина в ночном клубе, Шэрон, безжалостно подхваченные и расставленные слепыми божками не в круг, не в определенном порядке, не в затейливом марионеточном танце, а случайно, беспорядочно, словно их кружил некий ревущий вихрь. Всех нас несли бурные воды. Зайдя в гостиную за пальто и за шляпой, я замешкался. Толбот только что замолчал. Наступила столь необычная тишина, что я замер со шляпой в руке. Инспектор вновь щелкал зубами после длинной речи, во время которой он изо всех сил старался не касаться той темы, которая его в первую очередь занимала. Он прокашливался, стоя у стола с виселицей, – плотный, модный, шикарный…

Безусловно, обстановка была странноватая. Яркие янтарные лампы, причудливая резьба под высоким потолком, высунувшаяся темная, коротко стриженная голова Толбота…

– Что с вами, Толбот? – спросил сэр Джон.

Инспектор бросил на него непроницаемый взгляд практика, твердо следующего своим путем.

– Я вам уже говорил, сэр, – начал он, – что за все время пребывания господина аль-Мулька никто здесь не посещал…

– Да?

– А нынче днем кое-кто заходил. – Толбот переступил с ноги на ногу. – Нынче днем кое-кто побывал, – продолжал он. – Точно ничего сказать не могу. Около двух часов зашел некий мужчина, попросил соединить его по телефону с господином аль-Мульком. В вестибюле вечно темно, горит одна лампочка на коммутаторе, поэтому лицо телефонист не разглядел. Мужчина держался в тени, только руки с длинными белыми пальцами лежали на стойке. Он спросил, у себя ли господин аль-Мульк. Телефонист ответил, что тот ушел. Мужчина секунду помешкал, потом попросил передать ему карточку, предупредив, что он за ним вскоре зайдет. – Толбот прервался, прищурив глаза. – Мужчина протянул свою карточку. Телефонист, не взглянув, отложил ее для передачи аль-Мульку. Вскоре его смена кончилась, и визитку никто не вручил. Вот она, сэр.

Инспектор вытащил из блокнота кусочек картона и положил на стол, наблюдая за нашей реакцией. Сэр Джон, бросив быстрый взгляд, отвернулся с неестественно застывшим лицом. Я услышал сухой смешок Банколена.

В желудке у меня возникло тошнотворное ощущение. Вспомнилось обещание незнакомца вскоре зайти за аль-Мульком. На карточке было искусно выгравировано имя:

«Мистер Джек Кетч».

Глава 6

Повесившийся самоубийца

Туман на улице рассеялся, фонари окружали плясавшие яркие нимбы. Пэлл-Мэлл совсем опустела в пронзительном холоде. Вдали на Пикадилли со скрипом пронеслась машина. На углу я поймал проезжавшее такси, нырнул в темноту на заднее сиденье, и мы поехали вверх по Сент-Джеймс-стрит. Джек Кетч, палач, вручил визитную карточку: я считал это самой блестящей деталью творившегося вокруг безумия. Он совсем близко крался в темноте за нами… а может быть, и за Шэрон? В глухой лондонской ночи визгливо пели колеса автомобиля, в темном салоне машины вставали воспоминания, ворочались в душе, причиняя болезненные, но радостные страдания. Такси летело в бледных огнях Пикадилли с резкими гудками в таком же резком холоде. Беркли-стрит, тихий Мэйфер… В Барли на Сене в том апреле стояли белые домики, тянулись белые дороги, по ним скрипели повозки; испытующе поглядывая по сторонам, как колледжские профессора, шествовала достойная процессия гусей… Я мысленно услышал их гогот. На сонных улицах с густыми деревьями, залитыми солнцем, пахло соломой, навозом. Глухо пела река… Я вспоминал крошечный постоялый двор в Барли на Сене с красно-белыми занавесками, шелестевшими на речном ветерке. Шэрон их ловила… Ее глаза, руки, дымок коптившей в сумерках масляной лампы… Страдания, шепот, борьба, перебранки, слишком частая выпивка – все романтично смешивалось под проказливой весенней луной. Я теперь с изумлением понял, что мне нужна Шэрон. Такси свернуло налево через Беркли-сквер. Слегка поблуждав в темном холоде, я нашел дом на чистенькой улице. Такси со скрипом умчалось. Открылась огромная дверь в темный вестибюль, в глубине которого горела приглушенная лампа. Дверь открыла Шэрон. Она казалась еще меньше прежнего. Слабый свет падал на белые плечи, на темно-золотистые волосы с тоненьким белым пробором посередине, но лицо оставалось в тени. Она шагнула на свет, и я задохнулся, видя легкую улыбку, вопросительный взгляд… Услышал собственный голос, бормотавший, по нашему обыкновению, какие-то бессвязные высокомерные фразы, но в душе вскипал гнев, ибо в холле был кто-то еще. Мужчина. Проклятье! Ведь это наша первая встреча! Мужчина. Ну конечно. Видно, она не привыкла спать в одиночестве. Она протянула мне руку. Я на секунду коснулся ее, и что-то в душе моей щелкнуло, встало на место, с которого больше не стронется.

– Джефф, – сказала она, – это доктор Пилгрим. Доктор Пилгрим – мистер Марл.

Я испустил глубокий вздох, и мужчина отчетливо встал перед моими глазами. Высокий, худой, но огромный и сильный. Он мне инстинктивно понравился. Лицо квадратное, умное, добродушное, с тяжелой, мощной челюстью, обезображенное какой-то перенесенной болезнью, озаренное насмешливыми снисходительными зелеными, кошачьими глазами под густыми бровями. Ему было лет пятьдесят, но седина не тронула густых черных волос, а улыбаясь, как в данный момент, он выглядел на двадцать лет моложе. Могучие плечи загородили свет…

– Рад познакомиться, доктор, – сказал я. Пилгрим! Пилгрим! Знакомая фамилия… – Вы, случайно, не тот доктор Пилгрим, – уточнил я, – что живет в клубе «Бримстон»?

Он с удивлением посмотрел на меня:

– Тот самый, мистер Марл. Боже мой! Я про подобные вещи в книжках читал, только никогда не думал, что они удаются детективам на практике. Позвольте полюбопытствовать…

И вопросительно улыбнулся, а я застонал, поймав через его плечо взгляд Шэрон. Она лихорадочно гримасничала, прижав палец к губам. Эта юная леди постоянно меня поражала своими способностями, о которых не подозревали даже ближайшие мои друзья. Видно, мне сейчас была уготована роль детектива, причем, зная смелый размах ее фантазии, главного европейского следователя-криминалиста.

– Гм! – промычал я.

– …вы догадались об этом по грязи на моих ботинках, по потерянной запонке или чему-то подобному? – спросил Пилгрим.

Я презрительно махнул рукой:

– Фактически, все очень просто. Я сам остановился в клубе и мельком слышал вашу фамилию.

– А! – сморщил он лоб. – Ну, я рад, что это установлено не дедуктивным методом. Не совсем приятно иметь дело с такими людьми… – Доктор оглянулся на Шэрон, одетый в пальто, слегка приподнял шляпу. – Думаю, я сделал все возможное, мисс Грей, – сказал он. – Она сильно испугана, но ей, собственно, нужен просто хороший глоток бренди. На всякий случай завтра загляну. Разумеется, она может вернуться домой. А пока доброй ночи.

– Я вам бесконечно признательна, доктор, – поблагодарила его Шэрон. – Не знаю, что б я без вас делала…

Призвав на помощь все свое актерское мастерство, я старался изобразить детектива. Шэрон потом заметила, что я смахивал на херувима с зубной болью.

– Можно узнать, что стряслось? – солидно вставил я.

Пилгрим принял серьезный вид.

– Мисс Лаверн живет в соседнем доме, – начал он с задумчивым выражением зеленых глаз. – Много вам рассказать не смогу. Я играл в бридж с друзьями на Гросвенор-сквер, мы довольно поздно разошлись. Примерно полчаса назад я шел по Маунт-стрит, дверь соседнего дома распахнулась, оттуда с криком выбежала женщина и упала. Мне сперва показалось, будто она ударилась о фонарный столб и лишилась сознания, а потом выяснилось, что это просто обморок. С ней была мисс Грей; наверно, она вам подробно расскажет, что там стряслось. Мисс Грей предложила принести ее сюда, она уже очнулась. Вот, пожалуй, и все. – Доктор надел шляпу. Уголки губ поднялись в легкой улыбке, он, прищурившись, смотрел на нас. – Доброй ночи, мисс Грей. Всего хорошего, мистер Марл. Надеюсь, вы мне расскажете о дедукции. Как вам уже известно, я живу в «Бримстоне».

Дверь закрылась. Я посмотрел на Шэрон и зарычал:

– Гр-р-р-р! Быстро гони из дома эту женщину. Я хочу с тобой поговорить.

Потом мы обменивались отрывочными замечаниями, вдохновленными чертом; стояли, чужие друг другу. Я сотни раз представлял нашу встречу в сияющих красках, но почему-то знал, что в действительности все будет именно так – равнодушно, сумбурно и нехорошо. Мы так старательно избегали сантиментов, что оба чувствовали себя беспомощно. И поэтому злились. Глаза ее чего-то искали, ошеломляюще ярко горели, прелестные мятежные губы были плотно сжаты. Сплошная неразбериха.

– Пойдем взглянем на пациентку, – предложил я.

– Отлично. Она наверху.

Мы пошли по огромному коридору, увешанному портретами прославленных предков, пыльному, душному. На фоне стенных дубовых панелей стояла ужасная светлая угловатая мебель. Наверно, мы оба себя чувствовали совсем крошечными. Начали подниматься по широкой лестнице – необъятной, громадной, застланной ковром; по такой лестнице только гробы носить. Если бы не повороты, можно было бы без опаски спускать их по перилам. Внизу, в бездне, глухо горела лампа, на нас веял сквозняк. Почти наверху Шэрон остановилась. Помню белизну ее лица, глубокий блеск глаз, окруженных черными ресницами. Над ее головой висел длинный темный портрет какого-то кружевного развратного джентльмена. Она напоминала боявшегося темноты ребенка, перепуганного под громоздившимся портретом.

– Я хотела тебе рассказать, – начала она, – почему все так вышло…

Голос тихий, холодный, неубедительный.

– Все время думаю… – продолжала она, сдвинув брови. – Знаешь, почему я с тобой постоянно боролась, скандалила, проявляла подозрительность, вела себя чудовищно? Знаешь? – требовала она ответа.

– Да, – тихо ответил я.

– Нет. Ничего ты не знаешь. Ты думал, будто я не желаю любви… Нет! Я в этом когда-нибудь сомневалась? А ты? Если скажешь «да», значит, ты гнусный лжец.

Она отвела от меня горящий взгляд и слепо побрела наверх, в глубокую тень. Мы оба были смущены, озадачены, напряжены. Она стукнула кулаками в стену.

– Мы что-то потеряли в своем безумном мире, и все прочие тоже. Встречались забавные люди, в Ницце, в Канне, в Довиле, повсюду. Черствые, сильные, лощеные, хихикавшие, ненавистные мне – они тоже что-то упустили. Все наше поколение. Какую-то мелочь. Ты поймешь, что я имею в виду, после разговора с Колетт, – добавила она. – Пойдем наверх.

– Как ты с ней познакомилась?

– Я давно ее знаю. Сегодня тебе в клуб звонила, там сказали, ты в театр пошел. Колетт увидела у меня свет, попросила зайти, знаешь, была расстроена, а потом… Боже мой, какой ужас! Одно за другим! Без конца сплошные поганые неприятности! – выпалила она, стиснув руки. – Почему именно я всегда вляпываюсь в подобные происшествия?

– Ты тут совсем одна?

– Да. Окно взломала и влезла. Если мой старик узнает…

Мрачная задумчивость под темным портретом, на ветреных высотах ада, была мимолетной. Открыв дверь в маленькую гостиную, выходившую окнами на Маунт-стрит, в целости и сохранности вернулась веселая грациозная Шэрон.

– Долго вас не было, милочка, – проворковал женский голос.

В глубоком кресле с наголовниками перед камином, единственным источником света в комнате, сидела Колетт Лаверн. Голос ровный, окрашенный французским акцентом, с четкими согласными; каждое слово как бы звучало отдельной фразой. Когда мы вошли, она только чуть голову повернула. Дрова в камине шипели, дымились светло-голубоватым дымком, бросая причудливые блики света на медную подставку, на лицо женщины. Она сидела очень прямо между наголовниками кресла, кутаясь в синий золоченый халат, принадлежавший, видимо, Шэрон, слишком маленький для нее. Лицо холодное, безупречное, раздраженное, с гладкой, белой, упругой кожей, на фоне которой накрашенные губы казались в кровь разбитыми. Темно-карие, с яркими белками глаза под прямыми бровями, взгляд ледяной, равнодушный, в высшей степени рассудительный. Темно-рыжие волосы скручены на затылке в узел. Я, пожалуй, никогда не видел такой красивой и в то же время столь непривлекательной женщины. Рост высокий, фигура, в данный момент полностью скрытая синим золоченым халатом, полностью отвечала самым греховным мужским представлениям, но сама ее пышность казалась застывшей, железной, непроницаемой, точно так же, как лицо. Снова логика и рассудительность. Даже тени Деловито лежали под крыльями носа, деловито омрачая лицо.

– Значит, вы детектив, – заключила она, твердо подчеркивая согласные. – Боже, какой молодой! – Неожиданно громко расхохоталась, полностью продемонстрировав прекрасные белые зубы. – Не обижайтесь. Сядьте рядом, давайте поговорим.

Похлопала рукой по стоявшему рядом дивану. С виду веселая, но взгляд трезвый, оценивающий; слишком крепко стиснутые зубы выдавали дурной нрав. Она протянула изящную руку, звякая массой серебряных браслетов с бирюзой. Я знал таких женщин, они часто встречаются на Ривьере. Эти ловкие маленькие игроки любят часами сосредоточенно сидеть за столиками, до безумия обожают собачек-пекинесов (которых всегда хочется пнуть), холят их и лелеют; по белым пальмовым променадам разносится их громкий смех. Носят наряды от Пату и сомнительные жемчуга. Соблазнительные, невежественные, умные, суеверные, холодные, как кобры.

Колетт Лаверн отсутствующим тоном обратилась к Шэрон.

– Дорогая, – сказала она, – окажите любезность, налейте мне еще того самого дивного бренди. И сигарету «Абдулла». Я побеседую с милым молодым человеком.

Шэрон застыла с недоуменно-презрительным выражением, но Колетт Лаверн уже забыла про нее. Она мне все определенней не нравилась. Я не собирался ее просвещать. Она приняла меня за детектива, значит, надо изображать детектива, держать все карты в рукаве, вести рискованную игру.

Женщина была испугана. Она смеялась, проявляла деловую сметку, но была чем-то насмерть испугана. И спросила, глядя в камин:

– Вы официально служите в полиции?

– Нет.

– Тогда скажу, я попала в тяжелое положение. В очень тяжелое, но не стала б рассказывать полицейскому. Шэрон утверждает, что вам можно верить.

Она медленно перевела на меня равнодушный взгляд карих глаз. Губы словно шептали проклятия. Взгляд затуманился; она вдруг ударила по ручкам кресла ладонями, и из ее уст под звон браслетов посыпалась металлически четкая ругань в адрес Низама аль-Мулька.

– Знаете, я живу в соседнем доме. Содержит меня египтянин, очень богатый. Понятно? Десять лет назад кое-что произошло. Я молчала, но знала. Низам – его зовут Низам – жил в то время в Париже. Случилось это в ноябре, сразу после окончания войны. У нас была веселая компания. Я с ним тогда еще не жила, но он был очень щедр. Всегда тратит очень много денег, – задумчиво заметила она. – Понимаете, кроме Низама, за мной еще двое ухаживали. Француз де Лаватер, очень милый, однако… – пожала она плечами, – без денег, хромой после ранения. И один англичанин, огромный, высокий, все время смеялся. Во время войны он был летчиком, самолет подбили, его посчитали погибшим, а он попал в парижский госпиталь. Все его называли Кин, не знаю почему, но мне он рассказывал, что его настоящее имя значится в Книге пэров. Он носил прозвище Кин, чтоб семья не узнала, что он остался в живых, и не требовала вернуться домой, – он еще не хотел возвращаться домой.

И опять рассмеялась, показав все зубы.

– Ха! Он все звал меня Бетти, «Бетти, моя девочка», а я отвечала: «Да, я твоя девочка, только, пожалуйста, убери руки». – Она снова широко сердито повела плечами, выпятив нижнюю губу. – Низам, проклятый богом дурак, решил, будто я предпочла ему де Лаватера и Кина. Ха! Будьте уверены, я не такая чертова дура. Но Низаму в голову втемяшилась идиотская мысль! Он купил очень большой дом у Булонского леса… Шестьдесят четыре комнаты. Стал устраивать приемы. И какие приемы! Чего они ему стоили! Сто тысяч франков один оркестр! И балетные танцовщики. Все напивались допьяна. Вечером 17 ноября он устроил какой-то египетский костюмированный бал. Шикарно! Триста тысяч… ну ладно… Я никогда не видела Низама таким потешным и странным. Выглядел просто дико, со змеей на лбу.

Она замолчала, когда Шэрон подошла к камину с графином бренди и серебряным портсигаром, поставила графин на столик у кресла, села рядом со мной на диван.

Я смотрел на желто-голубые языки пламени, шипевшие над дровами, и перед глазами возникали жуткие образы. Змея – Царская диадема, символ фараона! – вполне естественно смотрелась бы на лбу Низама аль-Мулька. Меня будто кто-то по спине ударил: припомнился дневной рассказ Банколена о найденном парижской полицией в лесу теле мужчины в сандалиях и золоченых одеждах египетского вельможи. Он был застрелен в голову…

Колетт Лаверн подняла руку, закуривая сигарету, звякнув сверкающими браслетами. Губы выпустили колечко дыма, проплывшее мимо стеклянных, застывших глаз. Вытянулась, изогнулась, глубже откинулась в кресле, обхватив плечи руками. Лицо холодное, мертвое, настороженное. Темно-карие глаза щурились. Кровавые губы с прилипшим кусочком бумаги от сигареты медленно приоткрылись, обнажив белые зубы.

– Низам читал всякие вещи, которых я не понимаю, – неожиданно сообщила она. – Абсолютно не понимаю… Однажды вечером шел буйный пир. Не могу рассказать, что стряслось. Я искала де Лаватера и Кина и не смогла найти. К утру явился один мой приятель. Его била дрожь, хотя он не был пьян, в отличие от остальных, и не мог никому ничего втолковать, – все в дым пьяные валялись на полу. Он стоял и кричал, что кто-то застрелил де Лаватера, разыскивают Кина.

В тишине треснуло полено.

– В Булонском лесу нашли мертвого де Лаватера. Мертвецки пьяный Кин оказался в своей квартире на авеню Марсо, лежал в постели с револьвером в руке. А Низам улыбался.

Снова пауза. Она потерла руки, сильно затянулась сигаретой.

– Кин, протрезвев, разрыдался. Объяснил, что дрался с де Лаватером на дуэли. Полиция спрашивала, где другой пистолет, потому что оружие было только у Кина. Кин сослался на Низама, который дал им пистолеты, пообещал присутствовать при дуэли и дать сигнал стрелять. Понадеялся, что Низам подтвердит. А Низам только улыбался и пожимал плечами. Объявил все это ложью…

Она скрестила ноги в шелковых чулках, потянулась к графину, налила себе бренди и невозмутимо откинулась в кресле.

Глава 7

Стук в ночи

Потом весело и энергично взмахнула бокалом, высоко вздернув плечо.

– Вам интересно, милочка? – обратилась она к Шэрон, пролив немного бренди на синий халат и сокрушенно надув губы. – Ох, я очень виновата, моя дорогая! Такая красота… Alors, revenons a nos moutons[10].

Шэрон улыбнулась мне через плечо.

– Ах! – вздохнула Колетт. – Как мило!… Девочка-англичанка и великий детектив! Но мы заняты делом. – Челюсть ее вдруг стала жесткой, квадратной. – Как я вам уже сказала, – продолжала она, затягиваясь сигаретой. – Кин был пьян до того, что почти ничего и не помнил. Помнил, что вызвал на дуэль де Лаватера, стрелял в него, но считал, что промахнулся. Помнил, как Низам хлопнул его по спине, сообщил, что де Лаватер застрелен, и велел отправляться домой, так как дело плохо. И все.

– Низам все отрицал. Заявил, что слышал, как Кин грозил де Лаватеру; наверно, просто завел его в Булонский лес и застрелил. Обещал предъявить доказательства, что не выходил из дому весь вечер. Сослался на меня, потому что все прочие были пьяны, и я подтвердила…

– И это была правда?

Она задумчиво взглянула на меня, скривила губы в легкой улыбке, пожала пухлыми плечами:

– Откуда мне знать? Я на него вообще никакого внимания не обращала. А он подарил мне прелестное авто «испано-сюиза», так чего вы от меня хотите?

Колетт Лаверн продемонстрировала столь искреннее недоумение, что я только кивнул:

– Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

– Хорошо. Приятно, что вы такой милый мужчина и все понимаете… Ну, Кина судили за убийство, Низам был свидетелем, и я тоже. Кин сказал, плевать ему на приговор, он хочет только доказать, что была дуэль, и он не такой подлец, чтоб стрелять в безоружного человека. Са, c'est rigolo, hem? Ces anglais, ils sont tres, tres droles![11] – Она рассмеялась, выпила, задумалась и опять рассмеялась над очень смешным заявлением. Потом вдруг стала серьезной. – Кина приговорили к пожизненному заключению. Но он не стал его отбывать. Он повесился в камере.

Женщина откинулась на спинку кресла. Где-то далеко в большом доме часы пробили половину третьего.

– Я страшно нервничала, пока все не кончилось, – задумчиво призналась она. – Боялась одного человека, только одного. Вы его не знаете. Некий Банколен. Се chameau, ce sale fils de putain![12] – выругалась она, стиснув руки. – Он все время смеялся, смеялся. Вообще ничему не поверил. Но ушел на войну и к суду не вернулся в Париж, ничего не смог сделать, все кончилось. А потом вдруг пришел, постучал ко мне в дверь, элегантный, в перчатках, в цилиндре, улыбается и говорит: «Добрый день, мадемуазель». А я говорю: «В чем дело? Я вас не знаю!» А он говорит: «Совершенно верно, мадемуазель, – и опять улыбается. – Но, возможно, узнаете. Просто хочу вам сказать, что, возможно, узнаете». И ушел. Я боюсь полицейских. Они не дураки. Каждый раз, как подумаю обратиться в полицию, вспоминаю его… и боюсь. Но вы… вы, дружочек, совсем другое дело.

Слепые божки плетут сеть! Смерть, случайность, безрассудство Шэрон – все привело к тому, чтоб я выслушал рассказ женщины, не желавшей иметь дело с полицией! По чистой случайности я не открыл ей правду. И к чему все это?…

– Вам непонятно, – заключила она, – зачем я все это рассказываю. Слушайте. Уверяю вас, я никогда не знала настоящего имени Кина. Правда. Но его кто-то знает. Кто-то считает меня и Низама виновными в смерти Кина и собирается нас за это убить.

Она смотрела на меня пристально, напряженно, подавшись вперед.

– И кто же? – спросил я.

– Не знаю! Но хочу узнать! Это просто ужасно! Он так и кружит поблизости, я больше не могу!

Мне приходилось вести себя осторожно, не выдавая известных фактов: зловещая картина почти полностью прояснилась, и я с трудом сдержал триумфальное восклицание.

– По-вашему, некий знакомый или друг Кина запланировал изощренную месть?

– Да.

– Но все это случилось десять лет назад. Вы утверждаете, что вас кто-то преследует, – осторожнее! – все это время?

– Нет-нет-нет. Вовсе не десять лет. Только после нашего приезда в Лондон. Несколько месяцев. И в основном Низама преследует. Я его заметила только пару недель назад. И хочу вам рассказать. Наплевать на Низама, дело во мне, понимаете? Пускай он убивает Низама, обо мне есть кому позаботиться. Но если он хочет убить и меня… – Она всплеснула руками.

– Ясно, – сухо заключил я. – А почему вы решили, будто вас преследуют и что это связано с гибелью Кина?

– Ох, Низам точно знает. Он мне почти ничего не рассказывал, вел себя странно. Пришел в ярость. Сказал, что его смерть пришла, он точно знает. – Она подчеркнула слова, стукнув по ручке кресла. В глазах горел суеверный ужас. – Сказал, полиции сообщать бесполезно, и еще говорил что-то странное, я не поняла. Только я вам не про него рассказываю, а про себя. – Она замолчала, собираясь с мыслями, допила свой бокал и поставила. – Низам мне давно говорил, что кто-то его постоянно запугивает, присылает посылки, понятно? А я только смеялась. А потом, боже мой, получила письмо! При себе у меня его нет, оно дома, но я помню, что там было сказано, каждое слово.

Колетт подняла палец и медленно процитировала:

«Дорогая мисс Лаверн! Недавно мне стало известно о вашей причастности к смерти в Париже юноши по имени Дж.Л. Кин. Я не убежден, что вы одна заслуживаете наказания, но, будьте уверены, оно вас настигнет. 17 ноября наступает десятая годовщина со дня его смерти, и, надеюсь, она станет памятным событием и для вас, и для господина аль-Мулька. Искренне ваш…»

Она замолчала, тяжело дыша.

– Кто же подписался? – спросил я.

– Джек Кетч, – ответила женщина.

Теперь тень, которая омрачала наш вечер, сгустилась в полную силу. Я мысленно увидел на спинке кресла Колетт Лаверн белые руки Джека Кетча, лежавшие на стойке телефонного коммутатора клуба «Бримстон».

Она сидела неподвижно в слабом свете камина, стиснув руки.

– Я спросила Низама, кто это такой. Он сказал, что Джек Кетч – символическое прозвище палача… Так звали человека, который в старину вешал в Лондоне осужденных.

– И как вы поступили?

– Ну, сначала… Низам страшно нервничал… хотел, чтобы я помогла ему выяснить, кто за этим стоит. Только je m'en fiche![13] Какое мне дело? Потом, получив письмо, я, естественно, испугалась. И, естественно, согласилась помочь.

Она прикурила новую сигарету от старого окурка.

– Низам сказал, есть у него одна ниточка…

– Какая?

– Не знаю. Понимаете, Кин о себе никогда особенно не рассказывал, но однажды упоминал при Низаме имя какого-то своего друга. Низам его крепко запомнил: Доллингс.

– А!

– Понимаете, Низам задумал выяснить у Доллингса, кто такой Кин. Ведь, если Кин о нем рассказывал, Доллингс его должен знать, правда? А если мы выясним, кто такой Кин, возможно, удастся узнать, кто решил за него отомстить. Только Доллингс оказался ужасно потешным, – неожиданно расхохоталась Колетт со вспыхнувшим от воспоминания взглядом. – Ха! Англичане такие смешные! По-моему, Доллингс просто дурак. Нет-нет, я сейчас расскажу. Низам заморочил ему голову, направил в ночной клуб, где мы с ним познакомились. Он был в стельку пьяный, собрался меня домой провожать. Зачем он мне нужен? Я от него улизнула, такси отослала, он не знал ни моего имени, ни адреса… Мы побоялись прямо спрашивать, знает ли он Кина; вели себя осторожно, чтоб он не догадался, чего нам от него надо, потому что…

– Вы думали, что он и есть Джек Кетч?

Она удивленно взглянула на меня:

– Он? Ха! Да это просто рыба! Нет-нет-нет! Вдобавок, неужели вы думаете, будто я села бы с Джеком Кетчем в такси? Ха! Разве я похожа на идиотку, проклятую богом, дружок? Ха! Нет-нет. Мы просто думали, что он знает Кина, и все. – Она нетерпеливо махнула рукой. – Но он ничего не знает! Я предупреждала Низама. Если Доллингс знал Кина только под вымышленным именем, откуда ему знать настоящее? Откуда ему знать, кто такой на самом деле Кин? Ба! У Кина была целая куча друзей.

– У вас нет какой-нибудь его фотографии?

– Нет.

– И даже на суде не выяснилось, кто он такой?

– Нет. Он сказал: «Если мне суждено умереть, зачем позориться?» И никто ничего не узнал, Кин уничтожил все свои документы. Сказал: «Я просто исчезну».

– Ну а как он выглядел?

– Пф! – тряхнула она головой. – Не знаю. Высокий, волосы темные, глаза серые. Не знаю. Обыкновенный. Вроде вас. А теперь слушайте, что сегодня случилось.

Шэрон, поежившись, встала с дивана, направилась к камину, пошевелила дрова. Поленья вспыхнули, но в комнате было очень холодно. У меня тяжело билось сердце.

– Мистер Марл, Джек Кетч схватил Низама!

Сообщение не вызвало реакции, которую ожидала Колетт Лаверн. Я только кивнул и спросил:

– Откуда вам это известно?

– Низам в начале дня позвонил. Был простужен, взволнован, но обещал вечером заехать, мы вместе пообедаем. Я согласилась, потому что отпустила горничную и кухарку. Он собирался приехать около восьми. Ну, я вечером оделась, приготовилась, а Низам не явился. Я ждала, ждала, его не было. Осталась в доме совсем одна и вдруг думаю: «Боже мой, что-то, наверно, случилось!» Пошла, включила везде свет, каждый раз, услышав машину, выглядывала в окна, открывала дверь, а он не приезжал. Я к нему в клуб позвонила, мне ответили, он час назад вышел. Тогда я подумала, что его схватил Джек Кетч. И за мной придет! Я чуть с ума не сошла! – Губы ее задрожали. Она посмотрела на Шэрон. – Дорогая, где мое платье? Я кое-что в кармане оставила. Поскорее!

– На стуле позади вас, – ответила Шэрон. Женщина встала, оказавшись даже выше, чем я думал. Напрягшиеся мышцы подчеркивали чувственные линии тела, великолепную грудь, бедра под тонким синим халатом, ноги в черных шелковых чулках, натянутых выше колен. Но никакой скованности и неловкости не было в этой высокой фигуре (рядом с которой аль-Мульк казался карликом!), двигавшейся в тени. Я видел, как она что-то вытащила из кармана скомканного платья на стуле; наклонившись, стрельнула на нас глазами, сверкнула кудрявыми рыжими волосами. Потом вернулась в кресло, держа что-то в руке.

– Прошел еще час, тогда я поняла: что-то произошло. Села у окна, заметила проходившего полисмена и была так испугана, что позвала его зайти поговорить, а он не захотел. Просто не захотел! – прорычала она. – Я боялась и выходить, и оставаться дома. Потом разглядела здесь свет, вспомнила, что днем встретила мисс Грей, позвонила и говорю: «Ради бога, дорогая, придите, посидите немного со мной, мне страшно». Она пробовала дозвониться до вас, а вас не было. Мы сидели наверху, выпивали, разговаривали, она мне рассказывала, как вы замечательно вели расследование прошлой весной в Париже…

Я покосился на Шэрон с горевшими щеками, упорно прятавшую глаза.

– Время шло, шло, Низам не появлялся, мисс Грей надо было идти, я ее уговаривала остаться. Потом, через какое-то время, кто-то стукнул в дверь.

При этих словах меня охватила холодная дрожь. Глаза Колетт неотрывно смотрели на меня с отчаянной мольбой.

– Тук-тук-тук, вот так, в парадную дверь. Тук-тук-тук. – Женщина медленно подняла руку, изображая стук. – Я подумала, может, это Низам? Но он всегда в звонок звонит. Сначала боялась спускаться. И попросила Шэрон пойти вместе со мной. Везде горел свет. Я шла по лестнице, едва дыша от страха, а он все стучал… тук-тук-тук. Открываю дверь: никого. Я вгляделась в туман и увидела на ступеньке визитную карточку. Наклонилась поднять, и вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. – Она взмахнула рукой, всхлипнула, широко открыв губы, обнажив крепко стиснутые зубы. – Только ее взяла, рука сзади коснулась моего плеча. Больше я не могла вынести, закричала, побежала, а дальше ничего не помню. Очнулась здесь, на диване, с карточкой в руке.

Колетт Лаверн протянула ее, и я знал, что увижу. В слабом огне камина разглядел зловещую надпись: «Мистер Джек Кетч» – и следы крови с краю. Долгое молчание…

– Никто на вас не нападал? – спросил я.

– Нет. По-моему, это было… предупреждение. Он, наверно, еще не приготовился…

– А кто стукнул вас по плечу?

– Я… никого не видела.

Я оглянулся на Шэрон:

– А ты в тот момент где была?

– Рядом, – ответила Шэрон, с осунувшимся лицом, глядя прямо перед собой. – И тоже никого не видела.

– А потом что было?

– Она упала в обморок под фонарем. Я увидела прохожего, мы оба над ней наклонились, я сказала, врача надо вызвать, а он говорит, что сам врач. Мы ее сюда принесли, она не хочет уходить.

– Вернуться домой? – взвизгнула женщина. – Я, по-вашему, сумасшедшая?

– Успокойтесь, пожалуйста. Когда все это произошло?

– Могу точно сказать, – тяжело дыша, отвечала Колетт, – потому что всегда смотрю на часы. Было пятнадцать минут второго.

Проблема поставлена. Перед нами лежали кусочки, составлявшие прихотливую дьявольскую картину. Я над ней нерешительно призадумался. Банколен не велел ничего говорить. О чем можно спрашивать?

– Я не могла больше этого вынести, – продолжала она, – вспомнила рассказ мисс Грей, попросила ее вам позвонить…

Шэрон неплохо блефует, и я, кстати, тоже…

– Скажите, мистер Марл, как по-вашему, мне угрожает опасность?

– Да.

– Думаете, он схватил Низама?

– Да. – Это я мог с уверенностью сказать. Забавно, до чего легко сидеть с рассудительным, умным видом, когда все уверены в твоей редкостной проницательности. Я почесывал подбородок и хмурился, чувствуя себя президентом Соединенных Штатов. – Мы должны в психологии разобраться, – заявил я, тряхнув головой.

Подобное заявление всегда можно смело высказывать, если не имеешь понятия, что происходит.

– Но что мне делать, я вас спрашиваю?

– Что делать? – повторил я, решительно хлопнул себя по коленям, поднялся, подбирая соответствующие своей роли слова. – Славная небольшая загадка, мисс Лаверн. Мне надо немного подумать. Давайте завтра встретимся. Если не возражаете, я возьму карточку. И хотелось бы взглянуть на полученное вами письмо. Вы вернетесь домой?

– Нет! Здесь, у Шэрон, останусь. Мы закроемся вместе в комнате и возьмем пистолет.

Колетт все трезво продумала, разубеждать ее бесполезно. Мы еще о чем-то поговорили, ни к чему не пришли, так как мне приходилось расспрашивать с большой осторожностью. Несколько раз я испытывал искушение выложить правду, но в тот сонный утренний истерический час это не пошло бы на пользу. А какого можно было б нагнать страху на полную самообладания даму, небрежно упомянув имя Банколена!

– Не знаю, – бормотал я, – потолкую с коллегой. Например, с…

Я уже уходил, оглядываясь на нее из дверей, и спросил в заключение:

– Неужели никому не известно истинное имя Кина?

– Известно, – неожиданно объявила она.

– Что?

Колетт, рассеянно глядя на слабый огонь, подняла голову, и во вспышке пламени я хорошо разглядел ее взгляд. В нем читалось, что она допустила грубую ошибку.

– Да, – резко бросила она, – есть такой человек. Только нельзя заставить его говорить.

– Кто это? Что вы имеете в виду?

– Я это обсуждать с вами не собираюсь, – равнодушно сказала она. – Есть кое-кто. Только мы от него ничего не узнаем. Почему – неизвестно, но я вас уверяю, он ничего не скажет, и все.

Больше я ничего из нее не смог вытянуть. Она твердо стиснула губы, принялась грубо ругать аль-Мулька. Да, Кодетт Лаверн совершила ошибку, проговорившись, но в чем суть, я понятия не имел. Все больше загадок! Они гонялись за Доллингсом в надежде выведать настоящее имя Кина, а того, кому оно точно известно, если женщина говорит правду, оставили в покое, пожимая плечами. В любом случае я не сумел получить от нее объяснения.

Вдобавок ко всему у Шэрон испортилось настроение. Мы вместе спускались по широкой лестнице, дрожа от холода. В сумрачный утренний час дом выглядел еще мрачнее. Все кругом злобно рычало, и нельзя было предугадать, когда и почему раздастся очередное рычание. Попытки рассудительно поговорить с Шэрон оказались безнадежными. Она превратилась в хорошенького испорченного ребенка и не желала рассуждать логично. Открыла парадную дверь; пока я надевал пальто и шляпу, холод пробрал меня до костей. Туман рассеялся, на Маунт-стрит светила ледяная луна. Романтика! Глаза мои сонно слипались.

– Спокойной ночи, мистер Марл, – холодно проговорила она. – Спасибо, что впутал меня в такую кашу.

Сплошные восклицательные знаки.

– Разреши напомнить, – вежливо вставил я, – куда ты меня впутала своей умной тактикой.

Вся сцена была серебристой, мертвенно-бледной. Шэрон стояла, глядя на луну, выдыхая плывущие облачка пара, но, хотя дрожала от холода, сверкающий яркий взгляд был твердым.

– Иди в дом, – велел я, – простудишься.

Романтика! Беспокойный предрассветный ветер подметал спящие площади Лондона, шаги мои гулко стучали по тротуару. Где-то вдали протрубил электрический рожок-будильник, послышался топот копыт. Уличные фонари бледнели на слабом свету…

Я добрался до «Бримстона» после четырех, потому что не смог поймать такси. В эркерном окне гостиной горел тусклый свет, но кругом царила полная тьма. Дверь-турникет с грохотом повернулась. Вглядываясь из темного вестибюля в коридор налево, я заметил проблеск света за портьерами на двери гостиной. И знал, кто не спит, – человек, страдающий хронической бессонницей.

Банколен не услышал, как я вошел. Сидел в глубоком кресле перед огромным камином, развалившись, с открытой книгой на коленях. У плеча его горела лампа, но во всем зале было темно. В опущенной руке он держал стакан, видя в глубине слабого пламени призрачные картины. Подбородок уткнулся в грудь, детектив не оглянулся, однако пробормотал:

– Долгие ночи, Джефф. Долгие ночи…

Потом слегка протер рукой глаза, обнаружил в стакане остатки виски, допил, бегло улыбнулся в огонь, словно делясь с ним тайной.

– У меня немало новостей, – объявил я. – Слушайте! Знаете…

– Знаю, – перебил он. – Знаю я ваши новости. Оставьте. Не хочу говорить…

– Не хотите послушать? – возмутился я и умолк, глядя на книгу, которую Банколен положил на стол. – Что за чертовщина? «Убийства в Шепчущем доме» Дж.Дж. Экройда…

Банколен серьезно взглянул на книжку и кивнул. Я решил, что он пьян.

– Очень хорошая книжка, – заверил он меня по-французски. – Детектив… я от него в безумном восторге! Пока точно не знаю, кто виноват, но еще даже и половину не прочитал… – И усмехнулся. – Tiens![14] Джефф, очнитесь! Вид у вас очень странный.

– Перед вами настоящее убийство, а вы сидите и читаете…

– Ах! Вы ничего не понимаете, mon vieux![15] Да ведь это, – рассуждал он, постукивая пальцем по ярко-красной кровавой обложке, – единственный способ для интеллигентного человека вырваться из нашего в высшей степени серого мира. Я чувствую, как становлюсь философом…

– И это говорит известнейший в Европе детектив! – вскричал я. – Вам это совсем не к лицу. Правда, позвольте напомнить, гораздо невероятнее, чем…

– Прошу вас, – перебил детектив, – умоляю, избавьте меня, пожалуйста, от этой надоевшей лжи. Вы собираетесь высказать единственный парадокс, который сумели выдумать люди, лишенные воображения. И он абсолютно ошибочен. Это хитрая пропаганда, Джефф, со стороны невеселых людей, желающих, чтобы выдумка была столь же скучной, как правда. Пожалуй, единственный старый афоризм, в котором никто в нашем скептическом мире не сомневается. А нам требуется какой-нибудь бесстрашный иконоборец, который смело выступил бы против этого распроклятого утверждения и заявил: «Вымысел гораздо невероятнее, чем правда».

– Налейте себе еще выпить, – посоветовал я.

– Но, Джефф, сколько вреда от этого афоризма! Мы гнусно подначиваем писателей, а потом злимся, когда они в ответ пишут что-нибудь необычное. Вызываем их на бой без правил, а когда они выходят на ринг, кричим: «Это нечестно!» По нашей извращенной логике, литература не должна преследовать провозглашенные ею цели. Говоря «это невероятно», мы стараемся отвратить писателей от опасных фантазий. Разумеется, вымысел обязательно интереснее правды. Когда нам хочется высказать особенно высокую оценку необычному факту, мы говорим: «Поразительно, прямо как в настоящем романе».

– Наука, – пророчески объявил я, – доказывает, что самые безумные полеты фантазии не сравнятся с причудами здравого человеческого рассудка…

Банколен сокрушенно покачал головой:

– Очень прискорбно, Джефф, что вы изрекаете журналистскую белиберду. Верите в драконов и морских змеев? Ну, по-моему, замечательно, когда за ними в великих сказках гоняются рыцари на боевых конях, но огнедышащие драконы в моей собственной голове утомляют меня. Слишком похоже на охоту за комарами в темной комнате. Турниры доктора Фрейда в ночной рубашке не вызывают такого волнения, как сражения в сказочном Камелоте…

– Но ведь вы, – вставил я, – занимались самыми страшными криминальными преступлениями…

– Как многие другие, – перебил он, зевая. – И все время бесконечно скучал. Отсюда «Убийства в Шепчущем доме». Единственный литературный жанр, который я могу спокойно читать. Военные рассказы, которые мне всегда нравились, теперь описывают любовь немцев к французам, а французов к немцам да малую кучку злых богачей, которая всем запрещает плясать вокруг майского шеста на ничейной земле. Рассказы о плотской страсти и любви, тоже меня восхищавшие, мрачно и серьезно доказывают, что мужчина и женщина могут заниматься чем угодно, лишь бы это не доставляло им радости. А наши «жизненные», «серьезные», «значительные» книги… Боже! Их авторы изо всех сил стараются, чтобы они напоминали дурной перевод с иностранного языка…

Он весело взглянул на меня.

– Я рыцарь, Джефф, – продолжал Банколен, – и не хочу видеть даму, которую соблазнили односложным словом. Это несправедливо по отношению к ее целомудрию… Но здесь, в Шепчущем доме, меня не обманут. Прекрасный кошмар не ограничен никаким скучным правдоподобием, ни одним обескураживающе реальным фактом. Детектив никогда не ошибается, что мне и нужно. Никогда не пойму, зачем писатели изображают их людьми, терпеливыми тружениками, способными заблуждаться, но преодолевающими препятствия исключительно благодаря усердию, – ха! Причина конечно же в том, что им не хватает ума для создания поистине умного персонажа, поэтому они стараются подсунуть нам подделку…

– Долго вы еще будете читать лекцию? – вставил я.

– …короче говоря, в жизни не найти волнующей драмы, нелегкой разгадки коварного замысла, того, что я нахожу в этой книге. Отвечая на ваш последний вопрос, скажу: лучше идите ложитесь в постель. Я хочу дочитать свою сказку.

– Но реальное дело?…

– Дорогой Джефф, ничего нет особо загадочного в реальном деле. Если мясник, булочник или фонарщик совершит преступление, все уверены, что я его поймаю, только не просите, пожалуйста, чтобы я им заинтересовался. Ибо я считаю «людей» страшно скучными. В любую минуту, как только вам будет угодно, можете услышать разгадку реального дела… А пока, признаюсь, меня занимает личность, совершившая убийства в Шепчущем доме…

Я оставил его склонившимся над книгой со сдвинутыми бровями, когда стрелка часов подбиралась к пяти.

Глава 8

Синие печати

Дз-з-з-з-з-з! Нескончаемый звон в сонном тумане.

– Телефон, сэр, – произнес голос Томаса. Я сел в постели в тумане и потянулся к трубке. В комнате стоял убийственный холод! Снова туман или дождь? От чашки чая у моей постели шел пар.

– Алло! – сказал я в трубку.

– Джефф? – спросил голос Шэрон, и я сразу проснулся. – Джефф, она утром ушла.

– Да?

– Джефф, ты все знал вчера вечером! Я видела газеты.

– Да?

– Я сегодня уезжаю.

– Нет, не уезжаешь. Я объявлю тебя соучастницей, укрывательницей или еще кем-нибудь… Закрой окно, эскимос, – велел я Томасу.

Мы с Шэрон договорились днем выпить чаю, и я пообещал подробно рассказать ей о деле. Томас сообщил, что джентльмены из полиции ждут меня внизу за завтраком. Одеваясь, я припоминал события прошедшей ночи. По крайней мере, мы получили частичное объяснение появления Джека Кетча и приключения Доллингса с таинственной дамой из ночного клуба. Вот так! Банколен и сэр Джон завтракали в пустой столовой, где было темно, только на их столике горела лампа. Инспектор Толбот только что вошел, попросил чашку кофе. После завтрака мы закурили, почувствовали себя уютней. Я изложил свою историю от начала до конца. Толбот не комментировал, но таращил глаза, щелкал зубами, деловито чиркал карандашом в блокноте. В заключение сэр Джон нахмурился, выбивая трубку о край тарелки.

– Вы неплохо позабавились?… – бросил он.

– Если бы вы побеседовали с той женщиной десять минут, – заметил я, – слово «забава» исчезло бы из вашего словаря. Она на удивление несимпатична.

– Джефф верит только в викторианскую женщину, – пояснил Банколен. – Тем не менее Колетт иногда раздражает.

– Кроме того, – продолжал я, – она практически призналась, что помогла отправить за решетку несчастного Кина… Кажется, это действительно была дуэль.

Сэр Джон надул губы, нахмурился.

– Тем не менее вы, по-моему, незнакомы с законом, мистер Марл, – сказал он. – Сам факт дуэли никак не отразился бы на приговоре Кина. Закон не признает смягчающих обстоятельств. Любое покушение на жизнь считается убийством первой степени, особенно на дуэли, когда покушение на жизнь наиболее очевидно. Кин виновен в убийстве… С другой стороны, аль-Мульк, если он хоть как-нибудь замешан в деле, тоже виновен в убийстве. В глазах закона виновен не меньше, чем Кин. Он, видимо, больше сам старался отмыться, чем засадить в тюрьму Кина. Не слишком благородное дело, однако…

– Вы хотите сказать, – уточнил я, – что если решите драться на дуэли, например с Банколеном, а мы с инспектором Толботом просто будем вашими секундантами, то нас обвинят в убийстве одного из участников?

– Совершенно верно.

– Значит, аль-Мульк не питал вражды к Кину!

– Минутку, пожалуйста! – вмешался Банколен, насмешливо улыбаясь. – Вы имеете в виду английский закон, сэр Джон.

– Разве во Франции не то же самое?

– Теоретически да. Но решение всецело зависит от присяжных, они абсолютно свободны в рамках закона, и судья не всегда предлагает им вынести обвинительный приговор… Знаете, как, по-моему, на дуэль смотрят во Франции? Она считается – и я с этим согласен – абсолютно честным, достойным, благородным делом, гораздо более здравым, чем бесконечная волокита судебных разбирательств и исцеление раненого сердца денежными бумажками.

Сэр Джон нетерпеливо махнул рукой.

– Да! – хмыкнул он. – Дуэли! Значит, истину устанавливает на дуэли тот спорщик, кто лучше стреляет из пистолета.

– Или, – добавил Банколен, – ее устанавливает в суде тот спорщик, кто лучше лжет. Условия одинаково честные.

– Тем не менее, это мелодраматично. И очень глупо, разве вы не видите? «Сэр, вы меня оскорбили, поэтому я вас убью».

– Тогда как нынче, – задумчиво проговорил Банколен, – попросту говорят: «Сэр, вы меня оскорбили, поэтому я очищу ваш бумажник». Я не уверен, какой способ лучше, но вполне очевидно, какой из них честнее… Во всяком случае, я старался высказать ваш собственный взгляд на предмет. В высшей степени невероятно, чтобы французский суд приговорил человека к пожизненному тюремному заключению за дуэль в пьяном виде, особенно если бы кто-нибудь встал и произнес цветистую речь про l'amour[16]. Я уверен, что аль-Мулька вообще не осудили бы за простое присутствие на дуэли. Нет. Аль-Мульк действовал сознательно, хитро, мстительно. Полагаю, он сам задумал дуэль, подстрекая пьяных соперников, сам оставаясь трезвым. Полагаю, он высказал предложение, предоставил оружие…

Инспектор Толбот нетерпеливо заерзал.

– Суть в том, сэр, – сказал он, – что вы все время знали об этом, не так ли? Вчера вечером знали.

– Вчера вечером – да, догадывался. Но хотел убедиться, что все эти события связаны… Позвольте мне закончить. Наконец, я вообще не считаю, что Кин застрелил де Лаватера.

– А! – пробормотал Толбот, кивая. – Да, я тоже об этом подумал.

– Я прибыл на место слишком поздно, ничего уже не мог сделать, – продолжал Банколен, – но все видел своими глазами. Пуля попала де Лаватеру в лоб точно между бровями, на лбу были следы пороха. Даже на пьяной дуэли с такого близкого расстояния не стреляют. Конечно, это послужило прекрасным свидетельством, что не было никакой дуэли и что Кин целенаправленно убил де Лаватера, приставив пистолет ко лбу. Я согласен, убийство целенаправленное, но не согласен с выбором убийцы. В данный момент не стану входить в объяснения. У меня нет доказательств. – Он помолчал. – Но я убежден, что аль-Мульк застрелил де Лаватера из пистолета Кина. И, джентльмены, Джек Кетч это знает.

За окном позади стола я видел холодные иглы дождя, прошивавшие лужи в сером дворе с закрытыми ставнями. Свет лампы на нашем столе ярко освещал напряженные лица сидевших вокруг него мужчин. Банколен откинулся на спинку стула, держа в пальцах незажженную сигарету. Толбот глотал остывший кофе.

– Значит, вы серьезно утверждаете, – сказал сэр Джон, помахивая ложечкой, – будто некий маньяк собирается отомстить за преступление десятилетней давности?

– Боюсь, что так. Причем это преступник высокого класса – безжалостный, проницательный, наивный, бесконечно терпеливый.

– Но почему он раньше этого не сделал? Десять лет…

– Ну, видимо, потому, что только недавно узнал, кто такой на самом деле Кин. Это ясно видно из его письма мадемуазель Лаверн. А как только узнал, стал без спешки готовиться к мести. С чрезвычайным старанием стремился к единственной безумной цели. Возможно, ушло несколько месяцев на тайное тщательное изготовление идеальной игрушечной виселицы. Возможно, пришлось научиться резьбе по дереву, любовно трудясь над зловещей визитной карточкой. Возможно, он месяцы, годы неустанно действовал своей жертве на нервы, пока аль-Мульк не начал шарахаться от собственной тени. Он осуществляет заранее разработанный план и еще не довел его до конца…

– Сегодня, – напомнил детектив, – исполняется десять лет с момента преступления.

– Вы хотите сказать, сэр, – вставил Толбот без всякого волнения, – что мистер аль-Мульк, может быть, еще жив?

– Вот именно! Разве это не явствует с ужасающей четкостью из логики Джека Кетча? Он почти год трудился, и все теперь неудержимо движется к апофеозу, к адскому увенчанию мести! И мы это знаем. Он дал нам понять. Спрятал свою жертву на улице, которую полиция не может найти.

Сэр Джон положил ложку, которой играл, высоко поднял тонкие темные брови над холодными глазами, раздул ноздри. Пробежался пальцами по серебристым волосам, словно собирал с них паутину.

– И вы верите всей этой чепухе, Толбот? – сдавленным тоном спросил он.

– Ну, сэр, где находится Гиблая улица? И где господин аль-Мульк? – спросил инспектор, тупо глядя в стол. – Гм!… Тот факт, что это чепуха, еще не означает, что это неправда. По-моему, так. – И обратил невидящий взгляд на Банколена. – Значит, по-вашему, этот самый Джек Кетч перехватил господина аль-Мулька, ехавшего к мисс Лаверн, и держит его теперь на… на Гиблой улице, чтобы расправиться в назначенный момент?

– А вы как думаете, инспектор?

Толбот задумался. Взял три предмета со стоявшего рядом с ним стула – палку из черного дерева, цветочную коробку, пару белых перчаток, – аккуратно разложил на столе.

– Я опираюсь только на вещественные доказательства, сэр, – объявил он. – Посмотрим с самого начала. Прежде чем взяться за дело, я выяснил в гараже, что машину старательно вымыли, осмотрели, залили полный бак бензина. Господин аль-Мульк вышел отсюда вскоре после семи. Обследование трупа шофера показало, что он был убит не намного позже, скажем, около половины восьмого, хотя точно нельзя сказать. Ему перерезали горло и воткнули в сердце что-то острое, вроде очень длинного ножа. Напали явно внезапно, следов сопротивления нет. – Он помолчал, задумавшись, расставляя факты по местам. – Когда мы осматривали машину после убийства, впереди не было никаких отпечатков, кроме пальцев мертвеца на руле. Однако руль был запачкан кровью, значит, машину мог вести не Смайл, а кто-то другой в перчатках. На сиденье за шофером обнаружились следы крови, значит, там кто-то сидел; кровь была и на ручке аварийного тормоза…

Страшная картина! Хуже всего выглядел невидимый водитель, мчавшийся по Лондону рядом с мертвецом!

– Как вы объясните тот факт, что мы никого не заметили рядом с мертвым шофером? – спросил сэр Джон.

– Может быть, в тумане… – предположил Толбот, потом сквозь его скучную серьезность пробилась привычная замедленная улыбка. – Я не знаю, сэр. Сначала… впрочем, нет, не знаю. Перечисляю факты, и все…

– Стало быть, он дотягивался до руля через мертвое тело? – уточнил Банколен.

– Похоже на то. Ездил долго, – бак почти пуст.

– Между смертью шофера и тем моментом, когда мы увидели автомобиль, – рассуждал Банколен, – прошло несколько часов. Он все кружил и кружил, вверх-вниз по улицам, весело катался… Думаете, сумасшедший, инспектор?

Толбот кивнул:

– Совершенно верно, сэр, сумасшедший. Настоящий. Вот почему… Ну, не важно. В задней части машины, – продолжал он, выпрямившись на стуле, – вообще никаких отпечатков. Все в полнейшем порядке. Нет отпечатков и на позолоченной головке трости. Наверно, аль-Мульк прикасался к ней только вот в этих белых перчатках…

Он умолк, когда Банколен потянулся к перчаткам. Детектив тщательно их рассматривал, поднеся близко к лампе. Глаза его расширились, потом вдруг внимательно прищурились на ладонь правой перчатки. Перчатки из превосходной лайки, отделанные замшей. Кончики пальцев, включая большой, испачканы черной пылью; посреди ладони широкая полоса.

Банколен поднял глаза, в ошеломлении неподвижно уставился куда-то в дальнюю даль, челюсть у него отвисла.

– Проклятье! – буркнул он. – Неужели возможно…

– Что, сэр?

– У меня нет оснований поверить, – бормотал про себя Банколен, – и все-таки лишь при этом могут остаться такие следы. Да, все совпадает! Даже тень совпадает! – Он резко повернулся ко мне: – Джефф, вспомните! Аль-Мульк выходил из клуба вчера вечером в этих перчатках?

– Да, – подтвердил я, – хорошо помню, да.

– Вы не заметили, правая уже была испачкана?

Я восстановил картину в памяти, вспомнил, как аль-Мульк поднял руку в смешном протестующем жесте, выставив ладонью вперед правую руку в перчатке…

– Нет, – сказал я. – Она была абсолютно чиста.

– В чем вообще дело, сэр? – поинтересовался Толбот.

– Потерпите, инспектор. Я пока не уверен в своей правоте. Аль-Мульк был в перчатках? Конечно. Вот чем они интересны. О, благословенная мода! О, истинный денди! Он был в перчатках! – Француз бросил перчатку на стол и откинулся в кресле, удовлетворенно кивая. – Нет, инспектор! Вы не услышите ни единого слова, пока я его не докажу или не опровергну, а вы, сэр Джон, угостите меня лучшим обедом во всем Лондоне… Ну, инспектор, есть у нас еще факты?

Толбот смотрел на него подозрительно, играя напряженными желваками на квадратных скулах; даже его кривой нос выражал подозрительность.

– Здесь у нас, сэр, – торжественно заявил он, – подобные вещи не поощряются… – И сразу же спохватился: – Ну ладно. Цветочная картонка…

– Кстати, – пробормотал Банколен, – что было в цветочной коробке?

– Полагаю, не слишком рискованно предположить, что цветы, – усмехнулся сэр Джон.

– Да, понятно, но кто-нибудь заглянуть потрудился?

Толбот весьма суетливо принялся резать бумагу столовым ножом. Упаковочная бумага шуршала, потом инспектор с облегчением откинулся, толкнув коробку к Банколену.

– Цветы, – объявил он.

– Точнее сказать, орхидеи, – уточнил Банколен, приподнимая коробку. – Южноафриканский сорт под названием «Золотая бабочка». Черт возьми! Это букет для корсажа!

Последовала пауза, во время которой он озадаченно смотрел на содержимое коробки.

– Значит, заказ сделал человек не светский! Я сам редко вращаюсь в обществе, но, если заказываю букет для дамского корсажа, точно знаю, что цветочник пошлет его ей. Я сам не стану его доставлять. Тут что-то не то… – Он щелкнул пальцами. – И тоже совпадает! Толбот, вы в магазин звонили?

– Да. Там помнят Этот заказ. Господин аль-Мульк позвонил вчера в начале дня и заказал букет для корсажа. Им тоже показалось странным, что он не велел посылать букет даме, просто приказал выполнять его распоряжения, черт возьми, или что-то вроде того. Говорят, голос звучал простуженно.

– И потом заехал за орхидеями?

– Кто-то заезжал. Кто – в магазине не помнят. Там только пара служащих знает аль-Мулька в лицо. Приняли за слугу. Высокий мужчина с поднятым воротником. Пришел часа в два, в два пятнадцать.

– В любом случае не аль-Мульк. М-м-м… Вы слуг на этот счет расспрашивали?

– Швейцар клянется, что в клубе подобного поручения никому не давали, если это не кто-нибудь из прислуги аль-Мулька, – ответил инспектор. – Может быть, Грэффин.

– А француз-камердинер?

– Он рано утром уехал в Париж.

Банколен кивнул с непонятной улыбкой.

– Да, – молвил он, – да. Лучше бы нам пригласить на минуточку Грэффина…

Видно, Грэффин был где-то внизу, потому что явился немедленно, как только за ним послали официанта. Был почти трезв, ворочал длинной изогнутой шеей, наимерзейшим образом похожей на индюшачью. Лицо в пятнах, руки тряслись.

– Доброе утро, джентльмены, – хрипло каркнул он. Мутные глаза взглянули на нас, опустились, снова взглянули, опять отвернулись. Он так дрожал, что зубы стучали, но старался сдержаться, изо всех сил вцепившись в сиденье стула.

– Мы обсуждаем дело, – начал Банколен, – и хотели бы кое-что выяснить…

Грэффин нервно дернул плечами, пробормотал:

– К-конечно, – и вытаращил глаза, похожие на губку. – Я… не с-совсем расположен… (Дерг!)

– Господин аль-Мульк вам, случайно, вчера не давал поручения?

– С-сэр? – вскричал Грэффин, стараясь держаться достойно, но голова невольно вертелась на шее.

– Не посылал вас к цветочнику на Кокспер-стрит?

– Н-нет. Я весь день просидел у себя. Целый день!

– Между двумя и половиной третьего?

– Определенно! Да. Я могу доказать. Официант приблизительно в это время принес полдник.

Он был до жалости беспомощным, казалось, вот-вот завопит, не спуская с Банколена остекленевшего взгляда и дергаясь.

– Я так понял, – вежливо продолжал детектив, – что вы с тех пор не видели господина аль-Мулька?

– Нет!

– Вчера вечером он, случайно, не заходил?

Грэффин снова вцепился в сиденье и быстро сказал:

– Боже, зачем вы меня спрашиваете? Нет!

– Вы по-прежнему утверждаете, что его никто не преследует?

Наступило молчание. Грэффин низко повесил голову, жизнь его покинула, он резко дергал шеей, словно глотал горячий суп. Наконец жалобно прошептал:

– Прошу прощения, джентльмены… Нельзя ли… чего-нибудь выпить…

Шумно выхлебал принесенное виски, какое-то время тяжело дышал, потом дрожь унялась. Но теперь он начал хитрить и грубить, сверкая глазами на пятнистом лице.

– Я хочу повторить, друг мой, вопрос, который задавал вам вчера, и проверить, обдумали ли вы ответ. Давно вы служите у господина аль-Мулька?

– Ясно, – уклончиво ответил Грэффин. – Хотите меня подловить, а? Ладно, я вам вчера говорил, что шесть лет назад встретился с ним в Каире. Вы… наверно, военный, да? Выяснили, что меня выкинули со службы десять лет назад и что я никогда не был в Каире. Ладно, я в Париже с ним познакомился. А вам вчера соврал.

– Странно! Зачем вы это сделали?

– Не ваше дело, – буркнул Грэффин в свой стакан, из-за края которого выглянул один красный глаз.

– Полагаю, ваши секретарские обязанности не слишком обременительны?

Все громко рассмеялись.

– Но, должно быть, господин аль-Мульк никогда не жалел об этих лишних домашних расходах, – задумчиво рассуждал Банколен.

Грэффин таким причудливым жестом поставил стакан, что я на мгновение посчитал его вдруг протрезвевшим. Он вытаращил глаза, на щеке забился нервный тик.

– Я требую извинений, дорогой сэр, – смиренно заявил он после паузы.

– Ну, ну, я не хотел оскорбить вас, друг мой. Только еще одно. Вам, безусловно, известно, что господин аль-Мульк принял меры против покушения на его жизнь?

– О… да.

– Но вы понятия не имеете, чего именно он опасался?

– Абсолютно никакого! – энергично подался вперед Грэффин. – Клянусь!…

– Гм… да… Кстати, шофер был вооружен?

– Вооружен? А! Вы спрашиваете, было ли у него оружие? Да, я знаю, потому что аль-Мульк дал ему мой пистолет. Револьвер «смит-и-вессон». 45-й калибр, длинноствольный, с рукояткой из слоновой кости. Смайл им очень гордился, с удовольствием начищал.

Со своего места я хорошо видел освещенное настольной лампой лицо Банколена. При этих словах бородатая челюсть окостенела, припухшие глаза лениво опустились, он мягко забарабанил по скатерти пальцами.

– Спасибо. Можно вас попросить, лейтенант, на какое-то время остаться здесь, в клубе? Может быть, нам придется зайти в апартаменты господина аль-Мулька и понадобится ваша помощь.

Грэффин кивнул и встал. Мутные голубые глаза моргнули пару раз, но он ничего не сказал, объяснил только, что должен распорядиться о похоронах шофера. Потом выскочил из гостиной.

– Я уже думал, – мрачно заметил Толбот, – что надо бы осмотреть его номер, если это позволительно…

– Грэффин! – пробормотал Банколен. – Почему он так упорно настаивает, что Джек Кетч не преследует аль-Мулька? Почему ничего не рассказывает о таинственных посылках с синей печатью? С синей печатью, на которой стоит буква «К» – монограмма Джека Кетча! О посылках с синей печатью, которые постоянно получал аль-Мульк? Почему лжет о моменте знакомства с аль-Мульком? Зачем тому держать пьяницу секретаря, который не только не в состоянии выполнять свои обязанности, но даже не скрывает пренебрежения ими? В любом случае, для чего аль-Мульку секретарь? Понимаете, инспектор? – обратился он к Толботу. – Вот где разгадка. И Грэффин чуть не лишился рассудка, услышав вопрос… – Банколен с тайной улыбкой кивнул. – Мало-помалу кусочки встают на места. Единственное слабое место в хитром плане Джека Кетча – Грэффин, сам Грэффин.

Толбот выпрямился на стуле.

– Вы хотите сказать… Не сбивайте меня с толку, сэр! – рявкнул он. – Игрушка появилась в номере аль-Мулька, когда там был один Грэффин. Он клянется, что она появилась сама собой, из пустоты, – это бред. Мы решили, что Джек Кетч живет в клубе. Если можно опровергнуть заявление Грэффина, будто он весь вечер провел в клубе…

– Если это вам удастся, инспектор, чего вы добьетесь? Куда он ходил? И мы снова вернемся к старому вопросу, поистине важному: где находится Гиблая улица?

Толбот обхватил лоб руками, поставив локти на стол.

– Ни в одном справочнике нет такой улицы, – заявил он, стараясь придерживаться строгих фактов. – Нет! А это единственный имеющийся в нашем распоряжении намек, куда направлялась машина…

Он все сидел в задумчивости, когда пришел привратник с сообщением, что Жуайе, камердинер аль-Мулька, сей момент вернулся из Парижа и хочет как можно скорей с нами встретиться.

Глава 9

«Убийство, как вид изящного искусства»

– Проводите его в гостиную! – рявкнул Толбот. – Проводите куда-нибудь. В любом случае передайте, пусть ждет… – Лицо маленького человечка страшно перекосилось, напоминив злого гнома. – Я поведу дело дальше, – объявил он. – Только запомните, джентльмены, оно мне не по силам, и я это знаю. Я с трудом пробивался наверх. Начинал констеблем в лаймхаусских доках, если вы себе представляете, что это значит. Насчет мошенников – пожалуйста: у меня сейчас как раз в руках славная шайка. Но это… это не убийство, а ночной кошмар. – Он безнадежно махнул рукой. – Просто не за что ухватиться. Я вынужден смотреть, как оно идет своим чередом, и мириться с безумием, тогда, может быть…

Слушайте. Практик скажет, что Гиблая улица – бред. Однако Джек Кетч знает, что делает, и делает свое дело успешно. Раз он утверждает, что Гиблая улица есть, я скорее поверю ему, чем всем респектабельным личностям, сообщающим нам гораздо более бредовые вещи. – И вызывающе оглядел всех присутствующих. – Мы обязаны ее найти. Это наша единственная надежда. Вам наверняка известна география Лондона. Ну, я разослал целую армию агентов. Мы знаем, что в данный момент не существует улицы с таким названием; остается только вероятность, что она существовала когда-то. Вполне возможно, Лондон ведь очень сильно менялся. Может быть, пять, десять, пятнадцать лет назад…

– Или сто пятьдесят, – добавил сэр Джон. – Если вообще была. Вам понадобится целая армия знатоков старины, Толбот. А у вас есть лишь телефонное сообщение…

– Хорошо, сэр. Ладно. Согласимся. Я расспрашивал слуг, просматривал архивы, ничего не нашел. Допустим, улица поменяла название сто пятьдесят лет назад. Разве не вполне естественно для этого самого Джека Кетча называть улицу так, как она называлась в восемнадцатом веке? Ведь он сам жил в восемнадцатом веке…

– В семнадцатом, – поправил Банколен. – Знаете, я хорошо знаком с подобной литературой. Служивший в Тайберне палач всегда носил псевдоним Джек Кетч, в честь некоего Ричарда Джекетта, которому в 1678 году принадлежало поместье Тайберн.

– Больше того, – настойчиво продолжал Толбот, – по телефону было сказано, будто некто повешен на виселице на Гиблой улице. Надо искать старые улицы, где некогда стояли виселицы. Скажем, сам Тайберн, начало Эджверроуд, не так ли?

– Черт побери, старина, – раздраженно бросил сэр Джон, – неужели вы думаете, что он висит на Триумфальной арке?

– Я ничего не думаю, сэр! А происшествие с мистером Доллингсом, о котором я слышал? Он видел зловещую тень виселицы, и только сумасшедший подумал бы, будто какие-то праздные люди забавляются в час ночи виселицами по всему Лондону. Мистер Доллингс действительно ее видел. А раз он провожал домой мадемуазель Лаверн, это определенно случилось совсем неподалеку от Маунт-стрит. По крайней мере, в том районе. Тем больше оснований считать это правдой, ибо господин аль-Мульк направлялся именно туда.

Толбот, явно озадаченный собственным красноречием, откинулся на спинку стула, скрестив руки. Пока он говорил, я не спускал глаз с Банколена и мог поклясться, что на его губах мелькала слабая улыбка.

– Браво, инспектор! – пробормотал он. – Боюсь, вы упустили одну мелочь, но, если я вам сейчас на нее укажу, мы еще глубже утонем в густой черной каше.

Сэр Джон задумчиво смотрел на Толбота. Потом его тонкие губы смягчились в улыбке, вокруг глаз образовались веселые морщинки.

– Поздравляю вас, Толбот, – насмешливо молвил он. – Вы с поразительным послушанием следуете путем, указанным Банколеном. Суперинтендент Мейсон будет очень доволен. И академики из Скотленд-Ярда. Нас высмеют все лондонские газеты.

– Ничего не поделаешь, сэр. Это наш единственный шанс. И еще одно: я кое-что разузнал о докторе Пилгриме, проживающем в этом клубе. Он слывет одним из лучших знатоков старого Лондона. Может быть, он нам немного поможет?

– Мысль неплохая, – одобрил Банколен. – Мне, пожалуй, было бы интересно познакомиться с джентльменом, о котором нам рассказывал Джефф. Что вам о нем известно, сэр Джон?

– О Пилгриме? – тряхнул головой сэр Джон. – Не много. Только то, что я вчера вам рассказывал. Кажется, несколько не от мира сего… Одна его книга наделала шуму несколько лет назад. Его прозвали «детективом-историком».

– Детективом-историком?

– Да. Он взял несколько громких исторических дел об убийстве, так и не получивших убедительного объяснения, рассмотрел их в свете вещественных доказательств, представив в виде современных судебных протоколов. Некоторые результаты, весьма увлекательные, обвиняли давно умерших людей. Кажется, за это его чуть не выгнали из какого-то исторического общества…

– Мне известен, – пробормотал Банколен, – блистательный исторический принцип, согласно которому все интересное либо не имеет значения, либо ошибочно. То, что нам рассказывают о жизни средневековой Англии, списано, на мой взгляд, с современной английской жизни, с одной длинной речи в палате общин… Ну ладно. Пойдемте поговорим с камердинером аль-Мулька.

Когда мы вошли, Жуайе грел руки у камина в гостиной. Это был очень плотный низкорослый мужчина с красным лицом с тяжелыми брылами. На большой голове наискосок зачесаны редкие пряди в виде модного чуба. Масса морщин вокруг изумленно вытаращенных голубых глаз. Под картофельным носом немыслимые усы с затейливо и потешно загнутыми кончиками. С первого взгляда в глаза бросились живот, цепочка от часов и хриплая одышка.

– Ах, месье! – вскричал он утробным голосом, выпучивая глаза, пыхтя от волнения, шевеля усами. – Плёхо дело, а? Йя только што пр-риехал из Пар-рижа! – Внезапно раскланялся, как в менуэте, сделав широкий жест. – Плёхо говору по-англиски… Ви видите?

– Говорите по-французски, – предложил Банколен на своем родном языке.

Живот Жуайе энергично заколыхался, он звучно закудахтал, лицо просияло, заиграло морщинками.

– Хорошо, отлично, месье. Хочу говорить и никак не могу. А? Но… – Он помрачнел, потом быстро, взволнованно затараторил: – Вчера вечером я получил телеграмму с приказом вернуться…

– Что он говорит? – спросил Толбот.

– Вы послали ему телеграмму с приказом вернуться?

Толбот, с отвращением поглядев на француза, кивнул. Выразительные голубые глаза Жуайе враждебно сверкнули.

– Адрес узнал у Грэффина, – объяснил инспектор.

Жуайе готов был взорваться.

– Жена мне говорит, – растолковывал он, – Марсель, ты же в отпуск приехал, покуривай трубку, гуляй в саду… Видели бы вы мой сад, прекрасные цветы, как на первоклассных похоронах. Летом, конечно. Но я говорю, нет, сейчас же еду в Лондон!

Нас несколько озадачила энергичность камердинера, убедительно наивное поведение. Неудивительно, что служители клуба с трудом имели с ним дело. Было в нем что-то общее с Наполеоном; мы явно столкнулись с французским слугой-демократом, лучшим в мире другом. Поэтому Банколен предложил:

– Не желаете ли сигару?

Сэр Джон вытаращил глаза, но промолчал. Банколен сам взял сигару, не успел неуверенно поднести к губам, как Жуайе зажег спичку, пристально на него глядя.

– Раскуривать сигару – искусство, – болтал он, старательно манипулируя спичкой, – огонь должен вовремя вспыхнуть, вот так вот, месье! – И сразу задул его. – Дальше что, месье?

– Дальше вот что, Жуайе. Вам известно о случившемся?

– Догадываюсь, месье, из услышанного и прочитанного в утренних газетах. Значит, правда? Чего он боялся?

– Вы знаете?

– О да, месье, много.

Банколен быстро переводил его слова Толботу. Мы все неотрывно смотрели на Жуайе. Он все знал, в отличие от Грэффина. Банколен указал ему на кресло; беседу постоянно прерывал перевод для Толбота каждого вопроса и ответа. Жуайе попыхивал сигарой в пухлых губах, смахивая на сосущего леденец ребенка, в паузах хлопал по ручке кресла огромной ладонью.

– Надо вам сказать, месье, несколько месяцев тому назад господина аль-Мулька начал кто-то… преследовать. Очень часто – каждый месяц, каждую неделю, каждые несколько дней – по почте приходили посылки, или их самолично кто-то доставлял. Понимаете?

– Что значит – доставлял самолично?

– Это значит, месье, что кто-то беспрепятственно заходил в номер, оставляя на столе пакет и визитную карточку. Разумеется, в наше отсутствие. Не знаю, как он входил. Двери всегда были заперты.

– Клубные служители никогда никого не видели.

– Англичане! Чего от них ждать? Разумеется! – Жуайе яростно передернул усами, презрительно фыркнув.

– М-м-м… А лейтенанту Грэффину это известно?

– Фу! Этот тип вечно пьян! Вечно, вечно, вечно! Разумеется, он все знает. И только смеется… Я обещал месье, что лично выясню, кто это делает, и сверну ему шею. – Он взмахнул кулаком в густых клубах сигарного дыма.

– Вы привязаны к хозяину?

– Ах! – вздохнул Жуайе. – Более или менее. – И скорбно покачал головой. – Он вечно недоволен… Характер у него плохой. Порой он бывает ужасен. Да мне-то что? Жалованье хорошее, условия хорошие, кроме того, он в еде знает толк. О, большой знаток! Есть в нем свои достоинства. Логика, месье, – тайна жизни.

Высказывая подобный афоризм, он подался вперед, с очень глубокомысленным выражением поднес палец к красному носу, потом, сияя от удовольствия, откинулся в кресле.

– Знаете, чем ему угрожали?

– Нет, месье. Он мне особенно никогда не рассказывал, хотя я его прямо расспрашивал.

– Есть у него здесь друзья? В Лондоне, я имею в виду.

– На это легко ответить, – нет. Он ходит в театр, на концерты, ведет свои исследования (и какие исследования!). Иногда встречается с мадемуазель Лаверн. Да-да, натурально. Я видел, как он разговаривал с доктором Пилгримом, живущим здесь джентльменом. И, – драматически зашептал Жуайе, многозначительно подняв палец, – скажу: не имею понятия, кто ему угрожает. Но, по-моему, сам он знает. По-моему, совсем недавно узнал.

– Что вы хотите сказать?

– Ну, вот как это было. Он беспокоился, понимаете, спать не мог. Я иногда вечерами заглядывал в большую комнату, видел, как он просто стоял в свете камина среди всех своих безделушек и трясся. Никак не мог успокоиться. Даже читать не мог. А мистер Грэффин пил виски, играл на рояле, сидел и смеялся над ним. Знаете, месье, я прочитал в газете об исчезновении месье аль-Мулька. Только, черт возьми, по-моему, если уже кому-то суждено исчезнуть или быть убитым, так скорее месье Грэффину. Я видел, как месье просто стискивал руки, чтобы не вцепиться в глотку месье Грэффину. Понимаете, он был в бешенстве! Хотя так ничего и не сделал…

От слов Жуайе полутемная комната наполнилась расплывчатыми пугающими тенями, впрочем в тот момент не имевшими смысла, по крайней мере для меня. Вскоре нам предстояло припомнить все это, обнаружив зловещий замысел.

– Впрочем, – продолжал Жуайе, – перед самым отъездом я разговаривал с месье, и он чуть не прыгал от радости. «Скажу тебе, Жуайе, – объявил он, – если дело выгорит, я изловлю Джека Кетча. Поймаю на месте в ловушку!» – «Как, месье?» – спросил я. «Ах, – сказал он, – я нашел помощника в клубе». Вот как! Больше мне ничего не известно.

Банколен рассеянно кивнул.

– Да, – пробормотал детектив, – значит, так. Не знаете, кого он имел в виду?

– Увы, месье, нет. К сожалению, нет.

– Ну, скажите мне вот что. Вы сами видели посылки с синими печатями?

– О да. Каждую.

– И что в них было?

– Разрешите припомнить, месье. Да! В одной – пара стеклянных дуэльных пистолетов – истинное чудо! В другой – кремационная урна для пепла… Всегда что-нибудь этакое!

Банколен фыркнул.

– Ни один простой парень, страдающий от безнадежной любви, не выбирал бы подарки так тщательно, как этот самый Джек Кетч. До смешного старательно. Скажите, Жуайе, а что вы находили в номере, что он сам приносил…

– Мы всегда знали, где их надо искать, месье. Они всегда лежали в одном и том же месте, на столе посреди большой комнаты.

– Всегда на одном месте? – переспросил Банколен и неожиданно встал. – Всегда? Жуайе, вы уверены? – настойчиво допрашивал он. – Их никогда не было в коридоре или…

– Никогда, месье! Один раз мы нашли большой моток веревки. И книги, много книг…

Банколен порывисто оглянулся, бросил взгляд на сэра Джона. Мелькнуло раздвоенное дьявольское копыто; он медленно расплылся в удовлетворенной улыбке.

– Понимаете, да? – спросил он. – В высшей степени показательно. Игрушечную виселицу по почте отправили, а деревянного человечка на столе оставили… – Замолчал, весело приподняв одну бровь. – Tiens![17] По-английски стих получается!

Виселицу по почте отправили,

Человечка на стол поставили…

И стоял, погрузившись в себя, бормоча, словно старался закончить стих.

– Эй, старина, не сердитесь! Рифму все равно не удается придумать. Знаете тайну поэзии? Всегда начинаешь с какой-нибудь мысли, потом ищешь рифмы и вынужден говорить нечто совсем другое… Причем оно всегда лучше первоначального утверждения. Это именуется вдохновением. Пойдемте, Жуайе. Если вы нас проводите, мы осмотрим номер господина аль-Мулька.

Мы вчетвером направились через вестибюль к лифту: сэр Джон, замкнувшийся в холодном молчании, мрачный Толбот, задумчивый Банколен. Решетка лифта лязгнула на четвертом этаже. Поворачивая к шедшей вниз лестнице, я увидел спускавшегося доктора Пилгрима в бесформенном твидовом костюме, с трубкой в зубах. Он ее вытащил и окинул нас проницательным добродушным взглядом зеленых, кошачьих глаз.

– Доброе утро, сэр Джон, – поздоровался он. – Здравствуйте, мистер Марл. Я как раз с вами шел повидаться, а вы тут как тут. Хотел сообщить, что утром навещал нашу… пациентку, которая полностью пришла в себя. Надеюсь, вы по-прежнему занимаетесь дедуктивными рассуждениями?

Состоялось общее знакомство. Толбот сразу же взялся за дело.

– Вы на какое-то время останетесь у себя, доктор? – спросил он. – У нас тут небольшое дело, а потом мне хотелось бы с вами поговорить о… вчерашнем вечере и прочем.

Пилгрим украдкой разглядывал Банколена.

– Конечно, инспектор. Мои профессиональные обязанности… необременительны. Если через полчаса спуститесь, я буду в гостиной.

Взгляд у него был вопросительный, но он, ничего не сказав, шагнул в лифт. Известно ему, что я не детектив, или нет? Изрытое оспой лицо оставалось полнейшей загадкой; казалось, доктор интересуется исключительно собственной трубкой…

Когда Пилгрим спустился, Банколен оглядел длинный коридор. Свет нигде не горел, темную арку заполонили тени. Детектив направился вперед, мимо позолоченных некогда стен, раздвинул плотные портьеры на эркерном окне. Постоял, глядя сквозь дождь со снегом на стройные дымоходы Сент-Джеймского дворца, маячившего вдали напротив. В тишине слышался стук капель по крыше, разноголосый ветер…

Внезапно Банколен рывком повернулся, сердца наши екнули.

– Господи! – пробормотал Толбот. – Что это?

Нас еще пробирала дрожь от гулкого крика – от жуткого, полного ужаса детского крика в глубине коридора. Крик был приглушенный, но шел определенно из стрельчатой арки перед апартаментами аль-Мулька. Вновь прозвучал крик, что-то упало с железным звоном. Мы неотрывно смотрели на арочные портьеры, откуда выскочила фигура, с криком бросилась к лестнице, споткнулась, успела схватиться за перила, избежав падения, замерла на секунду. Задохнувшийся карлик с бледным детским лицом, вглядываясь в полумрак широко открытыми глазами, заметил нас, прямо бросился к сэру Джону, что-то неразборчиво бормоча. Я оправился от неожиданного испуга. Это был не домовой, хотя с первого взгляда смахивал на чертенка; это был всего-навсего Тедди, который с пустыми глазами размахивал кулачками, дрожащим визгливым голосом кричал:

– Я его видел! Ой, боже мой, видел! – и тыкал пальцем в арку, вне себя от страха…

Тедди представлял собой странное существо, после войны навсегда оставшееся ребенком. Тело у него было детское, ум Детский, хотя помятое лицо избороздили морщины, а рыжие волосы всегда были густо смазаны бриолином. Я часто встречал его в клубе, где ему давали пристанище на ночь, немного карманных денег, которые он тратил на сигары. Служил посильным, подручным и чернорабочим, таская по коридорам ведерко с углем, распевая хулиганские песни, обученный им ради смеха. Пожалуй, сэр Джон был один из немногих, кто ласково с ним обращался.

– В чем дело, Тедди? Сейчас же прекрати! – резко приказал сэр Джон, встряхнул его за детские плечи, и Тедди опять ухмыльнулся глупой привычной усмешкой, хотя голос по-прежнему хрипло звучал и дрожал.

– Тедди ничего плохого не делал! – захныкал он, переминаясь с ноги на ногу и украдкой поглядывая на нас все с той же ухмылкой. – Ничего не делал! Просто пошел огонь развести, как всегда.

– Говоришь, ты там что-то увидел?

– Угу. – Он помолчал и в испуге добавил: – Нет. Не знаю.

– Я думал, никому из прислуги не разрешается бывать в апартаментах, – заметил Толбот.

Тедди заскакал на месте:

– Никому! Никому! Только мне. Мне мистер Мульк разрешает, Тедди он пускает. Боб[18] дал один раз. Угу.

– Ну, – продолжал сэр Джон, – и что там такое случилось? Кто-то пытался тебя испугать?… Его насмерть пугают на кухне, – сердито сообщил он нам. – Рассказывают небылицы про привидения, про черного человека, про каких-то индейцев…

Тедди снова перепугался, вцепился в пиджак сэра Джона. Однако заупрямился, утверждая, что ничего не видел, впал в истерику. Никакими уговорами, подкупом, даже угрозами из него ничего нельзя было вытянуть. Когда сэр Джон посулил ему золотой перочинный ножик, на котором будет выгравировано его имя, глаза Тедди жадно сверкнули, он схватился за голову короткими ручками, даже бриллиантин на лоб потек, но был в таком шоке, что не мог говорить.

– Вон там были всякие вещи, – ткнул он пальцем. – Повар сказал, настоящая виселица. Угу. Тедди виселицы не любит. А нож с именем хочет.

В конце концов мы его отпустили, и он смешно заскакал вниз по лестнице, распевая самую непристойную песню, какую я когда-нибудь в жизни слышал. Банколен не стал ничего комментировать. Просто спросил Жуайе:

– Значит, номер не заперт?

– Всегда запирался в присутствии месье. Правда, он против этого полоумного никогда не возражал. Но сейчас за все отвечает месье Грэффин… Сюда, месье.

Он шагнул вперед, раздвинул закрывавшие арку портьеры. Дальше шел голый коридор, тянувшийся приблизительно на пятнадцать футов к массивной стрельчатой двери, нараспашку открытой. Мы вошли в огромную причудливую комнату со сводчатым потолком высотой в двадцать футов. На железных крюках в потолке висели на цепях четыре фонаря из кованой бронзы, но комнату освещала только газовая лампа в круглом зеленом колпаке, стоявшая на столе. Мы остановились в дверях, разглядывая необычную обстановку. Слева стоял старый мраморный камин с засыпанным в топку углем. На каминной полке четыре канопы – глиняные вазы с синей глазурью, накрытые крышками в виде голов в шлемах. Некоторое знакомство с египетской керамикой позволило мне заключить, что они относятся к временам второй фиванской династии. Над камином тянулся большой деревянный барельеф (определенно Нового царства) с изображением Суда над душами мертвых. Замечательно сохранилась раскраска: на светлом фоне бог Гор, с черной головой сокола и желтым телом, взвешивал на колоссальных весах сердце; богиня истины Маат в белых одеждах наблюдала, восседая на троне, а Тот, бог письма с головой ибиса, стоял рядом, записывая приговор… Книжные полки, завешенные тускло-зеленым камчатным полотном, высоко громоздились на той же стене по обеим сторонам от камина до самых дверей. На противоположной стене три высоких окна, наглухо задернутые такими же пыльно-зелеными шторами, с позолоченными шкафчиками между ними. Трудно было различить что-нибудь, кроме общих очертаний, в тусклом зеленом свете круглой лампы. Справа тоже высились закрытые полки, перед ними стоял большой рояль, свет слабо поблескивал на раскрашенном саркофаге, вертикально стоявшем в углу. Мы вошли в необъятную комнату по темно-зеленому ковру, очень мягкому, толстому, застилавшему пол, выложенный черной и белой мраморной плиткой. Кругом стояли резные стулья из черного дерева с обильной затейливой позолотой. Царил угнетающий запах увядших, засохших цветов – я заметил целые охапки в красных порфировых вазах, – пыли, пергамента, специй, неописуемо зловонного средства для бальзамирования, которым пропитаны гробницы в Абидосе. Это была комната смерти. Толбот неожиданно пнул ведро для угля, валявшееся посреди комнаты, которое резко, раскатисто загромыхало в плотной, пахучей, пронизанной запахом разложения тишине; в полумраке над нашими головами эхом звякнули четыре бронзовых фонаря. Не знаю, что мы ожидали увидеть. Бесшумно направились к столу с лампой, стоявшему в центре комнаты. Ноги утопали в ковре, никто не произносил ни единого слова. Длинный стол был завален книгами, бумагами, поэтому мы не сразу заметили, что там стоит… Толбот сел на позолоченный стул, положив на колени блокнот. Сэр Джон остался стоять, держась за край стола, испытующе глядя на Банколена из-под мрачных бровей. Банколен прошелся по комнате, задержался перед дверью слева от камина, находившейся прямо перед нами, то есть в углу комнаты.

– Куда ведет эта дверь, Жуайе? – спросил он.

– В спальню месье, через коридор. За ней еще три двери – одна в комнату месье, другая в столовую, третья в комнату, где живем мы с мистером Грэффином… Понимаете, апартаменты занимают всю заднюю часть здания.

– А вот эта? – указал Банколен на другую дверь, в правом углу от камина.

– На черную лестницу, закрытую конечно, с площадками на каждом этаже. Она идет вниз, к черным дверям в переулок.

– То есть к главному черному ходу?

– О нет, служебный вход дальше, за кухнями. Это как бы частная лестница. Она у нас всегда заперта, месье аль-Мульк никогда ею не пользуется. Знаете, там даже света нет.

– Значит, тогда… если б незваному гостю хотелось войти и доставить подарок от Джека Кетча, его в клубе никто не заметил бы?

Жуайе надул губы, затейливо распушил усы.

– Ах, месье, нет. Месье аль-Мульк подумал об этом. Дверь на лестницу всегда заперта на ключ и на засов. Кроме того, нужен ключ от дверей в переулке. Месье приказал установить особые замки и держит ключи исключительно у себя.

– Где бы он сейчас ни был, – прокомментировал детектив. После паузы глубоко вдохнул и продолжил: – Хотелось бы заглянуть к нему в спальню, если вы меня проводите, Жуайе. Вы идете, инспектор?

Толбот заторопился за ним. Сэр Джон неподвижно стоял у стола, хмуря брови. В такой обстановке я чувствовал уныние и неловкость. Простой стук закрытых дверей раскатился под высоким сводом гулким трескучим эхом, казалось, зеленые портьеры заколыхались, вазы слабо, неуверенно содрогнулись, даже бронзовые фонари в ответ звякнули. Здесь не было слышно ни ветра, ни шума дождя, ни дружелюбного тиканья каких-нибудь часов. Тедди показалось, будто он здесь что-то увидел. Должно быть, прискакал сюда, посвистывая, помахивая ведерком с углем, склонив набок голову. Весело разжег камин. Я мысленно видел, как сморщенное, помятое личико медленно глянуло через плечо, когда он на коленях стоял перед топкой, взгляд внезапно застыл, резко дернулись рыжие брови, рот стал квадратным, словно у греческой маски. Швырнув ведерко, он с визгом побежал… от чего?

Я перевел взгляд на стену справа, доверху заставленную полками. Сверкали белые клавиши рояля. Дальше в углу поблескивал тусклыми золотистыми, оранжевыми, черными, охряными оттенками расписной саркофаг, нарисованное на котором лицо с каждой минутой приобретало все больше поразительного сходства с Низамом аль-Мульком. Это была не иллюзия – распроклятый портрет действительно походил на него. Круглые карие глаза, обведенные черными кругами, таращились идиотским пристальным взглядом, подобно жутким лицам, что маячат перед нами в серых коридорах ночных кошмаров… Над саркофагом висели реликты: кожаная боевая фараонова рукавица, изношенная в сражениях, которой он натягивал лук или держал поводья; золоченая кожаная кираса; устрашающий меч, копье, кинжал и праща. Я подошел к саркофагу, пристально вглядываясь в нарисованное лицо, удивляясь, отчего тяжело и звучно колотится сердце. Потом показалось, будто на ближайшем окне шевельнулись камчатные шторы… Я резко повернулся и распахнул их. За ними открылось лишь огромное зарешеченное окно, за которым виднелся грязный переулок, тянувшийся слева от меня от Сент-Джеймс-стрит и заканчивавшийся тупиком. Я взглянул на глухие стены, на закрытые оконные ставни напротив, выходившие в переулок, как наши, и потом задернул гардины.

– Кто это тут курит? – спросил сэр Джон. Казалось, его голос доносится издалека. Я оглянулся, видя, что он глядит на стол, который я теперь видел с другой стороны, не заваленный огромными стопками книг.

– Никто… – сказал я.

Он ткнул костлявым пальцем на большую книгу. Я никогда не думал, что взгляд солидного, хладнокровного сэра Джона Ландерворна может быть таким страшным. Глаза, подчеркнутые тонкими темными бровями, не мигая смотрели на меня с серого, в жутком серо-зеленом свете лампы, лица с костлявыми скулами. Острые плечи так вздернуты, что у него как бы не было шеи. Палец по-прежнему указывал на книгу. Вокруг нее было пусто. Она лежала открытой, стул рядом был отодвинут, как будто кому-то помешали читать. Рядом с книгой стояла глубокая бронзовая пепельница, в бороздке лежала сигарета, испускавшая прямую струйку дыма. Словно кто-то был вынужден прервать чтение… Я подошел к столу и всмотрелся. Ни отзвука, ни шороха под высоким сводом, ни мерцания зеленой лампы. Сигарета «Абдулла» наполовину истлела. Это была книга Де Куинси «Убийство как вид изящного искусства». Указующий перст сэра Джона опустился. Он отвернулся от стола.

Глава 10

Царь, увенчанный диадемой

Я долго смотрел на красноречивый том, пока он не расплылся в тумане, утратив всякий смысл, а пепел догоревшей сигареты не упал в бронзовую пепельницу. Потом оглянулся направо, на дверь к черной лестнице.

– Как глупо с нашей стороны, – сказал я, – не заглянуть в эту дверь…

– В самом деле? – переспросил сэр Джон. – Не уверен.

Я бросился к ней, увидев то, чего ожидал. Засов отодвинут, дверь прикрыта, но не заперта, ключ торчит снаружи. Дальше темная площадка, пыльная, непродуваемая, с причудливой балюстрадой, петлявшей между ступенями; стены, оклеенные тусклыми желтыми обоями. Я стоял на верхнем этаже, где лестница кончалась, слева находился только трап к люку на крыше. А справа – окно. Оглянувшись, я увидел вышедшего из спальни Банколена. Он остановился, взявшись за ручку двери, Толбот маячил у него за плечом.

– Я уже видел, Джефф, – сказал он. – Пока не трудитесь, – думаю, вы ничего не найдете.

– Да вы ведь на стол не взглянули, – заметил я. – Тут наверняка кто-то был несколько минут назад… Что там в комнатах?

– Ничего, – ответил мне Толбот. – Место очень странное, но все в порядке. Не нашли под кроватью ни мумии и ничего подобного, – кивнул он на саркофаг. Банколен, сунув руки в карманы, разглядывал книги, лежавшие на столе, потянулся за каким-то томом в кожаном переплете, оглядел его с обеих сторон, снова бросил.

– Ба! Декорация, – усмехнулся он. – Страницы не разрезаны. Громкое название, выбранное для прославления убогих преступлений Джона Уильямса! Джек Кетч кое-что отсюда позаимствовал. Эй!…

Один ящик стола был слегка выдвинут, и детектив заметил, как внутри что-то блеснуло. Вытащил из нагрудного кармана носовой платок, намотал на руку, открыл ящик…

Там на красном лоскуте лежал длинноствольный револьвер с рукояткой из слоновой кости, несколько крупных стеклянных пуговиц, пара золоченых кисточек от аксельбантов, дешевые часы.

– Убийца, – заключил Банколен, – вернул свою добычу.

Толбот шмыгнул мимо него и уставился в ящик.

– Да ведь это же… вещи шофера! – пробормотал он и, как бы совершенно отчаявшись, сунул блокнот в карман.

Банколен осторожно приподнял конец красного лоскута, испачканного снизу черноватой грязью. Под ним лежала большая фотография Смайла, мертвого шофера, в боксерских трусах и перчатках. Лицо злобное, бешеное, напряженные черные мышцы лоснились над перчатками. В углу размашисто было написано: «Искренне Ваш Дик (Киллер) Смайл, Нью-Йорк, 27 августа».

– Значит, телохранитель, – промычал Банколен, – бывший боксер…

Детектив замолчал, вдруг застыл, судорожно сжав в кулак руку, в глазах его вспыхнул страшный, хорошо знакомый мне свет прозрения. Свет мгновенно погас, Банколен слегка пожал плечами, с сухой улыбкой отвернулся. Но я, стоя за столом с зеленой лампой, знал, что он раскрыл дело.

– Я все это забираю, – сказал Толбот, осторожно завернул вещи в платок и вытащил из ящика. – Это означает одно, – лихорадочно продолжал маленький инспектор, – убийца захватил господина аль-Мулька, забрал у него ключи и в любой момент может войти в дверь с переулка. Но зачем, зачем?… Если бы мы чуть раньше пришли…

Банколен задумчиво покачал головой:

– Не уверен, что мы бы успели, инспектор. В любом случае…

Он окинул взглядом стол, оглянулся на саркофаг, подошел к нему, потрогал древнее дерево и, как бы по наитию, открыл деревянную крышку.

– Ничего внутри нет, – констатировал он, закрыв крышку и оглянувшись с насмешливой улыбкой. – Я так и знал, что нет, только вас хотел успокоить. Да-да. Как только появляется саркофаг, воспитанная на художественной литературе фантазия немедленно подозревает наличие внутри хорошего свежего трупа, фактически чего угодно, кроме мумии. – Француз задумчиво оглядел комнату, устремил взгляд на ближайший из четырех бронзовых фонарей, висевших в добрых пятнадцати футах над нашими головами. – Жуайе, – сказал он, вытянув шею, – У вас тут нет, случайно, стремянки?

– Пардон? – переспросил Жуайе. Банколен указал на фонарь.

– Вот, – объявил он тоном знатока, – редкий образец старых бронзовых изделий Вагуляна-Кинвица позднего периода. Хочу поближе посмотреть. Принесите-ка мне стремянку.

– Шутка зашла чересчур далеко, старина! – воскликнул сэр Джон. – Мы целый день терпим ваши дурачества. Теперь прекратите молоть чепуху и…

– Вам известно, что я не шучу, – спокойно отвечал детектив. – Кроме того, если вы не интересуетесь бронзовыми изделиями Вагуляна-Кинвица, то я интересуюсь.

Жуайе исчез в направлении спальни и вновь появился, таща огромную шаткую лестницу. Он установил ее под фонарем и придерживал, пока Банколен поднимался. Мы слышали высоко в темноте, где трудно было бы что-нибудь разглядеть, как детектив постукивает по фонарю, изумленно прищелкивая языком.

– Большая редкость, – провозгласил он, продолжая читать бредовую сложную лекцию, но спустился со стремянки с очень серьезным лицом.

Пока Жуайе уносил лестницу, снова подошел к столу, принялся открывать ящики, перебирая их содержимое. Там лежали оправленные в стекло папирусы; я заметил фрагмент глиняной печати, окрашенной синими чернилами, увеличительное стекло, маленькую верблюжью голову, вырезанную из слоновой кости, ручки, чернильницы, ластики. В стопку театральных программок было небрежно засунуто золотое клуазонне[19] с эмалью и ляпис-лазурью. На самом дне Банколен обнаружил кожаную папку, откуда вытащил несколько аккуратно исписанных листов бумаги.

– Кажется, наш приятель аль-Мульк переводил какой-то папирус, – заметил он. – И на английский тоже…

Никто не обратил особого внимания, но я заглянул ему через плечо, когда он читал заключение в конце второго листа. На нем было написано той же твердой рукой:

«Вот полностью записанный рассказ Низама Ха-Ам-Уаста и Уба-Анера о проклятии удушения, наложенном на Низама Ха-Ам-Уаста, племянника могущественного царя Усер-Маат-Ра. Записал в месяце Тиби Анена, которому принадлежит сей свиток. Да поразит усомнившегося Тахути».

– Пожалуй, оставлю это у себя, – пробормотал Банколен. – Постойте-ка! Тут в папке книга.

И вытащил тоненький томик в темно-синем кожаном переплете с тисненным золотом названием «Легенды исчезнувшей страны» и именем автора – Дж.Л.Кин. Банколен посмотрел на меня и кивнул. Я вспомнил замечание Колетт Лаверн, что Кин под своим псевдонимом издал одну книжку… Книга вышла в 1913 году в частной типографии, отыскать которую было бы очень трудно. В «Легендах исчезнувшей страны» содержались переводы папирусов из Британского музея, папирусов Харриса и Анастази, выдержки из табличек Тель-эль-Амарны, каких-то разрозненных текстов.

– Видимо, очередной подарок Джека Кетча, – заметил детектив. – Ну, еще одно.

Когда Толбот взял папку, он принялся что-то искать на полках рядом с дверью на лестницу и наконец нашел свечу в бронзовом подсвечнике. Зажег ее, высоко поднял, вышел на площадку. Подойдя к дверям, я увидел, как он спускается по первому пролету. Шел очень медленно, спиной вперед, поднося свечу к перилам лестницы. Яркий свет отражался в прищуренных жестоких глазах. Все остальное, кроме зловещего лица в желтом свете, скрывалось в тени. Ветер тихо стучал в окно справа. Лицо молча удалялось по лестнице, медленно повернуло, исчезло; я видел лишь мерцание свечи в глубоком колодце. Но услышал, как Банколен рассмеялся.

Толбот пододвинул к столу кресло и принялся изучать содержимое портфеля. Сэр Джон сидел близ двери в спальню, я только смутно видел его силуэт. Под высоким сводом царила тишина. Я прислонился к какому-то антикварному шкафчику, погрузившись под действием тишины и призраков смерти в некое туманное царство.

Низам Ха-Ам-Уаст, племянник могущественного Усер-Маат-Ра, то есть Рамзеса Великого. Я вспомнил каменную таблицу под ослепительным синим небом на дороге к нубийским золотым рудникам: «Вечно живущий, славный победами царь, увенчанный диадемой, сильный истиной Ра, царь Верхнего и Нижнего Египта, Рамзес, возлюбленный Амоном». Вспомнил руины Карнака, страшную жару, круживших в лимонном небе летучих мышей, ярко пылавшие факелы на берегах Нила…

Неужели Низам аль-Мульк в наше благословенное время уподобил себя первому Низаму из папируса? Книги, безделушки, даже саркофаг упрямо нашептывали о «проклятии удушения», наложенном на сыновей первого Низама. Какие фантазии расцветали в душе аль-Мулька? Неужели образ раскрашенных, залитых солнцем колонн, фиванских цветов и свирелей заставлял его с криком бегать от палача в лондонском тумане?…

Я слышал, будто по-настоящему никто не верит в перевоплощение, и знал, что это неправда. Вместе с царями была похоронена всемогущая черная магия, от которой ученые головы кругом идут. Она ослепляет их, сводит с ума, голоса начинают шептать в кабинетах под лампами. Глядя на сидевшего у круглой зеленой лампы Толбота, я представлял себе аль-Мулька, задумавшегося над папирусом долгой ночью, пронзенной звуками свирели. «Царь, увенчанный диадемой, сильный истиной Ра, царь Верхнего и Нижнего Египта, Рамзес, возлюбленный Амоном». Как раскатывались эти громкие слова под звон кимвала, в пронзительном реве труб! Как гулко громыхала боевая колесница под шум дождя с раскатами грома, среди черной хлещущей бури в пустыне. Великий фараон стоял в серебряной колеснице в медных доспехах, в царской диадеме в виде змеи, взмахнув правой рукой с дротиком, держа в левой разящий меч, и никто не мог его одолеть.

Темные фигуры моих компаньонов не двигались, видимо погруженные в столь же сумбурные мысли. Я слышал призрачный шум древних войн, в котором воскресали расписные залы Карнака, шумные улицы Фив. И, думая об избраннике Ра, нахлестывавшем пару арабских коней, победителе Фив, усмирителе Нуры, триумфально проезжавшем по аллее Сфинксов, я естественно перевел взгляд на коллекцию оружия, развешанного над саркофагом.

Принялся его разглядывать, прислонясь к шкафу. Как я уже говорил, это был почти полный набор боевого снаряжения. Но постойте! В развеске коллекции было что-то неладное. Между кинжалом и булавой зияла пустота, громко требуя соответствующего трофея. Я мгновенно шагнул к саркофагу, прищурился на стену над ним, но света было слишком мало. Подтащил тогда стоявший рядом резной стул, влез на него, щелкнул зажигалкой, поднес к пустому пространству. Очень пыльная оштукатуренная стена была окрашена светло-зеленой клеевой краской, и на ней четко видно пятно, не покрытое пылью. Там что-то раньше висело. Что-то похожее на широкий короткий меч с длинной рукояткой. Прямо над пятном торчал гвоздь, на котором этот меч висел. Если верны мои дедуктивные рассуждения, значит, это то самое дьявольское обоюдоострое лезвие, которое писец Меремапт называл «головорезом». Перед глазами возникло перерезанное горло шофера…

– Что это значит, черт побери? – прогремел чей-то голос.

Я испуганно оглянулся, увидев торчавшего в дверях лейтенанта Грэффина. Не видя сэра Джона, он переводил свирепые красные глаза с Толбота на меня. Прислонясь к дверному косяку, сунув руки в карманы жилетки, чувствовал себя как на сцене, готовый с кем-нибудь схватиться. Я смерил его взглядом, отвернулся и продолжал осматривать стену.

– Вы не очень-то нам помогли, сэр, – сурово заметил Толбот. – Номер следует осмотреть, и мы намерены это сделать. С вашей помощью или без, только я вам советую вести себя спокойно, ради вашего личного блага.

Грэффин повысил тон.

– Вы мне угрожаете, да? – завопил он. – Вы… – Голос сел, издав какой-то задохнувшийся крик, за которым последовал нестройный аккорд рояля.

Я резко оглянулся. Грэффин пошатнулся, едва не упал, ударив рукой по клавишам. Потом выпрямился, лихорадочно бросился к двери на лестницу с пьяным криком:

– Назад, дурак чертов, назад!…

В дверях возник Банколен, поднимая к лицу свечу. Грэффин вытаращил глаза, словно сам им не верил, прикрыл их трясущимися руками.

– Ох, – простонал он, – ох…

Маленький инспектор, сильно разозлившись, стараясь сдержаться, выпятил квадратную смуглую челюсть и резкими шагами направился к Грэффину.

– Да, это мистер Банколен, – отрывисто объявил он. – А вы кого ожидали увидеть? Клянусь богом, я это выясню!

Грэффин высокомерно взглянул на него, сморщив длинный нос:

– Нервы… мой дорогой друг. Видите, очень печально. Нервы… – и, трясясь, сел на круглый стул у рояля.

Толбот взглянул на Банколена, как бы презрительно говоря: «Он врет, но что я могу поделать?» Может быть, думал я, в добром, вышедшем из моды устрашении третьей степени есть свои достоинства. Тем временем Банколен задул свечу за дверью, небрежно поставил на столбик перил. Грэффин уже разглядел силуэт сэра Джона, облизнулся, словно хотел что-то сказать, но тут открылась дверь спальни, и явился Жуайе.

Лейтенант все больше волновался.

– Привет! Э-э-э… Жуайе, ты вернулся? А я тебя не ждал… Думал, ты в Париже…

Жуайе воинственно отвечал по-английски:

– Вернулься. Это тебя удивляет?

– Скажите, месье Грэффин, – вмешался Банколен, взяв папку со стола, – кто-нибудь на вашей памяти пользовался этой лестницей?

Грэффин скривил губы и начал икать, содрогаясь всем телом.

– Вы насчет посылок Джека Кетча? – уточнил он, хитро поглядывая на Жуайе совиными глазами. – Точно не могу сказать. Может быть, он скажет. Взял за обыкновение запирать меня в комнате на ночь.

– Суккин сын! – взревел Жуайе, лицо которого приобрело цвет кипящей лавы. – Суккин сын! Я запираль его в комнате потому, што он напивалься, в любой момент мог устроить скандаль, и с ним ничего нельзя было поделать. Напивалься и…

– Неужели? Ну, – слишком лениво пробормотал Грэффин, – не стану оспаривать утверждения слуги…

– Суккин сын! – опять завопил Жуайе. – Я тебе сейшас в морду дам!

– Тихо! – приказал Банколен, схватив Жуайе за руку, быстро что-то сказал разгорячившемуся французу, который с апоплексической силой отряхивал полы пиджака. Убийственные фразы кипели под его усами.

– Какая вуль-гарность! – икнул Грэффин, вперив блуждающий взгляд в угол каминной полки. – В любом случае я ночью слышал здесь голоса…

– Голоса?

– Голоса, – подтвердил кивком Грэффин. – Ну, джентльмены, теперь я все сказал.

Отвернулся с достоинством и, ничего не слыша, заиграл на рояле отрывки из «Аиды». Пальцы его были быстрые, гибкие, с великолепным туше. Когда Толбот попробовал его остановить, он заявил, что командует парадом и не потерпит нарушения субординации в египетской армии. Так мы его и оставили под торжественный грохот великого марша, который преследовал нас в коридоре.

– Нехорошо, – проворчал Толбот. – Настоящий сумасшедший дом. – Оглянулся на призрачный зеленый свет в дверях и добавил: – Не знаю, какие мы раздобыли вещественные доказательства. Я готов арестовать этого типа и посадить за решетку, но истины все равно не добиться. А мне только этого нужно… Что вы делали на лестнице, сэр? Обнаружили что-нибудь?

Банколен нерешительно заколебался.

– Да, – ответил он после паузы, – кое-что обнаружил. Не искал, но нашел. И это многое объясняет. Предлагаю, инспектор, немножечко поговорить с мадемуазель Лаверн.

Вытащив из кармана руку, детектив предъявил ее Толботу, медленно переводя взгляд на инспектора. Настала очередная пауза, а из комнаты позади слышалась кульминация марша.

– Вижу, – мрачно сказал Толбот. Свет был совсем слабым, но на ладони француза мерцало серебро с бирюзой. Это был женский браслет. Толбот развернул красный лоскут, где лежали найденные в столе предметы, добавил к ним браслет. В неестественном молчании мы пошли к лифту.

Глава 11

Свет на лестнице

Остальные события утра и начала дня утомительно пересказывать. Просматривая свои заметки, я не нахожу ничего, что имело бы реальное значение для дальнейшего расследования. Следствие по делу о смерти шофера началось в половине второго, скучное, как почти каждое следствие, и пришло к выводу, что Ричард Смайл погиб от рук неустановленной личности или личностей. Единственной новостью стало поразительное взаимодействие прессы с Толботом. Никаких сенсаций на первой полосе. Уже появились самые скупые, самые неприкрашенные сообщения: исчез некий Низам аль-Мульк, его шофер мертв. Последующие события не освещались. По просьбе Толбота заметки о деле даже не поместили на первых страницах. У любого американского редактора, думал я, разорвалось бы сердце, но такой уж властью обладает Скотленд-Ярд. По окончании следствия Толбота вызвали на совещание к суперинтенденту Мейсону с участием Банколена. Я знал, что окружной инспектор в данный момент предпочитал работать независимо, без содействия специальных агентов Ярда, с Банколеном в качестве неофициального партнера. Знаменитый французский детектив был известен в мрачном здании над Вестминстерским мостом ничуть не меньше, чем на парижской набережной Орфевр, так что проблем у Толбота не возникало. Следуя своей теории насчет исчезнувшей улицы, инспектор уже обратился в Государственное картографическое управление, к управляющему Издательством его величества[20], в Британский музей, в библиотеку палаты общин. Поговорил об этом и с доктором Пилгримом, который сомневался, но обещал помочь. В три часа Толбот с Банколеном отправились в Скотленд-Ярд, вскоре за ними последовал и сэр Джон. Мы с Пилгримом остались сидеть за низеньким столиком с красной столешницей в баре, болтая. Там было уютно, стояли низкие стулья с красной бархатной обивкой, горели свечи в больших перевернутых бокалах, задернутые шторы на окнах скрывали густеющий туман. Мы курили трубки, пили «Басе», ибо в клубе «Бримстон» никогда не соблюдались правила ограничения времени продажи спиртного. Поскольку Толбот многое рассказал Пилгриму, я изложил ему все, что считал возможным, не выдавая секретов. Он слушал, морща крупное обезображенное лицо, задумчиво скосив один глаз на черенок своей трубки. Наконец покачал головой.

– Я, конечно, не детектив, – сказал он, – хотя считаю, что историк, реконструируя события прошлого, должен обладать многими талантами детектива. В сотнях библиотек он собирает скудные свидетельства, вылавливает мельчайшие намеки, складывает разрозненные фрагменты, взвешивает показания, чтобы решить давно забытую загадку или найти убийцу, умершего пятьсот лет назад. Уверяю вас, преступления Джека-потрошителя не требуют и половины трудов, необходимых при расследовании преступлений семейства Борджиа. – Он нахмурил лоб, надул губы, опять покачал головой. – Должен признаться, я не разделяю теории инспектора Толбота… Гиблая улица! М-м… да. Вряд ли удастся найти ее на моих картах… – Доктор поднял глаза. – Но, возможно, удастся немного помочь. Вы сейчас чем-нибудь заняты, мистер Марл?

– Нет… Позже иду пить чай…

– Может, тогда согласитесь пройти ко мне в кабинет? Там довольно убого, но я имею возможность спокойно работать. Он находится за углом на Сент-Джеймс-стрит.

– Разумеется. Там можно посмотреть ваши карты?

Он помолчал, открывая кисет с табаком, глядя на меня из-под лохматых бровей.

– Да, мои карты там. Только я не это имею в виду. Вы, детективы, предпочитаете… стоять на земле, не правда ли, или как там говорится. Окно моей дальней комнаты выходит в переулок за клубом. Оттуда мне прямо видны окна апартаментов аль-Мулька…

Я выпрямился на стуле.

– Нет, я не утверждаю, будто это имеет большое значение, – махнул рукой Пилгрим. – Я до сих пор и не знал, что это его окна. Но когда все от вас выслушал, вспомнил… Пойдемте?

Забрав в вестибюле пальто и шляпы, мы спустились по лестнице на Пэлл-Мэлл. Крупная фигура Пилгрима, в шляпе с обвисшими полями, в забавном пальто с широкой пелериной, шагала рядом со мной гигантскими шагами. Он был полон нервной энергии, грыз на ходу черенок трубки, стрелял глазами направо-налево. Стоял резкий холод. Уличные фонари причудливо, расплывчато светились в тумане, тротуары предательски обледенели, хаотичные гудки машин сливались в пронзительный адский рев. На залитой лучами света Сент-Джеймс-стрит нас плотно окружили туманные призраки. Торчавший подбородок Пилгрима, угловатая трубка, обвисшие поля шляпы устремлялись вперед, подобно собачьему носу, уверенно взявшему след. Он намного меня обогнал, остановившись у степенного дома, похожего на клуб. По слабо освещенной лестнице мы поднялись на четвертый этаж.

– Вот и мой кабинет, – иронически указал Пилгрим на дверь с матовым стеклом.

Мы вслепую проследовали через пару темных комнат, наконец доктор включил свет и закрыл за собой дверь.

Голая коричневая комната была заставлена всевозможными полками, рядами старых бутылок, химических приборов, беспорядочно завалена книгами, картами. Стоявший под окном стол с лампой под навесным абажуром напоминал рабочий стол архитектора с россыпью карандашей, треугольников, линеек, пузырьков с цветными чернилами.

– Гм!… – прокашлялся Пилгрим, выбивая пепел из трубки о край чернильницы. – Моя рабочая комната… Выпить хотите?

Исполнив обязанности гостеприимного хозяина, раздвинул оконные шторы.

– Сейчас, мистер Марл, я выключу свет. Если туман не слишком густой, вы увидите то, что видел я. Готовы?

В комнате стало темно. За окном плыли клубы тумана, но я хорошо видел окна в доме напротив, особенно три многозначительно зарешеченных окна кабинета аль-Мулька. Находились они на одной высоте с нашими, на расстоянии не более двадцати футов. В двух мерцал за закрытыми портьерами зеленоватый свет, а на третьем, крайнем слева от меня, шторы были раздвинуты. В зеленом свете виднелись золоченые очертания саркофага, а над ним часть оружейной коллекции на стене.

– Я часто здесь работаю ночами напролет, – продолжал доктор, – шторы обычно не закрываю. Но как-то, точнее сказать, пять дней назад собрался уходить, погасил свет и решил открыть окно, чтоб немного проветрить. Ночь была туманная, но туман шел клочьями, сквозь которые все иногда хорошо было видно. Я говорю «ночь» – Биг-Бен пробил час. Света в доме напротив не было. Я выглянул в окно и вдруг услышал, как кто-то идет внизу по переулку.

Непрерывно куривший Пилгрим опять разжег трубку. Огонь спички высветил оспины и морщины на квадратном лице. Он на секунду поднял веки, испытующе посмотрел на меня горящими зелеными глазами, потом они заволоклись пленкой, а спичка погасла.

– В тумане не было возможности разглядеть фигуру, но шаги проследовали вон к той черной двери. Потом я услышал, как ключ повернулся в замке, дверь открылась, закрылась. По вашим словам, вертикальный ряд окон рядом с окнами кабинета выходит на площадки черной лестницы. Я видел, как в них мелькала и исчезала зажженная свеча, когда вошедший человек поворачивал на очередную площадку. Как ни странно, туман частично рассеялся, довольно хорошо было видно. Однажды огонь замер на месте, и мне на миг показалось, будто я вижу до ужаса длинную тощую тень…

Тут мое внимание привлек другой источник света. Это была зеленая лампа в комнате напротив. Возможно, я раньше ее не заметил за слишком плотно задернутыми гардинами, может быть, она только что загорелась; так или иначе, шторы на одном окне раздвинулись, и я заметил мужской силуэт, выглянувший в окно. Всего на мгновение возникла тень на зеленом свету. Потом шторы закрылись. Свеча опять двинулась вверх. Было что-то до того сверхъестественное в этих бесшумных тенях, в цветных бликах огней, что я, признаюсь, мистер Марл, не мог сдвинуться с места. Все это казалось мне жутким спектаклем маленьких марионеток. Знаете, – он протянул руку, коснувшись моего плеча, на сером фоне окна на миг вырисовался его резкий профиль, – знаете, мне всегда необъяснимо отвратительны представления с Панчем и Джуди. Дети сидят, хохочут над Панчем, который всех до смерти колотит палкой, визжат кукольные голоса, по деревянным головам стучит палка, пока Панча, в конце концов, не утащит Джек Кетч. Глупо с моей стороны, только я всегда думаю о темном, жутком мире, который существует в вертепе кукольника, где разыгрываются представления Панча и Джуди.

Доктор Пилгрим тихо рассмеялся.

– Даже лица кукол-убийц отвратительны… Ну ладно! Происходившее все больше напоминало мне маленький театр марионеток, и я начал гадать, что за постыдный спектакль там разыгрывается. Старался отделаться от этих мыслей, смеялся над собой, решительно держал шторы закрытыми до вчерашнего дня.

Заговорив, я услышал свой дрожавший голос:

– Вы имеете в виду вчерашний день… до убийства шофера?

– Да, вчерашний. Я пришел сюда часов в пять и про себя подумал, что днем мои куклы не явятся, можно выглянуть. Если помните, было довольно туманно, но соседний дом близко. Смотрите! Вот что я увидел, – окно, освещенное точно так, как сейчас. Я видел саркофаг и оружие – смутно, в тумане, но видел. Уже почти отвернулся, когда заметил руку.

– Руку?

– Да. Маленькую, мне показалось, женскую, из-за тумана не могу точно сказать. На секунду подумал, что это обман зрения. Рука тянулась вверх над саркофагом, призрачная, как и все прочее, в этом зеленом свете. Она как бы существовала отдельно от тела, пока я не понял, что тот, кому она принадлежит, наверняка стоит на стуле в самом углу, скрытый шторой. Рука все протягивалась в какой-то нерешительности к коллекции оружия. Потом опустилась, держа…

– Очень короткий меч с изогнутой рукояткой.

Доктор практически не удивился, тлеющий уголек в его трубке почти не дрогнул. Я плохо видел его лицо, но знал, что он пристально меня разглядывает. После паузы он спокойно спросил:

– Откуда вам известно?

– Видел следы на пыльной стене. Собственно, ничего удивительного.

– Ну, вы меня озадачили, – признался Пилгрим, сухо хмыкнув. – Прямо как в книжке, хоть я их не читаю. Да, вы совершенно правы, мистер Марл, это был короткий меч или длинный кинжал, только я на таком расстоянии не разглядел изогнутую рукоятку. Как только рука сняла его, тот, кто это сделал, сообразил, что шторы открыты, и мгновенно задернул их… Конец моего кукольного представления! Не уверен, что мне снова захочется видеть пляшущих кукол… Что вы об этом думаете?

– Послушайте, доктор, вам обязательно надо встретиться с Толботом. Может быть, это чрезвычайно важно.

Тлеющий уголек в трубке ярко вспыхнул и медленно начал темнеть.

– Разумеется, дорогой друг. Я понял значение происходившего только недавно, выслушав ваш рассказ о деле… Прежде ведь даже не знал, что это апартаменты аль-Мулька. – Он пожал плечами. – Кроме того, все вполне могло оказаться моими фантазиями. Знаете, бывает такое. Поэтому я колебался. Однако взгляните…

Он опять включил свет. Когда мрачная пыльная комната осветилась, я почувствовал облегчение. Пилгрим сел на скрипучий стул у стола, вытянул ногу, подцепил другой стул за ножку, жестом указал мне на него. Растянувшись на стуле в пальто с поднятым капюшоном, с вольно прыгавшей в крепких зубах трубкой, он пристально смотрел на заваленный всякой всячиной стол.

– Взгляните сюда, мистер Марл. Я не детектив, разыскивающий запонки и всякие вещи в руках мертвецов. Но тешу себя мыслью о довольно хитроумных разгадках дел, случившихся, как я вам уже говорил, сотни лет назад. Скажем, загадочное убийство короля Вильгельма Рыжего в Нью-Форесте. Все детали из настоящего современного триллера. Мужчина с сотней врагов, охота после попойки, ночной лес в синем свете факелов, потом на рассвете огромный рыжебородый дьявол, лежащий в кустах со стрелой в груди. Кто его убил?… Да, все как в настоящем современном триллере, только это было в двенадцатом веке. Думаю, мистер Марл, я могу назвать имя убийцы. Ну а кто на самом деле взорвал Керк-о'Филд в ночь, когда бедняге Дарнли[21] перерезали горло? Как звали мрачного джентльмена в железной маске (кстати, маска была не железная)? Вот какие дела я рассматриваю. Вот мой призрачный Скотленд-Ярд, где я могу выследить преступника вплоть до его могилы и с радостью послать в ад убийцу.

Доктор дернул косматой бровью, крупное обезображенное лицо озарилось улыбкой. Не отрывая от груди подбородка, Пилгрим продолжал:

– Между прочим, это скучное вступление к некоторым моим теориям, без сомнения чепуховым. Тем не менее… – Хмурясь, он капризно стукнул кулаком по краю стола. – Тем не менее, допустим, что аль-Мульк жив?

– Простите?

– Я говорю, допустим, что аль-Мульк жив, – повторил доктор, энергично выпрямившись. – Короче, предположим, что все это – хитроумный фокус, инсценированный самим аль-Мульком?

– Мысль… новая.

– Разумеется, новая. Но посмотрите, – серьезно предложил Пилгрим. – Во всем этом деле есть нечто ошеломляюще необычное. Согласно свидетельствам, аль-Мульк ездил в пуленепробиваемом автомобиле, поставил на окна решетки, на двери двойные запоры и никогда никому не разрешал заходить к себе в номер. И чего он добился? Джек Кетч явно имел возможность проникнуть в апартаменты, когда ему заблагорассудится, оставить посылку и выйти, несмотря ни на какие запоры, незаметно для слуг. Его никто попросту не замечал, словно почтальона. Со своей стороны аль-Мульк всякий раз старательно заботился, чтобы при получении очередного подарка кто-нибудь видел его в состоянии полного ужаса… Пока логично?

– Да.

– Дальше! Закрытая лестница с запертой дверью, которой, по всем утверждениям, никто никогда не пользовался, больше смахивает на большую дорогу. По крайней мере, некто регулярно проходил по ней в час ночи – не забывайте, с ключом от дверей в переулке. Когда визитер поднимался, в апартаментах кто-то не спал, как я видел, и, очевидно, впускал его…

– Постойте! Это вовсе не обязательно.

– Что ж, могу сообщить, что я следил за домом в течение часа после появления визитера, и никто оттуда не выходил. Если он не разбил лагерь под дверью, это очень похоже на тайный сговор. Похоже, что он там живет и кто-то в апартаментах его поджидает. Может быть, ночью является сам аль-Мульк? Вы же мне говорили, что нынче днем в присутствии Грэффина месье Банколен вошел в ту самую дверь, держа в руке свечу. Грэффин принял его за кого-то другого, крикнул: «Назад, дурак!» – или что-то вроде того. Разве не сильно пахнет сговором сообщников? И разве предположение, что аль-Мульк инсценировал собственное убийство, не дает объяснения всем вопросам?

Память у него была поразительная, он схватил мельчайшие детали моего рассказа, и его рассуждения выглядели чертовски правдоподобными.

– Всем, – заметил я, – кроме одного: зачем кому-то устраивать инсценировку со столь грандиозным размахом?… Вы, как я понимаю, считаете «преследование» аль-Мулька спектаклем. Нет никаких тайных врагов, никакого Джека Кетча, никакой Гиблой улицы. Аль-Мульк сам убил шофера, воспользовавшись оружием из своей собственной комнаты, и теперь прячется. Короче, все дело – сплошное сплетение лжи и обмана с начала до конца. Господи, – охнул я, – дайте дух перевести!

Глаза Пилгрима возбужденно сверкали, хотя он старался держаться спокойно и рассудительно. Налил себе чуточку бренди, обдумывая проблему.

– Прячется, – подтвердил он энергичным кивком, – неподалеку от своего номера, может быть, и в самом номере…

– Исключено. Мы осмотрели комнаты.

– Хорошо. Принимаю. А другие помещения в дальней части клуба? Там еще три сообщающихся номера, один над другим, на каждом этаже, наверняка с отдельными лестницами. Ставлю пять фунтов, один из них свободен…

– Фактически, два. Один, на первом этаже, занимает сэр Джон.

– Ну, теперь вы согласны насчет отдельной лестницы, правда? У него убежище под собственными апартаментами, откуда можно свободно выйти незамеченным. Объясняется, как на столе оказались вещи убитого шофера; объясняется раздражение Грэффина, который решил, что аль-Мульк вышел из укрытия; объясняется испуг Тедди. На безумную мысль о виселице и мести аль-Мулька навели размышления над папирусом, и вот результат.

Я неотрывно смотрел на выцветшие коричневые шторы, висевшие на окне, а Пилгрим внимательно наблюдал за мной из-за края стакана. Я понимал, что верю ошеломляющей идеальной детальной теории, но все-таки… Все-таки оставалось упрямое ощущение ее ошибочности.

– Гениально, – сказал я. – Чертовски гениально, доктор. Тем не менее! Все детали полны смысла, а целое бессмысленно! Вы объясняете факты, демонстрируя, что реальный Аль-Мульк в тысячу раз безумней мифического Джека Кетча. Приводите тщательно обоснованные причины невероятных сумасшедших поступков… Зачем аль-Мульку вся эта фантастика? Я не могу поверить, будто Джек Кетч убил шофера, чтобы убить аль-Мулька. Но также не могу поверить, будто аль-Мульк ради шутки убил шофера.

Пилгрим рассмеялся.

– Да полно вам, мистер Марл! Я не обещал исчерпывающих разъяснений. Просто предлагаю линию рассуждений. Но, поверьте мне на слово, поступки аль-Мулька продиктованы веской причиной, прекрасно оправдывающей кажущееся безумие. И вряд ли справедливо винить меня в том, что я не имею возможности за один день вручить вам подписанное аль-Мульком признание… Нет, в самом деле, разве подобная ниточка ничего не стоит?

Я встал.

– Стоит, доктор, и столько, что, если у вас тут имеется телефон, я хочу позвонить Толботу в Ярд и заставить немедленно осмотреть пустые номера…

Открыв дверь в приемную, Пилгрим включил свет, показав пальцем на телефон. Пропитанная запахами лекарств комната была голой, монашеской, с висячими лампами в зеленых абажурах над круглым столом. Я сел к прикрепленному к столу телефону. Толбот наверняка еще у суперинтендента. Меня быстро и вежливо соединили поочередно с номерами Джеррард 4223, Сентрал 5091, Ройял 8550 и Холборн 336, но, привыкнув иметь дело с парижскими телефонами, где вообще никто не отвечает, я не терял надежды. Пытаясь переубедить некоего джентльмена по номеру Сити 1041, решившего, будто я хочу заказать столик в ресторане Уилкинсона, специализировавшемся на вареной говядине, я заметил, как доктор закрыл дверь, удалившись в свой рабочий кабинет. Слышал, как он быстро расхаживает, однажды заметил тень, промелькнувшую за матовым стеклом… И наконец дозвонился до Скотленд-Ярда. Суперинтендент Мейсон сообщил, что Банколен с Толботом только что вышли.

Я призадумался. Они собирались навестить Колетт Лаверн, значит, там их наверняка можно будет перехватить. По наитию я назвал номер на Маунт-стрит, и на сей раз почти мгновенно ответил приятный девичий голос.

– Будьте добры, можно поговорить с мисс Лаверн?

– Мисс Лаверн сейчас нет. Я ее горничная. Что-нибудь передать?

– Н-нет. Не скажете ли, где она?

Пауза. Голос осведомился, кто я такой, и в конце концов ответил:

– Видите ли, сэр, она в самом начале дня отправилась в Скотленд-Ярд с зашедшим за ней джентльменом.

Я положил трубку, пошел к доктору, который растянулся в вертящемся кресле, словно вообще не трогался с места. Объяснил положение дел и добавил:

– Бог весть, где они теперь. Но если вы придете в клуб к обеду, мы наверняка их найдем. Если еще что-нибудь заметите…

– Хорошо, рад помочь, чем могу.

Пилгрим проводил меня до дверей кабинета, и я вылетел по темной лестнице на Сент-Джеймс-стрит. Прежде чем отправиться к Шэрон, вполне можно было заскочить в «Бримстон», оставить на случай записку. Может быть, Колетт Лаверн рассказала на допросе в Скотленд-Ярде что-нибудь интересное, особенно если с ней разговаривал кто-то по-настоящему знающий толк в перекрестном допросе. Впрочем, записка не понадобилась. Я наткнулся на них в вестибюле, куда они только вошли, в пальто и шляпах.

– Ну и ну! – сказал Банколен. – Я думал, вы отправились на свидание с мисс Грей.

– Иду. Только слушайте! Есть новости… важные сведения…

– Тогда идемте с нами, и мы вас по пути послушаем. Мы собираемся нанести визит Колетт Лаверн, побеседовать с ней.

Я удивленно уставился на него:

– Колетт Лаверн? Вы не встретили ее в Скотленд-Ярде?

Инспектор Толбот вытаращил глаза. Рука Банколена, поднявшаяся, чтобы поднять ворот пальто, замерла на полпути.

– Что вы хотите сказать, Джефф? – рявкнул он.

– Ну, разве не вы сегодня послали за ней человека, чтобы он проводил ее в Скотленд-Ярд? Горничная мне сказала…

– О боже, – бесцветным тоном молвил Толбот. Под ярким светом в вестибюле мрачное лицо инспектора побелело, и меня объял жуткий страх. Он вдруг топнул ногой, словно его обманули. – Никто никого за ней не посылал! В любом случае ее доставили бы не в Скотленд-Ярд, а на Вайн-стрит. Быстро! Когда это было?

– Не знаю. Я просто говорил с ее горничной по телефону, она сказала – в начале дня…

Толбот протянул руку к Банколену.

– Он поймал ее, – заключил инспектор. – Джек Кетч. А я утром велел своему человеку наблюдать за домом! Что с ним стряслось? Что?

Прежде чем Банколен успел ответить, в коридоре, ведущем к вестибюлю, появился Виктор с сообщением:

– Инспектора Толбота к телефону.

Самодовольная физиономия Виктора расплывалась перед моими глазами. Зловещие вероятности, порожденные этой фразой, сливались в один чудовищный образ перекладины с петлей. Толбот мгновение тупо смотрел перед собой, потом чуть не бегом бросился к телефону, а мы с Банколеном неподвижно стояли в холодном, ярко освещенном вестибюле. Через несколько минут Толбот вернулся. Он шагал медленно, медленно поднял глаза.

– Колетт Лаверн висит на виселице на Гиблой улице! – Потом голос его захлебнулся от ярости: – Такси… скорей! Быстро! Едем на Маунт-стрит!

Глава 12

Веселый убийца

Толбот снова заговорил, когда мы уже мчались в такси по Сент-Джеймс-стрит.

– Сообщение поступило на Вайн-стрит минут пять назад, – доложил он. – Мигом было приказано проследить звонок, оказалось, звонили из автомата в Берлингтонском пассаже. Сразу отправили туда двоих, только я сомневаюсь, что они там кого-то застанут. Думаю, нет вопросов?…

Банколен покачал головой:

– Это Джек Кетч, инспектор. Почему ж она, столь осторожная и подозрительная, с ним пошла? Ну ладно! Сейчас бесполезно теоретизировать…

Меня распирала история, услышанная от Пилгрима, но, потрясенный новостью и стремительной гонкой, я хранил молчание, пока не выяснится, что все это означает. Еще один персонаж вышел в туман, пропал на Гиблой улице.

– Я одно хочу знать, – сказал Толбот, – что стряслось с Бронсоном? Одним из моих самых давних и лучших агентов. а послал его утром за домом следить, приказал задерживать каждого, кто захочет войти, и выяснять зачем. Собирался ее охранять…

Больше он не добавил ни слова, пока такси не остановилось перед домом на Маунт-стрит. Фонарь рядом с дверью слабо освещал в тумане строгое, несокрушимо величественное здание с отполированными дверными ручками, широкой площадкой, полосками света за закрытыми ставнями. Дом казался степенным, казался…

– Надо поискать Бронсона, – сердито буркнул Толбот. Мы начали оглядываться с одной и той же мыслью. Банколен шагнул на площадку, заглянул под лестницу. На первом этаже свет нигде не горел. Мы слышали шаги детектива по каменным ступеням, страх душил меня, как сырой туман.

– Идите-ка сюда, – издалека позвал Банколен. – Я только что споткнулся о чью-то ногу.

Мы на ощупь спускались в холодную сырость, и я тоже споткнулся о чью-то ногу, о застывшую ногу, зацепившую меня ботинком. В туманной темноте возник крошечный огонек зажигалки Банколена. Он опустил ее к каменным плитам у подножия лестницы, смутно высветил фигуру. Мужчина лежал на спине, уткнувшись затылком в стену, подбородок косо упирался в грудь, словно ему жестоко свернули шею. Это был молодой человек с влажными от сырости рыжими волосами, в отсыревшей одежде. Одна нога согнута в колене, словно он пытался встать, руки завернуты за спину. Все это открывалось передо мной деталь за деталью в свете зажигалки Банколена. На его легком светло-коричневом пальто отчетливо вырисовывалась черная рваная дыра над сердцем. Шляпа исчезла. А когда Банколен попробовал повернуть застывшую голову, я увидел на лице мертвеца выражение глубочайшего изумления.

– Застрелен, – пробормотал детектив. – Несколько часов назад.

По Маунт-стрит с ревом промчалась машина. Убитый стоял один на маленькой мокрой площадке, убийца просто приставил к его груди пистолет и спустил курок, поэтому он сразу упал, сохранив на лице изумленное выражение. Я снова взглянул на светло-рыжие волосы юноши и содрогнулся.

– Должно быть, это Бронсон? – уточнил Банколен.

Толбот не сводил глаз с упавшего тела, стоя перед ним на коленях. Инспектор медленно поднялся, кивнул, заморгал, выдавил одно слово:

– Бедняга! – отвернулся и медленно пошел назад к улице. Почти сразу же мы услышали яростный звонок в дверь.

Дверь открыла ладненькая, очень хорошенькая маленькая брюнетка в шапочке и фартуке горничной. Глаза темно-синие с длинными ресницами, губки приоткрыты в вопросительной улыбке. Инспектор не стал терять время.

– Я инспектор Толбот с Вайн-стрит, – объявил он. – У вас на площадке убит человек. Пойдите взгляните, знаком ли он вам.

Она секунду таращила на него глаза.

– Идите! – рявкнул Толбот.

Девушка вскрикнула при виде тела, бросилась было вверх по лестнице, но Толбот крепко схватил ее за руку.

– Пустите! – всхлипывала она в темноте. – Я не могу… я…

– Вы его знаете? Встречали когда-нибудь?

– Нет!

Мы вошли в дом и, перешагнув порог, очутились во Франции. Это был дом француженки, до последней мелочи в вестибюле. Хрустальные канделябры излучали бледный свет, зеркала, белые стены, непривычный смешанный запах восковой мастики, кофе, плотных драпировок. Горничная, повернувшись к нам спиной, содрогалась от слез, закрыв глаза руками.

– Где телефон? – спросил Толбот.

– В… в конце холла, сэр. Я покажу…

– Сам найду. Проводите куда-нибудь этих джентльменов. Мы хотим с вами поговорить.

Она повела нас в гостиную, довольно скупо освещенную, с неизменными сомнительными масляными картинами на стенах, с потускневшей мебелью красного дерева в стиле ампир. Да, девушка очень хорошенькая: черные короткие волосы, глаза одновременно невинные и манящие, аккуратная, стройненькая фигурка. Толбот обращался с ней безобразно.

– Послушайте, – предложил я ей, – сядьте.

Но она лишь таращила глаза и улыбалась с легким испугом, будто я предложил нечто совсем иное.

– О нет, сэр!… Позвольте ваши шляпы.

– Не будем тратить время на формальности, – сказал Банколен. – Как вас зовут?

– Селден, сэр.

– Селден, расскажите нам все, что происходило сегодня.

– Я… не поняла, сэр. О чем?

– Обо всем, что делала мисс Лаверн.

Горничная уже совсем успокоилась, улыбаясь слабой бесцветной улыбкой. Глаза смотрели мимо нас на каминную полку, но в них было дурное предчувствие. Оно все усиливалось, и девушка с внезапной тревогой взглянула на нас:

– Да, сэр, конечно. Я… у меня вчера вечером был выходной, и я утром немножечко опоздала вернуться. Кажется, мисс Лаверн была чем-то расстроена…

– Во сколько вы пришли?

– В девять с небольшим. Она сообщила, что провела ночь в соседнем доме, у мисс Грей. Рано утром вернулась к себе, оделась гораздо раньше обычного. Я подала ей завтрак. Она была… встревожена. – Брови Селден чуть дрогнули, на губах появилась презрительная улыбка.

– Знаете, что ее беспокоило?

– О нет, сэр!… Около половины одиннадцатого заходил доктор Пилгрим, какое-то время беседовал с ней наверху…

Из-за портьер выскользнул Толбот, и Селден замолчала. Гибель Бронсона сильно подействовала на маленького инспектора, и он этого не скрывал.

– Дальше, – приказал он. Вокруг скорбно опущенных губ залегли глубокие складки; Толбот остановился в дверях, словно готовясь умчаться в любую минуту.

– Она спросила все утренние газеты, сэр, уселась наверху читать. Немножечко… на меня накричала, и у нее началась страшная головная боль. Мне было слышно, как она расхаживает и плачет. Кухарка приготовила ленч, но она попросту не могла есть… Я… надеюсь, ничего плохого не случилось, сэр? – не выдержав напряжения, крикнула Селден. Потом взяла себя в руки и продолжала: – Ох да, чуть не забыла. В начале дня был телефонный звонок…

– Кто звонил?

Глаза девушки забегали, она смутилась, вспыхнула…

– Понимаете, сэр, – несмотря ни на что, рассказывала горничная, чуть-чуть выпятив пухлую нижнюю губку, – понимаете, сэр, он не назвался. Но я его узнала. Это был господин Низам аль-Мульк.

В комнате воцарилась полная, гулкая тишина.

Толбот медленно вынул руки из карманов, взгляд его стал безумным, безрассудным, безнадежным. Банколен, стоявший у стола, лениво забарабанил пальцами по крышке и покосился на девушку.

– Вы уверены? – переспросил он, не проявив удивления.

– Да, сэр. Я… знаю его голос. Совершенно уверена!

Ее явно волновали вопросы об образе жизни хозяйки; она мысленно видела, как Скотленд-Ярд сурово тычет в нее пальцем, осуждая аморальное поведение, и, видно, собирается всех отправить в тюрьму. Либо редкостная наивность, либо весьма искусное притворство.

– Селден, – задумчиво сказал Банколен, – вы, случайно, не видели сегодняшние газеты?

– Нет, сэр, к сожалению.

– И ни с кем не разговаривали, кроме мисс Лаверн?

– Нет, сэр. Ни с кем, еще только с кухаркой, – все больше пугалась она.

– Очень хорошо. Значит, мисс Лаверн разговаривала по телефону с господином аль-Мульком. Знаете, о чем шла речь?

– О нет, сэр!… То есть я, конечно, услышала несколько слов, потому что мисс Лаверн была взволнована и очень громко говорила…

– Ну, понятно. И что вы услышали?

– Собственно, сэр, ничего интересного для полиции. Она просто сказала: «Хорошо, я приду. Приду вместе с ним». Больше я ничего не припомню, сэр, честно! Потом мисс Лаверн сильно разволновалась, лицо раскраснелось, она напевала, вроде бы очень радовалась. Совсем не то, что прежде.

– Дальше.

– Чуть позже, – задумалась Селден с очень серьезным выражением невинных синих глаз, – к мисс Лаверн зашел один джентльмен… мистер Джордж Доллингс, сэр. А она его не пожелала принять. Закричала… грубо, можно сказать… закричала на лестнице, сэр, – возмущенно сообщала девушка.

– Понятно. И как поступил мистер Доллингс?

– Ну… просто стоял в прихожей, сэр. Смотрел вверх какое-то время с таким странным видом. Потом говорит: «Ну и ладно», повернулся, надел шляпу и вышел. На секунду задержался, совсем непонятно взглянул на меня и спрашивает, давно ли мы тут живем, то есть давно ли тут живет мисс Лаверн. Я ответила – несколько месяцев, и он ушел с таким видом, будто ничего и не понял, сэр.

– А потом?

– Я помогала мисс Лаверн одеться. Она говорит, что за ней должен зайти детектив и она с ним пойдет в Скотленд-Ярд. И… без конца хохотала, сэр. Сказала, сама сойдет вниз и чтоб я не ходила к дверям на звонок, она сама откроет. Только тут как раз позвонили, и я дверь открыла…

Толбот стиснул руки, инстинктивно подавшись вперед. Необычайная напряженность момента не отразилась только на Селден, но она видела выражение наших лиц и нерешительно заколебалась.

– Ну! – хрипло выдавил Толбот.

– Ну, сэр, это была мисс Грей из соседнего дома. Мисс Лаверн спустилась, и я их оставила за беседой. Больше ничего не знаю, сэр!

– Вы с тех пор не видели мисс Лаверн?

– Нет, сэр! Я принесла ей накидку и… ушла вместе с кухаркой. Как она выходила, не видела, только слышала стук закрывшейся двери и поняла, что она ушла.

– А в дверь еще звонили?

– О да, сэр. Только, знаете, она приказала мне не открывать.

Банколен хранил невозмутимость, легко чертя что-то пальцем на столе.

– А когда вы снова услышали дверной звонок?

– Клянусь, сэр, не знаю, – часа в три, в полчетвертого, не имею понятия. Может быть, кухарка скажет.

– Вы слышали, как закрылась парадная дверь, – вмешался Толбот. – А не слышали чего-нибудь похожего на выстрел?

– На выстрел, сэр? – Селден начинала впадать в истерику, нерешительно запнулась, в неожиданном озарении шагнула к улице и уточнила: – Вы имеете в виду бедного застреленного джентльмена? Нет! Нет, сэр. Я… мы слышали какой-то звук, один-единственный, кухарка еще заметила, что у кого-то лопнула шина…

– Хорошо, – заключил Толбот. – Немедленно идите за кухаркой. Пришлите ее сюда.

На улице все громче визжала полицейская машина, по тротуару топали ноги, в дверь зазвенел долгий звонок.

– Пойдите приведите мисс Грей, – обратился ко мне Банколен. – Сейчас же ведите ее сюда.

Пока я спускался по лестнице, расплывавшиеся в тумане фигуры шарили по площадке дымными фонарными лучами. Шаркая по ступенькам, я слышал глухие проклятия. Чей-то голос сказал:

– Кто-то подошел и изнутри отпер дверь на площадку…

Шэрон открыла двери соседнего дома, прежде чем я успел позвонить. Она была в излюбленном голубом, в янтарных глазах застыл страх, и я понял, что ей известно о бурных событиях рядом.

– Джефф, – вымолвила она, – что-то стряслось, да?

Я быстро рассказал. Она ошеломленно стиснула руки, румяные щеки залила бледность.

– Что-то… – пробормотала она, – что-то постоянно случается.

Глаза ее были туманными, как бы от дремоты у камина; духи, затейливые волны волос казались столь же бесполезными, как назначенное нами свидание. Взвившийся клуб тумана напомнил о мягких диванах и старом голубом фарфоре. Сырость впитала его, как шелковая основа впитывает тонкие оттенки красок.

В соседнем доме заскрипела открывшаяся дверь. Чей-то голос сказал:

– Осторожней, ребята…

– Тебе что-нибудь известно? – спросил я.

– Я видела… мужчину, с которым она ушла!

– И узнала его?

– Как я его могла узнать? Лица даже не разглядела. Ну, хватит. Вечно у нас с тобой происходят подобные милые и тихие встречи!

Мы выскочили из дома и вошли в гостиную Колетт Лаверн почти одновременно с запыхавшейся топавшей краснолицей солидной женщиной, очевидно кухаркой. Банколен сидел в кресле, уставившись на набалдашник собственной трости, которую вертел в руках, затянутых в серые перчатки. Толбот делал заметки, стоя у камина. В дверях в замешательстве переминалась с ноги на ногу Селден.

Шэрон, со своим бесстрастным непринужденным изяществом, сразу же стала царствовать в красной комнате. Выражение ее лица теперь было спокойным, глаза смотрели из-под черных ресниц холодно и отчужденно. Она превратилась в дуновение ветра, в чистый луч света – иначе не скажешь. С полным самообладанием взяла сигарету из серебряной коробки на тумбочке, прикурила и щелчком захлопнула крышку. Мельком смерила взглядом Селден, мгновенно ее оценила.

– Мы с вами постоянно встречаемся на месте убийства, месье, – со смехом обратилась она к Банколену. Насмешливая, хладнокровная Шэрон во всем своем великолепии…

– Хорошо помню, – парировал Банколен, задумчиво подняв бровь, – что мадемуазель отличается редкостным гостеприимством, даже по отношению к трупам. Джентльмен, стоящий перед вами, – инспектор Толбот. Будьте добры рассказать ему, что происходило здесь днем в вашем присутствии.

Шэрон опустилась в кресло.

– Собственно, ничего особенного. Я зашла около половины четвертого или чуть раньше. Колетт как раз вниз спускалась. Мы недолго здесь посидели, поговорили. Потом за ней кто-то зашел, и она с ним ушла. Вот и все… Да! Меня остановил на пороге молодой человек, представился детективом с Вайн-стрит и осведомился, что я тут делаю.

– Поподробней, пожалуйста, – попросил Банколен. – Мадемуазель Лаверн была в хорошем настроении?

– Пожалуй, в отличном! Я ее никогда не видела такой радостной, – бормотала Шэрон, скосив глаза на сигарету, – просто рекорд для Колетт. И все намекала на некую тайну, которую только что разгадала.

– Она вам рассказала, что это за тайна?

– О нет. Я предположила, что ее драгоценный египтянин жив и здоров, вот и все. – Она передернулась, стиснула губы. – Пока мы говорили, раздался звонок в дверь… Да, я кое-что позабыла. Чуть раньше послышался какой-то звук… Видимо, выстрел. Я вздрогнула и заметила, что похоже на выстрел, а она говорит: «Бросьте, моя дорогая, это нервы у вас расшалились»… Конечно, когда у нее нервы шалили, ей наверняка все сочувствовали. Хорошо помню, было без двадцати пяти четыре. – Она подчеркнула это и подавила зевок. – Колетт открыла дверь на звонок, и я слышала, как она с кем-то заговорила, смеялась… Потом высунулась из-за портьеры, сказала, что ей надо идти… Когда я спускалась по лестнице, она выходила из переулка и крикнула, чтоб я захлопнула дверь. Под фонарем в тумане стоял какой-то мужчина…

Шэрон сбросила с себя притворную лень, взгляд ее сосредоточился.

– Высокий, с поднятым воротником. Я плохо его рассмотрела. Он подозвал такси. Колетт мне махнула рукой, громко расхохоталась, мужчина тоже вдруг рассмеялся и… со смехом взял ее под руку. Подъехало такси, она глянула вниз, на тротуаре валялась мужская шляпа…

У меня перед глазами предстал распростертый труп со светло-рыжими волосами, лежавший без шляпы под лестницей, с черной пороховой дырой в сердце. Он уже там лежал, потеряв шляпу в переулке, когда хохотавшая Колетт Лаверн со своим веселившимся спутником ждали такси… Эхо зловещего смеха раскатилось и замерло в тихой комнате, где сидела Шэрон с застывшим взглядом, приложив к виску руку…

– Колетт ее увидела, – продолжала она, – и говорит: «Ух, смотрите! Кто-то шляпу потерял!» А мужчина тихо сказал по-французски: «Думаю, она больше ему не понадобится, мадемуазель». Она со смехом пнула шляпу, та покатилась в лужу… Они сели в такси и уехали.

Глава 13

Браслет с бирюзой

Для полного кошмара нашему делу, изобиловавшему черным юмором, недоставало лишь этой последней детали. Она казалось абсолютно типичной как для зловещей тени, по следам которой мы шли, так и для женщины, ставшей ее жертвой. Я еще долго думал об этом после того, как Шэрон умолкла, после ее ухода.

Продолжался разговор, расспросы, но ничего нового мы не узнали.

– Устроим небольшой военный совет, – решил Банколен. – Джефф, идите обедать с мисс Грей, а потом на часок про нее позабудьте.

Я отвел ее домой, даже не сознавая в ошеломлении и потрясении, что рядом со мной настоящая Шэрон. Вернувшись, застал только Толбота с Банколеном, который закрыл раздвижную дверь в холле и указал мне на стул.

– Сядьте, – хмуро велел детектив. – Проясним кое-какие детали. Раз преступник толкает меня под руку…

Я сразу вспомнил теории Пилгрима и рассказал все, что слышал от доктора. До сих пор я мало верил его рассуждениям, но теперь, когда услышал о телефонном звонке аль-Мулька, по утверждению горничной, слабая вероятность неизмеримо окрепла.

Банколен слушал без комментариев, откинувшись на спинку кресла, прикрыв рукой глаза. Только при упоминании об оружии на стене, о коротком мече, снятом чьей-то рукой, взволнованно вскрикнул:

– Оружие! Ну разумеется… наверняка нечто подобное. Хорошо, Джефф! Прекрасно! Я даже не подумал. Хотя это, конечно, не отразилось на ходе событий. Вполне мог сгодиться и кухонный нож…

– А теория Пилгрима?

– О, мой друг, замечательно, замечательно. И от начала до конца неверно.

Толбот пристально посмотрел на него. Во время моего рассказа он возбужденно моргал, явно больше чем наполовину веря предположениям Пилгрима.

– Но послушайте, сэр, – засомневался инспектор, – ведь теперь нам известно, что господин аль-Мульк, по всей вероятности, жив!…

От усов Банколена к острой бородке протянулись глубокие морщины, прищуренные глаза засверкали под насупленными бровями, он раздраженно стукнул кулаком по ручке кресла.

– Разумеется, жив! Когда я утверждал обратное? Разве не это я целый день вам пытался втолковать? Таков ход игры Джека Кетча, ужасное жертвоприношение, идеально продуманная, взвешенная, неизбежная месть! По телефону говорил аль-Мульк. Говорил под дулом пистолета Джека Кетча, зазвав женщину на Гиблую улицу. Теперь они оба попали в одну и ту же ловушку, связаны по рукам и ногам и готовы к закланию на Гиблой улице. Вспомните, что в старину палач не просто вешал. Перед смертью людей еще медленно потрошили…

Толбот медленно, с большой осторожностью опустился на стул. На лбу его выступил пот.

– Боже милостивый, – тихо вымолвил он, словно читал молитву. – Только подумать, что они где-то в городе, а мы не имеем понятия…

– Ох, чепуха! – отмахнулся Банколен. – Я знаю, где они.

– Вы… знаете?

– Конечно.

– И сидите, как мумия, черт побери!… – Толбот, с надувшимися на лбу венами, спохватился, сдержался, пробормотал: – Прошу прощения, сэр, – сглотнул душивший его комок в горле. – Тем не менее…

Банколен, не моргнув даже глазом, сидел, косясь на Толбота долгим сверкающим непроницаемым взглядом, облокотясь на ручку кресла, касаясь пальцами виска. Деловито тикали часы на каминной полке, как будто падали капли в фонтан…

– Инспектор, – задумчиво спросил Банколен после длинной паузы, – вы любили Бронсона, правда?

– Его… все любили, сэр.

– И когда пойдете в Олд-Бейли[22] давать показания против его убийцы, пожелаете обязательно отправить его на виселицу, не так ли?

– Конечно.

– Да! – Банколен слегка шевельнул рукой, пожал плечами. – Для меня это значения не имеет. Если хотите, кликните свой летучий отряд, и я вас мгновенно, – он прищелкнул пальцами, – доставлю на Гиблую улицу… Но в таком случае, инспектор, вам никогда не поймать Джека Кетча. Больше того – узнав, кто он такой, вы никогда не сумеете обвинить его. Понимаете, он не причиняет вреда людям, способным свидетельствовать против него. Он расправился только с негром и с Бронсоном. Увы, здесь в моем распоряжении нет лабораторий Сюрте, поэтому я не могу предъявить ему обвинение в их убийстве. – Детектив помолчал. – Думаю, еще несколько часов жизнь аль-Мулька и женщины в полной безопасности. Нынче вечером, как сообщил нам Джек Кетч, наступает десятая годовщина с момента той старой дуэли. В тот же самый момент, до минуты, не раньше, он затянет петлю. На кон поставлена жизнь трех человек.

– Трех?

– Вы все еще не поняли, Толбот, – фыркнул француз. – Трех. Будет еще одна жертва.

Помолчав, Толбот откинулся на спинку кресла, вытащил свой блокнот.

– Минуту назад вы сказали, что собираетесь кое-что прояснить. Что ж, я слушаю…

– Хорошо, – кивнул Банколен, хмурясь на каминную полку. – Пожалуй, никогда еще у меня не было дела, каждая деталь которого с такой точностью вписывается в общую картину. Ни одна не уводит нас в сторону. Они попросту предстают перед нами, порождая разные личные мнения, которые каждый тоже пытается вписать в картину. В результате возникает кошмар.

Рассмотрим сначала гениальную гипотезу Пилгрима, ибо с нее вообще начинается дело. Эту теорию можно отбросить путем простого сопоставления рассуждений доктора с известными нам фактами.

Он взял сигару, но не стал раскуривать.

– Во-первых, нам известно, что аль-Мульк и Лаверн вместе старались выяснить, кто такой Джек Кетч. С этой целью они пытались выудить сведения у Доллингса, думая, будто он что-то знает. Это абсолютно ясно из рассказа самого Доллингса. Аль-Мульк бесцеремонно, навязчиво вступил с ним в беседу, направил в ночной клуб, что явно свидетельствует о его сговоре с Колетт Лаверн, и, естественно, поэтому я хотел узнать у Доллингса, о чем она его расспрашивала.

Вечером в понедельник, пять дней назад, выпивший Доллингс решил ее проводить. Она от него ускользнула, он блуждал в тумане с разнообразными приключениями, потом очутился на Райдер-стрит. Может быть, помните, как я его спрашивал, долго ли все это длилось. И ответ получил примечательный: не больше двадцати минут. Иными словами, действительно ли Доллингс, медленно пробираясь в туманной ночи, не зная, куда направляется, и описывая круги, за двадцать минут прошел несколько миль от дома Колетт Лаверн до Райдер-стрит? Больше того, по дороге он непременно бы встретил несколько лондонских улиц с ярчайшим освещением и с толпами народу… Это значит, инспектор, что Доллингс вовсе не домой ее провожал.

Банколен раскурил сигару и какое-то время пускал клубы дыма.

– Он сам понял абсурдность своего приключения, впервые сегодня услышав, что она живет на Маунт-стрит. И поэтому так удивился, придя туда нынче днем, и поэтому задал горничной глупый вопрос, давно ли они там живут. На самом деле Колетт вышла из такси совсем рядом с Райдер-стрит, где он потом оказался.

Доллингс выпустил ее из такси в час ночи пять дней назад. Как нам известно, в час ночи пять дней назад доктор Пилгрим услышал, как кто-то шагает по переулку и открывает ключом дверь клуба «Бримстон»…

Толбот вдруг ударил кулаком по ладони.

– Разумеется, это была Колетт Лаверн, – продолжал Банколен. – Если помните, я нашел ее браслет с бирюзой на черной лестнице. Доллингс предупреждал, что она потеряет его; так и вышло. Она просто шла отчитаться перед впустившим ее аль-Мульком. Но явно не желала, чтоб Доллингс знал, куда она направляется, ибо это испортило бы все. Доллингс, как вы теперь понимаете, просто вышел с угла Сент-Джеймс-стрит на Райдер-стрит, пройдя несколько сот метров. Если вы еще сомневаетесь, позовем горничную и спросим, была ли в понедельник вечером дома наша подруга Колетт.

Результат можно было предугадать. Селден явилась и подтвердила, что Колетт в ту ночь дома не было. Толбот ухмыльнулся.

– Умно, ничего не скажешь, – признал он. – Каким я был ослом…

– Ничего тут нет умного, – раздраженно возразил Банколен. – Я просто расставил хорошо известные факты в последовательном порядке. Инспектор, вы когда-нибудь слышали, что дважды два – четыре? Факт довольно известный. Сомневаюсь, чтоб даже американского мистера Кулиджа признали юмористом, если бы он решился его опровергнуть в обычном для себя эксцентричном шутовском стиле. Но тут нас и ждет западня: зная, что дважды два – четыре, мы уже не в состоянии помножить два на два. Одну двойку цепляем на люстру, другую швыряем на диван. Проблема не в умножении двоек, а в их непривычном, мистическом, устрашающем сочетании.

– Но послушайте! – вставил я. – Почему вчера вечером Колетт мне не сказала, что Доллингс привез ее не домой?

Банколен поднял брови.

– Не забывайте, Джефф, – объяснил он, – наша дама рассуждает просто и незатейливо. Думаю, ей даже в голову не приходило, что это может иметь какое-то значение, которого, кстати, оно не имеет. Она вам не сказала, где провела ночь с аль-Мульком, здесь или в его номере, потому что не видела тут никакой разницы. Да-да. Это важно для нас, но не для нее.

– А рука, которая, по свидетельству Пилгрима, сняла меч? – спросил Толбот.

– Совсем другой вопрос. Разумеется, вы приходите к выводу, что личность, открывшая ключом черную дверь аль-Мулька, и личность, снявшая меч со стены, идентичны. На чем такой вывод основан? Только на поэтических теориях Пилгрима, которые доказывают, что аль-Мульк затеял грандиозный убийственный розыгрыш. Нет-нет-нет! Полуночный визит Колетт Лаверн входил в план аль-Мулька по собственному спасению, тогда как снявшая меч рука действовала по изощренному плану, рассчитанному на его погибель…

Детектив поднялся, прошелся по комнате, глядя на Толбота, и неожиданно бросил:

– Ну? Понимаете, что это значит? Не обращайте внимания на теории Пилгрима, просто подумайте, что получается, если Доллингс действительно проводил ее до переулка за клубом «Бримстон», а потом вышел с Сент-Джеймс-стрит на Райдер-стрит? И не забудьте главное – на очень коротком пути от Сент-Джеймс-стрит до Райдер-стрит он увидел тень виселицы! Как вы сами заметили, дико было бы думать, будто самые разные лондонцы забавляются игрушечными виселицами в час ночи…

– Значит, – медленно вымолвил Толбот, – Гиблую улицу надо искать в нескольких сотнях ярдов отсюда.

Банколен отвесил низкий поклон:

– Браво, инспектор! Вот именно. И это, разумеется, означает, что… Нет, вы сами должны догадаться.

Толбот почесал блокнотом затылок и погрузился в глубокие мрачные размышления.

– Проклятье! – пробормотал он. – Все ясно. Вам было известно с самого начала?

– Естественно.

– Почему же вы не сказали, сэр? Зачем я, как дурак, искал по всему Лондону пропавшую улицу?

– Затем, – объяснил Банколен, – чтобы не предупреждать убийцу. Надо было внушить ему впечатление, будто мы лихорадочно ищем пропавшую улицу по всему Лондону, кроме того квартала, где находится его логово.

– Но если вам известен убийца…

Банколен выпустил из ноздрей тонкие струйки сигарного дыма, отвернулся от окна, сквозь которое смотрел на Маунт-стрит.

– И единственное свидетельство против него находится здесь. Ах, будь со мной доктор Бейл!… Будь со мной Саннуа, Дисслар, специалисты из их лаборатории! Я бы просто сказал: «Господа, вот разгадка. Подтвердите ее». Они склонились бы над микроскопами, затрясли бы сверкающими пробирками, с улыбками вышли бы из своей кельи, и – voila![23] – на чью-то шею падает нож гильотины! Помните, Джефф, как они подтверждали каждый мой вывод по делу Салиньи? Но их со мной нет. Поэтому я должен изобличить преступника другим способом. Должен подготовить для него ловушку, и когда он придет за третьей жертвой…

– Вы об этом уже говорили. Кто третья жертва?

– Ну разумеется, лейтенант Грэффин!… Неужели вы не поняли!

Толбот только кряхтел, разводя руками.

– Если, по вашему мнению, это так очевидно, – кисло заметил он, – я, видно, должен был понять. Только, извините, не понял. Почему Грэффин?

– Потому что Грэффин знает, кто такой Джек Кетч. Больше того… Пожалуй, надо вам объяснить.

– Да уж, сделайте одолжение, – сладким тоном попросил Толбот и опять вытер лоб.

– Нынче утром я задал вам массу вопросов, инспектор, надеясь, что они укажут верное направление. Надо было найти объяснение нескольким сомнительным неувязочкам, связанным с тем самым Грэффином. Зачем аль-Мульку, живущему уединенно, не имеющему занятий и общественных обязанностей, личный секретарь? И прежде всего, почему он взял именно Грэффина? Пьяницу, который не только не годится для такой работы, но даже хвастает, что не выполняет ее. Постоянно валяется в невменяемом состоянии, смеется над аль-Мульком, подначивает его, злит, довел уже до бешенства, так что египтянин с большим трудом сдерживается, чтоб не свернуть ему шею. И, несмотря на все это, аль-Мульк терпит любые оскорбления и фактически потакает Грэффину! Разве египтянин похож на сентиментального, добросердечного человека? Нет, нет, инспектор. На это есть только один ответ – шантаж.

Банколен стукнул кулаком по спинке кресла:

– Шантаж! Но чем Грэффин его шантажирует? Чем-то настолько серьезным, что упрямый, жестокий, хитрый аль-Мульк не смеет протестовать даже против оскорблений, которые в ином случае толкнули б его на убийство. Грэффин его шантажирует преступлением, не меньше. Незначительного скандала аль-Мульк не боится: терять ему нечего, он не рискует ни положением, ни репутацией. Он виновен в преступлении, и у Грэффина есть доказательства. Доказательства явно веские, юридические, не нуждающиеся в словесном подтверждении из уст обесчещенного спившегося офицера. Очевидно к тому же, что он, постоянно пребывая в ступоре, при себе их не держит. У кого-то наверняка хранится запечатанный конверт с пометкой «вскрыть после моей смерти». В ином случае вряд ли Грэффин посмел бы остаться один на один с нашим очаровательным египтянином.

И я снова вас спрашиваю: почему Грэффин лжет в ответ на вопрос, давно ли он служит у аль-Мулька? Увидев возможность попасться в ловушку, он признался, что нанялся на службу ровно десять лет назад в Париже. Но зачем было сначала лгать насчет места и времени? Если вспомнить, какое неприятное событие произошло тогда в жизни египтянина, мы поймем, что старался скрыть пьяный хитрец Грэффин.

Толбот кивнул, испустил долгий вздох.

– Да, – сказал он, – да. Он знает, кто убил де Лаватера.

– Совершенно верно! Помните, как он побледнел при моем замечании, что у аль-Мулька, должно быть, никогда не было повода жалеть о лишних расходах?… Я попал прямо в яблочко! Теперь наш буйный спившийся лейтенант предстает в более зловещем свете. Ну, давайте подумаем, к какому заключению это может нас привести…

Банколен, распахнув пальто, сел на ручку кресла, наставил сигару на маленького инспектора.

– Джек Кетч начал преследовать аль-Мулька сразу после приезда египтянина в Лондон, чуть больше девяти месяцев тому назад. После прискорбных событий минуло много лет, но только теперь Джек Кетч узнал настоящую правду о Кине. Раньше он, безусловно, считал, что известный ему человек был убит на войне, даже не подозревая, что он стал неведомым англичанином по имени Кин. Девять месяцев назад ему поведали правду. Факты знал один Грэффин.

Стало быть, Грэффин ему рассказал, рассказал специально. Может быть, нашего лейтенанта одолела жадность, может быть, ненависть к аль-Мульку. Он пил кровь из аль-Мулька, почему не продать его тайну другому и пить кровь из обоих? Он получил возможность натравливать их друг на друга. Получил возможность по-прежнему вытягивать золото у аль-Мулька, посиживая и посмеиваясь над смертельно измученным египтянином. Славный тип наш друг Грэффин!

Так или иначе, он все выложил Джеку Кетчу. Отсюда следует, что ему было известно, кто такой на самом деле Кин, раз он сумел найти мстителя. Если нужны еще доказательства, поройтесь в памяти!

Глядя прямо перед собой, я мысленно видел красные слезившиеся глаза Грэффина, тощую багровую шею, пьяную ухмылку. Теперь он казался зловещим, насмешливым, прокаженным.

– Помните, как мы вечером, – продолжал Банколен, – шли через вестибюль, осмотрев в бильярдной тело мертвого шофера?… Нам известно, что Грэффин весь день просидел наверху. Откуда он мог знать о случившемся? Однако он в халате бежал вниз по лестнице с криком: «Скажите мне, где детектив?» Ужасная ошибка. В вестибюле никакой суеты, беспорядка, кругом тихо, только полисмен стоял у дверей. Но Грэффин ждал в темной комнате важных новостей, в конце концов не справился с любопытством и страхом и бросился вниз. Увидел в холле полисмена, понял, что ожидаемое событие совершилось, и у него вырвалась неосторожная фраза.

Наступило молчание. Толбот постучал себя по лбу костяшками пальцев.

– Ясно! Да, теперь понятно. Значит, Грэффин знает, кто такой Джек Кетч…

Банколен рассмеялся глубоким, тряским, почти беззвучным смехом, который сотрясал его всякий раз, как ему удавалось кого-нибудь пригвоздить, как бабочку к картонке.

– Конечно, инспектор. Подумайте теперь о его поведении в свете этого факта. Он насмехался над аль-Мульком, когда египтянин получал по почте посылки. Лихорадочно нас уверял, что аль-Мулька никто не преследует, слишком энергично настаивал, будто не имеет понятия ни о каких угрозах в его адрес, так неловко и неумело хитрил, что не провел бы даже ребенка. Короче, припомните все его слова и поступки, и вы увидите, что меня он не обманул. Вспомните, как он, увидев меня со свечой в дверях на лестницу, крикнул: «Назад, дурак чертов, назад!» – доктор Пилгрим гениально, но ошибочно истолковал его восклицание. Грэффин никогда не принял бы меня за аль-Мулька: я выше, как минимум, на десять дюймов. Он принял меня за убийцу… Наконец, решающая деталь. Вспомните замечание мадемуазель Лаверн о том, что кто-то знает Джека Кетча, но не станет рассказывать. Ей, естественно, было известно, что этот «кто-то» – Грэффин, и было известно, что она не сможет заставить его говорить.

Часы пробили половину седьмого. Толбот сидел, задумчиво повесив голову.

– Да, конечно, – заключил он. – Грэффин шантажировал господина аль-Мулька, теперь еще кого-то шантажирует…

– Опасно, – заметил Банколен, – связываться с Джеком Кетчем. Теперь вы понимаете, что по логике вещей следующей его жертвой станет Грэффин. Последний в веселой троице. Аль-Мульк, который совершил преступление, Колетт Лаверн, из-за которой оно совершилось, и Грэффин, который все знал и скрывал…

Он умолк, а Толбот решительно встал.

– Пожалуй, поговорю немножечко с мистером Грэффином, – холодно вымолвил он.

– Сядьте, инспектор! – резко приказал Банколен. – Сядьте! Если надеетесь на мою помощь, ничего подобного не делайте. Грэффин – наша наживка для Джека Кетча. Я сейчас обрисую вам план, который мы нынче вечером приведем в действие. Пойдемте со мной обедать, там и поговорим. Джефф, идите с мисс Грей, только я вас попрошу к полуночи обязательно вернуться в «Бримстон». Будет много дел. Уверяю вас, Джек Кетч придет убивать.

Француз встал с ручки кресла, застегнул пальто. Настал час, когда все начинают подумывать о еде, ярких огнях, коктейлях, приготовленных черных костюмах. Кругом снова кипела жизнь, машины катились свободней, из ресторанов доносились предупреждающие звуки настраиваемых инструментов. У театров собирались длинные толпы, люди толкались, шутили, жевали, бросали монетки уличному фокуснику, который их развлекал во время ожидания. А мы ждали момента, когда откроется маленький занавес и начнется представление с Панчем и Джуди. Даже слышали, как барахтаются безобразные куклы в вертепе, готовые выскочить из сырой темноты, с хохотом друг за другом гоняться и убивать…

– Мы его скоро возьмем, инспектор, – посулил Банколен. – Еще несколько часов… – Улыбаясь, он что-то чертил на ковре своей тростью. – А тем временем пусть наш друг Грэффин хлебнет страху. Однажды он, не подумав, продал тайну Джеку Кетчу. И сейчас, по-моему, бьется головой в стену. Знаменитый мистер Франкенштейн[24] ничто по сравнению с нашим славным лейтенантом. Он сам создал это чудовище, вдохнул жизнь в Джека Кетча… Вы когда-нибудь оглядывались на бегу, инспектор, видя чье-то лицо у себя за спиной?

Из сырости и слякоти, из-за деревьев выскочил наш маленький кукольный вертеп с торчавшей головой Джека Кетча в капюшоне, кричавшей во все горло! Я видел лицо Грэффина в красных пятнах, а красная комната снова наполнилась смехом детектива. Он невозмутимо стоял у стола, тыча тростью в ковер, словно давил поспешно бегавшего муравья, слегка приподнял бровь, взглянув на инспектора.

Толбот шагнул вперед, открыл раздвижную дверь. Грянул оркестр. В коридоре громыхали шаги, в холодных сумерках несли тело Бронсона к поджидавшему автомобилю. Виолончели, рожки, скрипки звучали увертюрой к топоту. На лице маленького инспектора появилось странное выражение. Он скосил глаза к перебитому носу и вдруг прокашлялся.

– По-моему, сэр, – сказал Толбот, – страшно, когда тебя преследует Джек Кетч… Но если бы я совершил преступление, лучше бы он за мной гнался, чем Анри Банколен.

И широко распахнул дверь.

Глава 14

Указующая перчатка мертвеца

…Не с кем мне поболтать,

Только с самим собой,

Не с кем мне погулять,

Впрочем, я рад тихонько на полке стоять!…

В каком-то призрачном свете призрачный голос жаловался под легкое шарканье ног, плаксиво поднялся на высокую ноту, утонул в глухом любовном вопле корнетов. На полутемной танцевальной площадке двигалась сотня разноцветных разгоряченных ног, две из которых были моими. Нас плотно со всех сторон окружали танцующие, волны жара проникали под воротник, туманили голову вместе с шампанским и грохотом барабанов. Но, танцуя, я видел ресницы прижимавшейся ко мне Шэрон, выражение ее глаз и по многим причинам надеялся, что музыка оборвется не скоро…

Весь вечер после обеда мы бродили по вечерним клубам, где можно заказать ужин из трех сандвичей, каждый размером в квадратный дюйм, и выпить шампанского, пока официант не вырвет из рук бутылку. Все, разумеется, началось с предложения Шэрон пообедать в каком-нибудь истинном, не испорченном лондонском заведении.

Если нормальный интеллигентный человек способен в Париже чему-нибудь научиться, то он учится опасаться тех, кто сулит привести его в потрясающий ресторан, который никому не известен. Именно подобные рестораны известны всем и каждому. Чем он меньше и неприметнее, чем трудней отыскать его в путанице переулков, тем вернее оказываешься в шумном аду, битком набитом толпами ретивых Колумбов. Когда приезжие меня просят в Париже отвести их в какое-нибудь настоящее неиспорченное заведение, я обычно предлагаю «Ритц». Для хорошего обеда необходимы три вещи: еда, вино и уединение. Короче говоря, за обеденным столом очень приятно беседовать и философствовать, но весьма неприятно, когда твои философствования слышны всем вокруг. Ох уж мне эти тесные парижские кабинки, где с каждым болтуном сталкиваешься локтями, хуже того, где вынужден слушать соседей, причем они тебя тоже слышат! Вопли, толкающиеся официанты, оглушительный шум! В Париже остались три приятных ресторана, терпимых лишь благодаря их широкой известности, из-за чего туда никто не ходит.

Но романтическая душа Шэрон жаждала оригинального заведения, и мы туда отправились. К моему удивлению, там скопилось сравнительно мало вечерних платьев и белых галстуков, и я был глубоко признателен Шэрон, ибо заведение специализировалось на самом благородном напитке – на пиве. Очаровательные и щепетильные дамы вроде Шэрон пьют пиво исключительно в «настоящих» пивных… Шэрон была в тот вечер в замечательном настроении, в сверкающем платье на фоне темных дубовых панелей, пила «Пилзнер» из высокой кружки. Я честно уподобил цвет ее глаз с цветом этого несравненного пива. Взгляд их, нежный, полный обещаний, проникал в самую душу, как пиво «Пилзнер». Впрочем, почему-то она не сочла комплимент поэтичным.

Потом ей захотелось потанцевать, и мы начали бродить по разным местам. Танцевали под разные песенки и мелодии, пока я не сообразил, что мы очутились в «Пещере Аладдина». Это заведение интересовало меня. Доллингс весьма точно его описал.

Из белых шаров на шпилях мечетей лился лунный голубой мерцающий свет. Столики прятались в тени карликовых деревьев с серебряными плодами, вокруг живо трепетали крахмальные юбки, сверкали драгоценности на женской коже. Тихое бормотание, редкий смех – можно было подумать, будто в зале пусто. Невидимые музыканты гулко играли джазовую музыку, синий луч прожектора высвечивал джентльмена в красной феске, в переливчатых мешковатых штанах, который одиноко стоял посреди целого акра полированного паркета и жалобно пел про родную маму в Багдаде.

Мы с Шэрон сидели в дальнем углу, где сильно пахло специями, за высокими кружками, игравшими в тени массой разнообразных оттенков. Скатерть на столе сияла мертвенной белизной, слабые блики мерцали на краях кружек, на темно-золотистых волосах. Мы разговаривали, наливая себе из бутылки, покрывшейся тепловатыми каплями, оркестр наигрывал старые вальсы, навевавшие мечты. Вальсы кружили в сумерках, сперва тихо, потом громче, пронзая сердце; призрачные, окутанные плащами, они бросали лучики света в потайные уголки души… Я видел перед собой бледное лицо Шэрон, вопросительно блестевшие глаза, слабую, нерешительную улыбку, чуть-чуть изогнувшую полные губы. Кругом стоял гул, будто вдали рокотал водопад. И сон стал еще нереальней, когда мы с легкостью сказали то, чего никогда раньше не говорили, – что мы любим друг друга. Теперь мерцающий свет полностью высветил ее лицо, и я знал, что мы оба безумно взволнованы, словно сбросили с себя оковы, и сердца наши заколотились в экстазе.

Экстаз. Я вновь пишу это слово, но в нем не отражаются пламя и песня. Смешные ничтожные люди слишком суетны, слишком глупы, чересчур подозрительны для подобного чувства, а когда оно пришло, сковывавшие цепи со звоном лопнули, и нас с силой бросило друг к другу. Завтра мы вместе уедем, и больше ничто нас не разлучит. Мы не произносили ни слова, пронзенные бурными волнами, пробегавшими сквозь слившиеся в поцелуе губы. Ошеломление, вырвавшаяся на свободу радость, полет в окружающем хаосе… Мелодия вальса стихла в его темном водовороте. Если бы кто-то вгляделся в окутавшую нас тень, то увидел бы лишь огоньки недокуренных сигарет в наших опущенных руках и стелющийся по полу дымок.

Впрочем, я рассказываю историю убийства…

Около полуночи, дрожа от холода, я поднимался по лестнице клуба «Бримстон». Туман разошелся, в темной безлунной ночи в свете фонарей поблескивали редкие ленивые хлопья снега. Под окном у лестничных перил неподвижно стоял человек…

В вестибюле было пусто. Даже в этом сонном клубе всегда слышен какой-нибудь шум – разговоры в гостиной, стук бильярдных шаров, звон бокалов в баре. А сейчас не раздавалось ни звука, нигде не было ни единой души. Лифт спустился, и никто из него не вышел. Мои шаги гулко звучали на мраморном полу, слабые круглые газовые горелки на стенах в такт мигали.

В топке камина в гостиной дымился слабый огонь, в темноте пылали несколько красных углей. И тут не была зажжена ни одна лампа. Я уже приготовился опустить дверные портьеры, как вроде бы разглядел у окна неясный силуэт, неподвижный мужской профиль. Уличный фонарь бросал в окно бледный, тусклый свет; мужчина как бы улыбался.

Было что-то столь неестественное в замершей улыбавшейся темной фигуре, что я инстинктивно чуть не щелкнул выключателем. Однако скоро перестаешь удивляться странностям членов этого странного клуба. Если кому-то нравится сидеть в темноте, это его личное дело… Заметив другую фигуру на лестнице, я почувствовал себя в неком призрачном мире.

Опустив портьеры, вернулся в вестибюль. За стойкой никого – проклятье! Банколен должен был что-нибудь мне передать. Я окликнул лифтера, оклик эхом раскатился, не получив ответа. Заглянул в другие комнаты внизу – везде пусто. Наконец, зашел в пустую бильярдную, куда мы вчера принесли труп шофера. За окнами мелькал слабый огонек, смутно виднелся стол, в комнате стоял сырой, промозглый холод. Закрывая дверь, я на мгновение замешкался и оглянулся. Еще одна молчаливая фигура сидит на подоконнике?

Я напряженно всмотрелся и мог бы поклясться, что на меня из окна на секунду с улыбкой взглянуло лицо. Бред! Обманчивая тень… Я закрыл дверь. Может, Банколен поднялся к себе, поджидая меня. Я снова пересек вестибюль, поднялся по лестнице на третий этаж, нырнул в темный коридор, отыскал его дверь. Возбужденный стук гулко разнесся, оставшись без ответа.

Могли бы хоть свет здесь включить! Досаждал запах сырости в коридоре. Я боролся с нараставшим волнением. В любом случае могу пойти к себе, усесться у камина, поболтать с Томасом, пока Банколен не даст о себе знать. Почти дойдя до верхнего этажа, я припомнил, что отпустил Томаса на ночь, – он отправился навестить в Тутинге родственников. Как ни странно, в коридоре верхнего этажа свет горел.

Зажжены были все газовые горелки, ярко освещая безвкусные декорации. При полном освещении хорошо были видны закопченные стены, в которых некогда скандалили джентльмены восьмидесятых годов с закрученными усами. Я вспомнил, как слышал однажды, что в номере аль-Мулька проживал злосчастный лорд Рейл, застрелившийся из-за любви к Китти Даркинс. Все эти вырезанные из бумаги силуэты выплывали как бы из старого открывшегося буфета под эхо криков кавалеров, требовавших громкой музыки и крепкого вина…

Я открыл дверь своей темной спальни… Неужели из окна действительно глянуло очередное улыбавшееся лицо? Нет, при свете чиркнувшей спички все оказалось в полнейшем порядке. Я зажег газовую лампу у столика возле камина. Осветились тусклые молочные стены с позолотой, беломраморный камин, запотевшие зеркала в позолоченных рамах, гнутые ножки кровати под гигантским балдахином, длинные оконные шторы из белого бархата. Я запер дверь в гостиную – нет никаких оснований для беспокойства. Все нормально: лестница под окном, кровать под балдахином, в шкафу висит одежда. «В халате, – процитировал я старика Скруджа, – висевшем на стене и имевшем какой-то подозрительный вид, тоже никого»[25]. Я накинул тот самый халат, бросив на кресло пиджак и промокшее пальто. Никто не потрудился разжечь камин, и комната промерзла. Подобное небрежение привело меня в ярость. Я изо всех сил нажал кнопку звонка, долго звонил, потом сел в кресло перед холодной топкой. Что это – кто-то стучит? Я рывком поднял голову, очнувшись от раздумий у камина, снова прислушался к слабому звуку как бы забиваемых молотком в доску гвоздей. Стук прерывистый: сперва послышалась пара ударов, потом долгая пауза, словно мастер оценивал свою работу, наконец, когда я уже стал приписывать стуки своей фантазии, еще несколько быстрых глухих ударов. Хотя звучали они так далеко, что вполне могли мне пригрезиться. Я подошел к окну, откуда доносилось дуновение воздуха, попробовал выглянуть, но стекло сильно заиндевело. Тут кто-то стукнул в дверь, и я выдавил, признаюсь, с сильно екнувшим сердцем: – Войдите… Раздалось какое-то чириканье, дверная ручка повернулась, в щель просунулось сморщенное личико Тедди.

– Привет, сэр! – ухмыльнулся он. – Звонили?

Гневаться бесполезно. Я грубо приказал принести угля, разжечь огонь, он быстро заморгал, многократно кивнул и исчез, оставив после себя запах помады для волос. Вернулся, громыхая ведерком с углем, и принялся деловито разводить огонь, надтреснутым голосом про себя напевая. Только Тедди открыл заслонку, и в топке радостно затрепетало пламя, я опять услышал стук. Как будто кто-то строил, скажем, эшафот или… Я прошелся по комнате, и на глаза мне случайно попался безобразный галстук радужного цвета, из тех, которые женщины с большой охотой дарят на Рождество. Я поднял его, широко открыв рот в фальшивом восхищении, уловив вспыхнувший взгляд наблюдавшего Тедди.

– Видел еще одно привидение, Тедди?

Тот с грохотом уронил совок для угля и попятился.

– А я никогда их не видел! – завопил он, стиснув в страхе крошечные кулачки. – Богом клянусь! – И захныкал.

– Ну, ну, все в порядке, Тедди, они никогда тебя не догонят. Хочешь вот этот галстук, а может, и пару шиллингов в придачу?

– М-м-м… – задумался он, мельком взглянув на меня, и возбужденно добавил: – Я же не нарочно! Делал, что было велено. Меня ведь привидение не заберет? Я всегда делал то, что велели. А когда за это мне деньги давали…

– Знаю, Тедди. Знаю, сегодня тебе ничего не привиделось.

– Если бы!… – воскликнул он совсем другим тоном. – Прямо на меня смотрело, прям сверху… – Остановившийся взгляд уставился в какой-то головоломный угол за моим плечом, потом Тедди поспешно подхватил ведерко.

– Сверху? – переспросил я. – Сверху смотрело? Значит, ты поднимался по лестнице?

Он повернулся, выскочил из комнаты, даже не остановившись, когда я попытался догнать его с галстуком. Ну ладно. Я подошел к камину, откинул ногой заслонку, уселся перед благодарно взревевшим огнем, протянул к нему руки. В топке буйствовал красочный ветер…

Щелкнув, закрылась дверь. Спиной к ней, наклонив вперед голову, стоял Банколен в адски черном халате, который подчеркивал угловатость тощей гигантской фигуры. Даже с другого конца комнаты я видел сверкавшие глаза… Он прошагал к камину, вытащил из кармана халата автоматический пистолет и полицейский свисток, положил на полку камина. Они стукнули, словно кости в стаканчике.

– Итак? – спросил я.

Он вытаскивал другие предметы – тонкую книжку в кожаной обложке, исписанные листы бумаги, – аккуратно, красиво раскладывал рядом, как рождественские подарки, стоя ко мне спиной, с виду хладнокровный, однако с раздутыми ноздрями, полный зловещей потаенной радости.

– Итак, Джефф! – Детектив лениво опустился в кресло напротив камина, с облегчением улыбнулся, взяв с полки бутылку бренди и стакан.

– Что?

– Тельца, – объявил он, – сейчас откармливают отборным мясом, чтобы он стал в высшей степени лакомой наживкой. Точнее сказать, лейтенант Грэффин шатается по пивным и ночным клубам, где больше всего народу, старается напиться до героического состояния, чтобы без опаски вернуться домой. Могу добавить, что за ним старательно следят лучшие агенты Толбота. Нам ни к чему преждевременные атаки.

– А какой план на сегодняшний вечер?

– Джек Кетч попытает счастья с Грэффином. Капкан поставлен.

– Не слишком ли вы полагаетесь на чисто теоретическое предположение, что Джек Кетч сегодня явится за Грэффином? – спросил я. – Вдруг он на наживку не клюнет?

– По-моему, абсолютно не важно, придет он за Грэффином или нет. Мы его все равно возьмем. Я просто готовлюсь к любой неожиданности… Сами скоро увидите. Можно рассчитывать, что вы будете выполнять мои распоряжения, не задавая вопросов?

– Безусловно.

– Даже под угрозой смертельной опасности?

– Пожалуй… Только хочется хотя бы знать, что происходит. Вы сделали столько таинственных замечаний. Где, кстати, Толбот?

– Тоже выполняет распоряжения. – Лицо Банколена омрачилось. – Джефф, если я что-то неправильно понял, если в мои расчеты вкралась малейшая ошибка, на всех нас обрушится невыносимый кошмар. Ведь все это просто теория! – Он уставился на свои судорожно сжатые руки. – Я рискую жизнями. Помоги мне Бог. Если подведу Толбота, он пострадает. Инспектор целиком и полностью мне доверился.

Я едва расслышал последние слова. Снова начался слабый медленный упорный призрачный стук. Еще показалось, будто я слышу шаги.

– Вот! – крикнул я. – Слышите?

– Что? – переспросил француз, подняв стакан.

– Слушайте!

Это не игра фантазии. Тук-тук, пауза, и опять тук-тук-тук. Определенно, услышит любой нормальный человек. Неужели Банколен посмеивался и сочувственно на меня косился?…

– Дорогой мой Джефф, – сказал он, – вы перевозбудились. Возможно, не в форме…

– Снова какие-то ваши проклятые фокусы, – сердито огрызнулся я. – Вы не глухой, слышите стук нисколько не хуже меня. Ну, хотите поиграть на нервах убийцы, пожалуйста! Только так и скажите, не упрямьтесь…

– Будь по вашему, – ответил он со вздохом и резко бросил, – Не волнуйтесь, старина! Не волнуйтесь. Вы с нами или нет?

– Хорошо, хорошо. Продолжайте.

Я закурил сигарету. Он кивнул, как бы в подтверждение некой пришедшей на ум теории, подтащил кресло к камину с другой стороны.

– Может быть, придется обождать. Грэффин еще не пришел; если что-нибудь произойдет в другом месте, мне сообщат. Потерпим пока. Могу тем временем вам представить кое-какие факты. – Он немного помолчал, держа в руке бутылку бренди. Потом искоса прищурился на меня и небрежно спросил: – Джефф, куда аль-Мульк поехал отсюда в машине в тот вечер?

– Нашли кого спрашивать, в самом деле, – удивился я. – Берете пример со Скотленд-Ярда. На Гиблую улицу, в преисподнюю, откуда мне знать…

– Пошевелите мозгами, – ласково предложил он. – Что нам об этом известно?

– Известно, что он направлялся к мадемуазель Лаверн. По дороге на него напали…

Детектив рассеянно кивнул, поднял руку.

– Хорошо, что вы помните, – одобрил он. – У нас есть два этих факта. Нам представили два этих факта. И они оба ложные.

Я безнадежно пожал плечами.

– В машине обнаружили трость и перчатки, – продолжал Банколен. – Поэтому мы решили, что до места назначения аль-Мульк не доехал. Рядом с тростью и перчатками коробка с орхидеями. Поэтому мы решили, будто он ехал к мадемуазель Лаверн.

– Ну, он же ей звонил, предупреждал о приезде.

– Лучше скажем, мадемуазель получила по телефону предупреждение, что он приедет вскоре после семи и они отправятся обедать. Звонивший говорил каким-то странным тоном, сославшись на простуду. Вы разговаривали с аль-Мульком, Джефф. Он был простужен?

– Нет…

– Ах, так я и думал. Итак, звонок раздался около шести часов. А в начале дня, ни о чем еще не договорившись с Колетт, фактически даже не зная, застанет ли он ее дома, аль-Мульк заказал у цветочника корсажный букет. Приказчик в магазине тоже упомянул о «простуженном» голосе. Дальше, Джефф. Отправляясь обедать, придет ли вам в голову нести даме корсажный букет? Вы его ей пошлете, не так ли? Нелепо поступать иначе, тем более если цветы заказаны заранее. Кто-то зашел в магазин за букетом – очень высокий мужчина, как нам стало известно. Определенно не аль-Мульк. Кто-нибудь из прислуги? Жуайе не подходит под описание, даже если бы был в Лондоне, где его не было. Грэффин? Похож по описанию, но мы знаем, что он целый день не выходил из клуба. И не клубный служитель. Странно… Наконец, что случилось с загадочным корсажным букетом после того, как его забрали у цветочника? Вы видели, как аль-Мульк спускался по лестнице и садился в машину. Была у него с собой коробка?

– Нет. Я уверен.

Банколен безнадежно махнул рукой:

– Бесполезно толковать об этом. Оба звонка явно сделал наш таинственный «простуженный». Не аль-Мульк. Аль-Мульк ничего не знал ни об обеде с мадемуазель Лаверн, ни об орхидеях. Короче, некто старательно подготовил свидетельства, что аль-Мульк собирался к мадемуазель Лаверн. Если бы даже мы не узнали о приглашении на обед, простуженный мужчина все равно хотел внушить нам мысль о намерении аль-Мулька встретиться с женщиной. Отсюда орхидеи. Поскольку к моменту отъезда коробки с цветами не было ни в машине, ни у него в руках, ее явно положили позже, когда аль-Мульк вышел из автомобиля. Сделал это высокий джентльмен, забравший букет у цветочника. Это была ложная ниточка, оставленная после того, как Джек Кетч схватил свою жертву.

После объяснений все выглядело ошеломляюще просто… Я бросил окурок в камин, закурил другую сигарету.

– Итак, мы установили, – рассуждал Банколен, – что Джек Кетч хотел внушить нам ложное представление о том, куда ехал аль-Мульк. Видя трость и перчатки, мы должны были прийти к выводу, что его хитростью выманили из машины, а потом схватили… Посмотрим, что было на самом деле. Припомните, как мы рассматривали перчатки. Помните грязные пятна на правой?

Я кивнул, отчетливо видя грязь на кончиках пальцев, зловещую широкую полосу на белой ладони.

– Вы нам сами сказали, – напомнил детектив, – что, когда египтянин садился в машину, перчатки на нем были чистые. Автомобиль был вымыт, там он не мог так сильно испачкаться черной пылью. Это, конечно, случилось после того, как он где-то вышел из машины, еще не сняв перчаток. И вот, – вскричал Банколен, – нам предлагают поверить, будто по пути аль-Мулька выманили, схватили и утащили. Кошмарное неправдоподобие, Джефф! Аль-Мульк вышел из автомобиля в чистых перчатках. Что ж получается: на него кто-то набросился, свалил на землю, а потом осторожно стащил с рук перчатки, сложил, аккуратно оставил на заднем сиденье? Полный бред, старина, рассчитанный на самого легковерного человека. Ясно, что аль-Мульк вышел из автомобиля по собственной воле, в перчатках и с тростью, – помните грязные пятна на набалдашнике? Шофер спокойно, ничего не подозревая, сидел за рулем. Сам аль-Мульк не питал никаких подозрений, хоть и ездил за пуленепробиваемыми стеклами. Он доехал до места назначения.

Над черными углями вилось красно-желтое пламя. Безумные вещи обретали форму за решеткой топки. Тихий гипнотический голос Банколена звучал как бы на расстоянии:

– Вспомните, Джефф, пятна на перчатках были пыльными, а не грязными. Вечер стоял сырой. Любые пятна уличной грязи засохли бы. Он запачкался в доме, в доме, куда направлялся и куда вошел…

Представьте себе мысленно денди в цилиндре, вышедшего в тумане из машины. Представьте, как он перешел улицу, вошел в дом, и сообразите, к чему он прикасался рукой, запачкавшись таким особенным красноречивым манером…

Кончики пальцев, широкая полоса на ладони… Я видел в каминной топке, словно в огромном мерцающем зеркале, протянутую руку в перчатке, державшуюся за…

– Лестничные перила, – тихо заключил я.

Последовало долгое молчание, потом послышался плеск налитого в стакан бренди. Банколен вдруг рассмеялся.

– Вот что я искал, – объявил он, – рассматривая со свечой лестничные перила. Все это представление попросту означает, что аль-Мульк объехал вокруг квартала, остановил машину в переулке и поднялся по черной лестнице в собственные апартаменты!

Глава 15

Улица повешенного

Порой безошибочная, очевидная истина обрушивается на тебя оглушительным ударом дубинки. Распахивается занавес, вспыхивает свет, налетает волна отвращения, и пугающий образ оказывается метлой, закутанной в простыню, с головой из выдолбленной тыквы с горящей свечкой внутри. В сердцах даешь этой тыкве щелчка, она летит в сторону… Банколен поднялся, принял знакомую позу, прислонясь к камину, весело на меня глядя.

– Конечно, я нашел на перилах следы перчаток, – продолжал он. – Вы меня видели и, я думал, определенно поняли, что я ищу. Позже днем я всем вам откровенно подсказывал, где находится Гиблая улица. Вы непременно должны были сделать очевидное заключение.

– Значит, Гиблая улица…

– Переулок за клубом. Это было абсолютно ясно с самого начала. Я сейчас объясню, откуда странное название. – Он с улыбкой смотрел на донышко стакана, покачивая его.

– Только, господи боже, зачем, – спросил я, – зачем звать шофера, садиться в машину и ехать к собственному дому с другой стороны?

– Вот именно, Джефф. Зачем? Именно этот вопрос вас уводит в ошибочном направлении. Когда кто-то выходит из дома, вы, естественно, не подозреваете, что он в него тут же вернется с черного хода. Именно на это рассчитывал аль-Мульк.

– Рассчитывал?

– Да… Вы забыли его странную фразу, которую нам передал Жуайе? Перед отъездом камердинера в Париж аль-Мульк в разговоре сказал, что, если его план удастся, он заманит Джека Кетча в ловушку, поймает с поличным. А еще сообщил, что нашел себе в клубе помощника.

Джефф, в тот вечер аль-Мульк собирался расставить ловушку для Джека Кетча. И фактически сыграл тому на руку. Легко догадаться о ходе событий. С аль-Мульком подружился убийца, не внушив египтянину никаких подозрений. Рассказал, что заметил в его номере кое-что странное, даже, может быть, самого Джека Кетча за делом. Именно он предложил приготовить ловушку. Уговорил аль-Мулька уехать вечером в машине, создав впечатление, что его долго не будет, и тихонько вернуться через черный ход. Джек Кетч, введенный в заблуждение, явится в номер. Спрятавшись, египтянин его разглядит…

Детектив презрительно махнул рукой:

– Мысль не самая умная, правда? Но аль-Мульк, доведенный до бешенства, ухватился бы за любую идею. Он вовсе не собирался встречаться тем вечером с мисс Лаверн, намереваясь выследить Джека Кетча.

Я встал и принялся расхаживать по комнате. План прояснялся деталь за деталью…

– Видите, как дьявольски умен убийца? Внушив всем впечатление, будто аль-Мульк уехал из клуба, он гарантировал, что полиция даже не станет искать его здесь. Сначала выманил отсюда жертву, а потом заманил обратно. В результате заставил полицию обшаривать весь Лондон, каждый уголок города, кроме находившегося прямо у нее под носом. Думаю, Джефф, можно признать это самой блестящей деталью в истории преступлений. – Глаза его очень ярко горели, тон был напряженный, восторженный. – Видите картину, Джефф? Когда аль-Мульк поднимался по темной лестнице, убийца его поджидал на площадке. Может быть, Джек Кетч предложил встать в дозор вместе с ним, и аль-Мульк все равно ничего не заподозрил. Триумфально поджидая, когда мушка спокойно заползет в раскинутую паутину, паук улыбался…

– А где аль-Мульк думал спрятаться в ожидании? – спросил я. – Мы слышали, что Джек Кетч имел возможность проникать в номер, никем не замеченный, оставлять там подарки. Аль-Мульк не стал бы сидеть у лестничной двери, не смог бы там расставить ловушку на невидимого Джека Кетча.

Банколен взмахнул стаканом.

– Теперь вы подходите к главному пункту плана, – объявил он. – Именно с его помощью убийце удалось поймать в силки хитроумного здравомыслящего египтянина… Вам не доводилось слышать про потайные номера в этом здании, где в старые времена проходили буйные пирушки и где лорд Рейл держал…

– Но это чепуха! Я слышал…

Он покачал головой:

– К сожалению, Джефф, это вовсе не чепуха. Вам, конечно, приходило в голову, что Джек Кетч пробирался в апартаменты аль-Мулька никем не замеченным, несмотря на запертые двери, особым способом – каким-то тайным ходом?

Я схватился руками за голову:

– Через номер лорда Рейла!…

– Совершенно верно, – подтвердил детектив. – Теперь ясно? Возможно, убийца сказал аль-Мульку, что ему известно о существовании некой потайной комнаты, помещения, которое сообщается с его апартаментами. Допустим, наш гениальный Джек Кетч показал его аль-Мульку и предложил оттуда следить за убийцей. О, все было прекрасно продумано до последней детали! Обрадованная мушка ползла прямо в логово Джека Кетча. Потом удар по голове, пропитанная хлороформом губка… – Банколен пожал плечами, махнул рукой.

– Значит, он… сейчас… держит аль-Мулька и женщину в этом самом доме?…

– Да.

– И, как я понимаю, вам даже известно о расположении потайных комнат?

– Конечно, известно. А вам разве нет?

Глядя на него, я думал, что детектив попросту наслаждается своим театральным представлением. Потом, поймав усталый, тревожно сверкающий взгляд, понял, что это не игра, не поза. Его раздражало наше тугодумие, угнетало и злило, что мы не сразу докапываемся до истины. Теперь он смотрел на меня, как бы не веря собственным ушам, через миг напряженные руки расслабились, бровь вопросительно вздернулась.

– Я вижу, вы предельно серьезны, – заметил он. – Тем не менее, у нас есть свидетельства, которые прямо указывают на их расположение, поэтому мы можем попасть туда в любой момент… Ну, не важно. Мы уже решили, что там спрятаны аль-Мульк и женщина. Нынче вечером…

– Обождите минуточку! – возразил я. – Бросьте насмешки! Я, конечно, понимаю, что из потайного номера можно проникнуть в апартаменты аль-Мулька… Только не понимаю, в какой комнате аль-Мулька находится тайный ход, и…

– Ход ведет не в комнаты аль-Мулька, – мягко заметил француз.

– Но вы же говорите…

– О нет, Джефф, я ничего подобного не говорил.

– Сдаюсь, – безнадежно признал я, усаживаясь у камина. – Продолжайте.

– Как я уже сказал, нынче вечером мы поймаем в силки Джека Кетча, либо когда он навестит свое логово, либо когда придет за Грэффином. А желаете знать, откуда взялась Гиблая улица? Посмотрите!

Банколен протянул мне взятую с каминной полки книгу. Дж.Л. Кин, «Легенды исчезнувшей страны». Экземпляр, присланный аль-Мульку Джеком Кетчем. Синим карандашом были отчеркнуты те же самые переводы, над которыми трудился аль-Мульк: тексты рукописи, лежавшей у него на столе. Позвольте предложить их вашему вниманию. Начало традиционное:

«У могущественного царя Усер-Маат-Ра был племянник по имени Низам Ха-Ам-Уаст, знаток древних рукописей. У него был друг, Уба-Анер, прославленный воин, на советы которого полагались убийцы…»

Я вскрикнул и взглянул на кивнувшего Банколена.

– Можно заключить, что наш писатель – пацифист. Теперь возьмите перевод аль-Мулька, практически идентичный, и начните отсюда.

Следуя указующему персту, я поднял лампу. Ветер шелестел в камине, Лондон засыпало снегом, ритмично звучала наивная хроника:

«…со славой вернулся из земли Гут, доблестно взяв много рабов, золота, увенчанный гирляндами цветов. Завидев друга, Низам пришел в ярость, подобно южной обезьяне. В Фивах жила прекрасная женщина, желанная Низаму, но взор ее пал на Уба-Анера, натянувшего боевой лук…»

Мой взгляд быстро скользил дальше:

«…и он вышел, и встал пред Великим Царем и его приближенными. И Низам обвинил его в предательстве Царя и всех военачальников. Когда он предстал перед судом, кто же мог опровергнуть племянника Усер-Маат-Ра? И Уба-Анер был приговорен к смерти. Но Ра услышал молитвы Уба-Анера. Ра разгневался. Вышло так, что в ночь полнолуния, когда Луна наедается и толстеет, Низам шел по улице, именуемой Гиблой…»

Я вскрикнул и взглянул на кивнувшего Банколена.

«…ибо это улица Предателей, полная криков царских недругов. И пока Низам шел, вокруг него змеями мелькали кожаные петли, хотя никто пальцем не шевельнул. И петли взмыли в воздух, и впились в шею Низама, и умертвили его. Поэтому род его проклят вовеки…»

Я протянул листы Банколену и сел в кресло.

– Видите? – спросил он. – Улицу искали в старом Лондоне, а надо было искать в древних Фивах. Иначе мы никогда не отыскали бы Гиблую улицу, даже решив проблему. Или нашли бы ее, не имея понятия, где искать аль-Мулька.

– Но для дела это значения не имеет…

– Напротив! Без этой никчемной истории мы, возможно, никогда не раскрыли бы дело. Аль-Мульк ей поверил. Она вселила в него страх. Допустим, что вас, например, Джек Кетч избрал своей жертвой, посылая по почте посылки, выслеживая и намекая. Ну, вы просто пошли бы в полицию, откровенно рассказав о событиях. Слежка вас, может быть, раздражала бы, но не нагоняла бы леденящего ужаса, который терзал аль-Мулька. Представьте, как он сидел здесь ночами под зеленой лампой! Вообразите чудовищный мрак, объявший его при первом взгляде на этот папирус, где он прочел собственную историю, изложенную с ужасающей точностью, и узнал о проклятии, наложенном на него за четыре тысячи лет до рождения! Видите, как он вопит и рыдает, твердо веря, что его шею захлестнет петля?

– Так оно и вышло, – мрачно вставил я.

Банколен свернул исписанные листы, сунул в книгу и пробормотал:

– Не знаю… Возможно, нынче вечером мы испытаем могущество египетских богов… – Он взял мои часы со столика перед камином. – Почти двенадцать. Грэффин явится с минуты на минуту.

– Вы до сих пор мне не дали подсказки, – напомнил я, – насчет потайных комнат Джека Кетча.

Детектив, скрестив руки, испытующе меня разглядывал.

– До сих пор, Джефф, вы не отличались гениальной сообразительностью. Ладно, подскажу, и посмотрим, как вы распорядитесь подсказкой. Вы согласны, что Джек Кетч в отсутствие аль-Мулька регулярно бывал в его номере, оставляя на письменном столе посылки?

– Да, конечно.

– И что их содержимое довольно специфическое в своем роде? Книги, веревки, деревянные фигурки…

– Не вижу тут ничего специфического. Да, странно, но…

– Замолчите и слушайте. Все это он оставлял на письменном столе. А игрушечные виселицы, стеклянные дуэльные пистолеты, кремационные урны посылал по почте. – Банколен замолчал.

– Ну и что?

– Здесь и кроется разгадка, Джефф.

– В самом деле? – недоверчиво переспросил я.

– Ключ ко всему делу, – широко махнул он рукой. – Наверно, вы в детстве слышали загадку: что общего у книги с веревкой? Что общего у игрушечной виселицы с парой игрушечных пистолетов? Отгадайте, и вы разгадаете загадку Джека Кетча. Дайте ответ, и перед вами откроется истина.

Звонко зазвонил телефон на стене, подавая сигнал, которого ждал Банколен. Я с тяжело заколотившимся сердцем смотрел, как он снял трубку, секунду послушал, бросил:

– Хорошо! – и повесил ее.

Вернулся к камину, возбужденно скрестив руки.

– Ну, Джефф, теперь слушайте указания. Грэффин только что вернулся, обойдя ночные клубы. Очень сильно пьяный, но еще способный передвигаться. Бар внизу закрыт, поэтому, если ему захочется выпить, он поднимется к себе. Внизу, думаю, вряд ли задержится. Он испуган почти до безумия. – Банколен протянул мне с каминной полки пистолет и полицейский свисток. – Положите в карман. Как услышите его шаги в коридоре, выйдите, окликните и под любым предлогом обязательно проводите в апартаменты аль-Мулька. Придя туда, сядьте и заведите беседу. Особых проблем не возникнет: он до того напуган, что обрадуется любой компании, не питая к вам никаких подозрений. Постарайтесь, чтобы он напился до полного одурения, наливайте, пока не лишится рассудка. И пусть остается в таком состоянии в большой комнате. Ясно?

– Да.

– Найдите возможность открыть все оконные шторы. Если это внушит ему подозрение, не старайтесь. Дождитесь, пока он отключится. Подойдите, как будто желаете ему спокойной ночи, махните рукой и двигайтесь к передней двери, словно идете к себе. Как только пройдете неяркую лампу, вас видно не будет. Сядьте в кресло у двери, держитесь как можно тише и ждите. Не шумите. Что бы ни увидели, без крайней необходимости не стреляйте. Не могу предусмотреть все случайности, но, как только вам в каком-нибудь углу покажется Джек Кетч, свистите в свисток. Ясно?

– Ясно.

– Ну, – нерешительно продолжал Банколен, – не стану предупреждать, как опасен Джек Кетч…

Я вытянул руку во всю длину. Грудь сжималась, сердце колотилось, но пальцы совсем не дрожали. Детектив кивнул.

– Ш-ш-ш!

Из коридора донеслись проклятия, кто-то слепо брел по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке. Голос что-то пропел, забурчал и смолк – может, его обладатель шарахнулся о стену… Банколен быстро бросился к лампе, привернул, оставив единственный крошечный огонек, освещавший просторную комнату.

Нетвердые шаги громче топали по коридору. Грэффин снова запел, бормоча про себя. Взявшись за ручку двери, я оглянулся на Банколена, стоявшего рядом с лампой, приложив к губам палец. Секретарь аль-Мулька с истерической песней шаркал ногами, двигаясь вперед.

Я открыл дверь.

Глава 16

Повернув ручку двери…

Коридор был хорошо освещен, однако Грэффин все равно пошатнулся, попятился, схватился за стену, чтобы не упасть. Он был в цилиндре, в модном пальто, под которым пенился белый воротник. Лицо до того бледное, что на лбу выступали голубые вены, краснел острый нос, устричные глаза бегали из стороны в сторону.

– Ох! Это вы! – выдохнул он. – А я…

– Простите, если я вас испугал, лейтенант, – извинился я. – Позвольте к вам зайти. Не могу заснуть, читать нечего, может быть, у вас книжка найдется.

Он секунду таращился на меня, потом просиял, воскликнул:

– Конечно, – хватая меня за плечо. – Конечно, ради бога! Очень рад. Очень рад… Прошу, будьте как дома. Книги, тысячи книг, берите любую. Выпить немножечко не желаете, а?

Обнял меня за плечи, все твердя про тысячи книг; пробираясь по коридору, смеялся, хлопал меня по плечу, называл милым другом. Когда мы дошли до дверей, с хитрецой на меня покосился, шепнув:

– Мистер… имени вашего не припомню… не пройдете ли вперед, чтоб зажечь свет? Я, понимаете, не совсем расположен… Ик! – и виновато икнул.

– Конечно, – согласился я.

Неприятно было идти в темноте через огромную комнату, полную запахов. Пробираясь вслепую, я чуть не наткнулся на лампу, но зеленый свет уже вспыхнул. Грэффин поспешно бросился запирать дверь. Пробормотал:

– Сп-пасибо… Запираемся. От разбойников, – пояснил он.

Пока он возился с дверью, я думал, не лучше бы было оставить ее незапертой. Если Джек Кетч намерится попытать счастья с Грэффином… Ладно, можно потом открыть.

– Портьеры опустим, – предложил Грэффин, хитро мне подмигивая.

– Может, пусть лучше идет свежий воздух?…

– Нет! – воскликнул он, хватаясь за портьеры с видом ребенка, у которого хотят отнять игрушку. С благородной твердостью повторил: – Опустим портьеры. – Сбросил шляпу, пальто, и тут его осенило. – Где Жуайе? – вскричал он.

И мне это только что пришло в голову. Где камердинер? Я не спросил о нем Банколена; вполне возможно, детектив подключил его к делу, и Грэффин не должен был это знать.

– Странно, – бормотал он; оглядываясь, буквально взревел: – Жуайе!

Ответа не последовало. Грэффин опять закричал так, что его наверняка было слышно на первом этаже, но безрезультатно. Красные глаза бегали по сторонам, уставились было на дверь в спальню, но тут лейтенант спохватился и отвел взгляд.

– Садитесь, мистер… э-э-э… Вы ведь не торопитесь? Нет-нет, садитесь, немножечко поболтаем. О чем пожелаете. Выпейте. – Он величественно опустился в кресло у стола, глядя на меня из-за лампы, и вытащил из-под столика едва початую бутылку виски. Взгляд его снова стал хитрым. – До чего глупо с моей стороны! Чертовски глупо! Стакан только один. Наверно… есть в ванной. Если не возражаете, пройдите вон в ту дверь, поверните налево, дальше прямо, не ошибетесь…

Выходя, я видел, как он провожал меня взглядом, вцепившись в крышку стола. Я с опаской вышел в дверь, держа палеи на курке пистолета в кармане. Слева дверь в небольшой альков… за ней темнота. В комнатах стоял страшный холод, замерзшие окна туманно высвечивались в темноте. Еле вырисовывалась мебель, и я несколько раз натыкался на кресла. Мало-помалу темные комнаты начали бесконечно кружиться, словно я блуждал в тумане; перед глазами мелькали какие-то волны. Плитка! Под ногами теперь была плитка. Осторожно шаря руками, я нащупал посудную полку, наткнулся на высокий стакан, свалившийся в раковину со страшным звоном, от которого у меня сердце оборвалось.

Сзади в комнате скрипнула половица. Я замер на месте, прислушиваясь. Звук не повторился.

Нет, стакан не разбился, хотя звон от его падения еще стоял в ушах. Я его взял и пошел назад… Что это? Показалось, будто дверцы высокого гардероба с зеркалом, где смутно отражались освещенные молочным светом окна, медленно отворились, точно их кто-то изнутри толкнул. В зеркале под углом мелькнула слабая тень. Часы мои громко тикали в жилетном кармане под халатом. Нет, очередной обман зрения. Тень оказалась моей собственной. Когда я шевельнул рукой, державшей пистолет, то же самое сделало отражение в зеркале. Но охватившая меня в черной обманчивой пустоте паника не ослабевала. Я видел шевелившуюся в гардеробе человеческую фигуру, знал, что надо стрелять без раздумий. (Чепуха, возьми себя в руки! Что ты будешь делать, если Джек Кетч действительно сзади схватит тебя за плечо?)

Вернувшись в большую комнату, я вздохнул с облегчением. Сводчатый потолок призрачно маячил на большой высоте, призрачные зеленые шторы закрывали таинственные альковы, но хотя бы горел благословенный свет.

Грэффин серьезно на меня взглянул, издал хриплый смешок и игриво спросил:

– Не встретили ни одного разбойника, друг мой?

Ухмылявшаяся физиономия вселяла в меня отвращение к плаксивому шантажисту, который с таким наслаждением терзал аль-Мулька, а теперь корчился от страха за свою тощую шею. Такую длинную шею, подумал я, можно стиснуть обеими руками, поставленными одна над другой. (Ох, что за мысли! Откуда?) Я поставил стакан на стол и холодно ответил:

– Нет никаких разбойников. В один момент показалось, что я заметил Джека Кетча, но ошибся.

Бутылка виски дернулась в руке, слезившиеся глаза вытаращились, потом Грэффин собрался с силами и жалобно взвыл:

– А!… Хотите подшутить надо мной? Ха-ха-ха! Клянусь богом, неплохо! Подшутить… конечно. – Выдавил несколько кудахчущих смешков, игриво погрозил пальцем. – Не надо так шутить, друг мой. Это вредно для меня, сердце может не выдержать. Вы ведь пошутили, да?…

– Пошутил, – устало подтвердил я.

Он налил два высоких стакана почти доверху, осушил свой до дна, запрокинув голову, вытянув багровую шею; на горле рывками каталось адамово яблоко. Снова начался стук… Голова Грэффина дернулась.

– Что это?… – пробормотал он.

– Я ничего не слышу.

– Ох… Наверно, послышалось. Ладно. Хорошо. – Стакан опять запрокинулся.

Еще и еще. Пускай допивает и отключается. Я осторожно пошевелился в кресле, и Грэффин решил, будто я ухожу.

– Ох нет. Не уходите. Не надо, – взмолился он. – Слушайте, вы фортепьянную музыку любите? Я вам сыграю!

Довольный этой мыслью, встал и поплелся к роялю, с надеждой оглядываясь через плечо. Спектакль начинал меня несколько раздражать.

– Я сыграю. Что желаете? Все, что угодно. Что хотите услышать?

– На ваше усмотрение. Еще выпейте.

– Правильно! Чуточку… чуточку выпью.

Он, шатаясь, вернулся к столу, потом снова пошел к инструменту. Сел, сгорбился, какое-то время сидел неподвижно… И вот загремели аккорды.

Меня охватил восторженный трепет. Грэффин не утратил чудесного, изумительного туше, словно в этой трясущейся развалине только руки сохранили жизнь. Пальцы быстрые, уверенные, вдохновенные. Он играл Шопена с изысканным безумием и тоской обреченного. Слева от него мерцал на свету расписной саркофаг, над ним в туманную высоту тянулись зеленые занавеси. Глупо дергался лысый затылок… Он играл долго, но страсть и нежность внезапно улетучились. Грэффин словно забыл обо всем. С сопением оглянулся, уставился в пол.

Тук-тук… Тук-тук-тук…

Он поднял голову, и я громко сказал:

– Великолепно! Сыграйте еще. Сыграйте… – почти крикнул я.

Тук, тук-тук, тук…

Грэффин встал на ноги, потащился к столу. Он теперь несколько успокоился, хотя чувствовалось, что дошел до предела, как бы съеживаясь у меня на глазах.

– Мне конец, – шепнул он. – Конец. Я… больше не могу. Он строит для меня эшафот. – Последние слова я едва расслышал, а секретарь аль-Мулька уронил голову на костлявые руки и пробормотал: – Посадите меня в тюрьму. Вы ж из полиции, посадите меня… – Неожиданно выпрямился, стукнул кулаком по столу, подняв облачко пыли. – Лучше я расскажу! Расскажу, слышите? Лучше в тюрьму пойду, чем терпеть. Он до меня не доберется. Если я расскажу, вы меня ему не отдадите, правда? Я знал одного парня. Он вместе со мной служил, был объявлен погибшим. Я… – Из глаз его выкатились смешные крупные слезы. – Я пошел под трибунал. За трусость, за дезертирство. Вранье. Собирались меня расстрелять. Война кончилась, выкинули со службы. Приехал в Париж. Узнал парня. В компании аль-Мулька… Не было дуэли. Вообще не было никакой дуэли. Аль-Мульк застрелил де Лаватера, слышите? Он его застрелил! У меня есть доказательства! – Грэффин слабо стучал по столу кулаками, глядя на меня горящими глазами, задыхаясь от потока слов. – Подойдите поближе! – махнул он рукой, и я шагнул к столу. – Я заставил аль-Мулька платить за молчание. Потом… уже здесь… узнал, как того парня звали… – И неразборчиво забормотал.

Я не смел вымолвить слово, боясь, что натянутая до предела ниточка в его мозгу оборвется и он вновь замолчит. Даже затаил дыхание.

– Вот кто такой Джек Кетч! Я взял с него пять тысяч за доказательства… Боже! Я сошел с ума! Хотел обработать его вместе с аль-Мульком. Слышите? – Грэффин отчаянно старался говорить связно, слезившиеся глаза остекленели от усилий.

Он сделал паузу, тяжело дыша.

– Аль-Мульк не знал, кто сюда… посылает посылки. Не знал, кто такой Джек Кетч…

– Кто он? – крикнул я, схватив его за плечо.

– Пустите меня! – прохрипел Грэффин с ошеломленным видом. Тонкая ниточка оборвалась.

Он потянулся за остатками виски.

– О чем это я? А! Да… Джек Кетч…

Он икнул и внезапно упал на стол в бессознательном состоянии. Голова рухнула с глухим стуком, вытянутая рука сбила бутылку, разлившееся виски собралось в лужицу. Слышалось только хрюкавшее дыхание.

Бесполезно было его тормошить, поэтому я отошел, впервые ощутив стоявший в комнате холод. Оглядел высокие зеленые стены, заледеневшие безделушки, четыре бронзовых фонаря. Предостерегающий холод пробирал меня до костей в сверхъестественной тишине. Ну ладно, за дело! Помня полученные инструкции, я пошел раздвигать шторы на окнах. Снег по-прежнему шел с молчаливым упорством. В оконном стекле отражался зеленый свет лампы и лежавшая лицом вниз голова Грэффина на подложенной руке. Следил ли кто-нибудь, слышал ли кто-нибудь, как я совершаю все эти пустые последние приготовления?

– Спокойной ночи, лейтенант, – отчетливо проговорил я, хлопнул его по плечу, козырнул, ушел в тень. У дверей в коридор, который шел к холлу, остановился, тихонько подтащил стул, сел в глухом мраке спиной к запертой двери, держа в поле зрения две другие.

Я заступил в дозор. Слишком поздно пожалел, что не надел свитер или теплое пальто. В шелковом халате было адски холодно. Я устроился в максимально удобной позе и принялся ждать…

Ни звука не доносилось с Сент-Джеймс-стрит, кроме рокота одиноких, проезжавших мимо машин. Ровно тикали мои часы. Время от времени шевелился и бормотал Грэффин. Виднелась его голова, блестевшая под зеленой лампой. Пол, выложенный квадратными мраморными черно-белыми плитками. Темно-зеленый ковер. Слева от меня черный мраморный камин, четыре синие вазы, красочный «Суд над душами». Тянувшиеся ввысь полки. Золоченые шкафчики. Три окна с рамами, понемногу заносимыми снегом; в стеклах слабое отражение комнаты. Тик-тик, тик-тик – тикали мои часы. Тик-тик, тик-тик. Тьма за окнами. Пилгрим… Не спит ли Пилгрим? Знает ли, что творится в его театре марионеток? Пилгрим, Колетт Лаверн… Луч прожектора высветил ее роскошное тело. Выключаем его! Доллингс, Маунт-стрит, Шэрон… Шэрон, Средиземное море, руки Шэрон, медленный теплый сон… Сон, Макбет, готовый к убийству… Убийство… Аль-Мульк…

Мысли бежали по кругу, как белка в колесе. Убийство – аль-Мульк, аль-Мульк – убийство… Словно маятник… не позволяющий спать… Макбет, принужденный к убийству… Тик-тик, тик-тик…

Медленно тянулись часы, я совсем потерял чувство времени. Пропорции комнаты искажались под пристальным взглядом, однообразно дробившийся мир утрачивал всякий смысл. Бронзовые фонари покачивались на цепях взад-вперед; черная гранитная Хатор[26] на одном позолоченном шкафчике склоняла набок голову. Мало-помалу каждый предмет оживал, вроде аттракционов в увеселительном парке, в зеленом свете лампы закружились призраки, рука фокусника ловко метала карты. На картах мелькали лица аль-Мулька, Грэффина, Пилгрима, Шэрон, Толбота, сэра Джона, Жуайе, Доллингса. «Выбирайте карту, леди и джентльмены, выбирайте убийцу…»

Я встрепенулся, одолеваемый сном. Судорога больно пронзила руки и ноги, комната снова четко предстала перед глазами.

Кто-то шел по лестнице.

Тиканье часов слилось с тяжелым биением сердца. Который час? Неужели я заснул?

Кто-то шел по лестнице.

Руки онемели от холода, меня била дрожь. Я полез в жилетный карман, всмотрелся затуманенным взглядом в светящийся часовой циферблат. Половина третьего. Неужели я спал? Половина третьего, призрачный утренний час, когда даже воздух обретает непривычный привкус, когда царит не столько сонная, сколько мертвая тишина.

Вкрадчивые, мягкие, но явственные шаги поднимались из глубин. Останавливались на каждой площадке, как будто шагавший прислушивался. Это шел Джек Кетч.

Боже всевышний! Я забыл отпереть дверь! Надо, чтобы он свободно вошел, схватил Грэффина, тогда грянет свисток… Медленные шаги сводили с ума, но давали мне время. Я тихо поднялся, поспешил по мягкому ковру к двери на черную лестницу. Ног под собой не чуял, полный страшного возбуждения. От дуновения сквозняка из-под двери лодыжки покрылись гусиной кожей. Тихо-тихо в гулкой тишине я повернул в замке ключ. Шаги приближались, слышалось даже шарканье по пыльным лестничным ступеням. Стоя лицом к двери, я юркнул направо в тень занавешенных полок. Пусть увидит беспомощно лежавшую на столе жертву.

Шаги остановились. Фантазия до того разыгралась, что я даже слышал за дверью дыхание, до боли стискивая пистолет. Грэффин глухо забормотал во сне, свободная рука его упала со стола…

Раздался тихий настойчивый стук в дверь.

Тишина. Обезображенная зеленым светом комната закружилась в рокочущей тишине. Стук повторился – сладостный паучий призыв, тихо уговаривавший открыть.

Дверная ручка начала поворачиваться.

Глава 17

Лицо убийцы

Я поднял автоматический пистолет; прижавшись к полкам, поднес к губам свисток. Я чувствовал страшный холод, немыслимую отвагу и необычайную ясность мысли. Пауза. Заходи, черт тебя побери! Заходи! Одинокий выстрел, свисток… Заходи! Глухой раскатистый барабанный бой… Это конец, Джек Кетч, и ты это знаешь. Все замерло, ручка больше не поворачивалась. Буквально несколько минут я неотрывно смотрел на нее. Мне до сих пор снится эта фарфоровая дверная ручка. Почему он медлит? Стоит и прислушивается на лестничной площадке? Может быть, его насторожил просто шорох моего рукава, задевшего штору, или тиканье часов? Я сыпал проклятиями, до боли стиснув зубы. Волнение стократ нарастало, храбрость таяла… Если он вскоре не шевельнется…

Ушел? Нет – я услышал бы каждый шаг на лестнице. При каких обстоятельствах мне позволительно проявлять инициативу? Открыв дверь, можно столкнуться лицом к лицу с Джеком Кетчем. Осторожно! Банколен расставил ловушку: вдруг это какой-нибудь полисмен? Нет. Подобная предусмотрительность и таинственность указывает на одного-единственного человека… Я взялся за дверную ручку, беззвучно повернул, внезапным рывком распахнул дверь.

На лестничной площадке никого не было. Туда падал лишь слабый блик света зеленой лампы, но все равно было видно, что никого нет. Вот трап на крышу. Вниз тянется лестница. Пыльно, холодно, пусто. Неужели я схожу с ума? Я бы определенно услышал любой звук, если б кто-то спустился по лестнице! Просто немыслимо, не мог же он уйти в стену. Стоп! Вспоминались старые истории о забытых тайниках, устроенных в клубе. Может быть, не пустые легенды. Возможно, в старом запутанном лабиринте действительно есть потайной номер, где Джек Кетч нечестиво скачет от радости и теперь прошел сквозь стену, выкидывая антраша вокруг высокой виселицы Низама аль-Мулька. Пустые стены? Немыслимо! А тем временем я стоял, хорошо видимый на свету…

Я замер на месте. Тянуло сквозняком; кажется, будто холодный воздух шел сверху. Я посмотрел на трап, уходивший во мрак футов на двадцать вверх, на огромную высоту этажа, к дверце люка на крышу. Сам люк видно не было, но по дуновению воздуха стало ясно, куда делся Джек Кетч. Его тайное логово наверху. Может, удастся его там поймать?…

Заметил ли он меня? Видимо, нет, так как люк за собой не закрыл. С другой стороны, вполне мог залечь в ожидании, а мне нечем посветить. Но либо глупое безрассудство, либо ничего. Вдобавок Грэффин в безопасности: мне известно, что Джек Кетч ушел. Охваченный безумным побуждением, я запер Грэффина в комнате, тихо вытащил ключ из скважины и опустил в карман. Путь к отступлению теперь отрезан. Нельзя лишаться храбрости – в темноте предстоит встретиться с Джеком Кетчем.

На лестничной площадке стояла черная тьма, не считая слабой полоски зеленого света под дверью. На ощупь добравшись до трапа, я повесил свисток на шнурочке на шею и стал подниматься. Рассчитывая каждый шаг, не доверяя собственному телу, стараясь не производить ни единого звука, взбирался в потоке холодного воздуха. Таинственный стук звучал громче. Казалось, вокруг чуть посветлело, появилась синяя полоска, должно быть из приоткрытого люка; ветер уже шевелил волосы на голове. Пистолет мешал, однажды я его чуть не выронил, на секунду припал к лестнице в приступе головокружения, в холодном поту…

Высунув голову в люк, схватившись рукой за дерево, я ждал, что виска сейчас коснется пистолетное дуло, однако вокруг не было слышно ни звука, и воображаемая картина исчезла. Осторожно шаря руками, понял, что люк открыт полностью, и подтянулся за край.

Попал на какой-то чердак, не имея понятия ни о его размерах, ни о предназначении. Гулял холодный ветер, вроде бы слышался шорох бумаги, в глубокой туманной тьме ничего не было видно. Я на что-то наткнулся рукой, пробежался туда-сюда пальцами… Полированное дерево. Самый что ни на есть необыкновенный чердак – «убежище», как говорили в клубе. Гладкий прочный пол не скрипел. К счастью, на мне были туфли на мягкой подошве.

Тут я с ошеломлением понял глупость своего поведения. Чердак мог оказаться огромным: безумием было выслеживать без фонаря Джека Кетча, пока его жертва лежит внизу в пьяном сне. Может, свистнуть в свисток, чтобы Банколен прислал людей, которые прочешут чердак? Может быть…

Впереди забрезжил свет. Я все сидел на краю люка, куда мог упасть любой луч, и быстро пригнулся, отпрянув назад. Дело шло к развязке: нам предстояло услышать под дверью крадущиеся шаги убийцы, стук в ночи, бросить страшный взгляд на его лицо. О господи! Я обронил свисток! Рука нащупала в кармане халата только пачку сигарет… Упав на колени, я шарил вокруг, чувствуя себя припертым к стене. Вот! Свисток слабо звякнул под ногой. Тем временем ледяной холод крепчал. Конечно, тут должно быть окно, которое соответствует нижнему; и действительно, я стоял рядом с открытым окном… Снова свет. Если я правильно понял, он падал на дальнюю стену напротив меня, на ту самую, у которой этажом ниже стоял рояль и саркофаг.

Сначала почти незаметная светлая полоска веером разворачивалась на темном фоне. Свет сочился из стены. И в нем вырисовывался силуэт. Мужской? Нет, слишком неправдоподобно длинный. Он мерцал на кирпичной стене необъятной каминной трубы. Между стеной и трубой медленно открывалась дверь. Стараясь не попасть в веерное пятно света, я увидел тень мужчины, причудливую, невероятно высокую, пригнувшуюся под крышей чердака. Силуэт колыхался, словно мужчина трясся от смеха, но не доносилось ни звука. Острый нос, приоткрытый рот, прыгавшие плечи – все преувеличено. В игре света казалось, будто он в цилиндре. Но ведь это, конечно, не может быть Грэффин, которого я оставил внизу в пьяном беспамятстве. Обман зрения. Длинная тень раскачивалась в медленной пантомиме, как бы под неслышную музыку.

Кто-то рассмеялся. Свет погас.

Стоя у открытого окна, я чувствовал, как шею покалывают снежинки. Впрочем, времени на ерунду сейчас не было: необходимо полностью собраться с мыслями. Я шагнул вперед в темноте. В какой-то момент, сидя внизу в дозоре, я высчитал размеры большой комнаты в апартаментах аль-Мулька. Делая шаг за шагом, решил, что ширина находившегося прямо над ней чердака должна составлять шагов пятнадцать плюс еще четыре на ширину лестничной площадки. Теперь будет ясно, когда я доберусь до источника света. Каминная труба, видно ложная, потому что камин внизу расположен у другой стены. Если наткнуться на что-нибудь, можно наделать много шуму… Отсчитал семь шагов, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

Вытянутая рука коснулась стены. Неужели я неправильно определил ширину в десять с лишним футов? Нет, видно, это какая-то другая стена: разница в пять шагов слишком большая. Двинувшись вправо, я наткнулся на кирпичную трубу. Она стояла на большом расстоянии от стены, футах в шести, имея соответствующую длину. Видимо, стена нижней комнаты и стена чердака не совпадают футов на десять, плюс еще шесть на каминную трубу. Вот и разгадка потайного номера! Праздный взгляд никогда его не заметит при свете. Если подняться по трапу, перед глазами окажется другая стена, никто не подумает про лестничную площадку внизу и сочтет размеры совпадающими. Только бродя в темноте, можно преодолеть обман зрения. Иными словами, потайной номер должен находиться сбоку. Он тянется на все четыре этажа здания, по всей длине огражден ложной стеной, с ложной каминной трубой в виде некой прихожей. Держась за край трубы, я направился к правой ее стороне, где должна быть потайная дверь. Какой-то звук привлек внимание – легкий звук беспечных шагов, слабевшее шарканье ног. Кто-то спускался по трапу. Я резко оглянулся. Потайная дверь была теперь хорошо заметна. Джек Кетч шел не на разведку, – он покинул логово. Где-то в черной пустоте мы с ним разминулись. Я упустил его. Не использовал шанс. Неужели он пошел за Грэффином? Я бросился к люку, смутно помня, где он находится. Оттуда безошибочно доносились шаги, спускавшиеся по лестнице на верхнюю площадку. Разумеется, Банколен не так глуп, чтобы оставить весь дом без присмотра! Его кто-то должен остановить. А тем временем… В отчаянии я совсем потерял голову. Я не справился, теперь не знал, что делать, а шаги с каждой минутой стихали. В иной момент я бы вскрикнул, когда рука, скользнув по каминной трубе, провалилась в пустоту. Джек Кетч оставил потайную дверь настежь открытой. Значит, должен вернуться, и теперь я стою на пороге его тайны. Голова горела. Из отверстия в стене трубы шел сырой смрадный запах, теплый воздух, кажется, какой-то слабый красноватый свет. Слышались и другие запахи – раскаленного железа, тошнотворно сладкого хлороформа. Дверь была целиком выложена кирпичом. Я нырнул в открытое пространство. Рука с пистолетом коснулась чего-то холодного, и я с отвращением вздрогнул. Это оказался подсвечник на столике у двери, потом я нащупал теплую свечу. Щелкнул зажигалкой, лежавшей в жилетном кармане.

Слабое пламя взметнулось, заплясали огромные тени. Я находился в просторной прихожей неимоверной высоты и никак не мог поверить, что это не страшный сон. Все кругом было затянуто складчатым черным бархатом, золотые арабески вились на свету. Драпировки съедены молью, обтрепались – роскошь поражена проказой. Под ногами поблескивал тот же зловещий черный с золотом рисунок. Запахи хлороформа и горячего железа чувствовались все сильнее…

Пламя свечи отражалось в высоком зеркале в лепной золотой шелушившейся раме. Я увидел там и свое бледное отражение. Потрескавшиеся круглые газовые лампы свисали с люстры почти в восемнадцати футах над моей головой. Слева, где выступала ложная каминная труба, виднелось что-то вроде дивана, рядом с ним люк в полу. Справа дверь за портьерами вела в неведомые глубины, однако при таком слабом свете трудно было что-либо отчетливо разглядеть.

Поставив свечу на стол, я крепче стиснул пистолет и шагнул к двери справа.

Кто-то застонал.

Я замер на месте, дрожа от слабого неестественного звука, но не сумел определить, откуда он донесся. Может быть, из-за двери; возможно, из самого помещения. Я осторожно отодвинул черную с золотом дверную портьеру. Под прямым углом тянулся длинный сырой коридор, видимо во всю длину здания. Тут я четко различил шаги, шаркавшие в том коридоре из глубины логова…

Значит, Джек Кетч не один. У него есть сообщник! Я точно знал и поклялся бы, что убийцы сейчас нет в потайном номере, это какой-то его сообщник… Шаркавшие шаги звучали громче, приближаясь к двери за портьерой. И вот раздался голос, плаксиво певший все громче:

– Где вы? Где… вы? – Слабый дрожащий вой несся среди зловещих стен: – Где… вы? – Жалобный плач слепой души, блуждающей в бесконечных коридорах ада.

Запах раскаленного железа приблизился на расстояние не больше фута. Чья-то рука шевельнула дверные портьеры, я вжался в обитую стену. В проеме в тусклом свете свечи появилась фигура, державшая в руке какой-то предмет, кончик которого светился зловещим бело-красным светом. И вновь в тишине прозвучал тоненький сдавленный крик:

– Где вы? Где…

Я стремительно бросился, схватил эту фигуру за горло, швырнул к стене, сунул в живот пистолет. Ноги у нее дико вывернулись, раскаленная кочерга взлетела в воздух и упала.

– Тихо! – приказал я. – Тихо, Тедди!…

Испуганное бормотание смешивалось с моим тяжелым дыханием. Огонь свечи падал из-за моего плеча на искаженное лицо с открытым в испуге ртом, отчего обнажились десны. Он всхлипывал, глаза затягивались пленкой, точно у рыбы. Из-под моей руки ему на шею текли с волос струйки липкого бриолина. Я пригвоздил его к стене, как распятого ребенка. Раскинув на черно-золотом фоне руки и ноги, он неотрывно смотрел на меня. Паленый запах указывал, что добела раскаленная кочерга прожгла ковер. Тедди! Я трясся в холодном поту, видя по остекленевшим выпученным глазам, что чуть не придушил его насмерть. И заговорил, как нянька, шепча слова, дико звучавшие в этом диком месте.

– Только пикни, Тедди, – шептал я, снова ткнув в живот пистолетное дуло.

Потом медленно опустил, ослабил хватку на горле. Стало быть, полоумный парень, сообщник Джека Кетча, раскалил железо для чудовищной пытки. По-прежнему держа Тедди за горло, я попятился в дверь между портьерами, держа пистолет наготове.

И успел как раз вовремя. Из полуоткрытой двери в логово, обложенной кирпичами, донесся деревянный скрежет и глухой стук. Кто-то закрыл чердачный люк. Джек Кетч возвращался в убежище.

Приоткрыв портьеры, я затаился в ожидании в мерцающем свете. Видел даже пламя его свечи за выступом стены, который загораживал выход. Колеблющийся на сквозняке огонь отбрасывал быстрые тени на черно-золотую обивку. Призрачный свет освещал единственный путь Джеку Кетчу. Его шаги уже приближались к дверям. Мне хотелось выстрелить, закричать, лишь бы положить конец медленному, сводившему с ума топоту. Ковер дымился, по кромке бегали крошечные язычки…

Он ближе подошел к двери, я почувствовал в груди жжение. Вошел…

В свечном свете замаячила высокая фигура, лицо оставалось в тени, плечо вздернуто. Да, лицо оставалось невидимым, но я видел длинные белые пальцы, когтями впившиеся в грудь. Он как-то покачивался, ловя малейшие звуки опасности. Напряжение дошло до предела. Под моей ногой скрипнула половица. Он резко повернулся…

– Руки вверх!

Я оглушительно свистнул в свисток и, резко разрядившись, упустил добычу. Тедди извернулся, вырвался из рук, испустил сдавленный вопль, нашаривая упавшую кочергу. Я увидел взлетевший над моим плечом раскаленный кончик, нырнул, ощутил удар по голове. Голова как бы оторвалась, далеко отлетела, вертясь в пустоте, хаотично полетели искры, комната закружилась в кошмаре…

Кто-то все свистел в свисток! Помню, как я, даже в этом аду, бросил Тедди в другой конец комнаты, уронил пистолет, вскочил, стремясь вцепиться в глотку Джека Кетча. Он маячил передо мной, отшатнулся назад, взмахнул руками, лицо осветилось… Нет-нет, это безумие, сумасшествие, бред, невозможный, немыслимый…

У него вырвался крик, с которым слилось множество голосов. Затопали ноги, из дверей выскакивали люди. Сопротивлявшегося Джека Кетча приперли к стене, надели на него наручники. Портьеры были сорваны. Смутно слыша крики, я тошнотворно покачивался, окруженный мелькавшими огнями; ноги подкосились, и я провалился во мрак…

Лицо Джека Кетча оказалось лицом сэра Джона Ландерворна.

Глава 18

Наручники

Лицо сэра Джона Ландерворна… Худое, костлявое, строгое, в сияющем ореоле седых волос, с усами, короткой бородкой. Непроницаемые серые глаза под тонкими бровями, прикрытые веками. Острый нос, крепко сжатые губы.

Не знаю, видел ли я его в бессознательном тумане, но, когда очнулся, оно первым предстало передо мной. Сначала почувствовал головокружение, тошноту, слепящую головную боль, смутный гул голосов. Поднял голову, сидя у стены, разглядел освещенное множеством газовых ламп помещение, а прямо перед собой лицо сэра Джона.

Назойливо мелькнула мысль: «Джек Кетч – это…» Бред! Сон, безумная фантазия, какой-то тяжелой дубиной вбитая мне в голову! Он сидел в кресле напротив меня. Я ему улыбнулся, но не дождался ответной улыбки. Лицо его одеревенело, взгляд был напряженный, безумный. Очень бледный сэр Джон тяжело дышал, щурясь на свет, с болезненным, страдальческим видом. Серый костюм, руки сложены на колене. Свет ударил в глаза, он сменил позу, я увидел на запястьях наручники.

От раскалывающей голову боли хотелось закрыть глаза, но надо было разгадать ошеломляющую загадку. Мне видна была лишь небольшая часть комнаты, где находился один сэр Джон. Потом я разглядел ноги Толбота, расслышал его голос:

– …предупреждаю, все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Сэр Джон разволновался, глубоко задышал, сдержал дыхание, как бы окутанный каким-то кошмарным туманом. Седой, равнодушный, нетерпеливо дернул головой.

– Не будьте идиотом, Толбот, – бросил он, выдавив привычную ледяную улыбку. – Что ж, продолжайте болтать свою чепуху. Вам известно, «честный коп», что вы меня взяли.

– Значит, вы не отрицаете?…

– Зачем отрицать, черт возьми? – сухо сказал сэр Джон. – У вас же есть доказательства, которые я, разумеется, признаю. Только знайте, – поднял он ледяные глаза, – мне на это плевать.

Я попробовал сесть, стараясь разобраться в деталях. Перед глазами отчетливо встала комната. Горели все газовые лампы. Рядом со мной стоял Толбот, выглядевший довольно устало. За креслом сэра Джона торчал полицейский в штатском, держа за плечо Тедди, сгорбившегося у стены, закрывшего рукой глаза. На оттоманке слева от двери, которую я смутно разглядел при входе, сидела неясная фигура, и при виде ее я прозрел окончательно. Это был Низам аль-Мульк. Страшно бледный, взъерошенный, обросший щетиной, с болезненным лицом, утратившим всю веселость, с пылавшим ненавистью взглядом, он крепко держался за оттоманку, стараясь унять дрожь.

Из– за дверных портьер шагнул Банколен, хладнокровный, бесстрастный, глядя на сэра Джона как на диковинное насекомое. Сэр Джон резко вспыхнул. Царило молчание…

– Хотите… сделать заявление? – спросил Толбот.

Последняя формальность нагнала на меня неудержимую дрожь.

Сэр Джон, высокий, худой, поднялся, заслонив широкими сгорбленными плечами голубовато-желтый свет газовых ламп. Он казался теперь хрупким, слабым, только на тонком лице сохранялось решительное выражение. Он хмуро смотрел прямо перед собой.

– Я дам письменное признание, – сказал он, – если вы сейчас отведете меня в номер. Надо все разъяснить…

Он умолк и вдруг бросил взгляд на Банколена. С обычным высокомерием и хладнокровием, но с помрачневшим взглядом сухо заявил:

– Видно, вы выиграли пари.

– Пожалуй, – равнодушно подтвердил детектив.

– Я пришлю вам чек, – хрипло бросил сэр Джон. – Друзья! – со звоном встряхнул он наручниками. – Друзья! Помоги нам Бог!

Банколен наклонил голову. Я не имел понятия, что кроется под его сатанинской маской с насмешливо приподнятой бровью, выражавшей лишь жестокую любезность. Казалось, он с трудом удерживается от улыбки. Сэр Джон по-прежнему не шевелился. Бросил удивленный взгляд на наручники, точно не понимал, что это такое…

– По-моему, Толбот, можно их снять, – заметил он. – Я больше сопротивляться не стану…

Инспектор поспешно шагнул вперед, снял наручники. Тогда сэр Джон, как бы не в силах сдержаться, терзая себя, обратился к Банколену:

– Вы… давно знали, да?

– Да, догадывался. Кин…

– Мой сын, – договорил сэр Джон.

Наступило молчание. Волнение сэра Джона выдавало только учащенное дыхание, но он мог сорваться в любую минуту, сжимая кулаки, громоздясь, как башня, в необычной обстановке чердака. Бросил взгляд на оттоманку, на миг содрогнулся всем телом: я видел его сотрясавшуюся от ненависти тень. Аль-Мульк вскрикнул.

– Свинья! – прокричал сэр Джон. – Это был мой сын!

Страшный голос гулко прозвучал в пустоте.

– Тише, сэр, – сказал Толбот, схватив его за руку, – успокойтесь!…

Сэр Джон на мгновение замер, потом медленно оглянулся, голос зазвучал негромко, но нервно и звучно.

– Наденьте снова наручники, Толбот, – приказал он, протянув дрожавшие руки. – Наденьте, старина… Хорошо. Хорошо. Спасибо. А теперь… – Он нахмурился, чуть успокоился, вперил в газовые лампы невидящий взгляд. – Знаете… – нерешительно начал он, – понимаете… я очень любил своего мальчика. Кроме него… у меня ничего не было, я гордился… и думал… он умер достойной смертью… Думал, – повторил сэр Джон, – он умер… как джентльмен. И ошибался. Не мог себе даже представить, что какая-то свинья… заставила его покончить с собой… из-за того, в чем он не был виновен. Узнав об этом… – Он взял себя в руки, тяжело перевел дыхание, крепче стиснул зубы и попросил: – Будьте добры отвести меня вниз, Толбот.

Толбот двинулся к двери, откуда появился очередной полисмен в штатском, взяв сэра Джона под руку. Потом инспектор кивнул второму полицейскому, и тот повел к выходу Тедди. Все происходило без слов, без единого звука, кроме тихого звона наручников и сдавленного плача Тедди.

– Полегче с ним, офицер, – сказал сэр Джон. – Мое признание снимет с него вину. Он просто выполнял мои распоряжения. – У дверей помедлил в нерешительности, словно его одолела слабость, прищурил на нас близорукие глаза, но нес свои кандалы с гордой улыбкой. – И последнее, – твердым тоном сказал он. – В передней комнате потайного номера стоит комод в левом углу. В ящике вы найдете решающие доказательства, что Низам аль-Мульк застрелил Пьера де Лаватера 16 ноября десять лет назад. Я получил их от Грэффина. Среди прочего – фотография. Банколен, я прошу вас использовать эти свидетельства, чтобы послать его на гильотину. В той же комнате в шкафу заперта Колетт Лаверн, связанная, с кляпом во рту. Надеюсь, к этому времени она уже задохнулась. Кроме того, обнаружите короткий меч, которым я убил шофера, и пистолет, из которого застрелил сержанта Бронсона. На суде пригодятся. По-моему, все. – Он собрался с силами, слегка кивнул. – Всего хорошего, джентльмены. Видимо… больше мы не увидимся.

…После их ухода долго стояло молчание, Толбот бесцельно метался по комнате, ероша встрепанные волосы и что-то бормоча. Последние слова сэра Джона оставили горький привкус безнадежности, обреченности. Холодно, неумолимо бежали сонные утренние минуты.

– Пожалуй, пойду лучше выпущу женщину, – устало буркнул измученный инспектор.

– Я уже это сделал, – сообщил Банколен. – Она была одурманена, но скоро придет в себя…

Кто-то бросил грязное слово. Мы оглянулись на аль-Мулька. В присутствии сэра Джона египтянин прижимался к стене, а теперь горбился на оттоманке с горящими глазами. С трудом поднял дрожавшую руку с багровыми полосами от веревки и пригладил волосы. На шее еще висела тонкая петля из какой-то скрученной проволоки. Длинные кольца проволоки звякали о стену позади, концом прикрепленные к балке на крыше… Он вдруг разразился потоком брани, какую я редко слышал. Пронзительный голос стал лихорадочно громким, он тряс кулаками, рыча цепным псом.

– Тише! – рявкнул Толбот. Желтые глаза обратились к нему.

– Он думает, я на гильотину пойду? – завопил египтянин, колотя себя в грудь. – Богом клянусь, я ему покажу! В лицо плюну! Я…

– Успокойтесь!

– Нет, не успокоюсь! Не успокоюсь! Я покажу ему! – Проволока впилась в шею, и аль-Мульк вцепился в нее, корчась на оттоманке. – Освободите меня! Так и будете смотреть, как я тут сижу, словно пес, с петлей на шее? Отвечай, дурак, скотина!

Лицо Толбота пошло красными пятнами, и он тихо ответил:

– Петля запаяна, господин аль-Мульк. Чтобы снять ее, нужен резак. Я послал за ним. Обождите, и мы вас освободим.

– Руки! – простонал аль-Мульк. – Бедные мои руки! И ноги… Я встать не могу. Пес! Ох, пес…

– Осторожно, люк! – предупредил Банколен, когда египтянин попытался встать на ноги.

Аль-Мульк снова плюхнулся на кушетку.

Детектив указывал на люк в полу, который я уже заметил в нескольких футах от оттоманки, квадратный, широкий, двустворчатый. На обеих створках скобы с продетой в них палкой – конструкция весьма ненадежная.

– Если наступите, – предупредил детектив, – сразу провалитесь в нижнюю комнату. Кажется… Джефф очнулся!

С улыбкой подошел, наклонился, встряхнул меня за плечо.

– На редкость крепкий череп, старина. Удар получился скользящий, но мне бы не хотелось его получить. Ну-ка, выпейте… Теперь лучше?

– Лучше, – пробормотал я, принимая протянутую фляжку. – Только голова… Господи! Помогите мне встать.

– Признаюсь, Джефф, – сказал он, когда я с трудом поднялся на ноги, – я никогда не отводил вам той главной роли, которую вы сегодня сыграли. Вы должны были сторожить Грэффина и, я думал, спокойно бы справились. Поверьте, я пережил несколько неприятных минут, видя, как вы вошли в эту дверь и зажгли свечу…

– Вы меня видели?

– Ну конечно. Мы с Толботом все время сидели в засаде на чердаке. Вы чуть не погубили наш план. Ну да ладно!

– Вы, разумеется, – едко заметил я, – знали, где находится потайной номер.

Толбот вытер лоб.

– Момент был критический, – признал он. – Когда я услышал, что на чердаке бродят двое… Мы от вас ничего подобного не ждали и не могли быть уверены, что схватим в темноте того, кого следует. – Инспектор в замешательстве огляделся. – А ведь чердак находится прямо над большой комнатой апартаментов. Я все-таки не понимаю…

– Подойдите сюда, – предложил Банколен. Опустившись перед люком на колени, сунул пальцы в скобы, слегка приподняв палку, потом чуть поднял створки. – Взгляните и скажите, что видите.

Мы с Толботом подошли. Даже аль-Мульк очнулся от летаргии, что-то бормоча и стараясь взглянуть. В двадцати футах ниже, чуть слева, я видел стол с зеленой лампой, на котором все так же лежала, поблескивая, лысая голова Грэффина рядом с опрокинутой бутылкой виски.

– Как я вам уже говорил, – продолжал Банколен, опустив и закрепив створки, – меня сразу заинтересовал рассказ о человеке, способном попасть в апартаменты с запертыми дверями, несмотря на внимательно наблюдающих служащих, и оставлять там посылки. Конечно, я первым делом подумал про потайной ход в какой-нибудь стене. Потом услышал, что все приношения оставлялись в одном месте – на столе в центре комнаты. Не у дверей, не в спальне, а только на этом столе. Стало ясно, что Джек Кетч имеет доступ только к тому столу… Значит, он бросал посылки сверху. А когда я вспомнил их содержимое… – Присев у люка, он взглянул на меня. – Помните, на что я вам указывал, Джефф? На столе появлялись прочные, небьющиеся предметы. Книги, деревянные фигурки, веревки. Хрупкие вещи вроде игрушечных виселиц, стеклянных пистолетов, урн для праха посылались по почте, потому что иначе разбились бы. Оказалось, Джек Кетч бросал посылки сверху, никем вообще не замеченный.

– Получается, нынче днем, – вставил Толбот, – вы, что-то там рассуждая насчет старой бронзы, взобравшись к фонарям по стремянке, на самом деле разглядывали…

– Разумеется, потолок. Люк искусно расписан и так гениально замаскирован, что его невозможно заметить, если не знать о его существовании, в чем меня убеждал здравый смысл. Обнаружив люк, было уже нетрудно отыскать тайный ход… Я, конечно, не мог вам сказать, что именно ищу, ибо уже подозревал сэра Джона, которому никак нельзя было намекать на мою догадку о существовании потайного номера. Если припомнить его поведение, то вы поймете, что он тогда уже пережил несколько тяжелейших минут.

Толбот сунул руки в карманы и ошеломленно затряс головой.

– Вы уже его подозревали? – переспросил он. – Сэр, это был последний человек…

– Ничего подобного, инспектор, – ворчливо перебил Банколен. – Его виновность с самого начала была столь очевидной, что просто удивительно, как вы этого не заметили. Старина, он без конца совершал чудовищные ошибки! Меня, естественно, время от времени озадачивали некоторые детали, так как я еще не встречал полоумного Тедди. Но как только Тедди вышел на сцену, стал ясен весь ход событий.

– А мне до сих пор не ясно, – пробормотал Толбот. – Что такого уж странного было в его поведении?…

Банколен сел в кресло, которое занимал раньше сэр Джон. События наложили на него отпечаток, он выглядел постаревшим, усталым, в резком свете вырисовывались мешки под глазами. Сидел какое-то время в глубокой задумчивости, нервно потирая пальцами седевшие виски.

– Хорошо, – резко вымолвил он. – Разрешите тогда рассказать, как действовал убийца. Я буду рассказывать так, словно он нам неизвестен, чтоб вы сами пришли к неизбежному выводу.

Вы уже знаете почти всю историю, которую можно дополнить по ходу моего рассказа. Джеку Кетчу был явно очень дорог погибший Кин. Простой знакомый или случайный приятель Кина не стал бы так старательно разрабатывать мстительный план, с таким упорством добиваться поставленной цели. Это не хладнокровная месть, а звериная, кровная жажда отмщения.

Джек Кетч десять лет считал Кина погибшим, потом узнал правду и уже ни о чем другом думать не мог. Все его мысли сосредоточились на мертвом сыне, вся любовь, все надежды, все планы погибли вместе с Кином. Настоящая правда нанесла ему страшный удар! Он ее медленно осознавал, переполняясь жгучей ненавистью, с тихой яростью молил Бога об отмщении, терпеливо, старательно разрабатывал план… День за днем обдумывая устрашающие детали, он…

– Нет! – завопил Низам аль-Мульк. – Замолчите! – Египтянин схватился за проволочную петлю на шее, скривил рот в искаженной гримасе.

Проволока дребезжала. У всех нас перед глазами маячило серое лицо сэра Джона Ландерворна с раздутыми ноздрями, с холодным, почти безумным взглядом. Я видел его дрожавшие длинные белые пальцы…

– Ему стало известно о потайном номере. У него зародился идеальный во всех деталях план, сложный, блистательный, и он только посмеивался по ночам. Терзал жертву несколько месяцев, а нынче, в годовщину гибели Кина, приготовился действовать. Мы уже знаем, что он познакомился с аль-Мульком, знаем, каким образом вечером выманил его из клуба, предложив вернуться черным ходом… Верно, друг мой?

– Он… сказал, – пробормотал аль-Мульк, – что мы выследим тут Джека Кетча. Я не знал про люк. Он мне его показал, предложил следить с крыши. Мы пришли сюда, и тогда…

– В котором часу?

– Сразу после семи, в четверть, в двадцать минут восьмого. Он так дружелюбно держался! Я велел шоферу ждать в переулке… Нет, это он приказал! Я хотел отослать Смайла, а он не позволил. Привел меня сюда, неожиданно улыбнулся, и… Что случилось со Смайлом? Почему он не пришел?…

– Потому, что по замыслу Джека Кетча должен был умереть. Когда вы здесь расположились, убийца тихонько спустился по лестнице. Смайл ждал в туманном переулке. Несколько быстрых ударов коротким мечом…

Банколен оглянулся на нас:

– Теперь вам ясно, что ему требовался помощник? Для выполнения плана он должен был обеспечить себе алиби. Кто-то должен был увести машину. Ее нельзя было оставлять в переулке, она точно указала бы, куда направился аль-Мульк. Ее надо было отогнать… И именно здесь план Джека Кетча дал сбой. Он хотел, чтоб сообщник увел автомобиль на дальнюю дорогу, оставив подальше от клуба…

Джентльмены, осмотрев машину, я сразу же догадался о существовании сообщника. Если Джек Кетч безумен, его безумие логично и последовательно. Он не стал бы срезать с формы шофера золоченые кисточки и стеклянные пуговицы, не крал бы сверкающие никелированные пистолеты, дешевые золотые часы, не ломал бы пальцы ради колец с поддельными бриллиантами. При всем своем безумии он не мог этого сделать. Не он привел к клубу машину. Прежде всего, он не так мал, чтоб вести ее, прячась за мертвым шофером, никем не замеченный с другой стороны!

Банколен стукнул по ручке кресла.

– Но кого, джентльмены, – продолжал он, – кого из всех известных нам людей могли зачаровать блестящие куски металла? Кто непременно украл бы сверкающие латунные часы, не взяв платиновый портсигар, слишком тусклый и непривлекательный, в отличие от дешевых часов и золоченых кисточек аксельбантов? Кто настолько мал, чтобы вести машину, укрывшись за крупным телом шофера?… Увидев Тедди в коридоре в тот день, я понял без всяких сомнений, кто сообщник Джека Кетча.

– Ясно, – с горечью кивнул Толбот, – ясно! Но ведь днем он был в апартаментах, чего-то испугался, с криком побежал…

– Он возвращал украденное, – объяснил Банколен, – по приказу Джека Кетча. Кража не входила в планы щепетильного рассудительного убийцы. Поэтому Тедди вернул пистолет, кисточки и часы… Разумеется, я все понял, как только увидел…

– Поняли, как только увидели? – вскричал Толбот. – Боже мой, как?

– По пыли, старина, по угольной пыли, – раздраженно растолковал Банколен. – Разве вы не заметили черную пыль на красном лоскуте? Конечно, Тедди принес завернутые в лоскут вещи в угольном ведерке. Кстати, ту самую сигарету курил именно он, вам же известна его слабость к дыму…

– Но не мог же он читать книгу «Убийство как вид изящного искусства»…

– О нет. Думаю, ее читал сэр Джон. Он боялся, как бы Тедди не заподозрили, и, найдя на столе книгу, просто открыл ее, когда Джефф отвернулся. Как вы помните, никого из нас больше в комнате не было. Потом привлек к ней внимание Джеффа. Как я уже говорил, ее вообще никто не читал, страницы не были разрезаны.

– Значит, Тедди пришел вернуть вещи… и вообще ничего не пугался?

Банколен хмыкнул, вытащил из кармана халата сигару, задумчиво уставился на нее.

– Нет, инспектор, он кое-чего испугался. Полагаю, страшно испугался. Вошел, развел огонь, вытащил из ведерка принесенные вещи. Закурил сигарету аль-Мулька, открыл ящик стола…

Помните, что он там увидел? В ящике стола прямо перед ним лежала большая фотография Смайла! Он вдруг вспомнил убитого, чей образ начинал уже его преследовать. Вчерашняя храбрость, когда он легко вел машину с мертвецом, улетучилась. Он начал что-то соображать. Видно, снимок бросился ему в глаза, как обвиняющий призрак. Он пришел вернуть украденное, а тут из могилы, как чертик из табакерки, с ухмылкой выскакивает привидение!

Тедди с воплем пустился наутек. Сэр Джон, столкнувшись с ним в коридоре, все понял. Вы обратили внимание, что он постоянно, якобы стараясь добиться от Тедди рассказа об увиденном, больно стискивал его плечо, предупреждая молчать? Знал, что Тедди слишком испуган и ничего не сможет сказать.

Пока Банколен, откинувшись в кресле, раскуривал сигару, в моей памяти всплыла фраза, которую у меня в номере обронил тем вечером Тедди: «Прямо на меня смотрел, ага, прямо на меня!…»

Глава 19

Люк эшафота в конце концов открывается

– Ну, не стоит углубляться, – заключил Банколен. – Ясно, что полоумный парень погубил весь план. Ему было велено отвести машину подальше, оставить где-нибудь в глуши. А он, радостный, жаждущий прокатиться даже рядом с мертвецом, лишь бы вести лимузин, пустился в безумную веселую поездку по всему Лондону! Вот вам разгадка.

– Но зачем, черт возьми, он привел машину назад? – спросил Толбот.

– Наверно, я могу ответить, – вызвался я, помня свой разговор с Тедди. – Я с ним в тот вечер заговорил. Он твердил одно и то же, без конца повторял, что, куда бы его ни послали, он постоянно сюда возвращается, обязательно. Изо всех сил настаивал.

– Да, – подтвердил Банколен, – это, должно быть, его беспокоило. По-моему, он получил строгий выговор от Джека Кетча. Ну, представьте себе! Тедди испуганно, радостно, безрассудно мчится в тумане, не обращая внимания на светофоры, – вы помните? К счастью для него, стоял такой туман, что прохожим казалось, будто машину ведет гигант шофер. Только при взгляде с близкого расстояния, на котором находился Джефф, можно было заметить, что это не так. Ему снова повезло, добравшись до цели, незаметно выскочить в тумане и скрыться. Кстати, Джефф, я обратил ваше внимание на заметные вмятины на переднем сиденье. Шофер никак не мог их оставить, а коротенькие ножки Тедди могли. Так или иначе, он нанес ущерб планам Джека Кетча, не предусмотревшего диких выходок своего помощника. Наш убийца наверняка пережил несколько очень тяжелых минут, пока мы гнались по Пэлл-Мэлл за машиной. О, сэр Джон был озадачен нисколько не меньше нас…

– Сэр Джон! Сэр Джон! – не выдержал Толбот. – Ладно… Допустим, что все, до сих пор вами сказанное, правда. И все-таки ничего не указывает на то, что сэр Джон и есть Джек Кетч. Допустим, он тискал Тедди за плечо; возможно, это никакого значения не имеет. У вас нет доказательств, что он открыл книжку, когда мистер Марл отвернулся; ни тени доказательств! Как вы могли связать его с преступлением?

– Первым делом, – задумчиво ответил Банколен, – подумал, что убийца должен быть обязательно с вами знаком.

– Со мной?

– Да. У вас на Вайн-стрит раздался телефонный звонок с сообщением, что аль-Мульк повешен и прочее. Он был сделан в то время, когда все мы были в театре. Любопытно, что звонивший попросил к телефону инспектора Толбота. Звонил не просто в полицейский участок на Вайн-стрит, а конкретно инспектору Толботу – вы сами нам об этом сказали.

Я сильно удивился. Как по-вашему, многим ли жителям Лондона известна фамилия окружного инспектора? Вы знаете ее у себя в Нью-Йорке, Джефф? Я знаю ее в Париже? В данном случае напрашивался вывод, что убийца живет в клубе «Бримстон» и отлично знаком со столичной полицией. Ну и кто же из постояльцев клуба «Бримстон» наверняка знал имя инспектора на Вайн-стрит? Сэр Джон Ландерворн, и после убийства шофера он сам позвонил Толботу, вызвав его на место преступления!

Тем не менее, это была лишь догадка. Потом я вдруг вспомнил, что, пока сэр Джон звонил отсюда Толботу, в гостиной повис на виселице деревянный человечек. Игрушку мог повесить только убийца, так как ее потом видели в руках аль-Мулька…

– Я ему показал! – вдруг крикнул аль-Мульк из угла. – Деревянного человечка! Когда встретился и пошел сюда с ним, показал, и он его у меня забрал!…

– Да. Теперь постарайтесь припомнить. Уходя из гостиной около шести, мы оставили игрушечную виселицу в шкафчике у камина. Кто-то ее оттуда вытащил, поставил посреди стола, подвесил на веревке фигурку. Кому было известно, что виселица стоит в шкафчике? Это знали лишь три человека. Всего три: вы, Джефф, я и сэр Джон Ландерворн. Кто мог незамеченным войти в гостиную после убийства шофера? Сэр Джон Ландерворн, звонивший Толботу, потому что…

– Потому что, – договорил Толбот, – телефонная будка стоит прямо за дверью гостиной.

– Совершенно верно. Поэтому я спросил себя: мог ли сэр Джон сделать этот телефонный звонок? Зловещий телефонный звонок с сообщением о захвате аль-Мулька? И понял, что мог, ибо все мы в театре сидели отдельно. Он мог незаметно выскользнуть и позвонить из автомата. Ну хорошо! А мог ли он выманить из машины аль-Мулька? Когда я узнал, что аль-Мульк просто объехал вокруг квартала, а шофер был убит минут через двадцать после отъезда из клуба…

Тут я вдруг припомнил, как мы сидели в гостиной в ожидании Банколена и сэра Джона, чтобы идти обедать. Аль-Мульк вышел чуть позже семи. Сэр Джон пришел через полчаса…

– Вижу, вы со мной согласны, – зевнул Банколен. – Конечно, он заманил аль-Мулька в переулок, убил шофера, отправил Тедди в машине и присоединился к нам. Фактически у него вообще не было алиби! Он отсутствовал в момент всех важных событий. Например, нынче днем, когда звонил мисс Лаверн. Неудивительно, что при всей ее подозрительности он убедительно ей представился сотрудником Скотленд-Ярда. Может быть, попросту предъявил свои старые официальные документы… Ей даже польстило, что ее сопровождает заместитель комиссара. Вам это не приходило в голову? Вы не задумывались об изумленном, недоверчивом выражении лица мертвого Бронсона? Бронсон, естественно, знал сэра Джона, вдруг увидел бывшего заместителя комиссара, наставившего на него пистолет… – Банколен передернулся.

– А сегодняшний телефонный звонок мисс Лаверн от аль-Мулька?

Банколен вопросительно взглянул на египтянина.

– Он заставил меня позвонить, – признался тот. – Да… понятно, о чем идет речь. Он заставил меня позвонить, передать, что за ней зайдет детектив и она останется в полной безопасности. Я сказал, что скрываюсь, велел не опасаться Скотленд-Ярда, который мне помогает…

– Велели всем сообщить, что она пошла в Ярд? – уточнил Толбот.

– Да-да, велел, понимаете, под предлогом, что это поможет сбить убийцу со следа. Потом, говорю, придем сюда, вместе со Скотленд-Ярдом поймаем его…

– Откуда, черт возьми, вы звонили?

– Могу показать, – вставил Банколен, – если мы хорошенько осмотрим это любопытнейшее помещение. Здесь имеется редкостный антикварный телефонный аппарат, спаренный с телефоном в нижнем номере аль-Мулька. Им, несомненно, пользовались, когда Рейл устраивал в этих номерах пирушки, а пока телефон внизу работает, этот тоже. По нему абсолютно спокойно можно было позвонить, и, если бы подозрительной мадемуазель Лаверн захотелось проследить звонок, оказалось бы, что он сделан из клуба «Бримстон», что развеяло бы ее последние сомнения.

Последовала пауза, во время которой Банколен смотрел в пол.

– Подробности нам еще предстоит выяснить, – сказал он наконец. – Сейчас можно только догадываться. Грэффин определенно во время войны служил вместе с юным Джоном Ландерворном. Я помню, что самолет Ландерворна разбился, его объявили погибшим. Приблизительно в то же время Грэффина с позором выгнали со службы. В любом случае Грэффин должен был его знать. Оба они оказались в Париже, – юный Ландерворн, видимо, в госпитале; оба познакомились с аль-Мульком. Поводом для знакомства послужило увлечение молодого человека египтологией, о чем свидетельствует написанная им книга…

Банколен вдруг умолк, непонятно почему. Все мы позабыли о присутствии все это слышавшего аль-Мулька, прижавшегося к стене. Толбот, видно, почувствовал что-то неладное и поспешно спросил:

– Откуда, по-вашему, сэр Джон узнал про потайной номер?

– От Тедди, по всей вероятности. Может быть, Тедди, блуждая, наткнулся на дверь. Точно, конечно, не могу сказать.

– Еще один, последний вопрос, – заключил Толбот. – Насчет тени, которую мистер Доллингс видел вечером в тумане…

– Вы получите объяснение, – сказал Банколен, – если посмотрите на игрушку. Помните жуткую тень в свете камина на стене гостиной? То же самое видел Доллингс на оконной ставне, когда кто-то поднимался по лестнице с повешенной деревянной фигуркой в руке. Кстати, инспектор, – подался он вперед, – это еще одно свидетельство против сэра Джона Ландерворна. Как вы понимаете, Доллингс видел тень здесь, в окне нижнего этажа, которое выходит в переулок. Надо ли напоминать, что дальний номер на первом этаже занимает сэр Джон?

– Боже милостивый! Если бы мы сразу поняли!…

– Все мгновенно прояснилось бы? – бросил Банколен, откинувшись на спинку кресла. – Да. В этом и есть вся суть. Сэр Джон допоздна засиделся, старательно изготовляя игрушку, удовлетворенно посмеиваясь над своей «визитной карточкой»…

Для меня это было решающим доказательством, что убийца – сэр Джон Ландерворн. Наконец, последним свидетельством оказался тот факт, что из всех обитателей клуба только его номер находится рядом с этим. Из его комнат можно выйти на черную лестницу. Только он имел возможность никем не замеченным попасть в потайной номер. Мог по своей частной лестнице попасть куда угодно.

– Еще одно, – вставил я. – Кто-то в час ночи постучал в дверь дома мадемуазель Лаверн и оставил визитку…

– По-моему, это был Тедди, – ответил детектив. – Если я правильно помню, карточка была запачкана кровью, видимо, когда он сидел рядом с мертвым шофером. Вполне возможно, что он выполнял раньше полученное указание сэра Джона сунуть карточку под дверь, оставив где-то мертвого шофера. Тедди, возбужденный поездкой в машине, должно быть, обо всем позабыл. Потом, подогнав лимузин в полночь к «Бримстону», вспомнил приказ и выполнил. Ему посчастливилось ни с кем не встретиться по дороге на Маунт-стрит; как вы знаете, он привлекает внимание. После того, как он привел обратно машину, и до того, как оставил под дверью визитную карточку, наверно, смыл с себя кровь, сменил одежду. Нельзя было ходить в таком виде по Лондону.

– Ребенок! – пробормотал Толбот. – Все это проделал ребенок!…

– Уверяю вас, он совсем не ребенок, – резко возразил Банколен. – Не обманывайтесь его внешностью. Ему, как минимум, двадцать пять лет. Конечно, ростом он всего четыре с половиной фута, но этого вполне достаточно для вождения автомобиля. Я знал во время войны одного водителя машины «Скорой помощи», которого было чуть видно в переднем окне, но он без единой оплошности водил тяжелые грузовики по дорогам, сплошь изрытым воронками от снарядов[27]. Вспомнив об этом факте, я задумался о подобной возможности.

Он протер глаза.

– Я изложил вам сложные рассуждения, джентльмены, и, по-моему, продемонстрировал каждый шаг. А когда мы узнали правду, она оказалась самой обыкновенной. От всех этих безумных поступков пострадали лишь несчастный детектив с простреленным сердцем и здоровенный шофер. Теперь господин аль-Мульк со своей очаровательной дамой могут – как это говорится в кино? – «с чистым сердцем и просветленной душой идти рука об руку к восходящему солнцу»…

Банколен медленно повернул голову с задумчивой зловещей улыбкой.

– Ну что ж, пусть идут, пока я не буду иметь удовольствие отправить одну в тюрьму за лжесвидетельство, а другого за убийство на гильотину.

Детектив неспешно поднялся. Во внезапно воцарившейся леденящей тишине прозвучал только скрип его кресла. Павшая на лицо тень резко обрисовала черты; в своем черном халате он как бы парил на фоне черно-золотой обивки, отбрасывая в свете газовых ламп рогатую тень. Косматые брови нависли над сверкавшими глазами… Аль-Мульк, скорчившись на оттоманке, сидел неподвижно, но в глазах все яснее читалось победное выражение.

– Вы так думаете? – тихо шепнул он. – Неужели вы так думаете?

– Сэр Джон Ландерворн накинул вам петлю на шею, – продолжал Банколен, словно не слыша. – Думаю, он собирался заставить вас наступить на эту ненадежную крышку люка, выпустив сначала кишки. Он заставил бы вас наступить на нее и провалиться вниз – видите? – на двадцать футов, чтобы петля сломала вам шею. Мы нашли бы вас повешенным, причем все улики были бы уничтожены… Вам не суждена такая живописная смерть, друг мой, но, уверяю вас, меня она вполне устраивает. Гильотина, мой друг, расправляется с шеями нисколько не хуже любой проволочной петли. От меня никогда в жизни не ушел ни один убийца, слышите? – говорил он ядовитым и вежливым тоном. – Поэтому я так старался вас уберечь. Поэтому так увлекся расследованием, чтобы вы не попали в руки Джека Кетча. Я хотел привезти вас в Париж, чтоб на рассвете вам выбрил шею самый модный цирюльник…

Аль-Мульк дрожал, но все еще испытывал безумное победное чувство. Проволочная петля громыхала об стену. Желтые глаза выпучились, он дергался на оттоманке, будто у него была еще одна пара рук и ног.

– Я вам скажу кое-что, – прохрипел египтянин. – Слушайте, вы… вы… – давился он словами, тыча в детектива пальцем. – Богом клянусь, вы меня не увезете! Знаете почему? Знаете? Меня чем-то тут опоили. Да! Меня связали. Да! Но вы знаете, что я сделал? Пока полоумный был тут, я почти освободился. Слышали, как я стучал? Слышали, как закинул веревку на дверь?…

Стук объяснился, но мы никакого внимания на это не обратили, глядя, как он задыхается, слушая его слова:

– Прежде чем убийца пришел и снова меня одурманил, знаете, что я сделал? Заманил сюда парня. Посулил золотой слиток, если он принесет документ… фотографию, тайно снятую Грэффином, когда я убил де Лаватера… – Английская речь египтянина становилась бессвязной, и он взял себя в руки. – Посулил слиток золота, если он ее бросит в топку камина, где раскалял кочергу, чтобы меня пытать. И он это сделал… сделал!

Аль-Мульк затрясся от смеха, с острой бородкой, дико растрепанными волосами, в запачканной рубашке…

– И теперь нет никаких доказательств! Я застрелил де Лаватера, а доказательств нет! Джека Кетча схватили… Теперь я свободен! Вы ничего не сможете доказать! Я свободен! Проклятие снято… Тут он вдруг что-то понял. На него снизошло фанатичное ослепительное озарение. – Проклятие, – пробормотал аль-Мульк, – проклятие не снято… – Всплеснул руками, победно пронзительно завопил: – Боги мертвы! Я их умертвил! Ра мертв! Анубис мертв! Мститель Сахмет мертв! Все боги моего народа мертвы, больше не будут меня преследовать! Умерли все боги Египта!

Он вскочил на ноги, сверкая глазами, брызжа слюной, крича на Банколена, закружился в какой-то безумной пляске. И сделал шаг вперед, наступив на крышку люка в полу. Все произошло мгновенно. Он испустил единственный крик. Палка переломилась, передо мной на секунду мелькнули вскинувшиеся костлявые руки, отвисшая челюсть. Люк громко захлопнулся, балка дрогнула, аль-Мульк провалился на двадцать футов в нижнюю комнату. Лишним был даже хруст сломавшейся в проволочной петле шеи… В сверхъестественной тишине эхом еще раскатывался его крик. Мы с Толботом шагнули к краю. Аль-Мульк, обмякнув, раскачивался со свернутой на плечо головой, прямо над зеленой лампой. Под ним лежал на столе свински пьяный Грэффин, тускло отсвечивала его лысая голова. Мы с содроганием отвернулись, слыша в жуткой тишине тихие веселые мелодичные звуки. Банколен с улыбкой напевал какой-то мотивчик.

Notes

[1] Следователь (фр.). (Здесь и далее примеч. пер.)

[2] Известное пугало из детских сказок, персонаж кукольного театра с участием Панча и Джуди, вешатель, олицетворение палача. Реальный Джек Кетч официально служил в Тайберне в конце XVII века. Тайберн – место в Лондоне, где в течение 600 лет, до 1783 г., совершались публичные казни.

[3] Пентонвилл – большая лондонская тюрьма, открытая в 1842 г.

[4] Вокзал (нем.)

[5] Трупное окоченение (лат.)

[6] Черт возьми! (фр.)

[7] Авиация сухопутных войск

[8] «Друри-Лейн» – лондонский музыкальный театр

[9] Здесь: образ жизни (фр.)

[10] Ну, вернемся к нашим баранам (фр.)

[11] Смешно, правда? Англичане такие забавные! (фр.)

[12] Злыдень, ублюдок (фр.)

[13] Мне было наплевать! (фр.)

[14] Ну! (фр.)

[15] Старина (фр.)

[16] Любовь (фр.)

[17] Смотрите-ка! (фр.)

[18] Шиллинг (англ. разг.)

[19] Перегородчатая эмаль с ячейками из припаянных к основе тонких металлических лент, заполненными цветными эмалями

[20] Правительственное Издательство в Лондоне, выпускающее официальные издания и литературу широкого профиля

[21] Дарнли, Генри Стюарт – второй муж королевы Марии Стюарт, убитый в результате заговора

[22] В здании Олд-Бейли в Лондоне находится Центральный уголовный суд

[23] Вот! (фр.)

[24] Герой одноименного романа Мэри Шелли. Ученый, создавший из неживой материи злобного монстра.

[25] Скрудж – бездушный скаредный делец из рассказа Диккенса «Рождественская песнь в прозе» (пер. Т. Озерской)

[26] Богиня неба в египетской мифологии, изображавшаяся с коровьими рогами

[27] По свидетельству, приведенному в «Воспоминаниях о мировой войне» лейтенанта К.С. Мелисса. (Примеч. авт.)

Content

Джон Диксон Карр
Тень убийства

Глава 1 Тень виселицы

Глава 2 Погоня за трупом

Глава 3 Гиблая улица

Глава 4 Женщина из «Пещеры Аладдина»

Глава 5 Мистер Джек Кетч

Глава 6 Повесившийся самоубийца

Глава 7 Стук в ночи

Глава 8 Синие печати

Глава 9 «Убийство, как вид изящного искусства»

Глава 10 Царь, увенчанный диадемой

Глава 11 Свет на лестнице

Глава 12 Веселый убийца

Глава 13 Браслет с бирюзой

Глава 14 Указующая перчатка мертвеца

Глава 15 Улица повешенного

Глава 16 Повернув ручку двери…

Глава 17 Лицо убийцы

Глава 18 Наручники

Глава 19 Люк эшафота в конце концов открывается

Notes