Андрей Калганов

Родина слонов

От автора

В этой книге нет ни слова правды, впрочем, нет и откровенной лжи, или почти нет. Действие разворачивается в разных краях, но большей частью на Полянщине. Летописи умалчивают о том, что творилось в восьмом веке на территории дружественной Украины. (Автор склонен думать — творилось, что и обычно.) Стало быть, не врем, раз документов нет. Но и правду не говорим по тем же причинам.

Что до слонов... так кто их знает, может, и были они хищниками в восьмом-то веке.

И еще: я не знаю, останется ли мой герой в живых. Я просто рассказываю его историю.

PS

В романе авторская хронология: за Годом Смуты следует Год Ожидания, а за ним — Год Нашествия. Именно так, а не иначе.

С пожеланием нескучного чтения,

Андрей Калганов

Часть I

ПУТЬ В КАГАНАТ

Глава 1,

в которой бедняк по имени Хосхар находит в степи удачу

Весна Года Ожидания. Хазарские степи. Курень Бурехана

Мал человек, а степь беспредельна, что может человек без коня? А тем более такой бедняк, как Хосхар.

Если бы у Хосхара был настоящий конь, а не старая кляча, годная лишь на то, чтобы таскать тюки с поклажей, если бы у Хосхара была острая сабля, разве не стал бы Хосхар знатным воином, как его брат Ахыс? Разве не добыл бы клинком Хосхар славы, как Ахыс? Разве не приблизил бы тогда Хосхара сам великий и непобедимый полководец Силкер-тархан, не сделал бы десятником в своей личной тысяче, прозванной за доблесть Яростной?

Но почести и слава достались Ахысу, потому что тринадцатилетняя Хатун, дочь Ахыса, приглянулась Бурехану, и он дал Ахысу за нее и коня, и саблю, и добрый саадак с тугим луком и меткими стрелами, и еще богатый халат. Получив все это, Ахыс направился в Итиль — туда, где живут хакан и знатные ханы, и отыскал свою удачу.

У Хосхара же не было дочерей.

И Ахыс сделался воином и стал привозить из походов богатую добычу. Большим человеком стал Ахыс. Его юрта была устлана коврами, в казане всегда кипела жирная мясная похлебка, три его жены жили в довольстве, а пятеро невольников-славян работали, не зная продыху.

А Хосхар... Хосхар пас овец Бурехана на хромоногом мерине, которого дал ему хан.

Хосхар тяжко вздохнул и нехотя вылез из-под овечьих шкур. Пора выгонять скот из отавы[1].

В юрте было зябко — огонь почти потух. Хазарин подбросил овечьих катышков, и язычки пламени вновь заплясали, осветив утлое жилище.

Войлоки, покрывающие решетчатые стены юрты, были столь старыми, что местами сквозь них просвечивали начинающие бледнеть поутру звезды. Хосхар вздохнул и посмотрел на спящую жену.

Что стало с его маленькой нежной Юлдуз? Какой злой дух превратил прекрасный цветок, ласкающий взоры, в высохший ковыль? Лицо изборождено сеткой морщин, руки огрубели от ежедневной работы. Еще несколько весен — и цветок Юлдуз совсем увянет.

Пятеро сыновей Хосхара посапывали, прижимаясь друг к другу, как щенята. Как-то сложится их судьба? Пощадит ли их жизни колючий степной ветер?

«Ай-валяй, — простонал Хосхар, — неужели Всемогущий Тенгри навсегда отвернулся от меня? Почему он благоволит не ко мне, а к моему брату Ахысу?»

Растолкал старшего сына Чогара и вместе с ним потихоньку вышел из юрты.

* * *

В этом году зима выдалась небывало суровая — с лютыми морозами и нежданными оттепелями. Временами снега наваливало столько, что можно было утонуть в нем. А когда он таял и после вновь ударяли морозы, прочный наст сковывал землю. Овцам и коням было трудно копытить корм, и много скота полегло.

Едва повеяло весной, хазарские роды покинули место зимовья, расположенное на берегах великой полноводной реки Итиль, и направились в степи. Столица Каганата тоже опустела. Знатные ханы, проводившие время в пирах и иных увеселениях, приказали свернуть юрты и присоединились к своим родам.

Хосхар мерно покачивался в седле. Мысли текли вяло, неторопливо, так же как ступал его хромой конь. Блеяли овцы, раздавалось звонкое тявканье пастушьих собак. То и дело слышались выкрики Чогара, подгоняющего овец. Чогар шел позади стада, помогая отцу.

Хосхар затянул медленную нескончаемую песню: весна уже в силе — степь оделась зеленым нарядом, от копыт его коня спасаются суслики и мыши, по бесконечной равнине скользят утренние лучи солнца, ветер холодит лицо... Скоро отара дойдет до Змеиного ручья, прозванного так потому, что он извивается и петляет по степи, как змея. Там трава особенно сочная, налитая. Если пасти овец у этого ручья, они быстро нагуляют вес и Бурехан будет доволен.

«Может быть, — подумал Хосхар, перестав петь, — Бурехан даст еще трех овец за мою работу, тогда присоединю их к тем трем, которых он мне дал прошлой осенью. И у меня будет целых шесть овец! Юлдуз их острижет и сваляет из шерсти войлоки. Юлдуз сделает много овечьего сыра, и мы станем жить в сытости».

Хосхар вновь затянул песню: он кочевал только милостью Бурехана, Бурехан давал коней и несколько повозок для того, чтобы Хосхар мог перевозить семью и нехитрый скарб с одного стойбища на другое, Бурехан пожаловал Хосхару трех овец, Бурехан дал Хосхару длинную камышину — легкое копье с острым наконечником и длинный хлыст, чтобы Хосхар мог отгонять волков от отары. Добрый, могущественный Бурехан! Пусть его скот хорошо набирает вес, пусть зимой у его овец будет много корма! Если бы не доброта Бурехана, Хосхар с семейством остался бы на берегах Итиля, возделывал бы землю и ловил рыбу, как другие бедняки. И жизнь Хосхара стала бы горькой, потому что забыл бы Хосхар вольный степной ветер.

* * *

Овцы дошли до Змеиного ручья и разбрелись, пощипывая траву. Пастушьи собаки бегали вокруг отары, зорко следя, не объявятся ли волки. Этот день ничем бы не отличался от предыдущих, если бы... Чогар не наткнулся на лежащую без сознания девушку и не позвал отца.

Девушка была едва жива — на руках и лице ссадины, длинные черные волосы спутаны, как у колдуньи. Грудь тяжело вздымалась, лицо горело. Похоже, у нее был жар. Губы, сухие и воспаленные, что-то шептали.

Хосхар спрыгнул с коня, приложил ухо почти к самым ее губам и не понял ни слова. Язык был незнакомым. И то, что девушка оказалась чужестранкой, степняка очень обрадовало.

— Ой-е! — воскликнул Хосхар. — Всемогущий Тенгри послал нам удачу! Теперь у нас будет рабыня!

— Это большая радость, отец! — сказал Чогар, поедая глазами находку.

Девчонка была одета в странные, но явно очень дорогие одежды. Вокруг бедер обернут сильно изодранный длинный лоскут шелковой материи с затейливыми цветами, плечи и грудь прикрывала накидка из мягкой красной ткани. Хосхар дотронулся до нее и тут же отдернул руку — словно кто-то ужалил. Степняк удивленно посмотрел на ладонь. Наверное, девчонка давно не мылась, вот в одежде и кишит гнус. На ногах девчонки были светлые сандалии, ремешки завязаны на голени. Такие сандалии привозили ромейские купцы для наложниц знатных ханов.

От мысли, что какой-нибудь хан может предъявить права на находку, Хосхара бросило в жар. Он тяжело задышал и дрожащими руками принялся раздевать девчонку. Сейчас все выяснится. Если она чья-нибудь рабыня, на теле должно стоять тавро.

Что это было за тело! Хосхар цокал языком, часто облизывал губы. Молодое, стройное. Грудь упругая, с маленькими сосками. Кожа золотистая, нежная...

«Она не рабыня, — подумал Хосхар, осмотрев девчонку, — руки у рабыни должны быть грубыми, а на теле должно быть тавро. Но она я не наложница. Будь у какого-нибудь хана такое сокровище, он бы его не потерял. Значит, девчонку у меня никто не отберет. Значит, она будет моей».

Если бы жизнь его новой рабыни не висела на волоске, разве совладал бы Хосхар с желанием? Он мужчина, а мужчина имеет право овладеть невольницей, когда того захочет. Разве не позволил бы Хосхар вкусить наслаждения и своему старшему сыну Чогару? Но их страсть убила бы рабыню. И Хосхар решил!

— Присмотришь за отарой, — сказал он Чогару, — а я отвезу девчонку к моей жене — твоей матери.

— Я покорен тебе, — сглотнув слюну, проговорил Чогар.

Хосхар положил драгоценные одежды в седельную суму, перекинул рабыню через седло, прикрыл своей овчинной безрукавкой, чтобы не замерзла, я повел коня к родной юрте.

Нет, не рабыню везет Хосхар — наложницу. Теперь у Хосхара, как у самого Бурехана, будет наложница. Хосхар решил!

Глава 2,

в которой Светка пытается понять, где она оказалась, и делает неправильный вывод

Весна Года Ожидания. Хазарские степи. Курень Бурехана

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась степь. Стояло раннее утро. Из-за горизонта медленно выползало огромное солнце. Светка прислушалась. Издалека доносились собачий лай, блеянье овец, гортанные выкрики пастухов. Она попыталась встать, но лишь приподнялась на локте и вновь упала на влажную от росы траву. «Как я, черт возьми, здесь очутилась?» — подумала, проваливаясь в полузабытье. Воспоминания нахлынули на нее. После разгрома Пасеки — секты, сколоченной одним мерзавцем, — Светка с неделю пряталась по чердакам и подвалам во славном городе Пскове, пока не улеглась шумиха. А потом, как и планировала, добралась до родной деревеньки, открыла двери дома, в котором раньше жила, забрала документы и кое-какие деньги.

Отчим был большой шишкой в секте. И за его домом приглядывала милицейская «наружка» — на предмет выявления связей. Но о «наружке» Светка узнала только на обратном пути, когда поняла, что за ней увязался «хвост». На проселок менты не выходили, прятались за деревьями, следуя параллельным курсом.

Будто бы ничего не замечая, Светка спокойно шагала по проселку. Она рассудила, что, если бы хотели, давно уже повязали. А раз не повязали, значит, желают выяснить, куда она идет и зачем. Вот и пусть выясняют.

Неспешным шагом она дошла до Пагорей. Рослых деревьев здесь почти не было — постарался пожар, бушевавший в восьмидесятых. Зато разросся такой малинник, что в нем можно было утонуть, как в море. В малинник Светка и нырнула.

За Пагорями начинался дремучий лес. Надо только продраться сквозь кусты, добежать до буераков, а там ее уже с собаками не сыщешь. Известными ей одной тропами Светка выйдет на большак. Поймает попутку и исчезнет на необъятных просторах родины.

Ей кричали, чтобы остановилась, стреляли в воздух. Светка бежала, не разбирая дороги, не обращая внимание на ветви, хлещущие по лицу. Только бы оторваться!

Кажется, у самой границы Пагорей оступилась и полетела в невесть откуда взявшуюся яму. А потом... потом Светка очутилась в степи.

* * *

Во второй раз Светка очнулась под ворохом овечьих шкур, в полутемном жилище. Через отверстие в крыше лился тусклый свет. Посреди жилища горел очаг, над которым на трех железных ногах стоял почерневший от копоти казан. Женщина в наряде, напоминающем монгольский — стеганый темно-синий халат, войлочная безрукавка, сапожки из мягкой кожи, — помешивала в казане дымящееся варево.

Женщина бросила на Светку неприветливый взгляд и, заметив, что та пришла в сознание, приказала, подкрепив слова жестом:

— Поднимайся и помоги мне.

Светке на миг показалось, что она перенеслась на два года назад. Тогда истфак Петербургского государственного университета организовал на военном полигоне ролевую игру «Степь». Чтобы студенты прочувствовали быт и нравы древних кочевников.

И Светка прочувствовала. Ходила в национальных монгольских одеждах, жила в юрте, варила плов, доила кобылиц и говорила на древнетюркском, выученном ради поездки на спецкурсах.

Сейчас она вновь очутилась в юрте, вновь услышала тюркскую речь. Только вот чуяло сердце — университет здесь совершенно ни при чем.

Светка кивнула и, преодолевая слабость, откинула овечьи шкуры, встала. На ней был стеганый халат, темно-синий, как и на хозяйке, только весь в заплатах и подвязанный не тонким кожаным ремешком, а обыкновенной веревкой. Войлоки, покрывающие пол юрты, были очень старыми, и девушка зябко поежилась, ощутив босыми ступнями, как от земли тянет холодом.

— Девчонка, должно быть, сбежала от какого-нибудь хана или бека, — ворчала женщина, — у него юрта наверняка была устлана драгоценными коврами, и ее ногам было тепло и мягко. Руки у девчонки изнеженные, без мозолей, не то что у тебя, Юлдуз. Разве такими руками поставишь юрту, разве такими руками острижешь овцу? Эта бездельница, наверное, только и умеет, что соблазнять чужих мужей. Ай-валяй, мой глупый муж нашел себе забаву, а тебе, Юлдуз, — обузу. Придется тебе, Юлдуз, делать за нее работу, пока она ублажает Хосхара. Придется учить языку Ашина, чтобы она могла шептать слова любви моему Хосхару. Ай-валяй, привез из степи Хосхар твою смерть, Юлдуз.

«Вот дура, — чуть не сорвалось у Светки, — да нужен мне твой Хосхар тысячу лет!»

Она мысленно досчитала до десяти, глубоко вздохнула и... решила принять правила непонятной игры, в которой участвовала помимо воли. Женщина очень напоминала сумасшедшую, а с сумасшедшими, как известно, не спорят. Себе дороже!

— Все ли благополучно? — опустив взгляд, поприветствовала она хозяйку.

Та не ответила на приветствие, что по степным законам считалось страшным оскорблением.

— Мой муж Хосхар, который привез тебя из степи на спине своего коня, говорил, что ты не знаешь нашего языка. Разве мой муж обманул меня? — Голос женщины звучал подозрительно, и Светка поняла, в каком обмане подозревается Хосхар.

«Похоже, мне не рады, — усмехнулась девушка, — ничего удивительного — обыкновенная бабья ревность».

— Ваш досточтимый муж прав: я чужестранка и плохо знаю язык потомков Ашина, — не поднимая глаз, проговорила Светка на тюркском. — Я благодарна за гостеприимство.

— Что ты умеешь делать?

— Я умею доить кобылиц.

— У нас нет кобылиц, — проворчала женщина. — У нас есть старая коза со свалявшейся шерстью. И две овцы. Две, потому что мой глупый муж третью прирезал, сказав, что должен принести жертву великому Тенгри за то, что тот послал ему тебя. Мясо этой овцы мы едим уже девять дней, тебя же я поила мясным отваром, пока ты металась в бреду, чтобы ты не умерла. И еще у нас есть пятеро сыновей, которые постоянно голодны и которые, как и их отец, станут пасти скот Бурехана, когда вырастут, потому что мы бедны и не сможем им дать коней, не сможем снарядить их, как подобает снаряжать воинов. А теперь еще появилась ты... И тебя тоже надо кормить. А когда ты родишь ребенка моему глупому мужу, ребенка тоже придется кормить. Ай-валяй, почему ты не пропала в степи? Зачем мой глупый муж приказал выходить тебя?

«Очень мило! — подумала Светка. — Значит, какой-то ненормальный пастух, воображающий себя древним тюрком, привез меня в юрту и теперь собирается сделать наложницей. И, судя по всему, мое согласие не требуется!» Еще свербило, как она оказалась в степи. «Потеряла сознание, очнулась — степь. — Ничего более умного в голову не приходило. — Да какая теперь разница? Надо выкручиваться, а не размышлять что да как».

Женщина строго посмотрела на Светку.

— Иди за мной, — сварливо сказала она и, откинув полог, вышла из юрты. — Вон — отава. Принеси катыши, чтобы было что бросить в очаг.

«И полей сто розовых кустов по дороге», — невесело усмехнулась Светка.

* * *

Раз великий Тенгри снизошел до ничтожного Хосхара, послал ему удачу, значит, надлежит принести Тенгри жертву. Так рассудил Хосхар.

И зарезал овцу. Лучшую ее часть — голову — Хосхар бросил в огонь и долго плясал вокруг него, славя Тенгри. А все оставшееся отдал Юлдуз, чтобы жена варила мясо в казане.

Жертва пришлась по вкусу повелителю степи — через девять дней рабыня очнулась и стала помогать Юлдуз. Прошло еще несколько дней, и Хосхар начал подумывать о том, не настало ли время насладиться новой наложницей, ведь она уже достаточно окрепла, чтобы спать с мужчиной.

Хосхар хотел зарезать вторую овцу под тем предлогом, что нужно отблагодарить Тенгри, и еще Хосхар хотел развязать бурдюк с кумысом. Кумыс пожаловал Бурехан за верную службу еще прошлой весной, а Юлдуз, да продлит ее годы Всемогущий Тенгри, сохранила благородный напиток. Наверняка кумыс приобрел особенную крепость, хотя и стал кислым, противным на вкус. Жена так зашипела на Хосхара, что он не решился на первое, а второе исполнил тайком, словно вор.

Ай-валяй, зачем Хосхар отправился пасти отару Бурехана, прихватив бурдюк? Зачем не осушил его у себя в юрте, восславив Всемогущего Тенгри? Зачем послушал глупую женщину и не зарезал овцу? Тенгри, конечно же, прогневался и наказал его — пока пьяный от кумыса Хосхар спал вдали от юрты, у копыт хромого мерина, волки зарезали пять овец из отары Бурехана и двух отощавших за зиму собак. Остальные же псы, поджав хвост, убежали в курень. Такого никогда не случалось! И Хосхару пришлось отдать рабыню в уплату за овец.

И Хосхар решил, что никогда больше не послушает женщину, а тем более свою глупую жену.

Глава 3,

в которой купец по имени Умар встречает свою покойную невесту, и она убеждает его стать халифом

Весна Года Ожидания. Хазарские степи. Курень Бурехана

Бурехан полулежал на мягком персидском ковре, потягивал кумыс из серебряной пиалы и затуманенным взором наблюдал за танцем гибкой, словно змея, невольницы. Две обнаженные рабыни обвивали хана, ласкали, пробуждая страсть.

Рядом с ханом на белом войлоке, предназначавшемся для почетных гостей, скрестив ноги, сидел человек в пестром арабском халате и белоснежной чалме. Взгляд у человека был колючим и настороженным, а пальцы быстро перебирали большие жемчужины, нанизанные на длинную нить. Подле гостя на низком столике из панциря черепахи стоял дорогой кальян, серебряный сосуд которого был богато украшен затейливой чеканкой, а трубка в форме головы льва вырезана из слоновой кости.

Пресытившись ласками, Бурехан приказал наложницам удалиться и обратился к гостю:

— Чем отягощено сердце моего друга Умара? — Толстые губы Буре искривились в улыбке. — Мой неутомимый Умар даже отказался от наложниц. Ай-ай, такого с Умаром никогда не случалось. Мой веселый друг Умар даже отказался от доброй чаши кумыса. Такого с Умаром тоже не случалось. Что произошло с Умаром? Отчего птица-печаль свила гнездо у него в сердце?

— В халифате неспокойно, — вздохнул Умар. — Абассиды повсюду ищут слуг прежнего халифа. Сердце Умара обливается кровью.

Хан вновь посмотрел на танцовщицу:

— К чему печалиться о том, чего нельзя изменить. Хочешь, я дам ее тебе. И печаль уйдет из твоего мудрого сердца.

Человек поднял темные, напоминающие маслины глаза и тихо произнес:

— Твоя мудрость велика, могущественный Бурехан, но то, что ты предлагаешь, — неприемлемо.

Бурехан засмеялся и, взяв виноградину с большого бронзового подноса, с хрустом раздавил зубами:

— С каких это пор ты стал праведником, мой женолюбивый Умар?

Человек в чалме сверкнул глазами:

— С тех самых пор, мой щедрый Бурехан, как караван Умара стал оставлять у тебя лучшие товары, а верный слуга Аллаха Умар — лишаться дохода.

Буре взял с блюда, стоявшего возле него, баранью лопатку и принялся есть, громко чавкая и обливаясь жиром. Насытившись, он отшвырнул обглоданную кость и вытер руки о шелковый халат, такой дорогой, что за него можно было купить целую отару:

— Мой достопочтенный друг Умар хочет сказать, что Буре когда-нибудь обманывал его?

— Честность Бурехана известна всем, — проворчал купец. — Бедный Умар только хотел сказать, что порой могущественный Бурехан бывает чересчур щедр.

— Это так, — подтвердил Буре, — продолжай.

— Ничтожный Умар не заслуживает твоей щедрости и предпочитает говорить о деле.

Бурехан милостиво кивнул:

— Говори!

— Этот кальян и драгоценный столик, на котором он стоит, обойдутся тебе в сто арабских дирхемов.

Хан отхлебнул кумыса и укоризненно покачал головой:

— Ай-ай, какой жадный стал мой друг Умар. Сто дирхемов за такую мелочь, как кальян и столик! Аи, как нехорошо!

Перестав перебирать жемчужные четки, араб пылко произнес:

— То, что я привез тебе, стоит намного дороже, но помня о нашей дружбе, я не стал задирать цену. Кальян и столик принадлежали последнему омейадскому халифу. — Купец помолчал, чтобы хан оценил услышанное. — И если ты отказываешься дать за них хотя бы то, что я прошу, что ж, Умар отправится к беку Обадии и продаст ему кальян и столик в два раза дороже.

Бурехан отрезал от бараньей головы, лежащей на отдельном подносе, ухо и принялся жевать:

— Поклянись Аллахом, что все привезенное тобой действительно принадлежало халифу.

Купец взял виноградную гроздь и отщипнул несколько виноградин:

— Разве мой великий друг больше не верит Умару? Хан отрезал второе ухо от бараньей головы, чавкая, произнес:

— Разве я обидел тебя, что ты так говоришь?! Или мой язык источает яд, как жало змеи? Крупной сделке надлежит совершаться при свидетеле. Пусть нашим свидетелем станет твой бог!

— Я клянусь Аллахом и его пророком Мухаммедом, что это так. Да падет на меня проклятие, если я обманул тебя!

— Этого достаточно, — сказал Бурехан, — ты получишь все, что просишь.

Умар прижал руку к сердцу:

— Ты принял мудрое решение, мой дальновидный друг, все знатные ханы будут завидовать, узнав, какое сокровище появилось у тебя, их уважение возрастет.

— Ты много для меня сделал, и я благодарен тебе, — сказал Бурехан и тоже прижал руку к сердцу. — В знак признательности я хочу, чтобы мы испили кумыса из одной чаши!

— Разве достоин ничтожный странник такой чести? Буре сел рядом с купцом, обнял его:

— Конечно, если Бурехан так решил.

Купец вновь начал перебирать четки. Сердце Бурехана отсчитало не менее ста ударов, прежде чем Умар вновь заговорил:

— Позволь мне не пить кумыса, — голос купца немного дрожал, — от твоего кумыса я теряю рассудок.

Бурехан удивленно посмотрел на гостя:

— Почему ты говоришь так? От кумыса никто не теряет рассудок. Разве твой друг Буре, каждый день пьющий кумыс, безумец?

Купец вскочил и принялся ходить по юрте. Буре с любопытством наблюдал за гостем.

— Ты знаешь, Бурехан, — быстро говорил араб, — что я люблю кумыс.

— Так... — согласился Буре. — И еще я знаю, что ты особенно любишь молодой кумыс, а этот как раз вчера поспел.

— Перестань, Буре, перестань, — воскликнул Умар, — не будь так настойчив.

— Я вовсе не настаиваю, — усмехнулся Бурехан, — но кумыс действительно хорош.

Хан отхлебнул из пиалы и причмокнул от удовольствия.

— Я знаю, что если напьюсь кумыса, то опять уеду от тебя ни с чем, мой щедрый друг Бурехан. У меня только и останется, что пара верблюдов... и еще твоя наложница... та, что танцует для нас... Буре укоризненно поцокал языком, но потом рассмеялся:

— Я, видит Всемогущий Тенгри, никогда не обманывал тебя, а только потворствовал твоим слабостям, чтобы доставить тебе удовольствие.

— Наверное, это действительно так! — воскликнул Умар, с обреченным видом усаживаясь на белый войлок. — Но прошлой весной я оставил у тебя половину каравана, а взамен получил наложницу, которая от меня вскоре сбежала, и десять арабских дирхемов, половину из которых у меня отобрали хазарские воины в уплату торговой подати. Почему так случилось?

Бурехан усмехнулся:

— Видимо, ты был слишком груб с наложницей и недостаточно почтителен с воинами.

— Почему я получил так мало за те огромные сокровища, что отдал тебе?! — воскликнул араб.

— Так ты ничего не помнишь? — удивился Бурехан. Купец промолчал.

— Что ж, я расскажу. В прошлый раз, после того как я оказал тебе честь возлиянием кумыса, после того как ты насладился моей наложницей, ты стал умолять отдать тебе эту наложницу, хотя знал, что я очень дорожу ею. Это великая дерзость, Умар. Но я не прогневался и дал то, что ты хотел, потому что ты сказал: это твоя покойная невеста Абаль — Дикая Роза — вернулась и приняла облик наложницы... А теперь ты обвиняешь меня за то, что я брал в уплату твои товары?! Разве не ты сам их предлагал, ползая передо мной на коленях? Разве полкаравана — великая плата за любимую невесту? Ай-ай, как нехорошо, мой несправедливый друг, как нехорошо. Я оказал тебе милость, а теперь ты упрекаешь меня.

— А в позапрошлый раз, когда я оставил у тебя трех чистокровных арабских скакунов, — подозрительно проговорил Умар, — ко мне тоже являлась моя невеста?

— Дай припомнить. — Бурехан наморщил лоб. — Да, в тот раз к тебе тоже явилась невеста. Разве три аргамака большая цена за возлюбленную?

Купец вдруг побледнел и прошептал:

— Я все вспомнил, хвала Аллаху...

Он закрыл руками лицо и принялся раскачиваться:

— О всемогущий Аллах, зачем ты лишил меня памяти, зачем позволил моим глупым словам ранить доброе сердце моего достопочтенного друга. — Умар убрал руки от лица, и Буре увидел, что по щекам араба текут слезы. — Прикажи вышвырнуть ничтожного Умара из твоей юрты, мой великодушный Бурехан, прикажи доблестным воинам отрезать мой зловонный язык.

— Я этого не сделаю, — проговорил Бурехан.

— Коран запрещает пить вино, — дрожащим голосом продолжил Умар, — но ничего не говорит о кумысе. Поэтому я не знал, что он вреден для правоверного, когда попробовал первый раз... Я не знал, мой почтенный друг, что степной напиток воскрешает мертвых... Прости, что оскорбил тебя недоверием.

— Разве плохо, что ты вновь увидел свою Абаль?! — воскликнул Бурехан. — Разве Аллах не оказал тебе милость, мой недальновидный друг Умар, когда вернул любимую жену в новом обличий?

Араб распластался перед Буреханом, произнес:

— О, это слова мудреца! Но ты не знаешь, что помимо Абаль ко мне являлись демоны, они терзали меня, желая убить.

— Я прикажу шаману окурить твою юрту священными травами, и демоны не войдут к тебе!

— О, как ты мудр! — воскликнул купец. — Но достаточно ли силен твой шаман?

Бурехан поджал губы:

— Ты вновь оскорбил меня недоверием, Умар, ай-ай, почему я терплю все это? — Буре хлопнул в ладоши и гаркнул: — Эй, раб, живо унеси бурдюк, мой друг не желает пить кумыс!

— Нет-нет, постой! — возопил Умар, и Буре жестом остановил раба. — Я вновь сказал глупость. Конечно же, твой шаман справится со всеми демонами! Прости своего недостойного друга, могущественный Бурехан! — Араб положил руку на рукоять кинжала, заткнутого за пояс. — Иначе я убью себя оружием, с которым, в знак особой милости, ты позволил мне пересечь порог твоей юрты!

— Нет причин проливать кровь, — проворчал Буре, — я прощаю тебя, Умар. Твой караван прошел много фарсахов[2], и твой разум покрылся дорожной пылью. Так смоем ее добрым кумысом!

Буре приказал наполнить пиалу, и раб сделал это.

— Пусть твои верблюды не знают усталости, мой друг Умар, — произнес хан все еще обиженным тоном.

Хан осушил пиалу, щелкнул пальцами — и раб опять наполнил. Буре протянул ее гостю. Тот жадно схватил пиалу и осушил залпом, даже не произнеся приличествующее пожелание. Раб вновь налил кумыса. Бурехан взял пиалу из рук Умара, сделал глоток и вернул гостю:

— Пусть удача сопутствует тебе.

— Пусть в зиму будет достаточно корма для твоего скота! — поспешно ответил купец и выпил кумыс.

Буре дал знак, и раб с поклоном удалился.

— Я сам попотчую тебя, мой дорогой друг! — Хан хлопнул в ладоши и крикнул танцовщице: — Эй ты, подойди к моему гостю, танцуй для него.

Танцовщица приблизилась к Умару и принялась извиваться, словно змея. Глаза купца подернулись поволокой, на лице расцвела глуповатая ухмылка. Он схватил девушку за бедра и с жадностью прижал к себе:

— Ты будешь моей, сочный персик!

Пока Умар был занят танцовщицей, Буре наполнил пиалу кумысом, а затем извлек из-за пазухи кожаный мешочек, споро его развязал и изрядно насыпал белого порошка. Спрятав мешочек обратно за пазуху, помешал в пиале пальцем:

— Я отдам рабыню тебе, как и обещал, но у нас еще полон бурдюк...

Умар с сожалением отпустил танцовщицу, вернулся на свой войлок и, запинаясь, произнес:

— П-пусть шерсть твоих овец будет мягкой и п-пре-красной, как шелк.

Пиала опустела.

— Эй, раб, — крикнул купец, — еще кумыса!

— Раб ушел, — мягко напомнил хан, — я сам наполню пиалу.

На сей раз хан не стал доставать мешочек — с порошком надо быть осторожным, он может убить. Умар принял пиалу.

— Пусть твой скот хорошо поправится за лето! — проговорил он и принялся опрокидывать одну пиалу за другой, напрочь забыв о хозяине.

«Мой скот нагуляет тело и без твоих пожеланий, — думал Бурехан, слащаво улыбаясь Умару, — а вот ты лишишься и всех своих товаров, и всех вьючных животных. И танцовщица мне в этом поможет».

Хан питал слабость лишь к трем вещам: кровавой сече, своему молочно-белому скакуну и женщинам, неукротимым, как дикие кобылицы. Танцовщица по имени Дженита, судя по той страсти, которая угадывалась в каждом движении, и гневе, сверкавшем в ее глазах, была как раз из таких.

«Не зря простил Хосхару пять овец, — думал хан, поглядывая на Умара. Зрачки у купца были как у ночной птицы, — Тело этой невольницы способно доставлять великое наслаждение. Жаль отдавать такую кобылку, не объездив. Но ни одна рабыня не стоит целого каравана...»

Он поманил невольницу. Та, приблизившись, опустилась на колени. Буре с трудом удержался, чтобы не рвануть ее к себе и не удовлетворить вдруг разгоревшуюся страсть. Нет, не сейчас и не с ней. У Буре много рабынь, но всех их хан уже перепробовал и ни одна не сойдет за невесту Умара... Раздавил зубами еще одну виноградину и медленно скользнул взглядом по девушке. Сердце взорвалось, как бубен шамана. На ней не было ничего, кроме двух грубых кусков материи, прикрывавших грудь и бедра. Проклятая девка, пусть только не исполнит приказа, уж хан с ней натешится...

Он взял невольницу за подбородок и заставил поднять голову. Увидев, какой ненавистью вспыхнули глаза девушки, засмеялся:

— Ай-ай, как нехорошо. Ты должна любить своего господина.

— Я выполню все, что прикажет господин, — потупилась рабыня.

— Это хорошо, но сперва ты доставишь удовольствие моему другу Умару.

Буре отпустил подбородок девушки и, отхлебнув кумыса, хлопнул в ладоши. В юрту тут же вошли два рослых воина в легких доспехах, поклонились, прижав правую руку к сердцу, и замерли, ожидая распоряжений.

— Отнесите достопочтенного Умара в юрту, предназначенную для почетных гостей. Дайте ему бурдюк кумыса и пиалу побольше.

— Два бурдюка мне... — икнул Умар.

— Дадите достопочтенному Умару два бурдюка кумыса, — тут же согласился Бурехан, — да смотрите, чтобы кумыс был отменный.

Воины подхватили Умара под руки и поволокли прочь, из юрты.

— Я люблю кумыс, — бормотал Умар, — правда, у меня от него пучит живот и наутро болит голова, но, видно, на то воля Аллаха...

Буре подождал, пока за Умаром перестанет колыхаться полог, и обернулся:

— Твой прежний хозяин Хосхар сказал, что ты не познала мужчины? Это так?

Девушка потупилась:

— Да, господин.

Бурехан облизал губы и подозрительно прошипел:

— А откуда он узнал про это? Рабыня зарделась:

— У него есть жена. Наверное, пока я была в беспамятстве...

Буре расхохотался:

— Это похоже на правду! Она подбивала Хосхара тебя продать? Говорила, что за нетронутую рабыню можно много выручить?

— Все так, господин...

— Плутовка Юлдуз никогда не терпела соперниц, — задумчиво произнес Буре, — когда-то я наслаждался ее телом... А глупый Хосхар до сих пор не знает, почему я оказал ему милость, позволив пасти моих баранов... Что ж, видно, духи степи милостивы к Юлдуз. За тебя я и впрямь отдал пять баранов. — Внезапно хана посетила неприятная догадка, и губы его искривились. — Юлдуз могла солгать мужу, чтобы избавиться от тебя. Если твой цветок уже сорван, клянусь, я велю отдать тебя нукерам, а когда они обессилят, сдеру с тебя шкуру! А Хосхара заставлю жрать конский навоз, перед тем как ему сломают позвоночник! — Хан приблизил лицо вплотную к лицу рабыни. — Когда Умар будет метаться в горячке, отбиваясь от демонов, верный человек из стражи позовет тебя и даст белые одежды. Ты войдешь к арабу в белых одеждах и скажешь, что тебя послал всемогущий Аллах, что ты его покойная возлюбленная Абаль в новом обличье. Сделай так, чтобы он умолял твоего хана продать тебя.

— Будет исполнено, господин.

— И запомни, — хан сурово нахмурил брови, — если он не купит тебя, ты пожалеешь, что родилась на свет!

— Все будет, как сказал господин.

* * *

Абдульмухаймин — начальник стражей каравана — в нетерпении переминался у коновязи возле шатра Бурехана, прячась за крупы лошадей. Воины, стоявшие у входа, перебрасывались презрительными замечаниями на его счет. Абдульмухаймин делал вид, что не слышит — изучал избитую копытами землю.

Он охранял караван ничтожнейшего из купцов уже не первый год. А что взамен? Где богатый халат? Где сабля с рукоятью, усыпанной драгоценными каменьями? Где пусть не дорогая, но хотя бы добротная кольчуга? Разве этот скупердяй Умар заботится о своих защитниках? Если бы не достопочтенный Бурехан, да пребудут с ним духи пустыни, Абдульмухаймин дожил бы до голода, превратился бы в высохшее перекати-поле...

Двое воинов зашли в юрту, и вскоре, подхваченный под руки, показался Умар. Он что-то орал и извивался. Абдульмухаймин дождался, пока купца утащат подальше, и вышел из-за укрытия.

— Сажи Бурехану, — обратился он к воину у юрты, — что пришел Абдульмухаймин.

Воин ухмыльнулся и отодвинул полог:

— Входи, хан велел впустить тебя, как только уйдет Умар. Хан сказал, что ты его верный пес, а псу надо вовремя бросать кость, чтобы он хранил верность...

Абдульмухаймин проглотил обиду и вошел.

Лениво развалясь на персидском ковре, Буре потягивал кумыс. Глаза хана были полуприкрыты. Не поднимая взгляда, он швырнул несколько монет:

— Остальное получишь, когда твое зелье и моя рабыня сделают свое дело!

Абдульмухаймин бросился собирать золотые дирхемы.

— Он не подведет, — бормотал бедуин, — опиум никогда тебя не подводил, могущественный хан! Разве зря я вез его тебе? Разве зря я выучил язык Ашина, чтобы говорить с тобой? — Собрав монеты, Абдульмухаймин сунул их за щеку и осклабился. — Когда ты получишь, что пожелаешь, я приду за остальным.

Начальник стражей был горд и потому забыл про почтительность. Это он рассказал Буре про Абаль и надоумил его, как обернуть горе Умара на пользу хану, это он привозил Буре опиум и научил подмешивать в кумыс. Скоро Абдульмухаймин станет богатым человеком, и ему больше не нужно будет охранять караваны.

— Ты придешь, когда я тебя позову, — процедил сквозь зубы хан, — пошел прочь!

* * *

Светка остановилась у входа в шатер Умара и прислушалась. Изнутри доносились дикие крики и рычание. «Допился, — со злорадством подумала она, — ишь как крючит болезного».

Она укоризненно посмотрела на конвоира — здоровенного парня с копьем, в кольчуге. На голову детина нахлобучил островерхий шлем с железными пластинами, прикрывающими щеки, отчего был похож на красноармейца в буденовке. Только звезды не хватает.

— Ну что, доволен, бесстыжая рожа? — по-русски проговорила она. — Привел девушку к козлу-минотавру?

В ответ парень сказал по-тюркски, чтобы невольница говорила на языке Ашина. Дескать, другого языка он не понимает.

«Ну, сейчас мы проверим, понимаешь или нет», — зло подумала Светка и обложила его трехэтажным матом.

Парень нахмурился и сказал по-тюркски:

— Чего ругаешься, коза!

— Так, значит, с языком проблем нет! — засмеялась Светка. — В какие игры вы тут играете?

Парень тупо уставился на нее:

— Говори на языке Ашина, рабыня. Иначе тебя накажут!

Детина выглядел таким идиотом, что у Светки возникли сомнения, разумеет ли он великий и могучий. Может, и не разумеет. Может, он хлопкороб из туркменской глубинки и в школе не обучался. А что матюги понял... так их и эскимос поймет.

— Не губи меня, добрый молодец, — с издевкой проговорила Светка по-тюркски, — я тебе еще пригожусь.

— Ты собственность моего господина, — совершенно серьезно ответил парень, — только господин может наказать тебя.

Из шатра вновь донесся рык. У Светки мелькнула догадка. Наверное, ради араба по имени Умар и затеяно все это древнетюркское представление. Отвалил долларов, братья-туркмены и расстарались. А что, вполне логичная версия, извращенцев на белом свете хватает. Ведь играют же буржуи, скажем, в младенцев. Даже специальные пансионаты имеются, где их пеленают, кормят из рожка, меняют подгузники. Так почему бы богатому арабу не поиграть в древнего купца? Может, он даже профессиональных актеров нанял?

— Делай, что велел тебе господин, — подтолкнул ее парень.

* * *

Девушка отодвинула полог и вошла. Повсюду валялись объедки. Из бурдюка вытекал кумыс. Возле очага в растерзанном халате метался Умар, размахивал кинжалом и сыпал проклятиями. Увидев Светку, он впал в еще большее буйство — принялся лягаться, завывать и подскакивать. Пояс халата совсем размотался и путался под ногами. Умар с остервенением сорвал его и швырнул в Светку:

— Прочь, прочь, женщина-демон, убирайся, откуда пришла!

«Вот беда, — подумала Светка, — черти одолели, возись теперь с ним».

Она выглянула наружу и крикнула охраннику, чтобы принесли воды. Через короткое время появилась статистка-рабыня с бурдюком. «Даже реквизитом правильным обзавелись», — подумала Светка.

— Ступай, — приказала она рабыне, и та безропотно удалилась.

Улучив момент, Светка сделала подсечку — и Умар растянулся на полу юрты. Девушка ловко подобрала кинжал и, оглушив Умара ударом рукояти по затылку, перевернула на спину. Уселась сверху, заломила обе руки и связала поясом. Потом спокойно поднялась и вылила купцу на голову воду из бурдюка. Умар очнулся и вновь принялся орать...

Светка со вздохом села на него верхом, стала растирать Умаровы уши, массировать точки на затылке, над бровями, около носа. Провозившись около получаса, Светка добилась своего — Умар наконец перестал поминать шайтанов и успокоился.

Девушка слезла с араба и уселась перед ним, скрестив ноги «по-турецки». Взор у любителя кумыса был довольно мутным, но среди этой мути уже просверкивали искорки сознания.

— Развяжи, — через некоторое время прохрипел араб, — кумыс просится наружу...

Судя по урчанию в животе и иным звукам, Умар говорил правду. Светка распутала пояс, араб вскочил как ошпаренный и бросился вон из юрты.

— Я люблю кумыс, — задумчиво сказал он, когда вернулся, — но кумыс не любит меня.

Вылазка пошла на пользу Умару — взор его посветлел, правда, язык все еще заплетался.

— Ты свежая и сочная, словно персик, и сладкая, как хурма, — проговорил араб, раздевая Светку глазами, — вкуси блаженство в моих объятьях... — Умар, пошатываясь, подошел к Светке и облапил.

— Эй, дядька, — сбросила нескромные руки Светка, — полегче!

Но Умар не внял и продолжил домогательства. За что и поплатился. Схватив купца за отвороты халата, Светка дернула на себя и ударила коленом в пах. Купец охнул и осел, схватившись за ушибленное место.

«Закачу-ка я сцену, — подумала Светка, — как будто я его законная почти жена, то есть невеста. Это должно убедить его в моих правах, и спать с ним не придется».

— Аллах позволил проведать мне, Абаль, моего мужа! — визгливо закричала Светка. — И что же Абаль видит? Умар погряз в грехе, Умар пьет кумыс и предается разврату. Абаль пришлось спасать своего неверного мужа из лап демонов! Какой позор! Будь проклят тот день, когда нас сосватали! — Для пущей убедительности Светка плюнула в купца.

Охая и стеная, Умар подполз к ней и обнял за колени:

— О свет моих очей, ты вновь вернулась ко мне, слава Аллаху. Я сразу узнал тебя, едва ты появилась на пороге моей юрты...

«Клюнул», — подумала Светка. Следующий удар пришелся по ребрам.

— Ты лжешь, подлый ишак, сын шайтана. — Светка наклонилась и дала арабу в глаз. — Лукавый Иблис не сравнится с тобой в коварстве! Не лги, что узнал меня! Ты возжелал другую женщину, а не свою Абаль! Ты всегда обманывал меня!

Светка подняла свалившуюся с Умара чалму, размотала и, сложив полотнище в несколько раз, принялась охаживать новоявленного женишка.

— Ты не достоин носить этот священный знак хаджа, — приговаривала она, — тот, кто посетил Мекку, чтобы совершить жертвоприношение в великий праздник Курбан-байрам, должен быть праведником, а ты похотлив, как жеребец!

— О, узнаю мою Абаль, это действительно ты, хотя облик твой изменился! — Умар ползал на коленях, не смея закрываться от ударов. — Бей меня, Абаль, бей.

— Я брошу полотнище, из которого свернута твоя чалма, в огонь, и если ты умрешь в пути, у тебя не будет савана! — кричала Светка. — Я выцарапаю твои бесстыжие глаза!

— О Абаль... — стенал Умар, — что мне сделать, чтобы заслужить прощение?

— Не ты ли клялся, что после моей смерти будешь вести праведную жизнь?

— В мире столько соблазнов...

— Ах, соблазнов?!

Светка принялась лупить Умара с утроенной энергией. Тот вопил, заламывал руки, молил о пощаде. Наконец она умаялась и, бросив полотнище, вздохнула:

— Ложись спать, Умар, язык плохо слушается тебя. Утром ты отправишься к Бурехану и выкупишь свою Абаль из позорного рабства. Ты дашь хану все, что бы он ни попросил за меня. Если сделаешь, что я сказала, то Аллах наградит тебя и ты станешь халифом. А если откажешься сделать, как я сказала, то демоны будут терзать тебя каждую ночь.

Умар вздохнул:

— Я сделаю, как ты сказала, моя Абаль, но разве может стать купец халифом?!

«Извращенец с деньгами вроде тебя, — усмехнулась Светка, — может стать кем угодно. Сюжетик я тебе подброшу, даром, что ли, историю в универе учила, а дальше — наймешь массовку, и вперед».

Светка приблизилась к Умару и зашептала:

— Твоя возлюбленная Абаль научит, что делать! Совсем недавно абассиды устроили страшную резню в халифате, ты знаешь об этом. — Светка слышала, как Умар жаловался Бурехану, и сразу поняла, о каких исторических событиях идет речь.

Умар утвердительно кивнул.

— Бывший раб Абу Муслим поднял восстание, — продолжила Светка, — войска Абу Муслима захватили Куфу, убили халифа Мервана и провозгласили новым халифом Абуль Абаса.

— Это все так и было, — запинаясь, подтвердил Умар.

— Вскоре по приказу нового халифа Абу Муслим был убит.

— Все так, — пробурчал араб, — но при чем здесь Умар?!

— Абассиды жестоко истребляли приверженцев Мервана, — наседала Светка.

— Зачем ты мне это говоришь? — с трудом ворочая языком, промямлил Умар.

— После того как ты выкупишь свою Абаль у Бурехана, мы отправимся в Итиль — столицу Хазарии. Каганат давно враждует с халифатом. Ты предстанешь перед беком Обадией и скажешь, что ты — один из сыновей халифа Мервана, чудом избежавший кинжалов. Скажешь, что ради спасения жизни ты стал купцом. Скажешь, что знаешь верных людей, готовых пойти за тобой. Попросишь у бека, чтобы дал тебе войско, и пойдешь на халифат.

Умар уставился на Светку, явно что-то соображая. Наконец произнес:

— Почему бек поверит мне?

— Не важно, поверит он тебе или нет, важно, что ты ему нужен.

Умар хрипло засмеялся:

— Всем нужен Умар, когда у него звенят дирхемы. Но Умар никому не нужен, когда дирхемы заканчиваются!

— Послушай, что я скажу, — горячо зашептала Светка. — Обадии на руку, если в халифате поднимется смута. Тогда арабы оставят в покое южные границы Хазарии. Если убедишь бека в том, что удача сопутствует тебе, он даст войско, и ты станешь халифом.

— А если мое войско разобьют?

— Ложись спать, — топнула ногой Светка. — Ты и так прогневал Аллаха, незачем усугублять вину сомнением.

Умар покорно улегся на мягкий персидский ковер, натянул на себя одеяло из овечьей шерсти и тут же захрапел.

А Светка... Светка до самого утра сидела у очага, смотрела на огонь и изо всех сил пыталась понять, как это она вдруг заговорила на арабском.

Весна и начало лета Года Ожидания. Хазарские степи и предместья Итиля

На следующий день Умар с понурым видом пришел к Бурехану и отдал за наложницу чуть ли не весь караван. У незадачливого купца только и осталось, что несколько лошадей, навьюченных пряностями, один старый верблюд, к бокам которого были приторочены две корзины — для Умара и Светки, — и три осла, с тюками, набитыми финиками.

И еще у Умара было «приобретение». Чабан по имени Хосхар, прознав, что его бывшая рабыня оказалась возлюбленной Умара, пробрался к его юрте и умолил Абаль взять его в Итиль, чтобы там он стал знатным воином, как его брат. Пришлось арабу вновь тащиться к Бурехану, просить за этого чабана. Хан смилостивился, даже дал полудохлую лошадь, чтобы показать свою доброту. И подарил Хосхару копье с треснувшим древком. Напутствовал: «Верно служи, Хосхар, беку, и коли в бою возьмешь добычу, не забудь о своем хане. А твой старший сын будет вместо тебя пасти моих овец и получать мои милости».

Зачем Абаль понадобился этот бедняк?!

Бедуины, охранявшие караван, предполагая, что Умар уже не заплатит им, как обещал, долго били его. Наверное, они лишили бы купца жизни, если бы тот не клялся все время страшными клятвами, поминая Аллаха и пророка Мухаммеда, что в Итиле дела его поправятся и он заплатит втрое против обещанного. Охранники посовещались и решили, что Умара, если он опять обманет, можно прикончить и в Итиле.

— Чирий на верблюжьей заднице, ты будешь жить, покуда я не скажу иного, — важно возвестил Абдульмухаймин — начальник стражей каравана. Важничал Абдульмухаймин от того, что разбогател на Умаровом несчастье на сто арабских дирхемов — Буре не обманул, отдал обещанное. Теперь Абдульмухаймин чувствовал себя значительным человеком. — Но знай, лживая лисица, я вырву твое зловонное сердце и брошу шелудивым псам, следующим за нами, если ты солгал. — У Абдульмухаймина на родине остались две жены и семеро детей. Абдульмухаймин скучал. Абдульмухаймину хотелось домой в пустыню, хотелось заняться любовью с двумя своими женами одновременно, а потом напиться верблюжьего молока и блаженно растянуться на циновке. А потом, когда из крови окончательно уйдет страсть, подарить женам богатые подарки — каждой золотой гребень в виде скачущей кобылицы и браслет, усыпанный драгоценными каменьями, а детям... Что дарить семерым мальчишкам, Абдульмухаймин еще не придумал, но он обязательно придумает. — Если ты не заплатишь, — замогильным голосом продолжил бедуин, — то сам шайтан не сделает тебе больнее...

— Я заплачу, — проблеял Умар.

И вскоре караван, вернее, все, что от него осталось, тронулся в путь.

В дороге верблюд пал, и Умару со Светкой пришлось оставить корзины и идти пешком. Никто из бедуинов не отдал своего коня Умару, а тем более девчонке, которая еще совсем недавно была рабыней. Охранники презрительно смотрели на купца, отпускали шутки на его счет и на счет его спутницы. То и дело кто-нибудь из бедуинов рысил к Светке, осаживал скакуна перед ней и со смехом предлагал проехаться с ним, расхваливая все свои многочисленные достоинства. В такие моменты Умар проклятиями и мольбами отгонял нахала. Тот удалялся, но через час или два все повторялось.

Происходящее все менее и менее походило на игру любителей исторической реконструкции. Провизия заканчивалась, путникам приходилось голодать. Одного из рабов-погонщиков укусила степная гадюка, он долго метался в жару, бредил, насилу очухался — хорошо, что укус этой змеи нечасто приводит к смерти. Мало того что у путников не было противоядия, у них не было даже тех походных мелочей, которые имеет каждый уважающий себя турист или реконструкционщик, отправляющийся на игру.

Не было спичек, зажигалок, сигарет, консервов. Не было спальных мешков, палаток. Не было жевательных резинок, свитеров, носков, резиновых сапог, сотовых телефонов, фонариков, медикаментов. Не было перочинных ножей, ниток, иголок, мыла, зубных щеток с зубной пастой, сухарей... И что особенно удивляло Светку — пива.

«Конечно, за доллары можно купить все, — рассуждала Светка, — но чтобы более четырех десятков мужиков за три недели ни разу не приложились к „Балтике" или „Невскому", или что там они пьют... это ж сколько надо им заплатить!»

Всю дорогу Светка вглядывалась в небо, пытаясь заметить самолет или, если была ночь, — светящуюся точку искусственного спутника, бегущую меж звезд. Но ни самолетов, ни спутников не обнаруживалось. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулась степь. Ни линий высоковольтных передач, ни дорог, ни следов шин... Впрочем, в глухой степи может и не быть ничего подобного... Девушка гнала от себя мысли, что это никакая не игра, а настоящее прошлое. И ей почти удалось убедить себя в том, что Итиль, куда они идут, — нечто вроде сценической площадки с качественными декорациями. «Конечно, там все выяснится, — твердила Светка, — может, Умар даже расщедрится и заплатит мне гонорар. Все же я как-никак одна из главных героинь постановки. А может, я замуж за него выйду. Тоже вариантик!»

Выйти замуж за Умара — богатого иностранца арабского происхождения — было не так уж и плохо, учитывая, что на родине ее ждут одни неприятности. Вон подруга ее школьная выскочила за пакистанца, теперь любимая жена, катается как сыр в масле... Светка даже подумала, что, может, и не стоит все время отшивать Умара под благовидным религиозным предлогом... «Ладно, придем в то, что он называет Итилем, разберемся, — решила Светка, — а пока пусть все остается как есть».

И вроде настроение потихоньку исправилось, оптимизма прибавилось. Даже бедуины временами радовали глаз — этакий колорит, как играют, черти! И Умар начинал вызывать уважение — организовать столь правдоподобную реконструкцию, это ж талант иметь надо... По крайней мере, бабла должно быть у мужика просто немерено.

«Доберемся до Итиля — и выйду замуж», — окончательно решила Светка.

Но когда караван поднялся на холм и она увидела тот Итиль...

По берегам Волги километров на пять раскинулось полукочевое селение. От сотен юрт поднимались сизые дымки. Кое-где вместо юрт виднелись квадратные дома то ли из камня, то ли из кирпича-сырца. На небольшом острове, расположенном посредине реки, возвышалась крепость. На ее стенах стояла стража. С холма стражники казались игрушечными солдатиками. То тут, то там виднелись табуны пасущихся лошадей, отары овец.

Светка отвернулась от панорамы и разрыдалась.

— Я тоже рад, что мы добрались живыми, — приобнял ее ниже пояса Умар, — но зачем же плакать от счастья, свет моих очей?! Лучше смейся...

Часть II

ПЕРВЫЕ БЕЗОБРАЗИЯ

Глава 1,

в которой Степан Белбородко становится воеводой

Аютовка — затерянная весь на берегу Днепра. Время не определено

На берегу малоприметной речушки, впадающей в дядьку-Днепр, за высоким острогом спряталась весь. Люди в ней жили с виду самые обыкновенные, как везде. Разору соседям не чинили, по дорогам и лесам не баловали. Жили да дань Истоме платили, пока князь в силе был. Все как у всех. Так же землю пахали да хлеб сеяли, так же рыбу из речки тягали. И горести и радости у них те же, что и у других. Разве что лица не такие угрюмые, как у прочих огнищан, так это только в их пользу говорит. (Слухи ходили, что лютовичи отвар из трав ободряющих употребляют, оттого и жизни радуются.) А что прозывается весь Лютовкой, так то ради отворота волков, коими здешние леса богаты. Не станет же Лютый рвать родича своего... Случайный путник, оказавшийся в селении, думал примерно так. Пока билось сердце...

Днем жители Лютовки и правда мало чем отличались от других полян. Зато ночью...

Вокруг острога и за речушкой высился лес. И не просто лес — пуща. Ни большака, ни троп, мало-мальски приметных. Дурной лес, недобрый. Ни тебе березки веселой, ни клена востролистого, ни дубка, богам угодного. Одни елки.

Чужак, нечаянно попавший сюда, почуял бы, как в нутро залазит липкий страх, шевелится, подступая тошнотворным комом к горлу; как ноги становятся будто бревна — не своротишь... Но чужаки в этот лес не забредали, а коли и забредали, то ни один не выходил. Даже зверь — и тот здешними местами брезговал. Лишь изредка занесет косого, промелькнет серый комочек — и прочь, в свой удел, пока ноги целы. Зато змей под корягами гнездилось в избытке. Ступи неосторожно — и отправляйся к пращурам в Ирий.

Чужаки в ельник не захаживали, зато лютичи что ни ночь — тайной, едва приметной тропой, да к Чернобожьему капищу. Кумир стоял на рукотворной поляне недалеко от гнилого болота, В два человеческих роста, вырубленный из обожженного молнией могучего дуба, он внушал страх и почтение. Еще бы! Огромные лапы с выпущенными когтями тянутся, готовые вырвать сердце, ощеренная волчья пасть обагрена кровью жертв, на плечах и груди божества — ошметки человеческой плоти, а земля перед деревянными ступнями скользкая от крови.

Перед идолом росли две гибкие осины, неведомо как пробившиеся в густом ельнике. Не иначе Чернобожья воля допустила их до белого света. Когда наступала ночь жертвоприношения, деревья изгибали, привязав к кумиру, и к кронам прилаживали крепкие сыромятные ремни с петлями. Руки и ноги жертвы просовывали в петли, а потом, когда Отец Горечи перерубал веревки, осины распрямлялись, словно плечи огромного лука. Вот почему на елках болтались человечьи потроха...

Каждое полнолуние Чернобог требовал жертвы. Вокруг истукана запаливали двенадцать костров, над кострами ставили на железных треногах горшки с вонючим варевом, и Отец Горечи принимался творить обряд. Он приказывал помощникам раздеть приговоренного, ритуальным ножом надрезал ему руку и подставлял под алую струю белую тряпицу. Когда тряпица набухала от крови, подручные раскладывали жертву меж осин, затем поднимали Отца Горечи на дубовом помосте к пасти истукана, и Отец Горечи обтирал кровавой тряпицей клыки идола, шепча заклинания:

— Черный Бог, великий, силой своей обереги, заступись, прими во владения свои, врагов наших пусть жабы жрут, змеи зажалят, а нас, чад своих, оборони...

Толпа, собравшаяся на капище, не шелохнется, все стараются не пропустить ни единого слова. Помост тяжел, жилы на шеях подручных вздулись, но не торопится Отец Горечи, все громче и громче творит заговор:

— ... Одолей Рода, да Макош, да Даждьбога, да Перуна, встань над всеми Бог Черный, нашли мор, покарай тебя не чтящих, посевы пожги, скотину занедужь... а мы кровью тебя напоим, песнями позабавим... Оборони чад своих, дай силу и удачу...

Отец Горечи кричит все громче, и вот капище звенит от могучего голоса. Подручные обносят помост вокруг идола, и с каждым кругом вопли Отца Горечи становятся все более неистовыми. Когда помост двенадцатый раз обходит божество, предводитель обессилено падает, и подручные осторожно опускают свою ношу на землю. Отец Горечи долго лежит, свернувшись, как младенец в утробе, потом вдруг вскакивает и начинает неистово плясать. Людины заворожено смотрят, как взметываются и опадают, словно крылья, руки ведуна, как он, подражая волку, ссутуливается и бегает на четвереньках вокруг идола, как вдруг медленно поднимается и раскачивается, будто медведь... Силы вдруг оставляют Отца Горечи, и он падает за спиной божества.

Бьют бубны, тенькают ложки, терзают душу свирели...

— Отец Горечи — наш заступник, — кричат лютичи, — гостит у Чернобога. Отец Горечи замолвит доброе слово...

Все радуются и славят Черного Бога. Подручные поят лютичей дымящимся варевом из горшков, и людинам мерещится, что вместе с ними пляшут лесные духи, а лешие и кикиморы повылезали из берлог и с завистью наблюдают, прячась за деревьями.

По мере того как горшки с варевом пустеют, многим начинает казаться, будто истукан оживает. Он шевелит пальцами, ворочает головой, тянет когтистые лапы к лютичам, плотоядно щерится.

Тогда лютичи поднимают страшный шум, умоляя Отца Горечи заступиться за них. И Отец Горечи заступается... Он перерубает веревки, и осины разрывают жертву прямо над башкой истукана. Истукан больше не угрожает лютичам, и те до самого утра беснуются, славя Чернобога...

Лето Года Смуты. Куяб

В хмурый летний денек Степан Белбородко впервые появился в Куябе. Любомир за то время, пока они были в походе, присмотрелся к Степану, за которым после сечи близ Дубровки утвердилась слава берсерка, ведуна и везучего малого. Присмотрелся и... сделал своим ближником. Что-то заставило Любомира опереться на Белбородко. Что, Степан так и не понял. Может, варяг почуял, что за ним стоит сила иного мира, и решил привлечь ее на свою сторону?

Как бы то ни было, Любомир поселил Степана в своем доме, не в доме — в хоромах. На Любомировом дворе нашлось место и для Лиска, Степанова любимца. Белбородко соорудил для собачки что-то вроде шалаша-будки, объяснив, что-де пес не простой, а весьма ценной породы — хазарский сыскач, что-де такие собачки на вес золота, потому как нюх у них отменный, даже в дождь могут след взять. Любомир никак не возразил, только хмыкнул.

Жилище Любомира выгодно отличалось от других куябских строений. Это была не обычная, уходящая нижними венцами в землю изба, почерневшая от времени, а в два этажа, на внушительные валуны опирающееся строение с несколькими башнями, с прорубленными в стенах небольшими окнами, которые затворялись на ночь резными ставнями. Внутри имелось множество комнат, стены завешены коврами.

Любомир, поймав удивленный взгляд Степана, ухмыльнулся:

— Вишь, какую хоромину ромейские зодчие справили.

По всему было видно, не бедствовал тиун. Оно и понятно, от каждого полюдья перепадало...

Жилище Любомира располагалось в посаде, а не в детинце. Вроде бы такой фигуре, как тиун, надлежало селиться близ князя, а не среди простолюдинов. Во всяком случае, Степану представлялось именно так. Не выдержал, поинтересовался.

— На Горе тож хоромина имеется, — ответствовал Любомир, — только не житье там, пред княжьим-то оком. А здесь вольно.

«Вот и я всегда начальства сторонился», — не без симпатии подумал Степан.

Некоторое время Белбородко слонялся по двору без дела, заглядывался на дворовых девок да старался чем-нибудь заняться от скуки. Задача оказалась прямо-таки невыполнимая. Хотел было дровишек порубить, так парень дворовый, тюкавший топором, руками замахал: дескать, ты чего, не барское это дело, еще рученьки занозишь. Девки на контакт не шли, любые попытки сближения заканчивались смущенным хихиканьем и скорым улепетыванием. Видно, хозяин не давал распоряжений насчет гостя. Мог бы и дать...

Лисок, в отличие от Степана, под домашним арестом не сидел. Сыскач быстро освоился, свел дружбу с местными псами и, судя по всему, приобрел у них великое уважение. Еще бы, у кого еще из куябских пустобрехов имелось собственное жилище, у кого на шее болтался ремень с железными бляхами... Не иначе рыжий малыш — собачий князь. А коли так, надо быть к нему поближе, а то другие, кто порасторопней, место займут. В сопровождении свиты Лисок то и дело предпринимал вылазки. Степан не возражал. Пускай гуляет, чего животину на привязи зря держать.

Вечерами приходил Любомир, злой, как Чернобог, разгонял дворовых и тащил Степана пить медовуху да гутарить.

«Ох уж эти мне разговоры за жизнь, — думал Степан, — крест психолога! И не хочешь, не надо тебе, чтобы вещали о своей горькой судьбине, ан лезут и лезут... То ли слушаешь вдумчиво, то ли в лице что-то располагающее... Тоска-с!»

Любомир костерил конунга Истому на чем свет. И такой он, и сякой, и разэтакий. Степан вдумчиво говорил «угу», задавал наводящие вопросы. Выходило, что Истома превысил полномочия, данные ему советом племен. Совет племен трав десять тому назад избрал паскудника воинским вождем, дескать, в походы ходить да от татей оборонять, а он возьми да и набери наемную дружину (на казенные-то денежки отчего ж не набрать?) из всяких доброхотов — хазар, варягов, арабов да и своих же полян. Дружине, понятно, своих грабить завсегда проще, чем в походы на врагов ходить. Вот и занялись. Полюдье за полюдьем... А народ стонет...

Обычно после упоминания про стонущий народ Любомир начинал каяться. Де и он свою руку приложил, дань для Истомы собирал. Только если бы кто другой собирал, то во сто крат хуже было бы, обдирал бы этот кто другой людинов, как березку на лыко, а он, Любомир, с понятием брал, последнее не изымал. Потому людины к нему с уважением относятся и камня за пазухой не держат. Истома же — пес шелудивый, и псу надо хвост прижать. Прознал, что хазары собираются на полян двинуть, так и вовсе сладу с ним нет. Войско разболталось, раньше хоть его слушались, теперь же всяк за себя. Истома с малой дружиной по дворам богатым шарит, грабежом промышляет. Кмети, которые на княжьих пирах подале от князя сидят, тож в ватаги сбиваются да зажиточных людинов треплют, гостей-купцов обижают. Видно, помирать за полян неохота, а охота добра побольше нахапать да всей ратью присоединиться к врагам. Всей, да не всей. Немало тех, кому совесть подороже собственной шкуры будет.

Любомир божился, что он будет не он, если Истоме жизнь не подпортит. Стала-де славянщина Любомиру, что мамка, а кто мамку свою на поругание отдает, тот... Выражался тиун крепко.

Соберет верных людей в кулак, подымет концы оружейный, да кожевенный, да гончарный... Ох, полыхнет! Народ Полянский что аркуда[3] — неповоротлив, на подъем тяжел. Но уж коли расшевелится... только клочки от истомовской рати полетят. Как кур перережут!

Наступало утро; просыпаясь с больной головой, Любомир отправлялся народ баламутить. Да не один, а в окружении трех десятков отборных кметей, испытанных в боях. Степан же маялся от безделья.

Начало зимы Года Смуты. Лютовка

Прежде чем идол ожил, Кукша, он же Отец Горечи, трудился над ним седмицы три, не меньше. Пришлось даже наложить табу на капище — Кукша запретил адептам братства появляться на поляне и в ее окрестностях, сказав, что-де Чернобог прогневался на лютичей и разорвет каждого, кто к нему приблизится. Для острастки пришлось кончить одну любопытную бабешку и разметать кишки по всему лесу. После этого ни одна живая душа к поляне на десять полетов стрелы не подходила. Сам же Кукша почти каждый день копошился возле истукана. Не зря же Отец Горечи прожил лет десять в двадцатом веке — знал разные хитрые штуки.

Сперва изготовил инструменты, потребные для работы. Сверло да пилу одноручную, да долото, гвоздей малых запас, штырь железный, кольца да колеса зубчатые, в будущем шестернями прозванные, и цепь еще, которая на зубцы налезала. Не сам, конечно, изготовил, ковалю сказал, что и как сделать. Того, что коваль проболтается, не боялся, потому как загодя выдрал ему язык и скормил псам на капище во славу Чернобожью. Людинам объяснил, что-де сболтнул Микула лишнего, Чернобога помянул всуе, вот и повелел бог наказать охальника. А народ и не протестовал, наоборот, радовался даже.

Если бы и хотел Микула навредить Отцу Горечи, все одно не смог бы, потому как мычать только и был способен. Да только Микула не хотел... А все благодаря чудесным кругляшам, которые прихватил Кукша из будущего. Рожица на них смешная — дуга вместо рта и две точечки вместо глаз. Видно, дух изображен, что людей разума лишает. Растолок Кукша четыре кругляша да и сыпанул в отвар из зверобоя (Микула захворал, и Кукша взялся его полечить), дал ковалю выпить. С тех самых пор Микула себя считает то молотом, то наковальней и об утраченном языке не жалеет. Ест, да спит, да в кузне трудится. Хорошие кругляши, правильные. Жаль только, их запас на исходе...

Как сделал Микула, что надо, Кукша сразу отправился на капище. Не таясь отправился, открыто. Сказал-де, тайный обряд творить будет, чтобы Чернобога умилостивить. Заступником себя перед людьми выставил и потребовал от каждого дома требу — меда хмельного, порося дородного да гуся жирного. В тот же день на Кукшин двор добро свозить стали.

Сечень[4] выдался метелистый да на мороз не скупой. Кукша то и дело дышал на заиндевевшие пальцы, разминал их, чтобы разогнать кровь. Еще посреди капища возле огня отогревался, но долго не засиживался — зимние дни коротки, не заметишь, как темь навалится. А дел-то прорва, и дотемна их всех переделать надо!

Сперва принялся Кукша за истуканову башку. Добрым словом вспоминал бензиновые да электрические пилы — будь у него такая, вмиг бы справился. А так грыз древесину не больно-то острым Микулиным творением чуть ли не два дня.

Когда наконец управился, провертел сверлом дырку и насадил башку на железный штырь. Хорошо получилось. Прорезал в деревянной спине глубокую борозду, сверху выдолбил ямку-схрон. Собрал в ямке хитроумный механизм из шестерней, вставил в борозду железные кольца — ни дать ни взять — позвоночник, продел в те кольца цепь и обмотал вокруг шестерней, чтобы зубья в нее впились. Попробовал и залюбовался невольно — истуканова башка ворочается, глазами сверкает.

Убедившись, что механизм действует, Кукша приладил на истукана накидку из волчьих шкур, кое-где прихватил гвоздями, чтобы держалась покрепче. Затем вернулся в Лютовку и объявил, что Чернобог простил лютичей.

Лето Года Смуты. Куяб. Двор Любомира

Двор был обнесен дрекольем не хуже, чем в приснопамятной Дубровке, а у ворот стояли два дюжих воя, лыбились (а глаза настороженные) всякий раз, когда Степан подходил, но со двора не выпускали. Впрочем, Белбородко не особо и рвался. По большому счету, в Куяб соваться пока не следовало. Коли там всякие лихие дела затеваются, лучше посидеть, подождать. Голову сложить завсегда успеешь!

Дней через пять на двор Любомира стали стекаться кмети. В полном боевом облачении, на конях. Челядь с ног сбилась, размещая прибывавших. Любомир заметно повеселел, каждого встречал лично — проявлял уважение. Каждому подносил чарку.

Теперь он уже не отлучался по утрам. Сидел безвылазно у себя. Приходили людины, кланялись. Любомир потчевал их в хоромах, выходил пьяный, довольный.

— Заваривается каша...

Не нравилось все это Степану. Кметей пришло к Любомиру изрядно — сотни две. Да ведь у Истомы все равно воинов больше. А как навалятся? Любомир отмахнулся:

— Могли бы, уже навалились бы. Истомова рать нынче, что волчья стая без вожака. Им бы промеж собой не передраться, и ладно. Купцов грабят да людинов, что побогаче. Девок красных умыкают. Пьянствуют, песни горланят — куролесят кто во что горазд. Это уже не дружина, а татья ватага.

Песни орали не только истомовские кмети, но и любомировские. На одной из братчин, что тиун устраивал едва ли не каждый день, кмети избрали Любомира воинским предводителем, сиречь князем.

Сидели за длинным столом, произносили здравицы, славили хозяина. Любомир возвышался во главе стола, по левую руку — Степан, по правую — Алатор. Почему Любомир приблизил Алатора, еще можно было понять — старый боевой товарищ, вой опытный, в ратном деле умелый, но вот на кой ляд тиуну сдался Степан?! Белбородко пребывал в сильной задумчивости по этому поводу. Он же, кроме как дубиной, ничем драться не умеет. Полководческие навыки тоже не бог весть какие. Оказывается, был мотив.

— Для воинского вождя, коим вы меня избрали, главное — удача, — поднял кубок тиун. — Удачу же дают боги.

— Верно, — загудели кмети.

— Пусть тот, кто ведает волю богов, станет моей дланью. Тогда удача будет сопутствовать нам.

С командиром согласились, но на том условии, что сперва Степан должен доказать, что удача при нем. Пусть-де трех лучших бойцов одолеет, тогда примем. А нет... извиняй, князь. Тебя возвеличили, потому как знаем давно, Алатор тож в деле проверен. А Степан вроде и правильный муж, в берсерка обращаться умеет, да не из нашенских. Пусть выкажет доблесть и сноровку, тогда подчинимся.

На том и порешили.

Белбородко поднялся из-за стола, мрачно обвел взглядом хмельных кметей:

— Ну?.. С кем биться-то?!

Иссеченный шрамами Радож слез с лавки, пошатываясь, подошел к княжьему месту. Вой был самым старшим среди кметей, уцелел во множестве битв. Слово его было веско.

— Кровь нам твоя не нужна, — издалека начал варяг, — крови вдоволь навидались, верно, хлопцы? — Дружинники согласились. — Разумение нам твое важно узреть. Только разумение разное бывает. У курицы тож разумение имеется, только курячье, — кмети загоготали, — и у челядина... Разумение может к победе привести, а может к смерти...

— Да ты не тяни, диденько, — раздался задорный голос Кудряша, — ты ж старый, гляди, помрешь прежде, чем кончишь...

Радож зыркнул в сторону нахала, ухмыльнулся:

— Ин, гнус ты кусачий, Кудряш, понятия в тебе нет! А гнус завсегда бить надобно, чтоб людям жизнь не поганил. Я вот чего думаю, хлопцы, пущай для затравки Степан с Кудряшом схватится. Поучит поганца, а мы поглядим... Чего скажете, хлопцы?

— А чего, пусть, — раздались возгласы, — в драке Кудряш горазд. Бона, пол-Куяба переколошматил. Боевой пляс у него знатный.

— Да то ж я не виноват, — скалился Кудряш, объедая с длинного ножа кусок порося, — то ж я из-за девок.

Радож солидно откашлялся:

— Биться будете без оружия, на кулачках. За кровь да сопатку сломанную виру не взыщем. — Помолчал, пронзительно глядя в глаза Степану. — В бою всякое случается. Коли зашибет кто кого насмерть, так тому и быть. Ответ держать не будет. А победит тот, кто на ногах останется.

* * *

Дружина образовала широкий круг (благо места на дворе Любомира было в избытке). Степан расстегнул ворот рубахи, как того требовал обычай — драка дело серьезное, могут и прибить, с рассупоненным воротом душе вылетать сподручнее. Стянул сапоги, чтобы землю ногами чуять. Почему-то подумал: хорошо, что Лисок умчался со двора по своим собачьим делам, а то пришлось бы привязывать — ей-ей, пес полез бы защищать хозяина. Принялся разминать шею, суставы.

Следом в круг вошел Кудряш. Шевелюра всклокочена, на губах наглая ухмылка. Рванул ворот, сапоги забросил в толпу зрителей. Мотаясь из стороны в сторону, будто пьяный, стал прохаживаться на безопасном расстоянии. На Степана вроде бы и не глядит, а стоит тому дернуться, вмиг отваливает в сторону — разрывает дистанцию.

Белбородко не спешил — изучал противника. Пусть проявит себя, путь атакует. Степан стоял в свободной стойке, вес чуть сзади, руки в боевом положении — левая впереди, правая у солнечного сплетения.

Кудряш ходил и ходил, поплевывал, презрительно кривился, отпускал пакостные замечания. Как бы случайно разорвал дистанцию. Белбородко отреагировал мгновенно. Короткий удар...

Кудряш отскочил с проворностью, не свойственной пьяному, и глумливо засмеялся:

Ой, побить-то нас хотять,

Одни клочья полетять.

А у нас желанья нету

Юшкой землю поливать!

Белбородко попытался достать Кудряша «крюком» слева, но противник ловко поднырнул под руку и... пустился вприсядку. Степан на мгновение опешил и тут же получил по уху. Парень отплясывал нечто среднее между «казачком» и «барыней», казалось бы беспорядочно размахивая руками, выделывая замысловатые коленца. Белбородко схватил за босую пятку, так Кудряш умудрился уйти в кувырок. Перекатился через голову, вскочил, осклабился.

Ну, наглая рожа...

Если Белбородко защищался, то на него сыпался град ударов. Если нападал — проваливался в пустоту. Парень был словно из ртути — нападение перетекало в защиту, бросок — в уход. Степан всегда считал себя неплохим бойцом, но сейчас он попросту не знал, что делать. Если бы Кудряш был каменной стеной, Белбородко разметал бы эту стену, но Кудряш был не стеной — рекой... Изменчивой и непредсказуемой.

Кмети гудели, улюлюкали, тыкали в бойцов пальцами. Белбородко терял очки! Сильно терял. «Нет, ребята, так не пойдет. Вы ж со мной здороваться перестанете. Придется брать реванш». Придется вырубать Кудряша не «просто», а «с разумением». Так, чтобы все его коленца и частушки детским лепетом показались.

Белбородко заставил себя расслабиться. «У тебя достаточно времени, не суетись. Он не быстрее тебя. Не навязывай ему атаку. Следуй за ситуацией, исчезни, превратись в воздух».

Ага, превратишься тут в воздух, когда тебя охаживают со всех сторон, да так, что едва успеваешь отбиваться.

Кудряш ни мгновения не оставался на месте. Дыхалка — как у паровоза! Парень двигался с такой скоростью, что Мохаммед Али позавидовал бы. Степан только и успевал, что отбиваться. Разок съездил противнику по челюсти, так тот завопил:

Ой, беда моя, беда,

Голова бедовая,

Рожу в драке своротили,

А она, как новая!

Слабо съездил, иначе не вопил бы!

Неспортивное поведение противника разозлило Степана. Экая скотина, частушки петь удумал. Степан погнал Кудряша по кругу, работая ногами.

— Ой, батюшки, — истошно орал Кудряш, — че это деется, живота лишают! Ой, спасайте, хлопцы.

Крутился, змей, извивался, корпус то вправо, то влево, отвечал размашистыми «корягами». А Степан месил воздух и подставлял под «коряги» блоки.

«Успокойся, — сказал себе Белбородко, — он ведь того и добивается, чтобы вывести тебя. Преуспел, бисов сын! Так ты только выдохнешься».

Лишь Степан ослабил напор, Кудряш принялся выплясывать:

Ой, да вы меня держите, Не давайте мне гулять, Я ведь парень разудалый, Могу бошки посшибать!

Белбородко поймал ногу, летящую в живот, вывернул, воткнул Кудряша мордой в землю, попытался перейти на удержание. Парень вывернулся, бочкой перекатился в сторону, вскочил и вновь принялся за свое. Теперь удары не поднимались выше паха, и сыпались они с утроенным рвением. Кудряш стал осторожнее, от захватов берегся, от ударов уходил или обволакивал мягкими блоками.

«Коли так и дальше пойдет, он меня и правда сделает. Осторожный, умный, хитрый...»

Но была у Кудряша слабина — знал хлопец, что хорош в бузе, привык побеждать, привык, что соперник обязательно ошибается. Степан нутром почуял все это и решил использовать...

Кудряш прыгал перед ближником Любомира, молотил его ногами и руками. Напропалую не лез — мужик-то здоровый, как медведь, зашибет — не заметит. Противник двигался тяжело, гулко дышал. Где ему поспеть за Кудряшом! Кудряш подпрыгнул из положения «сидя», выкинул ногу, тут же приземлился на корточки. Над головой пролетел кулак. Противник провалился вперед, увалень!

Н-на-а!

Кудряш снизу вверх впечатал кулак под ребра Степану. На мгновенье показалось, что удар не достиг цели. Противник, кажется, отшатнулся, костяшки пальцев едва коснулись тела. Да нет, не может быть. Что Кудряш — новик неразумный, так ошибаться? Вон рот, словно рыба, разевает, воздух хватает. Руки опустил!

Что ж, самое время добить. Хотя неизвестно, как оно дальше-то повернется. Може, Любомир осерчает, что человека его зашиб. А, была не была, пропадай головушка.

Кудряш бросился на Степана, как вепрь. Набычился, аж жилы вздулись на шее. Противник держался за ребра и пятился. Кмети улюлюкали, раззадоривали Кудряша. Слабак! Кудряш бы никогда не поддался боли, а этот... Да ему не то что дланью Любомировой быть, коня на водопой отвести не доверишь...

Кудряш не успел понять, что же произошло. Собирался с размаху врезать по маковке, дабы разрешить исход поединка, и тут земля вдруг ушла из-под ног...

— Ить, дурной ты, паря, — донесся злорадный голос Радожа, — за дурость твою наука!

— Да пропади ты!.. — простонал Кудряш, и свет померк.

...У парня крышу снесло — молодой, заносчивый, такому дай палец — всю руку откусит... Почуял близкую победу, сорвался. Даже жаль его — ведь опытный же боец, пожалуй, сильнее Степана, и такое выкинул... Не-простительно-с! Попер, как на кассу, «корягами» своими размахивал, а о защите позабыл, видно, решил, что противник сломлен морально и физически. Белбородко поднырнул под руку, зашел за спину и выполнил «огнетушитель» — так в просторечье называется бросок, при котором жертва втыкается головой в землю.

Бросок вышел эффектным, да только не тот эффект. Кмети молча уставились на Степана, явно с недоумением уставились. Один Радож злорадствовал по поводу Кудряша.

— Вот я, — наконец послышался голос, Алатор проявился, — злой варяг, всем известно, в сече ни себе, ни врагу спуску не дам. На пиру, коли заденут меня, башку оторву. А что ты за человек, в толк не возьму. Вроде добрый ты, вот и пса-сыскача хазарского пригрел[5], в драку не лезешь, бузы сторонишься... а присмотреться — не лучше меня!

Начало зимы Года Смуты. Лютовка

Явился в Лютовку человечек. Тулупчик на нем добрый, такой в стужу душу согреет, на ногах — поршни медвежьи. Ни то ни се человечек, непонятный какой-то. Сам небольшого роста, с пузцом, глазки по сторонам шныряют, а с ряхи улыбка не сходит. Противная улыбка, неискренняя, словно рыбьим клеем приклеенная. Сказался мужичок Божаном. А ни кто он, ни что, обществу не поведал. Впрочем, людины особо и не допытывались, захочет — сам скажет. К чему незнакомца расспросами неволить?

Но пришлец души не раскрывал, таился. И чванился. Говорил, мол, человек он большой, значительный, у самого Истомы не в последних. А что лютовичам Истома?! В захолустье, где стоит Лютовка, и мытари-то княжьи не всякий год заглядывают, а уж о князе и говорить не приходится. Коптит ли Истома по сей день белый свет или уже усоп князь, лютовичам без разницы.

А Божан все в кабак захаживал, поил огнищан на дармовщинку медовухой да выведывал, выспрашивал. И все-то ему интересно: уродилась ли репа, не хворала ли скотина, дожди были ли в достатке, не перевелась ли рыба в реке, не озоруют ли тати по лесам... А более всего вынюхивал, не знает ли, мол, кто, где найти Отца Горечи, дескать, слава о нем великая по земле полянской идет. Людины отнекивались, а он все свое гнул. Мол, дорожку указал купчишка один, что в Куябе торгует. Мол, сказывал купчишка, что-де в Лютовке колдун великий живет, Отцом Горечи прозванный. Де, колдун тот самому Чернобогу пасынок, нечисть всякая у него на побегушках, и даже Морена слову его внемлет!

Про купчишку-то людины знали, но веры к пройдохе у них не было. За гривну мать родную продаст! Вот и их, верно, продал. Харей того купчика звали, а к лютичам он прибился из корысти, потому как тайный знак братства многие двери открывал. Видать, польстился Харя на посулы, да и впрямь указал дорожку пустобреху... Только вот пришлец здесь без надобности, потому человечишка пустой и веры в нем нет.

Лютичи поглядели на чужака денек-другой, блазню его послушали, а потом и сказали: «Мы, мил человек, не знаем никакого Отца Горечи, а про братство лютичей слыхом не слыхивали, шел бы ты от греха...»

Другой бы собрался и поминай, как звали. А этот опять за свое.

Надоело лютичам. Улучили момент, когда пришлец в корчме сидел да медком наливался, и накинулись разом. Мужик даже вякнуть не успел, как оказался на полу с кляпом во рту.

Сперва хотели тут же и кончить Божана, но, обмозговав, решили, что не их это дело судить, кому жить, а кому к пращурам отправляться. На то Отец Горечи имеется. Бросили мужика в поруб и стали дожидаться предводителя. Не сегодня завтра явится Отец Горечи в селение — в канун полнолуния он завсегда избы обходит да над каждым порогом заклинания шепчет — вот пусть и разбирает.

А ходока отправлять на болото, в логово предводителя (жил Отец Горечи посреди топи на островке небольшом), лютичи поостереглись. Не жалует Отец Горечи гостей незваных, проклянуть в сердцах может, майся тогда...

Лето Года Смуты. Куяб. Двор Любомира

Радож вошел в круг и, покрутив ус, веско сказал:

— Видим, в бою разума не теряешь, видим — хитер, недруга в ловушку заманишь и себя, и дружину, тебе порученную, сохранишь. Добре, добре... Верно говорю, хлопцы?

Тем временем Кудряш очухался и встал, потирая макушку.

— Видать, богам не по нраву распевки твои пришлись, — не преминул съязвить Радож. — Тебе, балбесу, наука...

Кмети захохотали. Кудряш, против обыкновения, отмалчивался, хоть справному воину и не пристало затаивать обиду на задиристые шутки, а пристало отвечать тем же.

— Вдругорядь любовные присловья на битье шепчи, в них-то, небось, толк больший знаешь, чем в частушках бузовных, — под хохот товарищей жалил широкоплечий, конопатый кметь по имени Крапива. — Глядишь, и нашепчешь удачу...

Кудряш понял, что бычиться себе дороже — заклюют. Тряхнул кудрями, подбоченился.

— Тя, Крапива, — плюнул под ноги Кудряш, — хоть под любовные пришепты, хоть под заупокойные песнопения ромейские, хоть без звука всякого — один хрен, бить противно.

— И что так?

— Да вишь ты, дело-то какое, уж больно вонюч ты в драке. Тебя кулаком ткнешь, ты в ответ треснешь нижним треском, а у меня нюх чувствительный...

Крапива онемел от такой напраслины, на шее вздулась жила.

— А и точно, — взвился острослов, стоящий в круге, — то ж всем известно, что Крапива до гороха охоч. Ты ж, Крапива, жри его меньше, духом-то и просветлеешь!

Бедняга стоял как оплеванный, ворочал башкой, недоуменно таращась на кметей. Как так, только что Крапива потешался над незадачливым бойцом и вдруг сам превратился в скомороха? Кудряш вдруг отвесил Степану земной поклон, потом бухнулся на колени и пополз, причитая. Белбородко аж отшатнулся от неожиданности. Хлопец тянул руки к Степану, будто молил о пощаде, голосил: «Ой-то мне болюшки, ой-то мне горюшки...»

— Уймись, Кудряш, — пряча улыбку, велел Радож, — коли отвернулась от тебя удача, имей достоинство.

Кудряш словно ждал этих слов — причитать перестал, поднялся с колен и отвесил поясной поклон на все четыре стороны.

Повернулся к Степану.

— Ведун-батькович, — басовито, видно подражая Белбородко, с расстановкой проговорил он, — побил ты меня, почет тебе за то и уважение... Видать, силища за тебя встала немереная, видать, духи-помощники тебя хранят и Перун-громовержец дланью прикрывает.

— От, сын песий, — с плохо скрываемой симпатией проворчал Радож, — токмо мертвый угомонится... Вроде ведуна славит, а вроде и себя...

— Не меня старче Радож, — при слове «старче» кмети загоготали, — должон был супротив тебя, ведуна могучего, выставить, а ветрогона-Крапиву. Меня-то, убогого, ништо упокоить, другое дело Крапива. Как ветер напустит, хоть беги... И чем боле его бьешь, тем крепче тот ветер. Нету сладу! Но ты ж ведун! Ты и тучи разгоняешь. А уж поганое облако и подавно...

— Аи, Кудряш, — крикнул кто-то из кметей, — чего прибедняешься, ты ж сам тем ветром[6] хузар у Дубровки потчевал. Они за тобой, охальником, и погнались...

— Чего блазним? — продышался Крапива. — Рассердить хотите? Я ведь и ответить могу.

Кудряш скривился:

— Ох, братцы, заткните там у него чем-нибудь... Ох, не могу, смердит... Ты бы это, Крапива, в кусты, что ли, сходил. Мы ж не тати, травить нас негоже!

— Да я... — Крапива выхватил засапожный нож.

— Не балуй, паря! — Алатор сжал его запястье, нож звякнул о камень. Кто-то схватил Крапиву за плечи. — Хочешь ответить, выходи на круг, да на кулачках и ответь...

— В ножи... — рвался Крапива, — убью...

— Ты, хлопец, — спокойно сказал Алатор, — лучше опамятуйся. В ножи-то можно, дело нехитрое, только не по Правде будет. А коли не по Правде, то тебе, как зачинщику, добра не ждать. Ежели порешит тебя Кудряш, то ему с того ничего не будет, потому не он на тебя попер. А коли ты его порешишь, родичи Кудряшовы по всей полноте спросят. Братья Кудряшовы крови твоей захотят и кровь твою получат.

— То ж блазня залихватская, — подтвердил Радож, — на блазню кулаком, не ножом отвечают. Кудряш хоть и дурак, а кишки ему за дурость выпускать негоже, верно говорю, хлопцы?

— Верно, Радож, — ответили кмети, — ты ж не зря старшой, потому Правду верно понимаешь.

Старому вою по сердцу пришлись эти слова.

— Вроде бы тебе с Кудряшом не грех поквитаться, зубы ему посчитать, только вишь какое дело, не потешки тут у нас, испытание серьезное. Вот чего думаю, нехай Крапива и правда со Степаном сразится, токмо не на кулачках — на дрынах. На кулачках-то мы уже видали, чего Степан могет. А как побьет Степана, так Кудряшу розгами по голому заду всыплем, али головой в Днепр окунем, али еще чего.

— Мою кобылу при всех под хвост поцелует, — зло ухмыльнулся Крапива, — тады буду биться!

— Да ты не заговаривайся! — зарычал Кудряш.

— Ну, шо скажете, общество? — Радож обвел взглядом хмельных кметей.

— А шо?

— Ты, Радож, Правду чтишь, ты и рассуди! Старый вой, хитро сощурившись, глянул на Кудряша, потом на Крапиву:

— Ты, Кудряш, Крапиву обозлил?

— Ну?

— Выходит, Крапива может тебя поучить, ежли захочет.

— Ну, может, — не понимая, куда он клонит, буркнул Кудряш.

— А скажи, Кудряш, ежели бы Степан хотел, мог бы он тебе шею свернуть, когда ты оземь грянулся?

— Ну, мог бы.

— Выходит, помиловал тебя?

— Ну?

— Выходит, твоя жизнь принадлежит ведуну. Кудряш сообразил, куда гнет Радож, засопел.

— Выходит, таперича за тебя ведун в ответе, — добивал Радож. — Верно говорю, хлопцы?

Хлопцы согласились.

«Ну и понятия у вас, ребята, — подумал Степан. — Это ж чего выходит, если я кому жизнь сберег, значит, дитяте заместо мамки стал, нянькаться должен?»

Были у Степана основания сомневаться в том, что Радож добросовестно толкует Правду. Но возможностей оспорить толкование не было. Закон, как известно, что дышло... А уж когда закон изустный, в толстых фолиантах не зафиксированный, то и подавно.

— Так вот я и говорю, раз Степан жизнь тебе сохранил, то теперь за тебя, щусенок, перед богами в ответе, верно, хлопцы? А ты и вовсе, Кудряш, нонче между жизнью и смертью. К богам приблизился, да богами отринут. Ты ж мертвым лежал, не шелохнувшись, все видели. А потом очухался. Тебя надлежит в лесу девять дней продержать, в месте тайном, очистительном. А потом дымом окурить. А до того, как очистишься, тебя с нами будто бы и нету, потому слово твое веса не имеет. И возражать не могешь. А коли возражать не могешь, значит, соглашаешься.

«Это триумф, — подумал Степан, — отомстил дед разом за все насмешки».

— Я вот и говорю: коли победит Крапива, поцелуешь под хвост евонную кобылу. Встань в сторонке, Кудряш, да гляди...

Один из кметей притащил пару жердин, и началось состязание.

Крапива частушек не пел, противника не оскорблял. Работал дрыном с мрачной сосредоточенностью, явно решив не повторять ошибок предыдущего бойца. Белбородко все больше уходил от ударов, лишь обозначая блок палкой (на всякий случай, вдруг противник в последний момент изловчится и изменит направление удара). Степан изучал спарринг-партнера, практически не контратаковал. Пусть раскроет свои возможности, тогда одним коротким ударом можно будет решить исход поединка. Лучше бы, конечно, обойтись без травм — перехватить палку Крапивы свободной рукой, просунуть конец своей жерди под мышку детины да пригнуть оного импровизированным рычагом к земле. Но это уж как получится. В бою все не просчитаешь.

Крапива работал дрыном умело, но уж слишком предсказуемо. Степан читал замыслы парня, едва они зарождались — по малейшему движению бедер, неосторожному взгляду, повороту головы. Не сказать, что Крапива был неопытен, скорее наоборот. То, как он двигался, как крутил палку, как делал выпады, тут же отскакивая в сторону, выдавало бывалого бойца. Но... Крапива привык брать напором, встречать сопротивление и проламывать его. Степан же вроде как и не дрался, умело уходя от ударов. Лишь изредка делал короткий выпад, чтобы отогнать кметя, когда тот не в меру наглел.

Пару раз Белбородко мог бы вырубить Крапиву, но не стал этого делать. Крапива, как ни крути, отстаивал свою честь. Конечно, парень задел Кудряша, но тот явно перестарался, выставляя обидчика на посмешище. Воспользуйся Степан ошибкой Крапивы — и помимо сотрясения мозга тот получит насмешки кметей, а то и какое-нибудь мерзкое прозвище. Неправильно это! Значит, надо дать Крапиве сохранить лицо. Как это сделать? Использовать прием, в здешних местах неведомый, против которого не только Крапива, но и любой другой не устоит. Одно дело, когда тебя бьют палкой по голове, и совсем другое, когда против тебя используют некие тайные знания. Во втором случае, успех уже то, что ты остался в живых!

Степан разорвал дистанцию, повернулся лицом к солнцу и воздел руки:

— Духи-охранители, наделите меня знанием, дабы победить этого воина!

Боковым зрением он следил за противником. Крапива застыл в нерешительной позе, даже дрын опустил.

— Духи-охранители, дайте мне то, что прошу, — гремел Степан, — разве я плохо служу вам? Почему вы стоите за этим молодым воином, почему отвернулись от меня?

Крапива опомнился и, видно решив прибить ведуна до того, как к нему придет помощь горних сил, бросился в атаку, молотя дрыном. Степан нехорошо засмеялся и принялся отбивать удары. Со стороны казалось, что палки вот-вот разлетятся, на самом же деле Белбородко ставил блоки так, чтобы удары противника соскальзывали. Степан больше не уходил. Пусть зрители решат, что духи дали ему силу. Атаковал, контратаковал, защищался...

Крапива наметился Степану в живот. Белбородко всем телом качнулся назад, одновременно «накрывая» оружие противника своим. Дрын Крапивы оказался прижатым к земле. Палка Степана скользнула вдоль него к горлу противника. Тот непроизвольно подался назад. Белбородко перехватил оружие, одновременно просовывая его конец под мышку Крапиве. Другой конец защищал от возможной атаки снизу. Степан развернулся вокруг своей оси, одновременно поворачивая рычаг. Дрын Крапивы, подхваченный нежданным вихрем, вывернулся из рук, а сам Крапива пропахал носом землю. Белбородко опустился, плотно зажал между колен плечо Крапивы, медленно повернул дрын в горизонтальной плоскости. Рука Крапивы натянулась, еще немного — затрещит. Парень скрипел зубами, но молчал.

— Духи услышали меня, — пророкотал Степан. — Признаешь ли ты мою победу, или сломать тебе руку?

— Признаю, — глухо отозвался Крапива. Белбородко встал и поклонился все еще лежащему Крапиве:

— Ты хорошо бился, но духи помогли мне. Парень поднялся, хмуро взглянул на Степана, не глумится ли. Вроде бы нет. Окинул взглядом кметей. Никто не зубоскалил. Даже Кудряш прикусил язык.

— Сами попробуйте, — буркнул Крапива и, растолкав воинов, ушел из круга.

Начало зимы Года Смуты. Лютовка

Мужичок, попавшийся лютичам, был и впрямь непрост. Не зря его в поруб бросили. По всему видать — шустрый да ушлый, своего не упустит да и в чужое корыто рыло сунет, не побрезгует. Словом, тать. А тать должен сидеть в яме да на облака с тоскою глядеть. Стало быть, по Правде лютовичи поступили.

Вытащили Божана из поруба, поставили на колени перед Отцом Горечи. Кукша подивился, как не околел поганец в яме-то?! Мороз крепкий, до костей пробирает. Другой бы на месте пришельца откинулся уже, а этот знай языком треплет.

— Не даром претерпел, — говорит, — то испытание вере моей было. Сон мне вещий приснился» что найду тебя. Вот и свиделись.

— А на что я тебе?

Вокруг толпятся лютичи, кто с топором, кто с колом. Молчат, недобро на Божана поглядывают да по снежку топчутся — видать, морозец за пазуху лезет. Только кивни Отец Горечи, враз на куски пришельца разорвут. Но тот будто не понимает, что жизнь на волоске висит.

— Вера во мне проснулась, — говорит. — Чернобог мне явился да сказал, чтоб к тебе шел. — И знаком тайным тычет, а знак тот — кругляш с ощеренной волчьей пастью — лишь посвященным дается.

— Это откуда?

— Сперва Чернобог меня к купчишке по имени Харя привел, а тот, как узнал про видения мои, дорожку указал да кругляш вручил, чтобы подтверждение словам моим вышло.

Отец Горечи взял кругляш и внимательно рассмотрел. На одном из волчьих клыков виднелись несколько хитро переплетенных канавок. По ним выходило, что знак действительно принадлежал Харе. А если так, значит, Харя считает, что пришлец может быть братству полезен. Впрочем, не тот человек Харя, которому вера есть безоговорочная. Сребролюбив, сын песий. Кто знает, отчего Божана приветил? По велению сердца или же на гривны купился? Вероятней последнее.

— Зачем ты мне?

— Много пользы от меня братству выйдет, — заспешил мужичонка, — и людям твоим, и тебе жалеть не придется, что пригрели меня. — Мужичонка вытер вспотевшие ладошки и заискивающе улыбнулся. — Сам рассуди: ну, прикончите вы меня, как люди твои обещали, какой от того прок?

— А так от тебя прок какой?

— Э, да я же говорил твоим, не последний я человек на княжьем дворе. Истома без меня шагу не делает, меня же обласкивает да одаривает... В ближниках у него хожу.

Кукша недобро усмехнулся:

— И чего ж ты к нам заявился, коли князь тебя так жалует?

Мужик занервничал:

— Я ж говорю, Чернобог дорожку указал... Уверовал я, вот и пришел. Князю-то наврал с три короба, де к родичу в весь дальнюю отправился, потому как родич тот на одре смертном лежит. А сам к тебе явился...

— Что я могу тебе дать? Нет у меня ни золота, ни серебра... Вера лишь...

— А и не надо, — затрещал мужичонка, — не надо мне от тебя ничего. Ты ж меня не забудь только, когда власть над полянами примешь. При себе держи. Знают ведь все, что Истому недоля одолела. Захирел князь на голову. Дружина бузит, а посадские того и гляди петуха красного в детинец пустят... Недолго княжить Истоме. А как уйдет, ты его место займешь, вот тут-то про меня и вспомнишь...

— Коли привел тебя сам Чернобог, стало быть, ты богу нашему зачем-то понадобился, — задумчиво проговорил Кукша.

— Так и я про то, — обрадовался мужик.

— Значит, имеет Чернобог дело важное, раз велел к слугам его явиться.

— Да, да, — просиял мужик, — я тоже так подумал, когда сон вещий увидел.

Кукша зачерпнул пригоршню снега и попытался слепить снежок. Комок, едва начав схватываться, развалился.

— Так и твои слова, — проговорил Кукша, — вроде правильные, а вместе не слепляются... Словам вера есть, лишь когда правдивы они. Правду же на крови проверяют... Согласен ли ты со мной?

— Согласен, — проблеял Божан.

— Это хорошо, — кивнул Кукша, — а то думал, юлить начнешь. Значит, так и поступим, пусть Чернобог сам решит, в Навь ли тебе отправляться или же в Яви оставаться и служить ему вместе с нами. Ты не бойся, мы к Чернобогу быстро спроваживаем, мучиться не будешь. Враз с Хозяином свидишься.

До мужика наконец дошло.

— Да как же, ведь я же... — запричитал он.

Но слушать его Кукша не стал. Он кивнул Колтуну, и староста с несколькими молодцами запихнули Божана в мешок, пару раз врезали, чтобы орать перестал, и потащили на капище. Там пришельца окурят дымами, дабы избавить от злых помыслов, и бросят в смертную яму, в которой он и будет ждать конца.

— Слушайте, лютичи, — взревел Отец Горечи, — сегодня наш бог напьется свежей крови!

Лето Года Смуты. Куяб. Двор Любомира

Радож вновь нарисовался перед обществом.

— Последний остался тебе соперник, Степан. — Он поискал глазами в толпе зрителей. — Вон он, за спинами прячется. Выходь, Гридька.

Нескладный, в длинной, не по росту рубахе, парень понуро вошел в круг. «Как на казнь идет», — подумал Степан.

— Ты, Гридька, в отроках поди уж четыре седмицы ходишь, а мы тебя ешшо не испытали. Вот чего думаю, хлопцы, пущай Гридька встанет супротив Степана, то ему и будет испытанием. Пущай с мечом встанет, даром, что ли, его Алатор с другими новиками пестовал.

— Ты ж говорил, что не будут кровь они проливать...

— Да то ж я говорил, Степанова кровь нам не нужна, али не так?

— Вроде так.

— А про Гридькину хоть словом обмолвился?

— Вроде нет.

— Вот и пущай покажет Гридька свою сноровку в мечевом бое. Коли жив будет — примем его как родича и имя новое дадим. А коли заберут его боги, тризну закатим, и ладно. А Степана боги охранят уж точно, и кровь его не прольется. Потому — ведун.

«Дела... — подумал Белбородко, — лицензию на убийство выдали. Прямо Ноль Ноль Семь! С чего бы?..»

В толпе кметей произошло шевеление. Одетые в брони воины, вооруженные щитами и длинными копьями, оттеснили остальных, образовав плотное кольцо.

«... А с того, — додумал Степан, — что, влившись в дружину, тот Гридя, который жил в Дубровке, умер. Вместо него, бедовика, должен родиться справный воин, а чтобы он родился, надо провести обряд инициации. Кровавый и опасный для жизни. Такие тут дикие порядки!»

Степану и Гридьке протянули мечи:

— Сражайтесь.

Мечом Степан владел, мягко говоря, ниже среднего. Вот дзе, или тантой, или, на худой конец, палицей... Гридька-то хоть месяц у Алатора мечевому бою обучался. Степана же тренировать никому в голову не пришло — то знание, которое ему нужно, ведун от богов получит.

Гридя принял оружие, недоуменно посмотрел на Степана и прохныкал:

— Мне нападать, диденько?

Степан поморщился. Откуда он знает, что делать новику. Нападать, наверное. Что же еще?

Бледный будто смерть Гридя взял меч обеими руками, выставил перед собой, медленно пошел вокруг Степана. Белбородко вознес оружие над головой, застыл в ожидании атаки. И про себя отметил, что копирует стойку одного из героев куросавовского блокбастера «Семь самураев». Глупо, наверное, со стороны выглядит! Экая раскоряка нескладная, и еще над головой, как перо индейца, сверкает едва ли не полутораметровый клинок.

Гридя сделал выпад, как учил Алатор, — двинулся всем корпусом, упер ладонь в основание рукояти. Степан встретил меч нисходящим блоком. Отбил. Гридя извернул меч, крякнул и попытался опустить его на голову Степану. Белбородко вовремя отшатнулся, и клинок вспорол воздух, едва не задев лица. Гридька попытался подрубить Белбородко ноги. Быстрый, стервец. Белбородко едва успел отпрыгнуть. Уф, ежели так и дальше пойдет, можно и здоровья лишиться. Парень, хоть и новик, к рубке имел способности.

Гридя, по Степановым меркам, был вовсе не плох. Кроме того, парень давно попрощался с жизнью (еще бы, сам ведун против него!), а воин, считающий себя мертвым, исполнен решимости и опасен. Что же с ним делать-то?

Тем временем Гридя принялся охаживать Степана, как неродного. Белбородко только и успевал уворачиваться да иногда парировать удары.

— Раскрои дурню башку! — заорал кто-то из кметей.

— Руби!

— Тебе, Гридька, прутом ивовым кур гонять, а не на ратном поле биться!

— Кол осиновый тебе в глотку!

— Ить, криворукий ты леший!

— Только приди к нам, кишки выпустим!

— Да тебя и баба коромыслом бы побила!

— Только явись, на капище сожжем, пепел развеем.

Парень не отвечал, сносил выкрики как должное. У Степана мелькнуло, что он где-то читал, будто бы обряды инициации всегда сопровождались насмешками и оскорблениями[7], потому Гридя и сносит хамство безропотно.

Степан разорвал дистанцию, раскрылся, опустив меч. Какой смысл рубиться, когда яснее ясного: еще немного, и Гридя разделает его под орех. Следует избрать иную тактику.

Белбородко максимально расслабился, представил, как по телу разливается поток. Замер, глядя сквозь противника. Время замедлилось. Степан слился с Гридей, стал единым целым с ним. Он дышал так же, как юноша — в том же ритме, с той же глубиной. Он чувствовал, как в парне бушует целая буря чувств: страх, жажда убийства, жалость. Белбородко остановил поток мыслей, стал прозрачен, как горный ручей. Мир бушевал вокруг Степана, и он был всего лишь частицей этого мира...

Меч взлетел над головой Гриди, готовый через мгновение рассечь голову Степана. Едва оружие начало опускаться... Белбородко подшагнул навстречу удару, одновременно чуть поворачивая корпус, уходя из-под клинка. Короткий взмах. Сталь встретилась со сталью, меч Степана скользнул вдоль лезвия Гридиного меча и застыл у горла парня. В глазах Гриди мелькнул страх. Неужто все?!

— Бросай, — приказал Степан, — бросай меч. Белбородко откинул ногой оружие, мало ли что.

Гридя, все еще не веря, что жив, стоял бледный и растерянный.

— Видим, — возник Радож, — властью над слабым не упиваешься. Коль к Гридьке справедлив был, то и к дружине справедлив будешь. Ну шо, хлопцы, люб ли вам Степан?

— Люб, люб, — отозвались дружинники.

— Так и будь над нами!

Что было потом, Степан помнил смутно. Бражничали до самого утра. Вроде Гриде дали имя Яровит (только потом все равно его Гридькой кликали, а Яровитом — лишь когда чем-то отличался). Песни пели. Степан с кем-то братался, кому-то бил морду. Не ради испытания, как до того, а исключительно по зову сердца. Дворовые девки оказывали благосклонность воям. В том числе и Степану вроде кое-что перепало. Но с кем он той ночью был, хоть убей!.. Потом девок пять ему глазки строили да хихикали в кулачок. Да не может быть, что с целым гаремом! Хотя...

В общем, если бы Истома прознал, что у них тут творится за высоким забором, ей-ей, нагрянул бы. Перерезали бы всех, как кур!

На первых порах «длани» поручили десятку воинов. Все рослые, кряжистые. Все и топором боевым орудуют, и двумя мечами. Из лука на сто шагов в беличий хвост попадут. В конном бою сноровисты.

— Погляжу сперва, как с ними управишься, — сказал Любомир. — Коли сдюжишь, сотню дам, как обещал. А нет... сотню все одно дам, я слову своему хозяин, но в помощь Радожа получишь. Ты ему вместо оберега будешь: удачу приносить, заговоры всякие творить, ограждать воинов от мечей да стрел вражьих... Ин Радож все одно в десятке твоей будет, а коли с десяткой не сладишь, советником твоим станет. И это... Еще Гридьку тебе дам. Ты ж его как родил заново, вот и майся теперь...

Ох, и не просто быть княжьей дланью...

Начало зимы Года Смуты. Лютовка

Как бросили Божана в яму, понял он, что смертный час близится. Видно, доля у него такая — за тридевять земель от родных мест сгинуть, видно, богов прогневил. Уж скоро Семаргл — пес крылатый — за шкирятник Божана как кутенка слепого ухватит да в Ирий пресветлый или же Пекло лютое потащит. Но прежде в душу заглянет, чтобы решить, куда Божана нести. А в душе-то покоя нет, мечется душа, не хочет Явь покидать, за земное цепляется.

Принялся Божан молиться Роду, да Макоши, да Перуну. Жертвы богатые сулил, коли от смерти упасут. Но от молитв только горше стало, потому как понял он, что попусту душу рвал. Не услышали боги, а то знамение какое-нибудь наверняка послали бы. Да хоть бы и снег перестал — все надежда. Не знал Божан, как надо с богами говорить — чай, не ведун!

Заплакал, завыл... От бессилия клясть Харю принялся — через него ведь беда-то приключилась. Скажи купчишка, мол, суров больно Отец Горечи, живота не ровен час лишить может, разве ж Божан пошел бы в Лютовку? Помянул купчишку по матери, вдоль и поперек по косточкам перебрал, да что толку — лесенку из бранных слов не составишь, а и составишь — от смерти все одно не улизнешь. Наверху Колтун с подручными ополчились, стерегут Божана, как сокровища несметные.

Чего ему и вправду у Истомы не сиделось? Сыт, пьян, бабенками обласкан, князем пригрет. Доли лучшей захотелось, вот и получи.

Едва не до сумерек метался Божан: волком выл, зубами скрипел... От обиды да страха горел весь — и зима ему не зима. А к вечеру затих, будто в забытье провалился. Очнулся же от того, что плеснули сверху студеной водицей — окатили с головы до ног. Это в мороз-то! Лучше бы прибрала его Морена, пока беспамятовал он... Вновь выть захотелось да головой о стены земляные стылые биться. Но сдержался — нечего в последний час труса праздновать. Коли суждено с Семарглом встретиться, надобно честь блюсти. Не то пес крылатый в Пекло вместо Ирия уволочет.

Глухо стукнула лестница. И почудилось на миг Божану, будто лестница та прямиком в Пекло спускается. А в Пекле том навники его уже поджидают, костер пожарче разводят.

— Ну, вылазь, что ли, — послышалось сверху.

Божан прижался спиной к стене, скукожился. Но сторожа принялись шуровать в яме длинными жердинами, поднимая его, словно зверя с лежки. Не помня себя, Божан полез. Одна из перекладин треснула, и он едва не полетел вниз. Подумал мельком: жаль, что не полетел. Может, сломал бы шею, легкой бы смертью умер.

А вечерок выдался на славу: небо ясное, дышится легко. Звезды уже зажигаются, луна бледнеет. Словно издевается над Божаном кто, мол, гляди, чего лишаешься.

На поляне уже народа полно. У всех волчьи шкуры поверх тулупов наброшены, а у иных с плеч волчья голова свисает. Идолище посреди поляны возвышается да глазюками так и сверкает. А Божану кажется, что в него истукан вперился.

Костры вокруг кумира пылают, над кострами огромные горшки на железных треногах стоят, в них варево кипит, и дым, что от горшков поднимается, голову дурманит.

Раздели его донага и к Отцу Горечи подвели. Снег под ногами хрупает, изо рта пар валит, а Божан огнем пышет, будто в бане он. Сердце бьется, как птица в силке... Крепится Божан, достоинство блюсти пытается — помнит о Семаргле. Только какое тут достоинство — срам бы прикрыть. Тычут лютичи в Божана пальцами, смеются, будто скоморох перед ними, шутки скабрезные отпускают. А у него слезы льдинками на щеках стынут...

Отец Горечи руку Божану располосовал да кровью напитал белую тряпицу. Подняли колдуна на помосте шестеро ражих мужиков, к идолу поднесли, и принялся Отец Горечи морду истуканову кровушкой Божановой отирать. От зрелища этого совсем тошно Божану стало, не вытерпел он — закричал дурным голосом.

Так и орал он истошно, когда разложили его меж пригнутых к земле осин, продели руки и ноги в петли. Понял Божан, что казнь лютую ему уготовили, принялся изворачиваться, как ерш на горячих углях, заголосил пуще прежнего. Но чем больше он сопротивлялся, тем туже затягивались петли... Чем сильнее кричал, тем радостней становилось лютичам...

Ударили бубны, зазвенели гусли, взвились жалейки... Кажется, люд пустился в неистовый пляс. Божана так растянули меж осин, что даже головы ему было не повернуть. Он не видел, что творится на капище, и неизвестность усиливала страх.

Внезапно музыка стихла.

— Оборони нас, Отец Горечи! — донеслось отовсюду.

Осины распрямились, и... Божан повис вверх тормашками. Он раскачивался и вопил благим матом, все еще не веря, что жив. На руках болтались обрывки ремней...

Ни живого ни мертвого его спустили на землю и дали хлебнуть вонючего отвару, от которого в голове закружилось и стало весело на душе.

— Пришлец чист! — раздался громовой голос Отца Горечи. — Чернобог помиловал его. — Толпа ответила радостным ревом. — Поднимайся, становись рядом со мной.

Не веря своему счастью, Божан встал. Ноги все еще дрожали, и ему пришлось схватиться за чье-то плечо. Он невольно взглянул на «подпорку» — рослый мужик из тех, кого кряжами называют, чернявый да угрюмый. Еще совсем недавно этот мужик крепил его руки и ноги сыромятными ремнями, а теперь вот плечо подставил. Верно говорят, судьбу наперед не узнаешь.

Отец Горечи нависал утесом;

— Не отрекаешься ли от своих слов, желаешь ли братом нам быть?

— Желаю, — проблеял Божан.

Вновь приложился к ковшу с варевом, на сей раз глотком не отделался, до дна велели выпить. Нутро чуть наизнанку не вывернулось, из глаз слезы брызнули, сердце заухало. И все закружилось. Поляна, лютичи, Идол, елки косолапые, что вокруг капища теснятся... В пляс мир пустился... И шатает Божана, и бросает из стороны в сторону. А лютичи смеются, галдят, песни развеселые поют. Гудки да жалейки надрываются. Гусли переливчатые звенят. Бубен грохочет.

Велел Отец Горечи разжечь еще один костер. Прямо перед идолом пламя взметнулось, кажется, вот-вот небо сожжет. Подвели Божана к тому костру да пройти свозь него трижды заставили. Огонь тела коснулся, только не почувствовал Божан боли, словно пес его горячим языком всего облизал, и только. Не пес — волк. Как прошел он через костер, Отец Горечи перед идолом скакать принялся, заговоры да молитвы творить. А Божан смотрел на это и ухмылялся, весело ему было... А тут еще ковшик поднесли. Опростал его Божан и наземь в беспамятстве повалился. А когда очнулся — глядь, в избе на лавке лежит, а в дверь распахнутую Хорс-солнышко улыбается. Трое суток проспал Божан.

В тот же день, как очнулся неофит, вручил Отец Горечи ему знак тайный да велел в Куяб возвращаться и ждать повелений... Впрочем, одно сразу сказал: коли появится в Куябе колдун сильный, от которого у Истомы дела начнут разлаживаться, весточку тот же час слать... А своим сказал, чтобы, как гонец от Божана в Лютовку прискачет, ходока на болото отряжали, а не дожидались, пока Отец Горечи сам в селение придет.

И стал Божан служить Отцу Горечи...

Глава 2,

в которой Степан Белбородко спасает ромея по имени Филипп и знакомится с его миловидной дочерью

Лето Года Смуты. Куяб

Разъезд из трех всадников рысил по пыльным куябским улицам. Еще недавно шумный многолюдный град внезапно опустел. Людины не казали носа из-за плетней, а те, кто по каким-то причинам все же выбрался за ворота, шарахался от верховых, как от нечистой силы.

Пролетели базарную площадь. Пусто, только ветер гоняет клоки сена, да бродит облезлый пес. На восходе в небо тянутся черные дурные дымы, несет гарью.

Конная стража пронеслась по майдану, завернула на гончарный конец, проскакала по скорняжному... Вроде бы все спокойно. Тати в эту часть города пока не совались — не зря тряслись в седлах Любомировы ратники.

Порученную ему десятку Степан разбил на одну тройку и две четверки (две, потому что в десятке на самом деле было одиннадцать человек — десять кметей и один отрок Гридька), решив, что всем скопом носиться по улицам — только людей смешить. Истомовцы-то, поди, ватагами малыми, как и подобает татям, по Куябу рыскают. И рассчитывают мерзавцы не на серьезную драку, а на грабеж.

Степану подобрали коня под его немалый рост. Гнедой оказался на диво хорошо объезжен, беспрекословно слушался седока. Можно сказать, повезло Степану.

В стрелище от базарной площади раздался истошный женский крик. Степан натянул поводья.

— Кудряш!

Молодой воин подскакал к Степану:

— Слышу, воевода, не иначе к Филиппу тати пожаловали. Гостей заморских они давно уж пощипывают, вот и до ромея добрались.

— Не связывайся, воевода, всех не оборонишь. — Жеребец Радожа стал стремя в стремя с гнедым Степана. Тревожно втянул воздух, запрядал ушами. — Филипп за себя постоит, у него челядь добрая, да и сам не промах. Как мы их выкурим-то втроем, они, поди, уж на дворе орудуют. Там татей пять, а то и все десять будет. И ворота, коли не дураки, затворили...

Белбородко не стал спорить, вдавил пятки в бока гнедого и полетел вызволять горемычного купца. По большому счету, Радож был прав. Кто, как не старый вой, знал, что при штурме крепости должен быть избыток живой силы на стороне штурмующих. Потому как сверху камни сыплются, и смола льется, и стрелами нападающих бьют. А двор ромейского купца мало чем отличался от крепостицы: высокий, в два человеческих роста, тын сработан из цельных стволов, заостренных сверху; с внутренней стороны стены у самого верха тянется навес для оружной челяди; ворота дубовые окованы железом. Довольно пары-тройки лучников — и к двору не подойдешь, как уток перебьют.

Все понимал Степан, а все же не по-людски это — мимо проходить, когда рядом с тобой бесчинства творятся.

— Вот неугомонный, — проворчал Радож, — себя и нас погубит.

— Да ты, дедуля, никак струхнул? Видать, пожить хочешь...

— Дурак! — бросил Радож и, пришпорив жеребца, помчался догонять Степана.

Кудряш, насвистывая похабный мотивчик, поскакал следом...

* * *

В Куябе Божана никто по имени не звал, все Ловкачом величали. Другой бы обиду затаил, а этот гордился прозвищем. Он и вправду знал куда податься, с кем снестись, чтобы остаться в прибытке. Еще бы! Не зря сродник самому Филиппу, купчине ромейскому. Филипп взял сестрицу Ловкача в жены. Хоть и не шурин, потому как сестрица не родная, двоюродная (дядькина дочь), а все ж родич Филиппу. Зря дядька отдал дочь, померла она от хвори какой-то заморской. Не уберег ромей жинку!

Ловкач много полезного перенял у Филиппа: как к людям в доверие входить, как заставлять делать то, что тебе надобно, как торг вести, как мечом замысловато крутить. Филипп в мечевом бое любому из истомовских кметей не уступит. Да что — не уступит... Как-то потехи ради состязались в воинской сноровке, так он один троих одолел. Вроде с виду щуплый, неказистый, а так орудует клинком — не убережешься. Кое-что из боевых ухваток открыл Филипп Ловкачу.

Когда Истома власть над славянами взял, Божан враз смекнул: надо к князю прибиваться, потому как — жизнь с тем, кто сильный. Быстро в доверие к князю вошел, ближником стал. Дирхемы и динары арабские, что кметям за службу полагались, через сродственника своего оборачивал, добиваясь значительного барыша. С того барыша и кметям перепадало — понимал Божан, что с кметями ни ему, ни князю ссориться не резон. Кмети его Ловкачом и прозвали.

Через несколько трав после того, как возвеличился Истома, появилась на славянской земле новая сила. Никто не знал, откуда взялось братство лютичей и кто им верховодит. Только слухи ползли, что-де сам Чернобог адептам покровительствует, а те, кто примкнул к братству, неимоверным могуществом обладают и даже в волков по своей воле могут оборачиваться. Долго искал Ловкач способ притулиться к этой новой силе, но сменилось две травы, прежде чем он нашел входы-выходы. Человечек один, из купеческих, пособил. Присоветовал, с кем поговорить да на кого сослаться. Сперва решил было Отец Горечи, что-де Ловкач князем Истомой заслан. Хотел Ловкача на капище порешить, да одумался — не иначе Чернобог подсказал, что ошибся. И стал Ловкач оказывать разные услуги Отцу Горечи — предводителю братства. Сперва мелкие — принять да обогреть кого из братьев, а потом и покрупнее. Было дело, даже проведал, как у Истомы золотишко из кладовых умыкнуть... А уж сколько обозов, возвращавшихся с полюдья, братья по указке Ловкача разграбили... Отец Горечи в долгу не оставался, помогал Ловкачу недругов живота лишать. Едва князь возвышал кого-то из дружинников, Ловкач слал весточку в братство, и новый фаворит внезапно исчезал...

О сношениях с братством лютичей кмети княжьи не знали, а то не Ловкачом бы Божана нарекли, а Мертвяком. И прозвище бы за ним после четвертования позорного закрепилось. Потому — нельзя двум хозяевам служить.

Через пару зим Ловкач стал ведать княжьими закромами. Изрядная доля всего, что там оседало, переходила к сродственнику Филиппу, который расплачивался с Ловкачом звонкой монетой. Кое-кто из кметей знал про лиходейства ближника, да помалкивал — иных Ловкач запугал, иных подкупил. Кто пожелает связываться с княжьим ближником? Впрочем, один было пожелал. Ловкач только намекнул человечку в посаде, что с братством был связан, и кметя нашли с порванной шеей и выпущенными кишками в окрестном лесочке. Рядом с телом виднелись следы огромных волчьих лап, каковых следов у обычных волков не бывает. Долго еще шептались в посаде, что-де в Куябе оборотень завелся. Оборотень сей не то что людинов — и воев не щадит, в логово утаскивает и там рвет.

А князь в Ловкаче и впрямь души не чаял, привечал как родного. И все потому, что через ромейских купцов, знакомцев Филиппа, добывал проходимец для Истомы удивительный порошок, приносящий счастье. Князь растворял его в вине и надолго забывал о всех невзгодах.

Когда вой стали потихоньку роптать, смекнул Ловкач, что теряет князь удачу, и решил: настало время о себе позаботиться. Награбить добра побольше, пока возможно. Оборотить добро в дирхемы да и сбежать в Византию с одним из ромейских купцов (к Филиппу многие ромеи наведывались, и Ловкач, не будь дурак, свел полезные знакомства). Чего ему делать на Полянщине-то, с мужичьем сиволапым якшаться? Ловкач видел, какие статные купцы ромейские, как лоснятся от довольства. А чем он хуже? С богатством, поди, и он купцом стать может, хоромы из камня, про какие Филипп рассказывал, выстроит, птиц диковинных с пышными хвостами заведет. Правда, у птиц тех, со слов родича, голос дурной, зато красивы... И сад с деревами разными у него будет, а в саду том девы в белых одеждах, слух пением услаждать мастерицы. А может, и не только пением, он ведь от своих богов отказываться не намерен, а боги всякое позволяют... Здесь же скоро красные петухи по весям поскачут. Полыхнет земля полянская... Чего зазря пропадать-то?

Но жизнь распорядилась иначе. Появился на посаде неприметный мужичонка, в подмастерьях у кожевника перебивался. Наведался тот мужичонка к детинцу да дождался, пока Ловкач из ворот один появится; верно, долго ждать пришлось. А как увидел княжьего ближника, заступил дорогу и вещицу тайную показал — железный кругляш, в центре волчья пасть, а от пасти лучи расходятся, как в Перуновом обереге. По тому знаку всякому послушнику братства лютичей надлежало выполнить, что велит его предъявитель. Мужичонка повелел, чтобы Ловкач народ мутить принялся. Чтобы обирал веси после того, как там уже побывали княжьи мытари. Обирал до последней нитки, да с жестокостью, да под видом княжьих кметей. Чтобы палил непокорных да сек мечами и чтобы с бабами вой безобразили.

Выполнить повеление оказалось несложно. Слава за Ловкачом утвердилась, что богатство к нему само липнет. Собрал ватагу из воев, на все готовых ради наживы, да потихоньку начал промышлять по весям, огораживаясь именем князя. Поляне и пикнуть боялись. До поры до времени... Дошли-таки слухи, не до князя, до тиуна княжьего Любомира. Тиун как-то отправился с дружиной в полюдье да в одной веси прознал, будто бы уже кто-то приходил от князя. Пришлось Ловкачовой ватаге затаиться.

Ну ничего. Теперь, когда всяк, кто мало-мальски о себе печется, Куяб грабит, Ловкач свое наверстает. Весельчак, Хорь, Нетопырь и Мясник ему в том помогут. Жаль только, что Отец Горечи не позволил ему уйти от Истомы. Ничего, придет истинный господин Ловкача к власти, небось не обидит.

Пятеро всадников спешились за полстрелища от двора Филиппа. Копыта коней были обмотаны тряпьем, но кони не птицы, летать не умеют, а раз так — чуткое ухо услышит топот. Лучше поберечься. Береженого Род бережет!

— Как уговаривались, — бросил Ловкач головорезу по прозвищу Мясник, — услышите свист, ворветесь в ворота, я их отопру. Да глядите, не мешкайте...

Единственный глаз Мясника (на другом красовалось бельмо) злобно сощурился.

— Не боись, авось, сдюжим.

Кряжистый, горбатый, с обожженным лицом, Мясник казался злобным духом, вырвавшимся из нижнего мира. Сходство с нечистым усиливали всклокоченная рыжая шевелюра и цепь, обмотанная вокруг пояса. Эту цепь Мясник предпочитал самому лучшему мечу и орудовал ею с завидной сноровкой.

«Небось в Византии таких упырей не водится», — с тоской подумал Ловкач и отер вдруг вспотевшие ладони о холщовые штаны.

— Ну, я пошел...

Ватажники не проронили в ответ ни слова.

Дорогой Ловкач все думал о предстоящем. Хоть и сродник Филипп, а все же чужак, потому — вера у него иная. У ромея и жена-то одна, потому что евоный бог только одну дозволяет (веровал бы в Рода да Перуна, было бы жен, сколько захочешь). И мяса по многу седмиц не ест, говорит — бог запрещает. Да что это за вера такая?!

А раз чужак, то и за кровь боги не взыщут... Чужак на то и чужак, чтобы жизни его лишать вкупе с нажитым добром. А уж добра у Филиппа — на десять жизней хватит. И главное богатство — дочь Марфуша. Кровь с молоком! Ловкач аж зажмурился, на миг представив красавицу на своем ложе. Уста медовые, перси, что яблочки налитые... Ловкач девку не обидит, обласкает, в шелка драгоценные оденет. Может, и женой сделает.

Ловкач дошел до ворот сродника и несколько раз ударил в дубовые створки железным кольцом, на котором красовалась львиная голова. Над воротами возвышалась небольшая башенка. Челядин в ромейском панцирном доспехе нацелил самострел на непрошеного гостя.

— Али не признал, Горазд?

— Божан, что ли? — Не отводя самострела, спросил стражник.

— Отворяй!

— На что?

— Дело к хозяину твоему.

Челядин нехотя спустился, загремел засов, и ворота приоткрылись.

Оказавшись на дворе, Ловкач наперво окинул взглядом ту часть стены, что примыкала к воротам. По навесу прохаживался челядин с самострелом, поглядывал на улицу. Стражнику было жарко, неудивительно — в тяжелом ромейском доспехе да под палящим солнышком любой разомлеет. Вторым делом Ловкач пошарил глазами по двору. В четверти стрелища кормила поросей дворовая девка. Щуплый мужичонка починял тележное колесо, парень годков пятнадцати сметовал разбросанный ветром стог. Видно, остальные — кто по башням (а их пять: по четырем углам бревенчатой стены и та, что над вратами), кто на навесе, а кто отсыпается после ночного бдения.

Горазд недоверчиво разглядывал визитера. Взгляд стражника скользнул по кольчуге, на мгновенье задержался на перевязи с мечом, опустился к голенищам сапог... «Почуял неладное, — екнуло сердце у Ловкача, — ей-ей, почуял».

— Ночью ждите погромщиков, — стараясь, чтобы голос не дрожал, проговорил Ловкач.

Стражник нахмурился:

— Давно поджидаем.

— Затворяй ворота да веди к Филиппу.

Горазд угрюмо кивнул и повернулся спиной, намереваясь запереть ворота. Ловкач выхватил засапожный нож и, зажав рот Горазду, всадил слева под панцирь. Стражник обмяк. Ловкач подхватил тело и прислонил к дубовым створкам. Подобрал самострел, всадил стрелу в лицо челядину, который прогуливался по навесу, и пронзительно свистнул. Девка, кормившая поросей, удивленно посмотрела в его сторону; увидев двух мертвяков, завизжала, уронив ведро с хряпой, и опрометью бросилась к избе.

Парень, что сметывал стог, набычился и молча побежал к Ловкачу, наставляя на него деревянные вилы. Мужичонка оторвался от тележного колеса и, поняв, что случилось, пошкандыбал к убийце, прихватив колесо, как оружие.

Ловкач усмехнулся и вытянул меч из ножен:

— Ну-ка, опробуем Филиппову науку.

Парень попытался достать его выпадом в горло. Дуралей! Ловкач увернулся и вспорол нападающему брюхо. Мужичонка к тому времени, как парень раскидал кишки, преодолел лишь половину пути. Увидав, что сделалось с хлопцем, смачно выругался, бросил колесо и повернул обратно.

Из дома выбегали заспанные челядины (видно, ночная стража), вооруженные кто чем. Сам Филипп вышел с двумя мечами. Судя по крикам, с другой стороны двора бежали стражники, что стояли на посту.

Ловкач рукавом отер пот со лба, взял меч двумя руками. Если ватажники не подоспеют, плохо ему придется.

Послышался стук копыт, и в ворота ворвались четверо всадников. Пролетели двор и принялись рубить челядинов.

Ловкач не собирался лезть в сечу. Что он дурной, пешим-то! Он уговор выполнил — ворота открыл. Дальше пусть ватажники отдуваются. А он присоединится, когда начнут хоромы грабить.

Все же на душе было неспокойно, мало ли как обернется. Двор Филиппа находился в той части Куяба, в которой хозяйничали Любомировы разъезды. По большому счету, соваться сюда было рискованно. Любомировы кмети — это тебе не челядь, что гибла сейчас под клинками ватажников.

Ловкач бросился к вратам, навалился на тяжелую дубовую створку. Насилу закрыл и вдвинул массивный засов с выбитым на нем крестом, затем привалился к стене и стал следить за побоищем.

Челядины, пытаясь защитить, сгрудились вокруг господина. Десятка полтора. Вроде не мало, против четверых-то, да только ведь у Филиппа не воины в услужении, обыкновенное мужичье. Им бы коров с хворостиной гонять, а не за мечи браться. Топчутся на месте, теснят друг друга, действуют вразнобой.

Тех, у кого были самострелы, ватажники перебили стрелами (только один из челядинов, кажется, успел выпустить стрелу, да и то не попал). А с остальными решили потешиться. Будь перед ними настоящие вой, ватажники бы пустили в ход луки. А против этих...

Ловкач подумал, что беспокойство его напрасно. Еще немного — и все будет кончено, не устоять челяди против его молодцов. А что до Любомировых ратников, так ворота-то закрыты, а на стену, небось, не полезут. А и полезут, перебьют их ватажники стрелами, как глупых уток.

У ворот протянул ноги Горазд. «А сапоги-то у мертвяка что надо, — подумал Ловкач, — такие сапоги, небось, и мне сгодятся». И принялся стаскивать с убитого обувку, время от времени поглядывая на сражающихся. Сапоги не поддавались, словно приросли.

«Лучше бы ромея стрелой срезать, ведь предупреждал же, — рассуждал Ловкач, — боец опытный, двумя мечами управляется...»

Ловкач наконец стянул сапоги и примерил к ноге. Должны быть впору. Добрые сапоги, крепкие. Будут на смену.

Весельчак вертелся в седле, отмахиваясь от рогатин и мечей. Вот он поддел древко оковкой щита и, качнувшись, с размаху опустил меч на вспыхивающий на солнце шлем, челядин осел. Другой, вооруженный мечом, попытался зайти сбоку. Кметь вздыбил скакуна, и тот ударил копытами в грудь мечника. Весельчак свесился с седла и полоснул упавшего на спину горемыку по горлу. Весельчак получил свое прозвище за шрам, пересекавший скулу, который доходил до кончика губ. Из-за этого шрама казалось, будто кметь все время криво усмехается. Ловкач подумал, что, верно, и сейчас он так же ухмыляется.

Мясник размотал цепь и орудовал ею, как смерть косой. Ловкач невольно залюбовался его работой. Недаром получил свое прозвище лиходей — ошметки плоти так и отлетали от орущих людинов. На конце цепи была укреплена увесистая чушка, из которой на восемь сторон торчали остро заточенные лезвия.

— Рви, круши, — заорал Ловкач. — Покажи им, Мясник.

Лезвия врезались челядину в шею, Мясник рванул, голова запрыгала по скользкой от крови траве.

Рядом с Мясником сражался Нетопырь. Нет, не сражался. Нетопырь попросту убивал челядинов, как лиса, забравшаяся в клеть, убивает кур. Молодец рубился двумя мечами. Светловолосый, с бледными, почти что белыми глазами кметь то и дело слизывал с клинка вражью кровь. Нетопырь и есть!

Хорь — щуплый на вид, моложавого вида кметь — вертелся, изгибался, разя хазарской саблей, то свешивался с седла, то вскакивал на спину скакуну, а то и вовсе наземь спрыгивал, оставляя одну ногу в стремени, доставал клинком ничего не ожидавшего челядина и вновь взлетал в седло...

Вокруг Филиппа росла гора трупов. Ромей стоял не шелохнувшись, ожидая, пока битва не докатится до него. Он уже знал, что умрет. Лицо его было спокойно и торжественно. Губы что-то шептали. «Молись, молись, — усмехнулся Ловкач, — поглядим, поможет ли тебе твой бог».

Вот упал последний из челяди, и Филипп словно проснулся. Ромей принялся крутить мечами так, что вокруг образовался кокон из разящей стали. Мягкой кошачьей походкой Филипп пошел на ближайшего из всадников. Этим ближайшим оказался Хорь. Кметь сообразил, что задумал ромей, бросил коня в сторону, вернее, попытался. Филипп внезапно присел и подрубил ноги скакуну. Хорь перелетел через шею коня, прокатился по кровавой мураве, вскочил. В пешем бою кметь был не особенно силен, тем более с легкой саблей супротив тяжелых мечей. Ромей проломил защиту и с победоносным криком развалил голову надвое. Был Хорь, да весь вышел.

Ловкач принялся нервно ходить взад-вперед и грызть заскорузлый ноготь. «Чего ждут, стрелами его, стрелами. Ведь эдак и остальных порешит...» Но опьяневшие от крови ватажники уже перестали соображать...

Мясник обрушил на Филиппа тяжелую цепь. Ромей крестообразно подставил мечи, но цепь перехлестнула через них и ударила ему в лицо. Глаза залило кровью. Мясник, не долго думая, рванул. Шипы распороли Филиппу руки. Ромей взвыл, но мечи не выпустил... Он крутанулся, намотал цепь на перекрещенные клинки и бросился на землю. Рывок оказался столь сильным, что Мясник не удержал цепь. Любимое оружие со звоном упало под копыта коня.

Горбун выругался и вытянул из ножен длинный меч, неловко рубанул им, едва не срезав уши скакуну. Ромей крикнул что-то на своем языке, бросился на всадника и воткнул один меч в конский бок, вторым же резанул по ноге седока. Тут же развернулся, отогнал налетевшего сзади Нетопыря и вновь подскочил к Мяснику.

Конь Мясника пал, всадник пытался вырваться из-под туши. На солнце коротко вспыхнул клинок, Мясник вскрикнул, и из обрубка шеи ударил фонтан крови, руки горбуна судорожно задергались, словно ища выпавшее оружие.

Нетопырь наконец сообразил, что следует пристрелить ромея. Рванул из саадака лук, вытянул стрелу... Ромей отбил стрелу и расхохотался:

— Спешивайся и скрести мечи со мной, как подобает витязю. Если победишь меня в честном бою, сможешь хвастать, что одолел родича самого византийского кесаря. А боишься, вон того выродка, что к воротам жмется, в подмогу возьми. Эй, Ловкач, не желаешь ли присоединиться?

Ловкач сделал вид, что не слышит.

Нетопырь сильно засомневался, что сможет кому-то что-то рассказать, если скрестит с Филиппом мечи, потому выпустил вторую стрелу. Ромей и ее отбил:

— Ты не мужчина, если не желаешь драться! Стрелу за стрелой Нетопырь опустошал тул, но ни одна не могла поразить ромея. Вокруг него свистел ужасный кокон, сотканный мечами.

Когда тул опустел, Нетопырь, наученный горьким опытом сотоварищей, решил спешиться. Конь был только помехой! Тем более подраненный — кто-то из челядинов умудрился раскроить плечо скакуна. Ватажник рубился заметно хуже ромея. Оставшись один на один с противником, Нетопырь потерял былую невозмутимость. Вечно бледное лицо пошло пятнами, из оскаленного, как у бешеного пса, рта то и дело вырывался боевой клич. Нетопырь наседал, уклонялся, пытался обмануть противника обманными выпадами. Чего он только не делал, но опытный в рубке Филипп оставался неуязвим...

Ловкач трясущимися руками подобрал самострел, вытянул из тула, что валялся рядом с Гораздом, стрелу и снарядил оружие.

Дерущиеся постоянно менялись местами, кружа на пятачке шагов в пять. Ловкач весьма недурно бил из лука; будь у него лук, не задумываясь, выпустил бы стрелу. Конечно, стрела могла бы угодить не в ромея, а в Нетопыря, но кто такой Нетопырь? Брат? Сват? Второй бы стрелой свалил ромея, и делов-то. Нет, даже бей он из лука, вторая стрела не помогла бы. Как он забыл, что ромей умеет огораживаться от стрел?! В него можно попасть, лишь если он не ожидает выстрела. А с самострелом и подавно следует действовать наверняка. Тугой самострел враз не снарядишь. Надо на спину ложиться, упирать ноги в дугу да что есть мочи тянуть тетиву на себя. Ромей десять раз успеет добраться до Ловкача и, конечно, прикончить.

Сгорбившись, втянув голову в плечи, Ловкач побежал к сражающимся. Руку с самострелом он держал за спиной, чтобы ромей не видел оружия.

Ловкач остановился на безопасном расстоянии. С десяти шагов он точно не промахнется, а ромей достать его не сможет.

— А, пожаловал, выродок!

Филипп уже подранил Нетопыря. Кольчуга на груди ватажника была распорота, в дыре виднелась кровоточащая плоть.

— Наддай, — заорал Ловкач, — сейчас подмогну.

Нетопырь ударил сплеча, ромей отбил меч, раскрывая противника, но в то же время и сам раскрылся. Ловкач вскинул самострел, тенькнула тетива, и стрела вошла под лопатку ромею, жаль, не под ту, за которой трепыхается сердце. Нетопырь тут же рубанул по ногам. Ромей медленно осел на колени. Все еще сжимая оба меча, с ненавистью скосился на Ловкача. Темные кудри Филиппа налипали на лоб.

— Жаль, не задавил тебя ранее, вошь... — Филипп закашлялся, сплюнул кровью.

Нетопырь выбил мечи и, толкнув ногой, опрокинул врага на спину. Тут Ловкач заметил, что стрела прошила ромея насквозь — узкий бронебойный наконечник, окрашенный кровью, покачивался с каждым вздохом, как навершие иван-чая под ветром. Жаль! Если бы стрела застряла в теле, мучений бы прибавилось.

— Не жди скорой смерти... — прошипел Ловкач.

Филипп молился, губы беззвучно шептали слова, обращенные к богу. Нетопырь раздавил каблуком эти губы. Поднял мечи Филиппа, поразмыслил и пригвоздил ими ромея к земле, пронзив широкие ладони.

— Не трожь его! — Из избы выбежала дочь Филиппа, размахивая топором.

Нетопырь нехорошо ухмыльнулся и поймал девку. Отшвырнул топор, повалил Марфушу на кровавую траву и принялся задирать подол.

Ромей взвыл:

— Ловкач, ты же родич...

Тот и сам не желал, чтобы его тайной зазнобой пользовался кто-то другой. Он пнул Нетопыря и приставил к горлу лезвие меча. Наклонился к ватажнику и прошипел:

— Слазь. Уговор помнишь? Все девки твои, а ее не трожь. — Ловкач повернулся к ромею и проговорил: — Коли хочешь дочь сохранить, говори, где монеты припрятал.

Ловкач и сам бы нашел, кое-что он прознал от подкупленного челядина. Но раз подвернулся такой случай, зачем упускать. Пусть ромей сам расскажет, где искать сокровище. Надежней будет.

— Все покажу, — хрипел Филипп, — ее оставьте. Ромей сказал, что монеты зарыты под большой яблоней в саду. Ловкач так и думал. Он схватил девку за косу:

— Моей будешь!

Марфуша извернулась и плюнула Ловкачу прямо в лицо. Тут уж он придавил ее к травке.

Марфуша отбивалась, как могла, кричала, звала на помощь... Да кому помочь-то, все мертвые. Она попыталась врезать извергу в пах, но Ловкач перенял колено, принялся шарить по ноге рукой, потные пальцы лезли все выше и выше...

— Любомир передушит вас, выродков! — захрипел ромей.

Ловкач, не слезая с девки, бросил на Филиппа насмешливый взгляд:

— Сами передохнете — огонь пожрет. А хазары добьют, кто в пепел не обратится. — Поняв, что сболтнул лишнего, он замолк и занялся девкой.

Марфуша отчаянно мотала головой, билась, как птица в силке. Но выродка, кажется, только раззадоривали ее муки.

Вдруг Ловкач остановился, прислушался. Марфуша замерла. В ворота кто-то молотил пудовым кулачищем и орал:

— Отворяй, кому говорят, отворяй, Филипп. Не признал, что ли, Коноплю, дружана свово, не признал. Да, видать, ромей дружбы не помнят. Я ж тебе избу правил... Кмети со мной израненные, на телеге едва живые лежат. Татей, что меня грабили, прибили, да и сами едва к праотцам не отправились. Радож и Кудряш, небось знаешь. Отворяй, ты ж раны знатно врачуешь... Должок за мной перед воями, поставишь на ноги, чего хошь для тебя сделаю...

Ловкач слез с Марфуши, напоследок куснув за шею:

— Успеем еще, медовая. В садочке, под яблоньками. — Рядом с домом раскинулся тенистый сад, доходивший до самой стены.

Радожа и Кудряша Ловкач ох как знал. Кмети невзлюбили его, едва он появился у Истомы. Все вором выставить пытались.

Ловкач сорвал с Марфуши пояс и скрутил ей руки, привязал за косу к березе, одиноко торчащей перед домом.

— Пойдем глянем. Я с этими псами давно уж хотел переведаться.

— Да и брони добрые завсегда пригодятся, — согласился Нетопырь, — и телега, на которой псы эти лежат, нам не помешает, будет на чем добро вывезти.

Ловкач поднялся на надвратную башню. Внизу и правда стояла телега, у которой переминался с ноги на ногу кособокий ссутуленный малый. На телеге распластались давние знакомцы Ловкача. Кудряшовы кудри были в крови, вместо лица — сплошная рана, рука безжизненно свисала с края телеги, Радож лежал на животе — вся спина окровавлена, порты разодраны, обломок стрелы торчит из ляжки.

Кудряш неловко пошевелился и застонал.

— Погоди, сейчас отворю, — елейным голосом пропел Ловкач, — вижу, свои!

Он спустился к вратам и прошептал Нетопырю, прилипшему спиной к левой створке:

— Как открою, выскакивай и руби людина, а тех двоих оставь. Нечего им дарить легкую смерть.

* * *

Куяб. За четверть часа до ранее описанных событий

По улице преспокойно прогуливался упитанный подсвинок, рыл пятачком отбросы, коими жители Куяба щедро сдабривали проезды, купался в грязи. Другая живность, сдуру выбравшаяся со двора, от разъезда бросалась наутек, едва заприметив, а этот... Хряк нагло остановился посреди дороги, поднял маленькие глазки на приближающихся всадников. «Вот ведь чудо природы, — подумалось Степану, — видно, совсем без мозгов уродился».

Вдруг Степана осенило. А что, можно попробовать! Он осадил скакуна, спешился и, непринужденно поигрывая кистенем, стал шажок за шажком подбираться к поросю:

— Иди ко мне, миленький, иди ко мне, хорошенький... Гули, гули...

Свинья почуяла недоброе, некоторое время тупо смотрела на здоровенного чернобородого дядьку, а потом развернулась и бросилась наутек, надсадно визжа.

Радож с Кудряшом молча переглянулись.

Степан не стал ничего объяснять, черт с ними, пусть думают, что хотят.

Белбородко и не знал, что может с места развить спринтерскую скорость. Хряк петлял, как заяц, спасающийся от волчьих зубов. Хряк бросался из стороны в сторону. Хряк жалобно повизгивал.

— Стой, скотина! — орал Белбородко.

Над плетнями, как грибы после дождя, вырастали удивленные физиономии.

— Совсем сказились, — прошамкал беззубый дедок, когда Белбородко нацелился кистенем в голову хряка. Тот заломил вираж, и увесистая гирька прошла мимо.

— Не уйдешь, — взревел Степан и бросился на хряка, силясь прижать оного весом собственного тела.

Однако вертлявая бестия и на сей раз спаслась.

Мимо распластавшегося на грязи Степана промелькнул Кудряш, нагнал порося, чуть качнулся с седла и впечатал кистень аккурат в затылок. Животина завертелась волчком, жалобно хрюкнула и грянулась оземь. Кметь подцепил несчастного порося за заднюю ногу, потряс добычей:

— Порося кистенем снять — дело не хитрое. Вот косого...

Тем временем подскакал Радож. Старый вой выглядел озабоченным.

— Наваристый, прикажешь к седлу приторочить, воевода?

Радож говорил так, будто его нисколько не удивило, что здоровый дядька вроде Степана вдруг ни с того ни с сего решает поохотиться на борова. Будто так и надо.

— На вертеле знатно его зажарить, — продолжил Радож, — Порось с хреном — первое дело! Ты давай, воевода, забирайся в седло, да и поехали. Как вертаемся, добычу и изжарим, ладушки?

«Не иначе решил, рехнулся командир, — заключил Степан, — ишь как ласково говорит».

— Что те, что эти, — вновь появился над плетнем дедок, — хоть бы совесть-то поимели, вона, без вас тошно. А ишшо говорят, мол, защитим... Защитнички, раскузьмить вашу мать...

Степан деловито стряхнул с кольчуги луковичную шелуху, хвостики моркови, одернул подол:

— Чей хряк-то?

— А те не все одно, паря?

Степан был не в том расположении, чтобы препираться:

— Ты, дед, лучше меня не зли, не то бороду повыдергаю.

— Повыдергает он... — проворчал дедок. — Коноплев хряк, все лето откармливал. Думал на сынкову свадьбу по осени прирезать.

На дорогу вывалил дородный мужик в просторной рубахе. Мужик был изрядно под градусом, потому оружных воев не боялся. В мозолистой руке дядька сжимал березовый дрын.

— Итить твою в оглоблю... — сказал дядька и полез в драку.

Кудряш мигом оказался между мужиком и Степаном, поднырнул под опускающийся на голову дрын, потом резко распрямился, и мужик полетел кубарем.

Вставать дядька не пожелал, так и остался сидеть. Из глаз текли пьяные слезы.

— Ить, песьи дети, — шмыгал носом мужик, — змеиные выкормыши...

Степан рывком поставил дядю на ноги:

— На вот за твоего хряка.

Он протянул мужику ромейскую серебряную монету, и поток ругани тут же иссяк.

— За хряка?! — не веря своему счастью, промямлил мужик.

Степан молча достал меч и на глазах удивленных зрителей рассек поросячью тушу. Потом изгваздал кровью опешивших Кудряша и Радожа.

— Вязать пора, — послышался шепот Кудряша, — видать, перегрелся.

Кмети надвинулись на Степана с весьма предсказуемыми намерениями.

— Чего еще удумали? — хмуро проговорил Белбородко. — В своем я уме. Тяжелораненых изобразите. Ляжете на телегу, а я телегу эту к двору ромея приведу. Истомовцы на дух вас не переносят. Как думаете, захотят поквитаться?

Было видно, что с плеч кметей свалилась изрядная ноша.

— А мы уж решили...

— Одолжишь телегу с лошадью, — приказал дядьке Степан.

Тот мигом исчез за городьбой и вскоре вернулся» ведя под уздцы дородного мерина. За мерином погромыхивала телега.

Белбородко стянул кольчугу, скособочился, сгорбился, примеряя на себя новый образ. Дедок на плетне гаденько засмеялся:

— Ить, кочевряжишься, тебе бы в скоморохи податься!

Радож с Кудряшом улеглись на телегу.

— Запрокинь голову, — сказал Степан Кудряшу, — и руку свесь с телеги, будто жить уж невмочь.

Парень ухмыльнулся:

— Так и правда ж, помираю. — И подмигнул девчушке, возникшей над плетнем.

Девчушка зарделась, но так и осталась таращиться на небывалое представление.

— Ты, Радож, бревном лежи, — напутствовал Степан старого воя.

— Привыкай, дедуля, помрешь ведь скоро, — вновь подал голос Кудряш и за совет получил локтем в бок.

— Цыть, пустобрешка!

Степан разодрал штанину Радожу и положил кусок свинины ему на ногу. Достал из тула стрелу, переломил и половинку с оперением воткнул в хрячье мясо. Хорошо получилось, реалистично. В лучших традициях петербургских бомжей, выставляющих напоказ бутафорские язвы. Степан поразмыслил, не стоит ли поросячьи кишки выпростать из-под кольчуги Кудряша, и решил — не стоит. Во всем хороша мера. Измазал кровью Кудряшову физиономию и волосы, взял под уздцы мерина и зашагал к жилищу ромея.

* * *

— Отворяй, кому говорят, отворяй, Филипп!

Ловкач спустился с надвратной башни, принялся возиться с засовом. Нетопырь приготовился. Едва ворота откроются, он срубит людина и заведет телегу во двор. И тогда уж повеселится...

Створка со скрипом отошла в сторону. Нетопырь метнулся в образовавшийся проем, занося меч для сокрушительного удара. Людин внезапно поднырнул под меч, сжал запястье Нетопыря так, что кости затрещали, и крутанул в сторону. Кисть неестественно вывернулась, острая боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча. В следующий миг ватажник впечатался затылком в землю. Перед глазами Нетопыря вспыхнули звезды и тут же погасли...

Людин распрямился, вытянул из-за пазухи кистень и бросился в ворота. С телеги слезли Радож с Кудряшом и ломанулись следом. Кудряш по пути всадил острие меча Нетопырю в горло и для пущей надежности разок провернул. Был Нетопырь, нет Нетопыря. Радож что-то проворчал, но парень только хмыкнул: каждому татю предоставлять поединок — никакой удачи не хватит. Давить их надо, как клопов.

Ловкач не видел, как угомонили ватажника, не видел он и того, как ожили израненные кмети. Но плох разбойник, который собственной шкурой не почует, когда этой шкуре грозит урон. Ловкач не стал дожидаться, пока трое дюжих воев изрубят его в капусту, порскнул к саду, пересек его, домчал до стены, стремглав взлетел на яблоню и прямо с ветви нырнул вон со двора.

— Живой, — все еще не веря своему счастью, дико захохотал Ловкач, — ЖИВОЙ!

Он побежал, как полоумный. Только бы не нарваться на разъезд! Нет, далеко ему без коня не уйти. Те, что пришли вызволять Филиппа, наверняка кинутся в погоню, а люд куябский дорожку покажет. Бона, к плетням прилипли.

Ловкач остановился, несколько раз обернулся кругом, выставив перед собой меч. Со всех сторон высились плетни. Со всех сторон смотрели хмурые, настороженные лица. У него аж голова закружилась. Вертелось и скакало все перед глазами. Сердце молотило так, будто вот-вот выскочит.

— Чего вылупились, — заорал Ловкач, — ненавижу, всех ненавижу!

Он бросился к ближайшему плетню, намереваясь раскроить вихрастую голову. Та вмиг исчезла, а Ловкача окатило помоями — людин плеснул, не высовываясь. Ловкач в бессильной злобе набросился на плетень. Щепки разлетались под ударами тяжелого меча.

«Нет, так не пойдет. Так точно пропаду», — опомнился Ловкач. Он отдышался, посмотрел вокруг. Людины попрятались, только через плетень виднелась седая бородища какого-то деда. Ловкач погрозил деду мечом, старик в ответ показал длинный нож.

Отбирать скакуна у людинов — себе дороже. Встретят рогатинами, да вилами, да топорами, никакие брони не помогут, никакие ухватки воинские. Это с виду людины пугливые и неповоротливые. А как навалятся всем скопом: хозяин с сынами да работниками, да псов спустят...

Что же делать? У Ловкача мелькнула спасительная мысль. А вдруг Любомировы кмети про телегу забыли. Ведь не до нее же им было! Он бы, во всяком случае, не стал заводить телегу на двор. Зачем, когда там она без надобности?

Ловкач сбросил кольчугу и меч, чтобы случайный разъезд мог принять его за людина (что сброя, когда жизнь пропадает?), и, трясясь от страха, пробрался ко двору ромея. По пути он подобрал среди отбросов обгрызанную морковину и спрятал за пазуху.

Хорошо, что Филипп поставил двор наособицу — вокруг не теснились плетни, как везде в Куябе, и Ловкач избежал ненужных глаз. Поговаривали, что ромей выкупил у Истомы изрядный кусок земли. Видать, любил простор.

Как и думал Ловкач, о телеге никто не позаботился. Битюг неторопливо мял травку пухлыми губами. Тать подошел к мерину медленно, не дай бог испугать. Погладил по могучей шее, достал морковину и предложил скакуну. Мерин настороженно понюхал, потянулся губами и захрупал.

— Хороший, хороший... — шептал Ловкач, снимая хомут с коня. Только бы не заржал, не привлек внимание.

Вот хомут оказался на земле, и Ловкач охлюпкой поскакал к своим.

* * *

Ромея отнесли в дом, положили под образами. Филипп был бледен, жизнь медленно уходила из израненного тела. Под иконой Богородицы на коленях стояла Марфуша, беззвучно молилась.

На дворе голосили бабы. Каждая потеряла кто мужа, кто сына... Степан отошел от оконца, затянутого неким подобием пергамента. Мертвым уже не поможешь, а ромей... тот все еще цеплялся за жизнь, хоть и холодел с каждым мигом, и губы бескровились все более.

Кудряш с Радожем помогали складывать погребальный костер. В нынешнем Куябе всяк был за себя и мертвецов хоронили наособицу. На капище, где всегда разжигали священное пламя, ныне только псы бездомные бродят.

«Раны-то страшные, — подумал Степан, — но, видать, жизненно важные органы не задеты. Кажется, даже легкое не повреждено — дышит грек ненатужно. Коли не истечет кровью, вполне может оправиться».

Над ромеем стояла древняя бабка, беспрестанно шептала заговоры: «Затворись раны страшные, затворись раны горькие, высуши кровушку, Хорс-солнышко, пособи молодцу Род-батюшка...»

Марфуша била поклоны, часто крестясь и целуя нательный крестик.

Забившись в угол, скулил вислоухий щенок — любимец хозяина.

Кровь и не думала останавливаться. Бабка прыгала, кружилась, размахивая куриной лапой, но бинты-тряпицы все больше набухали, а ромей синел.

— Отойди-ка, бабуся.

Бабка вороной скакнула в сторону, недобро уставилась на Степана и зашамкала беззубым ртом. Белбородко со всей силы затянул тряпичные жгуты на руках и ногах ромея, надеясь, что кровить перестанет. Куда там!

— Ты, девка, — почти шепотом проговорил Степан, — успеешь помолиться! Беги к Любомиру, верно, знаешь, где он живет.

Марфуша взглянула на Степана невидящим взглядом:

— Знаю.

— Спросишь Алатора. Скажи, Степан послал. Пусть даст лютый корень, он раны затворяет, мертвого живым делает...

Алатор постоянно носил с собой мешочек с зельем. Белбородко однажды оно помогло, значит, и ромею поможет[8].

Алатор после недолгих расспросов дал девушке снадобье. Сам вместе с ней не пошел, потому как муштровал новиков, обучал принимать удар меча на щит. Мало ли доброго люда в Куябе побили? И что с того, ежели ромей помирает? Знать, боги так захотели.

Но снадобье дал — и на том спасибо.

Степан размотал окровавленные тряпицы, посыпал раны Филиппа зельем, потом размешал щепоть в деревянном ковше с водой и дал ромею глотнуть. Белбородко помнил, что это за дрянь, но купец даже не поморщился.

Кровь, как ни удивительно, почти сразу начала свертываться, раны прямо-таки на глазах запекались. Степан припомнил, как у Дубровки хазары с него едва не содрали кожу с живого и как Алатор его отстоял перед смертью-Мореной. Что бишь он говорил про порошок? Ведь наверняка что-то говорил. Хотя с чего варягу выбалтывать-то драгоценный рецептик? Белбородко перестал мучить память. Какая, в сущности, разница. Главное, чтобы ромею полегчало.

А ромею и правда полегчало. Он даже открыл глаза, взглянул на Степана и нехорошо ухмыльнулся. То, что произошло потом, Белбородко иначе как временным помешательством объяснить не мог. Ромей ни с того ни с сего принялся рычать, мотая головой, как припадочный, изгибаться дугой, лаять. При такой кровопотере это было, в принципе, невозможно. Но ромей, видно, про то не знал.

На шум сбежалась уцелевшая челядь (в основном бабы), Марфуша приложила мокрый рушник ко лбу отца. Ромей, не долго думая, отшвырнул его, резко сел и вцепился в горло Степана. Это с разорванными-то мечами ладонями! Белбородко с трудом отодрал пятерни Филиппа от своей шеи. Что делать с ромеем, Белбородко не мог ума приложить. Не будь Филипп изранен, успокоил бы ударом в челюсть.

— Рушники неси, да чтобы подлиннее! — крикнул Степан, отбиваясь от взбесившегося купца.

Марфуша кинулась вон и через миг вернулась с требуемым.

Степан навалился всем телом, прижимая Филиппа к лавке (слава богу, весил Белбородко за центнер). Заорал так, что бабка-знахарка охнула.

— Вяжи батьку!

Ромей обхватил Степанову шею и сдавил с такой силой, что тот захрипел. Белбородко попытался сорвать захват — куда там, руки Филиппа были словно из камня. В глазах у Степана потемнело. Еще немного, и... Наконец толпившиеся бабы сообразили, что не худо бы подсобить. Кто-то бросился на двор и притащил заступ. Просунули черен в зазор захвата, навалились всем миром...

Степан закашлялся и... от всей души впечатал кулак в челюсть болезного. Бог с ней, с врачебной этикой! Ромей закатил глаза и наконец угомонился.

Потирая истерзанную шею, Белбородко скатился с ромея, вырвал у Марфуши рушники и привязал ими конечности пациента к лавке, на которой тот возлежал. Как раз вовремя, потому что Филипп вскоре очухался и снова начал бесноваться...

Марфуша принесла откуда-то книгу в кожаном переплете, положила под голову отцу. Степан не стал спрашивать, что это за книга. И так ясно: девушка решила, что в отца вселился бес, а что лучше изгоняет бесов, чем Библия.

К ночи зелье отпустило, и раненый забылся тревожным сном. Кажется, он и во сне сражался с татями...

Через четыре седмицы Филипп встал на ноги и щедро отблагодарил спасителей. На ромейские монеты Белбородко справил хоромы, немногим уступающие Любомировым. А Кудряш и Радож получили двух отменных скакунов, которым мог бы позавидовать сам василевс.

Глава 3,

в которой враги поджигают детинец, но сталкиваются с таинственным

Лето Года Смуты. Куяб

Широкой дугой стояли повозки, сцепленные друг с другом толстыми веревками. За повозками блистал Днепр. Внутри полукруга холмились шатры Истомы, княжьих ближников и начальников сотен; поодаль были разбросаны палатки десятников и простых воинов. Дымились кострища, кое-где на углях пеклось мясо. Вой, что не были заняты разбоем, пили брагу, горланили песни, дрались, лапали продажных девок, что прибиваются к любому войску. Но бездельных воев было немного — со всех сторон к лагерю стекались кмети, седельные сумы которых трещали от награбленного добра. Всяк хотел урвать напоследок...

Хмурые, недовольные тем, что не могут поучаствовать в грабеже, у тележного заслона переминались стражники, проклиная тех, кто поставил их в такую жару караулить.

Ловкач едва не загнал мерина, прежде чем добрался до стана. Он бы во весь опор промчал в проход, оставленный меж телег, но молодой кметь внезапно повис на поводьях, другой наставил копье. Видно, не признали.

— Тпррру, кто таков?

Узнать Ловкача было и впрямь не просто: без броней, порты заляпаны кровью (когда Горазда кончал, не уберегся), в волосах — помои, лицо перекошено от страха. А тут еще стражником оказался воин, пришедший к Истоме совсем недавно, Ловкач даже не помнил его имени. Ближник князя готов был провалиться сквозь землю.

На одной из телег вой по кличке Жердь на зависть стражникам пежил дородную краснощекую девку. Девка охала, стонала и называла Жердя разными ласковыми именами, кои ему никак не подходили. Рядом с молодцем прихрамывал крысеныш, то и дело забирался куда не надо, так что Жердю приходилось его немилосердно сгонять. Крысеныш обиженно верещал, слетая то с ляжки, то с живота девки, но вновь на нее лез...

Вой насчет Жердева любимца прохаживались не раз и не два. И теперь отпускали беззлобные шутки:

— Ты бы пустил Колченога к девке-то, а то гляди, на тебя влезет...

— Да не, они потом помилуются...

Жердь не обращал ни малейшего внимания на сотоварищей. До них ли ему? Знай наяривал. Ох, и хороша девка!

— Сгинь, — спихнул Жердь крыса, — кому говорят, не лезь.

Стражники заржали.

Кончив дело, Жердь слез с телеги, подтянул порты и прошествовал к Ловкачу, Крысеныш, юркнув хозяину за пазуху, затихарился.

Жердь подошел вразвалочку, не спеша. Дабы выказать пренебрежение, насвистывал мотивчик. Уставился ближнику в лицо и ухмыльнулся беззубой ухмылкой:

— Да никак подручный самого князя пожаловал?! До того, как прийти к Истоме, Жердь атаманствовал в буевищенской бойцовой артели — разгульной веси, угнездившейся близ Куяба. В лесах Полянских, где лиходействовали артельщики, вроде бы Жердь и подобрал своего питомца — перебило крысе стрелой заднюю лапку, а атаман пожалел и выходил.

«Смотрит, как порчу насылает, — поежился Ловкач, — может, не зря бают, что он как верховодил артелью, так и верховодит, только не лично, а через посылов — Плешака с Филином. К Истоме же подался, чтобы лиходеев своих от княжьей власти огородить. Ишь зыркает, видать, силу за собой чует».

— Пропусти, — приказал Жердь молодому, — не иначе Ловкач со свиньями из одного корыта едал. Уж ежели свиньи его в хлев пустили, то мы и подавно к себе пустим!

Стражники дружно загоготали.

— Попридержи язык! — бросил Ловкач и подумал, что не худо бы перерезать Жердю горло. И едва он это подумал, как из-за пазухи Жердя вылез Колченог и сердито запищал...

«У, пес шелудивый, — все не мог остыть Ловкач, — никто ему не указ! Тать и есть тать».

Но не жестокость, не хитрость Жердя тревожили Ловкача на деле. А то, что привык Жердь верховодить и, что намного хуже, — умел. Знал Жердь, когда надо слово молвить, а когда рыбой молчать, чтобы людей на свою сторону привлечь. Но и Ловкач привык делать, что пожелает, и Ловкач привык собственную выгоду блюсти, людей понукать...

Впрочем, с Жердем вполне можно было иметь дело, особенно когда речь шла о наживе. Как ни странно, головорез умел держать слово, и Ловкач знал об этом не понаслышке. Видно, в буевищенской ватаге было иначе не выжить, свои же и порешили бы.

Ловкач прискакал к своему шатру. Сбросил измаранную одежу, облачился в раззолоченные брони, подпоясался дорогим мечом, в рукояти которого огненным глазом горел драгоценный камень, и отправился к князю, не забыв достать из тайника мешочек с порошком счастья.

Воинский стан кишмя кишел народом. Ловкач заставил себя идти медленно и важно — пусть видят, знатный человек шествует. Заставить-то заставил, но внутри так все и кипело, так и рвалось...

Стражник, охранявший покой Истомы, преградил вход копьем. Ловкач настороженно скользнул взглядом по лицу кметя, не мелькнет ли усмешка.

— Скажи князю, Божан пришел.

Кметь покосился на Ловкача и зевнул, разя луковичным перегаром:

— Не-а, не пойду. Был бы нужен, сам бы позвал. Отдыхает князь, не велел без нужды тревожить.

Еще две седмицы назад этот кметь птахой бы влетел в шатер, а теперь в глаза говорит, что княжий ближник без дела заявился. Была дружина, да вся вышла. Гуляй-поле вместо дружины!

— Забыл, с кем говоришь?! — процедил сквозь зубы Ловкач. — На кол захотел?

Парень нагло ухмыльнулся:

— Уж не ты ли на кол меня посадишь?

— Найдется кому, — с такой злобой произнес Ловкач, что ухмылка стерлась с лица кметя.

— Хочешь, чтоб тебя князь взгрел, сам и иди, а мне по зубам неохота! — Стражник отступил, пропуская Ловкача.

Истома сидел на войлоках, мрачно подперев голову. Перед князем стоял большой кувшин с ромейским красным, как кровь, вином. Судя по тому, как невесел был князь, волшебный порошок у него закончился, и вино, пусть и ценимое на вес золота, не приносило радости. Ловкач заметил, что левый глаз князя подергивается, так всегда бывало, когда Истома перебирал с зельем.

— Где тебя леший носил? — Лицо князя было черно.

— Беда, князь, — проговорил Ловкач, кланяясь, — смута в Куябе. Любомирова чадь людинов мутит, на тебя подымает... Хотел я порадовать князя своего, добыть ему любимого зелья, а тут разъезд в двадцать всадников! Моих-то изрубили, а сам насилу спасся.

Глаза Истомы, в которых было промелькнула надежда, вновь потухли. Хоть князь и молчал, Ловкач и так знал, что все его помыслы только об одном — где бы достать зелья.

— Вот только и удалось... — Он протянул князю мешочек.

Дрожащими руками Истома схватил мешочек, рванул тесемку и бросил в кувшин с вином щепоть белого порошка. Взболтал кувшин, прикрыв горлышко ладонью, и принялся жадно пить. С каждым глотком взор князя светлел. Наконец Истома оторвался от вина и благодушно взглянул на Ловкача:

— Ты верно мне служишь, я награжу тебя... Проси, чего хочешь... Ты проси... Скакуна хочешь? Может, девку тебе?..

Язык все хуже слушался князя.

Ловкач ждал, что Истома пожелает его наградить. Он всегда щедро одаривал Ловкача за драгоценный порошок. Вот только следующим утром часто раскаивался в содеянном... Но дары обратно не забирал, да и от слов своих не отказывался — радел о чести княжьей.

— Мне не нужна награда, не о своем, о твоем благе пекусь!

— М-м-молодец!

— Сказывал ты, что завтра обоз из детинца с добром выведешь...

Князь блаженно улыбнулся и кивнул, едва не потеряв равновесие и не свалившись.

— И рабов, х-ха, на волю отпущу... К богам...

— Кмети, сам знаешь, озоруют, — издалека начал Ловкач, — добро княжье боязно им доверить, растащат половину...

Истома со всем соглашался.

— Дозволь людей верных подобрать да проследить, чтобы с обоза ни одна дерюга не пропала.

— Д-дозволяю, — глуповато ухмыльнулся Истома и погрозил Ловкачу пальцем, — ковры там персидские, х-ха, а не дерюги.

Полдела сделано. Остается найти подходящих людей. Всякому не доверишься — может и Истоме нашептать, что ближник худое задумал, или, не приведи бог, сам руку в княжье добро запустит, а Ловкача оттеснит. Нет, людей надо подбирать с толком. Эх, кабы были живы Нетопырь, Мясник и Хорь...

«С Жердем стакнусь, — решил Ловкач, — он Плешака с Филином подрядит, а может, и еще кого из буевищенских, его дело... Я же пяток кметей возьму да опою хорошенько, чтоб на ногах едва держались. Жердевы тати перережут кметей да добро разбросают, будто Любомирова дружина поозоровала, а самое ценное в переметные сумы спрячут — сливки с молока княжьего снимут...»

Прямо от князя Ловкач направился в палатку будущего подельника. Жердь встретил его своей вечной ухмылкой:

— Чего пожаловал?

— Вели своим выйти, — угрюмо проговорил Ловкач, — дело есть...

* * *

Сутками позже. Детинец

На внутреннем дворе теснились телеги, ржали кони, сновала расторопная челядь, рачительно увязывая тюки. Полуголые, лоснящиеся от пота люди сбились с ног. Посреди двора стоял Ловкач, подгоняя их окриком или ударом плети:

— Пошевеливайся, недужные!

А солнышко жарило, и ближнику страшно хотелось забраться в тенек, снять брони, оставшись в одной рубахе, и прикорнуть до первых звезд, когда прохлада сползет на землю. Вместо этого Ловкач парился на солнцепеке, утешаясь тем, что мучения скоро оборотятся в серебряную и золотую утварь, в ромейские монеты и куски драгоценных шелковых тканей... Ох и жарит!

— Шевелись, — ругался ближник, — мухи сонные!

Пяток кметей, едва держащихся на ногах, тоже изнемогали. Ничего, недолго им маяться. Вон возы уж полны. Выведут из детинца, а там и жить кметям, пока обоз Куяб не покинет. В березняке, что за посадом, их и кончат... Мужиков, что возами будут править, тоже придется перебить всех до одного. Стрелами, как куропаток, — и вся недолга. Бабы еще нарожают.

Что там в хоромах осталось? Жаден Истома, другой бы плюнул, а этот все до последнего выметет. И не скажешь: не усердствуй, князь, все одно не дойдет обоз...

Вот уже две седмицы Истома жил в воинском стане близ Днепра, чтобы подальше от людинов. В граде жить боялся — разгулялась дружина, много обид людинам учинила, могли и навалиться всем миром, а в городе-то дружину бить любо-дорого. Теперь вот хозяином себя почувствовал... Костерил Ловкач князя.

Наконец к ближнику подбежал челядин, поклонился, отерев пот с лица:

— Князь велел телеги выводить и тебе передать, чтоб к нему поднимался.

Ловкач подозвал людина, распорядился насчет телег и зашагал к хоромам. Филин с Плешаком пристроились в хвост обоза, а Жердь встал в голове. На возах, рядом с которыми оказались ватажники, под соломой были припрятаны добрые луки и тулы, набитые стрелами. У пьяных же кметей луков, разумеется, не было, потому как не в боевой поход шли, десяток повозок сопровождали.

«Знают дело», — ухмыльнулся Ловкач, заметив, как Филин с Плешаком переглядываются и стреляют глазами то в одного, то в другого сопровождающего — распределяют цели. Эти двое были добрыми стрелками и перебить обозников могли играючи.

* * *

Истома ходил и ходил по просторной светлице. Нет покоя! Своды высокие, воздуху много, прохладно (хоть и солнце на воле вовсю землю жжет), а дышать нечем — грудь теснит. Может, оттого, что перебрал вчера зелья?

Темно было на душе у князя, так темно, как давно не бывало. И тело ломило, будто от лихорадки, и голова раскалывалась. Пальцы то и дело сводила судорога, придется за меч браться, так ведь и не удержит...

Но хуже всего были голоса... Голоса шелестели, как осенние листья, гонимые ветром; голоса хрипели, как умирающие воины, визжали, как женщины, с которых победители срывают одежды... Голоса предков! «Умрешь, умрешь, умрешь... — шипели они. — Червь, слизняк, ты предал, предал нас, ты станешь рабом, ты сгниешь в колодках, превратишься в ходячий труп... Проклинаем, нигде тебе не будет покоя... На кого покусился, на своих же, как тать... Пес, и сдохнешь, как пес...» Выло, визжало, орало в княжьем черепе. Истома затравленно метался по светлице, ни на миг не находя покоя.

Неужто всё? Неужто конец? Дали боги удачу, да видно, на пирах прогулял всю. Где теперь та удача? В телегах, что у Днепра станом стоят? Али в тех дымах, что над Куябом тянутся? Али в дружине, что в волчью стаю обратилась, того и гляди порвет ослабевшего вожака?

«Смерть, смерть, — шипели голоса, — вражда пожрет, душа искрошится...»

Истома стиснул голову и, упав на колени, завыл...

Не любили его сородичи, да что не любили — ненавидели. А за что? За то, что поднялся над ними? Так сами же и возвысили. За то, что богатство нажил? Так боги кому дают, а кому нет. Богатство-то от удачи, а удачей боги ведают. Знал, шепчутся за спиной, мол, забыл свой род-племя Истома, мол, свел дружбу с иноверцами. А дружинников его как только не величали: и упырями, и татьими детьми, и кровопийцами, и ворами...

— Не того хотел! — рычал Истома.

А чего хотел — и сам не знал. Сперва-то, как возвели его в вожди воинские, думал, соберет полян в кулак единый. Думал, Каганат, как у хазар, выкует. Чтоб никто из врагов и не помышлял добычи искать.

Да где там, соберешь мужичье это! Для того возвели его в вожди, чтобы соседей, кто послабей, грабить. Ради грабежа только и прекращали распри...

Как накопились богатства (десятая доля добычи по закону вождю отходит, потому как его удача победу принесла), Истома поразмыслил да и созвал воев: варягов, арабов, хазар — всех, кто не прочь наняться на службу. Сколотил дружину и призвал племя полянское к порядку. Прекратил распри, от которых иные веси обезлюдевали. Обложил ежегодной данью для их же блага, чтоб дружину содержать. А они...

— За что ненавидят? — цедил сквозь зубы Истома. — За что ножи точат?

Галаш — батька Истомин — старейшиной в Чернобожье был, большое уважение снискал. Родичи Истомовы по сей день там живут. Батька многомудрым слыл, за советом к нему со всех окрестных селений людины шли. Говорили, суд по справедливости чинит, Правду верно толкует. Из-за батьки Истому и возвеличили. Решили старейшины родов, что древлян надобно примучить, да и избрали Истому воинским вождем, чтоб поход возглавил. Галаша уважили. А вот теперь по весям шепчутся, что-де проклял перед смертью Галаш сынка.

«Терзаешься?! — злорадствовали голоса. — Хуже будет...»

— Убирайтесь! — заорал Истома и, вскочив, вновь заметался по светлице.

Ловкач едва пересек порог, сразу понял, что происходит с князем. Не без удовольствия понял. Ближник подобострастно поклонился и бочком-бочком добрался до широкого стола, сколоченного из дубовых досок, налил в кубок красного ромейского вина.

— Я достал тебе еще зелья, — проговорил ближник, бросая в кубок щепотку белого порошка, — испей, князь, полегчает.

Истома поднял на Ловкача в красных прожилках глаза и прохрипел:

— Дай сюда!

Одним махом опрокинул он кубок, и голоса наконец исчезли. Взгляд князя прояснился. Истома ощутил, как по жилам бежит веселая и злая сила. Что ему предки, сам он себе предок, сам себе отец с матерью! Князь вырвал из рук ближника мешочек с зельем, наполнил кубок вином, бросил порошка:

— Обоз отправил? Ловкач подтвердил.

— Запалишь детинец, — тихо проговорил Истома, — чтоб негде было сиволапым от хазарского воинства укрываться. Бек не забудет твоей услуги.

Истома подошел к вырубленному в бревнах оконцу. Внизу под палящими солнечными лучами неповоротливо разворачивались телеги, ругались возницы, всхрапывали ошалевшие от жары кони.

Князь отвернулся. Что будет дальше, он и так знал. Кмети с копьями собьют челядинов в кучу. Сильных парней и молодых девок оставят, прочих же посекут. К чему в поход брать недюжих, только обуза от них.

— Как выйдет обоз из врат, тогда и пустишь красного петуха, — продолжил Истома. — Возьмешь в подмогу нескольких кметей да со всех сторон и запалишь.

Глаза ближника возбужденно заблестели.

— Дозволь самому, князь. Устали люди, того гляди, роптать начнут. Сам дело сделаю. Уж две седмицы, как сушь стоит. Щепку зажженную бросишь, и то кладка займется. А коли не щепку, горшок с горящим дегтем... Дозволь отпустить людей, сам управлюсь.

«Не о том говоришь, — усмехнулся про себя Истома, — хочешь, чтобы тебе одному награда бека досталась. Дурак ты, Ловкач, до награды еще дожить надо».

— Как знаешь, — бросил Истома. — Но гляди, ночь должна быть светла от пожара!

Со двора послышались крики. Истома вновь подошел к окну, безразлично взглянул на работающих мечами и копьями кметей:

— Я скажу беку, что это ты поджег крепость. Один дело сделал.

— Я не подведу тебя, князь.

Ближник замялся, словно не решаясь что-то сказать.

— Ну, что еще? — нетерпеливо бросил князь.

— Уходил бы ты, а то детинец займется, как из огня вырвешься?

— Учить меня вздумал?! — резко повернулся к нему Истома.

«Теперь он точно не пойдет с обозом, — заключил Ловкач, — все наперекор делает, когда дряни этой накушается. Вот и ладно, а то Жердю со товарищи пришлось бы и его прибрать. А без князя-то нельзя, резня начнется в дружине, потому как власть вой начнут делить. Вот дойдем до хазар, тогда Истому и кончим, а до того пусть себе главенствует».

— Твоя воля, князь.

«Раб, который ожидает награды, вернее служит», — измыслил Истома и приказал ближнику удалиться, сам же осушил кубок.

* * *

Дородные, смутной масти лошади лениво отмахивались хвостами от докучливых слепней, натужно скрипели скупо смазанные дегтем тележные оси, покрикивали ошалевшие от пекла возницы. Груженный княжьим добром обоз тащился по посаду.

Рядом с телегами, проклиная на чем свет Истому, шагали кмети. И за то костерили князя, что отправил их в охранение пешими, хоть и было это верно, потому что в закоулках куябских пехотинец стоит ничуть не меньше всадника, а то и поболе. Всадника-то можно из-за плетня крюком стащить, вой и расшибется, а пешего непросто крюком повалить. И за то ругали, что бражка, что дал в дорогу княжий ближник, прозванный за пронырливость Ловкачом, бродила в животах и просилась вон из нутра. Видать, дурная бражка-то. И за то бранили, что Хорс-солнышко с неба скалится, провалиться бы ему. И за то кляли, что брони тяжелы и что баб в обозе нет...

Лишь трое охранников ехали на конях — Жердь, Филин и Плешак. Эти все больше молчали, изредка переглядывались. Кмети с завистью посматривали на всадников и отпускали на их счет скабрезные шутки. Конники беззлобно отбрехивались, потому — не дело справному вою обиду таить на зубоскальство сотоварищей.

Слух об обозе летел впереди него, и людины, прознав, что вот-вот должны появиться княжьи сподручные, загоняли во дворы вольно гуляющую живность, да и сами не рисковали высовываться.

По пути кметям не удалось даже гусем разжиться. И это разозлило их еще больше. В обозе добра немерено, а им с того добра — шиш. Кто-то было сунулся ворошить в телеге, но Жердь огрел не в меру любопытного стража мечом по шее. Не разверни Жердь клинок, валяться голове кметя в дорожной пыли на радость людинам.

Наконец обоз выполз на большак и загромыхал по укатанному пути.

Дурной славой пользовалась дорога, испокон на ней тати озоровали. Шла она лишь недолго по полям, потом углублялась в еловый лес, такой неуютный и темный, что за каждым кряжем путнику мерещилась лютая нежить. И вправду что-то злое водилось в этом лесу. Иначе чем объяснить, что почитай каждый год находят изувеченные тела обочь тракта.

Истома разбил воинский стан на заливном лугу, что уродился меж Днепром и лесом. Заливной-то он заливной, только никогда на нем скот не пасли, место гиблым считалось. Князь рассудил, что злая молва сыграет ему на руку — отворотит сорвиголов, каковые водятся в любом граде, и татьи ватаги от ночных вылазок. Лагерь князя, в котором добро почитай со всего Куяба свалено, стал желанной добычей. Многие готовы и ради меньшего головой рискнуть.

Кмети насторожились, даже вроде протрезвели, хмуро вглядываясь в лес. Пустая затея — за шаг от большака ни зги не видно. Многие обнажили клинки, а один нахлобучил шлем и даже опустил личину.

Неизвестно, действительно ли почуяли что-то кмети или это от хмеля и солнца души оробели, только ватага превратилась в войско. И войско это готовилось отражать вражий набег, хоть и врага никакого не было видно.

Бывает так, общее дело или общий страх сплачивает людей. До тех пор сплачивает, пока еще больший страх не заставит думать лишь о своей шкуре.

Где-то на полпути дорогу преградил внушительных размеров кряж. Елка упала, разметав широченные лапы, в том месте, где нипочем не объедешь, потому как вокруг болотце чавкает, а по болотцу возы не пройдут. Возницы сыпанули с телег, вооружившись топорами, и принялись рубить ветви, чтобы потом всем миром отволочь голый ствол с дороги. Кмети окружили людинов полукругом, выставив мечи.

Жердь пронзительно засвистел, спрыгнул с коня и бросился к телеге. Вмиг лиходей разрыл сено, выхватил снаряженный лук и тул, набитый стрелами. Плешак и Филин тоже успели достать оружие. Из ельника в обозников уже били невидимые стрелки — это подручные Жердя отрабатывали долю.

Жердь взметнулся в седло, послал стрелу в грудь молодому кметю и бросил коня назад. Убийцы держались шагах в десяти от жертв, с такого расстояния ни одна бронь не выдержит удара бронебойной стрелы, а ты защищен от внезапного броска жертвы.

Длинные четырехгранные наконечники прошивали кольчуги, вонзались в не защищенные броней выи. Кмети, не ожидавшие предательства, сбились в кучу. Кто-то попытался перелезть через кряж, чтобы за ним укрыться, но Филин прикончил смекалистого. Один людин бросился в лес, но тут же получил стрелу в живот — Жердевы подручные били без промаху.

Скоро все было кончено. Жердь вновь свистнул, давая сигнал своим. Из леса на большак тут же вывалили пятеро, один из них, дебелый парень, радостно заорав, кинулся к горе тел и принялся молотить здоровенной дубиной — своим единственным оружием.

— Ох, вдарит Бык, вдарит... — пускал слюни парень. — Ведь вдарит... — Дитятя орудовал дубиной, расшибая черепа. Кровавые ошметки летели во все стороны.

Четверо мужиков, покачивая топорами, с опаской поглядывали то на недоросля, то на Жердя.

— Уйми шутоумного, Косорыл, — прорычал Жердь, — его дело поклажу тащить, а с недобитками сами как-нибудь управимся.

— Пущай потешится, одна ему радость... — промямлил мужик с прижатой к плечу головой.

— Ты, никак, перечить вздумал?! — Жердь надвинулся на ватажника.

— Не злобись, батька, — испугался мужик, — это я так, обмолвился от устатку...

Косорыл подошел к дитяте, проорал:

— Гарно вдарил, оборонил от лихих людей!

— Ы-ы-ы-ы... — откликнулся недоросль.

— Всех покрушил!

— Ага, — радостно шарахнул дубиной Бык.

— Ты положь, положь колошматину свою, еще наиграешься, пора и за дело браться. — С этими словами Косорыл протянул Быку мешок.

Бык захлопал глазами и с явным сожалением зашвырнул дубину в лес, взял мешок и с грустным видом поплелся к телегам.

— Скидавайте добро в мешок, только с умом, — приказал Жердь, — на пустяшное не зарьтесь!

Плешак с Филином смотрели исподлобья, о чем-то перешептывались.

— Чегой-то мы в твой мешок добро сваливать будем? — не выдержал Плешак. — Всяк о себе думать должон.

— Зря, что ли, на рожон лезли? — поддержал товарища Филин. — Свои сумы первыми набьем. Или ты слову своему не хозяин?

Жердь усмехнулся:

— Давай, хлопцы, не тушуйтесь, лезьте вперед батьки.

Плешак кинулся к телеге, раскидал сено и принялся запихивать в суму серебряные и золотые кубки. Филин не отставал от товарища — разбросал груду ковров, обнажив окованный железом сундук, сбил рукоятью меча замок и принялся выгребать монеты.

— Довольны? — ласково улыбаясь, говорил Жердь, медленно приближаясь к Филину. — Разве ж я когда своих обижал?

Ошалев от блеска серебра и золота, ватажник не заметил, как Жердь оказался у него за спиной. Блеснул нож-засапожник, и из шеи Филина ударила кровавая струя. Жердь отпихнул тело и выхватил лук.

Услышав предсмертный хрип, Плешак резко обернулся и... тут же получил стрелу в лоб. Беспомощно взмахнув руками, опрокинулся на телегу.

Жердь вернул лук в налучье и осклабился. Работа сделана на славу.

— Прости, батька, — смущенно проговорил Косорыл, — не поспеть за тобой. Только хотел его топором, а ты уже без меня управился.

— Еще раз так не поспеешь, — осклабился Жердь, — гляди, как бы к пращурам не отправиться.

Артельщики понуро уставились в землю.

— Чего приуныли? — ухмыльнулся Жердь. — Али по Плешаку с Филином печалитесь? Али меня испужались?

— Тебя, батька, — пробормотал горбатый мужик, стоящий по правую руку от Косорыла.

— Не боись, добрый я сегодня. Ухожу от Истомы, в артель иду! — объявил Жердь. — Вот сердце и поет. Сперва только наведу княжью свору на ложный след, чтобы к нам не нагрянули.

— А Филину с Плешаком туда и дорога, чужаки ведь они, небуевищенские, — пробасил Косорыл. — Вольницу нашенскую не разумели, гульбищем брезговали. Токма за барыш и старались. Вот барыш их и сгубил.

Жердь подошел к Плешаку, задрал на мертвом ватажнике подол кольчужной рубахи, деловито вспорол брюхо и пустил Колченога в страшную рану:

— Гуляй...

Из нутра раздавалось хлюпанье и чваканье — крыс выгрызал еще не успевшие остыть внутренности.

* * *

Прошло совсем немного времени, и ватага, погрузив на Быка мешок с добычей, отправилась в Буевище, а Жердь провел скакуна в поводу вдоль дороги и, очутившись по другую сторону кряжа, поскакал в стан Истомы. Кольчуга Жердя была посечена, в прорехах виднелись окровавленные лоскуты рубахи. Обожравшийся мертвечиной Колченог сидел на плече, вцепившись коготками в кольчужные кольца, и всем своим видом внушал жалость.

— Обоз побили, — крикнул лиходей, подъезжая к стану Истомы.

Крыс заверещал и чуть не сверзился.

— Тати подстерегли в лесу... — вопил Жердь, — кряж повалили... Выродки Любомировы, их там что гнуса на болоте... Лесом ушли. Филина с Плешаком... Моя вина, не уберег! Мне и ответ держать! Не поминайте лихом!

Он развернул коня и помчал прочь от стана, весьма довольный собой... Довольный, потому что рассчитал все верно.

— Куда?! Ополоумел? — заорал кто-то вслед.

— Сгинешь попусту!

Не зря Косорыл рубил его кольчугу, не зря изгваздал рубаху Плешаковой кровью! Поверили! Мол, ушел Жердь от смерти, а потом совесть заела, что мертвых товарищей бросил, рядом с ними костьми не лег... Поверили, но за ним не пошли. Больно надо за княжье добро с любомировскими воями связываться.

Недалеко от кряжа Жердь спешился, подумал, может, отпустить скакуна? Нет, если жеребчик набредет на кого-нибудь из истомовских дружинников, тот может заподозрить неладное.

— Не обессудь, Гнедок! — проговорил Жердь и вогнал меч в бок коня по самую рукоять.

Скакун заржал, вскинулся. Лиходей выдернул клинок, бросил в ножны и, сойдя с большака, зашагал едва приметной тропкой в Буевище.

* * *

Когда потянуло дымом, Истома все еще сидел в светлице. Кувшин с ромейским вином заметно опустел, а зелья в мешочке поубавилось. Едкий прогорклый дым казался князю слаще меда. Перед глазами стояла вольница Полянских просторов, лента Днепра, по которой снаряди только ладьи — и иди воевать ромеев. Древлянские леса, топи и неудоби обозревал Истома как бы с высоты птичьего полета. Видел и северные страны; видел, как идут по волнам варяжские драккары, как колышутся на юге степные травы, как мечутся джейраны, спасаясь от стрел охотников, как неспешно бредут караваны по путям халифата, как рушатся твердыни, попранные могучими войсками, как молят о пощаде покоренные правители. И еще видел Истома себя, восседающего на золотом троне на вершине мира, а вокруг простирались завоеванные страны.

— Пора, князь, — вновь появился Ловкач, — уже полыхает вокруг, того и гляди хоромы займутся.

Истома не видел ближника, а видел князь куда как более приятные картины.

— Вот Чернобог его побери, — проворчал ближник, — тащи теперь.

Кряхтя, Ловкач взвалил князя на спину и поволок на двор. Там он кулем перекинул Истому поперек седла и поскакал вон из пылающей крепости. Князь то и дело не в меру свешивался, приходилось подтягивать за рубаху, чтобы не нырнул под копыта.

Скакун Ловкача, не обремененный ношей, бежал заводным. Бежал легко и весело. А вот конь Истомы, на котором скакал ближник, взмылился, хоть тот не особо и гнал. Ловкач с удовольствием подумал, что не зря пожалел своего Гнедка. По такой жарени загубить скакуна ничего не стоит, пусть уж княжий коняга пеной исходит.

Пламя уже пожирало цитадель. Оно вилось по сторожевым башням, лизало настилы для охраны, что изнутри опоясывали стену, жгло постройки. Ловкач подумал, с каким удовольствием он присоединил бы Истому к числу мертвяков, валяющихся на дворе. И, дабы не поддаться искушению, прибавил ходу. Пусть живет князь, не пришло еще время умирать.

Скоро огонь перекинется на посад, пройдется вихрем по Куябу, и на месте города появится темная плешь городища. Только добрый ливень сможет остановить пожар. Ловкач взглянул на небо и ухмыльнулся — дождем и не пахло.

За стенами детинца уже начался переполох. Ловкач не любил этих людей. А за что любить? Что хорошего они ему сделали? Ближник злорадно думал о том, что зря они стараются — все равно огонь переметнется на плетни и избы, сколько ни поливай их водой.

Радуясь, что до него нет никому дела, Ловкач свернул в примыкающий выгон и спешился. У Гнедка в седельной суме имелась крепкая веревка, Ловкач всегда возил ее с собой на тот случай, если скотина мелкая попадется, чтобы можно было приторочить к седлу. Этой-то веревкой Ловкач и привязал князя, как барана. Сел на Гнедка, кинул поводья княжьего коня на луку своего и помчал во весь опор.

«Небось, не развалится, — думал Ловкач о князе, — хоть и намнет бока, зато бросать его не придется, а то займется посад, вдвоем на одном коне недалеко больно ускачешь...»

Бросать князя ближник пока не собирался — покуда жив князь, и Ловкач в силе, хоть уж и не так, как ранее, но все же... А как не станет князя, придется заново себя в дружине утверждать.

Ловкач уже почти добрался до стана, когда внезапно налетел холодный колючий ветер, небо заволокло невесть откуда взявшимися тучами и хлынул проливной дождь. Ближник оглянулся. Пламя, совсем недавно бушевавшее над детинцем, прибило, языки его все еще взметывались, но было ясно, что, если ливень не уймется, крепость устоит.

— Колдовство-о-о! — с ужасом прошептал Ловкач и погнал коней во весь опор, спасаясь от разбушевавшейся стихии.

Глава 4,

в которой Степан Белбородко с удивлением узнает, что пьяному не только море по колено, но и ворожба по плечу

Лето Года Смуты. Куяб

Когда с Горы потянуло дымом, Степан бражничал на Любомировом дворе, и бражничал крепко. Потому на гарь внимания не обратил, и остальные не обратили.

Как говаривал один знакомый по прошлой жизни, «если пьянку нельзя отменить, ее надо возглавить». А отменить ее было ну никак нельзя! Работа нервная, неблагодарная, вот и расслаблялись вой.

Челядь сбилась с ног, подтаскивая хмельное, — Любомир не скупился. Степан решил, что методы у отца-командира довольно-таки дешевые, другими способами следует боевой дух поддерживать и авторитет укреплять. А то от этого духа родной конь под седоком издохнет.

Быстро пустели кувшины, нехитрая снедь — цибуля да вареные яйца — давно уже перекочевала в животы бражников, и молодцы пили, не закусывая. Причем некоторые на спор, кто первый свалится...

Кудряш с Крапивой сидели друг напротив друга и молча вливали в себя дурманящее зелье. Ковшей через десять Крапива ткнулся мордой в стол, и Кудряш победно заорал. Но его радость никто не разделил, потому как остальные — кто похрапывал, кто, пошатываясь, ловил девок, кто молотил собутыльника головой о стол — божью ладонь. Эх, умела бы эта ладонь да в кулак складываться, небось многим бы по хребтине досталось...

Степан безобразий не чинил, воевода все-таки, держался солидно. Вел многомудрый спор с малопьющим по причине шедшего на убыль здоровья Радожем о ведунском ремесле да цедил сильно напоминающий «Жигулевское» хмельной медок.

Радож твердил, что всякие там заговоры от стрелы, копья или другого оружия — сущая дурь. Будто бы знавал Радож воев, кои перед битвой к колдуну наведывались, так им первым головы и сшибали. Степан возражал: заговор заговору рознь, не всякий колдун может огородить клиента от происков бисовой силы. Радож не знал, ни кто такой клиент, ни что за сила такая бисова выискалась, однако же соглашался.

Так вот они и сидели, и за чинной беседой Степан не заметил, как опустела здоровенная кадушка, как челядин притащил еще одну.

Хмель навалился, как медведь на зазевавшегося охотника. Придавил, распластал... А когда Белбородко уж едва дышал, вдруг отпустило.

И песен захотелось, ну хоть волком вой. Белбородко поднялся с лавки и затянул:

— Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек...

«Песня о Родине» Лебедева-Кумача кметям пришлась по вкусу, стали подпевать, правда, вразнобой и перевирая мотив. Мужские басы гремели, распугивая окрестных ворон.

— Я такой другой страны не знаю, где так вольно дышит человек.

— Эх, — вздохнул Крапива, — душевный сказ... только не про нас. — И вновь повалился на «божью ладонь».

Тем временем задымило так, что не почуять мог бы только мертвый.

— Избу, что ли, какую запалили? — забеспокоились кмети.

Кто-то, рискуя упасть и сломать шею, залез на городьбу и истошно заорал:

— Детинец полыхает, хлопцы...

Детинец пылал уже вовсю — языки пламени взлетали до самого неба. Посад заволокло гарью, аж дышать тяжко.

Тут пьяные взоры оборотились на Степана.

— Слышь, воевода, ты ж вроде ведун?

Степан был уже в том состоянии, когда собственные достоинства сильно преувеличиваются, а степень опасности столь же сильно приуменьшается.

— В-ведун, — споткнувшись на слове, подтвердил он.

— Стало быть, и дождь вызвать способен?

— М-могу... — Степан погрозил пальцем небу. — Т-только не простое это дело, дождь вызывать... Лягухи надобны... без лягух дождь не вызвать... А лучше бы и девку...

Воины снарядили коней и отправились на болотце, что недалече от посада.

* * *

Ох и кружило Степана. «Сколько же я выпил, — с тоской думал он, вцепившись в конскую гриву, — и зачем же столько-то». Каждый конский скок отдавался головной болью.

Воняло дымом. Жара. По дороге то и дело попадались людины: кто с ведром, кто с вилами или заступом, кто без ничего — все бежали к Горе тушить пламя, растаскивать завалы. Народ обливал водой избы и дворовые постройки, выпускал из загонов скотину. Кое-где ворожили местные ведуны. От костров, разожженных чародеями, поднимались отвратительные едкие дымы. Едкие потому, что в огонь было брошено множество всяческих трав.

Заговоры не помогали, напротив, казалось, только усиливали бедствие. Внезапно налетел ветер. С детинца бросило на посад горящие щепы, занялись избы близ цитадели.

На кметей людины не обращали внимания — не до них. Всеобщее бедствие сплотило народ. Десяток всадников протрясся по посаду, нырнул в реденькую березовую рощицу и направился к болотцу. Кмети пустили коней шагом, чтоб, не дай бог, не поломали ноги о корни или валежник. За посадом дым почти не чувствовался, дышать стало легче. Отряд спешился на бережку невеликой хляби и занялся ловом лягушек.

Квакши прятались за кочками и корягами и в руки воям давались неохотно. Когда с хохотом и бранью, поднимая фонтан брызг, к убежищу ломился подгулявший кметь, лягухи бросались в темную болотную воду, чтобы не высовываться, пока беда не пройдет стороной.

Степан в лове лягушек не участвовал. Он сосредоточенно украшал чахлые осинки и березки ленточками да бормотал заклинания, вызывающие дождь. Когда лягух набралось десятка полтора-два, Белбородко принялся развешивать их на ветках, привязывая за лапки. Бедные земноводные обреченно квакали, взывая к своему повелителю.

Кмети тоже не теряли времени. Кудряш с Крапивой отправились в близлежащее сельцо ловить девку, а остальные вернулись к прерванному занятию. На сухом месте у болотца появились фляги с медовухой, откуда-то взялась закуска (которой на Любомировом дворе уже не было). Развалились на травке, скинули сапоги и принялись бражничать, то и дело отпуская насчет Степана беззлобные шутки.

Белбородко подумал, что надо будет прибрать к рукам это воинство. Слишком вольностей много! Но сейчас недосуг — надо Куяб спасать.

Всем известно: чтобы вызвать дождь, надо убить лягушку[9]. Да только дождик получится хилый, кратковременный, а лягушка в страшных снах своему убийце являться будет. Для того чтобы вызвать ливень, способный затушить пожар, такой, как бушует в детинце, потребно действовать иначе. Нужно, чтобы сами квакши молили о помощи, страдая от палящих лучей. Тогда дух дождя смилостивится и нагонит тучи.

Белбородко чувствовал, что он на правильном пути. Едва привязал первую лягуху, как бешено забилось сердце, а горло сдавило, словно петлей, — не иначе горние силы противодействуют ворожбе. Степан повернулся лицом к солнцу и принялся творить охранное заклинание, каковое всегда произносил в прошлой жизни, перед тем как снять порчу с клиента. Тогда, в Питере, он лицедействовал и знал, что лицедействует, — дурачил легковерную публику, являющуюся за чудом, да изымал денежки. Теперь же слова, слетающие с его губ, имели весомую силу. Сердце успокоилось. Степан потер шею, повертел головой. «Поживем еще». Белбородко развесил остальных лягушек, бормоча угрозы духу туч и дождей.

Тем временем Кудряш с Крапивой приволокли дородную страшенную бабищу. Где только откопали? Раздели и принялись поливать болотной водицей из ведра, над которым Степан загодя пошептал. Баба визжала и отбивалась, но больше для вида; хохотали кмети, надсадно квакали лягушки, Степан шептал заклинания.

А с посада все сильнее валил дым, видно, избы занялись во множестве.

В той стороне, откуда притащили девку, вдруг завыло, заухало. Кмети даже выполнять ведунский указ перестали. А баба, осмелев, нехорошо хмыкнула и показала кметям кукиш.

— Ну шо, хороша девка? — повертелась она, демонстрируя все свои обвислые прелести. — Гляди, гляди, хлопче, пока муди звенят... Слышь, Буевище поднялось... Брат не спустит обиду... Станет мерином жеребчик, ой, станет...

Кудряш, отловивший «красавицу», спал с лица:

— Ты из Буевища?!

Баба тряхнула мокрыми космами, подбоченилась и пихнула хлопца толстым животом:

— А то ж!..

Кудряш, уже сообразивший, что свалял дурака, залепетал:

— Ты это, не серчай, мы ж не забавы ради — дела для. Чтоб, значит, ливень вдарил...

Баба блудливо расхохоталась:

— Знамо, что у вас, мужиков, за ливень такой, от него животы у девок надуваются. Да ты не боись, кудрявенький, небось женишься на мне, при мудях останешься, а нет — пеняй на себя... Братца моего Жердем кличут, небось слыхал, он и за меньшее башку открутит. Не скроешься от артельщиков буевищенских, верно говорю, ночью подстерегут да дурное с тобой учинят.

Тетка знала, чем пугать. Кудряш посмурнел и что-то пробормотал в свое оправдание. Но что именно, Белбородко не разобрал. Развезло Степана не на шутку, на солнышке-то. Язык едва шевелился. Заклинания выходили куцые, неторжественные. Но вместе с тем сила в них чувствовалась немереная. Хоть и плел Белбородко невесть что, а от этого в природе происходили изменения. На небе стали мало-помалу собираться облачка, с севера на юг перекинулась зыбкая, едва видимая радуга, мошкара опустилась.

На березу, щедро обвешанную лягухами, уселась ворона, подозрительно скосилась на Степана. Понаблюдала, поняла, что человеку не до нее, поскакала к лягухе и клюнула бедное земноводное в темечко. Кваканье оборвалось. Избавительница нацелилась на следующую квакшу, но тут человек поднял голову и зарычал:

— Пошла, проклятая!..

Ворона недовольно каркнула и покинула ветку.

«Неспроста она прилетела, — подумал Степан, — видать, проняло дождевого духа, пожалел сподручных своих, решил избавить от мук. Ну, я тебе!..»

Неверной подходкой Степан добрался до бражничающих кметей и приказал:

— Ловите еще зеленых.

— Беда, — пронесся шепоток за спиной, — рехнулся наш воевода.

Степан спорить не стал. Прихватил флягу с хмельным медом и снова забормотал заклинания, то и дело прикладываясь к ней. Облака скучивались все сильнее. Дохнуло холодком, как всегда бывает перед ливнем.

Кмети принесли лягух. Степан принялся развешивать новую партию. Небо с каждой новой жертвой все более хмурилось. Или с каждым глотком из фляги?

«Ведь есть же у китайцев „Пьяное кунфу"...» — недодумал Степан. Недодумал потому, что фляга опустела и мысли совершенно спутались.

Облака мало-помалу превращались в тучи, набухали влагой. Белбородко улегся на травку и закрыл глаза.

«Ну что, сволочь, — сказал кто-то в Степановой голове хриплым голосом, — думаешь, твоя взяла?»

И Степан слился с тучами... Он чувствовал, как набухает влагой, его чрево становилось все тяжелее и тяжелее. Еще немного, и он не сможет удерживать мегатонны воды...

Вдруг Степана кто-то затряс за плечо. Он нехотя приоткрыл левый глаз:

— Чего надо?

Над Степаном склонился перепуганный Кудряш:

— Выручай, батька, буевищенские приперлись...

* * *

Буевище издавна славилось мужицкой вольницей. В самые лихие годы, когда еще Истома был в силе, княжьи мытари опасались в село наведываться без, по меньшей мере, сотни кметей. И было чего опасаться.

Село не то чтобы большое, да только уклад не тот, что в окрестных весях — не большак с большухой верховодят, а атаман — предводитель бойцовой артели. А верховодит он потому, что артель почитай всех селян кормит и поит. Издавна повелось, что с других весей в село съезжались богатые мужики или даже купцы и об заклад бились, что одолеют буевищенского кулачника. Часто вместо себя выставляли другого бойца — помоложе да поудалей. И с той и с другой стороны на священную дубовую колоду ложились гривны и драгоценные меха. А после сшибки все это доставалось буевищенским, потому как второго бойца хорошо если выводили под руки, а то и волоком тащили.

Поговаривали, что помимо боев кулачных буевищенские мужики еще кое-чем занимаются — по лесам промышляют. Так оно или нет, никто доподлинно не знал, однако слухи ходили. А слухи, как известно, на пустом месте не рождаются.

Умыкать бабу из Буевища, пусть и забредшую по своим бабьим надобностям в окрестный лесок, решился бы только повредившийся умом или вусмерть пьяный. Кудряш с Крапивой относились ко второй категории.

Отряд из полусотни мстителей возглавлял сам атаман по кличке Жердь — длинный и жилистый, с Колченогом на плече, он был зол, как сам Чернобог. Еще бы, только вернулся в артель, нет бы медовухи попить, в баньке попариться, за жизнь с мужиками погутарить, а тут такое...

Ватага была вооружена не абы чем — добрыми мечами, секирами, кистенями, боевыми ножами, крепкими рогатинами; имелись и самострелы. Воинскую утварь артельщики годами копили. Многие вшили в рубахи железные пластины, и вместо того чтобы пузыриться, как им положено, рубахи висели, словно паруса в штиль. Защита не бог весть, но от случайного удара вполне уберечь может.

Артельщики шагали гурьбой, не таясь. Издали слышались забористая брань, бряцанье оружия и жуткий вой, которому надлежало сломить противника еще до сшибки.

Когда мужики не выли, они возмущенно галдели о вероломстве поганых татей. Это ж виданное ли дело, средь бела дня честных девок умыкать! Да каких девок! Ладно бы клюквину перезрелую — так нет, взяли ягоду-малину, коей полакомиться одна душевная радость. Сеструха самого атамана — Купава! Многие зарились на Купаву, да Жердь кобелям охоту своевольничать отбил, многие уж ни на кого более не позарятся, потому — муди псам скормлены... Эх, кровь с молоком девка, вся в соку! Спасибо малому беспорточному — увязался за Купавой, верно, подглядеть хотел, как девка в озерце лесном плескаться будет. Да не струсил и проследил, куда девку уволокли, а потом примчал в село, сообщил, так, мол, и так... Артельщики мигом собрались да на татей и двинули. А как же, своих завсегда выручать надобно!

Вслух галдели артельщики одно, а думали совсем другое... Слаба Купава на передок, без малого со всеми буевищенскими переведалась. Про кого атаман прознавал, и впрямь нешуточно наказывал. Да только вовсе не за то, что сестру обесчестил, а за то, что женихаться молодец наотрез отказывался. Норов у Купавки был зловредный — только дай волю, мужика до смерти заездит. Да и страшна! Кто ж добровольно шею в петлю сунет?

Атаман шел молча, копил ярость. В руках Жердь сжимал внушительных размеров топор, на черене которого красовались зарубки — по одной на умерщвленного недруга. Таковых зарубок насчитывалось десятка два, а то и поболе. Время от времени атаман смачно плевал себе под ноги. Артельщики вторили предводителю, сопровождая плевки угрозами и проклятиями.

Один из артельщиков выделялся плечистостью, ростом и блаженной улыбкой, не покидающей лица. Это был не кто иной, как Бык. Железа Бык не признавал, вместо людского оружия пользовался здоровенной дубиной длиной в четыре локтя. Дубины у Быка не задерживались — в каждой сшибке находилась башка, о которую оружие разлеталось. Бык беспрестанно бубнил себе под нос: «Скоро вломит Бык, скоро Бык вломит, ну скоро?» При этом лицо парня лучилось от счастья.

За Быком приглядывали четверо опытных бойцов, которые к тому же были родными братьями дитяти. Время от времени великан путал своих с чужими. На этот случай у родичей имелись крепкие веревки. Возникни такая надобность — и пестуны враз скрутят хлопца. Один спутывал ноги, другой накидывал веревку на шею, а когда великан падал, остальные ловили руки и ноги. Обычно Бык начинал дурить под конец сшибки, когда у буевищенских уже врагов почти не оставалось, а до тех пор действовал заодно с артелью и один стоил многих. Потому Быка и брали на ратоборье.

Артельщики знали себе цену. В сече мужики мало чем уступали кметям, а иных превосходили. Многие помимо кулачных сшибок не брезговали набегами на соседей, в основном древлян. Артельщики не засиживались в избах, постоянно находилось лихое дело, требующее и ума, и сноровки.

Когда уже почти добрались до Ведьминой гати, Жердь дал знак, и артельщики остановились. Долгое время он осматривал окрестности и, найдя, что искал, кликнул остальных.

Искал Жердь дерево, расщепленное грозой, почти в каждом лесу или подлеске есть такое. К пущей радости атамана, от грозы претерпел дуб — дерево священное, богами чтимое.

Жердь подошел к исполину, обнял и коснулся лбом шершавой коры.

— Дело наше священное, за обиду мстим, — прошептал атаман. — Дай нам удачу, Перун, дай нам силу...

Жердь вытащил нож и, полоснув по руке, измазал кору кровью. Колченог, цепляясь коготками за рукав, сбежал к ладони и принялся лизать не успевшую запечься алую ленту.

Артельщики один за другим принялись подходить к дубу и приносить жертву Перуну. Раны, которые наносили себе мужики, были неглубокими, быстро затягивались.

— Аида покажем, как буевищенские татей учат!

Артельщики взвыли и бросились на врага. Но... Когда уже сквозь ветви проглядывали недруги, Жердь вдруг взревел вепрем, и отряд остановился. На березах, кленах, осинах, на кустах бузины висели лягухи, привязанные за лапки. И не просто висели, квакали так, что с души воротило. Видать, не хотят боги сшибки, если отряду знак такой по пути попался!

С поляны вышел чернобородый мужик, ростом не уступающий Быку, за спиной пришельца толпилось с десяток кметей. Мужик воздел руки к небу и пробасил:

— Почто явились, скудоумные? Али страху божьего не имеете? Али дел у вас нет? Вот как напущу порчу, небось опамятуетесь. Или смерти ищете лютой, неминучей? Мож-жно!

Жердь смерил чернобородого взглядом и перехватил топор поудобнее:

— Не пужай, пуганные уже.

Однако артельщики оказались не столь смелы, как атаман. Многие с опаской поглядывали на ведуна — а как и впрямь пакость учинит, с него станется, ишь глазюки таращит. Долго ли попортить посевы или наслать мор на сельцо, а то можно и нечисть из лесов да полей окрестных пригнать. Да и было бы чего ради рисковать. Смешно сказать, ради Купавки. Ей с мужиком переведаться, что яблоко надкусить. Надкусил да бросил и за следующим тянись.

Лишь Бык ничего не боялся. Дитятя с беззлобной ухмылкой поигрывал дубиной, пуская слюни. И еще Бык то и дело крутил башкой, справляясь у артельщиков:

— Ну что, вломим?

Артельщики отводили взгляды, не отвечая здоровяку, отчего на лице парня возникло недоумение.

— Ну вломить, что ли? — плевался Бык. — Атамана обижают? Зачем обижают? Дай вломлю.

Братья, стоящие за спиной недоросля, уже готовили веревки.

— Ты, ведун, — нахмурился Жердь, — чем стращать, лучше покумекай, как малой кровью дело уладить. Вишь, сколько нас, раздавим твоих, не заметим. Дай, кто Купавку умыкнул, и разойдемся миром...

От ведуна за версту разило медовухой и цибулей, а всем известно, что ведун, откушавший хмельного, во сто крат опасней, потому как себя не контролирует. Артельщики забеспокоились, кое-кто попятился. Один и вовсе задал стрекача — парень решил, что ведун принялся ворожить, а он-то на деле всего лишь стал загибать поочередно пальцы, чтобы унять гнев.

— Верно, не знаешь, — пророкотал чернобородый, — не своей волей, а Перуновой сестрицу твою забрали. Велел бог, чтобы наготу свою она явила, за то дождь обещал.

Жердь свирепо ухмыльнулся:

— Чегой-то не видно дождя-то... Не блазни перед обществом. Как вдарим, мокрое место останется.

Никакого желания связываться с ведуном у Жердя не было, тем более что за спиной у чернобородого — закаленные в боях вой. Не для того от Истомы ушел, чтоб в тот же день от меча пасть или же от порчи исчахнуть. Хотел получить, что причитается за обиду, и только. А угрожал для солидности. С колдунами только так и надо, страх выказывать никак нельзя, потому как через страх в душу они забраться могут. Бабка у Жердя была не то чтобы ведунья, так, знахарка мелкая, но через нее много атаман разных премудростей насчет чародеев узнал.

Бык же не знал про планы атамана и в ведунах мало смыслил. Услышав знакомое словцо, решил, что Жердь дал сигнал к атаке.

— Вдарим, вдарим, вдарим! — радостно затараторил дитятя и попер на ведуна, рассекая воздух дубиной.

Братья запоздали, не успели скрутить подопечного, и тот обрушил немереную мощь на чернобородого.

Все произошло настолько быстро, что артельщики едва успели всколыхнуться. Ведун отшатнулся. Присел и, хитро крутнувшись, взвалил Быка на спину.

— Перун дал мне силу! — Дитятя грянулся оземь. Бык со стенаниями отполз к братьям:

— Вдарил, ведь вдарил?

Братья молча посторонились, пропуская младшенького.

Жердь со злости плюнул и обругал недоросля, а Колченог, поддерживая хозяина, отчаянно заверещал. Все дело Бык испортил, теперь у ведуна появился повод для обиды. Мол, стою, никого не трогаю, беседу мирную веду, а тут на меня с дубиной ни с того ни с сего бросаются... И коль начнет ведун в эту сторону дело гнуть, наверняка свои требования выскажет, еще и Перуна приплетет. Жердь наморщил лоб, соображая, как поступить.

— Постреленок один, — издалека начал атаман, — видел, как двое парней Купавку уволокли, а потом худое над ней учинили.

— Худого не чинили, — проговорил ведун, обводя свирепым взглядом артельщиков, — обряд тайный, спасительный люди мои творили.

Жердь подумал, что ведун попался не такой ушлый, как это обычно бывает, и успокоился. Вытребует положенное, уважения себе прибавит, мол, не только лихостью, но и умом атаман крепок. На всякий случай Жердь решил изменить тактику — не переть напролом, а брать хитростью. В конце концов коровенка артельщикам достанется. За обиду вытребуют или в уплату за услугу.

— А чегой-то Перун так прямо на Купавку и указал? — хитро сощурившись, поинтересовался предводитель.

— Может, и указал...

— Стало быть, тебе и видение было?

— Может, и было...

— Стало быть, сказал тебе бог, что коли Купавку оголишь да водицей поганой из болотца окатишь, то дождь пошлет.

— Ты куда гнешь, — рявкнул ведун, — не мне перед тобой ответ держать. Я ведь и вовсе могу не разговаривать с тобой, превращу всю вашу компанию в жаб да змей ползучих и к деревьям привешу. — Будто услышав про жаб и змей, лягухи задали оглушительный концерт.

Артельщики заволновались, а Жердь подумал, что с ведуном надо быть настороже. «Ишь слабину учуял, — ухмыльнулся атаман, — враз с угрозами полез».

— А ты не пужай, волчья сыть, — облаял Жердь собеседника. — Гляди, как бы самому не претерпеть. Небось, чтоб заклятие сотворить, время надобно? Как думаешь, може, доберемся до тебя, пока заклятие в силу не вошло, а? — Ведун хмуро молчал, а парни за его спиной изготавливались к бою. — Да ты не боись, — с наглой усмешкой заявил атаман, — мы божьих людей без нужды не трогаем. Ты вот спросил, мол, гну куда. А вот куда. Коли Перун тебе приказал Купавку уволочь, в том обиды для нас нет, с тем мы согласные.

— Ну и чего надо? — озлился ведун.

— Стало быть, на общество она потрудилась, пользу принесла, значит, обществу. И коли Перун дождь пошлет, то пользу немалую — Куяб-то небось только дождем и можно потушить, ишь дымище валит. Вот и выходит по Правде: за пользу ту Купавкиным родичам заплатить треба. Много не прошу — коровенку — и разойдемся миром. Ну и еще тот хлопец, что неволил девку, должон жениться. Так уж у нас, у буевищенских, повелось...

Ведун задумчиво покачал головой, поскреб кудлатую бороду. Все это Жердь счел добрым знаком:

— Вели Купавку привесть!

Питомец Жердя вновь заверещал. Ведун хмуро кивнул и так зыркнул на Колченога, что бедный крыс обгадился.

Вскоре сеструха появилась из-за могучих спин кметей.

* * *

Была Купавка простоволоса, в длинной рубахе с мокрым подолом. Баба ничуть не выглядела испуганной.

— А, приперлись, кобели недюжие! — Многие артельщики потупили взоры. — Не уберегли девку, отдали на поругание! Вам бы только кулаками махать почем зря. Морды свои разбойничьи уродовать. А чего уродовать, упыри и то краше... Погань бестолковая, помет куриный! Была одна девка на деревне, Купавка, — и ту проглядели! Тьфу на вас, чернобожье семя! Чтоб вам хорьки в кишки забрались!

— Убережешь тебя, сама на рожон лезешь! — буркнул кто-то из артельщиков.

Напрасно буркнул.

Баба враз нашла вольнодумца и, бойко работая локтями, растолкала толпу.

— Тю, пень болотный, — протянула она, — никак ноженьки твои куриные вновь ходить стали...

Мужик не знал куда деваться:

— Брось, Купавка!

— Я те брошу! — заорала тетка. — Так брошу, всей артелью не соберут. Ты ж, мерин недюжий, чего пасть раззявил? Ты про что обществу намекнуть хотел? Что я с тобой, пустобрех плешивый, на сенце валялась? Да тебя ж на бабу, хошь чего делай, не подымешь. Ты, поди, и забыл, из какого места хрен мужицкий растет? — Тетка размахнулась и заехала мужику в глаз.

Жердь попытался утихомирить сродственницу, но та показала норов.

— А-а!.. — верещала тетка. — Родич выискался, волк лесной и то ближе будет. Забыл тятькин дом... Нет от тебя вспоможения, вся измаялась одинешенька...

Тут тетка принялась несвязно орать и рвать на себе рубаху.

— Уймись, Купавка, — испуганно озирался Жердь, — по-хорошему говорю, уймись. Не позорь перед обществом.

— А-а!.. Людей стыдишься, паскудник, ты меня постыдись. В рубище хожу, кореньями питаюсь, в яме сырой живу... Крыса тебе сестры родной дороже!

Колченог обиженно пискнул.

Тут Жердь наконец не выдержал и вцепился в сестрины космы:

— Ах ты, сучка блудливая, мало тебя учил, еще поучу! Думала, людей постыжусь, на-ка, гляди, как я стыжусь. Не уймешься никак! Другие девки как девки, а эта яма неуемная, мужиков досуха выпивает, и мало ей. Полвеси силы лишила, стерва. Уймись, Купавка, не то не погляжу, что кровь родная...

— Так ее, — гудели артельщики, — давай, Жердь, учи дуру.

Атамана не надо было подгонять, видать, накипело У мужика.

— Ты ж, гадюка подколодная, всю душу мне вынула, нутро искромсала... А я тебя сколько пристроить хотел?

— Ой, много!.. — выла тетка.

— Я ж тебе каких женихов подыскивал?

— Аи, пусти!..

— А ты, кобыла, их всех перепробовала, да так, что они едва ноги опосля волокли. Тебя ж никто знать не желает!

Долго еще тягал атаман сестрицу, пока не успокоился. А когда гнев унял, обратился к ведуну:

— То дела семейные, за безобразие прощения просим, а дело доделать надобно... А ну, цыц! — прикрикнул на воющую тетку Жердь. — Сказывай, кто тебя неволил, Купавка.

Тетка шмыгнула носом и, размазав кулаком слезы, разулыбалась:

— Да кудрявенький один, так прямо неволил... Ты бы, братец, отмстил бы за честь девичью... Скажи, шоб женился... А нет, так женилку оторви.

Артельщики стали похохатывать, да и Жердь не удержал ухмылки.

— Вон он, за спинами прячется, — осмелела тетка, — вихры торчат. И еще один с ним был...

— Так пусть и тот на тебе женится, — крикнул кто-то из артельщиков, — два мужика в доме — двойной прибыток.

— Не, мне курчавенький по сердцу.

— Ну вот, стало быть, и ей хлопец по сердцу пришелся, — степенно проговорил Жердь, — пущай хлопец женится, я, стало быть, препонов чинить не буду. — Помолчал, упиваясь повисшей тишиной. — Но уж ты мне поверь, колдун, сие хуже смерти...

Жениться Кудряш наотрез отказался. Не приглянулась ему Купавка, и все тут. Долго рядились Степан с Жердем, пока не пришли к согласию — пусть вместо того, чтобы жениться, коровку Кудряш Жердю отдаст. Тогда у атамана к кметю не будет никаких претензий, и даже напротив.

И лишь они закончили дело миром, хлынул такой дождина, что и артельщики, и Степан с воинами поспешили убраться.

А Купавка, когда осталась наедине с братцем, взяла реванш. Долго била она Жердя, приговаривая:

— Перед людями я тя не позорила, стручок ты гороховый, пожалела я тя, прыщ гнойный. Пущай, думаю, потешится, атаман небось! А ты и рад стараться, зверюга, ну ниче, ниче, я свое наверстаю...

Жердь не смел сопротивляться — только хуже будет. Силища у сестрицы была немереная.

— Сторговался, хмырь, — орала Купавка, — сторговался, коровенку взял.

— Да ни в жисть, — вопил Жердь, — что ты, родненькая!

— Слыхала я, как ты с ним рядился.

Долго из Жердевой избы раздавались нечеловеческие вопли. Никто из артельщиков не решался разнять сродственников, хотя многие слышали и многие понимали, что происходит за высоким тыном. Только переговаривались тихо:

— Люта девка.

— Большуха, одним словом.

— А наш-то на большака не тянет.

— Так ведь и не надо, атаман он.

— Эх, была бы рожей пригожа, ей-богу, женился бы...

— А я бы поостерегся.

— Чо так?

— А ты что, с ней еще не это?!

— Не...

— Повезло!

— Чего это, повезло?!

— Так она же, ежели чего не по ней, опосля так мужика лупцует, живого места не оставляет.

— Так вот ты чего тогда отлеживался...

— Эх, ядрена лапоть, бедует девка. Видать, любовя мимо прошла.

— Ниче, встретит еще, тады и перебесится. С ними, с бабами, завсегда так.

Начало осени Года Смуты. Лютовка

Кукша тот день надолго запомнил. Пасмурный был денек, хмурый. Из леса несло нечистью. Бывает так — не болотом, не зверьем каким, а чем-то, от чего с души воротит. Над елками с самого утра кружило воронье, надсаживалось граем. Следующей ночью полнолуние, а значит, предстоит окропить древеса истукановы горячей кровью. Но жертва все еще не выбрана.

Переусердствовал Кукша — отвадил от селения пришельцев. Еще бы не отвадить, когда всех их приносили в жертву. В иные времена кровь лилась чуть не каждую седмицу, это сейчас Кукша требы творит лишь в полную луну, а раньше из десяти чужаков лишь один в братство вступал, остальные же кишки по елкам развешивали.

Придется кого-то из лютичей порешить. Да как бы другие не возроптали! В страхе, конечно, держать паству надобно, без него нет повиновения, но страх страху рознь. Одно дело, когда ослушника оборотень кончает, и совсем другое, когда изуверство сам предводитель творит. Враз шептаться начнут, мол, не по Правде, мол, не за общество радеет — себя кровью тешит... Не послушания вожак добьется, а бунта.

А для бунта сейчас не время. Власть Истомова закачалась, подтолкнуть только надо — и свалится. Сейчас надо, чтобы послушание лютичей от веры, а не от страха происходило. Чтобы, опившись дурным зельем, упырями по лесам и полям бегали, на полян ужас наводили. А ежели Чернобог своих же в жертву требовать станет, долго ли лютичи будут ему поклоняться? То-то и оно, что недолго. Никакое зелье не поможет.

И еще одно тревожило Кукшу. Колдун из будущего вроде бы объявился. Хазарин Аппах, сохранивший свою никчемную жизнь у Дубровки, поведал, что лютовал на поле витязь огромного роста, благодаря тому витязю и выстояло селение. А вслед за Аллахом Азей, ведун дубровский, пришел. Дубровичи жизни его лишить хотели, да старый хрыч вывернулся. Когда в реку с камешком на шее его бросили, заговор тайный пробормотал и сердце свое на время остановил, так и лежал на дне три дня и три ночи. А потом на бережок вылез да в Лютовку и поплелся. Так вот, Азей тоже про того витязя говорил...

Кукша сразу понял, кто этот витязь. Степан Белбородко, вот кто! Тот, за которым Кукша охотился. Найти бы колдуна да на свою сторону переманить. Только подсказывало чутье Кукше, что не примкнет к лютичам Степан. Ведь встал же он за Дубровку, то есть против Кукши поднялся. А это означает, что боги, коим колдун поклоняется, против Чернобога, которому Кукша служит, свару затеяли. Вот и выходит, что колдун по другую сторону острога находится. Что ж, значит, надо колдуна жизни лишить.

Только сперва найти бы его не худо.

Известие застало Кукшу в молитвах и раздумьях. Отец Горечи просил Чернобога смилостивиться — послать живую душу. Жег вонючие травы, терзал мышей и лягушек, заставляя тварей умирать в страданиях. Внял Чернобог мольбе, послал удачу. Вот что вдохновенная молитва и жертвоприношение, хоть и малое, но с душой принесенное, делают!

К Отцу Горечи явился не кто иной, как Азей. Старикашка весь дрожал, хоть и нехолодно было. Нечасто отряжали лютичи ходоков на болото, знали — не любит предводитель, когда его непрошеные гости беспокоят. Азей поклонился поясным поклоном и вперился в землю. Кукша молчал, сверля пришельца взглядом. Азей неловко переминался с ноги на ногу, не смея раскрыть рта.

— Зачем пришел? — проговорил Кукша. — Звали тебя?

— Прощения просим, — заторопился старикашка, — мы это, батюшка, к тебе гонец от Божана прибыл, говорит, ведун какой-то, которого ты искал, вроде в Куябе объявился. Гонец сказывал, что много чудес тот ведун сотворил. Гонец-то выведать хотел, где тебя, батюшка, сыскать, а мы его в поруб кинули, чтоб не мельтешил, кто его знает, что за человек... Мы это, прощения просим, узнать у тебя, батюшка, общество велело, как поступить с гонцом... Думали, на кол его, а потом решили у тебя спросить... Вот я и пришел, уж не обессудь, батюшка...

— А гонец нашим неизвестен?

— Нет, батюшка.

— Тогда и впрямь кончить его надобно, мало ли, человек ненадежный окажется.

«Сдал старик, — с некоторым оттенком грусти подумалось Кукше, — а ведь еще недавно селение немалое в повиновении держал. А теперь — огнищанин огнищанином, смотреть противно. Впрочем, это и неплохо. Был бы Азей в силе, пришлось бы ему место указывать — у лютичей лишь один колдун быть должен. А так, он уж и место себе нашел. И место это пустое».

Кукша для солидности помолчал, а сам возрадовался: хорошее известие принес Азей. Старикашка весь извелся, и так встанет, и эдак — будто ноги ему угли жгут. Озирается, словно нечисть из болота вылазит. Назад на тропку косится.

И так он трясся, что невольно у Кукши мелькнула идея: не оборотить ли Азеев страх и слабость себе на пользу?

— А что, шептал ли ты заговор, Азей, когда сюда шел? — внутренне ухмыляясь, проговорил Кукша.

— Какой заговор, батюшка?! — позеленел старикашка.

— Как какой?! Разве не знаешь, отчего я гостей не жалую? Не от зловредности, а только из радения о пользе общества. Болото ведь наше проклятое, сила в нем злая. Как пройдет по тропе живая душа да не оборонится заговором, так и сгинет на другой день. Да и я на болоте живу не из прихоти, а потому, что держать силу злую в узде надобно. Каждую ночь заклятия на гать накладываю. А иначе нельзя. Как забудешь, враз нечисть на Лютовку попрет, ни малых ни старых не помилует. А ты, значит, вот так взял и приперся?! Нет бы у старосты вашего Колтуна слова тайные перенять.

Старикашка затрясся и бухнулся на колени:

— Так сам Колтун меня к тебе и снарядил, а про заговор — молчок! Чего теперь будет-то?

— Известно чего, — проворчал Кукша, — как солнышко завтреча выглянет, так тебя трясца и ухватит. Пузо вспучится да зенки повылазят, а потом кости крошиться начнут да трухой в нутро же твое и осыпаться, а само нутро пламенем воспылает, только пламя-то нутряное и водой его не залить, землицей не закидать... До вечера, Азей, ты промаешся, а там тебя нечисть в лес дохлого уволочет. И все по дурости твоей неразумной... Старикашка завыл:

— Вспоможи, батюшка, не собственной волей пришел — общество велело. Колтуну, коли жив буду, муди оторву, паразиту! Порчу напущу на треклятого. Уж помоги, отец родной, не оставь на погибель. А я отслужу, не останусь в долгу-то. Все, чего скажешь, сделаю!

Кукша и правда однажды открыл заговор Колтуну, но был он столь сложен и длинен, а тараторил Отец Горечи столь быстро, что староста, конечно же, ничего не запомнил. Вперед глядел Кукша — знал, что настанет день, когда кто-нибудь из лютичей к нему без зова явится. А он смельчака своим рабом на веки вечные сделает, да под благовидным предлогом, мол, дураку милость оказал. Мол, заговор обществу поведал, а дурак-то сам не выведал оный у старосты... Вот пусть теперь в рабах и ходит.

— Вот что, Азей, — Кукша ухмыльнулся так, что у старикашки задергался правый глаз, — коли послушен мне будешь, так и быть, помогу.

Азей заплакал:

— Все сделаю, что велишь, батюшка.

— Вишь ты, дело-то какое, — насупился Кукша, — душу твою теперь под присмотром держать надобно, потому из-за дурости твоей охота за ней завтреча начнется великая. Нечисть во главе с Ящуром на тебя, Азей, ополчилась. Будь кто чужой вместо тебя, ни за какие посулы не стал бы помогать, а тебе помогу... Коли отдашь мне свою душу, так сберегу ее.

— Да как же душу-то?! — охнул старикашка. Кукша чувствовал себя волком, травящим дичь. Вот она, власть! Бешено стучало сердце. Он загнал добычу, оставалось только вцепиться в горло, отворить вену и напиться вдосталь горячей крови. Кукша откинул со лба налипшую прядку.

— Гляди, могу и передумать, — рыкнул он, — на что мне твоя душа, обуза только. Думаешь, дел у меня других нет, кроме как от нечисти ее оборонять? Неволить не стану. Но уж не жалуйся, когда с рассветом корежить тебя начнет, и на помощь не зови. Не приду.

Старикашка обреченно кивнул:

— А-а, была не была... Забирай, Отец Горечи, мою душу.

И Кукша забрал...

Он разжег костер перед избой, побросал в огонь разных трав и, пока валил едкий дым, заставил Азея испить водицы, в которой кроме полынь-травы кипятились жаба, мышь, змея и три кругляша с рожицами.

— Смотри на огонь, Азей, — прошептал Кукша, — в огне твое спасение!

Старикашка уставился на пламя, и чем дольше он смотрел, тем более мутнел его взор.

— Вишь, руки к тебе тянутся. Красные от крови... Пальцы скрюченные, когтистые... Видишь, Азей?

— Вижу...

— Это нечисть из Нави по твою душу лезет. Видишь морду страшную, с шестью глазами, с клыков слюна желтая стекает?

— Вижу...

— Это Ящур на тебя скалится!

Старикашка и правда видел всякую пакость, и лицо его было перекошено от страха. Жиденькая бороденка судорожно дергалась, губы шептали то ли заговоры, то ли молитвы. Он то и дело корчился, будто от боли, стонал, рычал, лаял, ухал. Может, и правда терзали его духи?

«Очень правильные кругляши, — думал Кукша, — полезные в колдовском деле. Побольше бы запас иметь...»

— Оборони, Чернобог, оборони, Перун, Даждьбог, не дайте пропасть, — забормотал вдруг Азей, — убирайтесь, проклятущие, откуда пришли. Не дамся, отродье нечистое!

Старикашка зашелся в крике.

— Да ты не богов, меня проси, дурень, — рявкнул Кукша, — богам ты без надобности.

— Оборони, Отец Горечи... — прохрипел Азей, — мочи нет, заели, вражины!

— Станешь оком моим, — зашептал Кукша, — дланью моей карающей. Скажу в огонь броситься — бросишься в огонь, скажу с камнем на шее в воду — пойдешь и утопишься. И ослушаться меня не моги, Азей, потому единственный я у тебя заступник! А скажу псом на цепи сидеть, будешь псом сидеть... А душу твою, Азей, в затворницы забираю. Пусть у меня побудет.

Кукша достал из-за пазухи мешочек с оберегами в виде птиц и приказал:

— Выдыхай душу свою!

Старик послушно дыхнул, и Кукша завязал тесемки.

— Душа твоя, Азей, духам не достанется, пока я не отдам. И ты не достанешься... Но за доброту мою служить мне будешь. Все, что ни прикажу, исполнишь. И про уговор наш сказать никому не моги. Ежели проболтаешься, вмиг калиту рассупоню да душу твою выпущу. Пусть ее злыдни с Ящуром терзают.

— Молчать я буду, — прохрипел старикашка.

— Вот и ладненько... Ты ж у меня смышленый, разумением не обижен, знаешь, что зря пужать не стану.

Кукша залил огонь и повел Азея в избу.

— До утра у меня переждешь, — сказал он, стягивая Азею руки и ноги веревками, — на лежаке поваляешься. Духи к тебе наведаются, но ты не бойся, не тронут они тебя. Запомни, Азей, тебя вовсе и нет теперь, ибо кто есть человек без души? Место пустое. Стало быть, и навредить навники тебе не смогут.

Кукша вышел из избы и направился к Лютовке. Долго он еще слышал, как ревет Азей. Ничего, к утру очухается. Не совсем, конечно... Очень вовремя решили лютичи ходока на болото послать. Не помешает Отцу Горечи человек, преданность которого превосходит преданность пса. Ох как не помешает!

Глава 5,

в которой рассказывается о судьбе Истомы и его дружины

Просчитался Ловкач. Локти кусал, а сделать ничего не мог. Провел его Жердь, обманул, как кутенка. Когда дружина снялась с места (грабить все одно уже было нечего), Ловкач отстал, добрался до схрона, в котором по уговору должна была дожидаться переметная сума, набитая добром, и... вернулся ни с чем. Скрипел зубами Ловкач, вынашивая планы мести. «Ничего, — утешал он себя, — пересекутся пути-дорожки, поквитаемся».

Сперва дружина двигалась вниз по Днепру, грабя встречные селения. Первым на пути попалось Чернобожье — обширная весь, обнесенная невысоким острогом. Людины, привыкшие к поборам, не сопротивлялись, отдали все, что потребовал Истома. Лишь когда удалые молодцы стали выволакивать из изб девок, иные мужики взялись за топоры и рогатины, но смельчаков быстро утихомирили. Ловкач все никак не мог забыть Марфушку и лютовал пуще остальных. Мстил, только вот неизвестно кому.

За Чернобожьем последовала Перуновка. Здесь уже изготовились к приему непрошеных гостей. Дубовые ворота — накрепко заперты, за городьбой ополчились людины.

Брали Перуновку с умом, малой кровью. Истома приказал поджечь селение и, дождавшись, когда людины запаникуют, послал переговорщиков. Те передали, что князь не тронет жителей, лишь возьмет деньгами, провиантом и фуражом, сколько брал ежегодно. Ворота открылись, и отряд ворвался за городьбу...

Многие избы пылали, пламя перекидывалось с крыши на крышу. Людины черпали воду из днепровского отводка, подныривающего под городьбу, и передавали по цепи внушительные баклаги. Пожар — самое страшное бедствие для селян, хуже мора. Мор, может, и милует какую избу, но пожар не пощадит никого.

Лишь пламя унялось, кмети вырезали мужиков, кто мог держать оружие, а с бабами и девками учинили тоже самое, что и в Чернобожье.

У князя давно закончился порошок, вызывающий счастье, а взять его было неоткуда. Истома маялся от лютой злобы. Во второй день он приказал раскатать несколько изб и изготовить настил из бревен. Под этот настил кмети бросили Перуновского ведуна и большака с большухой, а потом уселись и пировали, упиваясь стонами и мольбами умирающих.

Ловкач везде умудрялся извлекать выгоду. Удача так и шла к нему в руки. Правильная мысль посетила его и в Перуновке. Он пошептал Истоме на ухо, и из-под настила извлекли едва живого ведуна. Ближник отвел его в сторонку и посулил жизнь, если тот окажет одну услугу. Ведун поверил и научил Ловкача делать отвар, от которого все невзгоды отступали, а душа наполнялась весельем. Отвар, который был не намного хуже порошка, оказался для Истомы спасением. За находчивость он еще больше приблизил Ловкача. Только вот теперь ближнику приходилось то и дело отлучаться в окрестные поля и леса, чтобы найти нужные травы. Самому приходилось отлучаться, потому что ведуна он все же прикончил; ведь останься чародей в живых, Истома вполне мог бы обойтись и без своего фаворита.

* * *

За год до появления Степана на Поляншине

Когда гостил Кукша в двадцатом веке, видел, как предвыборные кампании проходят. Вот и решил себя в князья «черным пиаром» двинуть.

По осени принялись лютичи веси пощипывать под видом княжьего полюдья. Божан сброю подходящую добыл, от княжеской неотличимую, и точно указал, где и когда мытари побывают и какие селения стороной обойдут.

Деревенька беспортошная на пригорке угнездилась. Внизу на восходе Днепр плещется, а в полудне — лес колышется. До ближайшей веси дневок десять. Глухомань!

Городьба набок завалена, избенки дохлые. И народец под стать — мужики забитые да бабы прыщавые, а ребятня — смотреть тошно, как зверята: зыркают да по углам жмутся.

Несколько лет кряду недород в Острожье случался — невесть откуда напасть серая нахлынула, прямо прорва. Жито на корню мыши погрызли, репу и капусту поизвели. Лишь немногое уцелело, вот этим немногим и жили. И еще у кого коровенка была, от нее, родимой, питались. Берегли коровенок острожцы, пуще серебра и злата берегли. В них одних спасение было.

Про недород Истоме было ведомо, потому князь мытарей в Острожье в прошлом году да в нынешнем и не посылал. Понимал князь: с огнищанами как с пчелами поступать надобно. Выберешь весь мед из бортей — рой погибнет, да перед тем еще изжалит обидчика. А оставь в негожий год пчелиное семейство в покое — на следующий хмельным медком потешишься.

Истома-то острожцев не тронул, а вот Кукша рассудил иначе. Незачем ему, чтобы князю хвалы возносили. Чем более костерят Истому, тем лучше. Пусть раскачивает недовольство огнищанское куябский стол.

В Острожье поборов не ждали. Чего у них брать-то? Зерна — едва на посев, живность без малого вся подъедена. Остались коровенки, да только они едва ноги волочат. И молока-то с них — смех один, а уж мясо, верно, такое, что камень мягче. Да ежели и придут, чего бояться? Приходили уж в позапрошлом году, обшарили все, девок полапали да ушли ни с чем. Не поднялась рука последнего лишать. Тож люди, хоть и сволочи.

От беды своей потеряли страх острожцы. Горе мыкали да кушаки потуже завязывали. До страха ли тут? Потому схроны — ямы, в лесу вырытые и еловыми лапами прикрытые, — пришли в негодность, случись в них ховаться — пару дней не высидишь. Без еды и питья какое сидение?

Мужики, что ни день, рыбарить на Днепр уходили, только невзлюбил их Водяной за что-то — мелочь одна в неводы попадалась. Ерши да пескари. Хотя и на том спасибо — ушица неслабым подспорьем была. Кое-кто в лесу силки на зверя и птицу ставил. Только и здесь особой удачи не было. Видно, Недоля острожцам выпала.

Уж паздер[10] ветрами да дождями крутит, Днепр волнами вспенивает, рыбу в ямы да под коряжины загоняет. Древеса лесные качаются, скрипят, листву раскидывают — стыло в борах и дубравах. На болотах-то клюква-ягода красуется, да мало кто за ней идти отваживается. Ярится Леший, что теплынь кончилась, кружит человека по лесу, зло на нем срывает. То зайцем под ноги метнется, то филином над головой заухает, а то и косолапым из чащи прямо на тропу вывалит — застращать пытается. Коли вовремя не зачураешься, словцо крепкое не скажешь да не плюнешь на три стороны — считай, сгинул в лесу. Дурное время для лесного промысла, недоброе.

Многовесельная ладья пристала к берегу, а из нее дружинники княжьи словно горох высыпали, сытые, веселые. Брони на них сверкают. Мечом каждый опоясан, на левой руке щит висит. А предводитель боевым топором поигрывает да ухмыляется.

Двинулась ватага к Острожью не таясь. Подошли гурьбой, у ворот стали.

— Чего заперлись, — вожак ихний крикнул, — или штурмом вас брать?

— А вы кто такие? — Ворох-большак спросил.

— Будто не знаешь?! — засмеялся вожак. — Мыто, небось, и забыл, когда давал. Борзо вы от руки княжьей отошли, как я погляжу. Только все одно под Истомой ходить, по нраву вам али нет. Не добром, так силой свое возьмем!

Большак икнул и поплелся открывать ворота. В Остожье дружинники вошли да большака плетьми малость пощекотали, чтобы вопросы дурные не задавал. А потом велели народ перед Родовой Избой согнать.

Как собралась толпа, дружинники долго разговоры разговаривать не стали. Только рявкнул главный их, чтобы мыто готовили. По возу зерна с дыма, да по свинке, да еще по три шкурки беличьих. А откуда в Острожье жито да свинки? Щи из крапивы огнищане варят, лебедой закусывают.

Всколыхнулся мир, возроптал. Мужики, что покрепче, к ножам засапожным потянулись. Дурость — на воев оружных бросаться, ан от бедованья многолетнего и не такое удумаешь. А дружинники будто того и ждали: самых борзых посекли, остальных же, кто пощады запросил, били долго и плевали в них. Потом блуд в Острожье учинили. Дружиннички во славу победы своей перепились знатно да, накушамшись, с девками своевольничать стали, почитай всех, кто в лес не утек, перепробовали. А в лес-то немногие утекли, потому как не ждали мытарей.

На следующий день дружинники подчистую все из изб выгребли, на ладью сгрузили да отчалили. А Острожье осталось. На погибель себе осталось...

Месяц людины промыкались, кореньями да рыбой, что чудом выловить удавалось, питались. Иной раз косой в силки угодит, так для всего села праздник. А как снежок сеять начал, совсем тяжко стало. Стыло, голодно. Думали всем миром в Родовую Избу сгрудиться да запалить себя. Гнева божьего побоялись, не то бы точно руки на себя наложили. Сказал Ворох-большак, что раз доля такая выпала, надобно принять ее, потому как ничто в Яви спроста не делается, раз случилось, значит, богам так угодно. Сказал большак, что удача — она переменчива. Сегодня к тебе задницей повернется, а завтра излобызает всего. Может, избавление откуда придет, кто знает? Уважали Вороха, потому и послушались, от худого дела отворотились.

Прав оказался большак, пришло избавление. По первопутку, как лед на Днепре встал, санный обоз пришел, прямо по льду, словно по тракту наезженному.

Сперва огнищане подумали: новая напасть явилась, и вновь затворились. Решили: нипочем ворота не откроем, пусть лучше штурмом берут. В сече помирать все веселее, чем от голода да бесчестья.

Иные людины биться не хотели — перемахнули через городьбу и в лесные схроны дернули. Только недолго в яме, морозцем выстуженной, просидишь — весь ливер отморозишь. Обратно вернулись, думали, на смерть идут. Ан нет.

Воротились беглецы, а в сельце веселье. Перед Родовой Избой множество саней стоит, от снеди ломится. И с возов тех в избу мешки, да бочки, да окорока таскают. И всего этого без счета. Лошадки, что сани приволокли, у коновязи овес хрупают. Уж видно, что не лезет в них, а все жуют.

Как увидали беглецы тех лошадок, так разум и помутился. Бросились к скотине, мешки с морд посрывали и принялись сами лошадиное угощение жрать.

А обозники, что сани привели, смеются. Говорят, одичали совсем поляне под Истомовой-то рукой, скоро не то что овес, солому жевать станут, а то и человечинкой не побрезгуют.

Запалили костерок пришлецы, барашка на бревно приладили. Мужик в овчинном тулупе распахнутом все о барашке радел — и так бревно повернет, и эдак, и водичкой польет, и жирком растопленным. А лицо у мужика то и дело ухмылка обезображивает, странная улыбка, словно неживая. Шрам от сабельного удара так выглядит.

Мужик тот старшим в обозе был.

Как мясцо подрумянилось, принялся он ломти отрезать да огнищан подзывать. Каждому изрядный кусок достался.

— Отца Горечи благодарите, — говорит, — если бы не он, с голоду бы передохли. А так — перезимуете да еще в прибытке окажетесь, ежели сговоримся на дело одно.

Людины в ноги мужику бухнулись, а сами мясо наворачивают.

— Видать, добрый человек Отец Горечи, — оторвавшись от мосла, пробубнил Ворох, — раз людям помогает.

— Еще бы не добрый, — согласился мужик, — такой добрый, что и не было таких. Вам бы Истому-то своротить, а Отца князем кликнуть, тогда и зажили бы, как люди.

— Своротишь его, проклятущего...

— Отчего не своротишь, коли всем миром. Вот маненько отойдете от голодухи своей, ходоков в веси соседние снаряжайте, пускай расскажут о том, что князь с вами сделал и как Отец Горечи вам помог. Глядишь, люди и поймут, кто друг, а кто ворог злой... А сделаете, как говорю, Отец Горечи вам жита к весне на посев отмерит.

Ворох бухнулся головой о землю, аж мосол выронил:

— Все сделаем, как говоришь, мил человек! Только уж больно имя у благодетеля нашего чудное...

— Оттого имя такое, что горе и лихо людское на себя он взял...

Наутро ушли обозники. А острожники отъедались седмицу, а после отправили ходоков, как старшой велел. Дошли ходоки до весей и рассказали все, как было.

Сдержал обещание Отец Горечи, по весне жито для посева в сельцо привезли. Только всходы вновь мыши пожрали. Видно, доля такая.

* * *

От лица князя Кукша селения разорял, а от своего — награбленное обездоленным раздавал. Перераспределял собственность. К весне слухи донесли, что ропот по Полянщине пополз. А к лету бунтовать огнищане стали. Долго до них доходит, но уж коли дошло — держись, обидчик, А обидчиком-то Кукша выставил не кого иного, как Истому...

Уж думал Кукша, что дело почти сладилось. Подождет немного, чтобы гнев народный шибче взбурлил, да и направит в веси людей верных со словом к старейшинам. Созовет Кукша роды на совет. Дескать, Родина в опасности. И на совете том его новым вождем воинским кликнут. Конечно, с истомовским войском повоевать придется, но вряд ли дружинники за разжалованного князя костьми лечь пожелают. Покорежатся для виду да и перебегут на сторону сильного. А сильным-то Кукша будет, потому — народ за ним.

Но чаяниям не суждено было сбыться. Видно, пряхи, что судьбы плетут, в пряже своей запутались, узлов да колтунов навертели.

Дошло до Кукши, что хазары на полян ополчились. Это бы еще полбеды. Хазарам чего не ополчиться-то, как-никак поляне их данщики, а с Истомовой ретивостью дань-то сикось-накось выплачивается — князь куябский больше себе заграбастывает, чем в Каганат отсылает. Вот и надоело беку, всякому бы такое надоело. Решил, видно, поучить подданных нерадивых. Однако же Истома хвостом вильнул и, как Божан доносил, из Куяба уходит. К беку хазарскому и уходит, чтобы своих грабить. Кукше бы возрадоваться (как говорится, баба с возу...) да Чернобогу требы богатые сотворить. А Отец Горечи места себе не находит — перебежал кто-то дорожку, за спиной Кукши народ Полянский мутить принялся, роды подымать. Порасспрашивал Кукша людей сведущих и прознал наконец, что виной всему колдун, улизнувший от него в двадцатом веке. Еще тогда Кукша почуял, что неспроста это — пересекутся пути-дорожки. Как в воду глядел.

И так рьяно Степан за дело принялся, что, почитай, во всех весях, где побывал, людины в сторону Любомира — бывшего тиуна княжьего склоняться стали. Того гляди, на совет соберутся да тиуна вождем воинским кликнут. И ведь в весях тех Кукшины послухи под видом дружинников княжьих поозоровали, а волей Отца Горечи обласканы были! Никак Кукша в толк взять не мог, где просчитался, что не так сделал. Или добра поляне не помнят?

Недолго тужил Кукша. Понял, в какую сторону нить судьбы вьется. Кликнул Азея да наказ ему насчет Степана дал. И снадобье одно вручил старикашке. Для пользы дела... А сам с малым обозом направился к беку хазарскому. Ежели собственной волей роды его князем не крикнут, так волей хазар за стол княжеский посадят. А чтобы верность Кукшину бек оценил, подарочек для него Кукша прихватил. Рад будет тому подарочку правитель хазарский, ох как рад!

Конец осени Года Смуты. Хазарское приграничье

К владениям Каганата Истомова дружина подошла в конце осени. Всхолмились шатры, затрепетали на ветру палатки, десятки костров осветили вечерние сумерки.

Истомов ближник единственный в войске разумел по-хазарски. У ромейского сродственничка имелся толмач, и тот обучил Ловкача. Теперь ближник пожинал плоды своей прозорливости. Он уже видел, как поднесет дары Обадии, припадет к краю его халата, поклянется в верности и оговорит Истому — скажет, будто князь выжил из ума и войско в его, Ловкача, власти.

Ближник уже подмешал в зелье семена трав, тех, что путают мысли и вселяют ярость, заставляя человека метаться и рвать на себе волосы. (Секреты этих трав он выпытал каленым железом у перуновского колдуна.) Оставалось только дождаться утра и влить отвар в Истомову глотку. И одному, без Истомы, отправиться с посольством в Итиль.

Но утро преподнесло Ловкачу сюрприз. Вместе с первыми лучами солнца из-за холмов выступило войско. Конники двигались неспешно, сознавая свою силу. От войска отделился всадник в дорогих доспехах, с копьем, к которому был прицеплен конский хвост, и помчался к лагерю.

* * *

О появлении Полянского князя бек знал задолго до того, как войско встало на границе Каганата. Уши у Обадии имелись повсюду — за верные сведения бек щедро платил. Знал бек и про то, что Истома пришел не с войной, а просить милости. Желал князь Полянский присоединиться к могучему хазарскому войску, чтобы вместе с ним вторгнуться в земли предков.

— Что ты мне скажешь, мой верный полководец Силкер-тархан, — спросил бек у своего военачальника, — надо ли нам доверять Истоме?

— Разве можно доверять тому, кто предал? Бек засмеялся, он был доволен ответом:

— Ты высказал мои мысли. Сделай то, что велит тебе сердце.

— Твоя мудрость велика! — проговорил Силкер-тархан и с поклоном удалился из покоев.

Когда дружина Истомы подошла к владениям Каганата, Силкер-тархан выслал навстречу десять тысяч всадников, возглавляемых темником Ирсубаем. К темнику был приставлен советником Арачын — сотник из тысячи Яростных. Простой воин из числа Яростных был выше сотника из обычного войска, десятник — выше тысячника, а сотник превышал полномочиями темника. Арачын зорко следил, чтобы воля полководца исполнялась неукоснительно.

* * *

Всадник остановился в четверти стрелища от воинского стана. Кольчуга и шлем воина блистали позолотой. Воин приосанился и что-то крикнул. Тот, что в халате, перевел:

— Я Арачын, уста великого бека! Пусть выйдет тот, кто может говорить со мной.

Из тележного круга выехал Ловкач, ради торжественного случая разряженный, как девка на свадьбу. За спиной у ближника алым крылом взметывалось корзно, кольчуга отливала серебром, над стрелкой шлема горел драгоценный камень, ножны и рукоять меча были усыпаны драгоценными каменьями, которые переливались всеми цветами, какие только есть на белом свете.

Можно было подумать, что это не какой-то там Ловкач, а сам князь выехал к послу. На это ближник и рассчитывал.

Он осадил коня перед воином и сказал по-хазарски:

— Я Божан, правая рука князя, приветствую тебя. Воин выслушал приветствие и благожелательно кивнул.

— Мы пришли, чтобы служить великому беку. Воин помолчал, а потом неторопливо произнес:

— Разве тот, кто пришел служить, не является сам, чтобы сказать об этом, а посылает слугу-толмача?

Голос воина звучал ровно и спокойно, но от этого угроза, таившаяся в словах, становилась только более явной.

— Князь вот уже несколько дней не садится в седло. Воин нахмурился:

— Разве у князя не нашлось верных людей, которые бы оградили его от вражьих клинков и стрел? Почему вы не уберегли своего князя? Зачем великому беку такие воины?

— Ты не так понял, — побелел Ловкач, — князь занедужил...

— В наших местах часто случается лихорадка, — обеспокоено проговорил воин, — она иссушает человека, как суховей. Но если мы поспешим, великий бек приставит к князю своего лучшего лекаря и прикажет шаманам принести жертвы Бескрайнему Синему Небу, чтобы великий Тенгри удовольствовался дарами и не забирал к себе могучего воина. И князь поправится.

Ловкач был уже и сам не рад, что накануне опоил князя. Выходило — Обадия наслышан про князя. Это меняло все планы. Придется приводить Истому в чувство, а пока надо как-то выкручиваться.

— Его немочь иного свойства. Души убитых воинов явились к нему, и князь сражается с ними, не подпуская к себе никого...

— О!.. — с почтением произнес воин. — Я хоть и не шаман, но знаю, что души убитых воинов посещают только прославленных багатуров. Великий бек, мудростью подобный Бескрайнему Синему Небу, наслышан о силе и благородстве вашего князя. Я верю, что он одолеет духов и предстанет перед Величайшим в силе и могуществе.

— Конечно, одолеет, — поспешил заверить Ловкач, — когда я отправлялся к тебе, князь уже изрубил добрый десяток, а к полудню сила духов ослабнет, и он наверняка прикончит остальных...

Ловкач хотел еще сказать, что дружина подчиняется его приказам, что он знает, как зажечь в воинах волю к победе, и знает, как держать их в узде. И что, даже если Истома падет в битве с духами, войско все равно преклонит колени перед Обадией. А он, княжий ближник, взвалит на себя бремя власти. Но воин перебил:

— Ты скажешь князю, что бек берет его дружину под свою руку. Мои воины сопроводят вас к месту стоянки. Но до того, в честь славных багатуров, оказавших почтение Величайшему, мне приказано устроить пир. Мы прольем реки кумыса и зарежем сотни баранов, а искусные танцовщицы, пришедшие с нами, будут танцевать для воинов могучего князя и услаждать их своими гибкими телами, пробуждающими страсть. — Воин взмахнул рукой, и, повинуясь знаку, из тысяч глоток вырвался боевой клич: «кругх-кругх». Степняк завертел коня, с гордостью глядя на войско. — У всех воинов Величайшего есть свой клич. Будет он и у вас... — Он хлестнул коня и помчался прочь от стана Истомы. Оказавшийся бесполезным толмач последовал за ним. — Скажи, пир состоится на закате... — бросил воин, удаляясь.

Арачын вернулся к войску, позвал Ирсубая и коротко сказал:

— Будь наготове.

Темник почтительно склонил голову.

— И еще, — ухмыльнулся Арачын, — пока я говорил с этой хитрой лисой, духи нашептали мне боевой клич, что будет у пришлых.

Ирсубай, с трудом терпевший над собой сотника Яростных, выдавил почтительную улыбку:

— И что это за клич, господин? Арачын засмеялся:

— «Ай-валяй, ай-валяй...»

Так стонут все, у кого тяжела доля...

Колдун хоть и поведал Ловкачу, что надобно делать для избавления от морока, но, видно, не все поведал — намаялся Ловкач преизрядно. Окуривал князя вонючим дымом, заставлял пить горький отвар, обливал студеной водицей, кричал прямо в ухо заклинания... На меркнущем небосклоне засветились первые звезды, и только тогда Истома начал отличать камень от собаки, а дерево от человека.

Едва Истома очухался, Ловкач сказал:

— Я выполнил твое повеление, князь!

Истома, разумеется, не помнил ни о каких повелениях, но вида не подал, дабы не упасть в глазах ближника.

— Расскажи, что ты сделал!

По тому, как сползлись княжьи брови к переносице, ближник понял, что Истома безуспешно силится вспомнить хоть что-нибудь.

— Утром перед нашим станом возникло войско бека, — льстиво улыбаясь, затараторил Ловкач, — от войска отделился знатный всадник и помчался к нам. Ты приказал мне выехать навстречу и узнать, что ему надо.

— Да помню, помню, — нетерпеливо бросил Истома, — говори, что было дальше. — Князь нервно ходил по шатру и то и дело жадно пил вино из внушительной баклаги. После Ловкачова зелья Истому всегда мучила жажда.

Ловкач заговорщицки улыбнулся:

— Ты поступил мудро, что не отправился сам. Ведь тот всадник был всего лишь знатным воином, а ты — князь и, значит, ему не ровня. Потому ты и послал меня. И я сделал все, как ты велел. — Ловкач помолчал, давая князю осмыслить услышанное, и не торопясь продолжил: — Воин стал выспрашивать, кто мы и зачем пришли, но узнав, что в Каганат явился сам князь Истома, сразу прекратил меня донимать. Воин сказал, что бек наслышан о твоей мудрости и о непобедимости твоего войска.

— Еще бы!

— Воин сказал, что бек давно хотел взять твою дружину под свою руку. — Тут Ловкач так подобострастно взглянул в глаза князя, что даже самому стало противно. — Помнишь, был у тебя сотник Аппах из белых хазар? Так вот, этого сотника бек хазарский послал, чтобы он уговорил тебя уйти в Каганат, так ты ему был нужен.

— Предал меня, собака, — вздохнул Истома.

— За это бек очень зол на Аппаха, — подхватил Ловкач, — но речь о другом. Ты станешь правой рукой бека, а когда он покорит славян, он сделает тебя Набольшим Князем. Не только Полянским племенем владеть будешь, но и всеми другими, которые покорит бек...

Ловкач врал вдохновенно, как, пожалуй, никогда до сего дня. Он описывал, как долго ждал Истому Величайший, как терзался, что рядом с ним нет такого великого багатура. Ближник едва не ползал на брюхе, а все зачем? Чтобы у Истомы и мысли не возникло, будто Ловкач покусился на его власть. Чтобы думал: червь перед ним, червь, пожирающий отбросы. Пусть думает, пусть презирает. Ловкачу это не важно, вовсе не для того он пошел к Истоме, чтобы снискать его уважение. А пошел за золотом и властью. Теперь же, когда и то и другое само идет в руки, можно и потерпеть. Пусть Истома приблизится к беку, Ловкач сделает так, чтобы князь разочаровал Величайшего. И тогда у Ловкача появится другой господин... Нет, не появится, у него всегда был другой господин, тот единственный, которому он служит. Он могущественнее всех владык, потому что ему покровительствует сам Чернобог. Истинный господин Ловкача умеет оборачиваться волком, у него тайные знания, которыми никто больше не владеет. Скоро он придет в Каганат с посольством от братства лютичей, поклонится Величайшему и заключит с ним союз. И тогда золото, что отсылал Ловкач в братство, услуги, какие оказывал, — все вернется сторицей. Господин приблизит его, сделает правой рукой. А когда Величайший пройдет по славянским весям, Отца Горечи, а не болвана Истому он сделает Набольшим Князем. Главное — дожить, дождаться...

— В твою честь, — лебезил ближник, — бек приказал устроить пир. На нем будут прославлять тебя и твоих воинов.

— Когда пир? — оживился князь.

— Нынче ночью! — воскликнул Ловкач. — Выйди из шатра, ты увидишь, что степь светла от костров.

— Так что же ты сразу не сказал самого важного? Собери дары военачальнику, приведшему хазарское войско!

— Все будет! — воскликнул Ловкач и, униженно кланяясь, выбежал из шатра.

«Дурак, но верный», — донеслось изнутри. Ловкач распрямился и презрительно плюнул. Он еще покажет, какой он дурак!

* * *

Ночь обещала быть холодной и ветреной — еще только зажигались первые звезды, а небо уже затянуло. К полуночи непогода разыгралась вовсю: завыл ветер, пригибая к земле редкие заморыши-деревья, полоснул дождь. Казалось, вот-вот костры, вокруг которых пируют воины, потухнут, и степь погрузится в непроглядную темь, а люди превратятся в застылые камни.

Но костры пылали, выбрасывая языки пламени к черному небу, а людям было все нипочем. Они пили кумыс, хмельной мед и брагу, обгрызали мясо с бараньих костей, горланили песни, смеялись, дрались...

В центре пиршества возвышался шатер из белого войлока. Пологом служил драгоценный ковер, сотканный в стране персов. Ирсубай получил шатер в подарок от самого Силкер-тархана и по праву гордился им. Такого не было ни у одного темника. Величайший знак благоволения!

Но благоволение прославленного полководца вовсе не означает его доверия. И это печалило темника, печалило даже больше, чем то, что любимая наложница перестала доставлять былую радость. Впрочем, Силкер-тархан славился своей подозрительностью... Шептались, что мать Силкер-тархана была дочерью простого чабана и потому в лице великого полководца нет того благородства, что присуще тарханам. Напротив, Силкер скорее похож на простолюдина, чем на владетеля. Неудивительно, что старик беспокоится за свою власть, любой бы на его месте беспокоился.

И как выражение этого беспокойства, перед шатром, опираясь на длинные копья, застыли с напряженными лицами стражники — все четверо из тысячи Яростных. Они подчинялись не темнику, а его советнику Арачыну. Эти воины беспрекословно выполняли любой приказ своего командира.

«Выскочка, мальчишка, — часто думал о советнике Ирсубай и боялся своих же мыслей, — разве трава может указывать, как расти дереву, разве джейран говорит, куда лететь стреле?!»

Арачын не уважал старших, не прислушивался к их мнению, напротив, заставлял мудрых делать то, что желает его безрассудство. Ирсубай печалился из-за этого, но повиновался. Ибо неповиновение сотнику Яростных сулило скорую смерть.

Ирсубай обгрызал баранью лопатку, наблюдая, как извивается гибкая молодая рабыня. Она танцевала перед очагом, и пламя ложилось красными сполохами на прекрасное тело. О... если бы не очередная глупость, устроенная его советником, Ирсубай насладился бы этим телом сегодняшней ночью. Темник почувствовал, как начавшая пробуждаться страсть медленно превращается в ярость. Сопливый дурак! Что он о себе возомнил? Разве возможно нарушать обычаи, данные предками? Разве можно нарушать закон гостеприимства? Гость, с которым вкусил пищу, неприкосновенен. Так было всегда. Ирсубай хлопнул в ладоши, и рабыня выскользнула из шатра.

— Разве тебе не нравится, как она танцует? — усмехнулся Арачын.

Темник промолчал. Пусть сосунок думает, что Ирсубай всего лишь старик, потерявший силу, которого уже не волнуют прелести танцовщиц. Пусть недооценивает его. Так будет легче свести счеты с молокососом... И с его покровителем. Ирсубай ходил в походы, когда Арачын едва доставал макушкой до брюха коня... Разве Ирсубай не заслуживает уважения?!

— Достопочтенный Арачын, — выдавил улыбку темник, — верно, не видел настоящих танцовщиц. Разве сравнятся с их искусством выкрутасы этой девчонки?

Напротив сидели Полянский князь и его слуга, который переводил слова темника. Слуга подобострастно смеялся, кивал и всячески старался угодить. Ирсубай знал эту породу людей. Они готовы ползать на брюхе ради мелкой подачки, а потом, не задумываясь, воткнут тебе нож в спину. Но Арачыну, похоже, льстило, что перед ним пресмыкаются. Сопляк толком не испил власти, он стал сотником Яростных всего лишь четыре травы назад и все еще кичится своим могуществом...

* * *

Истома с Ловкачом сидели на мягких войлоках, пили кумыс и вели нескончаемую беседу. Сквозь завывания ветра слышались пьяные вопли пирующих.

— Легка ли была твоя дорога, — вопрошал Арачын, — не страдали ли кони от бескормицы?

Истома таращился на ближника, ожидая, пока тот переведет.

— Скажи по-ихнему, что боги благоволили мне. Ловкач маслено улыбался и тараторил:

— Бескрайнее Синее Небо благоволило великому князю. Это потому, что милость величайшего из всех беков была с ним.

На просторном блюде лежала баранья голова, убранная ароматными травами. Арачын отрезал кусок и подал Истоме:

— Ты голова своему войску, потому тебе вкушать первому.

— Князь благодарит за оказанную честь, мой господин говорит, что величайшее благо оказаться под рукой такого могучего полководца, как ты.

Арачын благожелательно засмеялся:

— Ты ошибся, толмач. Я всего лишь советник величайшего полководца. Я длань великого и могущественного Ирсубая, мудростью подобного змее, а быстротой джейрану. Войска, находящиеся под его рукой, непобедимы, а воины счастливы. Ибо счастлив воин, повергающий врага во прах.

Ирсубай поморщился, он знал цену пустым восхвалениям. Толмач, видно, решив, что темник гневается, побледнел и принялся рассыпать лесть. Голос слуги заметно дрожал:

— О... Да простит мое невежество великий полководец! Князь говорил о тебе, а с моего неразумного языка сорвалась непростительная глупость... Всем известно, что Ирсубай — меч, разящий без устали, что рати игл бесчисленны, как бесчисленны стада Величайшего бека. Счастье оказаться под твоей рукой, счастье целовать стремя твоего коня...

Арачын снова засмеялся, но на сей раз недобро:

— Видно, у князя некудышный толмач, если он путается в словах.

— Т-толмач погиб в походе, — проблеял ближник, — я в-воин.

— Ах так... — скривился сотник. — Тогда тебе следует работать не языком, а мечом.

Отодвинув полог, в шатер вошел один из охранников. Воин поклонился и, приблизившись к Арачыну, зашептал на ухо. Лицо сотника оставалось бесстрастным и лишь на миг в глазах вспыхнули злые огоньки. Арачын кивнул, и воин удалился.

— И твой князь, верно, тоже воин? — сощурился сотник из Яростных. — А что главное для воина? Спроси у своего князя.

Толмач затараторил, переводя слова сотника.

— Что же твой князь медлит с ответом? — презрительно рассмеялся Арачын. — Что ж, если он не знает, и скажу. Верность!

Внезапно повисла гнетущая тишина — вопли тысяч глоток разом стихли, и стало слышно, как по жухлой траве шуршит дождь.

— Верность, — повторил Арачын, — запомни это, раб.

В следующее мгновенье сотник издал боевой клич «кругх-кругх», и в шатер ворвались четверо рослых воинов. Они повалили Ловкача и Истому и связали им руки за спиной. Арачын приказал поставить пленников на ноги и выпроводить из шатра.

Повсюду валялись трупы воинов с перерезанным горлом, а те немногие, что остались в живых, были привязаны спинами друг к другу, веревки раздирали рты, будто удила. На холме пылал сигнальный костер — вестник смерти. По этому знаку хазары разом накинулись на ничего не подозревающих дружинников.

— Предатель недостоин быть слугой, — проговорил сотник, — предатель может быть только рабом. Тот, кто однажды предал, предаст и в другой раз.

Толмач застонал и упал на колени:

— Я остался со своим господином, я не предавал его, за что же меня наказывать?

Сотник с любопытством взглянул на хитреца:

— В твоих словах есть смысл...

Ирсубай выбрался из шатра и хмуро осмотрелся. Настоящая бойня! Он подошел к Арачыну, перешагнув через мертвого парня, удивленно глядящего в небо, и тихо произнес:

— Мы нарушили закон гостеприимства, боги этого не одобрят.

— Прикажи шаманам, чтобы разожгли священные костры и провели моление, — без всякой почтительности сказал сотник, — да пусть не скупятся на жертвы.

Ирсубай сгорбился и ушел в ночь исполнять приказ своего советника.

Часть III

ОТКУДА ВЗЯЛИСЬ ЦЫГАНЕ

Глава 1,

в которой повествуется об одном странном событии и о некоторых его последствиях

Конец лета Года Смуты. Куяб

— Ить, прицепился, цепень бычий! — плюнул с досады Радож. — Нас зачем послали? Чтоб прознать, кто они и откудова. А тебе забава одна. Воевода примчится — шкуру спустит. Уймись, Кудряш, добром прошу!

Копья колыхались — десять дружинников, стоящих полукругом, уже похохатывали.

— А я че? — обиделся Кудряш. — Я спужал их, что ли?! То ж косолапый, а не я!

— Да ты ж его, паразит, с собой зачем притащил, ты ж его нарочно и притащил!

Кудряш насупился, но в глазах плясали озорные искорки:

— Да я ж косолапого для боевого усиления взял! Нет вины на мне, батьку!

— Молчи лучше, — прошипел Радож и крикнул, обращаясь к пришельцам: — Эй, кто у вас главный?

Посреди стойбища возвышалась живая гора на ногах-бревнах, вислоухая, с хвостом, растущим прямо из морды. На горе стояла небольшая башенка. Из башенки высунулся сухонький старикашка.

— Мы люди просветленные, — промямлил он, жутко коверкая слова, — по свету ходим и про чудеса, кои Сидхарта творит, всем рассказываем! — И тут же юркнул обратно.

Просветленные люди были облика нездешнего. Лицом смуглы, курчавы и длинноволосы. Вместо привычной одежды — полотнища с вырезами для рук. Странники что-то бормотали и таращились на огромного медведя, сидящего на цепи, конец которой держал Кудряш. Дружинник то и дело дергал за цепь, отчего зверюга нехотя поднималась на задние лапы, рычала и вновь принимала естественную позу.

Кудряш как бы случайно обронил цепь и заорал так, что ворона, сидевшая на березе, с карканьем покинула наблюдательный пост.

— От беда-то! — гремел Кудряш. — Порвет косолапый странников, ей-ей порвет!

Дружинники хохотали, отпуская благожелательные реплики. Срывал глотку Радож. Кудряш делал невинные очи и отнекивался от обвинений.

От всего этого бедлама в стане пришельцев, разбитом близ Куяба, происходили серьезные волнения. Стреноженные кони шарахались и ржали. Кричали младенцы и женщины, пытающиеся их урезонить. То и дело мужики начинали о чем-то горячо спорить, хватались за ножи... Наверное, речь шла о том, стоит ли задерживаться в сем гиблом месте. Невиданная живая гора трясла головой-валуном и трубила. Башенка, укрепленная на спине гиганта, ходила ходуном. Из нее высовывался старичок, испускал протяжный и звонкий клич, хитроумно складывал пальцы. Животина тут же успокаивалась, но ненадолго.

Медведь, гремя цепью, некоторое время топтался, не понимая, чего же от него хотят, а когда Кудряш незаметно хлопнул в ладоши, встал на задние лапы и принялся плясать.

— Вот чудо-то, — заорал Кудряш, — аркуда милует пришельцев! Перунова воля! Значит, нам от них польза выйдет!

Дружинники ржали и улюлюкали.

Медведь, принимая возгласы за одобрение, несколько раз мотнул головой, что должно было означать поклон, раскинул лапы и зарычал, приглашая желающих побороться.

— Скоморох ты, — прорычал Радож, — дурь-то из тебя пора повыколачивать!

— Тю, — воскликнул Кудряш, скалясь во всю конопатую рожу, — уж не ты ли повыколачиваешь, дедуля!

— Да не, внучек, — в тон ответил Радож, — где уж мне, беззубому. Найдется кому...

По дороге, ведущей от Куябских ворот, пылил всадник. За ним едва поспевала рыжая собачонка.

* * *

Степан осадил жеребца, спешился, бросил повод дружиннику.

— Заняться нечем? Простого дела исполнить не можете?! Кто медведя притащил? — Белбородко разразился замысловатой бранью.

Собачка по кличке Лисок затормозила подле, грозно зарычала, намереваясь цапнуть кого-нибудь за ногу.

— Сидеть!

Песик заворчал, обиженно взглянул на хозяина, но подчинился.

Все знали, что с Белбородко, когда он в дурном расположении, лучше не связываться. А настроение у Степана было хуже некуда.

Дружина воинского вождя Истомы покинула Куяб, бросив славян на произвол судьбы. Поговаривали, что Истома ушел к злейшим врагам — хазарам. И еще поговаривали, что хазары собираются опустошить Полянские земли. Из всей рати осталось сотни две — воины, что пошли за тиуном Истомы Любомиром. Но двумя сотнями не остановишь нашествия тысяч!

Степан несколько дней объезжал родовые селения полян. Но роды после Истомовых поборов уже никому не верили и сынов в новую дружину отдавали неохотно. В Куяб Белбородко вернулся злой, как собака.

Из башенки, укрепленной на живой горе, высунулся старичок, сухонькой рукой указал на Кудряша и прошамкал:

— Это он зверя привел!

Степан почернел, надвинулся на парня:

— В поруб захотел, Кудряш?

— За что-о?!

В следующий момент Кудряш очутился на земле. Рука кметя сама собой потянулась за голенище — к засапожному ножу. Захлебываясь лаем, Лисок бросился на защиту хозяина. Вцепился в руку Кудряшу. Тот взвыл:

— Да убери ты репей этот, батька!..

— К ноге! — приказал Степан.

Лисок с сожалением выпустил Кудряшово запястье и подбежал к хозяину.

— Тяжела длань у тебя, воевода, — потирая челюсть, поднялся Кудряш. Любому другому он не спустил бы обиды, но не Степану, про которого говорили, что ярость его от самого Перуна, потому как он — Перунов посланец. Да и к ножу Кудряш потянулся лишь по привычке, не обнажил бы нож против ведуна.

За время, которое Степан провел в Куябе, он сделался начальником левого крыла войска. Начальником же правого крыла был Алатор — друг Степана. Пока все войско состояло из двух сотен, поэтому Белбородко правильнее было бы называть сотником, а не воеводой.

— Еще вопросы имеются?

— Уведу медведя, не ярись, — обиженно бурчал Кудряш, — я ж как лучше хотел.

Желая выполнить обещанное, Кудряш подошел к медведю и попытался ухватить цепь. Но косолапый, видно, решил, что с ним хотят побороться, и сграбастал Кудряша, принялся раскачиваться и рычать. Парень насилу вырвался:

— Ошалел?

Мишка обеими лапами ударил себя в грудь и стал приплясывать. Потом опять раскрыл объятья, зарычал, приглашая меряться силами.

Степан немного оттаял.

«Это ж надо, — подумал он, — как обстоятельства меняют человека. Жил себе спокойно в стольном граде Питере, работал колдуном-экстрасенсом, был человеком уравновешенным и почти интеллигентным. А сюда попал — сержант сержантом. Хоть то отрадно, что глотку деру по делу — ради искоренения анархических настроений».

Радож хрипло засмеялся:

— Ты где взял аркуду-то, дите малое, у скоморохов на меч выменял?

— Гридя выменял, — хмуро ответил Кудряш, — пес его знает на что...

Радож подозрительно сощурился:

— И что, прямо так тебе и отдал?

— Это ведь я перед Любомиром за парня слово замолвил, когда тот в Куябе появился. Батька Любомир его в отроки определил...

— Стало быть, должок возвернул?

— Ага, — подтвердил Кудряш. Десятник аж присвистнул:

— Ну, хлопцы, понаворотите вы делов!

Степан посмотрел на дружинников — те ухмылялись, но никто не желал встречаться с ним взглядом. Зато пришельцы таращились на Белбородко почище, чем на медведя.

«Зря я врезал Кудряшу, — подумал Степан, — не дело это подчиненных бить, хоть они того порой и заслуживают. От этого авторитет руководителя падает. Придется восстанавливать авторитет».

— Ну что, Кудряш, — более-менее дружелюбно проговорил Степан, — значит, пускай медведь так с цепью и бегает, народ пужает? Правильно я понимаю?

Парень вспыхнул, вырвал из рук дружинника копье и пошел на медведя. Степан перехватил древко:

— Медведь-то в чем провинился? — Белбородко снял перевязь с мечом, отдал Кудряшу: — Подержи.

— Не надо, сотник, — дружинник чуть не плакал со стыда, — сам заварил, сам и расхлебаю.

«Проняло парня, впредь десять раз извилинами пошевелит, прежде чем учудить чего-нибудь эдакое. И вообще надо заняться дисциплиной в дружинных рядах, а то прямо махновщина».

Лисок тревожно залаял. Белбородко подумал, что неплохо бы поручить любимца кому-нибудь из кметей. А то бросится его выручать, медведь мокрого места не оставит. Степан подозвал сыскача.

— Извини, братец, — прошептал на ухо любимцу Степан, — придется тебя на поводок посадить.

Шею собачки опоясывал ремешок, на котором болталось железное кольцо. Белбородко вытащил из-за пояса плотно свернутую веревку, продел в кольцо и завязал узел.

— Эй, Кудряш, — усмехаясь, проговорил Степан, — пригляди-ка, ежели, конечно, не боишься.

Кметь потер укушенную руку, ухмыльнулся:

— Ить, свирепая шавка, ан делать нечего... Кого другого до смерти закусает!

* * *

«А если бросится? — Белбородко медленно подошел к зверю, остановился шагах в пяти. — Да нет, не должен, ручной вроде».

Это в детских сказках медведь — животное неповоротливое и безобидное, на деле же — один из опаснейших хищников, проворный и хитрый. Так что для опасений основания имелись.

Степан бросил взгляд на стоящих гурьбой пришельцев.

— Кто главный? — крикнул Белбородко, сам того не зная, повторив вопрос Радожа.

Из башенки высунулся старичок и затараторил:

— Мы люди просветленные, по свету ходим и про чудеса всякие рассказываем...

— Откуда явились? — оборвал Степан.

— Из страны Синд[11] мы!

«Точно, цыгане, вернее, их предки, — обрадовался Белбородко, — то-то смотрю, облик до боли знакомый, только цветастых рубах не хватает. Вот вы мне, голубчики, и поможете...»[12]

Белбородко прекрасно понимал, что супротив медведя ему, безоружному, не сдюжить, хоть и силушкой бог не обидел, и сноровкой. Хотя бы какая силища — раздавит, и вся недолга. Косолапый рахитом не страдал — килограммов под двести пятьдесят, не меньше.

Лисок так и рвался с поводка, заливаясь лаем. «Хорошо, что привязал, — отметил Степан, — не то, ей-ей, задрал бы его мишка».

Рогатиной или мечом топтыгу, конечно, угомонить можно, только доблести в том немного. Медведь ручной, дрессированный, жаль душу звериную губить. Да и дружине какой урок, ежели Степан аркуду прикончит? Батька-командир в очередной раз лихость явил? Так лихости этой у каждого воя через край, лихость в сей смутный век — самое обыкновенное дело. Командир-то не мышцами — головой работать должен. И дружинник должен хитростью врага брать, а не дурным напором.

Мишка раззадорился на славу: топотал, скалил зубы, рычал, размахивал лапами — работал на публику.

До того, как попасть к Гриде, а потом к Кудряшу, косолапый ходил по ярмаркам со скоморохами, смешил люд. Кабы знать, как прежний хозяин управлялся с ним, можно было бы и изобразить смертельную схватку. Пошептал вовремя на ухо заветные слова, медведь на лопатки и лег.

Белбородко тех заветных слов не знал. Но они были и не нужны...

— Эй, ромалы, радуйтесь! — весело крикнул Степан. — Хочу, чтобы вы пели и плясали, чтобы почтили наших богов. Мы разрешаем вам остаться!

Старичок перевел остальным. Гурьба загомонила, сильно жестикулируя.

Медведь повернулся к цыганам и поклонился.

— Есть страдание, есть избавление от страданий, — залопотал старичок, — я, гуру Вишвамитра, пришел к вам со своими учениками и детьми своих учеников, чтобы направить на путь избавления!

Медведь почему-то зарычал, и толпа шарахнулась назад.

— Ты бы, гуру, не тянул, устроил бы праздник, как тебя просят, — усмехнулся Степан, — а то я за топтыгина не ручаюсь. Зверь дюже свирепый...

Старичок помрачнел, перевел остальным. Те тоже спали с лица.

— Учение Будды говорит, что страдание происходит от страстей, и мы пустились в странствие, чтобы обуздать страсти, нас обуревающие. А разве сможем мы обуздать страсти, если будем петь и плясать?

Ну что ты будешь делать! Страсти они обуздывают... Что-то не больно похожи на святых дервишей — ишь бабы как на молодцов-дружинников заглядываются, одна так даже зарделась от тайных мыслей. Мужики ревнуют, глазюками так и сверкают! Дети мурзатые бегают. Табор табором...

— Для того чтобы обуздать страсти, — проговорил Степан, — сперва надо их познать. Тот, кто не имеет мужества встретиться с ними лицом к лицу, никогда не достигнет нирваны. Вспомни судьбу Сидхарты, Вишвамитра!

— О, ты мудрее меня! — воскликнул гуру. — Твои слова наполнены высшим смыслом.

Он что-то затараторил, обращаясь к своим.

Ударили бубны, зазвенели монисты, появились факиры, выпускающие пламя изо рта, акробаты, изгибающиеся так, будто у них нет позвоночника. Заклинатель змей задудел на свирели, и из глиняного сосуда медленно поднялась зловещего вида кобра, застыла, уставившись на повелителя.

Медведь ошалело поглядел на представление, все еще топчась на задних лапах и размахивая передними, потом протяжно зевнул, улегся на землю и отвернулся. Степан подобрал цепь и потрепал зверя за ухом. Медведь заурчал, как кот.

— Ну что, Михайло Потапыч, пришлось уступить сцену, затмили тебя? — И обратился к дружинникам: — Победа, доставшаяся без крови, в два раза ценнее. Искандер двурогий, про которого я рассказывал, — тут Белбородко соврал, слова принадлежали другому полководцу, жившему на две тысячи лет позже Александра Македонского, — говорил, что надо побеждать не числом, а умением. Это значит — не силой, а хитростью и воинской сноровкой. — Степан подозвал Кудряша и отдал ему цепь.

Дружинники выглядели удивленными и разочарованными.

— Э-эх, — вздохнул Радож, — не возьму я в толк, что ты за человек, Степан. В битве у Дубровки[13] чисто берсерк кровью вражьей изгваздался, а нынче — смех сказать, медведя пожалел.

«Намаюсь я с вами, ребята, — покачал головой Степан, — ей-ей, намаюсь».

Он приказал выделить табору место близ Куяба, сел на коня и поскакал в город. Лисок трусил у стремени. Пес то и дело посматривал на хозяина, силясь понять, что бы такое сделать, чтобы к тому вернулось доброе настроение. Но хозяин не обращал внимания на него.

Степан и правда забыл о питомце. Дел было невпроворот. Если слухи верны (а злые слухи, в отличие от добрых, почему-то всегда оказываются верными), времени до прихода хазар совсем мало, по местным меркам, разумеется. У славян в запасе не более года. И за этот год надо сколотить боеспособное войско, укрепить Куяб.

Выпущенная стрела расшибется о камень.

* * *

Десятью днями позже

Утро выдалось холодным и хмурым, словно на дворе не середина лета, а затянутый тучами сентябрь. Сквозь волоковое оконце в избу залезал студеный воздух. Белбородко поежился, представив, что сейчас придется выбираться на улицу, — время, как сказал классик, не ждет. Слезать с набитой гусиным пером перины страшно не хотелось. Тем более не хотелось, что рядом мирно посапывала разомлевшая от любви Марфуша, румяная, словно только что выхваченный из печи калач.

Белбородко осторожно, чтобы не разбудить, попытался вытащить из-под Марфушиной головы руку. Девушка разулыбалась во сне, зачмокала губами и... проснулась. Мягкие руки тут же оплели Степанову шею, алый роток приоткрылся, Марфуша притянула Степана к себе...

— Ведун мой, кудесник, — шептала она, разгораясь.

В общем, встать с первыми петухами не удалось. Ошибся классик — время еще как ждет.

...Они долго лежали, прижавшись друг к другу. Степан слышал, как бешено колотится сердце девушки. Он запустил руку в ее волосы, взъерошил. Поцеловал чуть вздернутый носик.

А ведь этой девчушки могло и не быть в его жизни. И ее могло бы уже не быть... Белбородко вздрогнул от внезапно нахлынувших воспоминаний. Марфуша посильнее прижалась к нему:

— Зяблик ты у меня.

— Теперь точно не замерзну.

Степан подумал, что ему страшно повезло, и вынырнул из дремы. А не окажись тогда разъезд рядом с Филипповым двором... Он отогнал прочь тревожную думку. Значит, должен был, раз оказался! Ничто просто так в этом мире не делается.

* * *

Когда Белбородко наконец выбрался на свет божий, было уже близко к полудню. На дворе томился от безделья Гридя, жевал цветок-ромашку да при случае щипал челядинок, хлопотавших по хозяйству. Челядинки визжали и бросали на Гридю двусмысленные взгляды.

Степан подошел к парню:

— Ну?

— Все, как велел, батька.

— Кузнецов созвал? Гридя приосанился:

— Ить, не стоял бы перед тобой, батька. Ждут тебя на посаде, где кузня Вихраста, почитай, с самой росы.

— Ясно, на посаде, — проворчал Степан, — кто их в детинец пустит...

Гридя ухмыльнулся:

— Дык, на то и детинец, чтобы для дружины... Гридя рассуждал вполне здраво... для своих лет. Но беда-то в том, что все здесь так рассуждают, а не только безусый молодняк. Дружина в детинце сидит, а люд — по селениям, вроде Дубровки, ховается или на посаде. Каждый род — сам за себя. Посадские-то вроде под дружинной защитой, а тоже — брошенки. Ежели враг серьезный нагрянет, то детинец всех не вместит, а коли и вместит, то долгой осады не выдержать в нем — припасов лишь на дружину.

Вроде и Правда общая, и язык один, а как чужие друг другу. Каждый сам за себя. Родами живут, родами, а не единым племенем.

Но ничего этого Степан не сказал, потому что не с отроком Гридей такие дела обсуждать надо — с Любомиром. За ним сила. И с Алатором, потому как ежели с чем согласится, то и других согласиться заставит. Даже без угроз заставит, одним своим внешним видом... Вот вечерком соберутся, пивка (по-местному — медовухи) попьют и за жизнь древнеславянскую погутарят. Прямо как в старо-будущие времена, из которых Степан явился.

— Ты Угрима позвал?

Гридя замялся:

— Чуек позвал. Токмо не придет он...

— Почему сам не поехал в Дубровку, как я тебе сказал? — нахмурился Степан.

Гридя насупился:

— Дык, Чуек подмогнул...

Судя по тому, как парень отводил взгляд и потихоньку пятился, совесть у него была не чиста.

— Чуек, значит? А ну выкладывай!

По двору с достоинством прошествовал дородный гусак, презрительно посмотрел на Гридю и отвернулся. Гридя со злорадством подумал, что скоро этому гусаку обязательно свернут шею, ишь жирный какой. Может, даже сегодня и свернут — вроде батька Степан решил с батьками Любомиром и Алатором вечерком посидеть, медовухи попить. Девка дворовая Рыжава давеча на сеновале разоткровенничалась...

Но ему-то, Гриде, тоже шею свернут, ей-ей, свернут за дела его. И не вечером, а прям сейчас. К подобным жизненным ситуациям бедовик Гридя был весьма восприимчив.

— Я это, не хотел я, батька... То ж Вишвамитра... Ить, татьба ему по вкусу пришлась, видать, страсти познает... Мы у них это, как его... ну, честным торгом гору живую выменяли, а они, проклятые, в Дубровку отправились... Вот Угрим таперича их по лесам и отлавливает с ватажкой, чтобы, значит, к порядку призвать...

— Та-а-ак... — с угрозой протянул Белбородко. — Давай все по порядку, хлопче.

И Гридя рассказал, почему Угрим не пришел. В подробностях, стервец, рассказал. Особенно подробно — про «честный торг».

Глава 2,

написанная со слов Гриди, в которой повествуется о «честном торге»

Табор стоял на отшибе — до ближайшей избы версты две. В чужие дела пришельцы не лезли, зла никому не чинили, потому и их не трогали — пусть живут своим родом, может, и сгодятся на что. Тем более, ежели хазары и впрямь полезут, каждая пара рук на вес золота будет. Да и сейчас от странников польза была немалая — коней они знатно врачевали. За это свое умение от Гриди со товарищи и претерпели.

Пришельцы-то посадским не досаждали, а вот посадские...

То и дело наезжали хмельные гуляки из местных. Пели, плясали, устраивали игрища. Пришельцы оказались людьми веселыми, к драке и хмельному меду дюже охочими.

Прежде чем в гульбище пускаться, они собирались перед своим вожаком Вишвамитрой и с серьезными лицами выслушивали длинную речь, кивали... Вишвамитра говорил в том смысле, что гульбище организуется не просто так, а ради Сидхарты, чтобы страсти постичь, а потом (на трезвую голову) эти страсти искоренить.

Славяне таких хитросплетений не понимали, но относились терпимо. Благо, пока Вишвамитра толкал речь, никто им медовуху кушать не запрещал и девок синдских, кои по несознательности своей речи вожака слушать не желали, приголубливать тоже никто не запрещал.

Вообще-то вожак был с придурью — в самый разгар потешной борьбы, или когда метали ножи на точность, а призом была местная красавица, или же когда наездники на конях состязались, то есть в самый неподходящий момент, мог вдруг взвыть надсадно «О-о-м-м-м...», да так, что сердце опускалось. Разок его даже поколотили, но от того он только выть громче стал. А с медовухи деда крючило и вовсе по-серьезному. В буйство непростительное впадал. Сперва мудростью чванился, потом принимался орать что-то на своем языке, ворочать глазюками и в ножи кидаться... Не единожды приходилось вязать его и в воду днепровскую макать (благо река недалече), чтобы опамятовался.

* * *

Дело шло к ночи. Воздух был пьян от трав, да и хлопцы нетрезвы. Потому как Гридя успел проставиться по поводу зачисления в отроки.

Ватага пробралась овражком поближе к табору и залегла в высокую траву — наблюдать за стойбищем. Ждали, когда табор угомонится, доглядывали, где Вишвамитра ночевать соберется.

На Гриде и Кудряше были надеты брони, на поясе у каждого — меч, ноги — в сапожках. Брони исключительно для солидности, а не для боевых надобностей. Чуек выглядел бедным родственником: холщовая рубаха, да порты, да лапти. Может, оттого, что завидовал Гриде, а может, оттого, что блохи его кусали, Чуек недовольно сопел и вертелся. И морда у Чуйка была дюже грустной.

Живая гора недвижимо стояла в круге костров — похоже, спала. Пришельцы мало-помалу располагались кто у костра, кто под кибиткой. Погуляли они на славу. Да что погуляли — перепились вусмерть. Недаром Кудряш решил именно сегодня к странникам наведаться — прознал, что к ним заявится Харя, купчишка, до гульбища охочий.

Живая гора вдруг замотала головой, но вскоре успокоилась — видно, приснилось что-то.

— От кабанище! — высунулся Чуек. — Такого укормить — всем родом горбатиться!

— Укормить ништо, — со всей возможной солидностью прошептал Гридя, — токмо бы дерьмищем не завалил...

Вишвамитра уселся на колени шагах в двадцати от животины и замер.

— Чего это он?! — удивился Гридя.

Неимоверных размеров берестяная фляга с медовухой в надцатый раз пошла по рукам. Тащить флягу до места назначения было бы делом весьма хлопотным, если бы не придумка Гриди — парень обернул емкость крест-накрест веревкой, затянул узел, а оставшиеся концы сплел и перекинул через плечо.

— А пес его знает, — философски ответил Кудряш. Они выждали еще часа три, пока совсем не стемнело. В фляге осталось, дай бог, треть.

— Ну, хлопче, пора! — сказал Кудряш. Чуек заерзал:

— Я это, чего сказать хочу, уж здоров он больно, не потоптал бы!

— Неча тута! — разозлился Кудряш. — Раз пришли, знамо дело, должны задуманное исполнить. — И вновь приложился к медовухе.

Язык Кудряша сильно заплетался, а душа жаждала праздника. Вместо шепота, которым надлежало разговаривать в засаде, громыхнул солидный бас. Забрехали собачки. Из-под кибитки, пошатываясь, вылез мужик, поскреб пузо, шикнул на псов. Что-то недовольно крикнула женщина. Мужик захохотал и полез обратно. Под телегой ойкнуло, задышало, застонало... Вскоре табор затих.

— Ч-ш-ш!.. — прошипел Кудряш, грозя пальцем неизвестно кому. — Неча... Доспели пришельцы. Таперича им корову за аргамака можно выдать, а не токмо одра твоего. Ты, Чуек, давай обратно в овражек и дуй к леску за одром. Токмо посмотри, чтобы копыта ладно были обмотаны, проверь, чтобы тряпье не слезло, тихо чтоб привел.

— Ить, с понятием мы... — осклабился Чуек.

— И под хвостом проверь, чтобы затычка не вылетела, — в тон старшему дал наказ Гридя, — а то пердеть начнет, сдуется, как лягуха.

— Ты батьку свово поучи чад стругать...

Чуек икнул, приложился к фляге и пополз к оврагу — выполнять поручение.

Недалеко от табора произрастал лесок. В нем и стоял коняга, к которому направлялся хлопец. Направлялся путем окольным, не напрямки — ради скрытности. Хоть и дрыхнут пришельцы, а наглеть не надо — целее будешь.

Одр был привязан к березе. Завидев Чуйка, он радостно заржал.

— Цыть, кляча, — ткнул кулаком Чуек, — побалуй у меня! Жри и молчи, не то на колбасу пойдешь! — Конь все понял и захрупал — на морду была надета сума, набитая овсом.

На первый взгляд коняга был вовсе не плох — сытый, холеный; хвост и грива расчесаны; нервно перебирает ногами, словно застоялся и только и ждет, чтобы пуститься вскачь.

Лет десять назад он, может, и был молодым и горячим.

Надули одра хлопцы через отхожее место при помощи тростинки, да место это соломой, обмазанной глиной, заткнули. Настоем на буйных травах напоили коника, вот он и выглядит важно. Ежели к шкуре и зубам не приглядываться.

Дождавшись, пока луна нырнет за тучу, Чуек привел коня к Кудряшу с Гридей. Кметь тяжело поднялся (еще бы, фляга-то почти опустела), взгромоздился в седло.

— Ты это, Гридя, — заворочал языком Кудряш, — поведешь его, токмо тихонечко, чтоб не издох по дороге.

— Може, одру хлебнуть дать, — предложил Гридя, — а то, боюсь, не сдюжит. Там вроде на дне плехается.

Кудряш кивнул и зачем-то приложил палец к губам:

— Только ч-ш-ш...

Одру медовуха понравилась — высосал все, что осталось. Коняга повеселел, взбрыкнул, заржал, даже попытался встать на дыбы.

— Затычку проверил? — поинтересовался Гридя.

— Крепко сидит, — заверил Чуек, — не боись.

И Гридя повел коника в табор. А Чуек от греха ретировался.

Вишвамитра спал сидя, причем с открытыми глазами. Пробудить деда оказалось непросто — пришлось несколько раз врезать по щекам, растереть уши и кончик носа. Ничего, очухался.

Кудряш сразу решил взять быка за рога:

— Сказывали, ты коней важно врачуешь?

Вишвамитра проспаться не успел — взгляд его был мутен, а голос блуждал, как трель пастушечьей дудки. Но старик подбоченился:

— Это так! Вишвамитра не поставит на ноги только мертвого коня.

— Захворал вот, — Кудряш хлопнул одра по боку так, что парнокопытное едва не грянулось оземь, — благородных кровей конь, из сечи лютой не единожды меня выносил. Мне этот конь как брат. Я за него чего хошь дам, только вылечи, — говорил Кудряш сурово, как и подобает воину.

Вишвамитра со значением покачал головой.

— Вишь ты, беда какая, — вдохновенно врал Кудряш, — водицы скакун мой попил дурной и занедужил. Сглазили ту водицу злыдни, так я думаю!

Вишвамитра солидно произнес:

— Полон мир зла!

И заплел пальцы в фигуру, значительно сложнее кукиша.

Кудряш положил свою лапу на щуплое плечо деда:

— Бона, гляди, и зубы пожелтели, и шкура облезла. Это у чистокровного аргамака-то, двухлетка...

Был бы Вишвамитра трезв, наверняка бы понял — коник вовсе не «захворал», кончается коник. А зубы у него желты да шкура местами облезла — то не от хвори, от естественного течения жизни.

— Сила живая из твоего скакуна уходит, — со знающим видом произнес Вишвамитра. — Вишвамитра дыры найдет и залатает, и скакун твой поправится. Как солнце взойдет, так обряд и сотворим.

— Не, не, — испугался Гридя, — до утра никак нельзя ждать. Витязю с первыми лучами в путь отправляться.

— Так и быть, — торжественно произнес гуру, — Вишвамитра приступит к врачеванию, не дожидаясь утра... За услугу мою что дашь?

Кудряш подмигнул Гриде — мол, смотри, как все ладно складывается.

— А чего надо?

Вишвамитра немного поразмыслил и выдал:

— Пять золотых гривен. Гридя аж присел:

— Да ты рехнулся, дед! Пять гривен! Совесть-то поимей.

— Нельзя добро «за так» делать, — спокойно объяснил Вишвамитра. — Не впрок будет. Гость куябский Харя меня сему научил. Очень мудрый человек!

Гридя было принялся рядиться, но, получив хороший тычок под ребра, такой, что даже сквозь брони прошибло, счел за благо заткнуться.

— Деньги немалые, — проговорил Кудряш.

— Немалые, — согласился Вишвамитра.

— А как залечишь мово скакуна боевого, ежели после твоей волшбы хужее ему станет, что тогда?..

— А чего ты хочешь?

Кудряш сделал вид, что сильно думает, даже шелом снял, чтобы почесать вихрастый затылок.

— Скакун у меня один, — наконец заявил он, — и живая гора у тебя одна. Ежели похужеет моему боевому другу, то отдашь живую гору. Так оно по Правде будет. А ежели вылечишь — гривны твои.

Вишвамитра согласился. Зря, ох, зря он пил медовуху...

Гуру уселся перед одром на колени, прикрыл веки и затянул «о-о-м-м-м...». Из-под кибитки с недовольным видом вылез кудлатый мужик. Кажется, тот самый, который давеча чесал пузо под луной. Мужик лупал глазами и удивленно глядел то на предводителя, то на двух латных воев. Плюнул, сказал что-то неласковое и полез обратно. Не спалось бедняге.

— Слышь, Кудряш, — прошептал Гридя, — а одер-то как завороженный, смотри — не шелохнется... Может, ну его к лешему, ведуна этого! Как бы беды какой не вышло.

Получив еще раз по ребрам, Гридя проникся оптимизмом.

— Затычку тащи, дура, — прошипел Кудряш, — пока дедок недоглядает. Случай какой!

Чуек постарался на славу. Соломка сидела мертво.

— Дрыном он ее, что ли, туда запихнул, — ворчал Гридя.

— Руку поглубже, поглубже просунь да ухвати ее покрепче, — шипел Кудряш, — снаружи-то, небось, не уцепишься.

Наконец Гридя с задачей справился. Запах от него шел... Одр от проделанной процедуры из ступора, в который его вогнал Вишвамитра, вышел, заржал и принялся портить воздух. Приятная округлость боков таяла на глазах.

Вишвамитра бормотал какие-то заклинания, молитвенно сложив руки; лицо гуру сияло неземным счастьем.

Когда одр сдулся окончательно, Кудряш рывком поставил Вишвамитру на ноги и зарычал:

— Ты чего, шутковать со мной удумал, коня загубил! Да я тебя... — Рука потянулась к мечу.

Гридя подыграл приятелю, повис на руке:

— Не надо, не надо, Кудряш, лучше гору живую забери, как договаривались!

Вишвамитра с грустным: видом обошел вокруг коня, поцокал, покачал головой.

— Да на что мне эта гора, — уже не тихарился, орал во всю силу легких Кудряш, — конь мне заместо брата был... Ежели бы не он, кости бы мои уже истлели, спасал меня... Зарублю!!!

Вишвамитра дождался, когда Кудряш устанет кричать, и невозмутимо заявил:

— Путник не знает, куда приведет его путь. Невмешательство — одна из добродетелей. Благодарю тебя, мудрый витязь, за науку!

Кудряш ошалело посмотрел на гуру:

— Ты чего плетешь, дед?!

— Вишвамитра не должен был помогать тебе, Вишвамитра заплатит за науку живой горой.

Так у славян появился слон, который, впрочем, не особенно им пригодился.

Глава 3,

в которой рассказывается о кузнецах и военном заказе

Пока Гридя разглагольствовал, они добрались до посада. Мужики, завидя Белбородко, степенно кланялись, девки смущенно улыбались, строили глазки. Степан мужикам отвечал, а девок демонстративно игнорировал — и так не дают прохода, а приветишь какую — хоть из града беги. Ведь местные-то как? Увлекут красавицу на сеновал, и ну пежить. Другое дело Белбородко — с чувством, с толком, с расстановкой; полночи прелестница охами да вздохами исходит...

В общем, из чувства самосохранения на дам Степан старался обращать как можно меньше внимания.

— Ну, что одра вы на слона выменяли, это я понял, — прятал улыбку в бородищу Степан, — а при чем тут Дубровка?

Гридя, заметив, что гроза миновала, повеселел:

— Вишь, батька, чего вышло-то — перебрал Чуек медовухи. Утром гульбу продолжил и перебрал. А когда Чуек переберет — сильно говорливый становится, не заткнешь. Вот и стал трепаться, как он странников облапошил, как одра подсунул, а вместо него гору живую взял. Народ слушал, дивился. Еще бы не дивиться! Ежели бы врал Чуек, побили бы, и вся недолга, а так — гора живая у Кудряшовой родни на подворье живет. Почитай весь Куяб видел... Значит, не блазнит парень, правду говорит.

— Постой, постой, — Степан попридержал Гридю, — как это — на подворье?

— А чего? Та же скотина.... И сено жрет, и траву... Даже репой не брезгует.

— Он же потопчет там всех?!

— Да ни-и, — ухмыльнулся Гридя, — тятька Кудряшовый мужик правильный, такого не потопчешь. Вишвамитра ему показал, как с горой управляться — чисто как с коровой, только вместо хворостины дрын посерьезней надобен. Ежели что не так, сразу дрыном промеж глаз... А ежели полезное чего гора сделает — репу послаще, да чтобы прямо из рук.

«Вообще-то даже не плохо, что хлопцы умыкнули слона, — подумал Степан. — Элефанта вполне можно использовать в военных целях. Одеть в брони, на ноги — железные башмаки, против «чеснока»; посадить на спину погонщика и двух-трех стрелков. Серьезное подспорье пехоте получится».

— Так и чего Чуек? — напомнил Белбородко.

— Я и говорю, — встрепенулся Гридя, — слушок по Куябу пополз...

— Ну а Дубровка-то при чем?!

— Дык, дошли до пришельцев те слухи...

— Ну?

— Дык, скупили всех одров полудохлых на куябском Торжке... И в Дубровку продали... Говорят, Вишвамитра на ведуна Дубровки Угрима морок напустил. Угрим за тех кляч жита немерено дал...

Степан не знал, плакать ему или смеяться. Это ж надо, Гридя с Кудряшом предков цыган блазнить научили!

— Слона-то как звать? — только и спросил Белбородко.

— Это, как его... — напрягся Гридя, — имя такое диковинное, вроде как не имя, а брань срамная... А, вспомнил — Рабиндранатом кличут.

* * *

Кузнецы уже истомились их ждать. Вернее, двое истомились, третий — небольшого роста плотный мужик с рыжей бородищей и такой же рыжей шевелюрой — был занят ковлей. Хозяин кузни, звали его Вихраст, держал длинными щипцами раскаленную болванку, обозначал молоточком, куда надо шарахнуть. Молот, коим ворочал здоровенный парень по кличке Сычок (тоже рыжий), опускался аккурат в указанное место.

— Ты не дураком бей, а с душой, удар в уме прикидывай, не сосну валишь, — наставлял парня голубоглазый кузнец из скучающих, — запорешь, батька-то, небось, шкуру спустит.

Хлопец молчал.

— Ты молот-то как держишь, скрючился, ровно горбун, смотреть тошно... Спину-то, спину больше распрямляй, когда взмахиваешь... Сподручнее будет вниз обрушивать...

Хлопец отмалчивался, только пыхтеть начал.

— Ты не бычься, — «подбодрил» сынка Вихраст, — Василек дело говорит, он коваль знатный — старого на молодого перекует. За науку благодарить должен. До весны помахаешь, може, я тебя к тонким работам приставлю... Слухай, чего люди умные говорят!

— Да слухаю я, батя! — опустил молот хлопец.

— Ты зубы-то не показывай, молчи!

— Батя самому Перуну брони сковать может, доброго коваля он из тебя, хлопче, сделает, как пройдешь обряд посвящения в мужи, так из подмастерьев уйдешь, верно говорю, а, Вихраст?

— Поглядим, — буркнул Вихраст. — Бона Рябчик — юнак еще, а к тонкому делу допущен, потому — разумение в нем имеется и к старшим почтителен.

— Да когда я непочтителен был?.. — возмущенно шарахнул по заготовке Сычок.

— Цыть! Поговори у меня, сучье племя!

— Слушайся батьку!

Пот застил глаза молотобойца... Вихраст отер руки о кожаный видавший виды фартук, кликнул подмастерья:

— Эй, Рябчик, подь сюды... Перейми...

Степан невольно улыбнулся. Рябчик походил скорее на бычка-трехлетка, чем на рябчика. Ничего не поделаешь, уж ежели прилипло прозвище... Пока не пройдет обряд инициации, придется носить детское имя[14].

Подмастерье взял щипцы и молоточек, нацелился, застучал легонько.

— Лепо, — одобрил Вихраст и обратился к сынку: — А тож, как ты, Сычок, разуменья кузнечного не имел. Смотри, как выстукивает.

— Тю!.. — мрачно ответил молотобоец. И шарахнул в обозначенное место.

Степана Вихраст заметил уже давно, как не заметить, когда сотник и Гридя вошли в кузню. Но даже головы не повернул, видать, обижался на то, что ждать Белбородко себя заставил.

Наверное, решив, что достаточно подержал гостей «в дверях», Вихраст наконец подошел к Степану:

— А уж я думал — занедужил ты.

«Начальство не опаздывает, начальство задерживается, — подумал Степан, — кроме того, начальство не болеет, а поправляет здоровье».

В каком-то смысле он действительно был начальством. В Куябе с легкой руки Белбородко образовалось что-то вроде артели. Три кузни получили один на всех «государственный военный заказ». И весьма выгодный — Белбородко то и дело подкидывал идеи, которые кузнецы воплощали в металле. Идей было много, а кузнецов в Куябе мало, потому работали сообща, можно сказать, конвейерным методом — каждая кузня выполняла свою часть работы, а потом Степан осуществлял «отверточную сборку» изделия, вернее, не Степан, десять особо сметливых кметей под Степановым чутким руководством.

Вихраста Степан обучил азам слесарного искусства и ставил задачи рыжебородому кузнецу почти что на инженерном языке — с чертежом, нацарапанным на бересте, в котором даже размеры были прописаны. Правда, вместо привычных для инженера сантиметров и миллиметров использовались «ноготь» и «полногтя».

Но зато имелись эталонные образцы длины, выкованные по заказу Белбородко все тем же Вихрастом. Кроме того, Вихраст выковал три стальные пластины (по одной для каждой из кузней), нанес на них деления. На изготовлении линеек настоял Белбородко. Вихраст переводил Степанову задачу другим кузнецам в понятных им терминах: «Присобачь енту коряжину к ентой хреновине да шарахни легонечко...» Старшой на то и старшой — должен говорить со всяким на его языке.

— Здорово, Вихраст, — сказал Белбородко.

— И ты здоров будь, — неспешно огладил бородищу кузнец, — мы уж думали, расходиться пора.

Степан повинился:

— Замешкался, мужики. Сам не знаю, как вышло. Рыжий немного оттаял, усмехнулся:

— Знамо как — девка не отпустила...

— Да одна ли? — показал зубы Василек — кузнец, стоящий позади Вихраста. Глаза у Василька были голубые, потому и прозвище у парня было цветковое. — Ядрен у тя корень, Степан!

— Спасибо на добром слове.

Вихрастов пацан скалился, с интересом поглядывая на Степана. Опустит молот — посмотрит, ухмыльнется. Занесет молот — посмотрит, ухмыльнется... Батьке поведение сынка не понравилось:

— Вот я уши-то твои гадючие пообрываю, ишь баба любопытная...

— Да я ж, — удар молота, — чай, — взмах, — не глухой, — удар молота, — батя... — виновато проговорил хлопец.

— Опосля потолкуем...

Вся компания во главе с Вихрастом вышла во двор. Строжил кузнец сынка, пекся о моральном облике.

А на дворе было пасмурно, по небу гуляли хмурые тучи. Не задался денек.

— Сказывают, важно ты девок... это самое... — хмыкнул, но хмыкнул невесело, с затаенной обидой кузнец по имени Жеребяка и завернул узлом подкову, которую доселе преспокойно держал в руках. Жеребяка был парном видным — русые кудри, косая сажень в плечах, глаза карие, бесстыжие. До того, как появился Степан, слыл Жеребяка наипервейшей грозой девок. — Они это... как мухи на мед...

Степан скромно промолчал.

— Это оттого, что он слово петушиное знает, — заявил Василек, — скажет то слово — и все девки его...

Жеребяка вернул подкове первоначальный облик.

— Небось, приворот-траву в огне жжешь али другое снадобье?

Жеребяка смотрел с такой трогательной надеждой, что Степан невольно почувствовал себя графом Калиостро, сокрывшим от общества формулу любви. Промелькнула даже шальная мысль: не организовать ли кружок по практическому освоению Камасутры. Нет, с кружком надо повременить, не до просветительской деятельности сейчас.

— А ты в подмастерья к нему иди, — Василек словно угадал мысли Белбородко, — може, чему и выучишься.

— Девок портить много ума не надо, — проворчал Жеребяка.

Василек засмеялся:

— Видит собака молоко, да рыло коротко! Жеребяка насупился, задышал — видно, на больное наступили.

— Ты кого это собакой назвал, потрох свинячий?! От, я тебе дрыном-то, да по хребтине!

— Тю, дрыном, — расхохотался Василек, — да ты ж и с тросткой осиновой против деда безрукого не управишься!

— Гляди, Васька, кровью харкать будешь! Жеребяка стянул рубаху. Немного подумал, куда ее девать (на землю бросать — не по-хозяйски), и положил на поленницу. Поверх рубахи легла многострадальная подкова.

— Ты это, гляди, — ввернул Вихраст, — без рубахи-то душа вылететь могёт. Так только на смерть идут.

— Разберемся... — буркнул Жеребяка.

Василек разоблачаться не стал, даже ворота не рассупонил — показывал, что не считает Жеребяку опасным противником.

Жеребяка подошел к плетню и с натугой выдернул дрын, изготовился. (Хозяин плетня с интересом наблюдал за хлопцем и порче имущества не противился.)

Степан было дернулся разнимать, но Вихраст остановил — ништо, пущай выпустят пар.

— Ишь семя в голову шибануло, — разоблачаясь, усмехнулся Василек. — Сам напросился, давно поучить хотел, шоб девок чужих не лапал.

Василек выдернул дрын, примерился, крутанув в руке:

— Вот им тя и проучу...

— Кого это я лапал? — медленно пошел вокруг Василька Жеребяка, выискивая слабину в противнике. — Чего брешешь, Васька, сын песий!

Василек сделал выпад, метя Жеребяке в живот, но тот ловко увернулся, отбил дрын и обратным ходом попытался ударить нападавшего по ногам. Не вышло — Василек вовремя отскочил. Наткнулся спиной на поленницу, дрова посыпались.

— Пострелу помнишь?

Василек обрушил дрын сверху, но Жеребяка закрылся своим, едва не вышибив оружие из рук противника.

— То ж она от тебя сбежала, хлопче, — вполне оправдывая свое прозвище, заржал Жеребяка, — говорила, морковина у тя больно мелка!

После этих слов началась настоящая рубка. Колья мелькали, как вертолетные лопасти. По всему было видно — опыт у бойцов солидный. Никто понапрасну не рисковал, напролом не лез. Пару раз Жеребяка задел Василька — по предплечью и ребрам, но и тот не остался в долгу — под глазом ворога наливался здоровый синяк, и похоже, зубов у Жеребяки поубавилось.

— Надо бы растащить, — забеспокоился Степан, — а то не ровен час зашибутся...

«И кому я тогда свой заказ отдам?» — но это Степан не сказал, это Степан подумал.

Вихраст с азартом наблюдал за поединком и на Степановы слова не отреагировал.

— Ты ж башку ему не проломи, дурень, — заорал Вихраст, когда Василек едва не достал до Жеребякиной маковки. — Не то виру родичам за смерть платить будешь!

— Ништо, заплачу, — рассекал дрыном воздух, выделывал ногами редкостные коленца, стараясь достать противника, Василек, — чай, не голь перекатная, подыму виру-то. Даром, что ли, он рубаху стянул...

Жеребяка пятился, отбиваясь, как мог:

— Это мы еще поглядим, кто кому виру платить будет.

Жеребяка вдруг метнулся в ноги Васильку, по-хитрому крутанул дрыном и... Василек оказался на земле. Жеребяка вскочил, размахнулся...

— Стоять!!! — заорал Белбородко, бросаясь на кузнеца.

Жеребяка на мгновенье опешил. Этого вполне хватило, чтобы Василек перекатился бочком, качественно перекатился, не потеряв оружия. Изготовился.

Степан уклонился от опускающегося прямо на него дрына и впечатал «маваси-гири» в поддых Жеребяки. Любой другой после такого удара уже сидел бы на пятой точке и хватал ртом воздух. Любой другой, но не Жеребяка. Кряжистый, словно столетний дуб, кузнец чуть пошатнулся и разорвал дистанцию. Здоровый черт! Надо бить сильнее.

— Все, кончай бузу, — рявкнул Белбородко, следя за перемещениями обоих бойцов.

— Чего под горячую руку лезешь? — обиделся Жеребяка.

— Сами разберемся, — поддакнул Василек, — наше дело!

Как говаривал Зигмунд Фрейд, если дать людям предмет общей ненависти, они объединятся на почве общей любви. Таковым предметом стал Белбородко. Колья развернулись в его сторону.

Первым бросился Жеребяка, за ним попер Василек... Степан уклонялся от ударов, наносил ответные. Хлопцы умудрялись не только обрабатывать Степана, но и драться промеж собой. Учитывая промашку с Жеребякой, бил Степан «в полный рост».

— Ну что, — задушевно проговорил он, когда у обоих бойцов прыти поубавилось, — порчу на вас напустить? Это мы быстренько. — И, сделав морду кирпичом, загнусил: — Слово мое верное, нерушимое, в огне закаленное, водой омытое... Птицы в небесах, рыбы в морях, гады ползучие в травах высоких, налитых... Из тех трав соки уходят; птицы камнем к земле летят, рыбы в мережах прочных трепещутся...

Улучив момент, Белбородко выразительно взглянул на Гридю. Парнишка был сметлив, сообразил, что подмогнуть треба.

— Уймитесь, хлопцы, — завопил он, — он же заговор творит! Вы ж иссохнете, али какая зараза пристанет!

Вихраст степенно откашлялся в кулак, что означало призыв к порядку.

— Чего вы, хлопцы? Побузили, и ладно... Дело у нас.

Василек смачно плюнул и отшвырнул дрын. Жеребяка немного помешкал, но тоже решил, что для здоровья полезнее охолодиться, напялил рубаху и принялся выкручивать рога подкове.

— Видать, надобность случилась, раз позвал? — проговорил Вихраст. Рыжий кузнец заметно повеселел. Видать, драка Вихрасту пришлась по вкусу.

— Случилась.

Кузнец выжидательно молчал, из-под косматых бровей хитро посматривая на Белбородко.

— Что скажешь, Вихраст? Возьмешь работенку?

— Ить, дел невпроворот... страда... Кому серп выковать, кому борону ожелезить, да и брони ковать...

Обычная песня — цену набивает. Всякий раз Белбородко пятнами покрывался, прежде чем уламывал Вихраста на приемлемые условия. Экий куркуль! Своего не упустит. Впрочем, мужик правильный — дело кузнечное знает и работает на совесть. А что в свою сторону одеяло тянет, так, почитай, все тянут. Все и всегда... Пока жареный петух задницу через это самое одеяло не исклюет. Вот тогда — всем миром навалятся, в такую силищу сольются, что никакой супостат не устоит.

— Страда, говоришь... Как думаешь, кому жито достанется, коли хазары придут?

— Авось сдюжим, — отмахнулся Вихраст, — не впервой татей бить...

— Чаво это на нас полезут? — держался за ушибленный бок Василек.

С некоторых пор Белбородко предпочитал честному торгу нечестное привлечение горних сил в качестве аргумента по снижению цены. Даром, что ли, ведуном кличут! Степан посмурнел, насупился, сжал кулаки (аж пальцы побелели):

— Вот повинился я, что ждать вас заставил, а не надо бы! Потому как сон вещий видел.

— Чего за сон-то? — недоверчиво спросил Вихраст.

— Злой сон, — с серьезным видом заявил Степан, — вещий. Горе грядет великое, беда неминучая. За горами от беды той не спрятаться, в лесах не укрыться.

— Ты не пугай, пуганные уже, — опять принялся терзать подкову Жеребяка, — дело говори...

— Видел, как избы горят Полянские. Видел жен и детей, клинками хазар посеченных. Видел горе лютое, и смерть, и смуту... И кровь великую... Придут, придут орды несметные, истинно говорю... Растащут хазары землю полянскую, что волки косулю. Сокрушат богов наших. Вместо Перуна, Макоши да Рода идолище Тенгри посадят. И поклоняться ему велят. А тех, кто ослушается, конями рвать будут, огнем пытать, жилы из живых вытягивать... Наступят последние времена, наступят, истинно говорю! Хорс-солнышко закатится. Темь приидет. Злыдни да упыри править будут! Мое слово верное, нерушимое, огнем закаленное, Перун-громовержец, Род-батюшка, Макошь-матушка за спиной моей. А коли солгал я, пущай кишки мои изожмутся, зенки повылазят. Слово мое верное, нерушимое, во имя Правды сказанное...

Для пущей убедительности Степан хотел было пересказать Апокалипсис на древнерусский манер (с главными героями из местных: Перуном, Чернобогом, Семарглом и т. д.), но решил повременить — кажись, и без классики проняло слушателей.

Кузнецы стояли сильно хмурые, смотрели исподлобья. Жеребяка, тот и вовсе подкову порвал.

— А делать-то чего? — первым опомнился Вихраст.

— Верный способ имеется, потому к вам, кузнецы, и обратился. Перун-громовержец открыл мне, что хазар немилостивых победить можно, только ежели обереги изготовить. В огне закаленные, тайными словами заговоренные... От кольчуги вражьей обереги те.

Вихраст откашлялся:

— От стрелы, от меча — слыхал, а вот от кольчуги вражьей?!

Гридя наконец не выдержал — его уже давно подмывало включиться в беседу:

— Да то ж ты не понял, диденько, то ж ведуну Перун открыл, а боле никто про те обереги и не слыхивал, оттого сила в них!

— Цыть, младой! — получил подзатыльник отрок. — Когда мужи разговаривают.

Гридя приумолк.

Рыжебородый повернулся к другим кузнецам:

— Ну шо, пособим, хлопцы?

Те ответили в том смысле, что пособить необходимо. Гадами будут последними, ежели в беде такой не пособят.

— Ладно, — подытожил Вихраст, — коли дело такое, обереги изготовим. Шо там за береста у тя, дай-ка гляну...

Степан протянул чертежик. Вихраст внимательно рассмотрел проект, покачал головой:

— Хитро... Железа много уйдет.

— Зато татям по хребтине врежем!

— Дык, работа тонкая, — продолжил Вихраст, — сноровка здесь требуется... Да и время... А нонеча страда...

«Вот черт рыжий, — восхитился Степан, — опять за свое — цену набивает. Нет, с таким народом нам никакие хазары не страшны. Попужаются, попужаются, да и перережут татей, как кур. Эх, надо было про Апокалипсис все же завернуть, ради экономии золотого запаса...»

— Так и скоко оберегов ентих надыть?

— Сотен пятьдесят!

— То ж до холодов ковать!

— А я вам Угрима из Дубровки на подмогу дам.

— Ни, Угрим нонеча от кузнечных дел отбился... Нонеча он — ведун... Как ты. От ведуна в кузнечном дело проку, как от козла — молока.

— С оберегами мы татей побьем, — гнул свое Белбородко, — истинно говорю...

— Знамо, побьем, — соглашался Вихраст.

— В рог бараний скрутим!

— На то и Перуновы обереги.

— И добычу у хазар возьмем...

— Знамо, возьмем.

— А добычу ту мы по Правде поделим.

— Дык, спокон веков добычу татью делили, верно говорю, хлопцы?

Хлопцы подтвердили.

— Так вот я и говорю, — многозначительно заявил Степан, — ватаге вашей долю отвалим, не обидим.

Вихраст хлопнул себя по шее, прибив обнаглевшую муху:

— Вот это разговор, верно, хлопцы? Хлопцы закивали.

— Десятая часть десятины, что воинскому вождю по Правде положена, — ваша!

Вихраст призадумался:

— Ить нет у нас вождя воинского... Истома-то деру дал! А нового покамест старейшины родов не избрали.

— Нет, так будет.

— А коли он не захочет десятину со своей доли отдавать, что тогда?

— Ты ж не хуже меня знаешь, кто вождем воинским станет. Любомир, некому больше. Не от себя, от него говорю! С каких это пор Любомир слову своему не хозяин?

Вихраст помолчал, обдумывая услышанное.

— Любомир мужик правильный, — уважительно проговорил Вихраст, — и слово его, что камень. Токмо... деток мне сейчас, а не после татьего разгрома кормить надо. И жинка, вона, у Васьки на сносях... А на Жеребяковой избе крыша течет... В общем, наше слово такое: по семь хряков и по коровенке каждому.

— А мне за ребро, тобой сломанное, еще двух гусаков пожирнее, — заявил Василек.

— Будут вам хряки и гусаки, — проворчал Степан, — только исполните все на совесть.

— И коровенки, — напомнил Жеребяка.

Степан дал согласие. А куда деваться, когда Родина в опасности?

Подряд на изготовление первой партии арбалетных воротов был размещен.

* * *

— Пойдем, Гридя, к Бурьяну, слоника проведаем.

Гридя попытался отнекаться, дескать, чего там смотреть, слоник как слоник... Но Белбородко настаивал, и хлопцу ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Белбородко произвел в уме нехитрое вычисление и пришел к печальному выводу: Рабиндраната надо спасать! Азиатский слон весит до пяти тонн, а на сколько потянет корова? Килограмм на пятьсот, да и то, ежели в теле. Стало быть, Рабиндранат по мясу равен целому стаду, наверняка и жрет соответственно. Вот и выходит, что все Бурьяново семейство должно на элефанта горбатиться без выходных и бюллетеней. А чего ради? Молока от него, как от того козла. Деревья валить? Ну, одно поле под посев расчистил, ну, другое... А потом чем прикажете Рабиндраната занимать?

«Попал ты, тезка индийского писателя», — подумал Степан и прибавил шаг. Гридя с пришибленным видом трусил рядом.

— Вот что, — остановился Степан, — как на диво поглядим, сам в Дубровку отправляйся или Чуйка снаряжай, мне без разницы. Передай Угриму, чтобы суд не чинил, в Куяб к Любомиру обидчиков волок, а уж он рассудит, как поступить. Пусть Кудряш с батей договорится, чтобы принял «временно задержанных», нечего в детинец их тащить, а то наши дружиннички не ровен час позабавятся. И чтоб, как татей к Бурьяну приведут, меня с Любомиром сразу кликнул. Все понял, хлопче? — Угу, — сказал Гридя и опасливо покосился на командира — не придумал бы еще чего.

Глава 4,

в которой Степан Белбородко выкупает слона Рабиндраната для государственных надобностей

Бурьян, Кудряшов батька, был мужиком обстоятельным и хозяйством обзавелся крепким. Ладная изба из толстенных бревен, добротный амбар, овин, хлев, курятник, огород с овощами — брюквой, репой, морковью да капустой. На дворе народа полно, все при деле: кто поросям хряпу рубит, кто в огороде сорняки дергает, кто коня чистит. И живности много: свиньи в лужах плещутся, петухи кур топчут, гусаки вышагивают важно. Двор обнесен высоким тыном из бревен с заостренными концами. У ворот гуляет на длинной цепи лохматая псина, побрехивает по поводу и без повода, охраняя хозяйское добро.

Когда Гридя со Степаном подошли к Бурьянову двору, песик, завидя их, словно взбесился — рвется с цепи, заходится лаем, рычит, скалится.

Гридя шарахнулся с перепугу.

— Не боись, хлопец, вон цепь толстенная. Парень с ненавистью посмотрел на барбоса:

— У, злючая, сволочь! — Пес зашелся лаем. — Ну шо, цепь не пускает, не пускает, га?..

Гридя встал на четвереньки, скорчил рожу и загавкал. Глаза барбоса налились кровью, с клыков потекла слюна. Степан схватил Гридю за шиворот:

— Сдурел, чего дразнишь?

— А чтоб не гавкал, пустобрех!

— Да ты ж его только злишь! Гридя призадумался:

— А и верно, камнем в него надыть... Чтобы место свое знал.

Степан вовремя перехватил руку, отнял камушек и ткнул Гридю кулаком в бок.

— Ить, за что, батька?

— Эй, хозяева!!! — Белбородко заорал так, что барбос заткнулся и грустно посмотрел на него — видать, кормят лучше, оттого и голос басистей. — Встречайте гостей-то!

— И пса уйми, — обиженным голосом добавил Гридя.

Пес снова залаял.

Через некоторое время в проеме ворот появился Бурьян — небольшого роста мужик, кряжистый, с черной бородой, видно с утра нечесаной, и с такой же нечесаной шевелюрой.

— Здоровы ли, гостюшки, — хрупал яблочко Бурьян, — не попортил ли вас мой Лютун?

— Да слава Роду! Сам здоров ли?

— Да здоро-ов. От только поясницу к дождю ломит...

— Ништо, ты ее ядом змеиным смажь — наипервейшее средство... А хошь, я прежде пошепчу маленько, чтоб проняло шибче?

— Ты бы, — сплюнул косточку Бурьян, — над гаденышем Гридькой пошептал, а то ей-ей, Лютуна на него спущу... А за совет спасибо, Степан, може, и впрямь ядом натрусь, а то иной раз скрючит, не разогнешься.

Гридя переминался с ноги на ногу, хмуро посматривал на Бурьяна:

— Ты это, пошто злословишь? Мужик переменился в лице:

— От я тебе объясню, зараз объясню, шоб всю охоту по девкам шастать отшибло!

Бурьян схватил Гридю за ухо.

— Пусти, пусти, оборвешь!

— Ишь удумал, — методично терзал ухо Бурьян, — к Ладке моей по ночам шастать. Через тын перелезет, и на сеновал...

— Не было такого, Родом клянусь! — божился Гридя. — Ухо, ухо пусти...

— ... А та его уже поджидает... Думал, не прознаю... А я вот прознал... Пронька, челядинка, по малой нужде выходила, гаденыша этого видела...

— Брешет она! — орал Гридя. — Ухо...

— ... Може, ему женилку оторвать, а, Степан?..

— Способ верный, тогда он точно от дочери твоей отстанет.

— ... Или мужицкие яблоки отчекрыжить, а, ведун?

— Так и это для любовного отворота пользительно.

— А то пущай Лютун отгрызет, тады мне и виры платить не придется. Скажу, мол, чего с дурного пса взять...

— Оно без виры-то лучше, — согласился Степан.

— Да не попортил я Ладку, Родом клянусь! — заорал Гридька. — Мы это так, лобызались только... Ухо, ухо пусти!

— Ежли бы попортил, я бы тебе корень под корень...

— Ну пусти, дядька Бурьян!..

— ... Я-то, дурак, думал, чего Лютун бесится по ночам, спать не дает? А это он на Гридьку надрывается, когда тот от тына к сеновалу чешет.

Бурьян отпустил Гридю. Ухо у того было пунцовым и дюже оттопыренным.

— Разговор есть, — сказал Степан, — потому и пришли.

— Гридьку на порог не пущу, а тебе завсегда рад.

Спокойная, размеренная крестьянская жизнь. На завалинке сидит дедок, вспоминает прожитые годы, щурится подслеповатыми глазами. Девка сыплет курам пшено. Здоровенный парень в долгополой рубахе, прихваченной пояском, вострит колья. Парень, видно, не женат, посему до свадьбы считается в дому родителя дитем и носит детскую одежду.

Бурьян подошел к парню, неодобрительно покачал головой:

— Гляжу, ленив ты, Меркул.

— А че, батя?..

— С утра мешкаешь...

— Дык, вона их скоко...

— А ты тюкай шибчее.

Чуть поодаль солидного вида мужик истово колет дрова...

Бурьян ненадолго остановился, придирчиво посмотрел:

— Ить, навалил кучу, на двор с гостем зайти срамно. Мужик отер со лба пот, почтительно произнес:

— Приберу, батя...

— При-и-беру, — передразнил Бурьян. — Вот я тя розгами по заду-то приберу, зараз ум войдет. Стрижка кликни, пущай на поленницу носит!

Мужик забасил, зовя помощника. Вместо Стрижка из-за амбаров выплыла дородная баба:

— Чего горло дерешь, сам мальца на речку отпустил.

— А и правда, на речке он, батя, рыбку удит.

— Гляди у меня, — погрозил кулаком Бурьян, — допросишься.

— Дык, приберу, батя.

— Шоб мигом! Знаешь, я на расправу скор.

— Чего стоишь, дура, прибью! — заорал мужик. — Вишь, батя гневается, разгребай поленья-то!

— Ну, ну, — одобрительно проворчал Бурьян, — вот это дело, сынку...

Вновь застучал колун. Баба, неласково воротя взор на супруга, принялась таскать поленья.

Бурьян провел Степана в дом (по пути объяснив дворовой девке, как надобно выпалывать сорняки, мужику, верно, еще одному сыну, как распрягать коня), усадил на почетное место — на лавку, а не на скамью.

Изба была просторной. Посреди стоял внушительный стол, сколоченный из грубых досок, на столе — глиняный кувшин с медовухой и несколько деревянных плошек. Вдоль стен — широкие лавки, у стола — длинные скамьи с украшенными резьбой ножками. Б нравом углу, устьем в сторону входа — печь-каменка. Рядом с печью на лавке сидела девушка, ловко вращала веретено, напевая тягучую песню.

— Лада, привечай гостя!

Девица потупилась, отложила рукоделие и принялась хлопотать у печи. Степан залюбовался грациозной фигуркой.

— Молодшая, — с гордостью проговорил Бурьян, — в самом соку девка, знал Гридька, на кого глаз положить... Увижу еще, точно шкуру спущу!

— Люб он мне, батя, — зарделась красавица.

— Цыть, востроухая! — зашипел Бурьян. — Не перечь! Сердце у меня отходчивое, другой прибил бы... За Угрима пойдешь, хозяйство у него крепкое, не грех породниться. А Гридька тебе не пара — голь перекатная, бедовик. Ишь чего удумала! Сама знаешь: скоро Угрим со сватами явится, вот и сладим дело.

«Уж не мой ли старый знакомец, — подумал Степан, — да нет, вряд ли, на славянщине Угримов, что в Бразилии Педро».

— В омут брошусь!

Девушка закрыла лицо руками и выбежала из избы.

— Гордая, — не без уважения проговорил Бурьян, — моя кровь. А все равно перемогну. Как сказал, так и будет!

Бурьян подошел к печи, заглянул в горшок:

— Скоро поспеет, ишь бурлится, наваристая...

Посетовал:

— Бабы совсем от рук отбились, страх потеряли, норов показывают.

— Не то что в старые времена, — поддакнул Белбородко.

Бурьян налил медовухи, поднес Степану:

— Хороший ты мужик, правильный!

— И ты ничего. Только к девке своей строг больно. Бурьян удивленно присвистнул:

— Тю... Да я ж ее пальцем не тронул! Ты это, напраслину не возводи.

Выпили по второй, потом по третьей. От печи потянуло горелым. Бурьян поплелся к горшку:

— От, ядрена Макошь! Теперь только Лютун ее жрать и будет.

— Ниче, мы так посидим.

— И верно, медовуха и без кашицы хороша.

Разговор долго петлял вокруг Бурьянова хозяйства, посевных и уборочных работ, нерадивости родичей и лишь через час-полтора вышел к теме, ради которой и явился Степан. К тому времени первый кувшин был пуст, а второй ополовинен. Язык Бурьяна сильно заплетался, Степан же, привычный и к более крепким напиткам, захмелел заметно меньше.

— Сказывают, будто Кудряш гору живую к тебе притащил.

— Ну притащил, — икнул Бурьян, — а толку-то.

— Чего так?

— Да жрет и гадит, а пользы никакой!

— Да он же деревья валить может?! Пни корчевать... — покривил душой Степан.

— Да хрена он деревья валит! Загнали мы с сынами его в лес, думали участок под посев расчистить, а животина ента только трубит да башкой ворочает, а палкой меж глаз врежешь, приседает и передними ногами зенки закрывает, ровно медведь скомороший...

— Держишь-то где?

— Дык, в хлеву... Пришлось половину крыши снять.

— И чего ж ты с Рабиндранатом делать будешь?

— А чего? Забью по осени. Шкуру — на сапоги, мясцо завялю...

— Да дурное у него мясо-то, — тоном знатока проговорил Степан, — не разгрызешь. И шкура негодная.

— Да не, не может быть, чтобы шкура...

— Истинно говорю, течет она.

— Это как?

— Ты ж видел, струя у живой горы какая, будто реку из себя выпускает, а пьет, верно, как обычная скотина?

Бурьян выкатил глаза, явно что-то соображая, и замолк.

— Ладка в евонное корыто раз в день водицы плеснет, да и только...

— Вот я и говорю, вода в него через шкуру просачивается. Когда дождь.

— От, ведун, сразу видно, — налил медовухи Бурьян. — Я-то никак в толк взять не мог, а ты враз раскусил...

— Скотину твою слоном кличут, зверь дюже непростой, только ведун с ним управиться может, оттого Рабиндранат тебя и не слушает.

— Вот и говорю: зарежу осенью.

— Лучше мне продай.

— А тебе на что?

— Да есть надобность.

Бурьян приумолк, прикидывая цену.

— Бычка и пару коровенок — и забирай...

— Поглядеть надо, ежели не хворый... — повременил торговаться Степан.

— Чего это он хворый?

— Поглядим.

Слон и правда томился в хлеву. Стоял в загородке из заостренных кольев (видать, тех самых, которые тесал парень в долгополой рубахе), уныло жевал мелко нарубленную траву из просторного корыта и с интересом наблюдал за свиньями. Свиньи же на Рабиндраната вовсе не смотрели — надоел.

— Чего-то скучненький он, — заметил Степан, придирчиво разглядывая слона, — глаз желтоват, шкура лысая, весь мех повылазил.

— Да так и было... Шкура-то у него и была такая.

— Ну, что я говорил, хворый слон-то... Потому и деревья не валит... Вот тебя догола раздень, ты елки рубить пойдешь?

— Да то ж я...

— И дух от него тяжелый, ровно от покойника.

— Да какое, кажный день чистим!

— Не... не жилец твой слон... Хошь забивай, хошь — в лес отпускай.

— Ладно, — проворчал Бурьян, — коровку за него дашь — и по рукам.

Степан помолчал, прикидывая, как бы еще сбить цену, и безапелляционно заявил:

— Тю, коровку... Да мне ж его выхаживать... А сдохнет? Не, пять хряков, и точка.

Бурьян поскреб затылок, подумал:

— А, ладно... Забирай!

— Завтра, — сказал Степан, — надо место для него подготовить.

— Ну, завтра так завтра, — согласился Бурьян, — только не затягивай, мне ентот Рабиндранат, что кость поперек горла.

Слон взглянул на Степана, мотнул головой и затрубил.

— Признал хозяина, — ухмыльнулся Белбородко.

Глава 5,

в которой Степан знакомится с банником, а Лисок становится царь-псом

Вечерок стоял хоть и хмурной, но теплый. Пахло травами и дождем. И такая в воздухе разлита свобода... И такая луна глядит с начинающего темнеть неба... Степану хотелось орать вольные казацкие песни. Жизнь яростная, быстротечная бежала по жилам. Миг — как день, день — как год, год — как столетье.

Банька стояла, как и положено, на бережку, у небольшой заводи. Вокруг только заросли чертополоха да кривые березины. До человеческого жилья с полверсты. Известное дело, какой же дурак рядом с баней избу поставит? Место нечистое, банником облюбованное. А от банника, кроме беды, ждать нечего.

Хотел Белбородко обсудить дела государственные в сем гиблом месте как раз для того, чтобы привлечь к военному совету банника, разумеется, на свою сторону.

Были Любомир с Алатором мужами упертыми, дедовских традиций, особенно в воинском искусстве, держались, так что помощь горних сил была бы весьма кстати, чтобы эти традиции преодолеть и провести военную реформу.

Дабы призвать банника, Степан припас реквизит: тулупчик овчинный, наизнанку вывернутый, и вместо бубна — две деревянные ложки.

Степан вошел в предбанник, отворил массивную дверь и заглянул в парную. Чуть не закашлялся — дым коромыслом. Вдоль стен широкие лавки; несколько веников — можжевеловых, дубовых и березовых — мокнут в ведрах-долбленках, рядом с печкой кадка с водой — подливать на раскаленные камни. На стене, прямо напротив печи, висит топор — верный оберег от злючей нежити. Лучины разгоняют сумрак.

Степан поворошил кочергой в печном устье, огонь заплясал веселее. Ничего, березовые чурки прогорят, развеется малость. Дым вытянет через волоковые оконца, через щели в крыше. Ко времени, когда подойдут Любомир с Алатором, совсем дышать легко станет. По местным меркам, разумеется. Тогда оконца затворят да плеснут на стены студеной водицей, чтобы бревна сильней задышали, стали ароматнее.

Марфуша уже все приготовила: натопила баньку, собрала на стол. Но дожидаться Степана не стала, вернулась в избу. Ежели бы Степан не ожидал гостей, девушка наверняка бы к нему присоединилась. Белбородко вспомнил о событиях минувшего утра и подумал, что был бы вовсе не прочь застать Марфушу. Положить на лавочку, пройтись березовым веничком... Белбородко тряхнул головой, отгоняя сладостный морок.

В предбаннике на столе, заботливо накрытом рушником, стояли фляги с медовухой. В углу — внушительных размеров кадушка с квасом. И закуска к вечерним посиделкам весьма подходящая: лещ жареный, почки заячьи, в меду вымоченные и на углях запеченные, квашеная капуста. Капуста квасилась с можжевеловыми ягодами и лесными травами, разумеется, без соли (соль у полян была в дефиците), и имела отчаянно кислый вкус. Как раз то, что надо под медовуху (ежели брюхо привычное).

Белбородко уселся на лавку, плеснул медовухи в плошку. Медовуха сильно напоминала разбодяженное пиво. И вкуса никакого, и с градусами беда. Степан поморщился. Пора переходить к изготовлению бражки в промышленных масштабах, от экспериментов, так сказать, к массовому производству. Ввести государственную монополию, кабаки открыть... А чтобы народ не спился, особенных «синяков» к позорным столбам привязывать. Мол, Степан Белбородко предупреждает: неуемное потребление алкоголя зело вредит зоровью.

Мечты, мечты...

... А сладостный морок все не шел из головы. Эта ямочка меж ключиц, эти грациозные, гибкие, словно ивовые ветви, руки, губы, распахнутые навстречу наслаждению... эта атласная кожа, едва тронутая загаром... Он целовал, целовал, целовал плечи, шею, грудь... медленно, едва слышно скользил кончиками пальцев по бедру... Нежная, податливая, теплая Мафуша таяла в его руках, как мед на солнце...

Снаружи донесся раскатистый хохот и женский визг. Степан от неожиданности вздрогнул.

Дверь распахнулась, и в предбанник ввалился Алатор в окружении трех челядинок. Девки ядреные, бесстыжие. Алатор отпускал скабрезные шутки и цапал девок за разные места.

«Ну, ну... — усмехнулся Степан, — доказывает себе, что не боится ночью в баню идти... Посмотрим, поглядим...»

— К парку довесок, — хмыкнул Алатор, — шоб погорячее...

— Ох я и горяча... Гляди, обожжешься!

Девка прильнула к спине воя и запустила руку в порты... Алатор расплылся в блаженной ухмылке и, облапав девкин зад, посильнее прижал ее. Вторая задрала Алаторову рубаху и стала вылизывать живот, третья — попыталась стянуть порты, но вой почему-то воспротивился.

— Не яри жеребца-то, не яри, — лыбился Алатор, — успеешь.

— А как не успею? — блудливо отозвалась «номер один».

— Ты у нас что мед сладкий, Алаторушка, — плотоядно улыбалась «номер два».

Сладостная пытка была по вкусу Алатору... Вой охал и постанывал, но к активным действиям не переходил, ждал, пока совсем невмоготу станет.

— Ишь насели, упырихи, подержаться не за что, — сетовала «номер три».

— Вона Степан, за него и подержись.

Девка распутно улыбнулась и, встав на четвереньки, медленно поползла к Белбородко...

— Говорят, кроме Марфушки своей, ни на кого и не глядишь.

Если бы Белбородко жил сейчас в своем прошлом-будущем, то, наверное, так бы оно и было. Занозила Марфуша ему сердце, разбередила. К тому же в двадцатом-то веке моногамия считалась если не нормой, то, во всяком случае, и не особенной патологией. А в восьмом, да у язычников... Такую роскошь вряд ли кто мог себе позволить, не прослыв при этом хворым или дурным.

— Глядеть не гляжу, — провел указательным пальцем по губам девки Степан, — зато все остальное делаю...

Девка встала на колени, зубами вцепилась в гашник и потянула, распуская узел.

— О... какой!

Горячими ладошками прижала Белбородко к себе, принялась играть языком, пробуждая страсть... Степан плавился, сладострастная нега сочилась из каждой поры.

Алатор вдруг зарычал и, схватив ту, что ярила «жеребца», бросил на лавку, чуть не своротив стол со снедью. Вторая примостилась сбоку, принялась оглаживать воина.

Девка, что ублажала Степана, подняла на него блудливый взгляд и принялась выделывать такие штуки, что Степан забыл обо всем на свете.

— А ведь вечер только начинается, — пробормотал Белбородко, — и еще почти не пили...

* * *

Когда появился Любомир, уже стемнело. В долгополой рубахе, белых портах, заправленных в сапоги, с пылающим факелом, бросавшим огненные отсветы на лицо и одежду, — Любомир был мрачен и к блуду не расположен.

— Не дело это, в мужской сход девок бесстыжих путать.

— Да то ж Сладка, Младка и Милка, — блаженно улыбаясь, проговорил Алатор, — челядинки мои.

Пока ждали Любомира, успели раза три попариться, и варяг сидел разомлевший, всем своим видом выражал крайнюю степень миролюбия. На бедрах у него извивалась одна из трех. Имени Степан не помнил.

— Гони, — с угрозой проговорил Любомир. — Не для их ушей наши речи.

Алатор подчинился.

— Слазь, — лениво проговорил он. — Ишь ненасытная...

Девка заерепенилась — ночь, нежить вокруг бани шастает, да и сам банник...

— А и сцапает, не велика беда.

Две другие, похихикивая, уже натягивали одежу.

— Ты никак приросла, Милка?!

Девка нехотя присоединилась к товаркам.

Любомир долго парился, потом отпаивался холодным квасом и снова лез на полок. Степан с Алатором попеременно хлестали его вениками. Несколько раз Любомир пытался завести разговор о делах Полянских, но Степан направлял его в другое русло, потому как еще не все выпито, еще ночь слишком по-южному тепла, еще доносится с Днепра утиный кряк, с посада льется привольная песня. Слишком мирно все, слишком по-домашнему. А всякому делу надлежит делаться в свое время.

Часа через три Любомир, напарившись, нагишом бултыхнулся в Днепр, в начинающую студенеть воду.

Над землей стелился туман. Он сползал с того берега, укутывал днепровские воды, поднимался на взгорок к самой бане и исчезал за ней в зарослях бузины и ивняка. Из посада доносился лишь собачий брех, редкий и ленивый. Порой долетал плеск волн. На фоне луны промелькнула птица и, уже невидимая, шумно захлопала крыльями, заухала.

— Эх, напрасно он в воду полез, — покачал головой Алатор, цедя медовуху прямо из фляги, — я бы — ни за что.

— Ты и не полез, — поежился Степан, — чего стоять, пошли лучше.

— Погоди, вон он...

В клочьях тумана из воды поднимался Любомир. Степан подумал, что, если вручить ему трезубец, хороший Посейдон получится... Торс мускулист, волосы всклокочены, брови косматы и насуплены, а взор, об заклад можно побиться, — суров. И шарит сей взор по бережку, привычно выхватывая всяческую деталь. Не из надобности шарит, а так, на всякий случай. Вдруг гад какой за кустом притаился. От гада за кустом никто не застрахован!

— Все же напрасно в такую ночь... и вообще, зря в баню пошли.

— А тебя кто неволил?

— А!.. — махнул рукой Алатор и пошел обратно. Часам к трем баня выстудилась, печь — словно и не топилась. Чадят лучины. Что-то постукивает, поскрипывает. Вдруг ни с того ни с сего шайка слетела с лавки, вода расплескалась. Дверь в парную не закрывается — то ли рассохлась от жара, то ли озорует кто...

— Так вот, я и говорю... — басил Степан, налегая на медовуху вместе с сотоварищами. Сотоварищи хмелели значительно быстрее, потому как разливал напиток Белбородко неравномерно — себе на донышко, а сотрапезникам — до краев. — Времена грядут темные, кровавые. Стало быть, у сил темных совет надо испросить и к совету тому прислушаться... А силы темные в бане и вокруг в количестве несметном обитают, потому мы в баню и пришли. Стало быть, вкусим от трапезы сей и приступим... — Степан осекся, с языка едва не слетело «помолясь», — затворившись оберегами и заклятиями, чтобы нежить не одолела испрошающих, а лишь на пользу и для благого дела тайны свои отворила...

— Ты бы это, — буркнул Алатор, — не тянул с охранным заговором, а то вон уж и холодом дует... и на душе смурно.

— Заговор вместе творить надобно, чтобы всем свою силу передал. Я глаголить буду, а вы повторяйте, да слово в слово, а коли ошибетесь, так и беда выйдет...

Любомир с Алатором даже протрезвели.

— Токмо ты это, не быстро!

— Всякую злобу, и лукавство, и зависть, и ревность, — зашептал Степан, — связание, удержание, злостреление, лукаво око, злоглаголание, примолвы и все, что вредное, и советование злых человек, лихой взгляд и иных уроки злые пакостные и злые примолвы бесовские, и клятвы, и заклинания душепагубные и теловредные, и недугования, и нежити козни зловредные, банника чары, пакости упырей, и злыдней, и леших, и домовых, и водяных и всех, что нечисты... что зло да отдалится от чад Перуновых Любомира, Алатора и Степана. А слово мое победить неможно, слово мое верное, во имя Рода сказанное, затворит все злое, отворотит от чад Перуновых Любомира, Алатора и Степана. Как сказал, так и будет, слово мое нерушимое[15].

— Теперь медлить нельзя, — заявил Белбородко, — принесем жертву баннику да призовем его, пока он от заговора не очухался.

— А сильный заговор-то? — не поднимая глаз, поинтересовался Алатор. — Убережет?

— Ежели веру имеешь, убережет.

Степан облачился в тулупчик, засунул за пазуху ложки, взял флягу с остатками браги и, поклонившись дверному косяку, вошел в парную.

Банный дух повыветрился. Тянет сыростью. Сквозь щели в крыше таращится полоумная луна-шаман. Топор на стене перекошен.

Белбородко поставил флягу у печи, взял шайку и, бормоча заклинания, положил в нее березовый и дубовый веник. Вогнал в земляной пол ржавый топор, выгреб из печи золу и развеял над флягой, шайкой и топором.

— Охранного оберега сила земле отдана, — ворожил Белбородко, — всяк черный, как ночь, как воронье крыло, нежить лютая, злобная, по щелям прячущаяся, злобу творящая, открой замыслы тайные, нечестивые... Где кровь, где смерть, где соблазн...

Степан принялся скакать вокруг шайки, крича птичьими голосами, бить в ложки. Алатор с Любомиром исподлобья поглядывали на него.

— Место гнилое, сырое, гиблое, баня нечистая, яви хозяина мохномордого дядьку-банника, пущай скажет, что было, что будет... — Степана так и подмывало сказать что-то вроде: «Аи молодой, красивый, дай погадаю, всю правду скажу, как на духу... позолоти ручку, соколик, позолоти, золотко, богатый будешь, женщины любить будут, знатный будешь, в почете и радости ходить будешь»... Удержался, хотя Любомир с Алатором проглотили бы и это. Но нельзя же юродствовать до такой степени.

Алатор с Любомиром сидели на лавке хмурые, бледные. Оба — в наглухо застегнутых рубахах, чтоб душу воротом охранить, оба с ножами (нож-то, как и всякое железо, — первейший оберег от нечисти), опоясанные узорчатыми охранными поясами, вышитыми замысловатыми птицами.

Белбородко вошел в раж. Степан рычал, блеял, лаял, выл... Ходил вокруг кадки медвежьей походкой, раскачиваясь и косолапя. Ползал на четвереньках. Размахивал руками-крыльями, при этом кудахча. Заливался петухом... И вид имел вполне безумный, каковой и должен быть у уважающего себя шамана во время камлания.

— Тошно чегой-то, — простонал Алатор, — може, пойдем?

— А-а!!! — зашипел Белбородко, таращась на варяга. — Молчи!.. Нет дороги...

Белбородко схватил топор и разрубил шайку, швырнул веник в лужу, принялся топтать ногами:

— Не хочешь по-хорошему, так явишься по-плохому! Небось глядел на венички-то, прикидывал, как мослы свои пропарить, нежить поганая, вот порубаю веники — и зенки твои поганые полопаются, потому взгляд твой в тебе и в них единый...[16].

Вдруг пламя одной из лучин взметнулось и затрепетало. Из предбанника пахнуло холодом. Степану стало как-то не по себе. А еще в посаде псы завыли...

— Никак помер кто? — прошептал Алатор. Степан ответил замогильным голосом:

— Може, и помер.

Вой сидели, как молодые на свадьбе, — словно по колу проглотили. Смотрят перед собой, лишний раз голову не повернут. Дозрели клиенты.

Белбородко замахнулся на веник, но тут же выронил топор, скрючился и заверещал старческим противным голосом:

— Чего бедокуришь, изверг, спать не даешь? Вновь на мгновенье распрямился, крикнул воям:

— Вы спрошайте его, о чем условились, я его попридержу, чтоб не бросился.

— Угу, — выдавил Алатор.

Степан вновь сгорбился, скорчил премерзейшую рожу, затряс головой, скособочился.

— От сучье вымя, — проскрипел Степан-банник, — шоб вам ягодой волчьей обожраться... Ить, замкну двери да спалю баню!

— Да спрошайте же! — взметнулся Степан. — Жилист хрен старый... долго не удержу.

Любомир откашлялся:

— Потревожили мы тебя, дядька-банник, по великой надобности, не ярись. И за службу твою...

— Не то говоришь! — взметнулся Степан. — Веники возьмите да ножами их стругайте... И спрошай о деле, не удержу...

Белбородко изогнулся на полумостик, как борец, решивший бросить противника через себя. Степан прижимал к себе невидимого банника, скалился и рычал от натуги, топотал, словно приноравливаясь к броску. Потом вдруг извернулся и рухнул на пол, изобразил переход на удушающий — заерзал ногами, корпус сместил под острым углом к противнику, перевел руки в положение «замок».

— Не будет жизни, — захрипел Степан-банник, — все подохнете, жилы живьем вытяну, нутро выжгу...

Любомир с Алатором переглянулись и, схватив по венику, принялись кромсать их ножами.

— Отлезьте, изверги, — схватился за глаза Степан-банник, — очи не трожьте, пожгу...

— Ветви, ветви ломай, — заорал Степан, — склизкий он, весь в поту, вывертывается...

Воины принялись обдирать веники, как кур на пуховые перины.

— Ох-те мне! — извивался Степан-банник. — Ой, болюшки...

— Спрошайте, спрошайте, — крикнул Степан, — вроде угоманивается. Построже с ним...

Любомир перестал терзать веник, вновь откашлялся и принялся материться, да столь изощренно, что Степан невольно заслушался. Бывший тиун поминал и банника, и родную маму банника, и родного батюшку; выражал мнение, что уважающая себя нежить на природе живет, а не в таком дурном месте, как баня. И другое: дядька-банник, може, вовсе и не дядька-банник, а тетка-баба, потому как ведет себя хуже бабы. Да не просто баба, а челядинка, от рук отбившаяся. И что с ним, как с дурной челядинкой, и поступать надобно, да всей дружиной... И что ежели банник не ответит на поставленные вопросы, то Любомир будет не Любомиром, ежели не приведет в эту халупу, в которой живет банник-баба-челядинка, всю варяжскую дружину, и тогда у банника будут болеть не только глаза его бесстыжие, но и все другие места... И он не то что париться, с лавки подняться не сможет. А ежели ответит, так и быть, пущай живет себе в целости и здоровости, но коли пакостить станет, то сильно пожалеет о том, что появился на белом свете.

Алатор, когда первый оратор переводил дух, тоже выкидывал коленца, но попроще: глухо пролаивал забористое ругательство и умолкал.

«А еще говорят, что от татар на Руси мат повелся, — веселился Степан, — несчастные степняки до такой пакости ни за что бы не додумались!»

Выждав момент, когда Алатор с Любомиром притомились глаголить, Белбородко скукожился и заскулил:

— Да я ж, детушки родные, все, что надобно, что знаю, поведаю... Токмо венички положьте, не дерите венички... Я ж шутковал, да неужто старый зло какое измыслит...

— То-то же, — огладил бороду Любомир, — у меня не забалуешь!

— Ить, где нам, немощным, — кривился Степан-банник.

— А ну, сказывай, когда хазары придут!

— Ить, в серпене[17] и нагрянут... Тьма-тьмущая, сила великая...

— Ты не пужай, сказывай, как татей побить?

— Токмо один способ есть, — зашептал Степан-банник страшным голосом. — Роды поднимать надобно. Да не только племя полянское, всех славян всколыхнуть, какие есть: древлян, дулебов, уличей, тиверцев, северян.

— Ить, всколыхнешь их, — пробормотал Любомир, — сиднем сидят...

— А ты родам поклонись да в предводители не лезь... Скажи, что равны все будут. Что в родах своих сами старшин воинских избирать будут. И что добычу на всех делить без обмана... И что парубки и мужи в своих родовых дружинах служить будут. И кровь за род свой, стало быть, прольют, а не за чужие роды, и добычу в свой род принесут, и племя свое прославят. И еще, — вкрадчиво шептал Степан-банник, — скажешь, что от каждого племени предводитель будет, и на сходе общем все решать те предводители станут, а не по отдельности, потому — равны все. И добычу богатую посули, мол, города у хазар богатые, земли плодородные. Уважение старейшинам окажи, дары сперва пришли, а уж потом о деле сказывай... Мол, на хазарву единой мощью навалимся, не устоит вражина... Сперва-то хазары на славянские земли придут, а земли эти пусты будут, людины в леса сховаются. И пройдут хазары по земле пустой до самого Куяба, и всюду стар и млад их резать будет. И встретит их у Куяба рать несметная, да встретит манером невиданным, сокрушит гадину... Пусть от каждого племени свой вождь воинский будет... — подчеркнул Степан-банник, — тогда всколыхнутся роды!

— Это что же, — вдруг нахмурился Любомир и вновь принялся за веник, — я, варяг, буду со смердами совет держать?!

— Ох, не гневись, соколик, — завыл Степан-банник, — очи не терзай.

— Опамятуйся! — заорал Белбородко. — Не зли его попусту, слушай, что говорит. А то ярость обуяет, не удержу!

Любомир швырнул веник на лавку:

— Ты, нежить проклятущая, говори, да не заговаривайся. Не бывать тому, чтобы Ольгерд, конунг варяжский, Истоме присягнувший и славянское имя Любомир себе взявший, под смердов пошел!

«Вот черт упертый, — подумал Степан, — все так и выходит, как я думал. Обуяла гордыня, потому как гордыня у язычников не грех, а великое достоинство. Ладно, займемся манипуляцией[18]. Психолог же я как-никак».

— Известно ли тебе, конунг Ольгерд, — зашипел Степан-банник, — что и Кий с Хоривом и Щеком — славянские вожди былинные, Куяба основатели, со многими племенами славянскими на ромеев ходили? А коли они дулебами да уличами не брезговали, то и тебе не зазорно купно с ними на хазар навалиться... Тем ты с самим Кием уравняешься, себя и род свой прославишь! Чую, будут о тебе кощуны-сказатели песни слагать.

Любомир задумчиво крутил веник, обмозговывая что-то.

— А в совете воинском, — вкрадчивым голосом продолжил Степан-банник, — ты вождей племен под себя подомнешь, сами они тебя предводителем изберут, в ноги бухнутся... Как увидят, что корня общего у них нет, так и бухнутся... Потому как ты для них чужой, тебя во главе поставить — ни одно из племен не унизить. А ежели кого из полян или из другого племени в вожди воинские возвести, обида остальным случится. Знаю, тебя возведут... А когда сделают тебя, конунг Ольгерд, воинским вождем, знания тайные к тебе придут, и знания те ты войску дашь — и войско побьет хазар!

Степан вдруг заметался, будто стараясь покрепче ухватить ускользающего неприятеля:

— Вывернулся, змеюка, ушел.

Белбородко тяжело дышал, по лбу стекали струйки пота. Любомир вновь было принялся терзать веник, но Степан только махнул рукой: какой прок, банник-то и так, что нужно, сказал.

— Пошли отсюда, — обрадовался Алатор, — ветра глотнуть охота!

Любомир молча кивнул, и оба воя покинули гостеприимные стены. А Степан... Степан немного замешкался. Вроде все по-прежнему: растерзанные веники на полу, на обломках шайки валяется топор, чадят лучины...

В углу, за печью, как грозовое облако клубился сумрак. Белбородко сделал шаг к этому облаку. Стало вдруг тяжело дышать, ноги застыли, плечи налились свинцом. Из-за печи на него таращились два горящих глаза. Степан как завороженный смотрел и смотрел в эти глаза, погруженные в сумрак, и с каждым мгновением чувствовал, как жизнь уходит из него. Он не мог закричать, не мог пошевелиться. Сознание перетекало в того, кто за печью. Степан уже видел себя его глазами — растерянного, с перекошенным лицом, с одеревенелыми руками, вытянутыми вдоль тела...

Вдруг из посада донесся крик петуха, видно, близился рассвет. Морок отпустил. Не помня себя, Степан схватил топор и швырнул в нежить. «Теперя я пошуткую, — услышал Степан, или показалось, что услышал, — мой черед шутковать, мил человек».

Степан выскочил из бани. Алатор с Любомиром стояли у самого Днепра и кланялись восходящему светилу.

* * *

Лисок катался как сыр в масле. Хозяин на цепь не сажал, кормил на убой. Чего еще надо? Гулял Лисок да жизни такой радовался.

Вот и этой ночью к одной сучке наведался. Очень его привечали местные четвероногие красавицы. Известное дело, своим-то псам только одно и надо... А там поминай как звали. Лисок же с понятием к женскому полу подходил: подарочек в зубах сперва принесет — косточку мозговую (добрый хозяин баловал), о житье-бытье порасспросит, да с пониманием. Потом на луну полюбуются, в траве-мураве росистой искупаются, ну а там уж и любовь случится.

Бежал Лисок вдоль днепровского бережка, ароматы утренние вдыхал да лягух тупоумных ловил. Не от голода, от скуки. Клацнет зубами и тут же выплюнет. Дрянь! Он и от мыша бы отказался при нынешней-то жизни, а уж пучеглазой и вовсе брезговал.

Свернул на тропку, прошмыгнул под сгнившей корягой, окунулся в мураву высокую — и не видать его. Поспешил Лисок напрямки к посаду куябскому. Плошка с кашей, верно, уж поджидала его. Набьет брюхо да спать завалится.

И тут случилось непонятное... Бежал себе Лисок, бежал и вдруг всеми четырьмя как подпрыгнет, кувырнется в воздухе и стрелой куда-то в сторону бросится. И вроде как против воли своей поступает Лисок, но поделать ничего не может, будто ему веревку на шею накинули да веревку ту за луку седла зацепили, а скакун-то рысит, и Лисок едва поспевает лапами перебирать.

Лисок влетел в баню, метнулся через предбанник в парную, забрался на полки.

Внизу мерзкого вида старикашка, кряхтя, хлестал себя веничком.

— Здоров будь, Лисок, — сказал старикашка. — Заждался я тебя, хе-хе-хе.

К своему ужасу пес понял, что говорит старик, и от этого заскулил.

— Не пужайся, — усмехнулся старикашка, — дурного не сделаю, хе-хе-хе. Не я сделаю, хе-хе.

Лисок хотел броситься вон из бани, но не мог пошевелить и лапой.

— Эй, крылатый, — проскрипел старикан, взглянув на бледнеющие звезды в прорехах крыши, — тебе еще соглядатай-то надобен?

На крышу уселся филин, ухнул. Старикан зашамкал и насупил косматые брови:

— Ты бы, Семаргл, не дурил. Пес, значит, пес. Не дело это — в птиц да зверей оборачиваться, чай, не леший, есть чем заняться-то.

— А ты с мое мертвяков в Ирий потаскай, — совершенно по-человечьи огрызнулся филин, — душа-то как пушинка, ежели покойный людишек почем зря не резал. А как кровью напитается — не утащишь! Варяги же — известные мясники, вот и маешься!

— Понимаю, хе-хе, людины, вон те пьют с устатку, а ты, стало быть, по лесам блукаешь али в небесной выси крылышками машешь. От того тебе отдохновение.

— От варягов чуть хребет не надорвал, — сокрушался филин.

— А чего так?

— Так они ж со всей сброей воинской на тот свет норовят. Обычай у них, понимаешь, такой. Считай, пуда три тягать приходится. Цапнешь варяга, не разобрав второпях, что не моя забота его на тот свет тащить, потом выкинешь, да толку-то... За день так натаскаешься, едва крыльями хлопаешь. Много их мрет, вот беда-то.

— В Вальхаллу тебе, Семаргл, ходу нет, хе-хе-хе... Так вот и возьми Лиска. Вроде ж просил найти пса подходящего. А то угробишься совсем, хе-хе-хе.

— Нужен мне соглядатай, дед, твоя правда. А то псы какие-то дурные пошли, сколько в них ума ни всовывай, все одно не впрок.

— Ну, этому, хе-хе-хе, впрок пойдет. Хозяин у него, хе-хе, больно умный, вот и собачка ему под стать... Всовывай ум-то, Лисок тебе и послужит.

— Ладно, поглядим, может, и сгодится мне этот рыжик.

Взвыл Лисок, заметался на полках, с клыков слюна брызжет, глаза кровью налиты.

— Ишь туго-то входит, не запихивается...

— Видать, своего ума, хе-хе-хе, много.

Очнулся Лисок на тропе, ведущей в посад. Тропа вроде и та, и не та. Да и все вокруг какое-то другое, непривычное.

«Отчего раньше не замечал я этих красот, — размышлял Лисок, перебирая лапами. — Будто спал, а вот вдруг проснулся». Лисок добрался до хозяйского двора и нырнул в собачий лаз. Так стал Лисок царь-псом.

Глава 6,

в которой Степан проводит социально-психологический тренинг с подопечными Вишвамитры

Уж рассвет позолотил верхушки кряжей, стоящих на крутых днепровских берегах; уж жаворонок зазвенел в светлеющем небе; уж на траве прозрачными горошинами повисла роса; уж петухи принялись орать, соревнуясь в голосистости; уж девки с пустыми ведрами потянулись к криницам; уж воздух наполнился многими звуками — посад просыпался. Во дворах хрюкала, гоготала, кудахтала, блеяла, ржала всяческая живность; гомонили парубки, степенные хозяева грозным рыком увещевали домочадцев, а за иными тынами и рукоприкладствовали... И по тому, как чисто было небо, как тепл и нежен едва различимый ветерок и, кто его знает, по каким еще приметам, но всякий знал, что денек выйдет пригожий и не принесет ничего дурного, потому что бывают такие — пахнут они парным молоком и только что поспевшим в печи хлебом. И жизни в них, как меда в полновесных сотах.

Но Степан не видел этого буйства жизни, все не шли из головы два горящих глаза. Смурно и тревожно было на душе.

Марфуша, застав милого дружка в дурном расположении духа, рассудила ошибочно, что мается тот от похмелья, и быстренько собрала на стол: все та же медовуха, только закуска попроще, чем в бане, нарезанный мелкими ломтиками хрен да цибуля.

И Степан, поддавшись мрачному настроению, приговорил в одиночку изрядный кувшинчик. Марфуша же все то время, пока он похмелялся, смотрела на него влюбленными очами, подперев румяную щечку ладошкой, да спрашивала, не желает ли лада еще чего.

Надо сказать, Белбородко желал... Желал покоя! Ни богатства, ни славы, а просто, чтобы его не трогали, ну хотя бы недели две. В отпуск хотел, в отпуск! Забаррикадироваться в своей питерской квартире, затоварившись снедью, и отдохнуть от общества человеков, этих вездесущих пройдох, тянущих каждый в свою сторону одеяло жизни. Лишь любимая должна быть рядом. Слушали бы музыку, танцевали, занимались любовью...

Но чем больше Степан отдалялся от своего прошлого-будущего, тем несбыточней становилось это его нехитрое желание. А как бы славно... Забрались бы сейчас с Марфушей под душ, а потом развалились на диване с бутылкой чего-нибудь прохладительного и тупо уставились в ящик, сиречь телевизор. Праздность — наипервейшая предпосылка семейного счастья!

— Я боюсь, когда ты такой.

Белбородко тряхнул кудрями, отгоняя ненужные мысли:

— Иди сюда.

Они жили с Марфушей уже довольно давно, но всякий раз, когда в Белбородко разгоралась страсть, девушка смущалась. И это еще больше заводило Степана.

— Нельзя, ночки дождемся, да пусти же, — шептала Марфуша, отстраняя Степана, — сейчас Гридька-пострел примчится, он еще вчерась, как ты в баню ушел, прибегал, говорил, странников ведун Дубровки споймал да в Куяб, как ты наказывал, приволок, сам суд чинить не стал.

— Да чего ж ко мне его не послала?

— Сам ведь наказал не тревожить тебя, я и распорядилась, чтобы до утра подождал... Эка невидаль, — надулась Марфуша, — татей споймали. Почитай, каждый день ловят кого-нибудь. А я тебя почти и не вижу, все в делах...

Степан оборвал девушку:

— Чего еще говорил Гридя?

— Да чего, повязали да снопами на Бурьяновом дворе свалили, а Угрим с Бурьяном пьянствовать затеяли.

«Чего это? — удивился Степан. — Бурьян мужик прижимистый, гостеприимством никогда не славился, иного гостя и на порог не пустит, а коли пустит, так и за постой спросит».

— Гридька больно невеселый прибегал, пришибленный какой-то, говорил...

— Потом, Марфуша, после расскажешь. Девушка совсем разобиделась и ушла на свою половину.

Белбородко не стал дожидаться гонца Гридю, наскоро опоясался мечом и бросился вон из избы.

— От неугомонный, — всплеснула руками Марфуша и, подойдя к печи, придирчиво осмотрела лохань с натянутыми на горловину штанами из невиданной блестящей ткани[19].

Штаны принадлежали Степану, а Степан был ведуном, посему Марфуша не особенно дивилась странной одеже. Дело понятное, были простые порты, поворожил над ними — стали диковинными. Вздохнула, проверила, не развязался ли гашник, затянула покрепче узел, коим были заплетены штанины.

— Ишь встают-то, — прошептала Марфуша.

Оправила уже изрядно надутые порты, чтобы не заваливались на сторону, вздохнула и заспешила на двор задать корма курам.

* * *

С татями у славян поступали просто — на кол или в котел с кипятком за серьезные проступки, за мелкие же — вира. Насчет того, что мошенничество в особо крупных размерах может сойти за проступок мелкий, у Белбородко были серьезные сомнения. Потому приготовился он застать на Бурьяновом подворье что-то вроде суда Линча, вернее, плачевного финала этого суда, потому что сам суд должен был состояться вчера вечером. Степан спрыгнул с коня и ну ломиться в запертые ворота.

— Отворяй, — орал Белбородко, молотя кулачищем в дубовый тёс, — не то вышибу к чернобожьей матери.

Насчет «вышибу» Степан блефовал — ворота были сработаны на совесть.

Вокруг стал собираться народ. Народ — громко сказано. Три ощипанных мужичка, вот и весь народ.

— Не, коли близко нет, так и не услышат. На конягу взгромоздись да с него на тын перекинься, там и доорешься, коли харю на подворье просунешь.

— Чего брешешь, Тимоха, може, они в избе сидят.

— Да ты в уме ли? Хорс-солнышко в самой макушке неба болтается, кто ж в избе сидеть будет?

— Дурные вы, — хмурился третий, — гулянье у них... Почитай, весь наш конец у Бурьяна гуляет. Оттого и не слышат, как в ворота мужчина молотит. Бона галдят как!

— А нас чего ж не позвал Бурьян?!

— Побрезговал, видать.

— Красного петуха ему за то.

Наконец ворота распахнулись. Показался хозяин. Рожа у Бурьяна была цвета спелого баклажана, проще говоря, синюшная.

— А-а-а, Степа-а-ан, — полез обниматься, — уважил... А вы, — погрозил кулаком притихшим мужичонкам, — кыш отседа, вошь безродная!

Мужики, негромко поругиваясь, поплелись с глаз долой.

— У-у!.. — погрозил кулаком Бурьян, — кобылку по весне попросили, чтобы поле вспахать, я и дал по доброте, а они, проклятые, заморили лошадку.

— Так взыщи.

— Да голь перекатная, — махнул рукой Бурьян, — что с них взять? Ниче, отработают. Я их в бараний рог...

Во всю длину двора стояли столы, ломящиеся от снеди. Зажаренные на вертеле молочные поросята, набитые яблоками гуси, горы вареных яиц, огромные судаки, окорока, каковыми при желании можно врагов убивать... И бочки, бочки, бочки» с медовухой, квасом.

Толпа гостей находилась в том состоянии, в котором уже не приветствуют вновь прибывших, не преподносят им штрафную. Во главе стола, справа от места, предназначавшегося хозяину, сидел вусмерть пьяный Угрим; обхватя голову руками, выл заунывную песню. Слева — зареванная Лада в узорчатой поневе зыркает на гостей, словно ножом режет. У пузатой бочки с медовухой вихрастые парни отплясывают вприсядку. У конца стола, что ближе к воротам, растаскивают двух сцепившихся парубков. Смех, крики, женский визг... Степан молча прошествовал на почетное место, уселся рядом с Угримом:

— Здорово, кузнец.

Угрим мутно взглянул на Белбородко:

— Ты хто?

— Забывчив, — рассмеялся Степан, — как на свою свадьбу не забыл прийти?

— То сватовство, — заплетающимся языком проговорил Угрим, — жениться осенью будем!

Кузнец потерял к Белбородко всяческий интерес и, придвинув к себе румяную курицу, разорвал ее и заработал челюстями. Насытившись, уронил голову на стол и захрапел.

За столом, шагах в тридцати от Степана, сидела знакомая личность. Белбородко пригляделся. Точно — Вишвамитра. Таращится миндалевидными глазами, лопочет чего-то. Слов не разобрать, но по всему видно: старается гуру. Размахивает руками, тычет пальцем попеременно в себя и двух сотрапезников (левого и правого), да еще на Степана показывает.

Наводить справки в пьяной компании — дело, мягко говоря, не самое приятное. Рискуешь получить по морде, причем ни за что. Но коли необходимо... Соседи по столу нехотя поведали, что Угрим изловил татей, можно сказать, случайно. По лесам они непривычные шастать, как снедь кончилась, на большак и вышли. Там их и повязали... На радостях Угрим обоз снарядил со всякими подношениями родителю будущей супруги и отправился свататься. А Бурьян — тож на радостях — гульбу устроил. И вроде Угрим татей простил, только желает, чтобы со славянской земли их погнали, а зла чинить им не хочет, даже виру за обиду не взыщет. Потому — отходчив Угрим. Отходчив и щедр — ведь Бурьян сам ни за что пир бы не закатил. Снедь-то Угримова, одни столы Бурьяна. А пришельцев гнать надо, потому как разор от них, а пользы никакой... что же насчет снеди, так с Угрима не убудет, ведуны дубровские отродясь не бедствовали...

Степан подумал, что изменился Угрим. Видать, не приспособлен к власти русский человек, как получит должность повыше, сразу начинает путать свое и казенное. И еще подумал, что вроде с индусами неплохо складывается. Жаль, конечно, что придется их депортировать, но, как говорится, такова се ля ви. Против общества не попрешь. Сами виноваты, нечего было одрами спекулировать. Мало ли, что их научили. Не дети малые, поди, соображать пора.

И тут Белбородко посетила совершенно безумная мысль, не иначе банник попутал. А что, если обучить странников-индусов всевозможной татьбе, благо восприимчивы, и... отправить плотами в Хазарский каганат? Путь не близкий, но ежели опытных плотовщиков дать — доплывут. Пускай подрывают Хазарию изнутри. Вот такими одрами, каковых в Дубровку запродали, и подрывают. Пусть власть предержащим по руке судьбину лютую предсказывают, пусть петушками сахарными торгуют, чтоб у хазар-иноверцев от тех петушков во всех местах слиплось...

В здравом уме и трезвой памяти Белбородко до такой мысли бы не додумался, это уж точно. Но... то ли солнце голову напекло, то ли действительно банник наворожил, кто знает, только развил Степан кипучую деятельность.

Белбородко вытащил из-за стола пьяненького соседа Вишвамитры и подсел к гуру. Пьяненький сосед не сильно возражал, особенно получив хорошую плюху по затылку.

Темные глаза почтенного индуса были печальны, как у бандерлога.

Познало ли твое племя страсти, чтобы обуздать их?

— Ты лишь указал нам путь.

— Кто я такой, чтобы указывать путь? Я всего лишь напомнил, что четыре благородные заповеди[20] возникли из познания страдания Сидхартой, и удивился тому, что твое племя пытается избавиться от того, чего не знает.

— Твой разум велик.

— Будда говорил, что причина страданий в привязанности к земному, нирвана недостижима, пока не обузданы страсти.

— Это так...

— Но твое племя живет святой жизнью и страстей не знает. Лишь те немногие, что отправились в Дубровку, обуреваемые страстью, имя которой алчность, на пути к прозрению. Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься!

— О, как ты мудр!..

Степан придвинулся к Вишвамитре и зашептал:

— В настоящем своем воплощении ты, Вишвамитра, и твои соплеменники должны пуститься во все тяжкие, тогда в будущих воплощениях вы уже будете знать врага в лицо и сможете его победить.

Степан врал вдохновенно, как уже давно не врал. Пожалуй, с тех самых пор, как окучивал последнего своего клиента (еще в бытность колдуном-экстрасенсом).

— Способ есть верный, каковым знания тайные передаются. Ты, гуру, собери баб и мужиков на зорьке в лесочке на Перуновой поляне, там еще идолище стояло. Гридька покажет... Да чтобы у каждого при себе чурка березовая или какая другая была, на которой сидеть способно, да снеди чтобы каждый взял... И еще передай своим: все, что скажет ведун Степан, должны исполнять беспрекословно.

Вишвамитра сложил «лодочкой» ладони, прижал к груди:

— Доброта твоя велика.

Пока Белбородко увещевал Вишвамитру, проснулся Угрим. Поглядел по сторонам и, наткнувшись на Степана, вдруг его вспомнил.

— Э!.. — заорал бывший кузнец. — Никак старый знакомец.

Отпихнув дремавшего у него на плече невестиного батьку, Угрим тяжело поднялся, схватившись за стол. Подгреб к Степану.

— Ить, думали уйти, — осклабился Угрим, вперившись в индуса, — от меня не уйдешь... Я их вот как... — Угрим сунул кулак под нос гуру. — Чуешь? Захочу — отпущу, а то передумаю... Что, струхнул, пучеглазенький? Не боись...

— Коли слово дал, держи.

Угрим поднял бычьи, налитые кровью глаза на Степана. «Перебрал мужик», — подумал тот.

— Марфушку свою учи... Захочу — помилую, а не захочу — ломтями настругаю и с кашей съем, потому — в своем праве!

— Забыл, — в ответ зашипел Степан, — кому обязан! Вот, значит, благодарность твоя.

— О как?! — побагровел Угрим. — Значит, в ножки тебе кланяться?

— Что ж ты оскотинился так, ведь кузнецом был, а ныне...

— Да ты ж меня сам в ведуны определил, — взревел Угрим, — а теперь попрекаешь!

— Что Азей, что ты — один хрен.

— А и один... Да они ж, людины... Мочи моей нет! В глаза заглядывают, о дожде, об урожае просят, и чтоб скотина не дохла... И всяк тащит подношение: кто курицу, кто сена подводу, кто порося...

— А ты и рад.

— Дык, обидишь смертельно, коли не возьмешь. Угрим схватил со стола внушительного размера емкость с медовухой, перелил в себя содержимое.

— Был Угрим, да весь вышел, кузня холодная стоит. Э-эх, батя мой да за такие дела шкуру спустил бы. А-а...

Место Угриму досталось теплое, что и говорить. На таком месте любой веру в человечество потеряет.

— Поди, в Азеевой избе живешь-то?

— Дык, родовая изба. Исконное ведуновое обиталище...

— В кузню иди, — яростно зашептал Степан, — кузнец ты. В кузне богов вопрошай. Дело батькино делай!

— Ить, не поймут...

— Поймут, коли польза от тебя роду будет. А поддашься соблазну, коему Азей поддался, как Азей и кончишь... Ты ж первым человеком в Дубровке был, а ныне, верно, тебя боятся и ненавидят.

— Все так, — пробормотал Угрим. — Надоть иного ведуна в Дубровку.

* * *

Перунова поляна находилась стрелищах в тридцати от посада. Ежели по яру вдоль Днепра идти, а потом едва заметной, вьющейся по березовому да хвойному лесу тропой. А напрямки к ней не добраться — буераки такие, что ноги поломаешь.

Белбородко встал спозаранку, перекусил, чем бог послал... Репой вареной с парным молоком! И, с трудом устояв против домогательств Марфуши, отправился в путь.

Утро выдалось на заглядение. В розоватом небе, еще подернутом туманной дымкой, лениво паслись облака. Днепр, раскинувшийся внизу, сверкал в первых лучах солнца, словно гигантская чешуйчатая рыбина. От земли тянулся запах прелых трав. Степан все не мог надышаться. У поросших камышом заводей хлопотали рыбари — ставили мережи. Проснулась кузня — с посада донесся звон молота. «Вот так бы и жил простой и размеренной жизнью, — думал Степан, — ходил бы, как Лев Толстой, босиком да крестьянствовал. Детишек бы завел штук эдак пять-шесть, жену-красавицу, а то и не одну... Лепота! Вот только с хазарским нашествием эта лепота никак не вяжется. Так что придется полиходействовать, прости Господи».

Пока дошел до поляны, солнышко уж разгорелось, начало припекать. То ли еще будет.

На поляне было народа полно. Бабы, девки, мужики, подростки, старики... У всех, как на подбор, физиономии мрачные, настороженные. Стоят цыгане гурьбой, таращатся, гомонят. «Если существует на свете кара для психолога, возжелавшего легкой наживы, — подумал Степан, — то это такая вот группа».

Народ был, мягко говоря, мотивирован слабо. (Примерно как сотрудники организации, которых руководство загнало на тренинг создания команды.) Завидев Степана, индусы приумолкли, понурились. Ни тебе «здрасте», ни «как дела».

Ну что ж, придется хорошенько разогреть аудиторию.

Вишвамитра подошел к Степану:

— Мы собрались, учитель.

— Хм... — глубокомысленно изрек Степан.

— Каждый из нас принес чурку, как ты требовал. Белбородко степенно кивнул.

— Я велел, чтобы они сделали все, как ты скажешь, учитель, и они ответили: «Мы сделаем».

— Та-ак... — величественно проговорил Белбородко.

Вишвамитра переминался с ноги на ногу, с беспокойством поглядывал на соплеменников. Белбородко сперва не понял, чем вызвано беспокойство, а потом пригляделся и сам приуныл: почти у каждого мужика за поясом виднелся нож. И в лицах смирения ну никакого!

— Древний обычай, — заявил гуру, — мужчина без ножа — не мужчина.

— Ладно, — проворчал Степан, — спасибо, не с топорами. Давай, Вишвамитра, переводи.

Гуру залопотал, едва поспевая за Степаном.

В центре поляны, говорят, когда-то стоял идол Перуна, но то ли в него попала молния, то ли вороги постарались, только от кумира остались одни головешки. Индусы взялись за руки и образовали круг, а Белбородко с толмачом вошли в центр и встали на месте языческого бога.

— Братья и сестры, — гремел Белбородко, а Вишвамитра частил вдогонку, — боги, коих вопрошал, приказали мне, чтобы научил вас, чада, разным тайным знаниям. И научили меня, как учить вас. Хотите ли вы, чтобы я исполнил волю богов?

Круг молчал.

— Они хотят, — зыркнул на соплеменников Вишвамитра, — продолжай, учитель.

— Все, что вы станете делать, имеет тайный смысл и творится ради богов, помните это! Мучают ли вас сомнения, чада? Страх? Быть может, кто-то не находит в себе достаточно сил, чтобы участвовать в обряде?

Круг молчал.

— Их не мучают, учитель, — заявил Вишвамитра. — Продолжай, я сказал им, что прокляну каждого, кто уйдет с этой поляны.

— Что ж, тогда пусть все поднимут руки и возблагодарят богов за этот чудесный день.

Круг колыхнулся, взметнулись сцепленные руки, послышалось унылое бормотание.

— Теперь пусть каждый...

— Ты мудр, — шепотом перебил Вишвамитра, — но не говори им больше про Полянских богов. Мои соплеменники могут озлиться. У них свои боги!

— Теперь пусть каждый десятый выйдет из круга и скажет, чему он порадовался. А все остальные, как только он закончит, примутся бить в ладоши и кричать: «Аи, какой ты молодец».

Первым вышел ражий детина, затравленно поглядел на соплеменников и затараторил, сильно жестикулируя. Толпа разразилась дружными аплодисментами, смехом и выкриками.

— Ракхи говорит, — перевел гуру, — он рад, что не один жарится на этой поляне.

Степан поднял правую руку, и группа замолкла.

Один за другим индусы выходили в круг, делились утренними радостями.

— Мехра говорит, он рад тому, что язва на его ноге уже не гноится, как вчера вечером.

Взрыв аплодисментов, хохот.

— Камна говорит, что не хочет замуж за Пури. Взрыв аплодисментов, хохот.

— А рада-то она чему? Вишвамитра перевел.

— Говорит, что рада будет перегрызть ему глотку, коли еще к ней полезет!

Взрыв аплодисментов, хохот.

— Гульзар радуется, что у него кожа на ступне толстая, как на барабане.

Взрыв аплодисментов, хохот.

— Спроси, почему его это радует.

— Он говорит, что, когда шли на поляну, наступил на змею, а она только жало себе сломала.

Толпа веселилась, видимо отпуская скабрезные шуточки насчет Гульзара.

— Раз Гульзар не боится змей, пусть он совладает еще с одной. Подойди, Гульзар.

Белбородко достал из-за пазухи рушник, сложил в три раза и завязал глаза индусу.

— Вставь большие пальцы в уши, чтобы не слышать, что мы будем говорить.

Гульзар попытался возразить, но Вишвамитра рявкнул, и он приумолк.

— Мы станем змеей, запутавшейся в кольцах, а Гульзар распутает эти кольца.

Белбородко разорвал круг, взяв за пухленькую ручку индианочку, и побежал, запутывая цепочку. Когда народ сбился довольно плотно, Степан принялся перешагивать через сцепленные руки; индусы, глядя на него, делали то же. Насилу выбравшись из кучи-малы, он снял с Гульзара повязку, жестом приказал опустить руки.

— Смотри, вот хвост, — Белбородко показал на парня, стоящего в конце цепочки, — а вот — голова. — «Головой» была девчушка лет двенадцати. — Змея не может пошевелиться, змея жалит сама себя. Распутай змею, и она отблагодарит тебя.

Парень, недоуменно взглянув на разгоряченную толпу, пожал плечами.

— Он говорит, — перевел Вишвамитра, — что раз змея так решила, пусть подыхает.

Белбородко тяжко вздохнул:

— Переведи ему, что змея не хочет подыхать, змея к детушкам малым хочет. А если он не выполнит волю богов...

— Выполнит, — заверил Вишвамитра.

Гульзар опасливо подошел к хохочущей, улюлюкающей, повизгивающей толпе, остановился в раздумье на безопасном расстоянии.

— Он говорит, — перевел Вишвамитра, — ни одна приличная змея не сделает с собой такое.

Белбородко насупился.

— Он говорит, что не знает, как ее распутывать.

— Пускай командует, а те, к кому он будет обращаться, должны всё беспрекословно исполнять. Только скажи, что он не может им приказать расцепить руки, зато все остальное может.

В центре скопища послышался сладострастный стон, потом еще один, потом еще... Вишвамитра что-то зло крикнул и провыл мантру. Стоны почти сразу прекратились.

— Йоги, — скривился гуру, — тантра-йоги!

— Зря времени не теряют, — хмыкнул Степан.

— Прибились к племени моему. — Гуру погрозил сухоньким кулачком приутихшим йогам. — Гнать их надо.

Тем временем Гульзар сообразил, что ему делать, и принялся командовать. Цепочка мало-помалу распускалась. Для того чтобы распутаться, индусам приходилось перешагивать через сцепленные руки, а те, вместо того чтобы опуститься пониже, наоборот, поднимались. Особенно ежели руки были мужские, а перешагивала дама.

Над Перуновой поляной кружили ошалелые птицы, поднятые из гнезд диким человеческим гоготом.

Когда цепочка наконец распуталась, Белбородко решил провести последнее «разминочное» упражнение.

— А теперь, — заорал он, всем своим видом излучая энтузиазм, — мы создадим хаос. Хаос, правящий миром. Как можно больше шумите. Кричите, бейте в ладоши, топайте. Сваливайте в гору чурки, что принесли с собой. Сваливайте и беснуйтесь, пусть вам будет весело.

Вскоре посреди поляны рядом со Степаном образовался небольшой курган.

— Теперь мы разберем этот курган, но сделаем это неслышно. Тихо, как мыши, возьмите свои чурки и садитесь в круг.

— Они не понимают, — прошептал Вишвамитра, — ничему они только что веселились и вдруг должны задушить свое веселье.

«Потому что ежели вас, голубчики, не угомонить слегка, то с вами только водку, которой нет, пить можно, а учить, пусть и лихому делу, нельзя».

— Тот, кто много смеется, много плачет. Разве ты забыл учение Гаутамы?

— О учитель! — воскликнул Вишвамитра и прижал руку к сердцу.

Упражнение возымело действие — народ подуспокоился.

«Ну вот, вполне рабочее настроение», — подумал Степан.

Он сел в круг на припасенную чурку и обратился к аудитории:

— Я собрал вас, чада, чтобы наставить на путь постижения страстей и открыть три благородных искусства, освоив которые вы утвердитесь на избранном пути.

Круг загомонил.

— Они говорят, что им нравится постигать страсти. И еще они говорят, что не знают, о каких благородных искусствах говорит чернобородый пандит.

— Вот они, эти тайные искусства: предсказание будущего по руке, пение душевных песен и... — Степан задумался, как бы это сказать на древнеславянском, да так, чтобы толмач понял и смог перевести. — ... Обман легковерных, кои сами желают быть обманутыми. Начнем с самого сложного — с гадания по руке. Круг разбивается на тройки, они свободно рассаживаются по поляне. Двое в паре работают, по моей команде меняются ролями. Третий наблюдает и по моей команде говорит, что, по его мнению, работающие в паре сделали неверно. — Степан подождал, пока народ рассредоточится, и продолжил: — В каждой тройке от одного до трех рассчитайсь! — Над поляной полетел говорок. — Теперь номер один берет правую ладонь номера два и пристально, с глубокомысленным видом смотрит на нее. Не поднимая глаз качает головой, цокает языком. Так, молодцы. Выдерживаем паузу в пять ударов сердца. Номер один повторяет: «Ай, вижу судьбу твою, будет тебе и счастье, и радость, и богат будешь, и беден». Поменялись ролями. Вновь тот, кто держит ладонь, повторяет: «Ай, вижу судьбу твою, будет тебе и счастье, и радость, и богат будешь, и беден». Смена ролей! Теперь посмотрите внимательно, видите, ладонь испещрена линиями. Та, что ближе к большому пальцу, — линия жизни, та, что дальше всех от него, — линия сердца, а посередке — линия ума. Сейчас в течение пятисот ударов сердца в каждой тройке обсудят, что можно извлечь из этой информации. — Вишвамитра споткнулся на «информации», вопросительно взглянул на Степана. — Как распорядиться знанием, что я подарил вам. — Примерно через десять минут Белбородко хлопнул в ладоши. — Прекратили обуждение. Образовали круг. Берем чурки, рассаживаемся. Так, молодцы. Теперь мы будем перекидываться вот этой сосновой шишкой, наделенной магической силой, и тот, у кого она окажется, изложит свои идеи. — Белбородко бросил, шишку застенчивой девушке, ободряюще улыбнулся. Вишвамитра зыркнул на участницу тренинга и что-то проскрипел.

— Она говорит, чем длиннее линия жизни, тем больше человек проживет.

— Молодец, — похвалил Белбородко. — Выбирай, кто следующий.

Следующим оказался вихрастый парень со смуглым лицом. Парень на месте удерживался с большим трудом — постоянно вертелся, чем беспокоил соседей.

— Он говорит, если линия жизни кривая, то и жизнь в колдобинах.

— Очень правильная мысль! Только говорить надо иначе: если линия жизни петляет, значит, много поворотов будет на жизненном пути. И счастье будет, и горе, и радость, и печаль. Отдавай шишку следующему.

— Ежели линия сердца пересекает линию ума, выходит, ум перечит сердцу.

— А теперь скажи то же самое, но так, чтобы прозвучало радостно.

Индус лучезарно улыбнулся и повторил все слово в слово.

Степан поморщился:

— Не так. От того, что ты весь светишься от счастья, клиенту не горячо и не холодно. Твои слова должны внушать надежду на лучшее. Он должен думать, что все в его жизни сложится замечательно. Позитива больше! Конструктивизма!

— Учитель, — спросил Вишвамитра, — а кто такие клиент, позитив и конструктивизм?

— Клиент — это тот, кто готов заплатить за обман, и тот, кто всегда прав. Позитив — это когда тебя топят в реке, а ты радуешься, что тебя не четвертовали. А конструктивизм... хм... Ну, представь, пришел к тебе сосед и давай орать, что твои свиньи пасутся в его огороде. Конструктивизм — это когда вместо того, чтобы дать ему в рыло, ты говоришь: «Криком мы только пуще разожжем смуту в наших сердцах, давай выпьем и поговорим, как подобает достойным мужам, нам ли из-за каких-то свиней лаяться».

Вишвамитра перевел.

— Если стрела-ум вонзается в путь-жизнь, — осенило индуса, — значит, путник должен подобрать эту стрелу и положить в свой колчан.

— Угу, — кивнул Белбородко, — намного лучше. Шишка отправилась дальше.

— А ежели линия ума коротка, — борясь со смущением, проговорил молоденький паренек, — то и ум невелик.

— После такой фразы, — поморщился Степан, — можешь и зубов недосчитаться. Тебе оно надо?

— Ежели линия ума коротка, — поправился паренек, — то ум подобен короткому кинжалу — острый и твердый.

— Вот именно! — воскликнул Степан. — Нельзя напрягать клиента! Запомните, клиент не скажет спасибо, ежели вы заявите, что у него ума, как у кошки. Говорите то, что он желает услышать, и будете вознаграждены. Думаю, вы поняли, что от вас требуется. Теперь вновь разобьемся на тройки, и номер один растолкует номеру два его судьбу. Номер два говорит о чувствах, которые у него возникли. Наблюдатель говорит об ошибках того, кто гадает. По моей команде — смена ролей.

Часа три Белбородко гонял индусов, заставлял снова и снова проделывать упражнение. То и дело останавливал, разбирал промахи, показывал, как надо, или устраивал групповую дискуссию. В конце концов подопечные Вишвамитры научились вполне бойко «гадать» по руке. Вкрадчивый голос, витиеватые речи... Что еще надо хироманту?

— Теперь посмотрим, как завоевать клиента, — остановил группу Степан. — Вновь разбиваемся на тройки и работаем с фразой: «Ай, молодой-красивый, дай погадаю, всю правду скажу, что было, что будет, ничего не утаю, все узнаешь. Позолоти ручку, молодой-красивый, все узнаешь, тайны узнаешь. Богатым станешь, счастливым станешь... Позолоти ручку, молодой-красивый, не пожалей денег, пожалей себя! Тайны страшные открою, кого любил, кого любишь открою, как богатым стать, как счастливым стать. Позолоти ручку, не пожалеешь. Ай, сердце у тебя доброе, позолоти ручку, правду скажу». Произносите фразу страстно, дышите так жо, как клиент, займите такую же позу, как и у него. Номер один должен добиться согласия от номера два на то, чтобы ему погадали. Номер два должен отвязаться от гадателя. Наблюдателю надлежит указать на ошибки участников малой группы.

Солнышко уже шпарило вовсю. Индусы, привычные и не к такой жаре, кажется, не особенно страдали, а вот Белбородко изнемогал. В безоблачном небе заливался жаворонок, трещали крыльями стрекозы, звенели кузнечики... Кваску бы испить да в теньке поваляться.

«Пошел групповой процесс, — уныло размышлял Белбородко, — сопротивление[21] преодолели, комплексы сняли... Жаль, в хиромантии я не силен, пришлось свою версию изобрести, однако, как говорят японцы, главное не меч и не сила, главное — состояние духа. А с духом у индийцев обстоит как нельзя лучше — сомнений никаких, наглая уверенность во взглядах. Будто священнодействуют. А что, может, так и есть, ведь вся затея с постижением страстей — ради прохождения по восьмеричному пути. Гореть тебе в аду, Степан Белбородко... Но сковороды бояться — шаманом не работать».

Через несколько часов индусы освоились с новой наукой. Оставшееся до заката время Степан потратил на разучивание романсов и на чтение лекции по психологии мошенничества. «Пользуйтесь человеческими слабостями, — говорил Белбородко, — разжигайте страсти в душе жертвы, угадывайте тайные желания и предлагайте то, что исполнит эти желания».

Когда стало смеркаться, это было уже совсем другое племя. Буйное, веселое, опасное!

— Мы благодарны тебе, учитель Степан, — поклонился Вишвамитра, хитро сощурившись, — ты посеял зерна, и клянусь, всходы не заставят себя долго ждать!

Через несколько дней стараниями Степана индусы были посажены на плоты и отправлены в Хазарский каганат. Вместе с лошадьми, кибитками и прочим добром. А для того чтобы принял их каган, как родных, были снабжены правдоподобной легендой. Примерно такая же легенда открыла границы средневековой Европы потомкам цыган.

Долго неслось над Днепром удалое «Мохнатый шмель на душистый хмель...», «Ты еще жива, моя старушка...» и «Из-за острова на стрежень...». На другом языке, но на те же мотивы. Долго слышались гром бубнов, веселый смех...

Глава 7,

в которой рассказывается о том, как прокормить слона на Поляншине в восьмом веке

До недавнего времени Степан полагал, что выражение «мерить шагами» применимо к закрытому помещению. Но Любомир мерил шагами стогнь[22] — безостановочно ходил взад-вперед от ворот к терему и обратно» нервно махал руками и много говорил. Из терема раздавался надрывный мат Кудряша и трубные звуки. И дружинник, и Рабиндранат были недовольны сложившимися обстоятельствами.

Белбородко понимающе кивал, едва поспевая за тиуном, и поглядывал на раскатанную по бревнышкам фасадную стену строения, вернее, на то место, где она когда-то была. Шедевр местного зодчества, переквалифицированный в слоновник, наводил на мысли о последствиях артобстрела. На посаде Рабиндранату места не нашлось — народ сильно волновался, что живая гора взбесится и учинит разор хозяйству. Вот и пришлось помещать слона в тереме, благо своды у него были высокие.

Слон оказался смышленым, нрава доброго, к тому же выдрессирован не хуже куклачевских кошек — слушался малейшей команды. И под попоной ходил, и с башней, узды не пугался. У Степана сердце кровью обливалось: помещать элефанта в антисанитарные условия — не заслужил он такого. Но ничего не поделаешь, посадские уж больно противились, а против мира идти — только геморрой зарабатывать. Вот и томился Рабиндранат не в человеческом (фигурально выражаясь) слоновнике, а в самом что ни на есть не приспособленном для слона помещении.

— Он весь фураж сожрал, — нервничал Любомир, — а кроме дерьма, толку никакого!

— Чего это никакого? — спокойно ответствовал Степан. — Для войны слон даже очень полезное животное. Его в брони заковать да на вражину пустить — одни ошметки от недругов полетят.

— Да мы сами подохнем, без всякой вражины, на него ж горбатиться от зари до зари! — орал Любомир. — Такого укормить, всем миром косить надо, всем посадом Куябским, а не малой дружиной!

— Всем миром и будем кормить, — заверял Степан. — Потерпи маненько, уж ты мне поверь — образуется... Говорил же, видение было.

— Да в детинец не войти, — негодовал тиун. — На что тебе сдалось дерьмище-то? Видение ему... — Любомир разразился длинной тирадой про родственников Безбородко. — Терем, что яма отхожая...

— Говорил же, — не шел на конфликт Степан, — сами огнищане возы с сеном и овощем привезут. И скакунам, и Рабиндранату на всю зиму хватит. Скоро еще спасибо скажешь. А что в детинец тебе не перебраться, так это пока. До сих пор на посаде жил и не жаловался, а тут приспичило... Сам же говорил, без дела детинец стоит, а теперь попрекаешь! Вот сенцо огнищане повезут, поймут, что живая гора пользу немалую приносит, бояться Рабиндраната перестанут — хатку ему и справим. Сами и справят ему... У Днепра-батюшки, чтоб пил вволю, слоны страсть как пьют много.

— Да какого рожна они повезут- то?

— Истинно говорю!

— А воз-то, воз на кой Чернобог говнищем забросали! — Перед теремом и впрямь красовалась телега, груженная слоновьим навозом. — На стогнь зайти срамно!

— Видение, — пробасил Степан.

Любомир обреченно плюнул и пошел прочь со стогня, на посад — там не так воняло.

«Расстроился, — усмехнулся Белбородко, — а нечего с инспекциями приходить».

Однако уйти Любомиру не удалось — громыхая на колдобинах, в дубовые створы неспешно въехал воз с изрядным стогом сена. Лошадкой деловито правил Кудряшов батька Бурьян.

Тиун охнул и застыл истуканом, будто увидел не Бурьяна, а по меньшей мере лешего или домового.

* * *

Лошадка деловито прошествовала мимо Любомира и остановилась подле терема.

— Эй, сынку! — позвал Бурьян. — Выпрягай. Кудряш был похож на шахтера, только что вышедшего из забоя, — одни белки глаз не черные.

— Эх, сынку, — вздохнул Бурьян, — мало ты со скотиной возился! По жопе бы тебя да за срамоту такую. Тебя ж людям показать — под землю провалишься!

Кудряш хмуро смотрел на батьку и отмалчивался.

— Это тебе, хлопче, не мечом махать, со скотиной-то по уму надо... Навоз-то в одном месте располагать надобно, а у тя, небось, кучи по всему дому! Как нагадит, сразу и подбирай, да в угол волоки. Тады порядок будет!

Кудряш прислонил вилы к стене, вздохнул и с тоской в глазах принялся распрягать лошадку. Справившись с делом, подвел коника к телеге, груженной навозом, принялся обременять новой задачей.

— Готово!

— Эх, сынку, — опечалился Бурьян, — руки-то у тебя, видать, из задницы растут. Помрешь десять раз, пока со скотиной управишься. И распрячь-то и запрячь не могешь, как следует!

Кудряш что-то буркнул и полез обратно в терем. Судя по звукам, Рабиндранат опять навалил. Степан даже пожалел кметя — чистка авгиевых конюшен, да и только. Только вот до Геракла хлопцу расти и расти.

«Инициатива наказуема, — усмехнулся Степан, — добыл слона — теперь обеспечь уход».

Бурьян оставил лошадку, а сам подошел к Белбородко:

— Здорово, воевода!

— Здорово, коли не шутишь.

— Рассчитаться бы не худо.

— Дело сделаешь, и сочтемся. Бурьян мрачно кивнул:

— Ладно, твоя правда.

— Сегодня, коли спрашивать про навоз будут, — молчи, де, мое дело. Другой рядь молчи. И на третий день, когда повезешь, — молчи.

— Да помню я, — буркнул мужик.

— Сделаешь все, как сказал, и сено верну, и воз, и три гривны получишь, как договаривались.

* * *

Три дня, как по расписанию, Бурьян привозил сено, а забирал слоновье дерьмо. Бурьяна знали, как мужика прижимистого, у такого снега зимой не допросишься, а тут сено, смех сказать, на навоз меняет! Ладно бы сам скотину не держал, так ведь и лошади у него, и коровы. Стало быть, и с навозом все в порядке... Раз меняет, значит, выгоду имеет — так рассудили посадские. На вопросы соседей Бурьян недовольно бурчал, мол, надобность у него. Да на двор никого не пускал.

Сильно думать стали посадские. И на четвертый день родилась версия, обросла слухами. Мол, от дерьма слоновьего, ежели его к коровьему подмешать да на поле или гряду вывалить, урожай немереный случится. Ежли по осени его в поле раскидать, то чуть не весной ранней злаки заколосятся. А иначе на кой хрен оно сдалось? Чуек, Гридькин приятель, будучи в подпитии, болтал: де, заговоренное дерьмо слоновье. Вроде Бурьян с ведуном договорился, чтоб ему одному досталось. Для того и слона ведуну отдал, чтобы тот обряд над животиной сотворил... Вот теперь сено и возит в обмен. Похоже, не врал хлопец, всем ведомо: Степан Куяб от огня спас, стало быть, сила у него. Небось, над живой горой пошептать — для ведуна дело не больно-то сложное.

А мы чем хуже, всколыхнулся мир. И нам, небось, надобно. Пущай уж всем, а не токмо Бурьяну. Вывалили на майдан. Ведуна кликнули, пущай ответ держит, отчего это мир обделил!

* * *

Гридька не соврал, Чуек, если напивался медовухи, и впрямь не мог держать язык за зубами. Поговорил Белбородко с парубком чуток, хмельного поднес, да и отправил на посад со строжайшим наказом хранить тайну. Сработало. Чуйка прямо-таки распирало. Разболтал все, что только смог, едва случай представился.

Слоном управлять было не намного сложнее, чем лошадью. Рабиндранату приладили на спину башенку, в которой ранее сидел Вишвамитра. (За нее пришлось Бурьяну посулить еще одну гривну.) Рядом со Степаном лежала рогатина с крепким древком на тот случай, если слон вдруг взбесится. Предосторожность вовсе не лишняя, если учесть, что, по словам Вихраста, откомандированного людинами к Степану, площадь запружена народом. Вдруг Рабиндранат бросится на толпу. Маловероятно, но исключать этого нельзя — тогда придется воткнуть рогатину в основание черепа животного.

Кони от Рабиндраната шарахались — не успели еще привыкнуть. По этой причине десяток дружинников топал на своих двоих. Радож был особенно недоволен, шел мрачный, то и дело ворчал что-то себе под нос. Видно, годы брали свое.

Завидя, что из выгона появилась живая гора, народ подался назад. Степан, боясь давки, едва выехав на майдан, остановил животное. Дружинники окружили элефанта.

Степан встал и зычно крикнул:

— Зачем звали?

Народ гомонил, обсуждая достоинства живой горы, и крик потонул в рокоте толпы. Слон поднял голову и возмущенно затрубил. Людины утихли.

— Звали зачем?

Из толпы выдвинулся все тот же Вихраст, кузнец пользовался уважением, потому и говорил за всех:

— Вот, хочет мир, чтобы ты ему поведал, отчего это Бурьяну заговоренного навоза отвалил, а нам — шиш с маслом. — Люд одобрительно загудел, подтверждая Кузнецовы слова. — Али живая гора гадит мало, на всех не хватит? Всем известно — как коровье стадо гадит. Что скажешь, ведун?

Рабиндранат вновь затрубил, и толпа успокоилась.

— Гадит он достаточно, — невозмутимо ответствовал Степан, — только бесполезны для вашей надобности его испражнения.

— Это почему так? — с усмешкой проговорил Вихраст, а людины за его спиной возмутились.

— Как же благо-то выйдет, — воскликнул Степан, — ежели Рабиндранат тот навоз незнамо из какого харча сделает?!

— И чего?

— Бурьян-то зачем возы привозил? Затем, что к сену его труд приложен. Скосил, высушил, в стога сметал. Живая гора то сено на навоз пустит, стало быть, для полей Бурьяновым трудом али трудом его родичей польза выйдет, ежели этим навозом землицу сдобрить.

— Коли Бурьян тебе сена привез, то и мы смогем, — высказал Вихраст общую мысль. — Не чинись, ведун, не обижай общество. Говори, согласен али нет!

Белбородко помолчал для порядку:

— Слово мое такое: один воз Рабиндранат на дерьмо изведет, другой — с репой или морковью — в уплату за производство ценного органического удобрения в пользу дружины поступит. — Народ не понял, что такое «ценное органическое удобрение», и Степан пояснил: — За навоз.

— Это что же, за телегу дерьма телегу овоща отдать? — возмутился Вихраст. — Да где такое видано?

— А ты поди поищи дерьма-то такого. Заморское, небось, не нашенское.

— Мироед ты! — возмущался Вихраст.

— Да себе в убыток отдаю, — гнул свое Степан. И пошло-поехало...

Рядились до вечера. Столковались на возе сена и четверти воза овощей. Рабиндранат кормом был обеспечен. На следующий день потянулись подводы.

Часть IV

РОДИНА СЛОНОВ

Глава 1,

в которой Умар выдает себя за халифа и лишается свободы

Весна Года Ожидания. Хазарский каганат

Посреди огромного зала, стены которого были увешаны драгоценными коврами и оружием, на массивном золотом троне с подлокотниками в виде разъяренных львов, в шелковом халате восседал могущественный бек Обадия. Лицо его было непроницаемо. По правую руку бека стоял его верный прославленный полководец Силкер-тархан и сверлил единственным глазом арабского купца Умара, распластавшегося на мягком белом войлоке, покрывающем пол.

Умар лежал ни жив ни мертв. Он сделал все, как велела Абаль, его Дикая Роза, и что получил? Что теперь с ним станет? «Пропала моя голова, — думал Умар, — не голова — пустая тыква. И зачем только послушал хитрую женщину? Не Аллах вложил в ее уста сладкоголосые речи, лукавый Иблис, да будет проклято его имя».

Несколько дней Умар крутился на итильском базаре и распространял слухи о том, что халифат собирается уничтожить Хазарию. Абаль научила его таким речам, что собирались целые толпы. Умар провозглашал себя истинным халифом. Умар клялся, что, как только он возвратит власть, Хазарии никто не будет угрожать. В конце концов слухи дошли до бека, и он повелел схватить смутьяна.

— Оставьте нас, — приказал тархан двум рослым воинам, притащившим купца, и те, пятясь, исчезли за порогом.

— Слышали мы, — медленно проговорил бек, — что возомнил ты, Умар, о себе немыслимое. Верные люди донесли, будто ты, Умар, ведешь дерзновенные речи, выдаешь себя за сына халифа Мервана. Грозишь Каганату великими бедами.

— Я и есть единственный уцелевший сын последнего омейадского халифа Мервана, да славится имя его! — с горечью воскликнул Умар. — И правда, что беды великие ожидают тебя, избранник Вечного Синего Неба. Беды те исходят от кровожадного абассидского халифа.

— Ты сказал, я услышал. — В голосе бека звучала угроза. — Говори еще. Человек может говорить, только пока жив!

«Абаль предупреждала, — вспомнил Умар, — что бек будет меня испытывать. Абаль говорила, что ее защищает могучий джинн, и еще она говорила, что этот джинн защитит и меня! Не бойся, Умар. На все воля Аллаха. Делай, как сказала Абаль, и будь что будет».

— Подлые абассиды повсюду разослали своих убийц, и я, сын Мервана, был вынужден бродить по дорогам своей страны под видом купца. Я ждал, когда терпенье правоверных иссякнет. И вот это время настало.

— Ты распластан, как червяк, попавший под колесо повозки! — засмеялся бек.

— Я, сын Мервана, смиренно склоняюсь пред тобой и прошу твоей милости.

Бек усмехнулся:

— А может, Умар, ты мой сын? У меня столько наложниц, всех и не упомню. Может, ты сын одной из них, и я должен тебя возвеличить? А может, ты сын Силкер-тархана, у него в каждом курене женщина...

Глянь-ка, Силкер-тархан, — презрительная усмешка плясала на губах бека, — не признаешь?

Силкер-тархан наклонился к беку и что-то прошептал ему на ухо.

— Мой полководец считает, что ты можешь оказаться полезен, а вот я думаю, не содрать ли с тебя живого шкуру, — проговорил бек.

— Да, да, — торопливо проговорил Умар, — я буду тебе очень полезен. Дай мне войско, и я верну все владения отца. Когда это случится, халифат больше не потревожит твоих владений.

Бек засмеялся:

— Разве мертвый Умар может быть полезен беку Хазарии?

Купец побледнел:

— Не лишай меня жизни, господин. Я твой верный раб.

— Знаю, что раб, — усмехнулся бек, — вот только верный ли? Думается мне, что лживый раб не может быть верным.

— Отдай его моим Яростным, — прошипел Силкер-тархан, — они изведают, что задумал этот безродный пес. И если он задумал худое, то умрет жуткой смертью — его обреют и на голову положат кусок бычьей кожи, смазанный рыбьим клеем. Волосы начнут расти внутрь пустой головы, и он будет корчиться от боли, а смерть наступит не скоро.

— Силкер-тархан, — развеселился бек, — ты всегда сурово караешь моих врагов, преданность твоя достойна похвалы, но не ты ли только что шептал, что Умар может быть нам полезен? А сейчас хочешь прикончить его?! Не понимаю тебя.

Тархан ссутулился:

— Я лишь говорю то, что думаю. Еще неизвестно, какая польза может быть от этого смутьяна, а вот его язык способен натворить множество бед.

— Так может, вырвать ему язык? — засмеялся бек. Умар закрыл лицо руками и зарыдал. Обадия безразлично взглянул на него:

— Ай-валяй, овцы ищут сочной травы, люди — сытой жизни, ничто не меняется в этом мире. — Он задумчиво покачал головой. — Да, да... ничто не меняется. Бедняк хочет стать богачом, безродный — сыном халифа. Но разве змее уготована судьба птицы? Разве ящерица уподобится быстроногому скакуну?

— Верь мне! — подвывал Умар. — Клянусь, я сделаю все, что ты прикажешь, только дай войско!..

— Отчего я должен верить тебе? Разве не может так же, как ты, объявить себя сыном халифа любой погонщик ослов?

— Я не погонщик ослов, — застонал Умар, — я наследник омейадского престола...

Силкер-тархан вновь что-то зашептал беку. Тот благосклонно кивал.

— Ты, верно, дурак, если думал обмануть меня, — бросил Обадия. — Здесь ты находишься лишь потому, что стражники, схватившие тебя на базарной площади, когда ты смущал народ глупыми речами, увидели на твоем пальце перстень с моей печатью. Этот перстень открывал тебе все дороги моей благословенной страны, этот перстень спас тебе жизнь. Но запомни, я одариваю милостями друзей и беспощадно караю врагов. Ты поклялся выполнить все, что прикажу тебе. Ты сказал, я услышал! Ты приведешь мне пять боевых слонов! И когда сделаешь это, я поверю, что ты сын Мервана.

Умар еще сильней затрясся:

— У меня много сторонников... Но боевых слонов у них нет. Я могу послать своих людей, и они купят этих удивительных животных у персов или в стране Синд. Но мои приверженцы разорены нынешним халифом, где возьмут они деньги?

Бек засмеялся:

— Я не дам тебе ни дирхема. Но если выполнишь мое повеление, щедро награжу тебя и твоих людей. Запомни, если ты не исполнишь мою волю, то умрешь. Умрешь той смертью, о которой говорил Силкер-тархан. Я все сказал!

Когда Умар исчез за порогом, Силкер-тархан произнес:

— Мудрость твоя велика, великий бек. Нам неважно, лжет этот человек или нет, объявляя себя наследником омейадского халифа. Важна его решимость и его удача. Если все при нем, дадим ему малое войско, дадим воинам облачение, как у слуг Аллаха, — пусть будоражит халифат! Я слышал, что там много недовольных, если они поднимутся, халиф отворотит взор от твоих владений.

* * *

Кто-то рожден для удачи и счастья, кто-то — для бед и невзгод. На все воля Аллаха всемилостивейшего. А он, Умар, видно, рожден как раз для бед, раз поддался на уговоры глупой женщины. Весна сменится душным летом, за ним придет стылая осень, и как слетают листья с деревьев, так слетит его неразумная голова. Хотя нет, Силкер-тархан уготовил ему иную смерть — лютую...

Поддался на уговоры глупой женщины... У Умара екнуло сердце. За то время, пока был в руках бека, он почти не думал о своей Абаль. Не обидели ли ее наемники-бедуины?

В тяжких думах Умар брел по грязным итильским улицам. Ноги сами несли подальше от дворца владетеля. Сперва Умар то и дело озирался, пытаясь обнаружить соглядатаев бека. Но потом решил, что это их забота — смотреть, чтобы он не исчез. И пошел не оглядываясь.

Величественные дома из красноватого кирпича-сырца, где жили ближние бека, сменились утлыми хижинами и юртами простолюдинов и воинов; все больше попадалось ободранного люда. Босоногая чумазая ребятня сновала тут и там, вечно голодные рабы с колодками на шеях валяли овечью шерсть, кто-то резал барана, возле коновязи переминалась подседланная лошадь, тощая, ребра торчат... Умару вдруг захотелось вскочить в седло и рвануть в степь. Но он тут же отмел шальную мысль — в степи точно пропадет. К тому же на таком одре и двадцать фарсахов не осилишь — издохнет. Да и Абаль не оставишь.

Из юрты, сквозь войлок которой просвечивали решетки, появился крепыш в стеганом халате; на поясе, украшенном железными бляхами, висела такая же кривая, как его ноги, сабля. Губы воина лоснились от жира — из юрты доносился сытный мясной дух. Втянув его, Умар почувствовал, как он голоден. Слуги бека продержали его в яме целые сутки, лишь раз дали сухого хурута[23].

— Чего уставился, — отерся рукавом халата воин, — нравится? И верно, хороший был скакун. — Хрипло рассмеялся. — Ничего, пойдет бек в поход, нового добуду. А ты не Умар ли?

— Откуда знаешь меня?!

Воин отвязал лошадь, вдел ногу в стремя:

— Ты приводил к Бурехану караваны. Я Ахыс, брат Хосхара. Помнишь меня?

— Твое лицо мне знакомо.

— Ты был у Бурехана, когда за мою дочь он дал мне скакуна, и саблю, и теплую одежду. Видишь, что это за скакун? — Ахыс вновь хрипло засмеялся. — Велика милость хана! Мой брат думает, Ахыс стал знатным воином, думает, юрта Ахыса ломится от богатства.

— Твой брат пришел со мной, — удивился Умар, — и он всегда думал, что так оно и есть.

Воин насупился:

— Удача переменчива. Нынешней зимой три аргамака, добытые в походе, пали, осталась лишь кляча, что дал мне Бурехан. И конем-то не назовешь. Силкер-тархан сказал, что я плохо заботился о своих конях, и приказал дать мне десять палок. Я осмелился возразить, что виноват джут[24], и скакуны пали из-за того, что не смогли копытить корм. Силкер-тархана разгневали мои оправдания, и я получил еще десять палок, а потом Силкер-тархан отобрал у меня людей, и я стал простым воином, а не десятником. Мой бывший начальник сотник Арачын сказал, что у простого воина должна быть одна жена, и дал мне за двух жен двадцать баранов и котел на треноге, в котором хорошо варить мясо. А потом начальник сказал, что простой воин не должен жить в юрте из белого войлока, в каких живут ханы, и забрал юрту. А вместо нее дал мне вот эту. — Ахыс пренебрежительно показал на жилище. — Ну ничего. Бек пойдет в поход, и я вновь добуду себе славу, и стану сотником, и донесу на Арачына, что он непочтительно отзывается о самом Силкер-тархане. И тогда у меня снова будет пять жен и добротная юрта. А сотник Арачын будет ползать передо мной на брюхе и молить, чтобы я сказал, что ошибся. — Воин вскочил в седло. Лошадь пошатнулась, заржала. — Не говори Хосхару, что видел меня. Пусть думает, что Ахыс крепко держит удила удачи.

Купец не знал, что простой воин тысячи Яростных стоит выше, чем обычный сотник. Не знал он и того, что у Ахыса имеется табунчик, о котором ничего не известно Силкер-тархану, и две прекрасные белые юрты, о которых ничего не известно Арачыну. И жен у Ахыса ни много ни мало — полтора десятка, только жили они не вместе с ним, а по окрестностям Итиля, в отдельных юртах. В общем, Ахысу жилось неплохо.

Отсутствие информации, как оно всегда и бывает, навело Умара на философские рассуждения о смысле жизни. Дорогой он все думал, как переменчива судьба. Сегодня ты на коне, завтра — под копытами.

Умар добрался до Итиля и пошел вдоль берега. На сердце лежал камень. Увидев за излучиной реки свою юрту, Умар остановился. Долго смотрел на жилище, качал головой, что-то бормотал, не решаясь подойти. Вот все, что у него осталось! Где богатый караван? Где покорные рабы? Где расторопные погонщики? Все сгинуло без следа.

Возле юрты виднелись палатки бедуинов. Из одной показался Абдульмухаймин, взглянул против солнца, прикрыв ладонью глаза. Садясь на коня, крикнул что-то остальным. Появились трое, смеясь и тыча пальцем туда, где стоял Умар, отвязали коней, запылили к купцу.

Всадники принялись кружить вокруг Умара, выкрикивая обидное. Их закопченные лица презрительно кривились. То и дело взлетала плеть, и Умар вскрикивал, получив удар.

— Что, дал бек войско? — ухмыляясь, бросил Абдульмухаймин.

— Пришел бы он пешим, если бы бек поверил ему!

— Обманул нас, облезлый верблюд!

— Ты, сын свиньи, разве можешь быть халифом? К Умару подлетел черный как ночь парень на горячем арабском скакуне. Абдульмухаймин когда-то говорил, что парень явился из какой-то африканской глубинки.

— Гиде деньга?! — с жутким акцентом завопил парень. — Гиде мой деньга?

Абдульмухаймин оттеснил парня и протянул Умара плетью:

— Ты и твоя девка умрете страшной смертью, я тебя предупреждал.

— От дохлого проку нет, — заголдели всадники, — лучше продадим их, хоть что-то получим. Ты, Абдульмухаймин, нанимал нас, деньги, деньги давай!

Перспектива быть приконченным своими же Абдульмухаймину не улыбалась. Если поразмыслить, то бедуины правы — это его нанял Умар, а их уже нанял Абдульмухаймин. А кто нанял, тот и платит. Бедуины народ горячий — как что не по ним, сразу за ножи. Придется выкручиваться.

— Деньга отдай! — орал парень из африканской глубинки, обращаясь на сей раз к Абдульмухаймину.

— Деньги, деньги давай, — вторили бедуины.

— За мной бек! — орал Умар, желая от всей души, чтобы соглядатаи оказались поблизости. — «Яростные» забьют вас, как свиней.

— Я сказал тебе, прыщ на верблюжьей заднице, — крикнул Абдульмухаймин, — что шайтан не сделает тебе больнее! А что может быть больнее свободному, чем стать рабом? Отныне ты будешь рабом, сын ишака и шайтана, отпрыск облезлой лисицы. Мы продадим тебя, как барана!

Бедуины разразились возгласами одобрения.

Всадники теснили Умара, заставляли кружиться волчком, уклоняясь от ударов. Абдульмухаймин набросил на Умара аркан, гикнул и потащил к стойбищу.

* * *

Били его скорее для острастки, чем от большого желания. Жарко. В такую жару хорошо пить кислое кобылье молоко из бурдюка, что стыл в воде ручья или реки. В такую жару хорошо прохлаждаться в тени ивы, лениво глядя, как по пастбищу-небу бродят отары облаков. А бить человека лучше под вечер, когда уже не печет и тянет прохладой.

Умара связали и бросили в юрту. Вскоре там же оказалась Абаль. Полог отодвинул один из бедуинов и втолкнул ее.

— Дикая кошка, — лицо бедуина было расцарапано, а губы разбиты, — погоди, я научу тебя покорности.

Яростно ругаясь, воин опустил за собой полог. Умар ничего не спрашивал, отводил взгляд. Что он может? Абаль сверкала глазами, сыпала упреками.

— Ты не мужчина, а глупый осел, — укоряла она, — и зачем только я вернулась к тебе. Лучше бы никогда тебя не видеть...

Умар молчал. К чему говорить. Если повезет, его стройную востроглазую Абаль купит влиятельный человек, какой-нибудь тархан или знатный воин, и сделает наложницей. Тогда, по крайней мере, ей не придется гнуть спину от зари до зари. А Умару уготована участь колодочного раба — будет мять войлок, как и те, которых он встретил по дороге. А когда обессилеет, его зарежут, как барана.

* * *

Базар гудел на тысячи голосов. Повсюду сновали торговцы. Зазывалы крикливо расхваливали товар. Понуро стояли невольники. Блеяли овцы. Окруженные толпой зевак, сшибались борцы. Под улюлюканье и гогот зрителей трепали друг другу перья два тощих петуха.

Больше всего Умар боялся встретить кого-нибудь из знакомых купцов. Мало ли ему завидовали, мало ли желали несчастий? Как же возликуют недруги, увидав его в бедственном положении. Несколько раз ему чудились ненавистные лица. Мерещились злобные ухмылки.

— Пусть проклянет вас Аллах, — шипел Умар, — пусть черви пожрут ваши чресла, пусть голос превратится в вороний грай...

Бедуины приволокли его на невольничью площадь, охраняемую воинами. В иные времена Умар захаживал сюда для того, чтобы приобрести раба. А теперь... «Не падай духом, — сказал себе Умар, — кто знает, что уготовил тебе Аллах. Раз в груди стучит сердце, значит, ночь твоей жизни еще не наступила...»

Вокруг стояли десятки рабов и рабынь. Все они принадлежали толстяку в шелковом халате. Бедуины, кланяясь, подбежали к нему, то и дело тыча в Умара, о чем-то тараторя. Толстяк посмеивался, степенно оглаживал бородищу, в которой уже поблескивала седина, отрицательно мотал головой. Голоса бедуинов звучали то льстиво, как у просителей, то угрожающе, будто за арабами сила, то заискивающе, словно они слуги этого торговца. В конце концов он развязал кожаный мешочек, отсчитал несколько монет и, липко улыбаясь, поманил Умара. Бедуин, что сторожил его, дернул за аркан, накинутый на шею. Ноги Умара были связаны, руки закручены за спиной. Он поскакал, как воробей, не удержался и упал лицом в грязную лужу.

Вокруг все захохотали, заулюлюкали. Сильные руки схватили его, рванули вверх. Воин со смехом кольнул копьем в спину.

— Ты, верно, шах или эмир, тебя просить надо?

Не поднимая глаз, Умар подошел к остальным невольникам. Он хотел затесаться в толпу, чтобы не попадаться на глаза зевакам, но его не пустили.

— Стой, где стоишь, — прошипел чей-то голос. — Думаешь, один такой умный. — Чужой кулак ткнул под ребра. Умар зашелся кашлем.

Бедуины сбились в кучу, о чем-то горячо заспорили. Голоса звучали резко, раздраженно. «Абаль мою продать собираются, думают, как не продешевить», — с ненавистью подумал Умар.

Зевак на площади собралось много, но почти сплошь — рвань. Те, кто покупает живой товар, в это время не появляются. Они нежатся допоздна на мягких ложах, услаждаются искусными наложницами. Торговец все это знал, потому рабов не расхваливал. Не перед кем. Перебрасывался с охранниками шутками да неторопливо кидал в рот изюм. Вдруг взгляд его, подернутый ленивой поволокой, прояснился. В разношерстной толпе показались носилки с балдахином, на которых восседал старик в белом одеянии. За ним следовали слуги, чванливые, степенные. Их головы венчали белоснежные чалмы, на смуглых лицах читалась брезгливость.

Рабы-мулаты, тела которых лоснились от пота, как крупы лошадей, опустили носилки возле торговца. Человек подождал, пока слуги расстелют ковер, неспешно ступил на него.

Торговец взвился, принялся бегать вокруг знатного покупателя:

— Посмотри, какие рабы, ты нигде не найдешь таких рабов! Смотри, сколь крепок этот, он проживет долго. Он годится для самой тяжелой работы. Может быть, тебе, господин, нужна рабыня? У меня много рабынь. Вот славянка — сильная и выносливая. Она родит тебе сильных рабов. Вот ромейка, она искусна в любви, умеет танцевать и петь веселые песни. Нет, не хочешь? Может быть, тебе нужны умельцы? Вот этот раб знатно мнет кожи, делает сапоги и лошадиную сбрую. Этот, не смотри, что стар, умеет готовить такой кебаб, пальчики оближешь. Нет?! Аи, как я не догадался, наверное, господину нужен мальчик... — На жирном лице растеклась ухмылка.

Старик сделал останавливающий жест:

— Разве я должен слушать твою глупую болтовню? Разве ты не можешь подождать, пока я скажу слово?!

— Конечно, конечно, — стушевался торговец, — я запру сундук красноречия на замок молчания.

Старик подошел к рабам, стал придирчиво осматривать каждого.

— Мне нужен тот, кто сможет продавать товар и считать деньги. А у твоих рабов лица дикарей, они только и годны таскать вьюки.

Торговец запыхтел:

— Разве можно рабу доверить такое дело?

— Ты решил меня учить?! — Брови старика поползли вверх, он что-то крикнул, и несколько слуг тут же подскочили к торговцу, бросили его на колени.

Охранники только посмеивались. Была бы перед ними чернь, они бы проявили преданность, а связываться с влиятельным человеком... Нет, не будут они рисковать головой.

Умар смотрел, как унижают торговца, и ликовал. Так тебе и надо, поганая жаба! Раскрой еще зловонный рот, тебе кишки выпустят! Внезапно мелькнула мысль: «Если меня купит этот старик, не придется выполнять грязную работу».

— Я все умею, что ты сказал! Я был купцом, но все потерял.

Старик подошел к нему, долго смотрел в глаза, не говоря ни слова.

— Ты не лжешь. Я куплю тебя.

— Моя возлюбленная всегда помогала мне, — торопливо проговорил Умар, — если ты купишь и ее, ты будешь очень доволен.

Старик вновь пристально посмотрел ему в глаза, ничего не ответил. Так же молча отсчитал торговцу монеты.

* * *

Парень из африканской глубинки никому не говорил своего имени. Разве он глупый? У него в деревне никто не говорил настоящего имени даже близкому другу. Всякий знает: тот, кто владеет чужим именем, владеет душой. Скажи он Абдульмухаймину имя, тот наверняка поработит душу, ходи тогда с ним в походы «за так».

Незаметно отстав от товарищей, арап увязался за знатным покупателем. Долго он шел по итильским улицам, не выпуская из вида носилки с балдахином.

Дорога привела парня в шумное стойбище. Повсюду возвышались шатры и кибитки, на небольшом лужку, что виднелся на окраине лагеря, паслись стреноженные кони, смуглая женщина кормила грудью младенца; поднимая клубы пыли, дрались пятеро мужиков, видно, не поделили что-то.

Сторожко озираясь, негр проследовал туда, куда понесли носилки со стариком. На плече у парня пристроился мешок с белым порошком — опиумом. Опиум он купил по дешевке в пути, в знойных и пыльных горах, где все склоны усыпаны алым маком. Тамошние жители прозябают в такой страшной нищете, что согласны менять опий на муку по весу. Арап сам решил продать дурманящий порошок, разве хуже парень из африканской глубинки, чем Абдульмухаймин? Ничем не хуже, лучше! Пусть спросят любую девушку в его деревне, кто самый сильный и быстрый, у кого самые крепкие зубы и самые курчавые волосы... Абдульмухаймин по сравнению с ним — искра по сравнению с пламенем, песчинка по сравнению с пустыней. Парень из африканской глубинки долго ждал своего часа, высматривал, кому бы продать товар. И вот счастье улыбнулось ему. Знатный старик наверняка даст хорошую цену.

За размышлениями арап не заметил, как был окружен добрым десятком молодок. Девки смеялись, призывно колыхали бедрами, запрокидывали голову, обнажая смуглую шею... Парень из африканской глубинки понимал по-арабски и по-тюркски — он много странствовал и выучил языки. Гордясь познаниями и от того раздуваясь, арап произнес:

— Чиво нала?

— Аи, молодой-красивый, — задушевным голосом принялась вещать девка, из пестрого одеяния которой выглядывала обнаженная грудь, — ждет тебя дальняя дорога, ждет тебя печаль, ждет тебя веселье... — Товарки зазвенели ожерельями из монет, принялись что-то бормотать. — Ой, как нехорошо, — зацокала девка, — ой, беду чую... Отвести беду можно. Дай погадаю, молодой-красивый, дай, всю правду скажу... Не пожалей денежку, позолоти ручку.

Сам не зная почему, парень из африканской глубинки достал из-за щеки монету и отдал молодке. Та ее схватила и спрятала в складках одеяния.

Что произошло потом, арап так и не понял. Девка что-то бормотала, сперва медленно, потом быстрее и быстрее. Звенели ожерелья. Смеялись товарки...

Когда арап очнулся, он был совершенно голый и без мешка. Светила луна. Где-то вдалеке выла собака.

* * *

В ту же ночь, когда парень из африканской глубинки отправился голым в лагерь бедуинов, виновница его бед вошла в шатер к Вишвамитре.

— Я постигла многое, о учитель, — поклонилась девица, — мной овладела жажда обмана.

— Так, — сказал Вишвамитра.

— Я отняла все у доверчивого.

— Что отняла ты? — проговорил Вишвамитра.

— У него была монета и мешок.

— Где они, — спросил Вишвамитра.

— Я принесла все тебе, учитель. — И положила перед гуру и то и другое.

Вишвамитра развязал горловину мешка:

— Ты правильно сделала, что обобрала этого человека. То, что он нес нам, содержит в себе зло. Это дурман, которым опаивают животных, чтобы внушить им покорность. Но ведь мы не животные!

— О, мне подсказало сердце, что неспроста черный человек пришел к нам.

— Ты правильно все сделала, — пристально взглянул на девицу Вишвамитра, — но скажи, молилась ли ты Будде, чтобы обрести спокойствие, или же душа твоя по-прежнему жаждет обмана?

Девица потупилась.

— Иди на берег ручья, что течет недалеко от нашего стойбища, — велел Вишвамитра, — и слушай, что он тебе скажет. Ты просидишь на его берегу до утра и обретешь спокойствие.

Девица поклонилась и вышла из шатра.

Глава 2,

в которой рассказывается о спасителях Умара

Долго петляли плоты по притокам Днепра, несколько раз приходилось перетаскивать их волоком. Водный путь до великой реки Итиль оказался труден. Много времени прошло, прежде чем жители страны Синд поставили шатры на окраине столицы Каганата.

Вишвамитра предстал перед беком и сказал: «Мой народ вынужден скитаться, ибо велики наши прегрешения». И когда бек спросил: «Что же вы совершили?», Вишвамитра ответил: «Мой народ одолели хорезмийцы, и чтобы сохранить наши ничтожные жизни, мы передались богу Аллаху, но вскоре прозрели и вернулись к нашей истинной вере». И когда бек спросил: «Кто же ваш истинный бог?», Вишвамитра ответил: «Яхве. — И добавил: — Когда захватчики покинули пределы нашей страны, мне явился Яхве и приказал моему народу скитаться тысячу лет, чтобы искупить вероотступничество. Позволь нам, могущественный бек, ненадолго задержаться в твоей стране. Мы скоро уйдем, ибо нигде не можем стоять более пяти трав, такова воля Яхве». — «Что умеют делать твои люди?» — осведомился хазарин. «Все они умеют читать книгу человеческих судеб и петь песни, согревающие душу». И бек милостиво согласился: «Я желаю знать, что станет со мной и моими подданными, и я люблю хорошие песни». Все было так, как предсказывал Учитель из страны славян.

Долгое время племя Вишвамитры жило обособленно. В Итиль выбирался лишь Вишвамитра с невеликим эскортом. Ради престижа он завел четырех черных рабов, человек десять своих людей обрядил подороже — пусть будут слугами. А себя стал именовать Чавала-бай. Почти каждый день бек звал Вишвамитру к себе во дворец, и тот приходил. Женщины из его свиты гадали беку по руке, а мужчины и сам Вишвамитра пели задушевные песни. От песен веяло волей. В них пелось о любви и смерти и жизни горькой, как степная полынь. Бек не раз смахивал слезу, лез обниматься к Вишвамитре, сам наполнял кубок греческим вином, подносил ему.

Дождавшись, когда бек особенно расчувствуется, Вишвамитра поднимал руку, блистая перстнями, и женщины почтительно отходили от владетеля, а мужчины переставали петь.

Вишвамитра сам брал ладонь бека, внимательно разглядывал хитросплетение линий, качал головой, тяжко вздыхал, будто не решаясь поведать открывшееся. Бек тревожился, требовал правды. «Будет у тебя и горе, и счастье, — говорил Вишвамитра, — горе пройдет, счастье останется. Многие победы ты одержишь, но много крови воинов будет пролито». — «На то и воины, чтобы проливать их кровь». — «Видишь эту линию, это линия жизни. Видишь, она прямая, словно стрела, ты знаешь, великий бек, что это значит!» Бек пучил глаза, надувался, стараясь не показать свое невежество: «Знаю». — «Твоя воля поразит любого врага, как меткая стрела!»

Вишвамитра плел и плел паутину пророчеств вокруг бека. В словах Чавала-бая было много лести, это забавляло хазарина. Но шаманы, поклоняющиеся духам добра и зла, духам местностей и великому Тенгри, тоже не говорят правды, даже если знают. Они пытаются извлечь выгоду из своего ремесла. Так было всегда и так будет. И шаманы не поют таких песен, как Чавала-бай и его люди. У шаманов нет таких женщин...

Но волю Тенгри нельзя изменить. Судьбу же, написанную на ладони, можно! Лезвием клинка можно прочертить иные линии, надо только понимать тайные знаки. Если власть ускользает из рук, если нет удачи в битве, если любимый конь занедужил — можно все поправить. И бек внимал словам Вишвамитры, стараясь постичь знаки судьбы.

За свои предсказания Вишвамитра получал золотые и серебряные монеты. Бек не скупился.

Соплеменники, что преуспели в тюркском, шастали по Итилю, дергали за полы халатов прохожих, клянчили деньги, предлагая погадать или послушать жалостливую песню. Мужчины уводили коней, да так ловко, что ни разу не попались.

В аскетичных шатрах и кибитках стали появляться роскошные вещи: персидские ковры тонкой работы, дорогое оружие. Кое-кто обзавелся наложницей. Многие перестали довольствоваться простой пищей, покупали у торговцев изысканные лакомства, вместо речной воды пили вино или кумыс.

Вишвамитре это не нравилось. Уж слишком рьяно взялись постигать страсти, как бы во вкус не вошли. И решил: найдет человека, сведущего в торговом деле, и все монеты, что есть в таборе, пустит в оборот. Ему повезло, он нашел раба, который избавит соплеменников от бремени золота. Вишвамитра собирался закупить в Итиле товар и отправиться с караваном в степь. Но вышло иначе.

* * *

Умара и Абаль поселили в просторной палатке, кормили досыта. Они могли бы без труда бежать. Только куда? С одной стороны бек, с другой — бедуины. Будто два берега несущегося со скалы потока. Попадешь в него, разве спасет тебя берег? Расшибешь голову, и будет швырять тебя, мертвого, с камня на камень!

Работать их не заставляли. Напротив, слуга в тюрбане то и дело приносил яства, кувшины с вином. Абаль строго следила, чтобы Умар не пил. Украдкой выливала вино, отдавала слуге пустую посуду и благодарила за гостеприимство.

— Удача улыбнулась нам, — бормотал Умар, — смотри, мы живы и неразлучны.

Абаль ворчала:

— Неизвестно, что заставят нас делать, не забывай: волю у нас отняли.

Через несколько дней в палатку вошел старик, купивший их. Он сел на войлок, скрестив ноги, долго смотрел на Умара и Абаль.

— Верно ли все, что ты сказал тогда на базаре? — Старик, знавший множество языков, говорил на тюркском, говорил медленно, перебирая жемчужные четки. Умар, проведший много времени в Каганате, хорошо понимал этот язык.

— Я провел половину жизни в пути, я прошагал с караванами полсвета.

— Что ж, — задумчиво сказал старик, — ты купишь на итильском базаре кожи, изюма, фиников, благовоний, лекарственных растений, слоновой кости, корицы, китайского шелка — всего ценного, что имеется в этом великом городе. Всего, что можно выгодно продать. И поведешь караван в степи.

Умар с недоумением уставился на старца:

— Я могу купить, что ты сказал, достопочтенный, но продать мы ничего не сможем.

— Почему?

— Все, что ты желаешь приобрести, привозят купцы, — Умар запнулся, — такие же, каким был когда-то и я. Все это идет из Персии, страны Синд, Хорезма. Если мы купим у купцов то, что ты хочешь, по их цене, то для того, чтобы извлечь выгоду, должны будем продавать много дороже. Ио разве кто-то купит у нас, когда то же самое можно купить у них?

— Ты и впрямь опытен.

— Снарядить караван стоит больших денег, — продолжал Умар, — нужно нанимать охрану, приобретать вьючных животных. Придется купить рабов-погонщиков, придется платить проводникам. В дороге подстерегает множество опасностей...

— Мой муж говорит правду, — встряла Абаль, — но он не говорит, что ты можешь извлечь большую выгоду, не покупая товаров, не снаряжая каравана.

Умар хотел шикнуть на Абаль, чтобы не влезала в мужской разговор, но, заметив, как та зыркнула на него, решил поостеречься. Его Абаль не робкого десятка, что не по ней, может и в глаз кулаком...

— Мой муж, наследник омейадского престола, — гордо сказала Абаль, — просил великого бека Обадию помочь ему вернуть престол халифата. Бек согласился дать Умару войско, но за свою помощь требует пять боевых слонов. Бек сказал, что щедро наградит Умара, если он исполнит повеление. Умар же осыплет милостями того, кто приведет этих дивных животных. Разве в твоей стране нет этих дивных животных? Приведи десять слонов — и мой муж отдаст тебе награду, что предназначена ему. А когда станет халифом, ты и твой народ ни в чем не будете нуждаться. — Абаль строго взглянула на мужа. — Верно я говорю, мой любимый супруг?

— Угу.

Вишвамитра перестал перебирать четки:

— О женщина, не знаю, демоны добра или зла послали тебя, но они добились желаемого. Ты заронила в мою душу сомнение, не сделать ли то, о чем говоришь. Я буду думать.

Старик поднялся и вышел из палатки.

— Ну, что ты наделала, — опечалился Умар, — зачем предложила ему невыполнимое? Теперь на меня точно наденут колодку, а ты пойдешь в гарем этого старца.

— Эх, мой глупый муженек, — вздохнула Абаль, — вечно ты всего боишься. Страх давит на твои плечи хуже всякой колодки. Ты сетуешь на судьбу, словно женщина. И зачем я спасла тебя? В гареме мне было бы лучше, чем с тобой. А для тебя любое ярмо легче, чем страх ожидания.

Глава 3,

в которой Вишвамитра принимает решение

Вишвамитра думал. Думал весь оставшийся день, ночь и следующий день. То, что сказала эта женщина, растревожило его. Молодость проплывала перед ним. Он видел хижину посреди джунглей, ручных попугаев, прихорашивающихся на изгороди, обезьян, раскачивающихся на лианах, швыряющих в него — тогда несмышленого малыша — кокосами и палками, верещащих, словно лесные духи. Отец отгонял бестий громким окриком, но те возвращались вновь и вновь. Вишвамитра помнил, как в бесконечной листве тонуло ярко-красное солнце, помнил ночи, источающие мириады запахов, рычащие, воющие, ухающие, стонущие... Он помнил нескончаемые дожди. И как пах лес во время дождя. И как казалось, что потоки воды смоют хижину.

Его отец ведал язык зверей и птиц и был великим охотником. Он же, Вишвамитра, рос в окружении деревьев и зверей. Однажды отец ушел в джунгли. Минул день, минул второй, ветрами пролетела осень над верхушками деревьев, зарядили дожди... Отец так и не вернулся. Духи леса забрали его... Сколько ему было? Тридцать? Сорок? Вишвамитра и себя-то плохо помнил, что говорить об отце.

Они жили вдвоем. Мать умерла, кажется, от какой-то болезни. Как он выжил? Вишвамитра смутно помнил, как скитался в джунглях. Его вырастили джунгли. Прибился к волчьей стае? Возможно ли?! Помнил пантеру, возившую его на спине. Или это ему приснилось? Помнил разрушенный, переплетенный лианами город, кишащий змеями. Что это? Майа — вселенский морок, в котором живет каждое существо? Или просто сон? Стоит открыть глаза — и ты вернешься к себе, сидящему на берегу лесного ручья. Останется лишь подняться с колен и вернуться в хижину, чтобы следующим утром вновь погрузиться в созерцание бытия...

Металась душа Вишвамитры. Рвалась в джунгли. Снова вдохнуть запах трав. Воздух... словно тонешь в нем. Кричит лес. Жизнь, смерть — круговорот вселенной. Кто он, чтобы противиться этому?

Приемная мать как-то в сердцах сказала, что нашла его в логове тигра. Он был уже юноша...

Вспомнил Вишвамитра, как они с отцом во главе нескольких десятков охотников ловили слонов для персидского владыки. Персидский шах послал в страну Синд своих слуг, чтобы те привели боевых слонов. И слуги исполнили повеление. Они наняли охотников, платили за каждого слона золотом. Каждый, кто был тогда с Вишвамитрой, сделался богат и знатен. Но лишь Вишвамитра понял, что богатство не в золоте, а в знании. Лишь Вишвамитра встал на путь, ведущий к прозрению.

Что это были за облавы! Казалось, джунгли восстанут и покарают охотников за их дерзость. Верещали макаки, волки то и дело подходили к стоянкам охотников. Вишвамитра помнил, как в ночи горели волчьи глаза — угольки, парящие во тьме. Несколько раз на охотников нападали тигры. Вишвамитра отгонял их, рыча, как рычат эти большие полосатые кошки, когда кто-то из собратьев покушается на добычу. Тигры думали, что охотников уже разодрали, и убирались восвояси.

Для того чтобы приручить слона, требуются годы. Берут несмышленого детеныша, и человек становится ему вместо матери. По прошествии нескольких лет слон слушает этого человека, к другим же людям относится с настороженностью. Поэтому погонщиком боевого слона чаще всего становится тот, кто его воспитал.

Однако Вишвамитра знал тайну зверей. Вишвамитра сделался великим охотником. Он мог подчинить взрослого слона.

Вишвамитра слышал их мысли. Они думают не так, как люди. Слоны, как и другие звери, думают не головой — брюхом, сердцем, селезенкой, ногами, шеей... Когда слон озлоблен, у него горит брюхо и бешено колотится сердце, когда мирно пасется — ноги будто каменные столбы. При опасности болит шея, потому что слон опускает голову, направляя бивни на врага, который много ниже его. Если слон смертельно ранен, душа его пребывает в селезенке, а когда желает самку, душа рвется через хобот вместе с трубным звуком.

Вишвамитра выслеживал одиноких слонов и давал знак охотникам. Те закидывали слона дротиками, смазанными сонным зельем, опутывали крепкими сетями, сплетенными из лиан. В тот момент, когда слон открывал глаза, Вишвамитра вливал ему в глотку дурманящий отвар (главным компонентом которого был опиум) и произносил мантру подчинения, протяжную и тонкую, как писк комара — жалящего демона, который крапивил кожу в стране славян. Эту мантру знают лишь истинно великие охотники — они могут не только убивать животных, но и подчинять своей воле. После этого слон подчинялся тому, кто давал ему дурманящее зелье.

Слоны по своей природе добродушны, но им предстояло стать воинами. И Вишвамитра делал из гигантов свирепых хищников. Он день за днем, пока не отдавал покупателям, опаивал животных зельем и пробуждал в них жажду крови. Великий охотник заставлял слонов бросаться на буйволов и тигров, которых специально запускали в загон, где содержались гиганты. Слоны протыкали жертву бивнями и, растоптав, отправляли кровавую кашу в рот. Подопечные Вишвамитры не брезговали и человечиной. По этой причине слоновщики, ухаживающие за гигантами, менялись довольно часто... Вишвамитра не корил себя. Такая уж у них карма!

Слоны высоко ценились за свирепость и всеядность. До Вишвамитры доходили слухи, что персы, покупавшие гигантов, кормят слонов не только сеном и овощами, но и пленными, добытыми в походах. Многие охотники упрекали Вишвамитру в бессердечии: зачем он превращает слонов в людоедов. Но гуру лишь улыбался в ответ. Не он убивал пленных и даже не персы, а КАРМА. Кому суждено быть съеденным слоном, того не загрызет тигр.

Мало-помалу воспоминания отпускали. Молодость, полная тревог, необузданная, улетучивалась в прошлое. Вишвамитра открыл глаза. Он все так же сидел в шатре. Огонь погас, и камни очага простыли. Снаружи раздавались песни и смех. В дымовое отверстие заглядывало солнце.

Вишвамитра поднялся, вышел из шатра и направился к ручью, который журчал недалеко от стойбища. Внутри у Вишвамитры царила пустота, и, кажется, никто не заметил, как он прошел через табор.

Вишвамитра опустился на берегу, прислушался к звону насекомых... И погрузился в созерцание. На сей раз он созерцал не прошлое — будущее. Вишвамитра желал узнать дорогу, по которой надлежит идти его племени в страну персов, чтобы... добыть боевых слонов.

Ведь всем известно, что боевые слоны стоят на границах Персии. И всем известно, что всему есть своя цена. И тем слонам...

А в страну Синд племя не пойдет. Хлопотно. Да и охотников, умеющих ловить слонов, уж не собрать. Минули времена, изменились люди. А с воинами-персами Вишвамитра договорится, ведь с помощью чернобородого учителя Вишвамитра постиг высокое искусство обмана!

* * *

Вскоре Вишвамитра пришел к беку и сказал то, чему научил его новый раб, вернее, возлюбленная нового раба. Вишвамитра сказал:

— Ко мне пришел твой слуга, он говорит, что в его жилах течет высокородная кровь халифов.

— У меня был этот человек, — важно ответствовал хазарин.

— Я прочитал по его руке, что все сказанное им правда. Он наказал мне отправиться в страну персов, там у него много друзей, и привести тебе десять боевых слонов. Я принял его, как своего владыку, и повинуюсь его воле.

Бек удивленно взглянул на гуру:

— Слышали мы, что Умар был куплен тобой на невольничьем рынке.

— Его заключили в колодку враги! — возмущенно воскликнул Вишвамитра. — У правителей всегда много врагов. А Умар к тому же правитель в изгнании. Я видел его ладонь, и линии сказали, что этого человека не оставит удача. Я гадал на внутренностях черного барана, и они сказали, что он добьется, чего желает. Я вопрошал духов земли и духов неба, и они ответили, что я должен выполнить все, что скажет халиф Умар.

— Что ж, — сказал бек, — я не стану тебе мешать.

— Знаю, о достойнейший из достойных, заботясь о халифе Умаре, ты приставил к нему своих лучших воинов, которые не сводят с него глаз и следуют за ним по пятам, оберегая от недругов.

Бек усмехнулся:

— У твоих смуглолицых слуг слишком длинные языки и слишком большие уши... Тот, у кого такие слуги, нечасто умирает своей смертью.

Вишвамитра пропустил угрозу:

— О сын неба, в моем племени халифу Умару и его верной жене не будет угрожать опасность. Нет нужды тратить силы твоих воинов. Без него мы не сможем привести боевых слонов, ведь только Умар знает дорогу.

Когда Вишвамитра сказал это, к беку наклонился его верный слуга одноглазый Силкер-тархан и что-то прошептал на ухо. Лицо бека на миг озарилось улыбкой.

— Пусть идет, я не буду его держать. Но знай, предводитель неведомого народа, твоя смерть всегда у тебя за спиной. Ступай!

Вишвамитра с достоинством поклонился и вышел из дворца.

Вскоре он собрал племя и сказал:

— Время праздности закончилось, наступило время деяний. Мы отправляемся в путь.

И табор погрузился на плоты и отправился вниз по Итилю туда, где плещутся волны Гелянского моря.

Часть V

ТРЕВОЖНАЯ ЗИМА

Глава 1,

в которой Степана, Алатора и Гридю берут в плен

Зима Года Смуты. Куяб и Полянские земли

— Где это видано, чтобы колдуны друг с другом якшались, — ворчал Алатор, покачиваясь в седле. — Ладно бы напасть какая свалилась общая, вроде мора или недорода, тогда еще куда ни шло. Но сейчас-то на кой ляд им с тобой разговоры разговаривать. Сам рассуди: Истома из Куяба ушел, Любомира старейшины родов Полянских в вожди воинские определили, а тот враз полюдье отменил — живи да радуйся. Оно, конечно, хазары вроде наведаться должны. Так то ж слухи...

— Не слухи, а разведданные, — бурчал Степан.

— Вот все у тебя не как у людей — и словечки-то заковыристые говоришь, будто срамно ругаешься... Бабий треп — все твои разведданные. А стало быть, може, и пронесет.

— А коли не пронесет?

— Ну и чего? Колдуны, что ли, встанут за Полянщину, коли хазары попрут? Может, порчу на войско ихнее напустят? — Алаторов скакун прянул ушами и фыркнул. — Вон конька даже насмешил.

Гридя, доселе державший язык за зубами, подал голос:

— Зря ты, порча — дело велико-о-е. Вот был у нас в Дубровке мужичок один, так помер от сглазу-то. А то еще говорят...

— Молчи, сопля! — рыкнул варяг, и хлопец обиженно затих.

Степан хмуро отмалчивался и не за дело понукал своего каурого. Алаторов «битюг» (так Белбородко окрестил дородного мерина непонятной масти, с тяжелым крупом и широченными боками, на котором ездил варяг) сосредоточенно топтал заснеженную лесную дорогу. Мимо неспешной трусцой пробегали елки и березки. Белбородко упорно рассматривал лесные красоты, стараясь не слушать бурчание приятеля. «Интересно, пересобачимся или нет, — думал он, — до Дубков-то полтора перехода, не меньше. Еще и на ночевку с говоруном этим вставать придется... Укрепи мя, Господи».

Степан собирался ехать в селение один, да варяг не позволил — упрямый черт. От охраны в виде десятка кметей Белбородко отбрехался, а вот от Алатора с Гридькой не смог. Алатор бы с ним по гроб жизни не здоровался, а Гридька, останься без присмотра, таких делов понаворотил бы, век не разгребешь.

Из головы не шел Рабиндранат, вдруг что не так, вдруг не управится Кудряш. Оно, конечно, прикипел кметь к гиганту, худого не сделает, да и дурости, кажись, у хлопца поубавилось, недаром навоз из-под элефанта выгребал... Перевоспитался. А вот ведь, сердце не на месте. Ну, как накушается Кудряш медовухи да решит, мол, нечего с Днепра воду Рабиндранату таскать да на печке греть, поведет его к проруби, чтоб сам пил студеную... А лед-то возьми да тресни... или простудится слон... Зря на берегу реки слоновник поставили, ох, зря!

Белбородко обругал себя за тревожно-мнительное настроение и пришпорил коня.

— ... Ну, приперло тебе, как его... — Алатор замолк ненадолго, припоминая хитрое словцо. — Опотом...

— Опытом, — буркнул Степан и свистом подозвал Лиска. Собачка вылетела из леса, на ходу попыталась схватить за хвост разгуливающую по сугробам ворону и с радостным лаем подлетела к хозяину.

Алатор скривился, сдерживая рвущуюся на волю матерщину. Не любил варяг иностранных слов.

— Ну, чтобы, говорю, колдуны тайны свои открыли, так надо же было ребят поболе взять... Да Радожа упросить пыточное ремесло вспомнить. Он таких штук за жизнь свою долгую поднабрался, любому, хоть колдуну, хоть самому лешему, язык развяжет. С ним-то, небось, не позапирались бы колдуны, враз тебе тайны сокровенные открыли. А без него-то что делать будешь? Пытка на то и предназначена, чтобы до сокрытого добираться.

Тут Алатор призадумался минут на пять, чем весьма обрадовал Степана.

— Я кой-чему тоже учен, не без этого, — проговорил он и улыбнулся детской улыбкой, — только в допытчики не гожусь.

Вой скосился на Степана, явно ожидая вопроса, но так и не дождавшись, вздохнул:

— Помирают они у меня, сердешные... Тут опять не выдержал Гридя:

— Лучше всего мурашами допытывать, верный способ.

— Это как?

— А так, — затарахтел хлопец, — обмазываешь татя медком да голым в муравейник зарываешь...

— Ну и дурак ты, Гридька, — ругнулся варяг, — где ж ты посреди зимы муравейник-то сыщешь? — И опять за Степана принялся: — Вот и выходит, напрасно коней морозим.

— Не боись, есть одно средство...

Дорога взлетела на пригорок, опрометью бросилась вниз, вильнула в сторону и давай петлять средь потемневшего леса. Березняк скукожился и вскоре вовсе исчез. Зато ельник потянулся сплошной стеной, на три шага от дороги отойдешь — и тебя не видно.

— Видать, мало тебе ведуна дубровского Азейки, — не унимался Алатор. — Забыл, как едва живота не лишился? Ты чего думаешь, в других весях они дурят меньше, что ли? И воев наемных, вроде меня, небось у них тоже...

Договорить варяг не успел, а то бы точно получил по уху. Взметнув снежную круговерть, на большак рухнула высоченная ель. Ударили стрелы. Алатор, успевший выхватить меч, отбил одну. Гридя оказался менее ловок — получил в бок «подарочек». Повезло парню — наконечник у стрелы оказался как нож. Угостили бы Гридю бронебойной стрелкой, кольчуга не спасла бы.

— Аида, бей их, ребятушки! — послышался вопль.

— Вломим? — донеслось из-за елок. — Дай вломлю. Из леса вывалила толпа. В руках не дурное дубье — справное оружье: топоры боевые, мечи, кистени, рогатины, да только не такие, с которыми на медведя ходят, а раза в полтора длиннее и рядом с жалом крюк приделан. Впрочем, у одного — самого здорового — на плече лежала неслабая дубина, и ничем другим дитятя вооружен не был.

Долговязый мужик в заячьем треухе свистнул так, что в ушах заложило. Каурый шарахнулся, «битюг» заржал и встал на дыбы, а Гридькина лошадка, вроде никогда не выказывавшая норова, принялась вскидывать зад и брыкаться.

Тати действовали с умом — спуску жертвам не давали, но и на рожон не лезли, видать, бывалые. Обложили со всех сторон, железом ощетинились. Те, что с рогатинами, чуть вперед выдвинулись, а мечники и топорники с боков их прикрыли. Алатор было попытался кинуться на прорыв, но рогатины ткнулись в бока и грудь скакуна, а самого всадника едва крюками не стащили. И варяг сдал назад, поняв, что с наскоку заслон не преодолеть. Началась методичная и злая рубка. Алатор отмахивался от мечей, защищая и себя, и коня, сбивал древки рогатин. Кто-то из татей сдуру бросился на варяга и тут же поплатился — голова с хрустом разломилась надвое...

Что там с Гридей, Белбородко не видел — парня стащили с седла, и вокруг копошилось татей пять. Если привстать на стременах, может, и разглядел бы Степан, как там хлопец, только не до того ему было. Отмахивался Белбородко направо и налево.

Детина с дубиной донимал его особенно. Парень дурковато лыбился и вертел бревнышком локтей шесть в длину.

— Вдарю я, ух, вдарю...

Щита у Степана, понятное дело, не имелось (со щитами на войну идут, а не к коллегам-ведунам в гости), а одним мечом супротив орясины тяжко отбиваться. А еще когда норовят тебя топором шибануть да рогатиной бок вспороть, тут и вовсе волком завыть можно. Только от того, что в тоску ударишься, пользы никакой, супротивников лишь порадуешь. И в том, чтобы сдаться, тож пользы немного — Женевской конвенцией здесь и не пахнет, потому к пленным относятся как к скоту. Да и будешь ли пленным, это вопрос.

Степан поворачивал каурого и так и эдак, стараясь уберечь от ударов. Сам-то принимал иные на сброю — добрый доспех выдерживал. Дитятю удалось охолодить — Белбородко располосовал молодцу руку. Теперь он не бегал с дубиной, а катался по снегу и орал благим матом.

Однако же помимо недоросля и других татей хватало...

Степан перехватил рогатину чуть пониже крюка, высвободил ноги из стремян и вдавил пятки в брюхо скакуну. Недаром тренировал конька, морковкой задабривал, не подвела дрессура. Каурый отпрянул всего на пару шагов, но этого вполне хватило. Тать, не сообразивший выпустить оружие, подался вперед, а Степан еще и подтянул разбойничка. Тот сбился с ноги и едва не плюхнулся в снег. Живым не успел. Степан выпустил древко и рубанул с оттягом. Так кулем разбойник и свалился.

Тати на мгновенье опешили, Белбородко перевел дух. Увы, отдых оказался недолгим. Кривой мужик с матерой всклокоченной бородищей и копной давно немытых волос вдруг метнулся к Степану, зажав в зубах длинный боевой нож. Кувырнулся по снежку прямо под копыта, и... каурый стал медленно заваливаться набок. Белбородко едва успел спрыгнуть — его счастье, что ноги были не в стременах. Усмехнулся зло — на Рабиндранате было бы воевать надежней. Каурый бился, храпел и разбрасывал пену. Из распоротого брюха выметывались кишки... Мужик отскочил и нагло осклабился — мол, знай наших. Ярость захлестнула Степана:

— Ах ты, выродок!

Мужик ухмыльнулся и скорчил глумливую рожу:

— Ить, коняшку-то жа-а-алко, хороший был коник, теперь его на колбасу только. Ну, подь сюды, я тебя ножичком своим пожалею, враз грусть-печаль пройдет.

У Степана потемнело в глазах от ненависти. Добраться до мерзавца. Вырвать кадык. Выпростать кишки...

Белбородко смял мечника, подрубил рогатину, наметившуюся в горло, вспорол брюхо не в меру ретивому татю, хотевшему проломить ему череп, своротил кому-то скулу, отмахнулся от кого-то мечом... На спину вдруг кто-то навалился, сграбастал Белбородко в железные тиски, аж дух перехватило. Степан попытался осесть, чтобы разбалансировать противника и высвободить руки. Куда там! Тать словно прилип, жмется, гад, к нему, голову к плечу прижимает, чтобы затылком в нюх не получить.

А навстречу уже мечник прет, примеряется, как бы пырнуть половчее. Белбородко взревел, пытаясь сбросить путы. Напрягся, аж вены вздулись. Бесполезно. Вдруг тать завизжал и ослабил хватку. Всего лишь на мгновенье ослабил, но этого краткого мига оказалось достаточно. Резкий рывок вниз с поворотом корпуса, и захват с локтей соскальзывает на плечи, перехват за пальцы... с хрустом ломается кисть. Тать орет так, будто ему зубы без наркоза лечат. Ничего, не долго ему мучаться. Поворот. Локоть влетает чуть выше носа, и кости черепа вдавливаются в мозг. С одним покончено. А вот и второй... Белбородко принял удар на меч, но не прямо, а по касательной. Недруг провалился. Короткий выпад. Из сонной артерии ватажника ударил алый фонтанчик. Тать захлюпал, забулькал и попятился, силясь зажать артерию. Не устоял на ногах, плюхнулся задом в снежок. Степан рубанул наискось, голова откинулась, повисла на кусочке плоти. Белбородко ухмыльнулся, подумав: «Отменный бы из меня кийсяку[25] получился».

Промелькнуло что-то рыжее, и новый тать заорал благим матом. Лисок! Пес выручил хозяина и бросился прочь с поля боя, напоследок цапнув еще одного ватажника. Краем глаза Степан заметил, как рыжий комок прыгнул с дороги и, барахтаясь в нем, исчез за спасительными елками.

Рассуждать насчет геройства и малодушия времени у Степана не было. Он рассек горло зазевавшемуся разбойничку, отпихнул тело ногой, чтобы освободить себе путь, и, наконец, добрался до владельца боевого ножа.

Одноглазый, вместо того чтобы отпрянуть, приблизился к Степану почти вплотную, перехватил руку неприятеля, занесенную для удара, и вознамерился пырнуть ножом в пах. Белбородко прошел под рукой, одновременно поворачиваясь так, чтобы «прилипнуть» к бородачу. Удар прошел мимо, а запястье вырвалось из захвата. Степан выдохнул и рубанул мужика по шее. Хрустнули позвонки, и голова покатилась по тракту, словно тыква. Тулово рухнуло на белый снежок и задергало руками в смертной судороге.

«А кийсяку бы после такого сделал сеппоку», — вовсе не к месту подумалось Степану.

И лишь тут Степан заметил, что его обложили плотным кольцом. С Гридей и Алатором, похоже, уже было кончено — не слышно ни воплей, ни лязга оружия. Белбородко принялся затравленно крутиться, выставив перед собой меч. Но на Степана никто не нападал. Только рогатинами ощетинились.

Из круга вышел атаман, постоял, презрительно сплюнул.

— Зря ты, соколик, — проговорил атаман, и что-то знакомое почудилось Степану в его говорке, — Разгулян побил. Добрый он у нас был, а что коня твово зарезал, так то от жалости — больно дохлый коник-то, одр желтозубый, пожалел, вот и кончил. А ты вместо спасиба живота Разгулян лишил. Вот и кто ты после этого? Теперя долгой смертью помирать будешь. Лучше бы ты от его ножика помер, уж ты мне поверь.

— Ты меня возьми сначала!

— Как скажешь, — ухмыльнулся тать. — Давай, хлопцы.

Тут же из-за копейщиков высунулись двое пареньков с самострелами, присели на колено. Третий выволок длинный сверток, выпростал из него две бечевки и привязал их на болты. Потом выпростал еще две, намотал на кулаки и напружился:

— Давай!

Одновременно тенькнули две тетивы, и... Степана опутал бредень. Опутал — не совсем точно. Сеть на мгновенье нависла над ним, потом чуть подалась назад и накрыла, как фата накрывает невесту. Парень, что намотал на кулаки бечевки, споро забегал вокруг Степана, который барахтался в бредне не хуже рыбины. Вскоре Белбородко был спеленут как младенец. Атаман со смехом пихнул его ногой, опрокинул на спину.

— Эй, Бык, вмажь ему как следует, чтоб не трепыхался. Ты ж у нас мастак по этому делу.

Дитятя, все еще держась за посеченную руку и от обиды шмыгая носом, с опаской подошел к опутанному.

— Ы-ы-ы... — показал Бык пальцем на Степана.

— Чего мычишь-то, вдарь, кому говорю!

Но Бык затряс головой, попятился и опять сказал:

— Ы-ы-ы...

Из-за спины недоросля появился кривоногий тать со скрюченной правой рукой, в тулупе, увешанном железными бляхами, подошел к атаману и тихо проговорил:

— Спужался он, болезный, неволить придется, чтобы страх побороть.

— Ну, так невольте, — поморщился атаман, — братья или кто вы ему? На кой он нужен, ежели от разбойного ремесла отвалится?

Между тем дитятя пятился к лесочку, таращил глаза и время от времени пускал горючую слезу.

— Вот всегда у него так, — сокрушенно покачал скособоченной головой еще один тать, тоже кривоногий, как и первый, с дергающимся правым глазом и трясущейся правой рукой. За поясом рваного зипуна красовался мясницкий нож. — Петушится, на рожон лезет, а получит — в лес норовит удрать...

Два других брательника Быка заговорили наперебой.

— Ты на него не злись, атаман, — пыхтел горбатый, с короткой левой ногой, — знаешь ведь, мамка пятерых нас за раз выродила.

— Вот мы и получились, — кашлял тощий, с костистыми руками и лицом, сильно напоминающим череп, обтянутый кожей, — четверо нормальных, а пятый не уродился.

Атаман понимающе кивнул и выразился в том смысле, что в семье не без урода.

Бык, видно, решил за просто так в руки не даваться. Глаза налились кровью, изо рта текла на могучую грудь прозрачная, чем-то напоминающая облачко, слюнка. Детина, забыв о боли, размахивал руками, пинался и корчил страшные рожи.

— Сбоку заходи, — шипел горбатый, — да на спину ему навались.

— Сам попробуй, — отбрехивался тот, что со скрюченной рукой. — Не видишь, дурит он.

Тот из братьев, чье лицо походило на череп, метнулся в ноги Быку и тут же получил в промежность.

— Ах ты... — разразился он недвусмысленно. Вспомнил и батю, и мать, и богов, что попустили Быку на свет белый родиться.

— Заткнись, — веско сказал тот, у которого башка была прижата к плечу, судорожно задергал рукой, видно силясь показать сродственнику кулак, и раз десять подмигнул правым глазом. — Сам виноват. Чего зазря пугаешь. Добром его надо пересиливать, как маманя всегда делала.

— Забыл, что ли, — огрызнулся зашибленный, — он потом по мамке своей седмицы три тосковать будет.

— А чего делать-то, живым ведь не дастся! Добром его надо пересиливать, говорю!

— Вот сам и пересиливай, а я в платке бабам на смех ходить не согласный.

Нельзя сказать, что тракт был усеян мертвяками — не такая уж великая сеча случилась, — но все же кой-какие следы недавней борьбы остались. То тут, то там валялись топоры да обломки рогатин, чьи-то кишки кровяной колбасой разметались по залитому юшкой снегу, одинокий глаз печально взирал на окрестные елки, рука, все еще сжимающая меч, дубела на холодном ветру. Несколько обезглавленных тулов, штуки три отрубленных головы, одна из которых была расколота, будто орех, да с десяток не особо увечных покойников — вот, пожалуй, и все безобразие.

Однако же, как говорится, свинья грязи найдет. Бык зацепился ногой за кишки и рухнул, как подрубленное дерево. Братья тут же на него кинулись, спеша прекратить семейную разборку.

— Не-е-е, — сказал Бык и с завидной ловкостью, которую и ожидать-то от такого детины не приходилось, кувырнулся через голову и вскочил, умудрившись подобрать отрубленную руку.

Рука выронила меч, чем вызвала в Быке детское любопытство. Он уставился на посиневшую пятерню, хмыкнул и один за другим сложил мертвые пальцы в кукиш.

— Ы-ы-ы... — показал он язык братьям и ткнул кукишем в ближайшего. Брат отскочить не успел и с воплем схватился за ушибленный глаз. Забава дитяте понравилась. Блаженно улыбаясь и пуская пузыри, Бык размахивал новоявленной дубинушкой, норовя сшибить кого-нибудь из сродственников.

— Охолодись, хлопцы!

Тать с прижатой к плечу головой дал знак братьям, и те прекратили наседать на Быка. Тогда косоголовый достал из-за пазухи плат и повязал им голову, бросив братьям:

— Сволочи, отдувайся за вас. — И принялся за Быка. — Добро тебе измываться, змеюка подколодная, — скрипучим мерзким голосом сверлил он, — забью до смерти, погань лесная, добро тебе людям душу-то мотать, Ящуру отдам, сволочь поганая, добро тебе изгаляться, псина шелудивая!

Бык остановился:

— Ма-а-маня!

— Говорил, добром его надо, — обрадовался брательник и раз пять мигнул правым глазом. — А ну, навоз коровий, добро тебе прохлаждаться, добро мамку перед людями позорить, делай, что говорят.

— Давай, братушка, — подал голос кривоногий тать в тулупе, увешанном железными бляхами, — отмсти за кровь-то. Вишь, маманя-то просит.

Бык разулыбался:

— Ма-ма-ня...

Он подошел к свертку, принюхался, примерился и, размахнувшись «дубинушкой», вмазал Степану по затылку...

— Вдарил? Ведь вдарил.

Брательник, пользовавший Быка мамкиным способом, гордо выпятил грудь:

— Очухался, слава Роду, теперь хлопот с ним не будет.

— Да ты прямо знахарь, Косорыл, — уважительно проговорил один из братьев.

— С добром к людям надо, тогда и они добром ответят!

Атаман дал знак, ватажники побросали убитых в овражек и закидали лапником. Хоть и не погребальный костер, а все по-человечески, не на тракте оставили подельников. Потом Бык взвалил Степана на спину и поволок в чащу. Не забыв нацепить снегоступы, которые бросил ему Косорыл.

— Ма-ам, а ма-а-ам, — клянчил Бык, пыхтя от натуги, — хлебушку ба, а, ма-ам...

— Добро тебе глотку-то драть, — вздыхал Косорыл, все еще повязанный платочком, — гаденыш проклятый. Вечером жрать будем. Добро бы тебе заткнуться, змееныш...

* * *

До самой зимы ромей наставлял Степана в мечевом бое. Искусство, коим владел купец, относилось к тайным, его открывали только вельможам, приближенным к василевсу, и то за баснословные деньги. В Византии было неспокойно (а где спокойно?), и умение оборонить себя ценилось высоко и давалось лишь избранным.

Может, конечно, Филипп и впрямь был сродником василевсу, но скорее дверь в сокровищницу знаний открыли ему звонкие монеты, а не родовитость. Филипп не особо распространялся на сей счет, а Степан не особо выспрашивал.

Не то чтобы ромей сильно обрадовался, когда Белбородко возник на его пороге и попросил обучить мастерству мечника, но и отказать своему спасителю не мог. Ромей добро помнил.

День за днем Степан постигал тайны владения мечом. Сперва Белбородко вставал рядом с наставником и делал те же движения, что и тот. Меч был довольно тяжел даже для могучей руки Степана, и пока оружие превратилось в продолжение тела, прошло не меньше месяца. Потом стал тренировать удар — рубил подвешенную в саду бычью тушу. После дрался с ромеем: сперва вооруженный одним мечом, затем одвумеч.

Ромей нетерпеливо объяснил, как держать рукоять, чтобы не стирать в кровь ладони, как крутить меч, используя силу спины; на этом и закончилась теоретическая часть. В общем-то тренировка проходила под лозунгом «делай, как я» — тот, кто назвал бы Филиппа хорошим инструктором, погрешил бы против истины. Если у Степана что-то не получалось, ромей обычно советовал два дня попоститься и вознести молитву Господу. Но Степан вместо этого, придя домой, упражнялся до самой ночи, вбивая в тело кровавую науку.

После занятий Степан с ромеем обычно бродили по яблоневому саду и вели теософскую беседу. Филипп восхищался тем, сколь сведущ его ученик в вопросах византийской веры. Время от времени к ним присоединялась Марфуша. Девушка почти ничего не говорила, лишь изредка вставляла веское замечание. И не смела взглянуть на Степана.

Если бы Белбородко не занимался в Питере у одного китайца, то и из занятий с ромеем вряд ли что-либо вышло бы. Но многие боевые ухватки были Степану не так уж новы. Работал ведь и с шестом, и деревянным мечом, и с трезубцем. Конечно, славянский меч сильно отличался от оружия, с которым Белбородко был знаком, прежде всего тем, что славянский меч именно рубил, а не резал, как японский или китайский. Но все же движения рук, корпуса, бедер были практически те же, что и с легким оружием. Степан давным-давно усвоил, что не стоит полагаться на грубую силу, а стоит полагаться на разум. Когда меч опускался, Белбородко заставлял себя расслабить плечи, лишь в момент контакта клинка с жертвой усиливал удар напряжением мышц. Занося меч, Степан старался выключить «лишние» мускулы.

К декабрю Степан уже вполне сносно владел одним мечом и имел представление о том, как управляться с двумя. Конечно, до ромея ему было далеко, но многие кмети Любомировой дружины просто не знали, с какого боку к нему подойти, когда Белбородко вставал против них в шутейном поединке. Да и Алатор уважительно отзывался о том, как рубится Белбородко.

Бык сбросил поклажу. От удара Белбородко очнулся...

* * *

Начало зимы Года Смуты. Куяб

Звонка били копыта в хрусткую наледь, народившуюся после оттепели, как ударил морозец. Поскрипывали колеса повозки, далеко по тракту разносились щелканье кнута и окрики старика в утлом тулупе, понукавшего лошадь.

Предместья Куяба встретили поезжанина многоголосьем и суетой. Повсюду сновали воины и людины. Коробейники лезли с нехитрым товаром: отрезами конопляной ткани, медом, воском, домашним скарбом. То тут, то там горбатились напоминающие ворон старухи, предлагавшие кто сушеные грибы, кто пирожки с капустой, а кто клюкву-ягоду.

Старик подумал, что все здесь сильно изменилось. И нельзя сказать, что перемены пришлись поезжанину по вкусу — суетно. Впрочем, к старику никто не лез. Был он столь страшен лицом — губы как коровьи лепешки, нависающий лоб, глаза, вылазящие из орбит, — что даже самый разбитной торговец не решался к нему подойти.

Вокруг посада высилась свежесрубленная городьба. Сам посад тоже стал другим — избы теснились друг к другу, будто селиться, окромя как в Куябе, было негде. Людинов изрядно прибыло.

Повозка миновала Подол и, выехав на купеческий конец, прогромыхала по еловым плашкам. Остановилась у богатого двора.

— Эй, — проорал Булыга, колотя в запертые ворота, — здесь, что ли, Харя живет?

— На кой он тебе? — отодвинул смотровое оконце заспанный детина.

Булыга порылся за пазухой и показал оберег с волчьей пастью.

— Не гневайся, брат, не признал. Парень заскрипел засовом.

— Распряги пердунка моего да овса задай, чтоб от пуза.

Булыга слез с телеги и, отодвинув парня, уверенно вошел во двор и зашагал к хоромам, что громоздились в окружении заснеженных яблонь.

Харя признал Булыгу по тому же амулету, что и парень. Усевшись на загнетку у печи, Булыга отогрел заиндевевшие ноги, отпился горячим сбитнем.

— Избенку-то срубил? Харя кивнул.

— Небось, простыло там все, вели, чтоб печь растопили. Сегодя у тебя переночую, а завтреча к себе съеду. И гривен мне дашь. Поиздержался я в дороге-то.

Харя с тоской глядел на муху, перепутавшую время года и по сему поводу бившуюся о стену. В светелке всегда было тепло, всегда лето — мушиный рай.

— Чего пялишься, — прокаркал старик, — думаешь, прошибет она стену? Вот и я думаю — нет. Не выбраться ей на волю, да и что там, на воле-то, — мороз смертный. И ты не выберешься, и тебе туда, на волю-то, незачем. Сгинешь. Помни, Харя, кому всем обязан! Лютичи тебя возвысили, без нас ты — вошь. А вошь давят!

— Я все сделаю, что скажешь, — потупился Харя.

Зима Года Смуты. Где-то в Полянских лесах

Разбойничье логово находилось в половине дневного перехода от большака. Бурелом внезапно расступился, и появилась небольшая поляна, усеянная занесенными снегом шалашами. Посреди возвышался могучий дуб, и на нем трепетали цветные лоскуты, да еще примостился одноглазый старый ворон, привязанный длинной веревкой к суку. Ворон скосился на людей и натужно каркнул.

Атаман велел сгрузить пленников и поклажу, поклонился птице и ну причитать:

— Ой ты, ворон-воронок, крыла черные, клюв железный, принеси ты нам мертвой водицы, из ключа тайного, ключа волшебного. Мы водицею той товарищей окропим да тела их сложим. Ой да сложим заново, кровиночка к кровиночке, жилка к жилке. Вороги товарищей наших посекли в сече лютой, а ворогов тех тьма-тьмущая, и мечи у них вострые. Ой ты, внучек Стрибожий, ветер-ветерок быстрый, принеси ты нам на крылах своих живой водицы, из ключа тайного, ключа волшебного. Мы водицею той товарищей окропим, живыми их сделаем... Чтобы ноженьками своими травку-муравку топтали, ой да чтобы рученьками своими девок обнимали... Одержали мы победу славную, победу добрую, ворогов побили, с добычей вернулися. Прими от нас, ворон-воронок, внучек Стрибожий, подарочек. Вот тебе монетка золотая, — атаман положил на ветку рядом с птицей дирхем, — вот тебе ножик острый. — В ствол дуба впился засапожный нож. — Ну уж и ты нас не обидь. На клады укажи, от бурь убереги да служи нам верно... А коли подведешь — не жить тебе, ворон-воронок, крыло черное, крыло быстрое... А коли обманешь, расправу жестокую учиним... Верное слово мое, что железо крепкое. А коли соврал, пусть огнем небесным мя поразит![26].

Рядом со Степаном кто-то заворочался. Белбородко размежил веки и едва не застонал от боли. Голову пронзила раскаленная игла — в правое ухо вошла, из левого вышла. Виски сжало железным кольцом.

— И дались же тебе эти Дубки...

— Алатор?! — пробурчал Степан, не поворачивая головы. Не поворачивая, потому что от любого шевеления голова начинала раскалываться.

— Кто ж еще, — послышался шепот, — попались, как кур в ощип...

— Гридька-то живой?

— Пес его знает, шевелится вроде.

— Тебя взяли-то как? Варяг засопел:

— Так и взяли — скакуну ноги подрубили, а меня сетью опутали, едва на земле очутился.

— Крепко спеленали-то? — чуть слышно прошептал Степан.

— Сом в мереже, и тот вольнее рыпается.

— Хреново дело...

— Ш-ш-ш, — прошипел Алатор, — вроде идут.

* * *

Степана привязали к дубку и принялись охаживать по полной программе. Косорыл со знанием дела задерживал кулак после удара, чтобы ливер посильнее сотрясался. Атаман же особо не лез — стоял, скрестив руки на животе, и лишь время от времени доставлял себе удовольствие. С хорошего размаху да по ребрам...

Остальные ватажники сидели у костра, жевали сушеную медвежатину и довольно равнодушно наблюдали за экзекуцией. Вот если бы настоящая пытка, а это — тьфу, баловство одно. Чужак был нужен атаману, потому и зрелище не больно радовало глаз.

Алатор с Гридькой сидели у того же костра, что и ватажники, но, в отличие от последних, были привязаны спинами друг к другу. И мясо не жевали. На парочку зрелище тоже не производило особого впечатления. Алатор за свою многотрудную жизнь и не такое видал, а Гридьке было попросту не до чужих страданий. Парня изрядно помяли в сече; если бы не добрая кольчуга, вились бы над ним черные вороны.

— Охолодись, — сказал атаман. Косорыл с сожалением отошел в сторонку.

— А ведь признал я тебя, колдун, — усмехнулся предводитель ватажников, — сейчас ты чегой-то не шибко боек.

Степан его тоже вспомнил, едва на тракте увидел, так и вспомнил.

— И принесло же вас, татей буевищенских... Верно говорят, для бешеной собаки сто верст не крюк.

— Верно, не крюк, — согласился Жердь. — Ради доброго-то прибытка не то что сто верст, все двести отмахаешь. Знаешь, небось, по дорогам разным в Куяб народище стекается. Как сдурели все — прут и прут, думают, лаптями да оглоблями от хазар отмашутся. А мы их и щиплем. Нам-то дурость огнищанская только на пользу.

— А с меня тебе какой прибыток? — усмехнулся Степан.

Жердь хрипло рассмеялся, чем ввел ворона в беспокойство. Птица захлопала крыльями, вскаркнула и побелила ветку пометом.

— Ватажку мою заговоришь, чтобы ни меч подельников не сек, ни стрела не брала. Да опосля семь кладов богатых откроешь. Да не пялься, не пялься, меня-то не проймешь, а вот за Колченога — кишки выпущу.

Крыс, едва высунувшись, шмыгнул обратно за пазуху хозяина.

— Не много ли просишь? — отвел взгляд Степан. — Я ведь и нынче порчу-то могу...

Жердь подмигнул ворону:

— Вот и я думаю: блядословит.

Ворон принялся расхаживать по ветке, посматривая на Жердя. Птица то и дело склоняла голову набок и разевала клюв.

— Ну что, жрать хочешь, оглоед? — поинтересовался атаман. — Ладно, заслужил...

Жердь порылся за пазухой и, достав краюху, раскрошил над веткой; судя по раздавшемуся писку, Колченог вовсе не был рад щедрости хозяина.

— Удачу он мне приносит, — проговорил атаман, — потому и не попал в котел... И ты, коли польза от тебя будет, авось да поживешь. — Жердь сбил на затылок треух и с хрустом почесал в бороде, что-то обдумывая. — Я вот что меркую, ежли бы мог ты нагадить, уже сподобился бы. Пока дрались мы или пока в бредне бултыхался. Выходит, не могешь. — Жердь звучно сморкнулся и отер кулак о край тулупа. — Вишь, какое дело, порчу-то напустить — шептать чего-нибудь надобно или руками знаки тайные творить. А руки-то у тебя привязаны. А рот раззявишь для дела злого — им вот заткну. — Жердь потряс ножом-засапожником. — Только вякни, колдун.

— В логике тебе не откажишь, — вырвалось у Степана.

— В чем, в чем?!

— Смышлен, говорю.

Жердь подбоченился, отчего стал похож на вопросительный знак.

— Бабка моя тож ведунством баловалась, — не без гордости заявил он, — сильная, люди говорили, ведунья-то была. Много людей в Буевище из Морениных лап вырвала.

— И чего — бабка?

— Да спалили ее в ейной же избе. Всем миром затащили, бревнышком дверь подперли, да и пустили красного петуха. Вот и выходит, не могет колдун враз беду от себя отворотить. Для колдовства время надобно, а коли его нет — хана колдуну.

Вдруг Степана посетила идея. Коли не боится его атаман, что ж — это проблема атамана. Надо бояться, так проживешь дольше. Правда, чтобы затея удалась, придется позапираться и побои претерпеть. Зато живьем, Бог даст, удастся всей компании уйти.

— За что бабку-то порешили?

— За дело, — погрустнел Жердь. — Коров испортила. Во всем селе у буренок молоко пропало, да вдобавок куклу[27] из колосьев один мужик на поле приметил.

— Жаль бабку-то небось?

— Жаль, — согласился атаман и помолчал, оценивающе глядя на Степана. — Думаешь зубы мне заговорить? Не на того напал! О деле давай сказывай. Исполнишь, что прошу?

«Вот оно, пора!»

Степан презрительно выпятил нижнюю губу:

— Не тебе, волчара позорная, милости от меня требовать...

— Милости?! — задохнулся атаман.

— Черной смертью подохнешь, гноем кишки изойдут...

Удар по ребрам сбил дыхание, заставил закашляться.

— Ну, это мы еще поглядим, у кого что гноем изойдет. Эй, Косорыл, чего уставился, пособляй давай.

И началось. Вернее, продолжилось. Били тати сперва неспешно, давая себе роздых, но в то же время и не позволяя отдышаться Степану.

— По печенке его, — дергал башкой Косорыл. — Правшее кулаком-то тычь, вот так.

— Ты не очень-то, — беспокоился Жердь, — облюется, а тут святище наше. Небось, Дубу-то не больно понравится во смраде стоять. Лучше в солнышко, промеж ребер вмажь.

Степан кимировал[28] удары. И еще страшно ругался. Не потому, что хотел отвести душу. Сие глупость. Оби жать обидчиков, когда они наносят тебе обиду обидным действием, — себе дороже. А потому сквернословил, что хотел разозлить татей пошибче.

— Слушай, Жердь, чего он орет-то так?

— Не уважает!

— Вот гнида. Дай, я ему нос сворочу!

— Дурак, он до вечерней зори тогда в себя не придет. По башке бить — это только от жалости можно.

— А может, ногти ему повытягивать?

— Чем ты, зубами их тягать станешь?

— Ну пальцы тогда поломать, пятки огнем пожечь, волосы повыдирать.

— Успеется! — ухнул Жердь. — Дай мне кости-то размять.

— Ишь распотешился! — одобрительно хмыкнул Косорыл.

Жердь так распарился, что даже тулуп сбросил.

— Разгулян убил, выродок, — заводил себя атаман, — мне он как брат был. — Жердь внезапно остановился и выхватил ножик. — А может, зря я с тобой мучаюсь, выпотрошить как рыбу-сома, да и дело с концом.

«Ну что, — подумал Степан, — пора бы мне, кажется, и струхнуть».

К тому имелись все основания. Во-первых, заплечных дел мастера успели приустать. Во-вторых, часа два он томился привязанным к дубу, а простой-ка на одном месте два часа, не шелохнувшись. Сие хуже всякой пытки. И в-третьих, по его лицу маньяк-Жердь водил холодным лезвием и щурил глаза, словно кот, прежде чем вцепиться в беззащитную мышь. Это третье было самым существенным. Атаман, видимо не отличавшийся особым терпением, мог попросту резануть по сонной артерии, да и заняться другими делами. Смерть же в планы Белбородко не входила.

— Сделаю, — прохрипел он.

Глаза Жердя налились тем неповторимым оттенком, каковым окрашивается вечернее небо перед самым закатом. Проще говоря, стали красными, как у заплаканной девки или упыря.

— Заговорю дружков твоих, — плаксивым голосом повторил Степан. — Обещай только, что не тронешь!

Видно, получилось не слишком естественно. Слезу выдавливать Степан не умел. Жердь с сомнением поводил ножиком по его горлу, облизал пересохшие губы и воткнул засапожник в дерево. С силой, со злобой — чтобы не дай бог поддаться кровавому соблазну.

— Поспешай, колдун, — прохрипел атаман, — времени у тебя мало.

— Вели меня отвязать, — изо всех сил пытаясь изобразить всхлипывание, взмолился Степан.

— Клянись, что не навредишь. Белбородко поспешно закивал:

— Кровью клянусь.

А когда спали путы, размял затекшие руки и тихо, чтобы никто не слышал, прошипел:

— Твоей.

Белбородко прошелся, наслаждаясь свободой. Аппетитно хрустел снег. Из-за елок светило солнце. За Степаном с мечами на изготовку следовали Жердь и Косорыл. Остальные ватажники подтянулись, вооруженные кто чем. Многие недружелюбно косились на атамана — делать ему нечего, надо было прикончить колдуна, а то мало ли что. Разбойники окружили Степана и его провожатых. Опять появились тати с рогатинами — наставили со всех сторон на троицу, зыркают. Круг то расширялся, то сужался, в зависимости от того, куда двигались Степан, Жердь и Косорыл. Ежели к краю поляны — расширялся, а к центру — сужался.

— Нет никакого заговора специального, — настаивал Степан, — хоть что со мной делай. Нет, и все... Хоть на ремни режь. Да уйми ты свою крысу, сил нет!

Из-за пазухи лиходея раздавался надрывный писк.

— Не нравишься ты ему, вот и злится, — ответствовал Жердь. Порылся за пазухой, видимо гладя Колченога. Тот на время затих.

— Про заговор-то услышал, а, крысовод?

— Ладно, верю, — нахмурился Жердь, — сам знаю. Много же ведунов к нам в Буевище совалось. Всякий с заговором своим. На золото наше, поганцы, зарились. Только мы сперва их испытывали — говорили, чтобы, значит, над собой колдовство сперва сотворили. А когда они нашепчутся вдосталь — ножиком их по горлу чирк...

— И в колодец, — не удержался Степан.

— Вот еще, поганить. В лес отволочем, и ладно. Значит, нет заговора, говоришь?

— Как бог свят.

— Стало быть, выходит, что ты для нас человек бесполезный, а лишний рот нам ни к чему. Верно, Косорыл?

Косорыл подтвердил.

— Э... да ты, видно, не понял, атаман, я же не сказал, что нельзя людей твоих от напастей воинских уберечь. Когда нас скрутили, переметные сумы с лошадей сняли?

— А на кой тебе?

— В сумах тех баклаги, а в баклагах — зелье огненное, самим Перуном мне дарованное. В зелье том много пользы разной. Ежели выпить его целую плошку, то никакая стрела, никакой меч тебе не страшен.

Жердь недоверчиво посмотрел на Степана:

— А ну как там отрава?

— Выкормышу своему дай, тогда и проверишь. Колченог высунул мордочку, злобно посмотрел на Степана и юркнул обратно. Белбородко подумал, что если бы зверек умел говорить, то наверняка обозвал бы его матерным словом.

— Сперва сам испей, — предложил Жердь. Атаман кивнул Косорылу, и тот рысью умчался доставать баклагу.

Степан мысленно перекрестился и принял на грудь изрядный ковш. Как бы не развезло с устатку-то. Ничего, вроде пошла, родимая.

— Испей, воевода. Али боишься?

Жердь, повышенный в звании, поцеловал ковш, шикнул на ворона, взглянул на облака, неспешно ползущие по небу. Он бы и молитву прочитал, да подельников устыдился. Налил и принял, как мужик! Крякнул, гаркнул, проорал что-то злобно-радостное, захохотал, пару раз выкинул диковинные коленца, каковые не каждый бывалый плясун осилит, и, сфокусировав зрение, произнес:

— Жжет, сука!

— Говорю же, Перуново зелье. Для здоровья безвредное, а чем больше выпьешь, тем больше силы в тебе. Как силушкой напитаешься, железо будто хлыст от коровьей шкуры от тебя отскакивать будет. Чуешь, как волна горячая по телу прет?

— П-полезное зелье, — заплетающимся языком возвестил Жердь, — по-т-трафил, ч-чародей. Я ж теперя любому вломлю, Бык-ку даже... Ой да крепкая кость... Ой-йе, к-крепкая!.. Ч-ш-ш... — Он приложил палец к губам. — Чтобы вороги не п-прознали!

И потянулся за следующим ковшом.

Вновь опростал, крякнул... Попытался пойти вприсядку. Упал, встал, вновь упал. И, непонятным образом удерживаясь на ногах, крикнул ватажникам рифмой:

— Пейте зелье Перуново, будет всем врагам хреново!

Тати разворошили трофейные сумы и сперва с опаской, затем с возрастающим воодушевлением принялись исполнять приказ. Вскоре ватага лежала вповалку[29].

Степан развязал своих друзей.

— А говорил, медовуха, — подал голос Алатор. — Яду, что ли, подсыпал?

— Зачем — яду?! Выморозил, — ответствовал Степан. — Зима, вишь, ядреная.

* * *

...А над поляной летел дружный, с посвистом и переливами храп. Спал Жердь, по-детски улыбаясь во сне, спал Бык, то и дело мамкая и повторяя свое извечное «вдарить», спал Косорыл с распахнутым и постоянно мигающим правым оком. Все спали. И снились ватажникам сны...

Алатор прошелся меж спящими, немилосердно попирая их ногами, разыскал у одного свой меч. Не спеша навесил перевязь с ножнами, не спеша вытянул клинок, успев поймать на нем солнце и полюбоваться вспышкой. И... принялся рубить ватажников.

— Стоять! — заорал Степан. Варяг с удивлением обернулся:

— Ты чего?!

— Не по-людски это, так вот, спящих. Алатор вздохнул и отечески улыбнулся:

— Хочешь, чтобы по следу за нами пошли?! Считая, что достаточно объяснил свое поведение, Алатор раскроил башку какому-то отчаянному храпуну.

— Не пойдут они, напротив, за нас в годину лихую встанут...

— Да не-е, уже не встанут, — заверил варяг, отрубая вихрастую голову.

— Кончай, говорю, самоуправство, — прикрикнул Степан, — заколдую, так за кого хошь встанут.

Варяг понимающе кивнул и прекратил шинковать ватажников:

— Это дело другое, так бы сразу и сказал. Пошли, Гридька, у костерка погреемся, пока Степан заклинания творит.

Алатор подхватил юнака под руку и поволок к костру. Гридя еле плелся. Добравшись до огня, он упал на снег и застонал.

— Голова у него зашиблена, — проговорил варяг, — ежели отлежится седмицы две, может, и оклемается.

— Ты вот что, Алатор, — сказал Белбородко, — стяни с татя какого рукавицы да у другого рукав оторви, только оторви, а не с рукой отсеки, понял?

— Ну?

— И рукавом тем к ушам Гридькиным рукавицы привяжи, чтобы юнак слышать не мог. А потом себе уши зажми и, пока не скажу, рук не убирай. А то, не дай бог, ворожба моя на вас подействует. Понял?

— Угу.

Когда Алатор исполнил наказ, Степан подошел к дубу и, выпрямившись в полный рост, загремел:

— Даю установку на патриотизм...

Глава 2,

в которой Степан побеждает медведя

Уже все вроде бы и уладилось: тати стараниями Белбородко были поставлены на путь истинный, сброя воинская, что была с поезжан силком стащена да промеж ватажниками поделена, вернулась к владельцам, мертвые в овражек, что вокруг поляны вился, побросаны... И Алатор уже попусту мечом не махал, и ватажники храпели не по-свински, а от чистоты помыслов — размеренно и густо, как храпит всяк, кто чист душой и ухожен телом. И тут из леса вылетел Лисок, а за ним штук десять псов.

Стая окружила Лиска, как малая дружина окружает драгоценного князя, когда тот соизволяет показать молодецкую удаль на ристалище, и потрусила к дубку. Степан от неожиданности потерял дар речи. Но самое удивительное было еще впереди.

Лисок со своей стаей добрался до дуба, что-то гавкнул, и один из «охранников» навалился передними лапами на ствол дерева. Другой же подбежал к псу сзади, обнюхал, а затем приобнял за «талию» передними лапами, будто задумал сотворить с товарищем противоестественное. Лисок попятился, разбежался и... взметнулся по импровизированной лестнице на ту самую ветку, по которой прохаживался ворон. Схватил птицу и, не выпуская из пасти, свалился прямо на живот пса, который предусмотрительно улегся на спину как раз в месте предполагаемого падения.

Невероятно довольный Лисок подбежал к Степану и бросил едва живого ворона к ногам хозяина. На птицу было больно смотреть. От лапы, за которую была зацеплена веревка, осталась лишь треть. Крыло порвано, вместо хвоста жалкий огрызок наподобие капустной кочерыжки. Но более всего пострадало душевное состояние птицы. Как только ворона отпустили, он с истерическим карканьем опорожнил желудок.

«Спокойно, — сказал себе Белбородко, — ты не свихнулся, это не бред! Запомни, это НЕ БРЕД. НЕ БРЕД. НЕ БРЕД. НЕ БРЕД. Плохо! Надо думать утвердительно, а то частицу „не" сознание мимо ушей пропускает, получается, что именно бред. Явь, явь, явь... Хреново как-то выходит, неубедительно. НЕ БРЕД звучит веско, осязаемо, а вот ЯВЬ — легковесно и неестественно. О чем бишь я?.. Все можно объяснить логически. Вот, к примеру, Лисок. Что я о нем знаю? Да ничего! А вообще, что я о собаках знаю? Твари кусачие, бешенство у них случается. Укол в задницу от него помогает, а потом полгода сексом нельзя... А айкью у них какой? Может, у Лиска суперсобачий айкью, может, он гений среди собачьего стада. Гений-организатор. Все без мозгов, а он — с мозгами... И мою дрессуру — бросание палочки, всякие команды вроде „к ноге" или „лежать" — воспринял творчески, развил, так сказать, адаптивные способности, проще говоря, научился приспосабливаться к условиям окружающей среды. Следовательно, возвысился среди своих же — ум-то, если не бренчать им сверх меры, ценят — и, как следствие, возглавил собачью свору... Эта свора... Так, напряглись... Эта свора увязалась вслед за Лиском. Помнишь же, что у стремени он не бежал, когда мы по тракту ехали, а все больше по зарослям шастал, видать, охранял дружину. Мудро. Свора следовала за нами до особых распоряжений. Видать, дал он особые распоряжения...»

Но существовало и другое объяснение.

Немного придя в себя, Степан взял питомца на руки и потрепал за ухом:

— За помощь спасибо.

Лисок так взглянул в глаза хозяину, что тот зажмурился. Вот заговорит сейчас пес человечьим голосом, и лечись до конца дней в дурке. Да нет, в какой такой дурке. Жизни тогда конец. Церемониться не станут — изгонят идиота, да и делов-то. А без рода-племени идиот и сгинет. Закон джунглей!

— Ты это, Степан, — почтительно проговорил Алатор, — вели царю псов, чтобы дружину свою убрал... — И в пояс поклонился Лиску: — Уж не губи, батюшка, скажи хлопцам своим, чтобы восвояси, значит...

Матерый вой говорил, как простой огнищанин, и это поразило Степана едва ли не больше, чем появление стаи.

Гридька (и откуда силы взялись) тож кланялся вместе с Алатором:

— Ты уж погоди маненько, батюшка, ты уж не губи, мы ж тебя и мясцом кормили, и молочком поили.

Лисок принялся вертеться и подвывать. Псы насторожились.

— Отпусти, — шепотом, каким обыкновенно возвещают появление нечистой силы, посоветовал Алатор.

Едва коснувшись земли, Лисок рванул к елкам, за ним — дружной цепью — псы. И скрылись в лесу.

Степан взял полную баклагу, зубами вырвал затычку и жадно забулькал.

— Хочешь?

— Не, — сказал Алатор, — нама без надобности. — И, потупив взор, затоптался на месте.

Белбородко со злостью плюнул:

— Кончал бы ты свои простонародные выверты!

— Тише, — зашипел вой, — может услышать.

— Да кто услышать-то, ё-пэ-рэ-сэ-тэ?

— По-о-осланец!

— Чего-чего?

Гридька обессилено опустился на снег:

— Вот тебя кто на землю послал?

— Ну, Перун, допустим.

— А его Семаргл?! Знаешь, небось, что в Ирий только достойные попадают. Откуда Семарглу знать, кто достоин, а кто нет? С небеси-то не видать ни хрена, особливо в пасмурный денек. Вот и посылает помощников. Понял теперь? А что Алатор придуривается, так оно понятно — не жалует Семаргл варягов-то, страсть как не любит.

— А то Лисок не знает, кто такой Алатор? — усмехнулся Степан.

— Может, он недавно соглядатаем Семаргловым стал, — с надеждой проговорил Алатор.

— Вряд ли, — сказал Гридя. — Давно я приметил, что пес со странностями. Только тебе, Алатор, нечего бояться.

— Ну да?

— Дед мой сказывал, что соглядатай Семарглов, если невзлюбит кого из варягов, враз горло перегрызает. Вырастает с холм огроменный и наваливается, а потом находят варяга с горлом порванным. А кто приглянется, о том посланец господину своему весточку шлет, мол, человек хороший. Но не наш. Посему трогать его не буду, но и ты, мол, внимания на него не обращай — не твой он...

Степану версия понравилась, но не удовлетворила. Мракобесие!

— Ладно, пора сматываться, а с Лиском потом разберемся.

И все втроем потопали в лес, не забыв прихватить вымороженную бражку, которой осталось изрядно, и ворона.

* * *

Степан не раз вспомнил добрым словом разбойничков — не окажись у них снегоступов, буксовать бы путникам в снегу, как «жигулятам» на бездорожье. Крутила метель, по-волчьи завывая в верхушках елок. Следы татей, по которым похожане шли к большаку, с каждым часом становились все менее различимы... Сугробов навалило изрядно. Прихватил морозец. Опять же низкий поклон ватажничкам — тулупы, стянутые с покойных, очень пригодились.

Варяг долго не мог успокоиться. Все про Лиска выспрашивал. Про норов да про привычки. Говорил, что теперь будет мясцом его отборным кормить, молочком потчевать. Если, конечно, царь-пес соблаговолит в Куяб вернуться. А нет, Одину и Перуну за него молиться станет варяг. И Семарглу жертвы богатые принесет. Правда, о том, какие жертвы крылатому псу приносить, Алатор не знал и посему пытал Степана этим нелегким вопросом. Сокрушался, что пнул Лиска, когда тот под ногу подвернулся. Просил замолвить словцо при случае.

А вокруг шумел лес, скрипели елки. То и дело путь преграждал бурелом или овражек, чуть не до самых краев заваленный снегом. Приходилось делать крюк. Иногда попадались заячьи следы, бисером рассыпанные между стволов, или показывался сохатый. В такие моменты Алатор плевал через левое плечо и разражался бранной тирадой — суеверен стал варяг, всюду ему нечисть мерещилась. Вдруг леший в зайца обернулся? Вдруг лосем прикинулся? Вот и чурался Алатор.

И шли путники по снежному морю, и не было ему ни конца ни края... Ворон нахохлился на плече Степана, с тоскою смотрел единственным глазом, не ожидая от жизни ничего хорошего. К тому имелись все основания — следы занесло, и похожане шли наугад. А провизии в переметных сумах было на день-два, и только. Вот ворон и печалился — он прекрасно знал, кого съедят первым.

Изведя запас вербальных оберегов, Алатор наконец прекратил докучать Белбородко и часа два топал молча, прощупывая палкой снежные глубины. Зачем он это делал, оставалось загадкой — снегоступы на то и предназначены, чтобы по снегу ступать, не проваливаясь. Уж кому, как не Алатору, этого не знать.

— Под снегом яма ловчая может быть, — объяснил Алатор, поймав недоуменный взгляд Степана, — я таких ям возле Дубровки прорву нарыл. А теперь, сам понимаешь, мне больше всех вас беречься надо.

А вот Гридька трещал без умолку, хоть и едва передвигал ноги. Глоток из баклаги и сил юнаку прибавил, и язык развязал. Парубок то и дело падал и норовил свернуться клубком и заснуть. Степан с Алатором его поднимали, отряхивали. И так без конца.

— Эх, напрасно ты ворону шею не свернул, — доставал юнак Степана, — ведь не зря же царь-пес его тебе бросил.

От таких слов птица, как и Гридька, напоенная «спиртягой», принималась долбить кольчугу на плече у Белбородко. Клевать кольца, похожие на рыбью чешую, было непросто. Ворон, у которого осталась лишь одна живая лапа, при каждом клевке рисковал потерять «протез» — подвязанный к культе обломок сучка.

— Ежели бы хотел Лисок, сам бы его кончил, стало быть, не хотел, — поглаживая птицу, молвил Белбородко.

— Не скажи, — возражал Гридя, — ворон — Черно-божье семя. Коли ты ворону башку скрутишь, стало быть, против Чернобога пошел. Может, тебя царь-пес проверить хотел.

Зимой и вообще смеркается быстро, а в лесу особенно. Не успели заметить, как небо померкло.

— Далеко до большака-то? — хмуро спросил Алатор.

— Должны бы прийти, — остановился Степан. Гридя вновь плюхнулся в снег и, блаженно улыбаясь, проговорил:

— Оттого блукаем, что Степан ворона не кончил. Ворон, известное дело, всякой лесной нечисти первый помощник.

— Завтра выберемся, — пообещал Белбородко.

— До завтра нас или волки порвут, или медведь задерет...

— Ш-ш-ш!.. — выпучился варяг, поднимая за шиворот хлопца. — Пошто лесного хозяина поминаешь, беду накликать хочешь? Прав Степан, на ночлег становиться надо. Костры разожжем, зверь к нам и не сунется. Зверь огня-то боится.

— Смотря какой зверь, — хихикнул Гридя и поплелся за товарищами.

Место для ночлега оказалось найти непросто. Вокруг елки сплошной стеной, среди них ночевать ни малейшего желания. И не в том дело, что неуютно — от зверья огненным кругом не отгородиться. С любой стороны прихватить тебя могут.

— Поляну поищем, — высказал общую мысль Степан, — до ночи еще есть время.

Пошли буреломы. Елок поваленных — не продраться. Гридя угодил в яму, спрятавшуюся у заснеженного куста бузины. Насилу вытащили. Слава богу, хлопец ничего себе не сломал, отделался легким испугом.

— А ты бы свалился, — хихикнул парубок, — точно шею бы сломал, уж он бы, — Гридя нацелился пальцем в глаз ворону, но промахнулся, — постарался...

— Лучше бы под ноги смотрел, — огрызнулся Степан.

— Молчу, молчу, а то еще наворожишь, х-ха... Гридя с глотка крепкого потерял всякий страх и вместе с ним уважение к старшим. Потому и получил хороший подзатыльник.

Не то чтобы им удалось найти поляну — проплешина, шагов десять в диаметре, корягами заваленная. Но и тому были рады — на безрыбье и рак рыба. Наскоро разгребли завал. Степан принялся сооружать шалаш. Срубил мечом несколько тонких березок, очистил от ветвей и, воткнув жерди в снег, чтобы получилась своеобразная пирамида, забросал лапником. Навалил того же лапника вместо подстилки, чтобы спать было не так холодно и, осмотрев детище, остался вполне доволен.

Тем временем Алатор развел костерок. От первого занялся второй, от второго — третий, от третьего — четвертый... И вот шалаш опоясало огненное кольцо.

Наскоро перекусив сушеной дичиной, которой разжились у татей, Степан с Гридей залезли в шалаш и тут же захрапели. Алатор же, выполняя уговор, остался следить за огнем. В полночь его сменит Степан, а Гридя примет вахту под утро.

* * *

Увы, отдых оказался недолгим. Затрещал валежник, послышалось сперва недовольное ворчание, а затем рев. В чаще ворочалось что-то большое, голодное и весьма недружелюбное. Рычало, топталось по сучьям, драло когтями кору.

Алатор бросился в шалаш, затряс Степана.

— Ну что, опять про Лиска узнать чего хочешь? — протер глаза Белбородко. — Беспокойным ты стал, варяг.

— Ш-ш-ш... Хозяин пожаловал.

Степан нехотя вылез из шалаша. Падал снежок, под тулупчик залезал ядреный морозец. Белбородко поежился.

— Медведь, что ли? Он же на огонь не пойдет.

— Ш-ш-ш... Не произноси имени хозяина. — Алатор вновь принялся плевать через плечо. — На огонь он и впрямь не отважится, только не будем же мы веки вечные костры жечь да на поляне сидеть, как с места тронемся, он и набросится.

— Ну, попрет, так прикончим. Мечи-то на что?

— Он ведь на месте стоять не будет, даром здоровенный, как кряж столетний. Накинется, ты и замахнуться-то не успеешь. А мечом его или ножом тыкать, лучше самому зарезаться. Разозлишь только. Он в берлогу тебя утащит за обиду и нутро из тебя тянуть начнет да на лапу наматывать... Да и ладно бы простой это косолапый был, а ведь не простой он. Леший это. Видать, не по нраву ему пришлись, вот и вылез. Эх, зря ты Гридьку не послушался.

«Святые угодники, — промелькнуло у Степана, — здоровенный же мужик, а в сказки верит».

Медведь высунул морду из чащобы, махнул лапой в сторону ближайшего костра и рыкнул. С ветки упала снежная шапка.

— Ну и что ты предлагаешь?

Алатор наклонился к самому уху Степана:

— Помнишь, у Дубровки...

— Чего у Дубровки-то?

— Да тише ты, чтобы не услышал, не приведи Перун. У тебя же вроде покровителем дух-медведь. Вот пусть и заступится.

— Его еще вызвать надо.

Алатор немного подумал и мрачно покачал головой:

— И не проси, лютого корня тебе не дам... Лучше пусть сожрет меня. Слушай, а может, Гридьку ему отдать? — вдруг осенило варяга. — Это ж он всполошил хозяина. Помнишь, в яму провалился? Там еще дерево вывороченное лежало. Лежка это была. На зиму косолапый устроился, лапу, небось, сосал, а Гридька его разбудил. Вот пусть его косолапый и слопает.

Разумеется, никого в жертву они не принесут. Да и особого повода для беспокойства Степан не видел. Медведь на человека от нечего делать не бросается. Только если разозлить его очень. А уж если человек с огнем дружен, то и вовсе мишка связываться не станет. Поглядит, поглядит, да и уберется подобру-поздорову. Наверняка к утру косолапого и след простынет.

— Да с чего ты взял, что медведь там сидел?

— Чую, — веско сказал варяг.

— Я заклинание одно верное знаю, поворожу, он и отстанет. Не нужно и духа-помощника вызывать, и Гридьку отдавать на растерзание.

Чтобы успокоить варяга, Степан забубнил ахинею, как это всегда делал, обрабатывая клиента, пришедшего за чудом. Эх Питер, Питер... Славные были времена.

Здесь важно не «что», а «как». Белбородко для пущей убедительности выхватил из костра головню и принялся творить оной крестные знамения, выдавая их за знаки огня. Степан шептал неторопливо, вдумчиво, словно впечатывал слова в голову варягу:

— Как войду в избушку, лапой срубленную, избушку невысокую, посреди леса стоящую, как отомкну дверь дубовую, дверь тяжелую на петлях скрипучих, петлях, дегтем добрым не смазанных, как войду в горницу, поклонюсь отцу, матери — медведю с медведихой, сяду я за стол, на широку лавку сяду, медка из сот полновесных отведаю да скажу: «Ой ты матушка, батюшка, ой да медведь с медведихой, вы признали мя, сыночка младшенького, вы пригрели-обогрели мя, медком попотчевали, поклон вам низкий, отец с матерью...» Поклонюся отцу, матери — медведю с медведихой, благо-дар тебе, медведиха-матушка, — кадка с ягодами мочеными, и тебе благодар, медведь-батюшка, — рыбка свежая. Ой да признали мя, приветили, мать-медведиха, медведь-батюшка... Ой да не загрызли мя, колдуна злобного не потешили. Тот колдун изловил мя, медвежоночка, во силки натужные. Ой да во силки крепкие. Тот колдун неволил мя семь лет долгих, семь лет горестных. В человека оборотил, в клетку посадил. Ой да вышел срок у мя служения, отпустил мя колдун, чтоб потешиться. Думал, вернусь к отцу, матери, медведю с медведихой, а и порвут-то мя отец с матерью, будто вороги набросятся. А не вышло у каверзника, не выгорело. Вот тебе сказ мой, Михайло Потапыч, сказ про брата твоего единокровного. Что же ты не признал-то меня, когти точишь. Что ж ты рыком рычишь, на кровинку родную покушаешься. Ты признай мя, Михайло Потапыч, брата твоего единокровного, не печаль матушку-медведиху да медведя-батюшку, ты признай товарищей моих, они ж тебе племяшечки. Не губи нас, Михайло Потапыч, как не сгубили мя медведиха-матушка да медведь-батюшка. А что верно слово мое, ключ знает, а что верно слово мое — ветер воет. А ослушаться его не можно, потому крепко слово мое, как бел-горюч камень. А кто супротив пойдет — смерть себе сыщет. А зла причинить нам не можно, слово мое верное, нерушимое. Чур мя, чур на все стороны.

Медведь заворочался в буреломе, рыкнул для порядку и ломанулся прочь.

— Кажись, убрался, — благоговейно прошептал Алатор.

— Верное заклинание, — подытожил Степан, — слышал же, чего я ему сказал — чтобы признал нас. Шел бы ты спать, приятель, а я покараулю.

«Хорошо это я придумал, головней махать, — похвалил себя Белбородко, — звери огня боятся».

Степан уселся у костра и принялся смотреть в ночное небо...

* * *

Белбородко решил не будить Гридю, пусть отлежится парень. Так и просидел до утра. Время от времени подбрасывал хворост в костры, вот и все развлечение.

Вспоминался почему-то Питер с его вечными дождями и уличной сутолокой. Вспоминалась уютная квартира на Конюшенной. Пара-тройка друзей и подруг... Странное дело, вроде бы давно уже хотел бросить все к чертовой матери и уехать, чтобы от людей подальше, от проблем наносных. А вот же свершилось — и обратно тянет. Наверное, оттого, что вернуться нельзя, и тянет. Так уж человек устроен.

Морозоустойчивый ворон дремал у Степана на плече — от Гридиной компании в шалаше птица наотрез отказалась, подняв истошное карканье. Интересно, почему Лисок и впрямь его не прикончил? Ведь должна же быть какая-то причина?

Наступало утро: светлело небо, мало-помалу подергиваясь розоватой дымкой, черные ночные облака медленно превращались в веселых барашков. Вот уже различимы стволы деревьев, вот уже куча хвороста, запасенная с вечера, стала походить на кучу хвороста, а не курган-недомерок. Проявился куст бузины на южной стороне поляны, вроде даже ягоды на нем.

Кустарник! Не такой он какой-то. Слишком плотный, что ли, и ветви непонятно с чего раскачиваются, ветра-то нет. Белбородко присмотрелся, вздохнул и... принялся губить осинку, одиноко торчащую посреди поляны.

Костры один за другим затухали. Решив, что это даже на руку, Степан не стал подбрасывать хвороста. Все одно рано или поздно придется драться. Так пусть уж лучше рано. Ободрав ветки, он заострял конец осинки, размышляя о том, почему не заметил возвращения медведя. Ведь не прилетел же косолапый, небось, топал да ворчал, как у топтыг водится.

«Видать, дрема сморила, — заключил Степан, приноравливаясь к колу, — не дело это, на посту спать».

Тем временем из шалаша выбрался Алатор, зевнул, потянулся и вознамерился почесать брюхо, забыв спросонья, что спал в бронях.

— Стрибожичи[30] унялись вроде, — немного смущенно проговорил варяг, — добрым денек будет.

Белбородко согласно кивнул и вспорол колом воздух. Варяг настороженно взглянул на товарища.

— Не поверил мне Михайло Потапыч, — буднично объяснил Степан, — вот кол ему осиновый и готовлю.

— Кол?!

— Сам же говорил, что непростой это топтыгин, леший хозяином лесным оборотился... А против всякой нечисти кол осиновый — наипервейшее средство.

«Нечисть лесная» заворочалась в бузине и высунула морду.

— Гридька совсем плох, — прошептал Алатор, — горит весь. Боюсь, не дотянет до большака-то. Может, его медведю того, все одно не жилец?

— Нет, — еще раз пырнув воздух, проговорил Белбородко, — юнаками разбрасываться не будем.

Костер, что напротив бузины, вспыхнул напоследок, выбросил стрелку сизого дыма и потух. Медведь немного помялся, порычал, а потом ломанулся к Степану с Алатором. Варяг выхватил меч и отпрыгнул с пути следования зверя. Косолапый несся прямо на Белбородко, как паровоз на Анну Каренину. С криком «Один!» Алатор рубанул косматую тварь, но шерсть у топтыги свалялась могучими колтунами, и удар лишь немного попортил шкуру. Медведь затормозил, развернулся и с рычанием пошел на Алатора. Варяг ударил, метя зверю в голову, но тот с завидной ловкостью мотнулся влево, и меч, едва не срезав уши, врезался в косматое плечо. Брызнула кровь из неглубокой раны. Медведь рассвирепел. Встав на задние лапы, зверь загребуще махнул передней, выбив варягов меч, и набросился на безоружного воина. Подмял его под себя и, вцепившись зубами в плечо, принялся трясти руку, будто хотел выдрать. Если бы на Алаторе не было кольчуги, то, наверное, и выдрал бы... Оттого что никак не мог добраться до теплого живого мяса, медведь свирепел все больше.

Белбородко с разбега пырнул дрыном в медвежий бок. Косолапый повернул башку и, обнаружив причину неприятности, нехотя слез с жертвы. Алатор тут же отполз подальше от шатуна и попытался подняться, но в результате лишь сел, хватаясь то за бока, то за поясницу.

— Ну что, сволочь, — закричал Степан, пятясь и тыча в мохнатую морду осиновым колом, — жрать хочешь, вот тебе жрать! Будет тебе жрать, ишь хайло раззявил!

Косолапый уже не рычал, а издавал нечто среднее между хрипом и шипением, при этом в горле у зверя негодующе булькало, а глаза, обыкновенно не отражающие игру чувств, налились кровью.

Степан как бы нечаянно оступился и упал на спину, выронив нехитрое оружие. Медведь победно взревел, встал на задние лапы и обрушился всем весом на добычу.

Но жертва вдруг воткнула кол в сугроб и резво перекатилась вбок. Со всего маху косолапый налетел на острие. Совершенно по-человечьи охнул, беспомощно взмахнув лапами, и затих.

Алатор наконец поднялся и, кряхтя, поднял меч. Кое-как доплелся до топтыги, придирчиво осмотрел его, пнул для уверенности и изрек:

— Издох проклятый, хребет ему вишь как вышибло. Едва не свалившись, варяг подобрал окровавленный позвонок и, достав из калиты, болтавшейся на поясе, бечевку, засапожным ножом очистил позвонок от слизи и ошметков мяса.

— На вот, оберег тебе. Степан надел подарок на шею:

— За оберег спасибо.

С помощью острого как бритва ножа-засапожника Алатор взялся избавлять топтыгина от его единственного богатства — шкуры.

Степан же тем временем занялся поисками ворона. Птицы нигде не было. Он точно помнил, что, заступая на «пост», посадил ворона на плечо. А когда в зарослях бузины обнаружился медведь, птица пропала. И куда, совершенно непонятно.

Белбородко так и не нашел ответа.

Вдруг послышался хруст валежника. Руки сами собой потянулись к мечу. Ложная тревога. На поляну вышел мужичок и прямиком направился к Белбородко:

— Ты, что ли, птицу спас?

Накрепко вцепившись во всклокоченную гриву, на голове мужичка гордо восседал черный ворон.

Глава 3,

в которой рассказывается об одной чародейской династии и о причинах возникновения мануальной терапии

— Ты, что ли, птичку мою спас? — повторил вопрос мужик.

Был он космат и недружелюбен, под правым глазом красовался мясистый налитой чирий, а левый весь выцвел и оттого походил на дешевую стекляшку. Лоб был испещрен глубокими морщинами, а скулы обрамляла тяжелая, как заступ могильщика, не борода — бородища. К тулупу мужика были подвешены волчий и лисий хвосты, а на шее висело ожерелье из клыков, вероятно, той самой лисы и того самого волка. Степану показалось, что мужик вышел к ним не случайно, но и не из желания помочь заплутавшим путникам, а из чувства долга, что ли? И не ошибся.

— Вот его благодарите, — показал он на ворона.

— За что благодарить-то? — не понял Степан.

Молча прошествовав мимо вопрошавшего, нежданный гость придирчиво осмотрел поверженного медведя, вернее, то, что от него осталось. Варяг обрубил косолапому лапы, чтобы на том свете зверь добрых людей не рвал, содрал шкуру, отделил голову от тулова и теперь стругал ломтями медвежье мясо, складывая его на снег возле кострища. Шкура уже сушилась на том самом кусте бузины, из которого топтыга попер на поляну.

Утолив любопытство, мужик снизошел до ответа.

— У Жердяевой ватаги в полоне Быстрокрыл был, — шмыгнул он носом. — Нагрянули лиходеи в Дубки-то, а как я ворожить отказался, Быстрокрыла забрали. Говорят, тебя Вороном кличут, и он ворон, может, на что и сгодится. Меня-то помучили недолго, больше для острастки, чем для дела, да отпустили. Вдругорядь не сносить мне головы, коли не образумлюсь. Пограбили Дубки маненько, да и убрались в леса. Я-то Быстрокрыла долго искал, по чащобам да дрегвам[31] шастал, думал сыскать логово лиходеево и птицу у них силой ли, ворожбой ли забрать. Только не было мне удачи в поисках, видать, чары сильные на том месте. Я только и смог, что порчу на главаря ихнего напустить.

— То-то я дивился, — вставил слово Алатор, — здоровый мужик, а сухой и вида болезненного.

— Видать, подействовала ворожба-то, — обрадовался пришлец. — Я-то сумлевался, вдруг зачурается, и пройдут мои труды стороной. За добрую весть — благодар.

— Видать, давно у тебя птицу-то умыкнули, — проговорил Степан, — атамана-то уже и Жердем прозвать успели.

Мужик помрачнел, видно припомнив тягостные дни:

— Зим уж пять, не меньше. Вишь, как над бедным изгалялись: крыло изувечили, а хвост-то, хвост — одно название. — Белбородко не стал открывать глаза мужику на истинного виновника неприятностей ворона. — Я ж его птенцом несмышленым подобрал, выходил, выкормил, а они хуже зверей, нелюди. Бона, и лапу ему изувечили. Так над тварью божьей издеваться.

— А глаза тоже лиходеи его лишили? Мужик вновь посмурнел:

— Кошка соседская. Я ее, проклятую, живьем сварил да на хозяина ейного поворожил, чтобы дохла у него животина.

— Отмстил, значит?

— А то! Ворон на добро добром отвечает, а на зло злом. По Прави живу.

— Тебя, что ли, Вороном кличут? — удивился Степан.

— Ну?

— А ворона тогда как величать?

— Быстрокрыл, сказал ведь. Вишь, вот и сейчас не подвели его крылья. Сижу я в избенке-то, день коротаю, а тут в крышу будто дятел долбится. Ну вышел я, глядь, а это Быстрокрыл прилетел, чуть жив. И кричит все, мол, беда со спасителем его приключилась, мол, косолапый одолевает. Ну я поворожил, чтобы топтыгу ты одолел, да и решил наведаться. Может, помочь вам надо. А как же иначе? Ворон добро помнит.

«А чего это Быстрокрыл не рассказал про Лиска? — подумал Степан. — Видать, приказал ему царь-пес держать язык за зубами, в смысле за клювом».

* * *

Ворон оказался мастак по части плетения из лозы, и соорудить носилки из жердей и задубелых ивовых прутьев было для него раз плюнуть. Гридю положили на носилки, укрыли медвежьей шкурой, и кудесник вместе со Степаном впряглись в них. Алатор после схватки с медведем едва переставлял ноги и часто останавливался, чтобы передохнуть.

Дубки лежали верстах в десяти от злополучной поляны, ежели напрямки по сугробам, а ежели по тракту, до которого еще дойти надо, то все тридцать будет. Вот и шли похожане буераками, чтобы зря ноги не топтать.

Алатор кряхтел и охал, как столетний дед. Изрядно мишка помял варяга.

— Ниче, — подбадривал Ворон, — доберемся до веси, в баньке пропарю, новехонький будешь.

Гридя плавился от жара, заходился кашлем. Рана на ноге, наскоро перевязанная куском рубахи, кровила. Юнак чуть повернулся и застонал.

— Ну-ка, клади, — скомандовал Ворон.

Когда носилки легли на снег, Ворон принялся осторожно ощупывать Гридины бока. Надавил легонько ладонью, постучал костяшками пальцев, потом приложился ухом.

— Э, да у него костяк сломан, придется седмицы три отлеживаться. Ребра ему, видать, кистенем покрушили. А жар оттого, что глотку застудил. Слышал, как перхал, ежели бы грудь застудил, то как пес матерый брехал бы, а он как щенок потявкивает. И видать, еще горло у него дерет.

— Снежком его отирать надо, а то не донесем, — поддакнул Степан, кляня себя за то, что напоил юнака холодной «спиртягой».

— Снежком — это дело, — согласился Ворон, — только одним снежком не управимся...

Кудесник наклонился над Гридей и принялся нашептывать:

— Ты пойди, пойди, боля треклятая, поди прочь, в темну ночь, во холодну мглу, в тину мутную. У филина лесного горло дери, у мыша серого костяк терзай, рыбу чешуйчатую пламенем жги. А от Гридьки отворотись. Чур мя, чур...

Колдун поплевал на четыре стороны и взялся за носилки:

— Пошли, что ли.

Всю дорогу, проклиная злую Недолю, варяг зачерпывал снег и отирал лицо юнаку. Гриде вроде бы полегчало. То ли от снега, то ли от заговора. Он перестал кашлять и задремал.

К вечеру из-за елок вынырнула высокая городьба. Добрались.

* * *

В избе было жарко натоплено. Как ввалились с морозца, сразу словно в бане оказались. Ворон велел опустить Гридю на загнетку, не снимая с носилок, чтобы не растревожить. Приказал жинке унести смердящую медвежью шкуру и приволочь овечьи, а сам, сняв висевший в углу веник, надергал из него листьев и принялся готовить отвар. По клети расползлась ужасающая вонь, от которой Гридя вновь начал давиться кашлем, а у Степана заслезились глаза.

— Немочь изгонять будем, — бурчал колдун, помешивая варево, — снадобье проверенное, почитай, все Дубки им перелечил.

— Небось, от бати знание травяное перенял? Распространяться на сей счет колдун явно не собирался.

— Угу, — только и пробурчал он.

— Что за траву-то завариваешь? Тут Ворон и вовсе насупился:

— Пакость из нутра выводит... — На этом замолчал, всем своим видом давая понять, что дальнейшие расспросы неуместны.

Ворон помешивал варево и шептал над ним заговор, время от времени плевал в котел, квохтал, как курица, и подвывал по-волчьи.

Дух по клети расползался такой, что святых давно бы уже вынесли, окажись они рядком да на лавках.

В конце концов Алатор не выдержал и бочком-бочком выбрался из избы. Звуки, раздавшиеся со двора, явственно возвестили о том, что варягово нутро стало чистым, как слеза девственницы.

— Вроде поспела, — поморщился Ворон, — чуешь, как пробирает? Эх, ядрена!

Степан чуял. Так чуял, что с души воротило.

— Эй, Дарена, корыто свинское готовь!

Бабенка в долгополой рубахе-вышиванке, прихваченной узорчатым пояском, через мгновение подставила посудину к Гридькиному изголовью. Ворон цыкнул на жинку, и та удалилась, вызывающе покачивая бедрами. Столкнувшись в дверях с варягом, она заговорщицки подмигнула и одарила лучезарной улыбкой.

— Ну, помоги Род, — прошептал Ворон и велел Степану приподнять больного.

Когда юнак уже полусидел, травознатец зачерпнул деревянным ковшом варева, подождал, чтобы немного остыло, и поднес к Гридиным губам:

— Пей, хлопец.

Гридя отчаянно замотал головой и накрепко сжал зубы. Но колдун был непреклонен — нажал большим и указательным пальцами на скулы, и, когда пациент открыл рот, туда влилось зелье.

Гридя судорожно сглотнул и некоторое время смотрел на окружающих несчастными и удивленными глазами. Потом вдруг лицо его сморщилось, и Ворон ловким движением наклонил Гридю к корыту:

— Вот туда, милок.

Гридю вырвало, потом еще и еще... И так раз десять. Голова хлопца склонилась набок, правый глаз и щека задергались.

— Крепче его держи.

Степан пристроился поудобнее. Ворон положил одну руку на затылок хлопца, другую — на подбородок.

— А ну-ка!

Короткий щелчок, и голова встала на место, а глаз со щекой унялись.

— Гляди, не отпускай, — предупредил Ворон, хоть Степан и не собирался отпускать Гридю.

И вновь колдун влил юнаку своего зелья. Гридя на сей раз смотрел не удивленно, но укоризненно, а глаза были еще более несчастными и полными слез. В животе взбурлило, послышался характерный звук, которым так славны штангисты и прочие тяжелоатлеты...

— Сажай его на корыто, — крикнул Ворон, — ща начнется!

Не успели... Впрочем, процесс затянулся едва ли не на час, и до корыта Гридя все же добрался.

Вновь юнака скрючило, на сей раз в пояснице.

Ворон распорядился перевернуть его на живот, а когда Степан это сделал, колдун согнул в коленях Гридькины ноги и навалился на них всем телом, потом отпустил ноги и нажал локтем на поясницу. Вновь послышался щелчок.

— Уф, — перевел дух Ворон, — теперь на поправку пойдет.

Он велел жинке вынести корыто, а сам, шепча заклинание, стянул с бедовика изгвазданную одежу, растер его все тем же отваром и укутал овечьими шкурами.

— Пущай спит до утра, а как Хоре на небосвод вылезет, в баньке пропарю. У меня отлежится, а там как новенький будет.

Тем временем жинка принесла яиц, творога и цибулю, поставила на стол кувшины с квасом и бражкой. И, состроив глазки варягу, поплыла к выходу.

«Видать, изголодалась, — усмехнулся Степан, — неудивительно, муженек-то все при делах...»

— Таперича можно и поснедать, — пригласил Ворон, — рассаживайтесь, гости дорогие.

А душок все не выветривался... Алатор убрал ладонь с носа и, воротя морду, слезно взмолился:

— Ты бы это, Ворон, выплеснул дрянь, что ли, сил уж нет...

Колдун удивился:

— Так ведь мне тебя еще лечить?! Вот как поснедаем, так и приступим. Чтобы, значит, снедь-то, как рыба-ерш, по кишкам прошлась да с собой дурную силу-то и забрала. Вот сам поглядишь, как тебе похорошеет.

Ворон еще хотел что-то сказать, но варяг с дурным криком выскочил вон, и опять донеслись со двора давешние звуки...

Обратно Алатор не вернулся.

Степан решил, что ждать сотоварища бесполезно, и достал баклаги.

— От нашего стола — вашему столу. — Он отодвинул кувшины и на их место поставил свое угощение.

— А чего это? — Ворон с интересом понюхал содержимое емкостей. — Пахнет чудно как-то? Вроде бражка, а вроде и нет.

— А ты попробуй, — налил Степан себе и чародею. — «Куябская зимняя». Твое здоровье.

Степан сделал глоток и передал ковш Ворону. Чародей еще раз нюхнул, чему-то загадочно ухмыльнулся и, наклонив скопкарь[32]-утицу, принялся из него прихлебывать.

— Ух, хор-р-роша! — крякнул чародей, собрав губами последние капли. — Ишь пробирает. — Он деловито ошелушил луковицу и жизнерадостно хрупал. — Головастые же у вас мужики, это ж надо, какое зелье сварганили. Вроде ж и выпил-то всего ничего, а будто ендову[33] медовухи опростал. — Однако же назвать скопкарь-утицу посудиной малой мог бы, пожалуй, только слепой. Изрядный был ковшичек, пол-литра, не меньше.

— А не повторить ли? — предложил Степан, удивляясь крепости собутыльника. Лиходеи, помнится, и от меньшего скопытились, а этому хоть бы хны. Видать, кудесник сперва свои снадобья да отвары на себе пробовал, вот и закалил организм, сделал привычным ко всякого рода дряни. Но все оказалось сложнее.

— Отчего же, можно и повторить, — согласился Ворон.

От второго ковша Ворон повеселел и разговорился.

— Вишь ты, паря, у нас в Дубках-то мужики, знамо дело, после трудов, на поле там или на огороде, медовуху хлещут. С того у них отдохновение и душе и телу случается.

— Понятное дело.

— А меня-то она, родимая, и не берет, хошь скоко влей. У нас у всех в роду моем так. Вот потому колдунами и стали пращуры.

— Н-н-не понял?!

— А чего тут не понять? У нас ведь как? Надо избу там срубить или же быка к коровенке чтобы сосед привел, идут, значит, с баклагой медовухи, а то и попроще — с бражкой, да рядятся за столом, что да как. К согласию приходят.

— Ну?

— А ежели трезвый с пьяным-то остается, смекаешь, чего получается? То-то и оно, мордобой получается. Оттого и не могли сдружиться пращуры ни с кем из дубковцев. Вот и стали деды чародействовать, чтобы, значит, уважение снискать. Чародею-то, знамо дело, не надобно хлестать медовуху, чтобы ему тын подровняли али с покосом пособили. Только мигни, враз примчатся... Еще бы, случись что, кто выхаживать будет — Ворон, все мужики-то у нас Воронами в роду звались. Потому к Ворону все и лезут в помощники. А как же, Ворон один чудо-траву знает. Да заговоры разные, да как со зверями и птицами говорить...

От третьего ковша чародея повело на наболевшее.

— Только варяги, — жахнул он кулачищем по столешне, — вона, хоть Алаторку возьми, все они без понятия. К ним по-человечески, чтобы, значит, лучше было, а они нос воротят. Вот и сотоварищ твой такой же. Он же без знахарства мово седмиц пять промается, а так бы очистился — и как родился заново. И знает же, что польза ему будет, а кочевряжится, норов выказывает. Им, варягам, без ентого никак. По морям-окиянам находились, в заморских странах побывали, понаслушались, понасмотрелись, как колдуны тамошние людишек врачуют, вот и ропщут супротив нашего исконного, дедами завещанного. А ихние колдуны — тьфу и растереть. Они ж чего выделываются? А потому что деваться им некуда. Конечно! У них-то за морями-окиянами трава наша целебная, небось, не растет. А жрать и им охота. Вот и придумывают штуки замысловатые. Тьфу ты, аж противно стало!

— А ты чего, все, что ли, болезни так лечишь?

— Ну?! — удивился Ворон. — Я ж те говорю, то дедовский способ, кто траву енту знает, почитай, любую хворобу излечит. Трава-то шибко целебная.

— Да уж вижу...

— Пращуры наши — укры древние — испокон веку взвары готовили и люд взварами теми лечили. Думаешь, чего у нас землица такая богатая, все от способа дедова. Ведь тогда как было: у каждого ведуна поле свое заветное имелось. Как занедужит кто, его на то поле ведун выводит и там уж взваром потчует. Знамо дело, землица-то и раздобрела.

— Видать, на славу потчевали, — хмыкнул Степан.

— Да уж, не то что теперь. Теперь-то люд учен, по берегам рек мыльный корень ищет да чистоту телесную блюдет. А в стародавние времена все говорили, нет грязи в землице, овощ и тот не споласкивали. Дернут морковину или репину — и ну жевать, едва от землицы очистив, брюхо-то и скрючит. Пращуры сперва и не думали, не гадали, что травка-муравка очистительная столь пользительно на здоровьичке сказывается...

— Понятно, — вставил Степан, — пищевые отравления лечили... Ну, когда с брюхом маются.

— Во-во, это уж потом боги надоумили, что и другие разные лихоманки от снадобья проходят. Вот поля-то и стали урожайные. А ты как думал? От всех хвороб помогает травка, народ к ведунам и пер — огнищанину болеть недосуг. Дерьмицом поля и удобрились. Это сейчас народ разбаловался, платит ведуну, чтоб лечил в избе. — Ворон вздохнул, сожалея о былом. — Только одна беда — кости вправлять приходится, уж больно надрывается нутро-то. Костоправы, думаешь, откуда взялись? Послухи это знахарские, ослушавшиеся, значит. Вот им знания тайные наставник и не передал, а научил только править костяк, потому — первое это знание, каковому чародея обучают. А как же, ведь он лихоманку-то выгонит, а человек на всю жизнь убогим останется. Колдуна и посадят на кол. Вот послухов наперво и учат, как кости править. А ежели дальше послух колдуну не глянется, тот его выгонит, послух и пойдет... — Ворон потерял нить и уставился перед собой.

— В мануальные терапевты, — подсказал Степан.

— Ась?

— Костоправов у нас в Куябе так кличут.

Ворон встрепенулся и назидательно погрозил пальцем:

— Ты мне словами учеными башку не тереби. Лучше запомни: есть три верных средства лихоманку изгнать али хворобу, побоями вызванную. Наперво — блевануть хорошенько, потом, чтобы пронесло, да так, чтоб дух на всю избу... А как же без этого. Злой дух вышел, добрый вошел. А опосля руки-ноги на место поставь. Да, и вот еще что, когда взвар готовишь, заговор шепчи, без него добра не будет.

— А что за трава-то? Ворон засмеялся:

— Э-э, не, мил человек, того я тебе за так не открою. Ты ж тоже колдуном станешь, стало быть, мне супротивником. А как к тебе людишки из Дубков-то потянутся?

— Сказывай, чего хочешь.

— Ты мне — как бражку сварить, а я про траву поведаю. Все по Прави. Ты мне, я тебе.

Степан вздохнул:

— То ж не рассказывать, показывать надобно. Словами толком не объяснишь. Что толку, ну, скажу тебе, что обычную бражку сперва надо выпарить, а потом выморозить. Поймешь?

— И впрямь, ни хрена не понятно, — вздохнул Ворон.

— Ты вот что, как Гридя на ноги встанет, в Куяб приезжай, воеводу спросишь. Там меня каждая собака знает. Я тебя и научу «Куябскую» делать.

— Стало быть, и я про траву с заговором тебе поведаю.

На том и порешили. Посидели немного да завалились спать. А Алатор так и не пришел, блукал где-то всю ночь. Наутро явился весь в соломе, и морда улыбчивая. И жинка Воронова тож сладко улыбалась, нет-нет на варяга и взглядывала. Взглянет, раскраснеется, вздохнет... А варяг-то кряхтеть перестал, приободрился, говорил, что Тору помолился, тот его от немочи и избавил. Да верно, врал насчет бога. Другой у него целитель был, вернее, другая...

Денька два еще погостили, купили лошадей, да и отбыли в Куяб. А Гридю пришлось оставить. Ребра-то не быстро срастаются, хоть ты как очистительным взваром отпаивайся.

Глава 4,

в которой Коляда перерастает в Зимние Олимпийские Игры

Зима Года Ожидания. Куяб

Уже въезжая в Куяб, Степан почуял неладное. Вроде все как всегда, только что-то не так. Те же плотницкие ватаги рубят избы для все прибывающих ополченцев, доделывают стену. Суетятся бабы возле внушительных котлов — готовят трапезу для работных людишек. Но суетятся с оглядкой, а временами сбиваются в стаи и о чем-то судачат. Кое-где бедокурит ребятня, кое-где на завалинках перед невысокими изгородями сидят древние старики, вспоминая минувшее. Но дедов раз-два и обчелся, а детишки меж изб — лишь мурзатые оборвыши; тех же, за которыми мамки хоть немного смотрят, со двора не выпустили. Народа раза в три меньше, чем обыкновенно, да и тот какой-то пришибленный. Даже плотники не матерятся. И главное — нигде не видно Рабиндраната, таскающего бревна на радость работным людям.

Недалеко от свежего, пахнущего сосной сруба на бревнышке, заботливо положенном возле костра, сидел старшина артельщиков Звяга и задумчиво помешивал ушицу, кипевшую в котелке. Другие артельщики тож не больно-то из сил выбивались, больше лясы точили, чем работали.

— Здорово, Звяга, — подскакал Степан.

— Здорово, коли не шутишь.

Ушица старшину интересовала куда больше, чем воевода, подрядивший на плотницкие работы. Воевода, коли задаток дал, уже никуда не денется, а вот супец может сбежать, ежели не уследишь. Потому и шуровал половником, хмуря косматые брови на варево.

— Ты чего это кашеварить удумал?!

— Да харч дармовой опостылел, — пожал плечами Звяга. — Вот он уже где. — Проведя рукоятью половника по горлу, старшина вновь занялся ухой.

Что уж говорить, кормежка и впрямь не отличалась разнообразием. Утром каша, днем каша и вечером тоже каша. Степан подумал, что, может, и прав был Любомир, когда зло посмеялся над его задумкой. Может, и не нужны никому здесь «полевые» кухни. Сами бы артельщики сообразили, чем брюхо набить.

— В граде-то все ли ладно?

— Так, — ухмыльнулся Звяга, — это у кого как. Кто делом занят, тому и жаловаться грех...

— Стряслось чего?

— А... — отмахнулся мужик, — погудят людишки да уймутся, эка невидаль...

Звяга был не из разговорчивых, и Степан решил оставить его в покое. Все равно толку не добьешься — из такого клещами слова тянуть надо.

— К Вихрасту заедем, — разворачивая скакуна, бросил Степан, — до него здесь рукой подать.

— От кузнеца больше толку, — согласился варяг.

Всадники пришпорили коней и вскоре мчали по широкому выгону меж порядков[34].

Обычно уже издали доносились гулкие удары молота, но сейчас было тихо. Спешились у двора Вихраста. За городьбой взлаивала дурная шавка да ругались дворовые девки.

— Простаивает кузня-то, — буркнул варяг. Степан постучал, и девки сразу же замолчали, а пустобрешка взлаяла с удвоенным рвением.

— Эй, есть кто живой? Тишина.

— Не нравится мне это, — Алатор высказал то, о чем Степан подумал.

— И кметей наших чего-то не видно, — задумчиво проговорил Степан. — Заметил, ворота — и те не охраняли?

— И разъездов не встретили! Не иначе в детинце затворились.

Поняв, что ворота им по доброй воле не откроют, всадники ломиться не стали. Развернули коней и помчались к майдану. На нем завсегда народ толпится, расскажет, что к чему. Вылетели на выгон, пересекающий тот, по которому скакали, повернули коней на полдень[35] и вскоре очутились на площади... Ни души.

— Странно, — проговорил Степан.

— Слышишь?

На майдан выходило семь выгонов. Белбородко подскакал к одному — в конце виднелась толпа, к другому — та же история...

— Сшибка намечается.

— А я и думаю, толпа, что ли, гудит?! Прорубаться надо, — обнажил меч варяг, — может, и сдюжим. До детинца доберемся, а там поглядим.

— Сдурел? — осадил его Степан. — Мы же только пуще смуту распалим. Они и промеж собой собачиться будут, и на рать поднимутся. Иначе надо.

Вскоре с криками и руганью на площадь вывалили вооруженные колами, вилами, косами и топорами людины. Они были разделены на несколько групп, между собой не смешивающихся. Вихраст возглавлял одну из них. Рядом с ним возвышался утесом Василек, поигрывая увесистым молотом и скаля зубы. Жеребяка, за поясом которого красовался мясницкий нож, по обыкновению играл с подковой, то сгибая, то разгибая ее.

Толпа запрудила всю площадь, лишь в центре оставался «пятачок», на котором крутились Степан с Алатором. Еще немного — и людины кинутся друг на друга. Сметут всадников, как весенний паводок сметает плотину, затопчут...

* * *

Толпа распалилась не на шутку.

— Это чего же, чтоб над Ольховскими рудненские верховодили? — ярился мужичок в драном тулупе. — Не бывать тому! Чтоб Дуббыня у меня десятником, да ни в жисть!

— Ты, что ль, Сивка, хайло открыл? Над тобой и вообще баба любая верховодить могет. Радовался бы, что начальника дали, ежли свово ума нет. Тебя, что ли, десятником-то? Да ты, поди, и пальцы-то на руке не сочтешь, а тебе воинов подавай!

— Вас, псы смердящие, — орал Жеребяка, — всех под нож надо. Понаперло, не продохнуть. Ступить негде!

— Ой ли, да вы без нас бы с голодухи передохли! Полюдье-то в Куяб откудова при Истоме стекалось?

— Ишь чего вспомнил! А нам чего с того полюдья? Шиш с маслом, вот чего!

— Да у него ж девку увели грузденские, вот и злится!

Смех и улюлюканье разнеслись над толпой, что валила с полудня, а над той, что с полуночи[36], взвился свист.

Через короткое время уже нельзя было разобрать, кто с кем состязается в злословье. Толпа гудела, как бушующее море. Степан выхватывал лишь отдельные выкрики.

— Срам ты поросячий, не позорился бы! По Прави бы жил, сам бы от десятки отказался. Ты ж и с десятью коровенками на выпасе не управишься.

— А чего это кметей над нами сотниками поставили?

— Куябцев пришлые-то притесняют!

— Верно, пущай из наших дают!

— Айда, мужики, поучим рудненских.

— Бей Ольховских!

— Поглядим, какого цвета кровушка у них!

— Не посрамим Груздевку!

Казалось, всадников никто не замечал. Мужикам было явно не до них.

— Ополченцы сцепились, — проговорил Алатор, все еще не выпуская рукоять меча, — и посадские ропщут.

— Вижу.

Мужики, пришедшие из ближних и дальних весей, походили на кого угодно, только не на воинов. Степан подумал, что у батьки Махно и то войско было справнее.

Стоял месяц студень, близились Святки. Степан спешился и встал посреди «пятачка». Сложил руки рупором и заорал так, что у самого в ушах заложило:

— Смир-р-р-рна!

Только эту команду и успели освоить ополченцы. Многие инстинктивно вытянулись и заткнулись.

— Никак сам воевода?

— Он!

— Гляди, могем зашибить ненароком.

— Чего приперся-то?

— Али учить нас вздумал?

— Сами с усами!

— Да не, он так — поглядеть.

— А може, зубы ему жмут? Вот и пришел, чтоб проредили.

Опять смех, свист, улюлюканье. В сторону Степана посыпались насмешки и оскорбления. Он набрал побольше воздуха и гаркнул, заглушая толпу:

— Лихо хотите накликать! Истинно говорю, будет вам лихо.

— Чего это, поучим рудненских — и все дела.

— Груздевцам кровь пустим и по домам.

— А тебе, если не уберешься, тож мало не будет.

— Вали их с коней, хлопцы.

К Степану подбежал пьяный вусмерть парубок и попытался стащить его с седла. Белбородко толкнул парня ногой в грудь, и тот с обиженной физиономией сел на пятую точку.

— Не по Прави, люди...

— Еще вякнешь, убью, — буднично сказал Белбородко.

Почувствовав, что это вовсе не угроза, призванная напугать и сбить решимость, а план действий, парень попятился, не вставая, и натолкнулся задом на ноги своих же. Получил пинок и свалился набок.

— Ишь пужливый ты, Сивка, а еще в десятники метишь!

Парень вскочил, но, встретившись взглядом со Степаном, попятился:

— Не по Прави, говорю, на воеводу-то переть... Толпа взорвалась дружным хохотом.

— А ну тихо! — поднял руку Степан.

— Пущай гутарит.

— Може, чего дельного скажет.

Толпа приутихла, но все ж не настолько, чтобы можно было пожалеть глотку.

— Забыли, что за дни наступили? — заорал Степан. — Коляду славить пора, а вы друг друга лупцевать вздумали. Или хотите, чтобы коло[37] не народилось? Свет белый стал не мил? Может, с нежитью сдружиться вздумали? Так она быстро из нор повылазит, коли дедов обычаи позабыли. Враз тьмой мир укутает. Ума вы, что ли, лишились? Конец света захотели? Так, считай, он уж не за горами. И хазар-то не дождемся. Все сгинем, в Пекло отправимся. И детишки, и жены, и отцы-матери ваши. Да кто ж это в канун Коляды смуту-то затевает? Где ж это видано?

Повисла мертвая тишина.

— Дни самые ряженым по избам ходить, песни петь да побоища снежные устраивать. А вы... Лихо неминучее кличете. Э-эх!

Растолкав могучими плечами мужиков, из толпы выбрался Жеребяка:

— Чего ж теперь будет-то?

— Да коли опомнитесь, может, и пронесет. А буйствовать продолжите, все и сгинете в нынешний год.

— А чего рудненские над Ольховскими верховодят?

— А груздевцы несогласные под злыдненских идтить.

Опять загудело. Взметнулись кулаки, показались кукиши. Посыпались ругательства и угрозы.

— Вот что, — проорал Степан, — миром дело уладим.

— Правильно, пускай груздевцы верховодят!

— Не бывать!

— Кровь им отворить...

— Бои потешные устроим, — предложил компромисс Степан. — Кто десятником хочет, тому десятерых завалить надобно. А кто десять десятников одолеет — тому сотником быть. А коли десять сотников уложит — воеводой. А уж ежели к кому боги не любезны, тогда извиняйте, пусть простым воем будет. Тож, небось, почетом его мир не обойдет, коли доблесть на поле бранном выкажет. И кмети вместе со всеми посостязаются, чтобы по Прави все было. Я и сам на кулачках потешусь... Согласны?

— А что, воевода дело говорит, — крикнул Вихраст. — Что скажете, мужики?

— Правильно, пускай боги рассудят, кто кем верховодить должен.

На том примирились. Людины некоторое время еще топтались на майдане, а потом мало-помалу разошлись по домам. Хозяйству-то урон от безделья всегда случается, надо наверстывать. Да как тут наверстаешь, когда праздник такой...

* * *

До самого Велесова дня строительные работы на посадской стене пришлось остановить. Народ катался с горок, лазал по обледенелым столбам. Повсюду разносился душераздирающий визг — резали поросей. Рабиндраната водили по выгонам, наряженного в красную попону с кистями, на голове элефанта красовалась скоморошья шапка с бубенчиками, а бивни были увиты цветными лентами. Слон весело трубил, довольный тем, что удалось-таки наконец отдохнуть от такелажных работ. Изрядно захмелевшие людины то и дело подносили Рабиндранату любимое угощение — моченые яблочки, и Кудряшу с Радожем приходилось следить, чтобы великан элефант ненароком кого-нибудь не потоптал, и отгонять не в меру ретивых благодарителей.

Сидя в башне, Степан с удовольствием наблюдал за происходящим. Еще совсем недавно от гиганта шарахались, как от чумы, теперь же стремятся заручиться его расположением. Еще бы! Даром, что ли, Степан поставил пять шатров по всему посаду, в которых продают слоновий навоз? Даром, что ли, распустил слухи о том, что Рабиндранат близкий родственник скотьему богу Велесу, а то и сам Белее во плоти. Пиар дал результаты. Теперь Рабиндраната надо было спасать не от губителей, а от почитателей — чтоб на сувениры не разорвали.

С полуночи до восхода с песнями, благопожелания-ми и танцами по домам ходили ряженые — парубки в вывернутых мехом наружу тулупах и звериных масках. Осыпали избы зерном и получали в ответ благодар — чарку хмельного меда, кусок пирога или поросенка. К утру мало кто из ряженых мог стоять на ногах, но драк, что обычно сопутствуют народным гуляньям, не наблюдалось. Все ожидали последнего дня Колядок, дня, посвященного скотьему богу. Копили силы да молили духов-покровителей и богов об удаче. И вот этот день настал.

Плотники не без помощи Рабиндраната, отпуск которого плавно перешел в таскание бревен, уже поставили на майдане десять квадратных помостов и длинные многоярусные, доселе невиданные, лавки для зрителей. Повсюду сновали лотошники, наперебой предлагавшие хмельной медок да пирожки со всевозможными начинками: творогом, капустой, морковью, требухой, рыбой. Несколько сомнительного вида личностей обносили зрителей мухоморовой настойкой, от которой, по их утверждению, большая радость случается. Впрочем, народ на мухоморы не больно-таки западал, да и «наркоторговцев» быстренько удалили, так что никто из куябцев не подсел на гадость.

Лавки отделялись от помостов, на которых предполагалось ристание, невысоким и редким забором, сквозь который без труда мог бы пролезть молочный поросенок, ежели бы на то была его воля. Все, что было на площади, произвели звягинские артельщики. Старшина заломил невиданную за труды цену. И, сторговавшись со Степаном на четверти желаемого, остался вполне доволен.

Вдоль лавок уже становились дружинники со щитами и деревянными дубинками. От выгонов, выходящих на майдан, к местам для зрителей тянулись загородки, вдоль которых также высились кмети.

На дальних подходах к майдану подвыпившие глашатаи объясняли новшества:

— Рассядетесь по-людски, значит, да глазеть будете. А кто своему кулачнику помогать удумает, того враз дубинкой причешут.

На дальних подступах к «стадиону» народ роптал, зато на ближних радовался. Благодаря предпринятым мерам людины не топтали, не давили друг друга, а прибывали чинно и мирно.

Бабы первыми оценили мудрость нового князя Любомира и его советника Степана.

— Ишь ладно-то придумали!

— Небось, и поножовщины не случится, вишь, наших-то бугаев ощупывают.

— Вот радость-то! А то кулачные-то сшибки знамо чем заканчивались!

— Вона Кузьмиха поныне свово-то баюкает, чисто дитятко.

— Да... а ведь крепкий мужик Филин был.

— Хоть какому крепкому башку проломи — или к пращурам отправится, или дураком станет.

— Филина в Ирий-то, видать, не взяли.

— А бабник потому что...

— Нонче-то все иначе будет.

— Пущай кулачники дураками становятся.

— Да, деды-то с Истомой обсчитались маненько, зато Любомир, сразу видно, о народе печется.

— И Степан евонный головастый, говорят, это он придумал.

— А и видный, бают, мужик-то.

— Так для тя, Хавронья, у кого промеж ног хрен болтается, всяк видный...

— Сама ты!..

Ежели вдруг возникали размолвки, вмешивались кмети, и бабий народ утихал.

Баб пропускали беспрепятственно, мужиков же понуждали сдавать ножи и зарукавные кистени. Иных, особливо ретивых, отводили в сторонку и объясняли правила поведения в общественном месте. Подозрительных подвергали охлопыванию и ощупыванию. У каждого выгона росла гора колющих, режущих и проламывающих предметов.

Взамен сданного оружия каждый людин получал чарку забористого взвара, которую с поясным поклоном вручала ему длинноногая и румяная красавица. И просила испить за ее здоровье. И глядела так, что у бедного мужика аж нутро сводило от сладострастной истомы. Как тут за здоровье не выпить? Крякнув и утеревшись рукавом, людин напрочь забывал думать об утрате и думал о том, как бы умыкнуть девку на сеновал...

Для бойцов, которых, надо сказать, оказалось не так уж и много, вдоль каждого помоста стояли низкие лавки. Кулачники появлялись с отдельного выгона, меж рядов кметей проходили к своим местам под восторженные вопли зрителей.

— Гляди, Варвара, Жеребяка-то, Жеребяка. Скакун, право слово!

— А Василек-то... ой, бабоньки, сердечко так и трепещется. Могучий, а лицо доброе.

— Не на то глядите, дуры, — встрял хлипенький мужичонка. — У Жеребяки-то кулачище, что твоя голова, а смотри, какой тяжкий увалень. Несдобровать ему.

— А ты выйди да спробуй.

— Вот еще, охота мараться.

На трибунах шло оживленное обсуждение предстоящего действа.

— Слышь, Ивась, — восхищался кто-то из зрителей, — им эти, на заморский лад, как их... очки давать будут.

— Дурень, ты где слово-то такое нашел? Бочки им давать будут. Это ж как у них, у ромеев, умно-то придумано. Ежли ты мне по зубам вдаришь, стало быть, тебе бочку, а коли я тебе наваляю, то и бочка достанется мне. У кого бочек опосля ристанья больше окажется, тот и победил. Всем сразу и понятно.

— А куда ж их сваливать-то будут?! — охнула краснощекая девка с русой косой.

— Сие нам неведомо.

— А бочки-то, сказывали, сплошь красные, дубовые.

— Вот повезет-то...

— В них и капустку, и квасок запасать...

— Да и для бани сгодятся.

Между тем бойцы сидели хмурые, друг с другом не разговаривали, по сторонам не глядели, с молодицами не перекликались.

— А чего это кулачники-то смурные?

— Не видишь, с перепою они.

— Да, небось, головушки-то гудят, — сочувствовали мужики. — А им еще кулаками махать...

— Не от того, что с перепою. Слыхивал, послушание на них наложили.

— Как это?

— Вишь, дело-то какое, чего воевода с князем учудили, за енто... как его... неспортивное поведение бочки отымают.

— Чаво?!

— Ну в общем, ежели кто кого похабным словом обзовет, стало быть, бочку долой.

— Батюшки, убыток-то, убыток...

— Вот и молчат, злобу в себе копят, коли уж раззадориваться не можно.

— Понятное дело, любой молчал бы...

Посреди майдана стоял просторный войлочный шатер. Сюда предстояло сносить тех, кого пришибут на ристанье. Старик премерзкой наружности, но славный своими навыками врачевателя и чародея, притаптывал на жгучем морозце подле шатра. Булыгу, так звали старика, казалось, единственного не волновало предстоящее состязание. Он зябко кутался в тулуп и недовольно ворчал что-то себе под нос, но внутрь не лез, пытаясь надышаться впрок — когда увечных сносить в шатер начнут, там дух такой будет, дай бог выдюжить.

— Ишь знахарь невесел, замерз, небось?

— Може, чарку ему? Эй, малой, дуй со своей баклагой к деду, скажи, Корень потчует. Что? Боязно? Порчу наслать может? Ладно, неволить не стану, мне плесни-ка.

Возле помостов стояли столы, за ними на лавках чинно восседали уважаемые мужи — выборные от слобод, концов и весей. Судейская коллегия.

— Эти бочки по Правде давать будут.

— А ты почто знаешь? Может, кому и подсудят!

— Гляди, гляди, чаво это?

Кулачники подходили к воеводе и по очереди тянули из берестяного короба обрезки березовых веток. На ветках были вырезаны знаки. После того как короб опустел, Степан огласил результаты жеребьевки:

— К первому помосту — «птичья лапа», ко второму — «перунов знак», к третьему — «коло»...

— Головастый у нас воевода, — загомонил люд на лавках.

— Ишь как хорошо-то придумал!

— Даже кому с кем биться, выходит, что боги решают.

— Стало быть, справедливость.

— Подвезло Любомиру с помощником!

— Да с таким воеводой мы не только от хазар отобьемся, так еще и древлян с радимичами и вятичами примучим да дреговичей подомнем.

— Не, дреговичей трогать не станем!

— Чего это?

— А на кой тебе болота ихние?!

— И то правда, пущай сидят себе!

На помосты по приставным лестницам взбирались девицы приятной наружности и, кланяясь люду, объявляли имена кулачников.

— Вихраст-кузнец из Куяба, Кузьма-гончар из Огневища!

— Не посрами, Кузьма, в бараний рог его, Вихраст, — в ответ орали «болельщики» того и другого бойца. Пили медовуху, заедая добрыми пирожками.

— Вторак-огнищанин из Раздолья, Святогор-плотник из Дубровки!

— Вторак, зубы-то, зубы ему посчитай, мы ж с дубровцами на ножах!

— Святогорушка, мордуй сиволапого, не тушуйся! Бак попрет, ты его по мудям да пыром!

Вслед за девицами влезали бойцы, расходились по углам, стараясь не глядеть друг на друга. Кое-кто исподтишка, чтобы, не дай бог, судьи не увидели, грозил противнику кулаком или показывал кукиш. Но обычных задорных частушек, матерных выкриков не слышалось. Мужики то и дело косились на шатер, бугрившийся у края майдана. В этом-то шатре как раз и наставляли их насчет «правил спортивного поведения». Воевода доходчиво объяснил, что, ежели кто буйствовать почнет, того проигравшим признают, а вдобавок еще пригрозил порчу лютую напустить. Вот и таили ярость внутри, до поры до времени.

— Судислав-бортник из Корневища, Питирун-рыбак из Куяба!

— Вмажь ему, Питирун! Как рыбину его башкой, башкой... чтоб не трепыхался.

— Ты ж его как быка, ты ж, Судислав, кулаком быка валишь! Не боись, мир за тебя виру заплатит!

Воевода дал отмашку, и началось состязание... Тут уж стало не разобрать, кто за кого кричит. Толпа бушевала, дружина, опоясывающая ряды зрителей, покрепче прилаживалась к щитам и дубинкам... Дай-то Род, не пригодятся.

* * *

Питирун был малый не промах — косая сажень в плечах, кулачище с молодой капустный кочан. В руках, привычных сети тягать, силы немерено.

Вышел на центр помоста, поклонился миру на четыре стороны, скинул тулупчик, оставшись в рубахе, одетой по вороту и подолу вышивками-оберегами. Приметил знакомую девку и ухарски подмигнул ей, мол, смотри, каков молодец на тебя глаз положил. Девка засияла, будто ясно солнышко, и потупилась. Кулачник довольно хмыкнул, вот пришибет десятерых да и столкуется с зазнобой... В том, что быть ему десятником, Питирун не сомневался. А в сотники не метил.

Противник его, тощий и юркий, почтения у Питируна не вызывал, хоть и был, по всему видно, крепкий как ремень. Однако же непоседливый, суетливый. Кланяясь люду, и то дергался из стороны в сторону. Одним словом, бортник. Чего с них, бортников, и взять-то. Привыкли от пчел кормиться, а с пчелами какой труд, знамо дело, никакого. Пчелы-то сами матку взлелеют, сами мед в соты натаскают, а ты только заговор правильный шепчи, чтобы не покусали, да медок по осени собирай. С пчелами тешиться, это тебе не невод тащить. Не уважал Питирун противника. Даже плюнул под ноги, выражая презрение.

Питирун начал неспешно. Двинулся на Судислава без уловок и мудреных вывертов вроде присядки или медвежьего шага, когда тулово покачивается и тем обманывает противника. Баловство все это. Коли дали боги силушку, так без всяких выкрутасов супротивника одолеешь, ну а коли нет... На нет и суда нет.

— Ну что, сам ляжешь, — проговорил тихо рыбак, — али в помост тебя вдолбить?

— Не все сбывается, что желается, — обронил поговорку бортник.

— Ну держись, пчелиный пастух!

Питирун ударил сплеча, как всегда бил на кулачных сшибках, когда на днепровском ледку встречались молодецкие ватаги. Удар по всем признакам должен был проломить хилую грудь супротивника и на том поставить точку в поединке. Но бортник мотнулся в сторону и лягнул Питируна в коленку.

— Ах ты, чирий гнойный! — взревел рыбак.

Он попытался сграбастать Судислава, но безуспешно. Бортник поднырнул под руку и... ударил по затылку.

— Как это? — не понял Питирун, рухнув на помост. «Победа присуждается Судиславу», — донеслось откуда-то сверху.

И белый свет потух.

* * *

— Ой, глядикась, он его ножкой-то! Ой, бабоньки, больно-то, небось!

— Прям поддых.

— Да не, вроде бы ниже, ишь зазвенели...

— Глупой ты, Ивась, человеку горе, а тебе зубоскальство одно.

— А пусть шапку по себе берет!

— Ой, бабоньки, да он же его дураком сделает, вона в лоб как закатал.

— Ух, синячина какой расцвел.

— Так его, Вихраст, бей вражину.

— Не давай спуску!

Противник Вихраста Кузьма ничуть не уступал кузнецу в силе и ловкости, скорее наоборот. Зато уступал в опыте по причине молодых лет и посему попадался во все ловушки хитрого бойца. Едва Вихраст чуть приоткрывался, как гончар лез напролом... А Вихрасту того и надо. Немного отступит да врежет. И бил-то вроде вполсилы, не как молотом по наковальне, а все одно парень уже едва держался.

— Кончай его, Вихраст!

— Вбей в землю!

— Да вы чего, мужики, совсем озверели? Молоденький же совсем.

— А назвался груздем, полезай в кузов!

— Верно, Ильюха, гончара-то, небось, никто не неволил.

— Вот пусть и отвечает!

— Чего отвечать-то, вона уже лежит, чуть дышит.

«Чистым нокаутом победил Вихраст», — огласил воевода.

— Зря он его чистым нокаутом-то!

— Это еще почему?

— Ежели бы по бочкам победил, то разжился бы оными, а так...

— Зато душу отвел...

* * *

Бойцы долго ходили кругами, приноравливаясь друг к другу. Никто не хотел лезть напролом. Сперва выведать вражьи повадки, подразнить обманными выпадами, а уж когда станет понятно, чего ждать, тогда и начинать следует.

Вторак двигался неспешно, вразвалочку. Ручищи, привыкшие к плугу, болтались плетьми. Пускай супротивник думает, что Вторак — деревенщина неотесанная, ни на что, окромя как в землице копаться, не годная. Первым забиякой слыл в Раздолье. Знали тамошние мужики, что с ним лучше не связываться. А супротивнику до поры до времени знать про то не следует...

Святогор распластал лапищи, будто порося ловить собрался. Голову вжал в плечи, набычился. Подбородок у плотника был словно рубленый, да и сам он — кряж кряжем. Огнищанин улучил момент и, метнувшись дикой кошкой, треснул плотника по лбу. От такого удара иной телок с копыт повалился бы, а плотнику хоть бы хны. Только отшатнулся да потер ушибленное место. Огнищанин изловчился и ударил пяткой в живот. Сам же и отлетел — плотник даже не пошатнулся. Все так же с распластанными лапами и топтался...

Вторак вознамерился пробить «коронку», размахнулся и — сплеча!.. Супротивник ловко схватил руку и, уперевшись ногой в живот Втораку, кувырнулся через голову. Огнищанин грянулся о помост.

Судьи отсчитывали очки...

Вторак тяжело поднялся и, стараясь сфокусировать зрение и продышаться, шаткой походкой пошел в атаку. Размах. Удар и... Плотник сграбастал его за шею, как-то хитро подсел с поворотом, и огнищанин вновь полетел на доски.

Бой был недолог.

Святогор, не обращая внимания на тычки и «коряги» противника, сграбастал его и, подняв над головой, с силой швырнул. Поверженный с трудом поднялся на четвереньки, пополз... Упрямый мужик! Святогор схватил огнищанина и уже собирался бросить через спину, но тут прозвучало:

— Брейк!

Плотник отпустил огнищанина.

— Победа присуждается Святогору из Дубровки, — возвестил воевода.

Святогор поклонился миру и слез с помоста. На «трибунах» свистели и улюлюкали.

— А чего это за «брейк» такой, бабоньки?

— Да когда с ног брык!

— Чудной говорок-то у воеводы нашего.

— Зато человек хороший.

* * *

Подряжаясь на работенку, Булыга знал, на что шел. Весь день придется трудиться не покладая рук: править свернутые челюсти и носы, выдирать обломки зубов, обмазывать целебным снадобьем из бобровой струи разбитые костяшки и сильные ушибы, перевязывать зашибленные головы, прилаживать деревяшки к сломанным рукам и ногам... Кроме того, предстояло осматривать и тех, кто выходил победителем из схваток. По настоянию воеводы, перед каждым боем Булыга должен был удостовериться в боеспособности кулачников.

Все местные знахари пользовали больных «дедовским способом». Насчет того, хорош он или плох, можно было бы поспорить, но то, что на ристанье его никак не применишь, — это уж точно. А Булыга-то пришел издалече, и знахарство, стало быть, его нездешнее. Знает, как быстро кровь затворить, как поломанного да покореженного на ноги поставить. И, что самое ценное, никаких тебе очистительных снадобий. Потому и подрядили Булыгу-то... Похлопотать ему пришлось, не без этого. Кой-кому курочку поднести, кой-кому в пояс поклониться... Но вот же добился своего, не понапрасну старался.

Дюжие молодцы то и дело сносили побитых на еловый настил, что был в шатре. То и дело подходили кулачники, чтобы-де осмотрел их Булыга перед боем. С этими было особенно тяжко. Почти каждый упрашивал, чтобы колдун заговор какой пробормотал или оберегом снабдил. Булыга с трудом удерживался от того, чтобы хорошенько огреть такого просителя посохом. С обидой уходили кулачники, иные даже угрозы бормотали, мол, подпалят дом или отловят его, Булыгу, да с камнем на шее в прорубь бросят...

Мало-помалу вечерело. И Булыгу это несказанно радовало. Устал он, едва с ног не валился. Как стемнеет, кулачной потехе конец. Боги-то во тьме, чай, не разберут, кому удачу давать, а кого на помост валить. Стало быть, и мучениям Булыги конец вскорости.

Тем временем на помост влез воевода, расправил плечи и принялся выделывать руками и ногами разные штуки. Воздух месит, шатается, будто пьяный. Вслед за ним поднялся тощий мужичонка и по-сиротски встал в углу.

Народ ревет, славит воеводу, мужичонку же последними словами поносит.

«Стало быть, последний остался, — вздохнул Булыга, — стало быть, дождались, теперь уж недолго маяться».

Он не стал смотреть на поединок, вернулся в шатер и занялся ранеными.

Кто-то стонал, кто-то просил пить, кто-то клял богов за несправедливую потерю здоровья, кто-то тихонько подвывал, баюкая сломанную руку, кто-то забористо ругался, кто-то сетовал на недолю. Булыга поил особливо буйных взваром, не столько помогающим от ушибов и переломов, сколько притупляющим боль и обиду. И ставил суставы на место, вправлял позвонки, затворял кровь, прикладывал лед к зашибленным головам...

Старался вовсю. Чтобы не заподозрили, не приведи бог, что знахарство для Булыги лишь повод.

Как сделает свое дело (а Булыга надеялся, что оно сладится уже сегодня), так на другой день и уберется. Не любо ему тут, да и он не люб. Так чего же высиживать?

* * *

— Ой, глядик-сь, бабоньки, сам воевода на помост залез.

— И здоровущий же!

— Чисто аркуда!

— А супротив него кто?

— Да Судислав-бортник, немочь пузатая!

— Совсем ты ума лишилась, у него ж кожа да кости.

— Бона скачет, как стрекозел, брыкается.

— А наш-то чинно все так, ладно...

— Ой, а говорят, в любви-то он князь...

— А знаешь откудова?

— Ветер нашептал.

— Гляди, как бы живот тебе ветер тот не надул.

— Ой, ладно-то как десницей махнул...

— Да-а, рученькой двинет, ноженькой вдарит, да сам в сторонку.

— А тот-то, тот, ишь клешнями размахивает.

— Глянь, Вторак, как тычки-то сбивает. На кость не берет, ладонью отводит.

— Гляди, длань перехватил!

— Ох, как чудно вывертывает.

— Эвона как, враз и не поймешь!

— Ты бы, Тишило, небось, так не смог бы.

— Ты, что ли, Борщ, на кулачках-то мастак, рассмешил.

— Гляди, гляди, бортник поддых воеводе вдарил.

— А наш-то даже не крякнул, только напружился.

— Еще бы не напружиться, бортник-то быка завалить способен.

— Ох ты, как наш бортнику в башку-то засветил.

— Любо-дорого!

— Бей его, Степанушка!

— Ох и злющая ты, Бажена.

— Гляди, Волк, как по кругу-то повел. За плечо схватил и тянет.

— А бортник-то за ним, как пушинка.

— Ох ты, положил касатика, а сам встал и опять руку хитро вывернул.

— А тот и рыпнуться не может.

— Молодец, воевода.

— Боги, видать, ему благоволят.

— Знамо дело, не зря ж говорят, что ведун.

— Верно, ведунам завсегда от богов польза, ежели с умом требы приносят.

— Да кто требы-то приносит? Сами разворовывают.

— Ну а наш-то, видать, приносит.

Степан поклонился миру, помог встать противнику и спустился с помоста.

* * *

«Для руководителя сложнее всего исполнять свои же собственные распоряжения, — размышлял Степан, шагая к „медицинскому" шатру. — С приказами вышестоящих шишек все понятно — руку под козырек, а потом вперед и с песней. А вот со своими не так. Себе не прикажешь, себя попросить только можно. Умаслить, умолить, найти аргументы к следованию тобой же намеченным курсом, задушить возражения и оправдания... Для себя, любимого, волей-неволей делаешь исключение. У всех субботник — у тебя выходной. Все на демонстрацию — ты пиво у телевизора тянешь. Все к десяти на службу приходят, а ты в четверть одиннадцатого. И что получается?.. Получается, что и остальные мало-помалу расхолаживаются, а когда получают втык, невинно хлопают глазками... Мол, вы же сами, Семен Семенович... а мы, как вы, как старшие товарищи...»

Идти к знахарю Степану совершенно не хотелось. Он и вообще врачей не жаловал, понимая, что значительная их часть отличается от шарлатанов лишь одним — дипломом государственного образца и умением заучивать медицинские справочники. А тут и диплома-то нет. Справочников тем более... Народные же способы, кои применял Булыга, Степан и сам знал. Кровь затворить — подорожник приложи (только где его взять-то зимой?), а коли рана загрязнена, то моча младенца для дезинфекции весьма полезна, а зуб болит — ниткой его обвяжи да другой конец — к двери... От ушибов холод прикладывай, от спазматических болей — тепло, а коли зашивать рану придется, то рауш-наркоз, сиречь удар по затылку, весьма сносно обезболивает.

Но, несмотря на нежелание, Белбородко шел к знахарю. Когда-то же надо начинать создание «полевой» медицины. Как раз тот самый момент. Пусть людины проникнутся идеей. Тогда «санитары» и «фельдшеры» в войске, когда с хазарами схлестнуться придется, уже не будут в диковинку. Сейчас-то как? Какой-нибудь вой умеет кровь затворять да раны зашивать, вот он опосля сечи, ежели в живых остается, раненых и пользует...

* * *

В шатре было душно, не продохнуть. С хмурым видом Булыга сидел у очага и кипятил в котле какую-то вонючую жижу. Впрочем, после Воронова зелья взвар Булыги вполне мог сойти за паленую амброзию — с души воротит, а принюхаешься, вроде и ничего. Из побитых кулачников уже никого не было. Белбородко пришел глубокой ночью, после того как управился со всеми делами — спровадил с майдана зрителей да велел кметям разнести изувеченных бойцов по местам постоянного проживания. (Бомжи на ристанье не допускались.)

Степан подумал, что напрасно не отмазался от медосмотра, но тут же отмел эту мысль. Поползет слушок, что воевода-де отрывается от коллектива, — и прощай, народная любовь. Вон тот часовой, что мается у полога, и сболтнет, мол, не видал я воеводы чегой-то. Стоит ли из-за такой малости, как посещение знахаря, рисковать серьезной политической карьерой?

Булыга заметно оживился: вскочил, заметался. Степан отвел взгляд. Уж больно противный старикашка. И скачет, будто коршун над добычей вьется, а улыбается... От улыбки этой мураши размером с собаку по спине бегают. Могилой от старикана веет. Белбородко тряхнул головой, прогоняя вдруг накатившую волну страха. Мало ли какие у человека могут быть с внешностью проблемы, это еще не повод впадать в суеверный ужас.

— Ох, гости-то, гости какие, я уж и не чаял, — тараторил Булыга. — Мы же в лучшем виде, со всем тщанием. Да как же, сам воевода пожаловал! Уж мы расстараемся.

Степан поморщился:

— Здравствуй, Булыга.

— Ох, прости дурака старого, что здравия не пожелал.

— Я моложе, стало быть, мне первому и желать.

Немного успокоившись, знахарь перестал мельтешить и пристально всмотрелся в Степановы глаза. Белбородко вдруг провалился в бездну. Тишина накрыла его. Слова Булыги звучали издалека.

— Ой, соколик, горе-то, горе! — шипел знахарь. — Дурное вижу, дурное чую. Зашибли тебя, сердешный. Едва не до смерти зашибли. Ох, горюшко-то.

За надругательство над правдой Степан хотел обругать старика да и пойти вон. Бог с ними, со слухами... Но у него вдруг подкосились ноги. В голове блуждали клубы вонючего тумана. Нет, не тумана... Это дым, что заполнил шатер, влез в голову и парализовал волю. Степану вдруг стало все равно. Все равно, что скажет этот страшный старик, что сделает...

— Ливер тебе отбили, Степанушка, — гнусил Булыга, — без ливера-то ты не жилец, ох не жилец. Булыга поможет, Булыга верное средство знает.

Белбородко не понял, как вдруг растянулся на белом полотне, покрывающем пол шатра. Под полотном уютно хрустели еловые ветви. Степану вдруг почудилось, что он бредет по лесу. Елки, елки, елки... По тропинке, к какому-то холму. Вокруг ни души, только ветер играет в хвое, да изредка доносится дробь дятла.

Белбородко на миг вынырнул из забытья.

— Уходи злое, недоброе, — шептал Булыга и чем-то намазывал Степану грудь, вроде как круг вычерчивал, — уходи лютое, недужное. Пусть в лесах недоля прячется, пусть под корягами ховается. Чур Степана, чур болезного. Пособи, Род-батюшка...

Опять поплыло перед глазами. И вот вместо сгорбленного колдуна возник холм, такой же черный и страшный. На холме стояла избушка. Белбородко толкнул тяжелую дверь и очутился в... бане. В той самой, в которой морочил голову Любомиру и Алатору. Дверь в парную была приотворена, и в предбанник пробивалась полоска света, какой дает лучина...

— Волк лесной, возьми, порви боль клыками, сохатый, на рога поддень, задери ее когтями, хозяин лесной...

На лавке сидел косматый мужичонка с бородой до пупа. Парил дубовый веник в шайке, любовно поворачивая то одним бочком, то другим.

— А... — просипел мужичонка, — вот и свиделись...

— Возьми боль в дали дальние, унеси за тридевять земель, за тридевять морей, — шептал невидимый голос...

— Може, пройтиться по тебе, — мужичонка стряхнул веник, — могем...

— Дерево-дерево, дуб священный, дай Степану силу, излечите, деды-пращуры...

Мужичок хлестнул Степана веником, острая боль прожгла тело, Белбородко стиснул зубы, чтобы не закричать.

— Чего ж ты теперя не борешься? — проскрипел мужичок.

— Отпусти боля-кощеевна, отпусти Степана, добра молодца...

Степан попытался схватить мужичка за бороду, но тот вдруг вскочил с лавки и, метнувшись Степану под ноги, свалил его.

— Не буди лихо, — скрипел мужичонка.

— Пусть у зайца болит, пусть у волка болит, а у Степана не болит...

Горло сдавили жилистые руки. Степан пытался отодрать их, куда там, пальцы как железные.

— Мои это людишки, — шипел мужичонка, — мои. И всякой нежити болотной, идолов да пней лесных тож. Не твои. Живут, как трава растет, и мрут словно мухи. И ладу у них нет и не будет. И мыкаться веки вечные им...

— Поглядим, — прохрипел Степан.

Он нащупал веник и хлестнул им мужичка.

— Аи! — отпустил горло тот.

Белбородко принялся бить и бить его дубовым веником. От каждого удара мужичонка становился все меньше и наконец вовсе исчез.

Степан лежал на белом полотне. Над ним обеспокоено склонился Всемил — тот самый охранник, что стоял у шатра.

— Булыга велел проводить тебя, как очнешься. Сказал, много сил потерял. — Он помялся, не решаясь спросить. — Ты ж вроде здоров как бык, чего он тебя лечил-то? Я даже заглянул, прежде чем колдун ушел. Думаю, может, дурное чего с тобой сделал. Нет, смотрю, живой вроде. Стало быть, и вправду лечил. А то бы я не поглядел, что колдун, — шкуру спустил бы.

— То-то и оно, — пробормотал Степан, — что сам ничего не понимаю. Слышь, а ты ничего не чуешь? Дымно здесь было?!

Всемил втянул воздух:

— Не, простыло все.

— Ладно, пошли, только дай оденусь.

Степан поднялся и, преодолевая слабость, принялся натягивать рубаху.

— А это чего?! — изумился Всеслав.

На груди Степана пламенел круг с оскаленной волчьей пастью.

* * *

Едва забрезжил рассвет, Булыга собрал нехитрый скарб и, погрузив на повозку, направился вон из Куяба. Никем не останавливаемый, он выехал за городские ворота. Неспешно бежала лошадка, падал легкий словно пух снежок. Колдун отметил, что обнесенный крепостной стеной посад вновь стал разрастаться, и злорадно хмыкнул — еще немного, и придется возводить новую стену. «Совсем очумели людины, — размышлял Булыга, — избы и то иные рубят, не те, что испокон деды рубили. Позабыли наказы пращуров, вот и хлебнут горюшка. Пройдутся хазары огненным смерчем, ох, пройдутся».

То, что навело колдуна на размышление, и впрямь выглядело странно. В несколько линий, параллельно крепостной стене, из земли росли срубы, обмазанные глиной и спереди до половины засыпанные камнями. С боков и с тыла поленьев и вовсе не было видно — пологий холм, и только, в котором утоплена дверь из внушительных бревен.

У колдуна мелькнуло подозрение, что избы-холмы как-то связаны со стеной, что неспроста они появились. Но, по обыкновению переоценивая себя и ни во что не ставя других, он зло посмеялся над своей же догадкой. Разве способны тупоголовые огнищане что-то придумать?! Лапотники! Им бы землицу пахать да пням и идолам поклоняться. Что боги дадут, за то и спасибо. Терпят и молятся, молятся и терпят. А невмочь станет — ведунов под нож, идолов в огонь... И новые у них идолы, новые ведуны. И опять терпят и молятся, молятся и терпят.

Стало быть, ведуны куябские сказали людинам, де, боги хотят, чтобы те избы-холмы строили, сиволапые и расстарались. Ведунам-то чем тумана больше, тем кусок жирнее отломится. Вот и нагоняют тумана, жизнь лапотникам портят, сложности всякие привносят. Понятное дело. Всегда так было. И будет.

Если объяснение странным избам Булыга нашел, то длинные и узкие овраги перед ними заставили его удивиться всерьез. Кое-где овраги перекрывались бревенчатыми настилами. Работа еще не была закончена, и всюду валялись кучи мерзлой земли вперемешку с камнями. Проехав еще со стрелище, Булыга увидел аккуратно врытые колышки. Верхушки их были тщательно заострены, а на самом острие поблескивала железная рубашка.

— Тпру, — остановил лошадку колдун, — куда разогналася.

Он сошел с телеги и направился к колышкам. Но не прошел и трех шагов, как из схрона — ямы, прикрытой лапником, — возник ражий детина. Поигрывая ножом, молодец процедил сквозь зубы:

— Пущать не велено. — И пошел грудью на знахаря. Булыга попятился и, зацепившись за горбатую корягу, упал. Пополз на карачках назад, как рак.

— Давай, дед, отседа, — наседал схронщик, — дикий, что ли, не знаешь... — Он замялся, явно что-то припоминая, даже лоб нахмурил. — Это... зона запретная. Пущать не велено. А рваться будешь — секир-башка!

— Чего стряслося, Боголюб? — появился из другой «могилы» дюжий хлопец.

— Да, Сыч, дурень старый приплелся.

— Так чиркни его ножичком и в яму...

— Не, жалко, старенький ведь.

— Ну, дедуля, долго ли еще ползать будешь?

— Может, и правда его закопать? Бона, никого нет.

— Сдурел? Жердь нам чего сказал, мы теперь за народ радеем.

— А…

— Он же воеводе стремя целовал.

— Дурень, не воеводе, а князю.

— Это еще разобраться надо, кто у них князь.

— Уговор же у нас, буевищенских. Мы народец не треплем, а за то нам кус жирный, когда хазарскую сволочь побьем, полагается.

— Да знаю.

— А тогда не мели всякое!

— Аи, ладно, да и на кой он нам, дед этот. Бона, у него и лошадь дохлая, и телега — едва колеса держатся.

Тем временем из дальней «могилы» выбрался необъятных размеров дитятя с дубиной через плечо. Он нехорошо посмотрел на Булыгу, пустил слюнку и с надеждой поинтересовался у товарищей:

— Вдарить? Дай вдарю, дай! Ну дай! Ну дай! Ну дай!

Дитятя снял дубинушку с плеча и принялся раскручивать над головой с явным намерением опустить на голову старикана.

— Опять за свое, — вздохнул Сыч, — никакого сладу не стало, как подранили его в лесу.

— Эй, братья, вылазьте! — зычно проорал Боголюб. Вскоре появились из «могил» два мужика: горбатый и со скрюченной рукой. За ними вылез третий, у него голова была прижата к плечу.

— Ну что, опять «добром» его...

— Не, от «добра» он тоскует.

— Так заломаем.

Накинувшись разом, они повалили недоросля, ловко скрутили веревками и уволокли в «могилу».

— Убирался бы ты, дедуля, — хрипло произнес Боголюб. — Не искушал бы людишек разгульных.

Те, что уволокли дитятю, подали голос:

— А то душа баловства просит, сладу нет, а в нутрах будто кто уздой держит.

— Гляди, может и лопнуть уздечка.

— Как заколдовал кто.

— Колдовство-то и спасть могет...

Ни жив ни мертв Булыга выехал на тракт. Залез на телегу и стал нахлестывать лошадку. Лишь отъехав на порядочное расстояние, он дал роздых скотине и сам перевел дух. Смутные и тягостные догадки терзали его. Не с упырями ли повстречался?

Он уж думал, что мучения его позади, но, увы, они только начинались.

* * *

Степан умирал. Умирал не так, как умирает израненный на бранном поле воин. Умирал не так, как умирают от болезни или старости. Умирал тяжко, беспросветно, без бога, без веры, без спокойствия. Жизнь капля за каплей уходила из него. В первый день он почти ничего и не заметил, только подумал, с чего это вдруг сердце колотится. На второй — нес всякий вздор, как пьяный, лез к Марфуше с ласками, гонялся за дворовыми с дубьем. На третий — весь день харкал кровью, а на четвертый слег и уже не вставал. И не открывал глаз. Все заканчивалось. Жизнь, надежды, любовь. Все уносилось в небытие, исчезало. Жизнь капля за каплей... Лица проплывали перед ним. Друзей, знакомых и Знакомых. Он беседовал с давно забытыми Любовями, прощал давно проклятых врагов. Он видел места, в которых бывал, но они изменились. Как улицы меняются в туман. Он знал, что умирает, но не сожалел. Все заканчивалось. Так должно. Тяжело дышать. Кажется, рядом была Марфуша и еще кто-то. Гридька? Алатор? Нет, этот кто-то был голым, с бородой до пупка. Этот смеялся и ворчал что-то. И хлестал себя веником, будто был в бане. Степан хотел прогнать его, но не мог. И не жалел, что не может. Ему было уже все равно. Жизнь уходила, как вода. В песок. В никуда. В бездну...

* * *

Куяб Ворону никогда не нравился. Людно, шумно, суетно, а толку от всей этой круговерти, как с козла молока. Людишки мелкие делами заняты непонятными. Вот в Дубках все чин чинарем — летом поля пашут, осенью урожай собирают. А здесь и не разберешь. Лавки, лотошники, кузнецы, пекари, бондари, гончары... И все, что ни делается, мастерами на торжище продается. Никогда не понимал Ворон, зачем людинам куябским столько добра, больше одной рубахи-то не наденешь, двумя ложками похлебку хлебать не будешь... А тут, видно, и надевают, и хлебают. Куда мир катится?!

Вместе со своим новым послухом Гридькой Ворон неспешно шагал меж порядков. Дворы, огороженные частоколом, натолкнули колдуна на размышление.

— И чего сидят, — бурчал он, — будто чужие друг другу, ворья, что ли, боятся?

— Народа много, — помолчав ради почтения, проговорил парубок.

— Это верно.

Коник, довольный тем, что возок его полегчал, то и дело фыркал и тряс холкой. Ворон хмуро глядел по сторонам. Не так деды жили. Да и ныне в весях не так живут. Селяне друг друга не опасаются. Хотя кое-кто и обрастает заборами да замки на двери вешает. Ну так ведь, как говорится, в роду не без урода.

— Далеко еще? — спросил Ворон.

— Да вона, за тем двором.

Ворота были распахнуты настежь, Гридька провел коника прямо к коновязи, привязал, не распрягая. Ворон вошел следом. Дверь в избу тоже была отворена.

— Стряслось никак что?

— Помирает кто-то, — с видом знатока проговорил Ворон, — вишь, отворено все, чтобы душе вылетать легче было. Иначе чего им избу-то студить, зима на дворе.

— Да вроде некому, здоровы все были?!

Они перешагнули порог. Клеть была залита светом. На длинной лавке лежал бледный как смерть Степан. Рядом с ним на краешке сидела Марфуша и отирала ему лоб влажной тряпицей.

— Жар у него, — едва взглянув на вошедших, сказала девушка, — сразу после Коляды хворь одолела. Второй день так. Не ест, не пьет, не узнает никого. Только все чаю какого-то просит.

Ворон подошел к больному, откинул покрывало из шкур.

— А это чего? — На груди виднелся ожог. Контуры были уже размыты, но все еще можно угадать круг и какого-то зверя в нем.

— Тащи суму со снадобьем, — хмуро бросил Ворон, — очищать его будем. — Гридька, вспомнив, что ему пришлось пережить, поморщился. — Живо, кому говорю! А ты, девка, — зыркнул он на Марфушу, — котел на печь ставь да воды вскипяти.

— Марфушенька, чайку бы, — вдруг простонал Степан непонятное.

Девушка всплеснула руками и заплакала:

— Что с ним такое?!

— Что, что, отравили его, вот что.

— Да кто же это?

— Знамо кто, — буркнул Ворон, — лютичи, больше некому. И знак ихний, чтобы другим устрашение было. Слышала, небось?

— Все про них шепчутся, — вытерла глаза девушка, — говорят, в волков они...

— Брешут, — оборвал ее Ворон, — не оборотни это, люди из плоти и крови. До логова ихнего добраться да главаря на кол посадить, глядишь, и прекратят безобразить. Не боись, девка, подымем твоего воеводу... Ну ставь котел, забыла, что ли?

Марфуша кликнула сенную девку, но никто не отозвался.

— Пошли богам требы приносить, чтобы Степана не забирали, — будто извиняясь, сказала она, — я сама, сама сейчас все быстренько...

Глава 5,

в которой рассказывается о боевых слонах, Вишвамитре, Светке-Абаль и Умаре

Январь Года Ожидания. Персия. Берег Гелянского моря

В то время как Ворон пользовал Степана Белбородко очистительным снадобьем, Вишвамитра, племя которого уже добралось до берегов Персии, вел ожесточенный торг с тысячником стражи прибрежной границы Бабеком. Бабек за тридцать лет, что они не виделись, постарел, облысел, но был все такой же крепкий и нахальный, как и в годы молодости. Только тогда он был простым воином...

Вишвамитра, прежде чем отправиться в поход, долго вопрошал Мироздание о судьбе старого приятеля. Дар провидца, которым владел гуру, не подвел и на этот раз. Бабек был жив, здоров и вполне доволен жизнью и службой. Лишь одно тревожило тысячника, и это было на руку Вишвамитре — боевые слоны пожирали за день столько, сколько весь гарнизон не перемалывал челюстями и за неделю.

Слоны трубили и гадили так, что пришлось к каждому приставить отдельного человека зарывать кучи. Раньше навоз продавали окрестным крестьянам, но как-то слоны вырвались из загона... Один из порубежников зарезал барана близ слоновьего обиталища, что настрого возбранялось. Гиганты почуяли кровь и, переломав загородки, устроили охоту на людей — для боевых слонов привычное занятие. Гарнизон, с трудом загнавший взбесившихся тварей обратно, сократился наполовину, а крестьяне... Те, что остались в живых, снялись с насиженных мест и ушли в неизвестном направлении. Теперь слоновий навоз девать было совершенно некуда.

Гиганты выказывали норов, придавливая какого-нибудь воина, спаривались (потому как среди слонов имелись слонихи), рожали слонят — жили своей жизнью. А пользы от них было, как от высохшего ручья. А средства на содержание гарнизона выделялись скупо. Слонов ненавидели все — от последнего конюха до самого Бабека. Бесполезные обнаглевшие твари, обжирающие порубежников, — вот кто они такие. Бесполезные, потому что береговая стража ни с кем не воевала. Враги с Гелянского моря не приходили. Гарнизон был нужен лишь для того, чтобы ссылать в него тех, кому еще не пришло время перерезать глотку, но кто уже неугоден. Дыра!

В Персии творилось не пойми что — сменой династий в халифате воспользовалась персидская знать[38], то и дело появлялись новые начальники, старым же рубили головы. Каждый хоть мало-мальски приближенный к власти старался урвать кусок пожирнее.

Бабек уже собирался отравить ненавистное стадо. В такое смутное время это могло сойти с рук — падеж скота происходил во всех гарнизонах, в основном от бескормицы.

Начальники гарнизонов выдумывали самые разные отмазки, и власти привыкли смотреть сквозь пальцы, тем более что сами и были виноваты, не обеспечивая должных поставок. А слон — та же скотина, только во много раз хуже.

Бабек уже заготовил тайком целую клеть ядовитого сена, но тут явился Вишвамитра... и предложил продать слонов. А продать — это значительно лучше, чем отравить.

* * *

Они стояли на берегу Гелянского моря, волны с шумом накатывали на берег. Непогода. На горизонте — сполохи молний. Холодный морской ветер срывал одежды.

— Помнишь, как мы познакомились? — кричал тысячник. — Ты был тогда очень молод.

— Время идет. Теперь я старик.

— Ты первый привел слонов к персам.

— Теперь это делают многие.

— Но ты был первым!

— Нет, я слышал, что и до меня эти чудесные животные сражались вместе с доблестными воинами.

Порыв ветра обдал их солеными брызгами. Небо чертили буревестники. Медленно ползли свинцовые тучи.

— Скажи, — поежился Бабек, — зачем тебе эти ужасные твари?

Над Гелянским морем раскатился гром.

— Карма.

— Я бы продал их тебе, но...

— Знаю, твои начальники...

— Если я не покажу хотя бы кости, меня прикончат.

— Ты покажешь им кости, пойдем. Несколько часов они молча шагали на восход, к горной гряде. Бабек ничего не спрашивал — если гуру идет, он знает куда и зачем. Спрашивают мальчишки, мужи — ждут и наблюдают.

— Здесь должна быть пещера, — сказал Вишвамитра, когда они добрались до гор, — я нашел ее в молодости, когда бывал в этих местах, но память моя ослабла...

— Я тоже знаю эту пещеру.

Бабек без труда нашел вход, хоть он и зарос кустарником. Он разжег факелы, которые захватил по просьбе гуру, и вступил во тьму первым.

— Сюда, — Вишвамитра пошел направо по проходу, столь широкому, что по нему без труда пронеслась бы колесница, запряженная четверкой коней.

Вскоре ход раздвоился, гуру остановился ненадолго, прислушиваясь к чему-то, и уверенно свернул в левое ответвление. Через несколько шагов Бабек тоже услышал едва различимый гул, а потом, проделав путь едва ли меньший, чем в три фарсаха, — настоящий рев.

С отвесной стены, такой высокой, что факел не мог осветить ее верх, сверкая и переливаясь, летела вода. Поток разбивался о гладь подземного озера.

— Вот твои кости!

Бабек сперва не понял, о чем говорит гуру. Тот повторил:

— Смотри, тут все ими усеяно.

И правда, везде на берегу лежали остовы огромных животных.

— Когда-то здесь жили эти гиганты, какие ныне живут в стране Синд. Сюда они приходили умирать. Ты пришлешь за этими костями своих воинов, а я получу слонов.

— Аллах тебя послал мне, — рассмеялся Бабек, — да будут милости его неисчислимы.

— Нет, — вздохнул Вишвамитра, — не Аллах — человек...

* * *

Слонов оказалось ровно десять голов. Вишвамитре нужны были только пять животных, но Бабек, посмеиваясь, сказал, что если он не заберет всех — оставшиеся отправятся на небеса. Подобной жестокости Вишвамитра, как истинный буддист, допустить не мог и посему обзавелся целым стадом. По весне, когда сойдет снег и появится молодая трава, когда черепахи будут вылезать из моря, чтобы погреться на солнышке, племя Вишвамитры отправится обратно к хазарам. А пока предстоит приучить слонов к новому хозяину — Умару.

В лагере было весело и шумно. Горели десятки костров. Слышались удары бубнов, веселые песни. После тяжелого похода люди отдыхали.

Вишвамитра вышел из шатра и направился к загону. Вход загораживал здоровенный слонище, лежавший почему-то на спине и дрыгающий во сне ногами, отчего все, что воспитанные слоны не должны выставлять напоказ, болталось из стороны в сторону. Гуру остановился, взревел, как ревут слоны, и нахал перевернулся на бок, освобождая путь.

Десять туш лежали вповалку, сваленные сонным зельем. Гуру по очереди подходил к каждому животному, приподнимал огромное ухо и выл в него что-то весьма заунывное. За Вишвамитру тенями следовали Умар и Абаль.

— Слонам дают дурманящее зелье, — тихо говорил Вишвамитра, пока шел от одного гиганта к другому, — иначе они не будут тебя слушаться... Хазары, как я знаю, уважают кумыс. Они долго держат этот напиток в бурдюках, отчего он становится крепким, как вино. Легко найти кумыс в Каганате, но одним кумысом не обойдешься. Надо подмешать в него опиума, тогда слоны будут покорны.

Умар сгибался под тяжестью бурдюка и старался не пропустить ни одного слова гуру.

— Слоны подчинятся тебе, — объяснил Вишвамитра, — потому что ты будешь давать им кумыс.

Глаза Умара заблестели. Он облизал губы и с надеждой взглянул на гуру:

— А не тот ли кумыс, что предназначен слонам, булькает у меня за спиной?

— Ты прав, Умар, — произнес Вишвамитра.

Едва проговорив это, Умар получил увесистый подзатыльник.

— Разве забыл ты, муж мой, — напустилась на него Абаль, — ради какого великого дела мы здесь? Разве Аллах всемогущий и всемилостивейший не послал меня на землю, чтобы открыть тебе предначертанное? Так отчего же в глазах твоих вожделение? Или ты не подумал, что, испив этого кумыса, ты сразу окажешься в лапах лукавого Иблиса?

Умар от таких речей совсем поник:

— Я знаю, свет очей моих, что устами твоими говорит Аллах всемилостивейший и всемогущий. Клянусь Аллахом и пророком его Мухаммедом, помыслы мои чисты.

— Знаю я твои помыслы, козел безрогий, — проворчала Абаль, — увижу, что потянулся к кумысу, пеняй на себя. Помни, он для слонов, для слонов, пьянь.

Умар получил еще пять или шесть подзатыльников, удар кулаком в живот, звонкую пощечину, потом Умара недолго потаскали за волосы, на чем и закончились назидания.

— Я все понял, свет моих очей, — проблеял он.

— Гляди у меня!

Когда Вишвамитра обошел всех слонов, он сказал:

— Теперь мы будем ждать, пока они проснутся... И все трое стали ждать.

Кумыс месячной выдержки, а проще говоря, перекисший и перебродивший ради крепости, сдобренный изрядной горстью опиума, пришелся слонам по вкусу, правда, вволю напиться гигантам не дали. Едва слон запускал хобот в бурдюк, как Умар отдергивал емкость и нес другому животному. Вдогонку неслись недовольные звуки, подобные тем, которые издает растревоженный кишечник[39]. Вишвамитра, не давая слону разгуляться, гнусил мантру подчинения. И троица (Умар, Абаль и Вишвамитра) двигалась дальше.

Едва бурдюк обошел стадо, как Вишвамитра взревел, аж сердце захолонуло, и слоны радостно затрубили на всю округу.

— Теперь это твое войско, Умар, — сказал Вишвамитра, — ты поведешь его, куда пожелаешь. Но помни, слонам нужны погонщики, а погонщикам надо платить, иначе они сбегут. Не пытайся купить их на глоток кумыса... Есть ли у тебя верные люди на примете?

Умар ни мгновенья не думал. Он хищно ухмыльнулся:

— Я скажу беку, что бедуины, предавшие меня, станут погонщиками. А чтобы они вновь меня не предали, их прикуют к слонам, как гребцов приковывают к галерам. И платить не придется.

Вишвамитра задумчиво покачал головой:

— Похоже, в отличие от меня, ты уже познал страсти. Тебе пора их обуздывать...

— Для начала я бы хотел обуздать эти живые горы.

В загоне началась настоящая оргия. Слоны сшибались друг с другом, как олени в период гона, только вместо рогов служили бивни. Гигантские звери катались по земле, дрыгая ногами и оглашая окрестности диким ревом. Самцы заигрывали с самками, а иные и с самцами...

Походка Бабека оставалась все той же — барс не ступает тише. Тысячник положил руку на плечо Вишвамитры и с горечью произнес:

— Совсем взбесились... — Он добавил мерзкое ругательство, которое поясняло, кто именно взбесился и какова природа его отца и матери. — Прости, старый друг, надо было отговорить тебя от неразумного. Прошлый раз они натворили много бед. Крестьяне ушли, мы остались. Воины до сих пор избегают загона.

Вишвамитра понимающе кивнул:

— Да-да, когда они чуют кровь, то превращаются в хищников. Они ведь почуяли кровь, Бабек?

Перс помрачнел:

— Один из воинов прирезал барана...

— Чего же ты хотел, — невозмутимо проговорил гуру, — почуяли кровь — бросились на врага. Но мы, Бабек, не проливали кровь, а значит, нам нечего бояться. — Вишвамитра посмотрел на Умара и приказал: — Успокой их.

— Но как?! — воскликнул бывший купец.

— Твой разум спит, мой дорогой Умар, как и разум большинства людей, не вставших на путь просветления. Если бы это было не так, ты бы вспомнил, что говорят военачальники войску, когда желают добиться послушания, когда желают, чтобы воины распрямили спину, выпятили грудь и застыли как статуи. Они говорят...

— Смир-р-р-рна! — заорал Бабек на фарси. Слоны с презрением взглянули на тысячника и продолжили естествоваться.

— Ты догадался, что говорят военачальники? Умар подобрался, напустил на себя гордый вид и выдал фальцетом:

— Сми-р-рна!

Притопнув передней правой ногой, слоны встали, как вкопанные.

— Почему они топнули ногой? — спросила Абаль.

— Эти слоны, — напомнил гуру, — служили в персидском войске, а персидские воины всегда так выполняют команду «смирно». Теперь, Умар, ты видишь, что я сдержал обещание — слоны пойдут за тобой. Но ты должен проводить с ними много времени. Ты должен разговаривать с ними, объяснять, что тебе от них нужно. Мудрый военачальник всегда проводит много времени с войском.

— Ай-валяй! — всплеснула руками Абаль. — Раньше мой бедный муж проводил время с кумысом, а теперь будет со слонами.

Десять слонов поедали глазами нового командира...

* * *

Светка поняла! Поняла, куда она попала. Поняла, что выхода, как это всегда и было в ее жизни, нет. Что с того? Надо выживать, приспосабливаться. Она в этом дока — выживать и приспосабливаться. Приспособилась же к секте, приспособится и в восьмом веке у хазар, арабов или черт знает у кого. Главное, чтобы Умар не подкачал. Привел этих проклятых слонов на Хазарщину, а там видно будет. Наверняка беку пригодится слоновий отряд. Без сомнения, пригодится. Значит, обласкает ее новоиспеченного муженька. Значит, и ее, Светкина, жизнь будет не такой уж тягостной. Конечно, на золотые горы рассчитывать нечего. Глупо на них рассчитывать. Но на достойную и спокойную жизнь... Нет, на достойную, это пожалуй, а спокойствием в этих треклятых временах и не пахнет. Может, удастся приблизиться к беку... Тогда... От этих мыслей Светка даже зажмурилась. А что, может, и удастся. Ведь у всех сильных мира сего были наложницы-фаворитки, значит, и у бека должны быть. Или он сразу в гарем забирает? Нет, только не в гарем. Знает она, как в гаремах с наложницами обходятся. Поматросит бек и бросит. А ты потом с животом ходи. И еще хорошо, ежели при себе оставит. Где-то она читала, что у одного восточного владыки было несколько тысяч детей. Вполне возможная ситуация. Одна ночь — один ребенок. Вот и настругал за долгую жизнь. Может, и у бека хазарского то же самое. Тогда, если она забеременеет, какая ему разница. Одним отпрыском больше, одним меньше. Нет, в гареме ей не место. Значит, надо ставить на Умара. Только ставить с умом. Двигать муженька в нужном направлении, да следить, чтобы не тянулся к кумысу, алкаш проклятый. Вот же свинью этот Вишвамитра подложил. Слонов-то Умару придется как раз кумысом поить. Это какое же для муженечка искушение.

Интересно, куда бек слонов погонит, на кого пойдет? Внезапно Светку словно током ударило. Дура, пошлая дура, которая думает только о себе. На славян он пойдет, больше не на кого! С халифатом ему не тягаться, степные племена слонами топтать — чести больно много, на них и конницы довольно. Да и как ты догонишь степняков на слонах-то, хоботастые не кенгуру и не страусы. Представить только — степь да степь кругом, трава по пояс, деревца чахлые — и по раздолью этому слон несется, а от него на всех парах несчастный кочевник на кривоногой лошадке уматывает. Трубит хоботастый, башкой ворочает, глазки кровью налились. А кочевник, поди, уж ни жив ни мертв — страшный мангус за ним гонится. Бред!

Значит, слонов приведет Светка для того, чтобы славян, пращуров своих, топтать. Дура, дура, дура...

А почему дура? Почему? Что ей хорошего сородичи сделали? Ментами травили, на упыря-Кукшу работать заставили. Что она хорошего в жизни видела? Да ничего. Все только и делали всегда, что урвать старались. Жизнь такая уж подлая штука, что каждый сам за себя. Так значит, и она сама за себя. И нечего терзаться. Прав тот, кто сильный. А сильный — бек хазарский. Значит, Светка будет с ним. А что он сделает со славянами — не ее дело. Не она же их топтать слонами будет. Правильно, не она.

Значит, и мучиться нечего.

Глава 6,

в которой происходит многое, а главное — Степан возвращается к жизни

Куяб и Полянские земли. Зима Года Ожидания

Тяжелый дух поселился в Степановой избе. Он клубился по углам, забирался под лавки, прятался в сенях, норовил, впрочем, совершенно безуспешно вырваться наружу через щели в крыше и промеж бревен.

Над очагом пылал котел с отвратительным варевом. Ворон то и дело зачерпывал из котла черпаком с ручкой в виде шеи лебедя и, едва дав остудиться, вливал дымящееся пойло в глотку больного. Дубковскому колдуну помогал Гридя, выучившийся у Ворона вправлять шейные позвонки и оздоравливать поясницу. После каждой «очистительной процедуры» хлопец ломал Степана со знанием дела.

После нескольких часов мучений отрава начала выходить из Степана. Сильно побледнел, а потом и вовсе пропал круг на груди, белки глаз из желтых сперва стали темно-серыми и вскоре приобрели естественный белый цвет, дыхание стало сильным и спокойным, пульс, бывший нитевидным, вернулся к нормальным восьмидесяти ударам в минуту, и, наконец, Степан выплыл в Явь.

— На воздух, — простонал он слабым голосом, показывая в сторону распахнутой настежь двери.

За ней, на порядочном расстоянии от входа в избу, толпились дворовые. Марфуша стояла чуть в сторонке. Все терли глаза, но рыданий слышно не было. Поняв, чем вызвана слезливость, Степан смутился и даже покраснел, чем немало рассмешил Ворона.

— Еще бы хуже воняло, — захохотал тот, — ежели бы на солнышке помер, да не прибрал бы тебя никто.

Белбородко собрал силы и сел на лавке. Перед глазами тут же поплыли разноцветные круги, в висках зашумело.

— Не спеши, — посоветовал Ворон, — отлежись денек-другой, а там и прыгай-бегай.

— Сам здесь лежи, — огрызнулся Степан.

Ворон подошел к столу, разорвал вареного куренка (которого принесла чуть ранее по его просьбе Марфуша) и стал с аппетитом уплетать.

— Так ведь ко всему привыкаешь, — с набитым ртом говорил он, — и к поту, и к крови, и к дерьму... Все привыкают, и ты привыкнешь. Главное, не суетись.

То ли от вони, то ли от слабости Степан вновь потерял сознание. А когда очнулся, изба уже проветрилась.

— Очитком траву зовут, — наклонился над ним Ворон, тыча в лицо засушенным цветком, — растет она по окраинам полей. А Марфуше от меня поклон передай...

— За что это? — насторожился Степан.

— Как — за что?! Я чего тебе про траву-то сказывал — Марфушка твоя показала мне, как бражку делать. Ох, и хорр-оша бражка!

— А скажи-ка, Ворон, — ухмыляясь своим мыслям, проговорил Степан, — сколько ты на котел таких травин бросаешь?

— Ну, штук пять-шесть.

— А что будет, ежели десять раз по шесть бросить?

— Что ты, никак нельзя! — замахал руками Ворон.

— Помрет пациент, что ли?

— Хуже, — прошептал Ворон, — пронесет-то его точно так же и вывернет так же, только вот скособочит при этом — ни одному костоправу не выправить. Так на всю жизнь убогим и останется этот, как ты его назвал... И горб вырастет.

— Горб?!

— Так ведь он же, поц... пац... болезный-то твой, коромыслом изгибаться будет, когда варева такого откушает. Вот горб и появится.

Глаза Степана радостно заблестели:

— Спасибо тебе, Ворон, за добрую весть.

— Чего ж в ней доброго-то?! Аль измыслил чего?

— Есть одна думка, — хитро улыбнулся Степан, — но об этом я пока помолчу.

* * *

Хорошо наезженный тракт резво бежал сквозь заросли. Булыгу одолевала мнительная тоска. Он сидел на возке, укутавшись дерюгой, и с ненавистью вглядывался в нестройные ряды деревьев — не мелькнет ли за стволами враг. То и дело Булыге мерещились дебелые рожи, выглядывающие из-за елок. В такие моменты он бил лошадку кнутом и кричал что-то вроде: «Выноси, дура!» Лошадка с тоской оглядывалась на хозяина, понимающе и грустно кивала (мол, опять ты за свое) и некоторое время, пока хватало сил, бежала чуть шустрей.

Особенно печалили Булыгу заснеженные кусты — излюбленные разбойничьи лежки. Когда из зарослей «выпрыгивал» куст, колдун нервно ворочался на возке и бормотал заклинания, в которых явственно угадывалось имя Чернобога.

Когда солнышко перевалило через зенит и до Велесовки, в которую Булыга стремился душой и телом, оставалось рукой подать, на тракт с гиком вывалила разбойничьего вида ватага.

Похожий на длинную жердину мужик в добротных сапогах и новом тулупе оглушительно свистнул, Булыгина лошадка рванулась, но тут же стала как вкопанная — сильная рука схватила ее под уздцы.

— Здорово, дед, — ухмыльнулся жердяй, — вроде как приехал.

Булыга попытался напустить на себя грозный вид, чем развеселил мужика.

— Ты не хмурь бровь-то, не хмурь, и без того страшенный, мочи нет. Слазь с возка, ишь расселся как филин на дубе.

Ватажники, коих было человек десять, окружили возок с лошадкой:

— Голь перекатная.

— И кляча под стать.

— Такую только на колбасу.

— А возок на дрова.

— Ладно, нам-то чего, мы ж от вольного промысла отошли.

— А все ж лучшее бы, чтоб побогаче.

— А тебе не один хрен? Тебе наказали от тракта народ отваживать, ну и отваживай.

— В толк не возьму, на кой?

— Дурень, вот и не возьмешь. Секрет хазарам готовим. Хазары-то на Куяб по тракту попрут, воеводе нашему видение было.

— Чего это ему видение-то было?

— Не слышал, что ли, ведун он, вот и ведение ему...

— А... понял.

— Мы поезжан должны в станы лесные препровождать да к воинскому делу готовить, в том наше главное задание.

— Словцо-то такое...

— Принудительная наблизация.

— О как!

— А че это?

— Ну, когда идешь по грибы, а тебя хватают — и в ополчение.

— Хитро.

— А чего только поезжан хватаем, надыть всех людинов.

— Дурень. Поезжан от беды хватаем — их же, коли увидят чего, или в Ирий, или в лес — никак по-другому. Сболтнуть могут, слушок поползет, ну как до хазар докатится.

— Эва!

— Точно, чтоб языки разные тот секрет не разнесли, нас, буевищенских, на службу партизанскую призвали.

— На какую?

— На партизанскую, дубина. Забыл, что воевода говорил? Партизан есть человек, наделенный военными полномочиями в одном отдельно взятом лесу.

— А жрать ему что? Полномочия эти?

— Во ты сказал! Да грибы пусть жрет, в лесу-то их прорва...

— Ага, зимой!

— Ну, пусть охотится тады.

— Много он наохотится...

— А сам-то чего думаешь?

— Знамо чего, партизан — человек вольный. Стало быть, должон от воли своей кормиться. Раз за народ стоит, стало быть, народ его кормить должон.

— И поить.

— И баб давать.

— А ты это верно говоришь, пущай дубковцы, да дубровцы, да велесовцы нас кормят.

— А ежли заартачатся — красного петуха им в дышло.

— А я слыхал, дубровцы тож партизанят.

— И глухой бы услыхал, когда Угрим, набольший ихний, всяк день глотку дерет и норовит всем станом партизанским верховодить.

— Зря его воевода в вожаки поставил.

— Тише ты, дура, Жердь услышит, залютует.

— Знамо, залютует, не по норову ему под Угримовой рукой ходить...

* * *

Путник, бредущий неспешно по зимнему лесу, волен созерцать прекраснейшие картины природы, которые неторопливо и величественно раскрываются перед ним. Каждый шаг его сопровождается вкусным снежным хрустом, морозный воздух приятно покалывает нос, на душе весело, а предчувствие скорого привала с костерком, горячей похлебкой и сладкой бражкой заставляет его то и дело мечтательно смотреть на облака, прислушиваться к скупому — «кар» да «кар» — птичьему пению и насвистывать жизнерадостный мотивчик.

Это то, что касается «путника бредущего»... Тот же, кого везут на волокуше, «заботливо» нахлобучив мешок на голову и перевязав оный накрепко веревкой, — везут в лесное логово, то ли на смерть, то ли на забаву, — не склонен к созерцанию лесных красот отчасти за неимением возможности, отчасти по причине тоскливого расположения духа.

Булыгу как раз везли. Ватажники решили, что ногами он далеко не уйдет, и были правы — особенных сил в старике не наблюдалось.

Судя по репликам, лошадку с возком отправили обратно в Куяб, разумеется, не самостоятельно, а посадив на возок человечка. Вроде в Куябе даже спецальную конюшню соорудили для таких вот «изъятых транспортных средств», и вроде после победы над хазарами оные должны быть отданы хозяевам с извинениями и вирой за нанесенную обиду.

То и дело волокуша наскакивала на корень или пенек, и Булыга жалобно охал и стонал. Надо отдать должное, его не били, обращались вполне по-человечески. Через несколько часов после похищения, когда был устроен привал, его даже развязали и подкормили. Потом вновь нахлобучили мешок и поволокли в неизвестность.

Лишь к вечеру они добрались до становища.

— Тпр-р-ру, приехали, — донеслось сверху, — развязывай, а то совсем задохнется.

Вскоре перед взором Булыги возникло «лесное чудо». Поселение, по всему видно, срубленное совсем недавно, было обнесено высоким острогом, со всех сторон к нему подступал лес. Многие деревья были с умом завалены, образуя засеку. Не сказать, что сквозь нее не продраться, но с учетом стены, с которой можно вести прицельный огонь из луков, — вполне серьезная защита.

— Чего пялишься, — ухмыльнулся Жердь, — нравится?

Булыга опасливо покосился на мужика и прошамкал совершенно по-стариковски:

— Нам бы у печечки погреться, кости-то старые, ты бы, хлопец, пожалел старика-то.

— Не боись, отогреешься, дед, — заверил жердяй, — ты уж не серчай, не по злобе мы. Поживешь в Партизанке, пока хазар не одолеем.

— Как же диво-то такое срубили?

— Да всем миром, — с гордостью сказал мужик. — Оно ж понятно, тати пойдут — все, что на пути попадется, пожгут к Чернобоговой матери. А людям где-то ховаться надо. Вот и сговорились строить партизанские веси, чтобы от недругов хорониться.

— Это что ж, — деланно удивился Булыга, — и другие веси имеются?

— Вроде того, — протянул жердяй, — а ты чего выспрашиваешь? Может, лазутчик?

— Да ты что, соколик, — обиженно сказал Булыга, — это я от любопытства стариковского.

Из всего услышанного и увиденного следовал неутешительный вывод. Застрял Булыга. Всерьез и надолго. Обратной дороги не знает, да и пригляд за ним... А кроме того, наверняка вокруг веси всякие ловушки навроде волчьих ям и капканов понаставлены, без проводника не выберешься. Стало быть, придется как-то приспосабливаться.

Ворота наконец отворились. Что-то знакомое почудилось Булыге в мужике, появившемся из-за них. Точно, он! Булыга похолодел — вдруг признает. Нет, не может такого быть, снадобье изменило и лицо, и голос. Надо только раз в день им натираться, и все будет в порядке. Он украдкой ощупал припрятанную за пазухой флягу с зельем — пусть там и будет, пусть душу греет. С зельем этим он — Булыга. Старик безвестный.

— Здорово, Жердь, никак притащили кого?

— И ты здоров будь, Угрим. Старичок один. По тракту ехал.

— А куда ехал-то, — полыхнул факелом в лицо Булыге Угрим.

— Да, говорит, в Велесовку — родичи у него там.

— Опустела твоя Велесовка, дед, — сказал Угрим, — Велесовцы в лесу обживаются, как и иные.

Булыга похолодел. Сейчас начнут расспрашивать про родню, выяснится, что таковой в веси лесной не имеется, и спустят с бедного старика шкуру.

— Кажись, во Второй Партизанке велесовцы твои. Может, туда тебя, дед, отправить?

Булыга вздохнул будто от тоски-печали, а на самом деле с облегчением:

— Так ведь нет уж, видать, никого. Батя мой, Клюква, помирать вздумал, меня кликнул. А пока весточка до Куяба добралась, пока я в путь-дорожку собрался... Крепкий он, батька-то мой, покуда не слег, за плугом ходил, ну и по девкам... Я-то, хе-хе, хоть и молодой, а уж сил-то нет. А он, эх... — Старик накрепко запомнил одну умную мысль: ложь должна быть несусветной, чтобы в нее поверили. Ложь надо обкладывать всяческими подробностями, блазнить следует не торопясь, с расстановкой. Тогда ничто тебя не выдаст — ни дрожание голоса, ни бегающие глазки. Кстати, насчет взгляда — правдоподобнее всего выглядит безразличный или печальный.

— Сколько же трав он истоптал? — светя факелом, поинтересовался Угрим.

— А кто его знает?

— Может, и жив еще? — проговорил Жердь. — Мы ж тебя за пару деньков до Второй Партизанки...

Булыга вновь тяжко вздохнул:

— Парнишку батька послал, велел передать, что коли за две седмицы не доберусь — помрет. И еще сказал, что тот срок пращуры ему назначили, мол, во сне прадед явился и сказал, что две седмицы ему землю-матушку топтать осталось. А я, вишь, какое дело, не поспел.

— Не кори себя, дед, — сказал Угрим, — видать, судьба твоя такая. — Он помолчал немного, вглядываясь в лицо старику. — И чего мне все кажется, будто я тебя знаю?

— Старики все на одно лицо, — пробормотал Булыга, — особливо для молодых.

Угрим посторонился, и они наконец вошли в ворота. Булыга оглянулся, задержав взгляд на лесе.

Факелы, пылавшие на стене, выхватывали из мрака странных «ежей» высотой с человека — сколоченные из заостренных бревен, они виднелись то тут, то там между деревьями. Отблеск огня вдруг лег на чешую, которую неизвестный чародей содрал с огромной рыбины и растянул меж сосны и ели. Полоса шириной примерно в локоть вспыхнула и тут же погасла, когда ветер заставил пламя факела метнуться в другую сторону. Булыга сперва удивился, а потом решил, что, по-видимому, чешуя — не что иное, как кольчуга. «Хитро, — подумал он, — небось, и бубенчики на ней. Вороги наткнутся, замешкаются, а бубенчики знак подадут. А ежи не хуже засеки супротив конных. Знатно подготовились лапотники, и кто их только надоумил?!»

* * *

«Полигон» близ Куяба. Зима Года Ожидания. Через три седмицы после похищения Булыги

Морозно и ветрено было. Крутила метель. Денек выдался из тех, про которые говорят, что плохой хозяин собаку из дома не выгонит. Костеря на чем свет командиров, на просторном поле близ Куяба перетаптывались с ноги на ногу ополченцы. Одни были вооружены палками локтя в два в длину, заменяющими меч, другие кольями — вместо копий. Отовсюду доносились недовольные возгласы:

— Озверели совсем!

— Не берегут сейчас, а в сече-то, небось, первыми под копыта бросят.

— Уходить надо.

— Да куда уйдешь-то, или всем миром отстоим, или все и поляжем.

— Так с хазарами-то — понятно, что воевать надобно, а промеж собой-то чего?

— Говорят, учить нас будут.

— Еще бы баб поучили детей рожать...

На взгорке в полустрелище от людинов возвышался слон. Рабиндранат был заключен в кольчугу с пластинчатым панцирем на груди, к бивням были прилажены остроконечные железные навершия. Людины таращились на него и переговаривались:

— Эка полезна скотина — и навозец дородный от нее, и в ратном деле подспорье.

— Небось, не полезнее коня, тож не последняя животина в сече-то...

Суетились десятники, расставляя людинов по десяткам. Десятки сбивались в сотни под предводительством сотников. Из сотен лепились тысячи.

— Говорят, боевому строю будем учиться.

— Это как?

— А чтобы с боков и со спины тебя товарищи прикрывали.

— А палки с тряпками на что? Ишь над башками колышутся.

— Так ты слухал или где? Сказали же, чтоб каждый свой стяг запомнил и в бою возле него держался.

— На кой?

— Хрен его знает, набольшим виднее.

Кудряш — в дружине обычный кметь, а в ополчении сотник — зябко поеживаясь, прохаживался перед своими.

— Значит, так, — глаголил он, — когда Радож на нас попрет, не тушуйтесь, действуйте заодно. Те, что копьями вооружены, вперед выдвигайтесь и в живот нападников пихайте.

— С дрынами мы.

— С дрынами, с дрынами, — раздраженно поправился Кудряш, — вот дрынами и отпихивайтесь. Только не сразу их выставляйте, а погодите, пока недруги разгонятся.

— Это как?

— А так! Вы копья, ну, дрыны ваши, на снежок положьте, а как супротивники разбегутся хорошенько, так что им уж не остановиться — задние-то напирают, — вы дрыны подберите и им в животы и нацеливайте.

— Хитро.

— Так, небось, и супротив конников можно.

— Только дрыны нужны подлиннее.

— Точно, — сказал Кудряш, — для того и выгнали вас на поле, чтобы учились. Тяжело в учении, легко в бою. Александр Двурогий сказал.

— Хто такой?

— Видно, бык ромейский.

— Точно, у ромеев все не как у людей, им быка по-человечьи назвать не зазорно.

— А после, как радожцев попыряете, сами на них побежите.

— Зачем это?

— Дура, им тоже учиться надобно.

— А...

Между тем Радож наставлял своих так:

— Вы, хлопцы, не бегите вслепую, поглядывайте. Копейщики пущай в хвосте тащатся, от них на скаку толку, как псу от блохи.

— Так псу же одна морока?!

— Вот и от копейщиков так.

— Не скажи, дядя, — заявил Судислав, выбившийся в десятники, — ежели их рядком выстроить да так вот на ворога и натравить, большая польза случиться может. А бежать им и вовсе ни к чему, пусть себе шагают неспешно.

— У ворога-то, небось, лучники не дураки, — хмыкнул Радож, — пока твои копейщики до ворогов доберутся, из луков их и положат.

— А ежели впереди щитоносцев пустить? — не унимался Судислав. — А они из-за щитоносцев копьями пырять будут? А то можно из соломы для копейщиков защиту соорудить.

— Экий ты... — Радож с уважением взглянул на Судислава. — Соображаешь.

И всякий сотник говорил, что должна делать его сотня. Объяснял, втолковывал, порой спорил с людинами до хрипоты, до драки. Умолял, угрожал, сулил поощрения — вдалбливал военную науку, как мог. Людины мало-помалу начинали понимать, чего от них хотят. Начинали понимать и то, что это стояние на ветру и морозе для их же пользы затеяно. Чём больше мучить их будут десятники да сотники, тем больше жизней сберегут в сече.

Степан с Алатором и Любомиром наблюдали за учениями с холма, который стоял посреди поля и господствовал над ним. Рядом томились двадцать ординарцев (коней решили не морозить), готовые по первому требованию нестись в потешную сечу с приказом. И еще томился Рабиндранат, по случаю холодов одетый в бараний «тулупчик» слоновьего размера, поверх которого серебрилась кольчуга. На голове элефанта красовалась меховая шапка типа «чепчик» с завязками, ноги обуты в меховые поршни. Не нравилась Рабиндранату снежная круговерть, он то и дело издавал утробные звуки, напоминающие Степану рокот мотора.

— Ну и дурная же силища, — пробормотал Любомир, вглядываясь сквозь пургу в заснеженные фигуры, — небось, тысяч десять, а то и поболе набралось, а кинь на них тысячу конных — от людинов только ошметки полетят.

— Как коз Сидоровых гонять их надо, — хмурился Алатор, опасливо косясь на Рабиндраната, — не жалеючи.

— Точно, — подытожил Белбородко, — тяжело в учении, легко в лечении...

— Опять Двурогий сказал? — хмыкнул Алатор.

— Он.

Степан дал отмашку, и один из ординарцев вытащил из-за пояса рог, протрубил сигнал к атаке. Закрутилось...

Степан похлопал Рабиндраната по боку, показал на снег. Слон опустился на колени, и Белбородко по небольшой лестнице, которую приставил ординарец к элефанту, залез в башню.

— Давай ко мне, — весело крикнул Любомиру с Алатором. Те с явным нежеланием присоединились к Белбородко.

Слоновья башня защищала от метели, к тому же метры, прибавленные Рабиндранатом к холму, улучшили обзор. Любомир оценил преимущества высокого положения:

— Полководцу живая гора — большое подспорье. Вид-то какой...

— И из сечи, ежели чего, вынесет, — проворчал Алатор.

Рабиндранат встал и победоносно затрубил.

С гиканьем и срамными словами сотни наваливались одна на другую. Взметывались копья-дрыны, останавливая натиск нападающих.

— Что ж ты, сволочь, зуб мне вышиб, в пузо же сказали тебе...

— А ты морду не подставляй!

— Отвалите, затопчете же!

— Зенки, зенки мои...

— А ты не хлопай!

— Вот поймаю тя в Куябе, ломтями настругаю, чирий ты гнойный.

— А ну, назад! Слушай сотника! Назад, псы кусачие, ишь сцепились!

— Бей его!

— Не по Правде, сотник, за что обоих мечом-то?

— Так ведь плашмя...

— Так ведь обоих...

— Навались!

— Задние, мать вашу, чего прете, подавите же!

— Аи, болюшки, до кишок проткнул, выродок!..

Лишь когда начало смеркаться, учения прекратились. Построившись в колонну, людины потянулись в Куяб, где их ждало обильное угощение.

* * *

Столица Хазарского каганата. Итиль. Покои бека

Он стоял на коленях. Он — Кукша, Отец Горечи! Тот, кого боялись сотни, нет, тысячи славян. Он стоял на коленях и не смел заговорить первым, не смел даже поднять глаз. Проситель! Он, Кукша, — проситель! А эта жирная свинья развалилась на троне и грызла бараний мосол, обливаясь жиром и отирая пухлые губы рукавом прекрасного шелкового халата. Рядом с беком стоял одноглазый старик с жестоким лицом — Силкер-тархан.

Кукша пришел в Каганат с малой свитой, человек в пятьдесят. Но дары, что принес он беку, были вовсе не малыми. Эти дары могли бы быть еще больше, если бы Аппах — знатный хазарский воин, предавший бека[40], — не отправился к праотцам. Но и без него даров было довольно — пять возов драгоценных мехов. Уж Кукша-то знал, что за них можно скупить пол-Итиля.

Бек прекрасно знал, за чем Кукша явился, потому что сперва, как и подобает знатному гостю, тот выслал гонца, который передал такие слова:

— Величайший бек, чье имя свято, а слава неувядаема, позволь тому, кто держит в повиновении Полянские земли, прийти к тебе с просьбой, позволь стать твоим нукером, провести твои доблестные войска по топям и неудобям...

Гонец долго заливался соловьем, бек же сказал лишь одно:

— Пусть придет.

И вот Кукша на коленях...

Бек отхлебнул вина из золотого кубка, усыпанного драгоценными камнями, и проговорил:

— Твой человек сказал, что ты держишь в повиновении славян, так ли это?

У ног бека стоял на коленях Ловкач, то и дело подобострастно заглядывал в глаза Величайшему. Ловкач перевел.

— Скажи ему, что это так, — обратился к толмачу Кукша.

— Зачем ты пришел ко мне? — протараторил Ловкач.

— Выразить свою любовь и почтительность, о Величайший из беков.

— Все выражают нам любовь и почтительность, — усмехнулся бек, — а потом просят и просят. О чем хочешь просить ты?

Бек хлопнул в ладоши, и два рослых воина встали за спиной Кукши. Один из них накинул ремень на его шею.

— Говори правду, — приказал бек через Ловкача, — иначе он тебя удавит.

Лоб Кукши покрылся испариной.

— Мы будем друг другу полезны, — прохрипел Кукша, — я проведу твои войска, ты почти не встретишь сопротивления и возьмешь, что захочешь. А когда ты прокатишься по Полянским землям, сметая все на своем пути, словно пожар, бушующий в степи, я устрою так, что поляне не станут бунтовать против тебя. Сделай меня своим наместником, ты не пожалеешь об этом.

— Отпусти его, он говорит правду, — приказал бек, усмехнувшись, и Кукша вздохнул свободно. — Как ты сделаешь это?

— Я Отец Горечи, — проговорил Кукша, — я повелеваю лютичами, они есть в каждом селении. Они откроют ворота весей и впустят твоих воинов.

Одноглазый старик склонился к уху бека и что-то зашептал.

— Мой верный полководец говорит, что братство лютичей очень сильно в Полянских землях. Это так?

— Твой полководец сказал верно.

— Ты сказал, что мои войска почти не встретят сопротивления. Почему — почти?

— Нам будет противостоять куябский колдун.

— Как его имя?

— Степан.

— Я не боюсь колдунов, — засмеялся бек, — шаманы окурят моих воинов священными дымами, и злые чары не повредят им.

— Всем известна сила твоих шаманов.

— Хорошо, — проговорил бек, — если сделаешь, как сказал, будешь моим наместником, ты ведь за этим пришел.

— Благодарю, о Величайший, я не подведу тебя, — проговорил Кукша, почтительно кланяясь. Поклон сокрыл взгляд, полный гнева и ненависти.

Часть VI

НАШЕСТВИЕ

Глава 1,

в которой появляется хазарин Аппах и находит свою любовь

Примерно через год после ранее описанных событий. Полянские земли. Весна

Аппах — один из «сынов тархана», знатный, закаленный в боях воин — не боялся смерти. Смерть — лишь дверь в вечность. Сколько раз он заглядывал в нее, оставаясь на пороге? Вот и сейчас жизнь его висела на волоске.

Он был один уже много дней. Выжить одиночке, да еще и чужаку, в Полянских землях непросто, но он выжил. Судьба подшутила над Аппахом. Ненавидел бека, погубившего любимую, жил мечтами о мести, а вышло так, что его, словно жертвенную овцу, повезли к Величайшему на заклание. Тот, кому служил, предал его! Теперь у Аппаха два врага — Отец Горечи и бек хазарский, да сожрут их печень белые черви.

Аппах умел притворяться мертвым. Этому великому искусству обучил его отец, а того — дед, а деда — прадед... Все в роду хазарина подшучивали над смертью. Это умение не раз спасало жизнь родичей, спасло оно и Аппаха.

Когда обоз, идущий в Каганат, остановился на ночевку, хазарин зашелся криком и изогнулся дугой, пуская изо рта пену, потом вытянулся в струну и замер. Сердце Аппаха билось настолько медленно, что даже сам Отец Горечи принял хазарина за мертвеца и приказал бросить его в овраг, как собаку.

Хазарин едва не остался в этом овраге. Зима была хоть и на излете, а все ж мороз не давал спуску. Аппаху повезло — его обобрали еще перед тем, как обоз отправился из Лютовки. Дорогие одежды и сапоги из мягкой кожи перекочевали к обозникам, а его, переодетого в рванину и старые лапти, бросили кулем на воз. Теперь Аппах понял, что это была милость Всемогущего Тенгри — на тряпье мнимого мертвеца никто не позарился, и Аппах выжил, не обмерз насмерть.

* * *

Он шел, едва волоча ноги. Шел с тем упорством, что свойственно лишенным надежды. Шаг, еще шаг, еще... Он шел к врагу своего врага, вернее, врагов. Заснеженные леса... Ночь, сменяющая день... Сторонился селений, ставил силки на птиц, сплетенные из нитей, выдернутых из дерюги. Но воин — не охотник, много ли добычи попадется ему? Однажды за ним увязался волк, а у хазарина не было даже ножа.

Лютый был голоден и не собирался упускать добычу. Спас Аппаха ручей, вернее, небольшая замерзшая речка. У ее берега синела рваная кромка льда. Аппах нашел суковатую палку и, действуя ею, как рычагом, отломил толстый кусок льда. Затем при помощи камня, найденного здесь же, придал ему форму кинжала и пошел навстречу серому...

Волк знал, что человек изможден — двуногий часто останавливался и падал, а упав, долго не вставал, собирая силы для рывка. Будь на месте волка остроухий щенок, один из тех, которых полно в каждой стае, щенок, полагающий, что может потягаться с любым из стариков, он бы наверняка уже набросился на человека. И наверняка бы погиб. Волк знал, что человек изможден, но не сломлен. Он не чуял страха, чуял лишь решимость. Волк знал, что этот человек дорого продаст свою жизнь.

Волк ушел из стаи прошлой весной, когда набухали ночки на деревьях и все вокруг щебетало и чирикало. Он чуял смерть. Сколько еще весен ему осталось? Одна? Две? Он уже не смотрел на самок, а детеныши, которые весело играли и радовали взоры других, волку были с каждым днем все более в тягость. Теперь он был один. Вольный, свободный и опасный. Опасный, потому что мудрый. Там, где не возьмет сила и скорость, возьмут ум и терпение.

Волк ждал. Шел по пятам человека и ждал, пока тот потеряет волю к жизни, когда кровь, струящаяся по его жилам, станет источать запах безразличия. И этот момент настал.

Человек сделал несколько шагов, пошатнулся и упал на колени. Против обыкновения, он не поднялся, напротив, лег животом на снег и принялся издавать странные звуки. Однажды, когда волк загрыз маленькую девочку, которую мать оставила без присмотра на поле, пока жала рожь, он уже слышал подобные звуки — так люди выражают безысходность.

Волк подождал немного и тяжелой стариковской поступью приблизился к человеку. Тот, кажется, даже не заметил, что приблизилась смерть, — все так же сотрясался в рыданиях. Волк в несколько скоков (которые дались большим трудом) преодолел последнее расстояние и уже был готов вцепиться в шейные позвонки добычи, как та вдруг перевернулась на спину и раскрылась, подставив под желтые клыки беззащитные грудь и живот.

Волк от неожиданности отпрянул. Такое поведение не укладывалось ни в какие рамки. Разве может живое существо так глупо себя вести? Волк зарычал, ощерился и осторожно принюхался. Нет, вроде пахнет обычно — давно немытым телом. Значит, добыча вполне съедобна. Волк распахнул пасть, и... человек вдруг ожил и вколотил ему в глотку остро заточенный кусок льда...

Аппах шел в Куяб, где, скорее всего, его ждала смерть. Пусть так. Пусть кмети, с которыми он и при Истоме не больно-то ладил, поднимут его на копья… Но он, по крайней мере, попробует, сделает все, что сможет. И если Всемогущий Тенгри вновь подарит ему жизнь, Аппах станет сражаться против того, кого ненавидел.

Вдоволь намаявшись по лесам, он наконец решил: будь что будет. Силы на исходе, жрать хочется так, что древесную кору готов грызть. Все одно в чащобах пропадет, так чего таиться? Аппах вышел на тракт и зашагал по нему.

До Куяба оставалось полдня пути.

* * *

Не было у Купавки счастья. Не было, хоть ты тресни. И вроде баба неплохая — добрая, заботливая, в любви умелая, а вот ведь — рожей не удалась, и майся до скончания века. Да, и право сказать, не такая и страшенная. Глаза, нос, рот, уши — вроде все на месте. А что зубы кривые, и нижняя губа отклячена, и волосы на лбу растут — мало ли. Вон, брательники дурня местного Быка, тож урод на уроде, а ничего, у каждого жена, детей полна хата. Чем же Купавка-то хуже?

Иначе как сморчками мужиков буевищенских Купавка не величала. Стручки гороховые! Она, баба, и пашет, и кашеварит, и воду таскает, и коней подковывает, а эти знай себе по лесам шастают да брагу пьют. Повывелись мужики, видать, тех, кто поприличнее, давно в Ирий забрали, а в Яви остались одни замухрышки. Ни ума, ни стати — гонор только.

Вот и сегодня — сплошное расстройство. Братец задурил, недаром его Жердем прозвали — орясина и есть. Ему в дозор идти, тракт сторожить, а он с Угримом сцепился, мол, давай, кто кого побьет, тому и главенствовать в Партизанке. Ежели, говорит, я побью, тогда ты снежок топтать будешь да на морозце мерзнуть, а коли твоя возьмет — так и быть, подчинюсь. А старикан пришлый, Булыга, подзуживает, мол, так завсегда деды споры решали: у кого кулак крепче, тот и прав. Ну, Угрим-то до того, как ведуном в Дубровке стать, ковалем был. Угриму-то чего — двинул Жердю по уху, тот и с копыт. Едва до избы доволокла. И выходит, что Жердю подчиниться надо Угримовой воле, потому — уговор был. А Жердь не то что в дозор идти, мычать не может.

Вот и пришлось вместо брательника топать, чтоб ему. А куда денешься, кровь-то родная. Эх, доля бабья, доля тяжкая.

Издали Купавка вполне сошла бы за мужика. Штаны, сапоги добротные, тулуп, обшитый железными бляхами, топор в руках, треух заячий до самых бровей нахлобучен. Да, признаться, и вблизи бы сошла, если в глаза ее бездонные голубые не заглядывать, если косу русую в руку толщиной из-за шиворота на свет божий не вытаскивать. А коли заглянуть, то сразу станет ясно, что баба, потому у баб глаза особые, да и по косе тоже понятно.

Десять парней быстро ее верховенство признали. Один было вякнул, так Купавка его стукнула легонько по темечку, тот и ткнулся мордой в сугроб. А как оклемался, уж более пасть не разевал.

— Пойдем вдоль большака, — сурово приказала Купавка.

* * *

Едва завидев его — изможденного, ободранного, едва переставляющего ноги — Купавка вдруг почувствовала, как сердце обожгло сладостной болью. Вот он — тот желанный, единственный, которого ждала всю жизнь. Пусть задохлик, пусть вида странного — глазки узкие да лицо скуластое, — а все равно родной. Выкормит, выходит. Пусть дерьмом от него за версту несет, тож ничего, небось, отмоет Купавка, отскребет. Главное, чтобы человек хороший был. А дерьмо, оно отвалится, как веничком по заду пройтись, куда дерьму-то деваться, на то оно и дерьмо, чтоб отваливаться. И ладно, что чужак. Говорят, чужаки — они ласковые. А что лицом на хорька похож, так и она не красавица. Может, детишкам повезет. Сердце чует, сердце не обманет, ишь бухает...

Приказав своим ждать, Купавка вывалила на большак, баюкая топор, словно младенца.

— Далеко ли путь-дорожку держишь, добрый молодец? — хриплым от волнения голосом спросила она.

От переживаний Купавка совсем разжарела и, дабы остыть, сбила треух на затылок, обнажив бородатый лоб. Похожанин дернулся назад, как лошадь при виде лешего, рука его инстинктивно кинулась туда, где должна быть рукоять меча или сабли, но, не найдя оружия, повисла плетью.

— Чего же оробел, сердешный? — прохрипела Купавка замогильным голосом.

Похожанин с тоскою во взоре озирался, пытаясь найти путь к отступлению.

— Подь сюды, приголублю...

Купавка отшвырнула топор и, не дожидаясь, пока внезапная ее любовь опомнится и бросится наутек, сама пошла на него, распахнув объятья.

Похожанин заверещал и с неожиданной прытью бросился к топору. Но и Купавка отличалась быстротой бега — незнакомец был сбит с ног и придавлен к земле дородным девичьим телом. Не помня себя от вожделения, Купавка принялась целовать незнакомца. Тот слабо отбивался, чем пробуждал еще большую страсть. Наконец Купавка не выдержала, стянула с мужика порты и, оголившись сходным образом, взгромоздилась на добычу верхом.

— Хана мужику, — прошелестел в придорожных кустах шепоток ватажников.

— Теперь до смерти залюбит.

— Ей-то хоть бы хны, а мужичок застудится, чай, не лето на дворе.

Аппах же (конечно же, под Купавкой маялся именно он) подумал: «Вот она какая, хазарская смерть!» И еще подивился тому, как странно устроен мужик. Вроде не надо тебе и даром, да и не к месту, и не ко времени. И страшна-то она как смертный грех, а вот ведь...

— Ладушко ты мой прелепотный, — шептала Купавка, подпрыгивая на Аппахе, как бочонок с квашеной капустой на телеге во время тряской поездки, — радость ты моя несказанная.

Аппах глядел на облака, проплывающие над лесом, — ему только и оставалось, что пялиться в небо. Так продолжалось довольно долго. Но мало-помалу хазарин приходил в себя. Страсть постепенно овладевала им. И вот уже волосатый лоб «наездницы» казался не таким уж волосатым, а отторбученная нижняя губа и глаза навыкате даже начали привлекать необычностью. Аппах собрал последние силы и, схватив Купавку за бедра, перевернулся, подмяв ее под себя. Купавка застонала, азартно отдаваясь наслаждению.

«А глаза у нее, как бескрайнее синее небо», — заключил хазарин, овладевая ситуацией.

Вдруг в ушах зашумело, сердце подпрыгнуло к самому горлу и тут же провалилось в живот. Аппах дернулся пару раз и замер. Только руки и ноги судорожно подрагивали.

— Спекся, болезный, — донеслось из-за кустов.

— Оно и понятно — с голодухи-то и с устатку...

Хазарина дотащили до Партизанки, где он и оклемался. Себе на горе.

Несколько дней спустя. Партизанка. Родовая изба

Угрим признал его сразу — пришлец не кто иной, как хазарин, что лютовал у Дубровки с сотней таких же, как и он, головорезов. А с головорезами завсегда разговор короткий — на кол или же в кипяток. Чего тут раздумывать.

Если бы не Жердь, Угрим бы и не раздумывал. Аппах давно бы уже отправился в Пекло или что там у них, у хазар? Но Жердя приходилось принимать во внимание — за ним как-никак молодцов триста наберется. Сила. Вот и рядились в родовой избе. А хазарин лежал в сенцах связанный как баран. И вонял так же...

— То мы понимаем, что тать, — басил Жердь, — но и ты вразумей: сеструха у меня одна.

— И чего? — хмурился Угрим.

— Как — чего? Ведь годков-то ей немало, а все без мужика. Ей мужика подходящего найти, который бы приструнить ее мог, — удавиться легче. А замухрых этот, вишь ты, подмял под себя бабу-то. Купавка до сих пор ходит да лыбится, да песни дедовские мурлыкает. И к парням моим не лезет.

— Не могу, и не проси, — тряс кудрями Угрим, — с татем по Правде поступать требуется, жизни его лишать, стало быть.

— Да погоди, не кипятись, — щурился Жердь, — порешить его завсегда успеем. Пущай с Купавкой хоть седмицы три поживет, а там, може, и сам подохнет. Мужики-то чего ее сторонятся — мрут они как мухи. Не сдюживают.

— А коли не подохнет?

— Вот заладил. Коли не подохнет, тады соображать будем.

— Не, — замялся Угрим, — не пойдет. Родичей он моих порешил...

— Ну, гляди, — процедил Жердь, — хлопцы мои не обрадуются, ежели Купавка опять за старое примется. Кабы на тебе зло не сорвали.

Угрим и сам понимал: надо идти на компромисс. Буевищенские и так на него косо поглядывают, а дай только повод — вовсе со свету сживут. Избу подпалят или же подкараулят в темном углу и ножиком по горлу. С них станется.

— А хазарин-то согласен? — хмуро спросил Угрим.

— Куды он денется, огрызок этакий, — засмеялся Жердь, — жить захочет, на все согласится. А коли ломаться станет — мы его каленым железом...

— Ладно, только уговор: ежели через три седмицы не помрет, ты его того...

— Идет, — засмеялся Жердь, — пускай сеструха хоть недолго порадуется.

И стал Аппах жить с Купавкой.

* * *

Две седмицы спустя. Партизанка

Крепко пили в Партизанке. А где не крепко? Да и повод был — за родину. Что ни вечер, кабак полнехонек. Мужики шумят, новости последние обсуждают. А новостей-то всех — как живет пришлец с Купавкой. Иные об заклад бьются, сколько хазарин протянет. Особливо любопытные не раз к избе Купавкиной подваливали, чтобы подглядеть да подслушать. Только не такая баба Купавка, чтобы хамам спускать. Била Купавка наглецов смертным боем, отваживала. Да все-таки отвадить не могла, уж больно мужики партизанские на забаву редкую падкими оказались.

Через пару седмиц после сговора Жердя и Угрима сунулся к избе Купавкиной Косорыл — один из братьев Быка. Мужичонка обнаглел настолько, что прокрался в сени и затаился там. Ох и лупцевала его Купавка, ох и водила мурлом о бревна. Всего измутузила. А Косорыл сделать ничего не мог — он и раньше бы с Купавкой не управился, а теперь и подавно. Силы в бабе, после того как с хазарином снюхалась, вдвое прибыло.

— Ниче, — в бессильной злобе прошипел Косорыл, — скоро конец твоему счастью. Порешат твово хазарчика, сам слыхал.

И такой радостью засветились глаза Косорыла, что Купавка не сдержалась и вырвала с мясом ему ухо. Жестоко пожалел Косорыл, что открыл свой поганый рот.

А наутро, вся в слезах, Купавка потихоньку вывела Аппаха из Партизанки. Мужикам, что ворота сторожили, бражки с сонным зельем поднесла и полюбовника вывела. Сказала на прощанье:

— В Куяб ступай. Там найдешь ведуна ихнего. Помыслы твои чисты — чую, живой будешь.

Аппах поцеловал супружницу и зашагал к Куябу. А Купавка встала у ворот с дубиной. Ежели вдогонку мужики кинутся, то сперва через ее труп переступят.

Хазарин же без особых приключений добрался почти до самого града, где и был схвачен конным разъездом.

Глава 2,

в которой к хазарам приходят слоны, но не приносят воинского счастья

Весна. Прибрежная полоса Гелянского моря

Почти год провели соплеменники Вишвамитры в Персии и наконец тронулись в обратный путь, когда весна едва пригрела землю чахлым, все еще не опомнившимся от холодов солнцем.

Десять слонов понуро тянули вдоль берега Гелянского моря огромные плоты, на которых с кибитками обосновались соплеменники Вишвамитры. За слонами умелые табунщики гнали лошадей. Гуру то и дело выл мантру подчинения, от которой младенцы, народившиеся этой зимой, принимались истошно орать, а их матери — громко ругаться. Гуру выл мантру по одной простой причине: слоновий начальник Умар не выдержал близости кумыса и, улучив момент, выкушал изрядно, после чего впал в умопомешательство и был накрепко связан. Другими словами, Умар не мог руководить слоновьим стадом, посему отдувался гуру.

Мантра помогала не очень. Слоны жрали все, что попадалось на пути. Лишь изредка пищей гигантам служила дохлая рыбешка, трупик чайки или черепаха, вывернутая из панциря при помощи тяжелого удара ноги и подковыривания бивнем. Большей же частью слоновье стадо пожирало несчастных рыбаков. Рыбаки, завидев слоновий караван, доверчиво выходили навстречу, предлагая нехитрый улов. Слоны спокойно подходили к человеку и неспешно окружали его. Тут рыбак понимал, что затевается недоброе, да только поздно понимал. Вожак бил человека бивнями в живот, валил на спину и растаптывал, превращая в кровавую кашу. Словно стая не в меру разжиревших стервятников, налетали остальные, и начиналось пиршество.

Вишвамитра сорвал голос, но слоны плевать хотели на мантру. Своих не трогали, и ладно. А что до чужаков — извините, но кушать чего-то надо. Одними водорослями и черепахами сыт не будешь.

Вишвамитра не корил себя — карма вездесуща. Отправился рыбак ловить рыбу, а сам был пойман слоном. Может, в своем предыдущем воплощении этот рыбак дурно обходился со слонами. И этот дурно обходился... И этот... По всему выходило, многие не любили слонов... Значит, и поделом!

Гуру, прекрасно знавший, как готовят боевых слонов, нисколько не удивлялся их плотоядности. Под воздействием опиума в слоновьей голове происходят страшные перемены — оттого они и жрут что попало, как свиньи[41].

От непривычного рациона слонов мучили газы, и над полосой прибоя висела смрадная пелена, над которой черными стрелами мелькали буревестники. Аборигены, обычно воинственные и недружелюбные, не рисковали приближаться к странной процессии. То и дело невдалеке возникал одинокий всадник или даже небольшой отряд. Взметывался на пригорок и, понаблюдав, уносился прочь.

Вишвамитра спешил. Надо добраться до полноводной реки Итиль не более чем за два месяца, пока не наступила пора штормов. Слоны шли днем и ночью, останавливаясь лишь под утро, чтобы испить кумыса с опиумом для подкрепления сил и поспать пару часов. В ранний утренний час Умара распеленывали и заставляли собственноручно влить каждому слону в глотку изрядную чашу пойла. Бывший купец нес околесицу, ругался, рычал — вел себя так, как ведет всякий не понаслышке знакомый с белой горячкой. Но деваться Умару было некуда, за ослушание его сильно колотили. Приходилось терпеть танталовы муки, но делать то, что говорит гуру.

В минуты редких просветлений Умар страдал даже сильнее, чем когда его заставляли давать кумыс слонам. Свет его очей, его маленькая Абаль, превращалась в сущую шайтаншу — волосы разметаны, лицо перекошено злобой. О, как страшна была его Рахат-Лукум в такие моменты. Что она только не делала с несчастным Умаром. И таскала за волосы, и царапала лицо, и била ногами в разные чуткие к боли места, и грозила пожаловаться на него Аллаху всемилостивейшему и всемогущему и пророку его Мухаммеду. От угроз Умару становилось совсем тошно. Ладно — морду расцарапать, но так-то зачем? Разве он виноват? Лукавый Иблис его искусил, а он всего лишь поддался. Пусть на Иблиса жалуется Аллаху всемогущему и всемилостивейшему и пророку его Мухаммеду, а Умар-то каким боком? Он лишь песчинка на ладони всевышнего, разве может песчинка противостоять демону соблазна?

Но просветления с Умаром случались редко, посему и страдал он немного.

Вишвамитра не зря гнал слонов. Едва плоты вошли в устье Итиля, ветер усилился. Гелянское море вспенилось огромными валами. Если бы не прозорливость Вишвамитры, плоты бы выбросило на берег, слоны, учинив насилие над выходцами из страны Синд, разбрелись бы по окрестностям Гелянского моря, наводя страх на местное население, а вся экспедиция потерпела бы фиаско.

Гуру сделал небольшую остановку. Воскурил благовония и заставил соплеменников, раскачиваясь, петь долгие мантры, просить Будду, чтобы и дальше не лишал их удачи. На следующий день караван вновь пустился в путь.

К началу лета плоты пришли в столицу Каганата Итиль.

Из десяти слонов пять пали... Не в том смысле, что низко, а в том, что легли костьми, — рыбаков на всех не хватило. На оставшихся было больно смотреть — кожа да кости. Вишвамитра подумал, что бек не слишком обрадуется такому товару, и принял меры.

Гуру подмешал в кумыс еще и сонного зелья. Когда слоны уснули, он велел соплеменникам взять тростинки и надуть животных, а отхожее место заткнуть соломой, обмазанной глиной.

В Каганате же гигантов поставили на довольствие, они отъелись, и надобность в «надувательстве» отпала сама собой.

* * *

Начало лета Года Нашествия. Итиль. Дворец бека

Случилось то, что не могло случиться. Невероятное, невозможное! Пять боевых слонов — войско, какого не было ни у одного хазарского правителя, — топтались на просторном дворцовом дворе, трубили и били лбами в стены.

Бек нервно теребил жемчужные четки и думал, что бы такое сказать распластавшемуся перед ним Умару, чтобы, с одной стороны, не уронить достоинства, а с другой — сберечь дворец, гордость предков, от неминуемого разрушения. Наконец он придумал.

— Разве боевой слон станет расшибать лоб о неприступную стену? — с деланным равнодушием проговорил бек. — Только глупый баран так поступает. Разве я просил привести баранов?

— О Величайший, — заломил руки Умар, — я усмирю их.

Бек величественно кивнул. Умар бросился к двери, что вела к внутреннему двору, распахнул ее и гаркнул:

— Смир-р-рна!!!

Слоны, притопнув правой ногой, встали как вкопанные.

По левую руку от бека стоял человек славянской наружности и недобро смотрел в спину Умару. Улыбка, то и дело искривлявшая лицо человека, напоминала шрам от сабельного удара. Звали человека Кукша.

— Ты порадовал нас, — хлопнул в ладоши бек. И расторопный слуга тут же принес столик и блюдо, на котором лежала баранья голова. А два других — кувшин с кумысом и пиалы. Бек достал маленький ножик и отрезал от головы правое ухо. — Возьми, ты заслужил наше благоволение. — Бек собственноручно наполнил пиалу крепчайшим кумысом и протянул Умару.

Умар, не помня себя от счастья, принял ухо как бесценный дар и прижал к груди. Опростал пиалу и почуял недоброе... Этот кумыс отличался от того, которым потчевал его Бурехан, — не так дурманил, но и от него являлись демоны.

Умар облизнулся и с надеждой взглянул на кувшин, может, пиала-другая прогонит злых шайтанов, пробравшихся во дворец. Бек же решил, что гость желает еще промочить горло, и ухмыльнулся:

— Наливай, Умар, ты заслужил угощение. Уговаривать араба не пришлось. Пиалу за пиалой он стал осушать кувшин. Кумыс закончился. Умар икнул и, склонив голову набок, принялся что-то изучать между троном и стеной.

Шайтаны и впрямь убрались восвояси. Но вот беда, покидая дворец, они отворили невидимую дверь, и через нее пробрались слоны.

Бек с недоумением взирал на купца.

Тот вдруг швырнул пиалу в ту сторону, куда смотрел, и истошно заорал:

— Смир-р-р-на!!!

За стенами дворца пять слонов топнули правой ногой, и дворец вновь пошатнулся.

— Ну-ну, — расплылся в масленой улыбке бек, — я уже понял, что слоны подчиняются тебе...

— Смир-р-рна!!! Опять дрогнули стены.

— Что это с ним? — спросил бек у советника, стоящего по правую руку.

Силкер-тархан наклонился к беку и что-то прошептал. Величайший понимающе закивал.

— Мой советник говорит, что твоя дорога была полна опасностей и ты плохо владеешь собой. Это так?

— Нет, мой господин, — ответил Умар, — просто пять боевых слонов прорвались в твои покои. Это им я крикнул «смирно». Разве ты их не видишь?

Бек недоуменно посмотрел на советника, и тот вновь наклонился к его уху.

— Разве ты думаешь, что твоим глазам позволено видеть то, чего не могут видеть мои? — грозно вопросил бек. — Как же ты смеешь спрашивать, вижу ли я?!

— Дозволь, я прогоню их! — воскликнул Умар. — Твои покои не место для этих животных.

Не дожидаясь разрешения, он вскочил и принялся раздавать пинки направо и налево. Бек о чем-то тихо беседовал с Силкер-тарханом.

Когда Умар успокоился, Величайший произнес:

— Мой мудрый советник говорит, что в тебя вселился дух войны. Пусть же он пребудет с моим доблестным войском. Я оказываю тебе великую милость, Умар, ты поведешь слонов. А тот, кто помог добыть этих гигантов, будет сопровождать тебя, чтобы душа моя была спокойна. Он присмотрит за гигантами. — Беку уже донесли, что Чавала-бай (он же Вишвамитра) ходил с Умаром в Персию и устроил так, чтобы слоны оказались у купца. — И если тебе будет сопутствовать удача, — бек с усмешкой взглянул в лицо человеку, стоящему по левую руку, — кто знает, может, я не только сделаю тебя халифом, но и дам во владение покоренные славянские земли.

Человек со славянской внешностью побледнел, но не проронил ни слова.

Куяб. Начало лета

Сердце не обмануло Купавку. Аппах выжил. Помыкался, претерпел за дела свои прошлые, по зубам не раз и не два получил, но выжил. Сперва, конечно, хотели из него жилы повытягивать, но потом, поразмыслив, решили, что, коли присягнет на верность новому князю, пущай живет хазарин, справный вой лишним не бывает. Смирил Аппах гордыню, поцеловал стремя Любомиру, клятву принес.

Теперь он был простым воином в десятке Кудряша — одиннадцатый воин в десятке, как пятое колесо в телеге. Кмети посматривали на хазарина косо, отпускали за спиной скабрезные шутки. Но нож на него никто за пазухой не держал да и зла не таил. Что было, то прошло. А что будет, кто его знает?

Хазарин ходил мрачный и отрешенный, только глаза бешено сверкали. Насмешникам отвечал односложно и часто невпопад: «Сеча рассудит», при этом делал такое зверское лицо, так искренне хватался за рукоять сабли, что всякое желание задирать хазарина пропадало. Мало-помалу от него отстали, даже Кудряш угомонился.

— Грибы он, что ли, жрет?! — недоумевали кмети. — Или от рождения бешеный?

По всему выходило, что от рождения, и сей непреложный факт впечатлял и внушал изрядное уважение. Берсерк, да и только.

С дозволения воеводы хазарин часто пропадал с Гридькой и Вороном — бродил по окрестностям Куяба в долгополой рубахе, выискивая какую-то траву, а то запирался с колдуном в избе и подолгу не выходил. Что происходило за закрытыми дверьми, никто не знал, но судя по вонище, лезущей из всех щелей, — что-то весьма неприглядное. Хазарина не расспрашивали, да он бы и не ответил. Кое-кто утверждал, что Ворон открывает Аппаху тайну какого-то взвара, чтобы мог хазарин тот взвар на пользу славянского воинства пустить. Многие не соглашались, спорили. На кой хазарина-то учить дрянь всякую варить, коли для пользы народной понадобится — Ворон сам пойло сварганит. Другие, кто с ведунскими хитростями знаком, объясняли: кто сварил взвар, тот его и давать должон, а иначе силы во взваре не будет. И делали вывод: раз хазарчика учат, значит, надлежит ему супостатов отравой опоить.

Как бы то ни было, Аппах по повелению воеводы был освобожден от воинских обязанностей. Ходил Аппах в домотканой рубахе, босой, часто его видели беседующим с пнями и деревьями. Лишь короткий кинжал, заткнутый за поясок, да орлиный взор выдавали в хазарине воина.

* * *

Хазарский каганат. Начало лета

Этот лживый ишак, сын шайтана, прыщ на верблюжьей заднице и пожиратель свинины опять обманул бесстрашных охранников-бедуинов. И зачем только благородные витязи пустыни поверили ему, зачем ждали возвращения, зачем послушали подлого слугу, пришедшего с ним в Итиль, — Хосхара, когда тот говорил, что Умар вернется из Персии и осыплет бедуинов величайшими милостями. Где они, эти милости? Разве сидеть в будке на спине ужасного демона с ногами, подобными стволам огромных деревьев, сидеть на цепи, будто раб, — это милость? А когда демон спаривается с ужасной шайтаншей, взгромоздясь на нее сзади, разве наблюдать все это и подпрыгивать на его спине — это милость? А когда слон заваливается на бок, чтобы поворочаться в грязи, биться головой о землю, вываливаясь из будки, — это, что ли, милость? Лживый ишак, сын шайтана, прыщ на верблюжьей заднице и пожиратель свинины сказал неправду, очень сильно обманул бедуинов. За это его следует покарать.

Абдульмухаймин лукавил сам с собой. Он-то прекрасно знал, почему бедуины стали дожидаться Умара. Их сам Абдульмухаймин и убедил. Потому что иначе должен был бы им заплатить или лишиться жизни. Ведь это именно он нанял простых охранников, пообещав им золотые горы.

Начальник стражи каравана с тоской смотрел на звезды, высовывая голову из-под бахромы, свисающей с крыши слоновьей будки, и молился. Слон во сне шевелил ушами, отчего бедуина обдавало прохладным ветерком. Слон то и дело вздрагивал, и будку, укрепленную на его спине, качало, словно лодку на волнах бескрайнего моря. Только море это распростерлось не под, а над... Абдульмухаймин неотрывно смотрел в черную бездну и с надеждой быть услышанным шептал молитву. Он просил Аллаха о том, чтобы тот послал ему скорую смерть, но прежде покарал нечестивого Умара. «Пусть тело его покроется гнойными язвами, пусть левый глаз его вытечет, а правый треснет пополам, пусть чресла его сожрут черви, а язык вывалится изо рта...» Абдульмухаймин повторил свою просьбу девяносто девять раз, и одна из драгоценных блистающих слез Аллаха внезапно пронеслась по небосклону, затем еще одна, и еще... «Аллах услышал, — задрожал от счастья Абдульмухаймин, — конечно же, ведь я сижу высоко над землей, и мои слова быстро долетели к нему...»

Была поздняя ночь. Прошептав слова благодарности, Абдульмухаймин заснул со счастливой улыбкой. Но едва сон завладел им, улыбка стерлась с лица бедуина. Уже несколько ночей подряд бывшему начальнику бывших стражей каравана снилось одно и то же...

Хазарский каганат. Итиль. Начало лета. Сон Абдульмухаймина, увиденный им на спине слона в летнюю ночь, когда с неба падали звезды

Их было числом пятьдесят, гордых витязей пустыни, прокопченных жгучими ветрами. В черных просторных одеждах, с черными тюрбанами на головах они были как вестники смерти. Враги обходили стороной те пути, по которым следовали караваны, охраняемые стражами Абдульмухаймина.

Горделиво шагали слоны с горбами, как у верблюдов, неся тюки с поклажей. Кричали рабы-погонщики... До горизонта расстилались пески. Обманчиво безлюдные, они таили в себе опасность. Черные всадники неустанно охраняли караван. Взлетая на барханы, они озирали бескрайние просторы и вновь спешили к слоноверблюдам, мулам, ослам, погонщикам и купцам...

Караван шел уже много дней и ночей. Но никто не знал куда. То и дело над пустыней возникало гневное лицо Умара. Купец молчал, только хмурил брови и пучил глаза. В такие моменты начинали кричать не только погонщики, которые делали это постоянно, но и спокойные мулы, горделивые слоноверблюды и упрямые ослы. Даже бедуины-охранники кричали от страха, лишь на устах Абдульмухаймина лежала печать молчания, потому что сердце Абдульмухаймина — сердце воина, а воин не выказывает страха.

Минуло не менее сотни дней, когда на горизонте появились река и город, рассыпавший дома на ее берегах. Абдульмухаймин сказал своим воинам, чтобы те поторопили погонщиков, и воины поторопили. Два мула оступились, спускаясь с горы, поломали ноги, и мулов пришлось прирезать. Один осел наотрез отказался ускорять шаг, и осла насмерть забили палками. Четыре слоноверблюда озлобились, что их заставляют спешить, и затоптали троих погонщиков. Слоноверблюды успокоились сами. Тогда Абдульмухаймин понял, что был не прав. Никогда не спеши, даже если показалась цель, к которой стремился многие дни. Но он ничего не сказал своим воинам. Было бы еще большей глупостью виниться перед тем, кто тебя ниже.

В городе царило запустение. Никем не встречаемый караван прошел по безлюдным улицам. Абдульмухаймин заглядывал в дома, но никого не заставал в них. «Что здесь произошло, где же жители этого прекрасного города? — недоумевал он. — Где грязные попрошайки, клянчащие подаяние, где стражники, собирающие въездную подать, где юркие воры, норовящие стянуть, что плохо лежит?»

Караван прошел на базарную площадь, прошел уверенно, непонятно как определив, где она находится. Там и остановился. Абдульмухаймин приказал разбить палатки, что и было сделано.

Разило потом — десятки животных разгорячились на последнем отрезке пути. И еще почему-то пахло кровью и тленом.

Абдульмухаймин не стал спешиваться, направил скакуна в переулок, примыкавший к площади. Не проехав и четверти полета стрелы, он осадил коня. Навстречу валила огромная толпа.

— Я пришел с миром! — крикнул Абдульмухаймин. В ответ раздалось блеянье. Абдульмухаймин присмотрелся и едва не свалился с седла — к нему приближались десятки людей с бараньими головами.

Абдульмухаймин закричал и помчал прочь, но когда он влетел на площадь, она уже была запружена такими же оборотнями. Его стащили с коня и поволокли куда-то. Абдульмухаймин не сопротивлялся, он знал, что сделает только хуже. Когда открывал глаза — там, где должно было висеть солнце, злобно хмурилось лицо Умара.

— Мы люди-бараны, — сказал ему Арачын — предводитель людей-баранов, — а вы, бедуины, по велению моего господина станете людьми-слонами.

И Абдульмухаймину оторвали голову, а на ее место насадили голову слона...

* * *

Абдульмухаймин с криком проснулся. Отер холодный пот. Все так же светили звезды, мерно вздрагивал во сне слон.

— Попадись мне сотник Яростных Арачын, — взвизгнул Абдульмухаймин, — я его...

Это по приказу Арачына их схватили и приковали к слонам, а тех бедуинов, которым не досталось слонов, посекли саблями. Арачын — враг, такой же, как Умар.

— Зачим кричишь, а? — донеслось с соседнего слона. — Чиво спать не даешь? Совсим совисть потиряль, да? Думаишь, вси тибе можно?

Абдульмухаймин цыкнул на бывшего подчиненного — парня из африканской глубинки, говорящего на ужаснейшем диалекте, вздохнул — еще десять дней назад парень не осмелился бы так разговаривать с ним, благородным витязем пустыни. Вновь провалился в сон и проспал до самого утра. Без сновидений, как и подобает настоящему бедуину.

Глава 3,

в которой хазары выступают в поход, а их полководцу Силкер-тархану являются знамения

Стонала земля под копытами сильных коней, звенело оружие... Хазарское воинство вторглось в земли полян. Где и завязло...

Великий и непобедимый Силкер-тархан ходил взад-вперед в шатре из белого войлока, не находя себе места. Вот уже два раза по десять дней шло его войско — скрипели телеги, ревели боевые слоны, ржали кони. И за все эти дни не было ни одной битвы, тысячи входили в земли недруга, как нож входит в масло. Но бескровное продвижение вовсе не радовало Силкер-тархана, напротив, вселяло тревогу. Куда делись поляне, их скотина, их скарб, их запасы? Эти вопросы не давали покоя полководцу. Войско идет двадцать дней, а продовольствие пополнять негде. В некоторых сотнях уже, по слухам, начинают собирать съедобные коренья. Это значит, скоро воины станут роптать. И еще эти боевые слоны...

Если бы не слоны, Силкер-тархан не столь бы печалился. Проклятые твари совсем извели полководца! Они были постоянно голодны и жрали все подряд — зазевавшихся воинов с лошадьми в том числе. А Умар, этот ничтожнейший из людишек, вместо того чтобы усмирять огромных зверей и внушать им уважение к непобедимым воинам, валялся, упившись кумысом.

Чавала-бай, который должен был пойти вместе с войском, остался в Каганате. Всемогущему беку так понравились задушевные песни Чавала-бая и его соплеменников, так пришлись по сердцу веселые танцы смуглых женщин, что всемогущий бек решил: пусть Силкер-тархан отправляется в поход с одним Умаром. (И настрого приказал, чтобы слоны вернулись из похода в целости и невредимости!) А сам загулял.

«Ай-нэ-нэ-нэ-нэ-нэ», — до сих пор звучало в ушах Силкер-тархана. До сих пор перед глазами стояли соблазнительницы, танцующие незнакомый танец, от которого кровь вскипает в жилах.

«Беда, — ворчал тархан, меряя шагами юрту, — вино и кумыс нашему беку заменили разум».

На пути тысяч попадались селения, ворота их были открыты, а рядом со створками стояли мужики в волчьих шкурах и поясным поклоном приветствовали хазар. Славянин Кукша, пришедший к Величайшему, сдержал обещание — его лютичи и впрямь отомкнули запоры. Только какой в том прок? За городьбами не то что людинов, и псов-то не было. Лютичи говорили, ушли-де поляне. Силкер-тархан и сам понимал, что ушли, не забрали же их злобные духи. А вот куда ушли, про то лютичи не ведали. Опускали взоры и мычали: наше дело маленькое, нам сказали, мы открыли, а про то, чтобы дознаваться, куда народ ховается, не сказали, мы и не дознавались.

Если бы поляне просто ушли, оставив на разграбление селения, это было бы еще полбеды. Так ведь они ушли со всем скарбом, скотиной и домашней птицей. Вымели все подчистую, клока сена не оставили. А войску-то добычу подавай, и кормить его надо. А где брать провиант и серебро-злато, как не у побежденных?

Полог юрты отодвинулся, и в шатер вошел Арачын. Воин тут же опустился на колени и стал молча ожидать, когда Силкер-тархан заговорит с ним. Сотник Яростных явился без зова, что говорило о крайних обстоятельствах.

Силкер-тархан уставился на Арачына единственным глазом:

— Говори!

— Пусть руки твои, не зная устали, разят врагов, пусть сердце твое бьется до девяноста девяти лет, пусть твои жены толстеют, пусть стада твои будут неисчислимы...

Арачын мог бы до заката рассыпаться в благих пожеланиях, если бы Силкер-тархан не остановил его властным жестом:

— Пусть удача сопутствует тебе! Говори, что за весть ты принес.

— На нас напали, Непобедимый, — гневным голосом проговорил сотник.

Глаз Силкер-тархана вспыхнул — наконец-то появился враг. Враг — спасение для войска.

— Кто напал на вас?

— Тысяча Ирсубая стоит недалеко от леса, — принялся объяснять сотник, — ты знаешь, Непобедимый, как прозорлив Ирсубай, как хорошо он умеет выбирать места для стоянки...

В поход отправились всего пять тысяч воинов — для славян и этого довольно. Чтобы взять их столицу Куяб — обыкновенную деревню, — не требуется великое войско. Каждый темник отобрал из десяти тысяч одну и возглавил ее.

— Я не спрашиваю, где тысяча Ирсубая, я спрашиваю, кто на вас напал.

— Когда настала ночь и доблестные воины заснули, и только караульные зорко несли стражу...

— Кто на вас напал?! — выходя из себя, прорычал тархан. — Говори, если не хочешь лишиться языка!

Арачын побелел и затараторил:

— Мы не видели, Непобедимый, свет наших костров не мог разогнать сгустившуюся мглу. Наших воинов посекли около сотни... Ирсубай думает, что на него напали злобные духи, иначе почему наши острые сабли и меткие стрелы не поразили ни одного? Только одного старика дряхлого поймали. Ирсубай думает, что старик этот шаман, и его следует предать мучительной смерти.

Силкер-тархан вновь принялся ходить по шатру.

— Убирайся, — наконец приказал полководец, — и передай Ирсубаю, что я недоволен! И еще скажи, что, если с головы старика упадет хоть один волос, Ирсубай тяжко пожалеет, что родился на свет.

Когда Арачын скрылся за пологом, Силкер-тархан тяжело опустился на белый войлок и наполнил пиалу кумысом. Погруженный в тяжкие думы, долго он сидел недвижим, прислушиваясь к шепоту ветра.

* * *

Доказал Жердь, кто голова в Партизанке, а кто язык бескостный, делом доказал. Пока Угрим разговоры разговаривал, Жердь собрал дружков-ватажников, да и двинул на хазар лесными тропами. Ушел из веси тайно, не испросив дозволения. Угрим, небось, всех собак на него спустил, небось, и отца и матерь недобрым словцом помянул. Пущай... Жердю бояться нечего — победителей не судят. А таких, как он, и подавно — своей крови ватажники не пролили, лишь во вражьей изгваздались! Впрочем, все же одного бойца недосчитались — Булыгу. Ну, да не велика потеря — старик дряхлый. И взял-то его Жердь лишь из уважения к сединам. Хотел дед помереть в сече, вот и помер. Стало быть, и не потеря вовсе.

Недаром ватажники чернили золой белые рубахи и лица да обувались в заячьи поршни. Подобрались невидимо-неслышно, порезали сонных хазар, да и в лес, к схронам, загодя заготовленным. Отсиделись пару денечков и в Партизанку двинули. Ушла ватага Жердева из-под самого хазарского носа, ворог только зубами клацнул.

Радовался Жердь, хвалился. И перед ватажниками, и перед другими, кто не был с ним, а сидел в Партизанке. После вылазки сильно авторитет его вырос. Людины к нему за советом шли, и за судом, и так, бражки попить. Угрим волком смотрел, а сделать ничего не мог. Потому — поляне доблесть и удачу ценят. А того и другого у Жердя было в избытке. Доказал он! Угрим же как был ковалем, так и остался. Не верховодить ему над ратью. Жердь верховодить будет, так боги рассудили.

* * *

С колодкой на шее Булыга валялся меж телег на хозяйственном дворе. Веревка больно врезалась в запястья, и старик жалобно скулил, но до него никому не было дела. Кто-то грыз баранью кость, кто-то вострил саблю, кто-то выл заунывную хазарскую песнь, кто-то бранился степным матом, кто-то чистил лошадь, кто-то справлял нужду, а несколько воинов прикладывались к фляге, найденной за пазухой у Булыги, передавали ее друг другу и нахваливали напиток... И так они радовались дармовому пойлу, что остальные тоже к ним присоединились — справные хазарские вой должны делиться со товарищами, особливо тем делиться, что досталось на халяву.

Воинский стан жил своей жизнью, и в этой жизни места для Булыги не было. Зато вполне могло найтись для Азея... И Азей появился, будто бабочка из куколки.

Действие снадобья, коим каждое утро натирался Булыга, закончилось, и лицо старика претерпело сильные изменения. Сперва двинулась в исходное положение челюсть, за ней нависший над всем остальным тяжелый лоб сел на положенное место, свернутый набок нос пополз в природой предусмотренное место, брови, сложенные крыльями подстреленной птицы, распрямились, и, наконец, губы, расплющенные в две коровьи лепешки, обрели естественные очертания. Изменение внешности сопровождалось душераздирающим скрежетом костей и стонами.

Хазары забеспокоились.

— Ой-йо, Хаан, не иначе демон смерти вселился в раба!

— Ты что, Астай? Разве не знаешь, что нельзя упоминать демона смерти, ты навлечешь беду на всех нас!

— Тебе следует сломать хребет, Астай. Упомянуть демона смерти, мыслимое ли дело?

— Теперь не будет нам удачи, Астай. Ой-йе, что же ты наделал, зачем сказал «демон смерти»?

Булыга извивался, хрипел, выбрасывал пену изо рта, как загнанная лошадь.

— Может, отрезать ему голову, что скажешь, Хаан?

— Скажу, чтобы ты молчал, Астай. Твой поганый язык доведет до беды.

— Ты, Астай, верно, хочешь, чтобы Силкер-тархан свернул нам всем шеи. Разве тебе не известно, что старика на закате надлежит доставить в прекрасную белую юрту великого тархана?

Мало-помалу корчи отпустили Булыгу, и пред хазарскими взорами предстал вполне обыкновенный старикашка, каким несть числа на белом свете. Ничем не примечательный, с жиденькой бороденкой, со страхом в глазах.

— Ой-йо, Хаан, демон смерти утащил раба и дал нам другого.

— Теперь ты, Сайыт, упомянул того, чье имя под запретом! Ты глупый баран, Сайыт!

— Ой-йо, Силкер-тархан не простит нам пропажу раба.

Хаан взглянул на Астая и... от неожиданности закричал — вместо старого знакомца перед ним кривил гнусную физиономию НЕКТО. Этот НЕКТО ничем не напоминал красавца Астая — ни горбатой спиной, ни скособоченным носом, ни глазами, вылезающими из орбит, ни трясущимися руками, ни слюнкой, сбегающей с нижней выпяченной губы.

— Раба не простят нам пропажу, — заплетающимся языком подтвердил Астай, — тархан Силкер больно злой, как собака, ар-р-р-р...

Хаан хотел окоротить наглеца, чтобы не смел сравнивать великого полководца с низким четвероногим, но вместо гневной речи выдал:

— Не-е-е, Астай говорит плохо, очень не злой тархан Силкер, много хорошего делать...

«Астай виноват, — думал Хаан, пытаясь обуздать свой язык, — зачем демона помянул...»

— Твой лицо сильно некрасивый, — прохрипел в самое ухо тот, кто раньше был Сайытом, — ой-йо, лицо-лошадь. Твой ног зачем коленком вперед?

— Твой язык пусть за себя говорит, за меня не говорит, да? Сам некрасивый ты, — ответил Хаан, не понимая, почему коверкает могучий и прекрасный хазарский язык, — слюнь твой течет сильно, рук твой, ой-йо, как лап курицын. Зачем на карачках твой туша стоит?

Те, кто прикладывался к Булыгиной фляге, а таковых в общей сложности набрался весь десяток Хаана, выглядели неважно. Булыга, он же Азей, злорадно хихикал и мысленно потирал руки. Зелье следовало втирать, втирать, а не заглатывать. Что с того, что запах у него приятственный и вкус как у меда. Кому и ослиная моча — мед, зависит от вкуса и привычки. Коли морду отварчиком натрешь, то ее судорогой сперва подернет, а потом так перекорежит, что мама не узнает. Если же в нутро отвар залить, тут не только морду перекосит, тут все на свете вверх тормашками встанет. И язык у того, кто отхлебнет зелья, тож так изогнется, что и не враз поймешь, о чем речь идет.

С плохо скрываемой радостью Азей наблюдал за своими пленителями и не заметил, как свечерело.

— Твоя сильно забыла, тархан Силкер звать хотел.

— Ой-йо, раб к Силкер вести.

— Моя вести, твоя вести, ой-йо, Силкер-тархан, грозный тархан...

Те хазары, кто стоял на ногах, скривив шеи и пуская слюни, окружили Азея плотным кольцом. Те, что на четвереньках, встали вторым рядом, дергая головой и рыгая. Пинком старика заставили подняться, Хаан трясущимися руками принялся разматывать аркан.

— Раб в колодка, — проблеял кто-то из воинов, — аркан зачем нужен?

Хаан так вылупился на вопрошавшего, что Азею подумалось: вот-вот глаза вывалятся.

— Утащить прежний раб, — затрясся Хаан, — этот не утащить.

— Твой мудрость велик.

Аркан захлестнулся под самым подбородком, который почти лежал на колодке, Хаан потянул, и Азей поплелся вслед за хазарином.

Хромые, кособокие, горбатые, в дурно пахнущих портах, хазарские вой пошли, поползли, побежали на четвереньках за десятником Хааном. Силкер-тархан велел десятке Хаана не спускать глаз с раба, и вой не спускали. Десять пар выпученных глаз сверлили Азея...

* * *

Силкер-тархан не боялся смерти, Силкер-тархан боялся позора. Смерть — пустяк. Сабля чирк — и нет тебя. А позор, он на века... Разве мог думать одноглазый полководец, что однажды позор сам явится в его юрту и будет одет как хазарский десятник... Его, Силкер-тархана, десятник! Видно, под злосчастной звездой родился тархан, раз увидел такое.

— Твоя, тархан Силкер, раба пришел. — Позор осмелился раскрыть рот, позор брызгал слюной и рыгал, позор вонял, как не воняет козел после долгой зимы, позор чесался, как шелудивый пес, и таращил глаза, как жаба, позор с треском портил воздух, позор икал, позор вытирал рукавом кольчуги сопли, позор натужно зевал, позор дергал шеей... Ой-йо, за что Всемогущий Тенгри дозволил увидеть такое? Или Всемогущий Тенгри дает знак? Как истолковать его?

Таких, как Хаан, толпилось еще девять у прекрасной белой юрты, тархан видел, тархан осторожно отодвинул полог и выглянул наружу. Куда катится Каганат, если его лучшие воины превращаются в ТАКОЕ?

Единственно верное решение пришло внезапно, как всегда приходит единственно верное решение. Гнев Силкер-тархана сотряс войлочные стены великолепной белой юрты.

— Убейте их всех, — крикнул он своим Яростным, — это не воины, это позор!

Сразу же на душе полегчало. Все правильно. Если Хаан дожил до такого унижения, значит, ему пора к предкам. Два телохранителя, стоявшие у входа, бросились к Хаану и утащили его. Снаружи донеслись крики, много криков. Тархан усмехнулся — у него отлегло от сердца. Так будет с каждым, кто осмелится потерять человечье обличье, кто пьянством и разгулом доведет себя до того же, до чего себя довел Хаан. Тархан решил!

Но почему Хаан превратился в скотину, когда доблестное хазарское войско вторглось в земли врага? Он мог бы потерять человеческий облик до или после. Догадка обожгла Силкер-тархана, и от нее лоб одноглазого полководца покрылся испариной. Не нужна хазарам эта дикая сторона с ее лесами и полями, топями и неудобями, не нужна, и все тут. Здесь под каждой корягой или нечисть сидит, или гадюка, или яма ловчая выкопана, или, на худой конец, куча навалена. А комарье... Разве может быть такое комарье? Все войско чешется! А дожди... Как развезет — войско в грязище утопает... Возвращаться надо, вот какая догадка посетила тархана. Возвращаться, пока возможно, пока кости целы! Это враги Каганата нашептали Обадии идти на Полянщину. Что для полянина хорошо, хазарину — смерть!

Силкер-тархан осушил пиалу кумыса, по очереди сложил в кулак пальцы сперва на правой руке, потом на левой, и еще раз так, и еще — досчитал до девяноста девяти. Невозможно, никак невозможно. За такую самодеятельность Величайший с живого кожу снимет.

Взгляд Силкер-тархана упал на ничтожного старикашку, распростертого на полу юрты, и надежда вернулась к полководцу, а с ней — уверенность. Полководец поманил толмача, который достался ему от бывшего куябского князя Истомы. Ловкач подполз к полководцу и с собачьей преданностью уставился в глаза.

— Пусть этот старец расскажет все, что знает, иначе я прикажу вытянуть из него жилы.

Ловкач перевел, и старик что-то затараторил.

— Он говорит, что сдался твоим добрым воинам по своей воле.

— Спроси, почему он это сделал.

— Он говорит, господин, что служит Отцу Горечи, что он не славянин, а лютич, и пришел к тебе, чтобы раскрыть козни сиволапых.

Тархан задумался:

— Опять лютич... Может, хоть от этого будет толк.

Когда старик закончил свой рассказ, сердце тархана возрадовалось. Он велел позвать Кукшу, и тот подтвердил, что старик и впрямь его человек. Значит, Азей сказал правду. Что ж, скоро хазарские клинки умоются вражеской кровью. И это хорошо!

* * *

Пьянь подзаборная, ишак безмозглый — муженек ее и не думал вести себя как человек. Выскочила за чурку, дура, теперь мучайся! Светка готова была задушить Умара собственными руками, вернее, одной рукой, потому что другой с удовольствием прикончила бы Вишвамитру. Это ж надо, алкаша к пойлу приставить! Умнее ничего придумать не мог, старый хрыч. А чего ему? Знай себе сидит целыми днями, раскачивается да «ом-м-м-м» тянет. А Умар-то не просыхает... И видения ему все — то шайтан, то бабы в исподнем, то джинн, то слон в яблоках... Убила бы гада.

Светка бродила по шумному итильскому базару, приценивалась, торговалась. Покупала снедь, чтобы кормить непутевого муженька. Вдруг ее кто-то крепко схватил за локоть. Светка резко обернулась. Перед ней стоял не кто иной, как Николай Петрович Кукшин — ее кошмар двадцатого века.

— Не ори, — под ребра кольнуло острие кинжала. Светка испуганно закивала, и Кукша потащил ее прочь с базара.

— Не ждала, девочка, что свидимся? Вишь, как оно бывает. — Кукша толкнул ее, и Светка налетела спиной на стену дома.

— Ты же...

Вокруг сновали люди, но никому не было дела до чужестранца и какой-то девки.

— Подвела ты нас тогда под монастырь, сука, все братство в Буграх[42] повязали, — надвинулся Кукша. — Давно я за тобой приглядываю.

— Что, убьешь?

Кукша неприятно засмеялся:

— Сперва хотел, едва удержался... Уж больно насолила ты мне. А потом решил, помнишь, как в мультике про Маугли — мы с тобой одной крови, ты и я. Ты такая же, девочка, только дай развернуться — понатворишь делов. Да и понатворила уже. Я тут мозгами пораскинул: ты Умара надоумила в халифы податься, ты, больше некому. Ты ж исторична. Рассчитала все, легенду исторически грамотную придумала. А он, вишь какое дело, слонов на Русь, пардон, на Полянщину привел. Ты хоть понимаешь, что такое слон в восьмом веке, да на Полянщине? Это же оружие массового уничтожения!

— Зачем пришел?

— Правильный вопрос, девочка, своевременный. Затем пришел, что Умар твой, муженек ненаглядный, своими слонами мне поперек горла встал. А тот, кто мне поперек горла, долго не живет, сама знаешь. Вишь, беда-то какая, обласкал Величайший Умара, сказал, что его вместо меня, вместо достойнейшего, каганом славянским сделает. Хоть и маешься ты с басурманином своим, а думаю, прикипела. Так уж баба устроена: чем плоше мужик, тем дороже. Вот и сделай, как велю. Тогда Умар жив останется.

Светка знала, что за тип Кукша — ему человека зарезать, что муху раздавить.

— Что делать надо?

— Это другое дело. На вот. — Он протянул Светке кожаный мешочек с порошком. — Подмешаешь в кумыс, который Умар слонам дает.

— Что это?

Кукша опять засмеялся:

— Или слоны подохнут, или Умар. Выбирать тебе. Светка брезгливо взяла мешочек, спрятала за отворотом халата.

— Я подсыплю в кумыс, ты ведь этого хочешь. — Кукша кивнул. — Но если с Умаром что-нибудь случится...

— Ой боюсь, боюсь, — замахал руками Кукша. — Да ничего с дураком твоим не случится. Кому он нужен без слонов-то?

Светка отпихнула Кукшу и пошла прочь.

— На рассвете! — крикнул он ей вслед.

* * *

Кукша не собирался убивать слонов. Любитель дешевых трюков, он задумал другое. Твари должны взбеситься и, потоптав десяток-другой хазар, пасть смертью храбрых под ударами обозленных воев. Авторитет Умара после такого слоновьего поведения сильно пошатнется. Силкер-тархан и через него сам величайший поймут, кто есть кто. Слонов привести — ума много не надо, а вот заставить их служить как следует... А раз Умар не заставил, какой же из него славянский каган, он и славян не удержит. Тогда все поймут, что только он, Кукша, держит свое слово. Сказал, ворота откроют — ворота открыли. Сказал, беспрепятственно хазары пройдут по Полянщине — так и вышло. Кукшу наградят, а Умара, пустобреха такого, предадут мучительной смерти.

Ради высокой идеи Кукша не пожалел таблеток LSD, прихваченных в двадцатом веке. Растолок их и вручил порошок Светке. Слоны от этого зелья должны совершенно спятить...

* * *

Умар не мог больше держаться. Этот запах! Ах, как пахнет кумыс на рассвете, как благоухает, как веселит душу. Разве глупые ушастые твари заслуживают напитка богов? Он напоил двух слонов и приложился сам. И плевать на Абаль, пусть орет, что не мужик. Еще какой мужик! Захотел — выпил. Захотел — не выпил.

Обычно после того, как Умар выпивал кумыса, к нему являлись духи, люди, облака, юрты, коряги, лошади, овцы, верблюды... Гости являлись по одному и группами. Вели ученые богословские беседы, дрались между собой. Иногда он слышал голоса. Иногда видел себя со стороны. Порой видел землю с высоты птичьего полета.

Но сегодня с ним происходило что-то действительно странное. Умар взглянул на слона и тут же понял, что превратился в слона. Нет — всегда был слоном. И папа был слоном, и мама слоном, в смысле слонихой...

Умар затрубил, радуясь открытию, и пошевелил ушами, отгоняя докучливых слепней.

А над слоновьим загоном тянулся журавлиный клин, и два слона, задрав головы, неотрывно смотрели на больших белых птиц...

* * *

Одна радость осталась у Абдульмухаймина, бывшего начальника стражей каравана, — сладкий утренний сон. Без тревог и сновидений. Но, похоже, и последнего лишили Абдульмухаймина злобные духи пустыни. Хотя откуда им взяться, духам пустыни, на Полянщине?!

— Ситой, ситой, — заорал с соседнего слона парень из африканской глубинки, — совсим ишак умом стал? Совсим умом дурак?

Абдульмухаймин проснулся и сразу понял, в чем дело.

Слон парня потерял разум, проломил жерди загона и попер по направлению к лесу. И все ему было нипочем: затаптывал юрты, воинов, лошадей и наложниц, что принадлежали хазарским воинам. По мере продвижения животного к заветной цели все чаще звучали истошные вопли и проклятия.

Слон Абдульмухаймина тоже вскоре потерял разум и бросился в лес, но перед этим с ловкостью обезьяны на него забрался Умар и принялся трубить, как трубят слоны.

— Стой, верблюжья моча, — орал бедуин.

Но злобные духи пустыни, перебравшиеся на Полянщину, видно, сводили с бывшим начальником стражей счеты.

Вскоре Абдульмухаймин с Умаром оказались в лесу...

* * *

Хазарин без коня, если он без коня долго, — птица со сломанным крылом. Силкер-тархан знал это. Хазарин без коня, если он без коня долго, — лук со спущенной тетивой. Силкер-тархан знал это. Хазарин без коня, если он без коня долго, — ветер, залетевший в пещеру. Силкер-тархан знал это.

Но знал он и то, что конница по лесу не пройдет, а поляне скрывались как раз в лесах! Тропы, про которые поведал Азей, — для пеших, не для конных, старик сказал, что тропы вьются через буреломы и дрегвы, какая уж тут конница... Азей взялся провести хазар к партизанскому стану. Азей поклялся страшной клятвой выполнить обещание. И Силкер-тархан поверил в его верность. Силкер-тархан видел человека насквозь своим единственным глазом. Силкер-тархан понял, что Азей не лжет. Но хазарину скучно без коня, душа тоскует.

Воины возропщут, когда узнают, что им уготовил их полководец. Что за дикая страна, что за дикое время?

Скрепя сердце Силкер-тархан призвал в прекрасную белую юрту Ирсубая.

— Велю тебе следовать с твоими доблестными воинами за моим человеком, — сказал Силкер-тархан.

И Ирсубай, прижав руку к сердцу, ответил:

— Твой приказ священен, непобедимый.

— Твои воины пойдут пешими, — сказал Силкер-тархан, сверля глазом Ирсубая, выискивая признаки неповиновения.

Но Ирсубай, прижав руку к сердцу, вновь ответил:

— Твой приказ священен, непобедимый.

— Ты возьмешь то, что сокрыто в листве, — селение полян, в котором эти глупцы надеются укрыться от моего гнева. — Силкер-тархан махнул рукой, чтобы Ирсубай удалился.

Темник попятился и скрылся за пологом юрты. И когда полог перестал колыхаться, Силкер-тархан позвал Арачына — верного сотника Яростных.

— Если он предаст меня, убей, — сказал тархан.

— Твой приказ священен, — ответил сотник.

* * *

Молодки, среди которых затесалась Купавка, закатав подолы до самых ягодиц, полоскали белье в неглубокой лесной речушке. Недалече прохаживался Бык, приставленный к бабьей стайке в качестве охранника, и пялился на задранные к Хорсу-солнышку белые сдобные зады, пускал слюни, вздыхал, краснел и, то и дело отмахиваясь дубиной от назойливых комаров, застенчиво просил:

— Давай, Белослава, а...

— Ну, давай, Добромила...

— А, Златоцвета, давай, чего тебе...

— А може, все разом, а, давай...

Девки смеялись и плескали в Быка водой, тот обиженно фыркал.

— Ох, стервозы, — ругалась Купавка, — совсем затыркали хлопца, совести в вас нет — хворобного обижать. Он же до сих пор ниче, окромя свово «вдарить», и не говорил, а тут впервой на бабу взор оборотил, пожалели бы...

— Вот ты и пожалей, — смеялись девки, — не впервой, небось, жалеть-то.

— Нельзя мне, — вздыхала Купавка, — теперя я мужняя жена.

— Ишь ты, за хазарчика свово как — прям стеной стоит.

— А и пусть, нам спокойнее. Она ж всех мужиков перепортила...

Когда Купавка выпустила Аппаха из Партизанки, думала, порешат ее мужики. Только вышло иначе. Жердь, брательник ее, обернул все так, что сухой из воды вышла. Сказал Угриму, что ежели тот супротив сестрицы чего удумает, уйдет Жердь со своей ватагой из Партизанки. Поразмыслил У грим, да и поклялся не держать камня за пазухой.

Купавка выжала новехонькую поневу, вышла на бережок и положила вещицу на травку.

— Ты бы, малой, к кустам отошел, — сочувственно сказала она Быку, — там бы себя и облегчил, вона, как твово оковалка расчекрыжило.

Бык удивленно смотрел то на нее, то на собственные порты, из которых наружу рвалась то ли змея, то ли кол, то ли вдруг выросший рог.

— Вот за него, милок, как за вымя коровье... Дитятя наконец сообразил, о чем речь, и отчаянно затряс башкой:

— Не-е-е, маманя говорила, нечисть явится.

— Ох, милок, да кабы она являлась, лешаки так бы по весям и шастали, особливо по Буевищу... — Вспомнив о сморчках-мужиках, Купавка вновь вздохнула. Вот ее хазарчик, это да... Где-то он теперь?

— Можно?! — удивился Бык.

— Да ступай уж, вона, всех девок распугал. Девки и правда с тревогой посматривали на недоросля, иные зарделись.

— Ы-ы-ы, — радостно сказал Бык и рысью поскакал к кустам.

* * *

Два слона, не разбирая дороги, неслись по лесу. Слоны не разбирали дороги потому, что были они не слонами, а большими белыми птицами, и вместо ног у них выросли крылья. Шли они по лесу на крейсерской скорости, растаптывая в труху пни и сворачивая деревья, а мнилось им, будто парят под облаками, а внизу колышутся зеленые волны. Вдалеке посреди моря листвы раскинулось селение. Много весен назад слоны-птицы тоже видели селение. Оно стояло посреди джунглей и изобиловало дворцами и храмами. Гордые люди в белоснежных одеждах и тюрбанах жили в нем. Слоны-птицы летели туда, неслись, бежали... Слоны-птицы клекотали на все небо, возвещая о своем появлении, чтобы им приготовили царское угощение и драгоценные попоны на ночь.

— Будь проклят, Умар, сын собаки, — стенал Абдульмухаймин, подпрыгивая на спине слона, — пусть белый червь выест твои бесстыжие глаза.

Парень из африканской глубинки сыпал проклятиями и ругал родную маму последними словами за то, что его родила.

Лишь один Умар был вполне доволен жизнью. Он стоял на четвереньках в башенке рядом с Абдульмухаймином и трубил, трубил, как не трубил никогда никто из людей. Потому что он не человек, а слон. Большой белый слон. Такой же прекрасный, как прекрасная белая юрта Силкер-тархана.

* * *

Мамка правду говорила: нечисть только и ждет, пока хлопец начнет рукоблудствовать. Бык нисколько не удивился, когда прямо на него выломились из чащобы две неведомые твари. И вместо носа у них болталось то, что не должно, и такого размера... Не удивился, но испугался. Поддергивая порты, дитятя бросился наутек.

— Нечисть лезет, — орал он на всю округу, — нечисть, нечисть, нечисть!.. Вот тебе и можно... Купавка, дура!

От пережитого ума в Быке заметно прибавилось, будто прорвало давно подтачиваемую водой бобровью запруду.

Молодицы сперва только посмеялись над парубком, страсть-де в голову ударила. Но когда из кустов показались гороподобные твари с ушами, как паруса драккара, бабы, побросав бельишко, с воплями побежали в Партизанку.

— Затворяй, — крикнула Купавка стражнику у ворот, когда последняя из беглянок влетела в селение.

— Чего это? — зевнул стражник.

— Оборотни, — коротко ответила баба.

Вскоре над городьбой возникли защитники и принялись защищать селение...

* * *

Когда гордых белых птиц осыпают камнями и стрелами, когда гордых птиц обливают кипятком, когда гордых птиц ругают позорными словами — гордые птицы улетают. А их — гордых белых птиц — осыпали, на них лили и их ругали. Что же им было делать? Слоны обиженно затрубили и помчали прочь. Не тот город, неправильный, злой. Ну и пусть. Пусть эти дикие люди не видят, как прекрасны гордые белые птицы, пусть... Зачтется обидчикам на том свете, не достигнут они нирваны в тысяче тысяч будущих жизней. Будда все видит!

— Памажите, — орал парень из африканской глубинки, — ви чито, не люди?

Но со стены летели стрелы и камни, и никто помогать не собирался. Да и не понимали поляне парня из африканской глубинки.

Когда слон Абдульмухаймина проносился возле раскоряченного дуба, здоровенная ветка залезла в башенку, зацепилась за Умара и бросила его на землю. Купец ударился головой о корневище и затих.

* * *

Воины Ирсубая, вторые сутки бредущие по дремучему лесу, воины, лишенные своей лучшей половины — коня, воины злые, недовольные начальством, не знали того, как повезло им. Как повезло, что они слышат щебетание птиц, шум ветра в высокой листве, тихий шепот трав, ложащихся под ноги... Спокойствие и умиротворение окружало латников, в то время как в хазарском лагере, откуда они ушли, творился сущий бедлам.

Три слона носились по загону, и погонщики-бедуины, прикованные к башенкам на спинах животных, ничего не могли поделать. Погонщики кричали, били слонов по ушам длинными палками, но животные словно взбесились. Они гонялись друг за другом, сшибались крепкими лбами, спаривались, валялись в грязи и гадили, гадили, гадили... Животные вели себя точно так же, как в Персии, и точно так же пользовались полнейшей безнаказанностью, ведь бек велел, чтобы слоны вернулись в целости и сохранности. Слоны прекрасно знали, что они животные ценные и в воинском деле полезные, а потому не боялись сурового наказания.

Слоны подчинялись лишь Умару, а Умара и след простыл. Где был этот проклятый Умар, никто не имел ни малейшего понятия. Был да сплыл. Не получив утреннего кумыса, слоны сперва удивленно бродили по загону, ожидая, что вот-вот появится господин и призовет их к порядку, но господин не появлялся... И его отсутствие привело к полной анархии.

Чавала-бай, конечно же, мог бы обуздать бестий, но гуру остался в Каганате.

Когда стало ясно, что слоны подобру не уймутся, Силкер-тархан призвал Кукшу.

— Мы находимся на земле полян, — покачивая головой, неторопливо проговорил тархан, — а ты должен стать их владетелем. — Тархан нехорошо усмехнулся. — Дабы выказать тебе мое расположение, еще не завоевав полянскую твердыню Куяб, я дарую тебе место, на котором разбит наш лагерь, остальное получишь после победы.

Кукша принялся благодарить.

— Владетелю подвластно все, что происходит в его владениях. Слоны доставляют мне много хлопот, но они на твоей земле, и, значит, ты можешь их усмирить. Сделай это, и милости мои будут неисчислимы.

Силкер-тархан вручил Кукше серебряную табличку с выбитым на ней соколом и приказал не медлить.

— Предъяви сокола любому из моих воинов, и воин сделает, что прикажешь, как будто ему приказал сам Силкер-тархан. Но помни, кому многое дано, с того многое спросится...

«Пуганные уже», — подумал Кукша и с почтительным поклоном вышел из прекрасной белой юрты.

* * *

Партизанка бурлила. Слыханное ли дело, чтоб средь бела дня на городьбу нечисть бросалась? В том, что под стены подкатила нечистая сила, некоторые не верили. Говорили, в Куябе такая ж животина содержится. Однако в Куябе и бывал-то отнюдь не каждый из партизанских жителей, а уж после того, как в полянской твердыне поселился слон, и вовсе единицы. Большинство решило: нечисть. Меньшинство, не желая быть битым, согласилось.

Нечисть привалила не одна, а с приспешниками — страхолюдными мужиками, сидящими в башнях! Мужиков, прокопченных не иначе как в самом Пекле, людины сочли особенно дурным знаком — о таком даже пращуры не слыхивали, чтобы на спине оборотня человек сидел. Сие — предзнаменование навроде хвостатой звезды, а может, и хуже!

Неспроста нелюди из леса повылазили, ох, неспроста. Видать, прогневали чем-то поселяне лесного Хозяина, вот он зло и вымещает. А чем прогневали — то партизанским было невдомек. И можно ли умилостивить его — тем паче.

Долго гудели людины в родовой избе, гадая, в чем причина бедствия, долго допытывались у девок, утекших со злополучной речушки, не случалось ли чего странного до того, как оборотни появились. И допытались — Бык всему виной! Там же дубравка, все знают — Хозяин дубки любит! А куст, в котором Бык... и выговорить-то срамно, — к дубравке примыкает. Видать, Хозяин заприметил, что кусты колышутся, и решил изведать, кто это копошится на границе его владений. Обернулся стрекозой или мухой да порхнул к кустам. А там Бык это самое... Понятно, Хозяин оскорбился и на Партизанку нечисть наслал. А как же, любой бы оскорбился, если бы на его пороге да такое учинили...

— Уходить надо, — отрезали мужики, и сколько ни возражал Угрим, сколько ни убеждал, что никакие не оборотни к стенам Партизанки пришли, мир настоял на своем.

И людины ушли в Куяб.

А про Быка решили, что кровью на бранном поле позор смоет.

* * *

Воинский стан отодвинулся от загона почти на стрелище — от греха подальше. Лишь пятеро часовых, опасливо поглядывая на «изолятор», прохаживались вдоль вала. Заметив Кукшу, двое преградили ему дорогу, пришлось показывать серебряную табличку. Едва завидев сокола, часовые почтительно отступили.

— Я тот, кто установит порядок, — сказал Кукша. За время, проведенное с хазарами, он научился вполне сносно говорить на тюркском.

— Тот, кто пришел по велению Непобедимого, может следовать, куда пожелает.

Кукша высокомерно улыбнулся и вскарабкался на вал. В загон он входить не торопился.

Поле гектара в два-три предстало пред его взором. Впрочем, поле — это то, на чем хоть что-то растет. На этом же не было ни травины. Поднимая клубы пыли, по утрамбованной земле носились слоны. Они то выстраивались клином, то растягивались в цепь. Заправлял забавой матерый слонище со сломанным правым бивнем, выбитым левым глазом и хоботом, укороченным не иначе как ударом меча. На спине вожака раскачивалась хлипкого вида башенка, из которой время от времени слышались отчаянные вопли и стенания. Едва погонщик подавал голос, слон тормозил и с размаху заваливался набок, ерзал по земле, дрыгая ногами. После того как вожак поднимался, воплей довольно долго слышно не было. Потом все повторялось.

Едва взглянув на разгулявшихся гигантов, Кукша понял, что попал. Попал по полной программе, так же как тогда, в двадцатом веке в Буграх, а то и похлеще. О том, чтобы усмирить слонов, не могло быть и речи. Не то что усмирить, тут в загон-то не войдешь.

Вал отделялся от изрядно потрепанной городьбы широким рвом. Вот если бы ров вдруг исчез или, скажем, стражи забыли поднять мост... Кукша ухватился за идею. В этом случае слоны вырвутся на волю и либо будут наконец умерщвлены, либо скроются на необозримых Полянских просторах. В любом случае, дело можно будет вывернуть так, будто Кукша был уже готов с помощью тайных заговоров и заклинаний утихомирить бестий, но идиоты-охранники все испортили. Дело за малым — перекинуть мост и указать слонам дорожку, да еще «идиотов-охранников» заблаговременно отправить на тот свет, чтобы лишнего не сболтнули...

* * *

Арачын дал знак, и десяток разведчиков, неслышно скользя по лесным мхам, растворился в березоле. За ним всего лишь в стрелище раскинулось селение, в котором скрывались враги. Кровь стучала в виски Арачына, рука сама впивалась в рукоять сабли. Отборная тысяча Ирсубая вот-вот обрушится на убежище полян. Проломит ворота, ворвется за городьбу и зальет селение кровью... Скорей бы! Но мудрый берет терпением, а глупый — напором. И Арачын ждал. Еще неизвестно, с чем вернутся разведчики.

Отборная тысяча Ирсубая застыла, сдерживая мощь и ярость.

Разведчики вернулись уже к полудню, и не одни, а с едва живым Умаром.

— Мы нашли только его, — потупил взор начальник разведчиков Ахыс, — в селении никого нет. Там все брошено, господин! Мы обыскали округу, но поляне исчезли, они ушли, господин.

Арачын с трудом сдерживал гнев. Этот Ахыс — глупый баран, а не воин. Только глупый баран позволит погибнуть боевому коню от бескормицы, потому что баран думает только о себе. Только глупый баран не способен выполнить простого поручения, которое дал ему начальник. Наверняка Ахыс даже не выяснил, куда ведут следы! О, если это так, многие беды посыплются на его голову...

— Ты, конечно, узнал, как давно и куда ушли наши враги? — процедил Арачын.

— В Куяб, господин, мы нашли их следы, господин, — затараторил Ахыс, — они ведут к тракту. Они ушли два дня назад, господин. В следах много воды, а дождь шел только позавчера ночью.

После короткого привала хазарское войско повернуло обратно.

* * *

Из своей прошлой-будущей жизни Кукша крепко усвоил одну простую истину: человек с бумажкой — Человек с большой буквы. Иная бумажка и двери откроет, и запоры снимет. А уж серебряная табличка, на которой изображен сокол...

Это же генеральная доверенность. Делай, что хочешь, и все по закону.

«Дурной старикан, его ж вокруг пальца обвести — нечего делать. Пожил бы, как я, в девяностых, — размышлял Кукша, спускаясь с вала и изо всех сил стараясь не оступиться, — враз бы голова на место встала, небось, понял бы, что к чему, не разбрасывался бы табличками».

— Вот что, — сказал он охранникам тоном, не терпящим возражений, — опустите мост и выведите слонов из загона. — Хазары хлопали глазами и недоуменно смотрели то на Кукшу, то на табличку, которую тот держал перед собой, как икону. — Чего вылупились? Непобедимый велел привести к его прекрасной белой юрте слонов. Непобедимый сказал, что шаманы разожгли священные костры, шаманы окурят слонов священным дымом и они станут послушными, как ягнята.

— Как же мы выведем слонов, разве ты не видел, что они выделывают?!

— Ты считаешь себя умнее Силкер-тархана?! Мне вернуться ни с чем и сказать, что воин ослушался Непобедимого?!

— Господин, — поклонился начальник воинов, — мы выполним то, что ты приказываешь, но скажи, как нам это сделать?

— Почему ты спрашиваешь?! Разве у вас нет аркана? Заарканьте вожака, остальные слоны проследуют за ним. — Кукша ободряюще похлопал воина по плечу. — Твой тархан думает о тебе, воин. Поверь, с тобой ничего не случится. Слон только с виду страшный, а как почует петлю на шее, становится кротким.

— Приказ Непобедимого — закон для любого из его воинов.

И воины опустили мост и вошли в загон. И там погибли под ногами взбесившихся слонов.

* * *

Танковый корпус, ворвавшийся на птицеводческую ферму, буря в пустыне, смерч над многолюдным городом, асфальтоукладчик на детской площадке — вот что такое три взбесившихся слона в боевом стане. Сколько юрт было втоптано в землю, сколько доблестных воев превратилось в лепешку... Ай-валяй, как жесток мир, как беззащитны люди.

Силкер-тархан пил кумыс, Силкер-тархан оплакивал былое могущество своего войска. Где они — бесстрашные багатуры, одним своим видом заставляющие трепетать? Разве замызганные грязью истошно орущие идиоты — это его багатуры? Где расторопные рабы, готовые выполнить любой приказ? Разве думающие только о собственной шкуре оборванцы — это расторопные рабы? Где повозки, способные перевозить военную добычу? Разве щепки, валяющиеся повсюду, — это его повозки?

— Я должен возблагодарить Всемогущего Тенгри за то, что вернул Умара и тот успокоил слонов, — Силкер-тархан осушал одну пиалу за другой, — отчего же в сердце моем нет благодарности?

Едва живой в чудом уцелевшую прекрасную белую юрту ввалился Арачын. Сотник застыл, ожидая, когда тархан заговорит первым.

— Зачем ты пришел? — выпучил налитый кровью глаз тархан.

— Господин, — поклонился сотник, — я пришел сказать тебе правду.

— Говори!

— Воины ропщут, воины не слушают своих начальников. Воины думают, что злые духи степи вселились в слонов, воины думают, что злые духи степи предостерегают от похода на славян.

— Зачем ты пришел?

— Господин, — упал на колени Арачын, — объедини свои войска в едином порыве. Нельзя медлить, господин. День-два — и твои воины направят оружие на своих начальников. Еще немного — и войско превратится в стадо баранов! Отдай приказ взять Куяб, и ты спасешь войско. Едва увидев врага, твои воины оставят страх и распри. Они сотрут с лица земли Полянский город, переметные сумы воинов наполнятся богатой добычей, а за скакунами будут идти на длинной веревке белолицые рабыни.

«Как он осмелился советовать мне, будто без него я не знаю, что делать? — устало подумал Силкер-тархан, осушая двадцатую пиалу кумыса. — Разве сотник может указывать полководцу? А не сломать ли ему позвоночник?»

Силкер-тархан уже собирался крикнуть стражникам, стоящим у входа в прекрасную белую юрту, чтобы утащили Ачына, но тут вдруг чудная мысль посетила его. Силкер-тархан подумал, что неспроста Ачын заговорил с ним почти как равный — это Всемогущий Тенгри прислал знамение. Но вот только дурное или доброе?

— Уходи, — сказал тархан, — на этот раз я прощаю тебе дерзость.

На следующий день Непобедимый созвал своих командиров и приказал взять Куяб. И вновь Всемогущий Тенгри послал знамение. В прекрасную белую юрту влетела рыжая как лиса собачонка, облаяла темников, а Силкер-тархана цапнула за ногу и выбежала вон. «Не к добру», — подумал Силкер-тархан и оказался прав.

Глава 4,

в которой продолжается деморализация хазарского войска

Степана не понимали. Не понимали Алатор с Любомиром, не понимали Ворон с Гридькой, не понимала даже та единственная, ради которой хотелось жить и совершать подвиги, — Марфуша. Да по правде сказать, и сам себя Степан не понимал.

В то время как Филипп — ромейский купец — давал последние распоряжения насчет полусотни катапульт, выстроенных за куябской стеной, а Гридька с Вороном и кузнецами заканчивали сборку последней партии самострелов, в то время как Алатор срывал глотку, расставляя на господствующих высотах деревянных слонов, сработанных плотницкой артелью Звяги, а Жердь с Угримом и прочими партизанскими людинами опоясывали подступы к Куябу километрами колючей проволоки, сработанной в кузнях Василька и Жеребяки, в то время как под чутким руководством Любомира слона Рабиндраната одевали в кольчугу плотного плетения и обували в железые чеботы, — Степана неудержимая сила влекла в баню, что на краю посада...

Целыми днями он просиживал на лавке, глядя в угол за печью, но ничего не происходило. Ровным счетом ничего! Разве что порой Степан слышал мерзкие смешки, да мерещился длиннобородый старикашка с веником.

Так продолжалось седмицу. На восьмой день в баню вбежал Лисок. Собачка взметнулась на печку, угнездилась сверху и... любимец Степана вдруг стал меняться на глазах. Лапы удлинились, налились силой, маленькое тельце вдруг выросло и стало напоминать львиное, морда вытянулась, появились крылья... Из-за печки вышел банник, кряхтя уселся рядом со Степаном.

— Ты пошутковал, хлопчик, дураком меня выставил, — проскрипел банник, — ну, да и я в долгу не остался. Тебя уж, поди, за блаженного считают, хе-хе-хе, кругом к битве готовятся, а ты... хе-хе-хе... Вот и выходит, отомстил я тебе.

— И чего теперь? Дальше пакостить намерен?

— Ой, милок... — засмеялся банник. — Уж не льсти ты себе. Нужен ты мне, как прошлогодний снег, еще энергию на тебя тратить.

— Неправильно мыслишь, бывший экстрасенс, — тявкнул Семаргл, — потому — мышление у тебя стереотипное. Вот ты думаешь, нечисть перед тобой...

— Угу.

— Ой, милок, и дурной же ты, а еще образованный человек. Какая еще нечисть. Раса мы. «Хищника» смотрел? Помнишь, тварь там невидимая бегала? Вот и мы стараемся людям глаза не мозолить, живем себе, никому не мешаем...

— Уж и не мешаете?

— А вы почто к нам лезете? Почто напраслину возводите? — возмущенно захлопал крыльями Семаргл. — Вон, Беню ты как в бане-то пародировал, перед Любомиром и Алатором дураком выставил... Прямо мордой об асфальт, а Беня — душа ранимая, знаешь, как расстраивался?

— Да и играл ты плохо, — насупился банник, — Станиславский в гробу, поди, извертелся.

— Ладно, — пошел на мировую Семаргл, — нынче лаяться недосуг, нынче сотрудничать надобно.

— Вишь, дело-то какое, ежли хазары одолеют, всей нежити туго придется. Бани да овины пожгут, реки и болота загадят, а нам-то куда?

— Чего ж, упырей на хазар, что ли, двинешь?

— Не, мил человек, — тявкнул Лисок-Семаргл, — нам не то что в дела людские соваться, а и разговаривать, как мы с тобой, возбраняется.

— Сёма верно говорит, — поддакнул банник, — Род с Перуном совсем озверели, чуть что — в Пекло на общественные работы. Это нас-то, нас...

— Ладно — в том веке, из которого ты приперся, — протявкал Лисок-Семаргл, — там хоть попроще стало.

— Во-во, народец штук разных наизобретал и думает, мол, электричество если, стало быть, не бесовство, а наука. Объясняют все...

— В твоем-то веке проще. Надо высшие идеи заслать, садись в железный блин да к облакам лети... А там уж дело за малым — лучом, да чтоб поярче, затяни с земли бабенку, мозги ей запудри, мол, налетит земля на небесную ось, и отпусти с миром.

— Та и раззвонит. И вроде как не мы, нечисть исконная, а цивилизация инопланетная с людями пообщалась.

— А тут-то, во временах темных, хоть в кого оборачивайся, хоть в инопланетянина, хоть в жабу пучеглазую, людины знай вопят: нечисть.

— Вот и наложили Род с Перуном запрет на общение с людинами.

— А со мной чего ж?!

— Да ты не от мира сего, с тобой можно. Ладно, слухай. Скоро хазары двинут на Киев, пардон, Куяб, а завтра по этому поводу закатят пир... И случится так, что Хосхар, который упросил своего брата Ахыса замолвить перед Арачыном словечко, чтобы сделал его воином, напившись кумыса, отойдет за тележный стан справить большую нужду...

Семаргл с банником исчезли, а Лисок, скуля, скатился с печи. Степан взял собачку на руки:

— Что бы я без тебя делал.

Лисок заурчал, как кот, и лизнул ладонь хозяина.

* * *

Лишь огонь может разогнать тьму, особенно тьму южной ночи. И огни пылали — пламя сотен костров рвалось к небу. Воздух густой, хоть на хлеб мажь. На небе ни звездочки, месяц спрятался. Священный пир, что предшествует битве, гудел вовсю. Не спали конюхи, не спали простые воины, не спали десятники, не спали сотники, не спали тысячники, не спали темники, и сам Непобедимый Силкер-тархан тоже не спал. Лишь стража у составленных кругом телег зевала, клевала носом, вглядываясь в темь, что клубилась за станом.

Тархан велел зарезать последних баранов, и воины наслаждались сытной мясной похлебкой. Тархан велел развязать последние бурдюки с кумысом, и воины пили за удачу.

Недалеко от телег, опоясавших лагерь, у одинокого костра сидел Хосхар. Хосхар вчера стал воином, у Хосхара сабля и боевой конь. Хосхар нашел удачу. Он проявит доблесть и добудет много полезных вещей в Куябе. Он привезет своей маленькой Юлдуз богатые подарки и станет уважаемым человеком. Сам Бурехан пригласит его в свою юрту и будет потчевать лучшими кусками.

Рядом с Хосхаром лежал внушительный бурдюк с кумысом, который он украл у Умара. Красть было нехорошо, а пить в одиночестве и подавно, но что касается первого — совесть уже утонула в перебродившем кобыльем молоке, а что до второго... Хосхар умный, Хосхар знает, чем заканчиваются попойки. Поножовщиной и мордобоем! Дабы избежать и первого, и второго, Хосхар потихоньку ушел от пьяных товарищей и обосновался близ стражников, которым строго-настрого было запрещено пить. Стражники недобро смотрели на Хосхара, но ничего не говорили.

— Мы тоже хотим кумыса, — наконец не выдержал молодой воин, — дай нам хоть каплю.

Нехотя Хосхар протянул воину бурдюк, тот схватил его, отхлебнул и передал товарищу. Хосхар едва успел вырвать сокровище, пока оно не опустело.

— Что скажет ваш начальник? — спросил он, прижимая бурдюк к сердцу.

Воины злобно зыркнули, но промолчали.

Когда в животе заурчало, Хосхар, по обыкновению, пристроился к тележному колесу, но получил ногой в бок и упал на пятую точку.

— Нечего тут, — зло сказал стражник, — туда иди. — И указал перстом на кусты, что темнели в четверти стрелища от телег. — Что скажет наш начальник, если вляпается в твою кучу.

— Навалишь по дороге, пеняй на себя, — прорычал другой стражник, — ветер с той стороны.

Хосхар умный. Хосхар понял, почему его прогоняют. Ну нет, он не доставит им радости. Прихватив бурдюк, Хосхар дернул к кустам. Ветер и правда дул в лицо, замедляя бег...

— Спасибо, не в лес бежать заставили, — ворчал Хосхар, — до кустов, может, и добегу, а вот до лесу никак. Все, не могу...

* * *

В то самое время, когда Хосхар бежал к спасительной бузине, с другой стороны к кусту подползал Аппах.

Одет Аппах был точно так же, как тот, кем ему на время предстояло стать. Почему надо было облачаться в драную овечью безрукавку поверх стеганого халата и опоясываться ржавой саблей, Аппах не знал, но Степан сказал — делай так, и Аппах сделал. Воеводе он верил. «В ночь полной луны ты змеей выползешь из леса и доберешься до кустов ко времени, когда злая туча съест правую щеку луны. В кустах будет сидеть похожий на тебя хазарин, чье имя тебе знать ни к чему, рядом с ним будет лежать бурдюк с кумысом...»

Раздвинув ветви, Аппах увидел того, о ком говорил воевода. Человек поддерживал полы халата, обнажая худые волосатые ноги. Халат и безрукавка на человеке были точно такие же, как и на Аппахе. Аппах метнулся к человеку и ударил его рукоятью сабли по затылку.

«Нальешь в бурдюк зелья, — всплыли слова воеводы, — и, не таясь, пойдешь к стану». Аппах так и сделал — достал из-за пазухи берестяную флягу с зельем, сваренным под руководством Ворона, и плеснул в кумыс.

Шатаясь, побрел к телегам, будто нечаянно упав по дороге, измазал грязью лицо, чтобы стражники не заподозрили подмены. Он добрался до стана, положил бурдюк и, охнув, бросился обратно к кустам.

— Опять скрутило, — крикнул он хохочущим стражникам, — только не пейте кумыс...

Пролетев через кусты, Аппах ползком добрался до леса и растворился в нем. А стражи пустили по кругу бурдюк, и каждый сделал по доброму глотку...

* * *

Когда к прекрасной белой юрте вновь подошли мычащие, перекошенные воины числом не менее двух сотен, когда эти воины стали требовать, чтобы Силкер-тархан позвал шаманов и те изгнали вдруг навалившуюся немочь, когда за полог пахнуло так, как не пахнет кочевник после долгого перехода, на Силкер-тархана снизошло озарение — дар Всемогущего Тенгри.

Полководец понял, что враги повсюду! Это их кознями попорчено войско! Это враги сковали его решимость! Это они вновь опозорили его, заслуженного старика, героя Хазарского каганата.

Силкер-тархан заплакал, потом засмеялся, потом принялся скакать молодым жеребцом, что, верно, и подточило последние силы...

Силкер-тархан не сдастся, тарханы вообще не сдаются. Бескрайнее Синее Небо поможет ему. Оно поможет распознать негодяев, вывести их на чистую воду, пошлет знамения, которые укажут, направят... Силкер-тархан отложит штурм Куяба. Силкер-тархан сперва выловит гадов в своем доблестном войске.

Знамения! Да они же повсюду: в темных углах круглой белой великолепной юрты, в которой и углов-то — раз-два и обчелся, в воде — неспроста она столь прозрачна, видно, Всемогущий Тенгри на что-то намекает, в солнце — почему вчера на него наползали тучи, а сегодня нет... Везде, везде знамения. Силкер-тархан понял! Он теперь ко всему прислушивается, на все смотрит! А как же! Это великий дар Тенгри, не может же полководец пренебречь им. О, как белы стены прекрасной юрты! Не значит ли это, что воины, у которых лица менее смуглы, чем у других, — враги? О, как сладкозвучно поет ветер! А сколько беззубых, шепелявых? Удавить их всех. Зачем стрекочут кузнечики? Не знак ли это, что болтун — отрада лазутчика! О, как прозорлив стал тархан.

И еще Силкер-тархан стал осмотрителен. Он укрылся под войлоками, и его не видно. И сабля в его руке обнажена. Пусть только сунутся! Он им устроит! Он порубит всех врагов! Один! Он один всех порубит! Он...

Что-то лопнуло в груди, и старик затих. Непобедимый Силкер-тархан! Гроза и гордость войска, герой Хазарского каганата.

* * *

Арачын был тем единственным, который осмеливался входить к Силкер-тархану, когда тот был в гневе. Судя по звукам, доносившимся из юрты, тархан бесновался, как никогда. Сотник долго прислушивался, ожидая, пока буря уляжется. Наконец вопли прекратились, и Арачын решился.

Силкер-тархан лежал под грудой войлоков. Арачын разметал войлоки и понял, что случилось непоправимое. Непобедимый сжимал саблю и, ехидно ухмыляясь, смотрел в дымовое отверстие остекленевшим глазом.

Сотник взял старика на руки и перенес на персидские ковры, укрыл овечьими шкурами.

— Спи, Непобедимый, — прошептал Арачын, — никто не узнает, что ты больше не проснешься. Я стану твоими глазами, твоими ушами и твоим языком.

Арачын наклонился к тархану и снял с его шеи серебряную табличку со вздыбленным жеребцом. Такая табличка была всего одна, и тархан никому ее до сих пор не пожаловал, потому что обладатель ее становился равным ему. Теперь любой в хазарском войске должен был подчиняться Арачыну.

Покинув юрту, Арачын поднял над головой табличку и властно крикнул:

— Внимание и повиновение!

Воины, те, что явились с прошением, — едва волочащие ноги, перекореженные, воняющие, как не воняет козел, прожив многотрудную жизнь, — выпучились на Арачына, проглотив языки. Вокруг прекрасной белой юрты повисла гнетущая тишина. Затем зашелестел шепоток, словно чахлый дымок над залитым водой костром.

— Это самозванец...

— Он сотворил с Непобедимым противоестественное...

— Он хитростью завладел табличкой...

— Зачем нам слушать его, лучше прикончим... Толпа увечных воинов надвинулась на Арачына.

Кривые пальцы тянулись к его горлу, трясущиеся руки выхватывали клинки...

— Внимание и повиновение! — вновь крикнул Арачын, и воины, сообразуясь с многолетней привычкой, замерли. — Непобедимый сказал, что девять дней и ночей будет молиться Бескрайнему Синему Небу. Тот, кто войдет к нему, лишится жизни.

— Откуда нам знать, — закричали воины, — может, ты убил Непобедимого и отнял у него табличку со вздыбленным жеребцом.

— Глупцы, кто же может одолеть Непобедимого!

— И верно, — задумались воины, — Непобедимого победить нельзя! А скажи, не говорил ли наш повелитель еще чего-нибудь?

Угадав, куда клонят воины, Арачын заявил:

— Тот, чье имя славно, велел созвать шаманов, чтобы они воскурили священные дымы и изгнали злую немочь, вселившуюся в вас. И еще сказал, что вам даруется право не отдавать третью часть добычи, что возьмете в Куябе, Непобедимому.

— Мы пойдем за тобой! — взревели воины.

И когда наступила ночь, шаманы разожгли костры и побросали в огонь вонючие травы, и воины прошли сквозь костры, но не очистились — духи зла оказались сильнее. Тогда шаманы ударили в бубны и пустились в неистовый пляс. Но, увы, злые духи опять победили — ни один из воинов не принял свой прежний облик... Тогда шаманы приготовили отравленное зелье и дали воинам, сказав, что это им поможет. И духи забрали воинов, спасли от бесчестья...

Глава 5,

в которой хазары терпят сокрушительное поражение

Арачын знал, на что шел. На самое страшное, что может быть уготовано воину, — на позор. Обман наверняка раскроется, и его ждет суровая кара. Но главная добродетель воина — верность. И Арачын сделал то, что должен, руководствуясь этой добродетелью. И видит Всемогущий Тенгри, Силкер-тархан одобрил бы его действия... Силкер-тархан, но не выродки-темники, и особенно Ирсубай, который не мог простить Арачыну возвышения.

Когда сотник брал под свою руку войско, он не сомневался. Если бы Арачын поступил иначе, началась бы распря, сотня поднялась на сотню, тысяча на тысячу... Осознавая это, Арачын принял единственное верное решение.

С высокого холма он обозревал местность, на которой должно было развернуться сражение. Ветер трепал лисий хвост, свисающий с острия шлема, играл гривой молочной белизны скакуна. Недалеко от военачальника расположились десять доблестных воинов из числа Яростных. В их верности Арачын был убежден.

Под холмом раскинулось хазарское войско. Бряцало оружие, ржали кони, ревели слоны. Воины были уже в седлах. Всадники гарцевали, смеялись. Предстоящая сеча горячила их.

В пяти стрелищах от передней линии хазар поле было запружено людинами. Они стояли толпой. Казалось, обрушь на них тысячу конных — и славяне превратятся в кровавое месиво. Потрясают оружием, сквернословят — сброд! Арачын отогнал мысль о легкой победе. Силкер-тархан всегда говорил, что нельзя недооценивать противника!

Холмы, разбросанные тут и там, закрывали обзор. Противник не взял в расчет выгодную позицию и не разместил на возвышенностях стрелков, но это еще ничего не означало — славяне могли приготовить и другие «подарки». «А не скрываются ли за холмами засадные дружины? — подумал Арачын. — Не огнищане, вооруженные чем попало, а латные, проверенные в боях воины?»

Предположение очень походило на правду. Арачыну было известно: куябская дружина мала, и встретиться лицом к лицу с более сильным противником для нее губительно. А вот истрепать нападников, заставить их увязнуть в сече, а потом навалиться свежими силами... Такой план мог привести к успеху. Если правильно выбрать время удара и если противник не ждет этого удара.

«Я буду ждать, — подумал Арачын, — я не позволю застать себя врасплох».

Арачын, хмурясь, долго смотрел на холмы, будто пытаясь пронзить их взглядом.

— Эй, — приказал он одному из Яростных, — скачи к Ирсубаю и вели ему явиться ко мне.

Всадник взметнулся в седло и помчал выполнять приказ.

На городских стенах угадывались защитники. Наверняка кипятят воду, растапливают смолу, заготавливают увесистые камни — готовятся к встрече. Арачын зло усмехнулся. Дурачье, они думают противостоять непобедимому хазарскому войску!

Порывом ветра донесло запах слонов, и скакун под сотником заволновался. «Я пущу слонов после того, как конница изрубит людинов и рассыплется вокруг стен, — подумал Арачын. — Конники будут сбивать защитников Куяба стрелами, а слоны, прикрытые панцирями из щитов, проломят ворота».

Но слонов пришлось задействовать раньше и совсем иначе.

На холм взлетел скакун Ирсубая. Темник остановился стремя в стремя с Арачыном, не спешиваясь, не склоняя головы, как равный, проговорил:

— Звал меня?

— Ты забыл сказать «Непобедимый», — процедил сквозь зубы Арачын.

Четверо всадников из тысячи Яростных тут же окружили Ирсубая. Мигни Арачын, и Ирсубай вмиг окажется под копытами, всадники спешатся и сломают ему позвоночник.

Губы Ирсубая побелели.

— Прости, Непобедимый, я слишком обеспокоен исходом битвы.

— Твои воины ударят первыми, — сказал Арачын, глядя в глаза темнику. Если мелькнет в них хоть тень недовольства, Арачын прикажет лишить темника жизни.

Тот почувствовал приближение грозы и, прижав руку к сердцу, проговорил:

— Ты оказал великую честь мне и моим воинам! Он развернул коня и помчался к своим.

* * *

Тысяча Ирсубая развернулась широким полукругом. Всадники застыли, ожидая приказа к атаке. Сам Ирсубай выехал на четверть стрелища, спешился, вышел вперед и бросил вызов. Арачын невольно залюбовался гордой осанкой темника, как он уверенно ступает. Позолоченный шлем сверкал на солнце, а на рукояти сабли вспыхивали драгоценные камни.

— Эй, славянский собака, — крикнул темник, — чей башка первый резать?

В ответ раздались смех и улюлюканье.

Расталкивая товарищей, из толпы выскочил щупленький паренек и деловито направился к хазарину. Оружия у парня не наблюдалось, зато в руках что-то темнело. Ирсубай выхватил клинок, изготавливаясь к схватке.

— Эй, хазарва косоглазая, — заорал парень, когда до темника оставалось шага три, — чего глотку дерешь, оглоблю тебе в дупу. Мне с тобой, дерьмоедом, тягаться — позор один. Тебе ж морду отмыть треба прежде, чем к людям допускать!

Ирсубай взмахнул клинком... Парень ловко отскочил и, глумливо заржав, метнул в лицо хазарину коровью лепешку.

Ставка застыла. Все уставились на Арачына. Непобедимый отвел взгляд.

— Он отомстит, — прошипел Арачын, — страшно отомстит.

Но отомстить Ирсубаю не удалось — протерев глаза от дерьма, он обнаружил, что паскудник, вскочив на его коня, мчит к своим.

Ирсубай потряс саблей и проорал:

— Смерть твой страшный найдешь, собака! Славяне ржали и улюлюкали.

— Молодец, Гридька, — неслось со стороны врага, — накормил дерьмом татя!

— Поднабрался у Кудряша-то пакостей! Ирсубаю подвели другого коня, не глядя на воина, темник вскочил в седло и заорал:

— В сечу!!!

Вздрогнула земля — конная лава покатила на славян.

* * *

С визгом и воплями конники понеслись на опешивших людинов. Засвистели стрелы, сея смерть и панику. Поляне метались, совершенно обезумев. Во всяком случае, так казалось со стороны.

Арачын, как завороженный, смотрел на поле, на город. Полстрелища, четверть... Еще мгновение, и всадники ударят с наката, примутся рубить славян.

Ноздри Арачына раздувались, уже чуя запах крови.

— Сомкнуть строй, — вдруг разнеслось над полем боя.

Толпа людинов вздрогнула и... внезапно превратилась в ладно скроенное войско. Арачын не понял, как это произошло. Людины встали ровными шеренгами, спокойные, уверенные в себе. Только сейчас Арачын разглядел странное оружие, которое было у многих, — длинный кол с лезвиями, привязанными к его концам. Над войском славян повисла угрожающая тишина.

— Заслоны!!!

Тут же первая шеренга рванула прикрытые скошенной травой высокие, в человеческий рост, щиты, уперла их в землю и огородило войско стеной. В щитах имелись прорези. Короткая команда, и людины просунули в прорези длинные рогатины. Войско славян ощетинилось сотнями смертоносных игл, на которые и напоролись атакующие конники.

Переднюю волну всадников буквально смело. Кони — с пропоротыми боками, перебитыми шеями, сломанными ногами — бились на земле, а их седоки корчились под ними — немногие успели высвободить ноги из стремян.

Щиты разомкнулись, и в образовавшиеся прорехи хлынули людины, принялись орудовать «колами». Арачын как завороженный смотрел на бойню, не понимая, почему Всемогущий Тенгри отвернулся от доблестного хазарского войска.

* * *

Жеребяка уважал бузу — боевой пляс. Такие коленца выделывал, прямо на заглядение. А уж с дрыном и вовсе равных ему не было. Хотя и другие мужики куябские не морковкой деланы! С исконным оружием в ладу. Здорово придумал воевода — приладить к дрынам клинки. Жеребяка ухмыльнулся, чуя силу, и принялся трепать дородного хазарина. Хазарин визжал, как свинья, и норовил дотянуться до Жеребяки кривым клинком. Жеребяка ловко отмахивался, и хазарская сабля причиняла вред лишь деревяхе, оставляя на ней неглубокие зазубрины. Оттого что не может достать славянина, тать верещал и пучил зенки, злобно кривя рот.

— От, жаба поганая, — скалился Жеребяка, — детей тобой пужать!

Кузнец будто нечаянно споткнулся, подставив под удар затылок. Хазарин дико завизжал и уже собирался прикончить противника, но тот вдруг шатнулся в сторону, дрын описал дугу и обрушился коннику на голову.

— Ну шо, не нравится? — осклабился Жеребяка. — Знамо дело, когда по башке-то... кому понравится? Ну ниче, ща полегчает.

Жеребяка потянул на себя, и клинок, проскользив по хазарскому шлему, уставился врагу в лицо. Конник попытался сбить жало саблей. Не успел. Жеребяка с гэканьем вогнал острие в глаз и для верности провернул дрын.

— Видал? — крикнул Жеребяка Васильку, который весьма обижал другого всадника. — Второй уже.

— Ну и шо? — осклабился Василек, отплясывая вприсядку. — Я троих завалил.

— Брешешь!

Василек, подпрыгнув, отбил хазарскую саблю и полоснул нападника по горлу. Тот удивленно взглянул на него и, захлопав очами, покатился с седла.

— Брешу, четырех!

* * *

Арачын отыскал позолоченный шлем Ирсубая. Темник размахивал саблей и что-то орал, поворачивая жеребца. Уцелевшие всадники, глядя на своего командира, так же воротили коней. Славяне, орудовавшие дрынами, укрылись за щитами, едва последний хазарин оказался вне досягаемости. Стена щитов, расступившаяся, чтобы впустить «плясунов», вновь сомкнулась и замерла. Если бы не гора конских и человеческих тел, можно было бы подумать, что сшибка еще только предстоит.

Поредевшая тысяча откатила от смертоносной стены, принялась кружить в полустрелище от нее. Всадники гарцевали, потрясая саблями, визжа и понося врагов.

Вот хазары рассыпались и принялись метать горящие стрелы. Стояла сушь, и стена занялась. Огонь зазмеился по сухому дереву, с каждым мигом набирая силу. Вскоре пламя окрепло. Послышались вопли обожженных. Людины стали бросать щиты, и в стене образовывались бреши.

Ирсубай приказал атаковать, и его сотни понеслись на славян, но, не дойдя двух десятков лошадиных скоков, вновь рассыпались и принялись стрелять из луков.

Арачын, хоть и не любил Ирсубая, не мог не отдать ему должное. Молодец, темник! От сплоченного первого строя не осталось и следа. Людины сбивались в кучи, пытаясь потушить щиты, и гибли от смертоносных пчел, выпущенных хазарскими стрелками. Задние, не понимая, что происходит, напирали на передних... Даже с холма были слышны стоны и проклятия недругов.

— Каре!!![43] — вдруг разнеслось по полю. — Щитами, щитами прикрывайсь!

Десятки глоток подхватили этот вопль, и поле пришло в движение. Снимая со спин щиты, славяне принялись сбиваться в правильные четырехугольники. Арачын обомлел, такого он еще не видел. Закрытые щитами четырехугольники ощетинились копьями, как ежи иглами. Хазарские стрелы почти не причиняли людинам вреда. Раздался мерный грохот барабанов, и четырехугольники принялись теснить конницу.

— О Всемогущий Тенгри, — возопил Арачын, — разве мы не чтили тебя, принося богатые жертвы? Почему же ты отвернулся от нас?!

Конники попытались прорвать строй каре, но безуспешно. Длинные копья разили, не зная пощады. Гремели барабаны. В такт отбиваемому ритму над полем летел странный боевой клич:

— Ать, ать, ать-два-три, ать, ать, ать-два-три...

* * *

— Шагай дружно, — орал Святогор, — пусть тати от страху в порты наложат!

Ополченцы старательно печатали шаг, как учили... Шли ровно, не колыхнувшись. Перекрывая грохотом визг хазар и лошадиное ржание.

— За-пе-вай! — рявкнул Святогор.

— Это про ворону, что ли? — уточнил Вторак.

— Про Ворона.

И полилась заунывная...

* * *

Каре наступали, воя какую-то дикую полянскую песнь. Всадники понимали не все слова, но и без перевода кровь стыла в жилах...

— Ты не вейся, да черный ворон... — гудело поле, — да над моею головой...

Летела, расправляя крылья, песнь про незадачливую птицу, которая никак не дождется добычи. Многотысячный хор гремел водопадом, сотрясая барабанные перепонки. Ловкачу приходилось орать, чтобы его перевод Арачын мог услышать.

«Они намекают, что мы та самая никчемная птица, — думал Арачын, — они намекают, что мое доблестное войско обломает железный клюв о стены Куяба».

Горячей волной обожгло голову. Если узнают враги Каганата, что какие-то там поляне безнаказанно поглумились над доблестным войском бека, Каганат разорвут на куски. Есть только один выход: залить это поле вражьей кровью. Или лечь костьми, если Бескрайнее Синее Небо отворотит взор от своих детей.

Когда «Ворон» закончился, рать разразилась песней про лошадей, которых какие-то казаки выгнали на берег, а потом этот самый берег покрылся сотнями трупов. Всадники половину не поняли, но идею ухватили — угрожают. Арачыну же перевел Ловкач.

— Убейте их всех! — закричал Арачын. — Втопчите их в грязь!

И приказал двинуть слонов, а за ними свежую конницу.

Слоны, как и ожидал Арачын, смешали порядки славян. И когда это произошло, всадники погнали людинов.

* * *

Не кормленные двое суток, слоны были готовы сожрать каждого, кто попадется им на пути. Растоптать и сожрать! Как вкусны теплые мозги, как аппетитны свежие, еще дымящиеся кишки, а глаза, выкатившиеся из глазниц, а свежая селезенка...

Вожак бешено таращил налитые кровью буркалы, выискивая добычу. Добыча ощетинилась копьями и закрылась щитами, и это злило матерого слона! Какая наглость! Пища не должна так себя вести! Гнев бурлил в желудках слонов, гнев гнал их в битву.

Вожак взревел, и слоны наддали. Погонщики закричали, стараясь попридержать животных, но те и не думали повиноваться. Лучники, угнездившиеся в башенках за спинами погонщиков, но в отличие от последних неприкованные, едва не слетели на землю от бешеной тряски.

Слоны с разгону врезались в толпу, полетели кровавые ошметки...

* * *

— Да ведь перебьют всех, — нервничал Кудряш, прилипнув к смотровому оконцу, — чего медлишь, батька?

На вершине холма была сооружена «землянка», которая по размерам вполне сошла бы за бункер, — огромная яма, закрытая сверху бревнами, закиданная землей. На крыше приготовлен хворост для сигнального костра, который можно разжечь через люк, проделанный в своде. Передняя стена укрытия откидывалась, подобно тому как откидывается нос парома, потому что была вовсе не из земли, а из бревен, с внешней стороны закрытых дерном.

— Ждем, — скрипнул зубами Степан, — хазары должны поверить в победу!

— Да поздно будет!

— Войны без крови не бывает, — мрачно проговорил Любомир, державший под уздцы скакуна, — сил у нас маловато, хлопче, вот и выдумываем разные хитрости, чтобы ворогов извести поболе, до того как ратью ударим.

— Лучше не береди душу, Кудряш, — процедил сквозь зубы Алатор, — без тебя тошно.

— Да молчу я, молчу, — вздохнул кметь и умолк. В землянке томились три десятка всадников и Рабиндранат в полном боевом облачении — в кольчуге крупного плетения, покрытой красной попоной, в островерхом шлеме с бармицей, на груди и боках гиганта красовались щиты, к хоботу прилажен меч, к ногам — длинные шипы; на бивнях поблескивают навершия копий. Башня, стоявшая у слона на спине, также была закрыта щитами. Из-за этой башни яму пришлось копать глубже почти на полтора метра.

Слон стоял тихо, норова не выказывал. Степан то и дело давал Рабиндранату морковку, и тот жизнерадостно хрупал, чем вызывал улыбки у воинов.

— Ждем, — повторил Степан, — уже скоро. Рабиндранат понимающе кивнул и пошевелил ушами, прислушиваясь к звукам битвы.

* * *

Ревя и тряся башкой, хазарский слон налетел на каре, разметал передних, ворвался в человеческую гущу и принялся избивать людинов. Разъяренный гигант хватал славян хоботом, поднимал и швырял оземь, топтал, пронзал бивнями.

Увернувшись от страшного удара, Жердь перевел дух — слон занялся сотоварищами буевищенского атамана.

«Охота убиваться, — думал Жердь, пятясь, — пущай вон они костьми ложатся, а мы погодим малехо».

— Навались, — крикнул атаман, отступая за спины товарищей. Каре состояло из буевищенцев, и Жердь был за главного. Колченог отчаянно запищал, высунув мордочку из-за пазухи хозяина.

Артельщики недобро косились на атамана и «наваливаться» не желали, напротив — всячески уклонялись от схватки со слоном. Тот был надежно защищен — «одет» в кожаные доспехи, увешан щитами, да к тому же на его спине в башенке сидели не жалеющие стрел лучники, и пропадать почем зря у буевищенских не было ни малейшего желания.

Один из артельщиков, кудлатый мужичище по кличке Борщ, выбрался из толпы, обошел слона сбоку и вознамерился выказать молодецкую удаль. Слон почуял недоброе, извернулся и встал грудью.

Мужик выругался и пырнул копьем, метя в слоновий глаз. Слон мотнул башкой и, схватив хоботом древко, вытянул Борща на себя. Затем обвил копейщика хоботом, поднял над землей, взглянул в глаза жертве и... сунул ее головой в пасть. Послышался отвратительный хруст, с нижней губы слона сбежал кровавый ручеек...

Расправившись с копейщиком, гигант набросился на обомлевшего от ужаса парня по кличке Ерш, ударил бивнями в живот и опрокинул на спину. Слон опустил ногу, превращая в кровавую кашу то, что совсем недавно было человеком.

С холмов разнесся гулкий рев рогов — знак к отступлению. Стало быть, дело сделано — хазары раззадорились, теперь надо изобразить бегство да вовремя сховаться, чтобы конники не порубили... Ну сховаться — это людины мигом, даром, что ли, на учениях мучились.

— Тикай, хлопцы! — истошно заорал Жердь.

Буевищенские рванули в сторону замаскированного рва. За ними с воем и гиканьем понеслась конница. Слон, обескураженный исчезновением противника, растерянно озирался, выискивая, кого бы еще прикончить. Но, не найдя кандидата, занялся поеданием трупов.

* * *

Враги бежали как зайцы. О, как мудро поступил Арачын! С вершины холма Непобедимый обозревал поле бое. Жалкие трусы, глупцы! Они осмелились сопротивляться неизбежному и вскоре поплатятся. Нет, уже поплатились! За каждого убитого хазарина будет вырезано десять, нет, сто полян! Куяб обезлюдеет! Куяб утонет в крови!!!

* * *

Артельщики домчались до заветного места и... стали проваливаться под землю. Ров был прикрыт ветками и сеном, которые не могли выдержать человеческий вес. Ориентиром служила кривая береза, и артельщики отыскали укрытие без труда.

Оказавшись в укрытии, Жердь прислонился спиной к земляной стене, отдышался и вынул боевой нож. Предстояло веселье!

Ждать пришлось недолго — в яму провалился конь с едва живым от страха седоком. Скакун поломал ноги и бешено забился, заржал... Жердь прыгнул на хазарина, стащил с седла и полоснул ножом по горлу. Недруг захрипел.

— Атаман, — донесся голос Косорыла, — пора разбредаться по рву да самострелы в ход пускать...

— Погодь, — ответил Жердь, — мыслишка одна имеется.

— Че за мыслишка?

— Думается мне, когда заваруха начнется, неча нам хазарву стрелами бить, небось без нас управятся.

— А как же?

— Вылезем поближе к лесочку, да и под шумок рванем обоз татий щипать. Небось добра-то там немерено!

— Головастый ты мужик, Жердь, — уважительно проговорил Косорыл, — потому атаман.

Сверху свалился еще один тать. Забили всем миром и принялись обсуждать детали предстоящей вылазки.

* * *

Великий Тенгри! Людины провалились сквозь землю. Если бы Арачын не видел это собственными глазами, то ни за что бы не поверил. Бросились врассыпную и... провалились! Конники помчались за ними и тоже стали проваливаться сквозь землю. Ни один не вылез наверх!

Все это очень не понравилось Арачыну, но худшее было впереди. Из-под земли появились головы людинов, а затем полетели стрелы.

— Почему ты отвернулось от меня, Вечное Синее Небо, — прошептал Арачын, — почему не послало знак, чтобы я не попал во вражескую ловушку?

* * *

Защитники Куяба, действуя как на учениях, растеклись по траншеям. Людины не высовывались, помнили: в скрытности половина успеха. Арбалеты с запасом стрел были разложены по всем траншеям в десяти шагах друг от друга. Чудное оружие походило на знакомый каждому охотнику самострел, только было снабжено воротом, действуя которым можно быстро натянуть тетиву. И еще были заготовлены деревянные «ежи». Людины огородили ими позиции и принялись истреблять хазар.

Купавка приладилась к брустверу, взяла на прицел конника, нажала на спусковой крючок. Тенькнула тетива. Скакун рванулся и принялся заваливаться на бок.

— Коней жалей, дура, вона, впендюрила в животину, — прошипел Сычок — Кушвкин «заряжающий», подавая другой арбалет.

— Ты батьку поучи детей стругать! — огрызнулась Купавка.

— Да шо с тобой говорить — баба есть баба. Тебе ж что конь, что кошка...

Щелк.

Еще один скакун рухнул под седоком.

— Хазарчуков бей, говорю, коняги самим пригодятся, они хоть и неказистые, а небось плуг потащат. Али жалко хазарчуков, а? Може, и хазарчуки пригодятся?.. — Соседний «расчет» загоготал.

— Заряжай давай, тебя на кой поставили? — покраснела Купавка.

— Да уже я, уже, — ворочая арбалетным воротом, заявил Сычок, — эка гарна задрючина, дывлюсь я. На-ка вот.

Щелк!

— Ну, так доволен?

— Во-во, любо-дорого, ведь могешь, прям в морду закатала. Вона того, в золоченом шлеме бей.

— Да он ведь и так едва колышется.

— Бей, Купавка, гада!

Щелкнула тетива, и всадник взмахнул руками, как подстреленная птица.

— Отмучился, — вздохнула Купавка.

— Эх, мать, — задумчиво проговорил Сычок, манерно сплюнув сквозь зубы, — и куды катимся. Из лука-то стрелять с малолетства училися, а это... тьфу ты, срам... Хазарву, как тетеревов... И драки-то нет, убивство сплошное!

— Да, — вздохнула Купавка, — боги-то чего скажут. — И влепила стрелу в голову молоденькому хазарчику.

Четыре тысячи арбалетных расчетов (стрелок и заряжающий), сидя в хорошо замаскированных окопах, прямой наводкой истребляли хазар. Стрел было вдосталь, а система сообщающихся ходов позволяла менять позиции, не раскрываясь.

* * *

Внизу под холмом металась хазарская конница. Самые отчаянные из рубак бросались на славянские укрепления. Немногие смогли избежать стрелы и добраться до рва, немногие смогли пустить в ход саблю. На «ежах» корчились в агонии десятки тел. Арачын отвел пышущий гневом взгляд.

«Они могли бы поджечь траву около рвов, — подумал Арачын, — но страх сковал их разум! Если не сделать этого — войско погибнет».

— Господин, — послышался льстивый голос Ловкача, которого Арачын держал подле себя на случай, если потребуется толмач, — я знаю, как уйти. Прикажи, я выведу тебя, господин. Мы лесочком, лесочком, да в Лютовку. Весь тайная, дремучая, в ней и схоронимся. А там на Хазарщину — скажем, предали нас, мол, одни в живых остались.

Непобедимый выхватил саблю и замахнулся. Ловкач отпрыгнул, вскочил на коня и помчался прочь.

Арачын сделал останавливающий жест, и Яростные не погнались за предателем. Не до него.

— Ахыс, — подозвал он одного из телохранителей, — ты опытный воин и хороший стрелок. Возьми самый тугой лук и подожги траву, выкури недругов из их нор!

— Славяне переждут, пока горит трава, — прижимая руку к сердцу, проговорил Ахыс. — Дозволь предложить иное.

Арачын нахмурился и молча уставился на дерзкого воина.

— Заметил ли ты, что стрелки сидят во рвах через каждые десять шагов, Непобедимый? — продолжил Ахыс.

— Разве твои глаза зорче моих? — раздраженно ответил Арачын.

— Тогда ты, конечно, заметил, что есть место, где стрелки бездействуют. Видишь, стрелы летят отовсюду, а на четыре десятка шагов вокруг той березы тихо... Вели, чтобы твои воины отвлекли проклятых славян, пуская горящие стрелы.

— Я приказал тебе это сделать, — процедил сквось зубы Арачын.

— Прикажи мне спустить в славянскую нору боевых слонов, господин. У слонов толстые ноги. Провалившись в укрытие, они их не поломают. Ярость же гигантов будет столь велика, что они потопчут всех врагов.

— Да, да... — пробормотал Арачын, — уцелевшие славяне в страхе кинутся наверх, где их встретит конница. Делай, что предложил, если тебе улыбнется удача, я осыплю тебя милостями.

И подумал: «Почему такая прекрасная мысль пришла в голову не мне, полководцу, а какому-то Ахысу?»

* * *

Отогнав Кудряша от смотрового оконца, Степан напряженно вглядывался в панораму сражения. По всем законам военной психологии хазары, столкнувшись с незнакомой системой обороны и понеся значительные потери, должны были обратиться в бегство. Вот тут-то и надлежало ударить, чтобы окончательно добить противника. Но бегства не произошло. Откуда-то появились десять всадников и еще один — с лисьим хвостом на шлеме. Те, что без хвоста, спешились примерно в стрелище от славянских укреплений и принялась пускать горящие стрелы, а хвостатый разъезжал на белом скакуне и, вероятно, давал распоряжения. Рубеж, на котором расположились всадники, был недосягаем для арбалетов. Хазарские же луки без труда достреливали до позиций людинов. Поредевшие тысячи отошли к стрелкам, спешились и также занялись поджигательством.

Вскоре вдоль брустверов взметнулось пламя, повалил дым...

Степан перевел взгляд на западный край поля, туда, где возвышались хазарские боевые слоны, и вздрогнул. Один из гигантов отделился от группы животных и помчался за всадником прямо ко рву. Слон затрубил, и два других животных припустили за ним.

— Поджигай, — тихо проговорил Белбородко.

Кудряш ткнул пылающим факелом в люк, давая сигнал к атаке. Наверху вспыхнул костер.

Степан похлопал Рабиндраната по передней ноге и, когда слон опустился на колени, залез в башню. Едва упала стена землянки, как Степан вывел Рабиндраната из укрытия и направил наперерез хазарским слонам.

* * *

Сказать-то Ахыс сказал, что загонит слона в славянскую нору, но как это сделать? Три гиганта мирно доедали трупы и ни малейшей охоты к боевым действиям не выказывали.

Ахыс усмехнулся. Сытый слон — плохой воин. Теперь их нипочем не заставишь идти на врага, если только...

Вожак, на котором восседал слоновожатый — Умар, — едва завидев всадника, недовольно затряс башкой и затрубил. Два других слона также не выказывали покорности, они взревели и принялись давить ногами головы покойников. Ахыс брезгливо поморщился. Ну что за скоты!

— Эй, — крикнул он Умару, — следуй за мной. Слоновожатый, по обыкновению напившись кумыса, едва ворочал языком:

— За-а-ачем идти, ра-а-азве ты не видишь — поб-б-беда!

Слон оторвал у какого-то людина руку и принялся с аппетитом жевать. Ахыс подъехал к животине поближе (но так, чтобы та ненароком не схватила его) и, скорчив противную рожу, затрубил, передразнивая гиганта. От такой наглости слон перестал жевать и с недоумением взглянул на всадника.

— Ты не слон, ты гора дерьма! — закричал Ахыс и издал губами противный звук.

Слон склонил голову набок и несколько раз взмахнул ушами. Ахыс обломал у стрелы наконечник, выстрелил ему в хобот и показал язык. Глаза слона налились кровью, он взревел и побежал на Ахыса. А тот бросился наутек... Вернее, к славянскому рву, в который должен был провалиться слон.

* * *

С холмов в тыл хазарам спускались боевые слоны. Шли они неспешно и плавно, величественно неся свои огромные тела. Славянские гиганты были раза в полтора крупнее любого из хазарских, кроме того, у славянских имелась густая шерсть, и их было раз в пять больше. И еще эти слоны не трубили, а жутко выли и рычали. На спинах у тварей не было башен, погонщики тоже отсутствовали. Это говорило о том, что слоны сами знают, что делать. Не иначе куябский колдун заколдовал их.

Арачын прекрасно знал, что за огромная сила скрывается даже в одном слоне, что же говорить о полутора десятках. Но он не знал, что славянские слоны деревянные, и вместо ног у них — колеса, а внутри — хитроумный механизм с шестеренками, ремнями и рычагами. Людины крутят рычаги, вращаются колеса, и слон ползет вперед.

— О Всемогущий Тенгри, ты то даруешь удачу, то грозишь гибелью, — шептал Арачын. — Разве я не приносил тебе богатые жертвы, разве я не благодарил тебя достойно за твои милости?

На серьезную молитву не было времени, и Арачын ограничился угрозами: если Тенгри не одумается, то хазарин разожжет костер, который достанет до небес, и дом Тенгри загорится.

Шаманы остались в обозе, и Арачын не узнал, как отнеслось божество к подобной перспективе. Посылать за сведущими людьми уже не было времени. Обгоняя слонов, прямо на хазар неслась латная конница.

Арачын выхватил саблю и увлек воинов в сечу.

* * *

— Вот все у тебя не как у людей, — ворчал Радож, стряхивая с меча хазарскую кровь, — и бой-то не бой, и сеча не сеча. Позор один. Ты зачем хазарину глаза мечом повыкалывал да отпустил? Прямо как дите малое!

Кудряш поравнялся со стариком, подбоченился:

— А я, шоб татей застращать.

— Тьфу ты, — плюнул Радож, — чего их стращать-то, вона, верещат, как свиньи недорезанные. Бить их надоть, а не стращать! И людинам помочь бы не худо, а тебе, хлопче, забава одна.

— А шо им помогать-то? — лыбился Кудряш. — Глянь, гарно как машут. Любо-дорого. Словно косари на поле.

— Да где ты видел, чтоб косари топорами махали, — бросил через плечо Алатор, терзая хлипкого вида недруга. Варяг рубил хазарина, как рубят дрова — крякал, эхал и время от времени отирал со лба пот. Наконец, разметав недругу щит, с криком опустил меч на голову. Та раскололась березовой чуркой.

Деревянные слоны, скатившиеся с холмов, были «с сюрпризом» — в них сидели людины, вооруженные длинными крючьями, топорами и рогатинами. Прорезав конницу, слоны выкатились хазарам в тыл, и из них посыпались бойцы.

— Шо им помогать-то, ишь, хазарву стаскивают, — не унимался Кудряш, рубясь с хазарином, навалившимся сзади. Ради озорства Кудряш умудрился усесться на коня задом наперед. Время от времени, когда тать откатывал, Кудряш задирал хвост скакуну и орал непристойности.

— Ох, выдрать бы тя, хлопче, — рычал Радож, — за дела твои срамные.

— Тю! — Кудряш ловко вскочил на круп своего скакуна и обрушил меч на несчастного хазарина. — Напужали ежа голым задом...

Рубить хазарина было уже бесполезно — конопатый парень сунул в татя рогатиной, проткнув горло. Хазарин забулькал, пуская кровавые пузыри.

— Негде мне, молодцу, развернуться, — плюнул Кудряш, — негде удалью потешиться.

И накинулся на следующего врага. Опять не успел прикончить! Едва разохотился, как тать был стащен с седла и забит на земле.

Пешие воины действовали тройками и очень слаженно. Крючник стаскивал всадника с седла, причем не абы как, а норовя уцепиться за горло. Когда тот валился на землю, вооруженный рогатиной людин делал короткий выпад, целя под кольчужную юбку. Хазарин орал (причем фальцетом), но недолго — обладатель топора пресекал его мучения ударом по голове.

Постепенно людины перемешались с конными кметями, и хазарам пришлось совсем тяжко. Тот, кто чудом избегал крюка и удара по голове, неминуемо схлестывался со славянским всадником. Но как только это происходило, появлялись пехотинцы и лезли со своими крюками и рогатинами.

Любомир рубился сразу с двумя — поворачивал скакуна и сам вертелся, как ерш на сковородке. То принимал саблю на щит, то отмахивался мечом. Любомиров скакун то и дело схватывался с вражьими — кусал за шеи, бил копытами. Рядом возник Чуек, неловко ткнул рогатиной в татя. Тот отбил ее ободом щита и едва не протянул Чуйка саблей.

— Чего один лезешь, — заорал Любомир, — где остальные?

— Посекли.

Чуек нацелился на хазарского скакуна и... получив копытом в грудь, с удивленной физиономией сел на пятую точку. Хазарин замахнулся... Мгновенье — и парень отправится к праотцам.

— Я ж, как Гридька, в отроки хотел, — простонал Чуек.

Любомир наехал на конника, спешился, тут же вскочил на хазарского коня позади всадника. И вместе с хазарином повалился на землю. Тот даже не сообразил, что произошло — рукоятью меча Любомир проломил ему лоб. Второй тать уже мчал на Любомира. Но тот извернулся кошкой и бросился на всадника. Ударил коня щитом в морду. Знатно ударил — конь заржал, вскинулся и принялся бить передними ногами, хазарин на мгновенье растерялся...

Кудряш подскакал откуда-то сбоку, и голова Любомирова противника запрыгала по траве.

— Хоть с этим повезло, — воскликнул кметь, — князю подсобил в сече, будет, что порассказать.

Любомир, козырьком прислонив кисть ко лбу, взглянул против солнца. Туда, где находились укрепления людинов. Тянуло дымом — хазары подожгли-таки траву.

— Поднажмем, хлопцы, — Любомир вскочил в седло, — не то посекут наших.

* * *

Трава, высушенная солнцем, пылала, арбалетные расчеты обдавало жаром. Невозможно было не то что стрелять — дышать. Легкие забивал едкий дым, глаза слезились, но вылезать было нельзя — хазарские лучники знали свое дело. Те из славян, кто не выдержал, уже отправились в светлый Ирий.

Судислав же туда не спешил.

— Отсидимся, — ворчал десятник, закрываясь рукавом рубахи, — трава не лес — прогорит быстро.

Людины кашляли, задыхаясь.

— Мочи нет, — стонал Рябчик, — може, вылезем, огородимся щитами.

— Пока ты огораживаться будешь, тебя, как куропатку, подстрелят.

Судислав решил крепко: наверх не пойдет и своих не пустит. Вон уже и огонь вроде поубавился.

Хазары крутились в отдалении, на рожон не лезли.

— Ну шо, выкурили нас, косоглазые? — крикнул Судислав. — На-ка, выкуси!

Огонь вскоре умер. Но зато появилось кое-что похуже — хазарский боевой слон...

Судислав не мог взять в толк, каким образом в сорока шагах от них возникла ушастая тварь. И почему вбок от нее уходит хазарский всадник, а зверь несется вперед? И почему в какой-нибудь четверти стрелища от бруствера Рабиндранат сражается с двумя хазарскими слонами, откуда он вообще взялся?

Разобраться, что к чему, десятник не успел. С жутким ревом слон провалился в ров и, тряся башкой, пошел на людинов. Глаза зверя были налиты кровью, хобот раскачивался из стороны в сторону, а изо рта бежала пена. Лучники, сидящие в башне, принялись осыпать славян стрелами.

— Мама, — прошептал Рябчик.

Людины побросали самострелы и стали пятиться, ощетинившись рогатинами.

* * *

Первый из хазарских слонов уже свирепствовал в траншее. Два других были в половине стрелища.

Рабиндранат бежал наперерез недругам, массивные ноги ступали мягко, уверенно и очень быстро. Но и хазарские элефанты не стояли на месте. Расстояние до преследуемых сокращалось едва заметно. Не успеть!

Того единственного слона, что уже попал в траншею, было довольно, чтобы посеять панику. Что же будет, когда и эти два окажутся там? Степану представилось, как вражеские слоны проваливаются в ров, бегут по нему, сметая все на своем пути. Пронзают бивнями славян, затаптывают, хватают хоботом и швыряют о землю... Нет, этого допустить нельзя!

Внезапно Рабиндранат издал боевой клич, тот самый, которым самца вызывают на поединок. Хазарские слоны замедлили бег, остановились, принялись озираться в поисках противника. Рабиндранат взревел снова. Судя по всему, то, что он сказал, слонам не понравилось — раскачиваясь, они двинули на Рабиндраната. Лучники, сидящие в башнях, выпускали стрелы. Степан снарядил арбалет, примерился и сшиб одного из стрелков. Второй, прежде чем расстаться с жизнью, успел выстрелить еще раз. Стрела вонзилась в щит, прикрывающий грудь Рабиндраната, не причинив слону вреда.

Хазарские гиганты были прикрыты попонами. Тот, что левее, — зеленой, а другой — желтой. Рабы-погонщики, прикованные к башням, хотели избежать схватки и молотили слонов длинными палками. Видимо, погонщики надоели животным. Слон, что в зеленой попоне, подошел к товарищу, просунул хобот в башню и, пошуровав там, выдернул седока и хряснул оземь. Слон в желтом одеянии ответил добром на добро — расправился с погонщиком друга тем же способом.

Рабиндранат гордо вскинул хобот и затрубил. Битва титанов началась!

Хазарские слоны медленно пошли вокруг Рабиндраната, тот поворачивался бивнями то к одному, то к другому, ожидая нападения.

Слон в зеленой попоне бросился первым. Рабиндранат встретил нападающего «лоб в лоб». Недруг взревел, и Рабиндранат ткнул хоботом, к которому был прилажен меч, в пасть «хазарину». Тот от неожиданности мотнулся в сторону, раскрываясь.

— Молодчина! — крикнул Степан. — Добивай гада!

Но добить не удалось — слон в желтой попоне в ярости набросился на Рабиндраната, защищая товарища. Элефанты сшиблись, разошлись и вновь налетели друг на друга. На всю округу разносился рев взбешенных животных. Слоны вставали на дыбы и дрались передними ногами, нанося страшные удары. Гиганты с ненавистью смотрели в глаза друг другу, выискивая слабину в противнике. Если один из них дрогнет, второй сразу поймет это...

Обладатель зеленой попоны, пуская кровавую пену, внезапно кинулся на обидчика и ударил бивнями в бок. Кольчуга Рабиндраната обагрилась кровью. Слон пошатнулся, но устоял на ногах.

— Получи, сволочь! — заорал Степан, нажимая на спусковой крючок арбалета.

Арбалетный болт пригвоздил хобот «зеленого» к нижней губе. Слон в ужасе отпрянул. Рабиндранат победно затрубил, вздыбился и обрушил передние ноги на голову неудачника. Слон закатил глаза и грянулся оземь, подняв клубы пыли. Но и Рабиндранату не повезло — «желтый» вонзил бивни в его грудь и сбил с ног...

Белбородко выбрался из башни. Как раз вовремя. «Хазарин» обрушился на Рабиндраната всем телом, примерно как борец реслинга на другого реслингиста, и хрупкое сооружение, в котором сидел Белбородко, разлетелось в щепки.

Белбородко вскочил, подобрал кем-то из людинов брошенную рогатину и пошел на «желтого»... Но тут раздался душераздирающий рев, и «хазарин» забился в агонии.

Рабиндранат напряг последние силы и поднялся, сбросив с себя «желтого». Железный шип, укрепленный на передней ноге Степанова питомца, был весь в крови. Этот шип и спас слона.

Белбородко подошел к элефанту, погладил по хоботу:

— Ты выдержишь, приятель. Только не сдавайся.

Рабиндранат кивнул и начал медленно оседать...

* * *

Разъяренный боевой слон посеял панику. Страх бежал впереди него. Людины стали покидать стрелковые позиции. Хазарские всадники, завидев врага, с визгом помчались в атаку. На стрелков понеслась лишь часть конницы — с холмов уже ударили засадные дружины. Но кметей было значительно меньше, чем хазар, и те вполне могли действовать на два фронта.

Людины пытались отстреливаться, но и хазары отвечали — посылая на скаку стрелы, убили многих, еще не начав рубку.

«Не уберег людинов, — стучало в голове Степана, — так хоть поквитаюсь с ушастой тварью!»

Сжав до белых пальцев рогатину, Степан бросился к траншее. Слоновья спина маячила совсем рядом, лишь чуть-чуть возвышаясь над бруствером. Еще немного, и он прикончит хоботастого.

Стрела, задев шлем, отлетела и впилась в землю. Бил лучник, засевший в слоновьей башне. «Снайпер хренов», — ругнулся Степан и бросился за поросший мхом валун.

«Положение хуже некуда, — подытожил Степан, — позади хазарские конники, впереди стрелок ворошиловский, так его!»

Со стороны Куяба вдруг раздался заливистый лай. Степан выглянул и, едва не получив стрелу промеж глаз, вновь привалился к валуну. Прямиком к слону неслась собачья стая. Впереди пламенел Лисок.

Лисок пролаял что-то на своем языке, и лохматая псина прыгнула в башню, за ней еще штуки три. Раздались отчаянные крики и рычание. Степан выскочил из-за укрытия, бросился к слону.

Слон, не соображая, что происходит, крутил башкой и бился о стену, аж земля осыпалась. Погонщику уже перегрызли горло, лучник же все еще трепыхался. Лисок был недоволен проволочкой — сердито рычал, подгоняя слуг.

Но вот и мучения лучника закончились. Псы подняли окровавленные морды и ощерились. Лисок залился лаем, и псы, расправившиеся с «экипажем», спрыгнули со слоновьей спины. Оставшаяся часть стаи во главе с Лиском перемахнула через слона. Псы растянулись цепью и с жутким воем помчались навстречу хазарской коннице.

Степан прыгнул в башню, слон взревел и принялся крушить траншею. Едва удерживаясь на ногах, Белбородко добрался до шеи гиганта и вонзил рогатину под основание черепа.

Со слоном было покончено. Сеча же только разгоралась... Всадники накатили на людинов.

— К арбалетам, к арбалетам, мать вашу! — орал Степан, но голос его тонул в грохоте битвы.

Выхватив из ножен, что были прилажены за спиной, два меча, Степан бросился в кровавое месиво.

* * *

Скачка пьянила темника, заставляла бешено стучать сердце. Скоро он утолит жажду мести, расплатится сполна за бесчестье. Темник повыпускает славянам кишки. О, как насладится он смертью людинов!

Конная лава с визгом накатила на славян, завязла, смешавшись с людинами. Воины врубились в толпу, полетели кровавые брызги. Десятки глоток зашлись в предсмертном крике. Темник с оттягом ударил саблей, развалил русоволосую голову надвое. Другой славянин попытался достать темника рогатиной. Глупец, он нашел свою смерть. Темник отбил наконечник и полоснул людина по горлу. Здоровенный мужик прыгнул на лошадь, схватил темника за пояс и попытался стащить. Темник изрезал руки людину, стряхнул вопящего и пришпорил коня, не желая возиться с приговоренным. Калеку добьют другие, а он займется противником посерьезней.

И этот противник ловко управлялся двумя мечами. Вокруг воина образовалась гора трупов. Ирсубай засмеялся, он был доволен. Победить такого врага — большой почет.

К мечнику подскакал Ахыс. Попытался срезать славянина стрелой, но тот отбил ее и навалился на хазарина. Ударил коня мечом промеж ушей и, когда тот завалился набок, развалил голову Ахысу.

«Какой воин!» — восхитился Ирсубай.

* * *

Степан был перемазан кровью, что упырь. Кольчуга, лицо, руки, даже порты — все залито красной и липкой жижей. Орудуя двумя мечами (спасибо за науку Филиппу), он рубился с холодной решимостью. Одним мечом по шее коню, другим — хазарину, коню... хазарину... опять коню...

Почти под два метра ростом, Степан был вровень со всадниками. Маленькие хазары на невеликих лошадках представлялись карликами по сравнению с ним. Впрочем, карликами злобными и весьма агрессивными, как раз такими, какие заслуживают смерти.

Встретив несущегося скакуна перекрестьем мечей, Степан сомкнул «ножницы»... Бедняга конь забулькал, давясь кровью, взбрыкнул задними ногами и завалился набок. Хазарин высвободил ноги из стремян, соскочил с седла.

Степан осклабился. Ослепительно белые зубы выглядели зловеще среди красных от вражеской крови бороды и лица. Хазарин что-то заверещал и бочком-бочком... Рубить татя было одно удовольствие: левой-правой-левой-пра... Попав под удар левой, пострадала сабля, разломившись надвое, затем вместо одной целой головы у недруга появилось две половинных. Ирсубай упал и задергал руками.

— Отмучился, гад, — рыкнул Степан.

Рядом рубился Жеребяка, в трех шагах от него весело махал обоюдоострым колом Василек. У грим подрубал хазарским скакунам ноги боевым топором, а Вихраст добивал всадников рогатиной.

Людины опомнились от недавнего шока, принялись действовать сообща, как учили. Повсюду раздавались команды десятников и сотников. По двое, по трое людины набрасывались на верховых. Пока один калечил коня (долго пришлось Степану повозиться в мирное время, чтобы убедить: конь на поле брани такой же враг, как и человек), другие стаскивали всадника.

Более сотни людинов размотали закрученные вокруг пояса сети и стали набрасывать их на врагов. Те барахтались в снастях, как огромные рыбины. И как рыбин же, их нанизывали, только не на остроги, а на рогатины.

Многие орудовали боевыми кистенями. Увесистые биты перехлестывали через щиты, проламывали хазарам лбы, выбивали зубы, плющили носы...

Левой-правой-левой-правой... Пока Степан охаживал врага, другой, визжа, прыгнул на плечи Белбородко и вознамерился перерезать горло. Степан выпустил один из мечей и, перехватив руку хазарина, упал на спину. Хазарин противно хрустнул и обмяк. На всякий случай Степан подстраховался, врезав локтем чуть выше носа. От такого удара кости черепа вдавливаются в мозг... Теперь точно не встанет.

Этот-то не встал. Зато недобитый тать, свешиваясь с седла, орудовал саблей. Парировать клинок в «положении лежа» было крайне неудобно, и пару раз хазарин задел Степана по руке. Белбородко начал терять терпение, но вдруг просвистел кистень, и тать откинулся в седле. В прямом и переносном смысле.

— Не так бить надоть, — раздался знакомый голос, — хто ж так бьеть? Руки-то, небось, из дупы у тя, Меркул.

— Бурьян, ты?! — воскликнул Белбородко, поднимаясь и подбирая мечи.

— Он самый, — буркнул мужик.

— Опять отпрыска поучаешь?

— Дык, тудыть его растудыть... — плюнул Бурьян. — Вона, как надоть!

Бурьян отмахнул сплеча, и бита врезалась аккурат подскакавшему татю в глаз. Око расплющилось, и хазарин дико заорал, хватаясь за изувеченное место. Мужик вновь взмахнул кистенем, на сей раз лишив нападника передних зубов.

— Ниче, ниче, — ворчал Бурьян, — ща утихомирится.

С третьей попытки удалось проломить висок и хазарин таки затих.

Поняв, что показал не тот пример, Бурьян зло выругался и заявил:

— Рабиндраната я продешевил, Стяпан.

— Чего это? — возмутился Белбородко, выполнив очередной прием «левой-правой» и умертвив еще одного татя вместе с конем.

— Больно уж полезна животина, как я погляжу...

На хазар бежал боевой слон. Вот он ворвался в сечу и принялся истреблять. Кони шарахались, переставая слушаться седоков, метались по полю. Рабиндранат поддевал бивнями скакунов, рубил мечом всадников. Людины, привычные к Рабиндранату, не сторонились слона, знали — своих не тронет. Хазары дрогнули, начали выводить коней из сечи...

* * *

Степан прорубился к слону, и тот, заметив его, встал на колени, чтобы Белбородко влез на спину.

— Вовремя ты оклемался.

Слон качнул головой, то ли соглашаясь, то ли по своим соображениям.

Вооружившись очередной рогатиной, Белбородко уселся на гиганта. От башни осталось одно лишь донце, и Степан чувствовал себя мишенью. Хорошо, что нападникам было не до стрельбы — в таком месиве лучнику попросту ткнули бы под ребра чем-нибудь опасным для здоровья — и вся недолга. Времени у хазар осталось лишь на то, чтобы драпать.

Около траншей людины одолевали — живых конников почти не осталось. А вот в стрелище от укреплений сеча ярилась вовсю.

— Пособим нашим, — закричал Степан и погнал Рабиндраната вперед, туда, где шла отчаянная рубка.

Людины, прикончив последних татей, бросились за ним.

* * *

Арачыну казалось, что сражается он не с людьми, а с бушующим морем. Волны накрывали, обдавая кровавыми брызгами, откатывали и вновь бросались в атаку. Он перестал различать врагов, вернее, они превратились в одно многоголовое, многорукое чудовище. Бесчисленные бородатые, угрюмые лица плыли перед глазами, мелькали сабли, топоры, рогатины, крюки... Сотни глоток заходились в крике. Сотни глаз со звериной ненавистью впивались в него.

И он рубил, рубил остервенело, без жалости и без устали. Он рассекал вихрастые затылки, выпускал кишки, отворял вены на жилистых шеях, обрубал кисти рук... Смерть шла бок о бок с Арачыном, и лисий хвост на его шлеме колыхался, как знамя ее.

Но сколько ни свистела сабля, полян не становилось меньше. Море не обмелеет, как ни черпай из него.

На место упавшего становились другие. Руки, ноги, лица... Как же яростно палило солнце, как застил глаза пот...

Когда воины теряют веру в победу, полководца ждет поражение. А его воины потеряли веру. Тому способствовали окружение и славянский боевой слон. Настоящий!

Славяне ударили в спину, когда их никто не ждал, и учинили резню. Немногие дрались с тем же отчаяньем, что и Арачын. В глазах всадников читалась безнадежность — такие глаза у тех, кто приговорен к смерти.

Все еще звенело оружие, лилась полянская кровь, летели Полянские головы, но исход битвы был предрешен. Действуя «всем миром», людины рубились, будто поле косили — деловито и без суеты. То и дело раздавались резкие выкрики — десятники и сотники отдавали команды, которым людины беспрекословно подчинялись. Поляне умирали, но выполняли приказ.

Арачын принял на щит рогатину, бросил коня вбок и располосовал людину висок. Кровь заструилась алой змейкой, полянин закатил глаза и упал. Второй тут же занял его место. Арачын с трудом увернулся от крюка, наехал на людина, сбил под копыта, протянул саблей...

Выдалась малая передышка, и Арачын огляделся. Всюду возвышались груды трупов — человеческих и конских. Смерть творила кровавую жатву. Меж воинов носились псы, с утробным рычанием набрасывались на всадников. Людское море накатывало на верховых и... смыкалось над ними. Островки сопротивления таяли. Вот исчез один хазарин, второй, третий... и в той стороне, куда смотрел Арачын, не осталось никого из своих. Лишь сотни кудлатых голов.

К Арачыну подлетела собака и повисла на ноге. Пришлось наотмашь ударить саблей, и то отрубленная башка осталась висеть на прокушенной икре степняка.

— Проклятое место, — простонал Арачын, избавляясь от страшной добычи.

Нескольким хазарам чудом удалось выбраться из толпы людинов. Воины помчали прочь с поля битвы. Но за ними тут же погнались славянские конники, настигли и изрубили. Со всеми беглецами происходило одно и то же. Кмети не лезли в сечу, предоставив людинам «черную работу», но убивали всякого, кто вырывался из сечи, — пленных не брали.

Воля хазар была сломлена. Арачыну казалось, будто воины попросту позволяют себя убивать. Их били мечами, рогатинами, топорами, кистенями, боевыми колами.

Позади Арачына раздался жуткий рев. Хазарин обернулся. Боевой слон шел на него. Конь, почуяв слоновий запах, заржал, шарахнулся в сторону... Арачын спешился и отпустил скакуна. Пусть живет...

«Что ж, — подумал Арачын, — если суждено погибнуть, надо погибнуть с честью».

Но погиб он не с честью, а вполне бесславно. Слон затрубил, стремительно подался вперед и ударил Арачына бивнями. Хазарин даже не успел взмахнуть саблей. Он повалился на спину, хватая ртом воздух. Слон, не долго думая, топнул ногой, и Арачына не стало.

«Кто к ним со слоном придет, тот от слона и погибнет!» — подумал он напоследок и отправился в мир иной.

А Рабиндранат... Рабиндранат огляделся. Врагов не осталось — людины уже добивали последних татей. Слон зевнул и пинялся щипать окровавленную травку. Битва догорала. Начиналась мирная жизнь, в которой нет места подвигу. И слоны в этой мирной жизни не боевые, а самые обыкновенные. Не едят мяса, не гоняются за всадниками, а катают ребятню и проявляют чудеса добронравия.

Эпилог

Жердь высунулся из-за ели. Все оказалось даже лучше, чем он ожидал. Не то что охраны — даже рабов не было! Только бродил одинокий жеребец у телег, окружавших хазарский стан, да несколько ворон что-то сосредоточенно клевали.

Атаман был весьма доволен собой. Еще бы — вдалеке гремела, ревела, лязгала сеча, а он со своей ватагой пробрался по траншее к лесочку, да и чесанул в него. И никто Жердю не указ!

Если бы не заклятие, наложенное куябским ведуном, то ни Жердь, ни его ватажники вообще бы не полезли в сечу. Лиходействовали бы помаленьку, пощипывали людинов. Да что говорить? Того, что было, не воротишь. Невмочь стало ватажникам сопленников грабить. Отворотило, и хоть ты тресни. А тут такой случай — вражий лагерь...

— Аида в шатрах поворошим, — крикнул Жердь.

Колченог одобрительно пискнул и ткнулся холодным носом в яремную ямку Жердя.

Ватажники бросились к тележной огородке, перелезли через нее и растеклись по лагерю.

Завидев шатер из белого войлока, Жердь бросился к нему, ожидая богатой добычи. Этот шатер выделялся среди других — серых и поеденных временем. Жердь решил, что жилище наверняка принадлежит знатному воину или даже военачальнику. И значит, за его пологом скрываются награбленные хазарами сокровища. Но сокровищ в шатре не было. Зато был Ловкач.

Мухрыжник копошился над трупом какого-то старика, пытаясь стянуть с пальца усопшего драгоценный перстень. Перстень не давался, и Ловкач достал нож-засапожник, чтобы произвести ампутацию.

— Брось мертвяка-то, — с угрозой проговорил Жердь, — и проваливай, а то гляди, пожалеешь.

Ловкач вздрогнул и, зыркнув на атамана, протянул сквозь зубы:

— Уж и не думал свидеться.

— Проваливай, пока я добрый, — ухмыльнулся Жердь, — а за перстенек не кручинься, не пропа...

Жердь договорить не успел. Ловкач бросился на атамана, сбил с ног и нацелился ножом в горло. Жердь перехватил руку, но лезвие неумолимо приближалось.

— Должок за тобой, гадина, — прорычал Ловкач, — поквитаемся...

Колченог вылез из-за пазухи Жердя и вскарабкался на спину Ловкача, доковылял до шеи и вцепился в нее зубами. Ловкач замотал головой, брызгая кровью и хрипя, — из жилы бил красный фонтан. Жердь выкрутил руку недругу и добил Ловкача его же ножом.

— Считай поквитались.

Колченог подбежал к хозяину и забрался к нему на плечо.

* * *

Гул битвы нарастал, ширился. Заставлял голову вжиматься в плечи, а сердце — проваливаться в желудок. Ждать и надеяться больше не на что. И так промедлил, давно надо было ретироваться из лагеря. Обозники, прознавшие о разгроме хазарского войска первыми, уже блукали по лесам, Азей ушел, а он...

Кукша подумал, что если поторопится, то, может, и унесет ноги.

«Дурак, — обругал он себя, — знал же, знал, чем закончится, нутром чуял. Не подмять хазарве славян, и никому иному не подмять».

— Ну, идешь? — спросил он у Светки, слоняющейся тенью близ юрты. — Одна мы теперь с тобой сатана, я так думаю.

Та ломалась недолго, собрала пожитки в заплечный мешок и прыгнула на круп Кукшиной лошадки позади всадника.

Скакун не прорысил и три стрелища по пустому лагерю, как наткнулся на ватажку, вываливающую из шатра.

— Тпру, — схватил коня под уздцы долговязый мужик, — далеко ли путь-дорожку держишь, мил человек?

За долговязым переминались с ноги на ногу сотоварищи. Один, со здоровенной дубиной, то и дело нервно крутил башкой и вопрошал: «Вдарить?» Другие стояли молча и недобро смотрели на седоков.

Кукша припомнил покаянные рассказы Ловкача про то, как некий Жердь умыкнул его долю, ту, что предназначалась братству лютичей. Обоз разграбил, а положенное в общак не отдал. Очень Ловкач сокрушался. По приметам разбойник вполне походил на Ловкачова обидчика. Да нет, точно он.

«А что, может, и сработает, — подумал Кукша. — Татям как медом там намазано, так и рвутся в тайное селение. А Жердь всем татям тать, такому сам бог велел душой и телом к лютичам стремиться».

— В Лютовку, — ответил Кукша, — слыхал, небось.

— Как не слыхать, — осклабился Жердь, — весь знатная. Говорят, кто попал туда, в счастье и довольстве живет. Как сыр в масле катается. Ты вот что, мил человек, мы тебя и девку твою не тронем, коли в Лютовку отведешь да Отцу Горечи в ноги бухнешься.

Не обманулся Кукша! Вышло, как он и ожидал.

— На что тебе Отец Горечи? — поинтересовался он.

— Заклятие чтобы снял, — нехотя проговорил Жердь и тут же осекся, подумав, что сболтнул лишнее. Метнул злой взгляд на Кукшу и рявкнул: — Гляди, ежели солгал — кишки выпустим, тебе и твоей девке.

Кукша решил не говорить, что он и есть Отец Горечи. Все равно не поверят. А как доберутся до заветной веси, от скрытности его большая польза может случиться. Верной службой искупит Жердь свою дерзость.

Ватага обшарила последние шатры и вместе с нежданными попутчиками покинула хазарский лагерь.

1

Отава — загон под открытым небом, обнесенный жердями.

2

Фарсах — хазарская мера длины

3

Аркуда — медведь

4

Сечень — январь

5

См. «Ветер с Итиля»

6

См. «Ветер с Итиля». (Дабы развеять двусмысленность, автор сразу же хочет заметить, что в названии первой книги цикла «Шаман всея Руси» подразумевается самый обычный ветер.)

7

Проходя обряд, испытуемый как бы умирал и вновь рождался в новом качестве, с новым именем. Всякий, кто умирал, по древним верованиям, умирал именно насильственной смертью — если не нож или отрава стали причиной погибели, то злая думка, сглаз или наговор. А раз так, значит, любой уважающий себя мертвяк должен явиться с того света и отомстить подлым убийцам. И еще неизвестно, что взбредет ему в голову, кого он признает виновным в своей смерти! Чтобы не случилось ужасного, люди ограждали себя различными оберегами. Насмешки и унижения как раз и были таковыми. Живые всячески запугивали и унижали будущего мертвяка, дабы тому было неповадно с ними связываться. Существует мнение, что обряд инициации в основном носил именно охранительный характер.

Любопытно, что обряды инициации практикуются по сей день. Например, всем известно о «прописке», которой подвергается в камере вновь прибывший заключенный. Вроде бы дикость, а покопаться в истории — архетип. Видимо, человечество еще очень долго не изживет магического мышления.

8

См. первую книгу «Ветер с Итиля»

9

Автор не разделяет убеждений своего героя и просит читателей не следовать примеру Белбородко. Лягушки — весьма полезные земноводные. Берегите природу, дорогие читатели

10

Паздер — октябрь

11

Синд — Индия

12

Цыгане — каста, которая занимала среднее положение в индийском табеле о рангах. Предки цыган покинули Индию в конце первого тысячелетия нашей эры; обстоятельства, понудившие их к скитаниям, не вполне ясны, но, возможно, причиной послужили нашествия мусульман

13

Про бой у Дубровки см. в книге «Ветер с Итиля»

14

Переход из юношества во взрослую жизнь у древних народов сопровождался испытанием (обрядом инициации). Испытание было весьма жестоким — юноша удалялся из поселения в дикое место (у древних славян — лес), где его подвергали всевозможным физическим и моральным унижениям. Так, его могли морить голодом (насколько это возможно в лесу), избивать, всячески осмеивать; зачастую испытуемому наносили раны. Пройдя через весь этот кошмар, юноша сильно взрослел и, как следствие, получал новое имя и новый социальный статус

15

Степан Белбородко использует заговор, приведенный в монографии Б.А. Рыбакова «Язычество древних славян». Оригинальный текст восходит к христианским временам на Руси, поэтому Степан его адаптирует под языческую действительность

16

В магии существуют два основополагающих принципа — гомеопатический и контагеозный. Гомеопатический гласит, что на подобное воздействуют подобным, контагеозный — все, что находилось в контакте, в контакте и пребывает. Степан спекулирует на контагеозном принципе — банник смотрел на веник, следовательно, воздействуя на веник, можно воздействовать на взгляд нежити, но взгляд находится в контакте с глазами, поэтому, воздействуя на взгляд, можно воздействовать на глаза. Таким образом, воздействуя на веник, Степан воздействует на глаза банника

17

Серпень (зарев, заречник, жнивень, густоед) — август

18

Манипуляция — психологический термин, суть которого состоит в том, чтобы через использование слабых мест человека добиваться от него тех или иных действий, решений, умозаключений. Выделяют множество таких слабых мест, вот некоторые из них: гордыня, тщеславие, любовь к кому-то или чему-то, патриотизм. Другими словами, все эмоционально-окрашенные участки личности могут послужить мишенью для манипулятора

19

Штаны из невиданной блестящей ткани — брюки от спортивного костюма, в котором прибыл Степан на Полянщину (См. «Ветер с Итиля».)

20

Четыре благородные заповеди — основа буддизма. Вот они:

1. Жизнь полна страданий.

2. Есть причина этих страданий.

3. Можно прекратить страдания.

4. Есть путь, ведущий к прекращению страданий

21

Социально-психологический тренинг, коим пользует Степан Белбородко индусов, — вполне реальная и более чем распространенная вещь. Основная задача тренинга — раскрыть определенные способности участников группы. Считается, что каждая группа проходит несколько стадий в ходе развития группового процесса. И первая из них — сопротивление. Сопротивление выражается анемичностью участников группы. Они не понимают, вернее, не желают понимать, чего хочет тренер, агрессивно настроены по отношению к тренеру, тренингу или к какому-либо участнику группы. Сопротивление чаще всего объясняется страхом участников группы перед неизвестностью. Кто знает, что сделает с ними тренер? Преодоление сопротивления — важнейший этап тренинга

22

Стогнь — площадь перед воротами детинца

23

Хурут — вид творога

24

Джут — наледь, образующаяся под снегом

25

Когда самурай совершал сеппоку (вспарывание своего живота ритуальным мечом), гуманные японские даймё приставляли к нему «помощника», называемого кийсяку. После того как самурай делал необходимое количество разрезов (например, крест-накрест), кийсяку пресекал его страдания, отрубая голову. Делалось это не столько из человеколюбия, сколько из стремления японцев к прекрасному, каковое вполне могло быть осквернено воплями бедняги. По причине того же стремления к прекрасному считалось верхом неприличия, если голова слетит с шеи, поэтому кийсяку должен был так ее отрубить, чтобы она повисла на кусочке плоти. В случае если кийсяку не мог надлежащим образом исполнить свою обязанность и эстетическое чувство зрителей (а их порой собиралось изрядно) подвергалось испытанию в виде скачущей словно мяч головы покойного, кийсяку нередко и сам совершал сеппоку. В этом случае новый кийсяку должен был надлежащим образом отрубить голову старому кийсяку, когда тот взрежет себе живот. Такая вот непростая самурайская традиция

26

Ворон у славян — птица многофункциональная. Он и кладами ведает, потому что имеет отношение к небесному огню, и бурями, ибо близкий родственник Стрибогу. Кроме того, может принести живой и мертвой воды, которая, как известно из народных преданий, весьма полезна в реабилитации расчлененных трупов. Разумеется, эта черная птица довольно опасна и при случае не преминет напакостить человеку. Так, даже в более поздние христианские времена на Руси бытовали поверья, что вороном (или вороной) оборачивается не кто иной, как черт, что на доме ведьмы непременно сидит ворон, и вообще окрас птицы таков потому, что испекли ее не где-нибудь, а в самой преисподней. Понятно, что ворон, как воплощение нечистого, особого дружелюбия к людям не питает. Всем вышесказанным автор надеется пролить свет на вопрос, почему, приручая ворона, его не только задабривают, но и всячески стращают. Поверьте, это единственный способ добиться положительных результатов. Если у вас остались сомнения, попробуйте сами. Только сперва составьте завещание

27

Кукла — закрученные вместе колосья. По народному поверью, на того, кто находил колдунову отметину, сыпались после всяческие беды. Как, впрочем, и хлебному полю ничего хорошего не предстояло

28

Кимировать удар — гасить его путем напряжения того участка тела, по которому бьют

29

По непроверенным данным (достоверных сведений о том, что творилось в восьмом веке на Полянских землях, практически нет), наши пращуры не знали крепких напитков, вот почему татей повело после первой же «рюмки»

30

Стрибожьи внуки или Стрибожичи — ветры

31

Дрегва — болото

32

Скопкарь — ковш с двумя рукоятями

33

Ендова или яндова — настольный сосуд для разлива хмельных напитков: меда, браги и пр.

34

Избы в то время стояли забор к забору, такой строй назывался «порядком», между порядков находился «выгон» — аналог современной проезжей части. Вероятно, «выгон» получал свое название из-за того, что за него выгоняли скотину

35

Полдень — юг

36

Полночь — север

37

Коло — здесь солнце-младенец

38

Персия была включена в состав Арабского халифата

39

Не верите? И напрасно. Слоны не только трубят, но и разговаривают. Долгое время ученые думали, что это у них газы, а оказалось — чревовещание

40

См. «Ветер с Итиля»

41

Ученые расходятся во мнениях, как действуют наркотические вещества на диких животных. Автор, возможно, сгущает краски, но, несомненно, его версия имеет право на существование. Превращаются же люди в зверей, кольнувшись, отчего же не превратиться травоядному в хищника от порции кумыса с опиумом? (Прим. ред.)

42

См. «Ветер с Итиля»

43

Каре — боевой порядок, применявшийся европейскими армиями XII — XIX вв. Зарекомендовал свою эффективность в отражении кавалерийских атак

Content

Андрей Калганов
Родина слонов

От автора

Часть I ПУТЬ В КАГАНАТ

Глава 1, в которой бедняк по имени Хосхар находит в степи удачу

Глава 2, в которой Светка пытается понять, где она оказалась, и делает неправильный вывод

Глава 3, в которой купец по имени Умар встречает свою покойную невесту, и она убеждает его стать халифом

Часть II ПЕРВЫЕ БЕЗОБРАЗИЯ

Глава 1, в которой Степан Белбородко становится воеводой

Глава 2, в которой Степан Белбородко спасает ромея по имени Филипп и знакомится с его миловидной дочерью

Глава 3, в которой враги поджигают детинец, но сталкиваются с таинственным

Глава 4, в которой Степан Белбородко с удивлением узнает, что пьяному не только море по колено, но и ворожба по плечу

Глава 5, в которой рассказывается о судьбе Истомы и его дружины

Часть III ОТКУДА ВЗЯЛИСЬ ЦЫГАНЕ

Глава 1, в которой повествуется об одном странном событии и о некоторых его последствиях

Глава 2, написанная со слов Гриди, в которой повествуется о «честном торге»

Глава 3, в которой рассказывается о кузнецах и военном заказе

Глава 4, в которой Степан Белбородко выкупает слона Рабиндраната для государственных надобностей

Глава 5, в которой Степан знакомится с банником, а Лисок становится царь-псом

Глава 6, в которой Степан проводит социально-психологический тренинг с подопечными Вишвамитры

Глава 7, в которой рассказывается о том, как прокормить слона на Поляншине в восьмом веке

Часть IV РОДИНА СЛОНОВ

Глава 1, в которой Умар выдает себя за халифа и лишается свободы

Глава 2, в которой рассказывается о спасителях Умара

Глава 3, в которой Вишвамитра принимает решение

Часть V ТРЕВОЖНАЯ ЗИМА

Глава 1, в которой Степана, Алатора и Гридю берут в плен

Глава 2, в которой Степан побеждает медведя

Глава 3, в которой рассказывается об одной чародейской династии и о причинах возникновения мануальной терапии

Глава 4, в которой Коляда перерастает в Зимние Олимпийские Игры

Глава 5, в которой рассказывается о боевых слонах, Вишвамитре, Светке-Абаль и Умаре

Глава 6, в которой происходит многое, а главное — Степан возвращается к жизни

Часть VI НАШЕСТВИЕ

Глава 1, в которой появляется хазарин Аппах и находит свою любовь

Глава 2, в которой к хазарам приходят слоны, но не приносят воинского счастья

Глава 3, в которой хазары выступают в поход, а их полководцу Силкер-тархану являются знамения

Глава 4, в которой продолжается деморализация хазарского войска

Глава 5, в которой хазары терпят сокрушительное поражение

Эпилог

1