Елена Мищенко

Александр Штейнберг

ЗАГАДКА ДОКТОРА БАРНСА

Доктор Альберт Барнс (Dr. Albert C. Barnes)

– Доктор Барнс, вы должны говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Вы помните об этом?

– Я всегда так делал.

– Вы создали там, на земле, настоящий рай, в котором господствовало Искусство. Так ли это?

– Я стремился к этому. Я посвятил этому свою жизнь.

– Вы помогали бедным, неимущим, давали деньги жаждущим знаний. Так ли это?

– Да, Ваша Честь. Я следовал этим принципам всю жизнь.

– Почему же у вас было так много врагов?

– Люди не всегда понимали меня. Наверное потому, что я не мог примириться с невежеством, жадностью, узостью мышления. Я пытался их вразумить, я посылал им письма, наполненные гневом и обличительными словами, но они лишь ненавидели меня.

– Доктор Барнс, если бы мы своей властью даровали вам жизнь – как бы вы ее прожили?

– Точно так же, Ваша Честь.

* * *

…Это был внезапный удар. Огромный тяжелый грузовик выскочил на дорогу и всей своей мощью врезался в новенький «Кадилак». Сидевший за рулем человек громко вскрикнул – это были его последние минуты. Затем наступил миг оглушительной тишины, которую пронзили сирены полицейских машин, скорой помощи. Люди вокруг него суетились, размахивали руками, клали тело на носилки. Но ОН уже отвечал на вопросы Верховного Судьи.

…Его жизнь, жизнь Альберта Камбса Барнса всегда была загадкой для тех, кто знал его близко, и для тех, кто наблюдал за ним со стороны. Вопросов было множество. Как он, сын бедных иммигрантов из Германии, стал мультимиллонером, почему он выбрал профессию фармацевта, хотя в душе был художником, почему он ограничивал посещение своей знаменитой галереи-коллекции, почему количество его врагов намного превосходило число друзей, почему он завещал уникальную бесценную коллекцию афроамериканскому Lincoln University, почему… как видите, вопросы можно задавать бесконечно долго.

Есть ли на них ответы, попробуем разобраться вместе, и начнем, как и полагается, с истоков.

…Они были совсем молодыми людьми – Джон Барнс и его жена Лидия, когда второго января 1872 года у них родился третий сын, которого назвали Альбертом. Семья жила в рабочем районе Филадельфии, они бедствовали. Джон – высокий, темноволосый мужчина, брался за любые работы, но они подворачивались не так часто. В доме частенько не было самого элементарного – Альберт надолго запомнил болезненное чувство голода. Наверное, поэтому он так любил бывать вне дома, с удовольствием ходил в школу, носился по улицам вместе с мальчишками – дома было грустно, холодно и неуютно. Лидия Барнс, мать Альберта, была религиозна, посещение церкви приносило облегчение, делало жизнь праздничной, она и своих сыновей часто брала с собой. Все вместе они посещали методистскую церковь, куда в основном приходили афроамериканцы, или, как их тогда называли – «негры». Службы в этой церкви отличались от скучных и длинных проповедей в других церквях. Прихожане – темпераментные выходцы из Африки – эмоционально выражали свои чувства. Они громко пели, ритмично двигались, вовлекая всех в это яркое действо. Восьмилетний Альберт был зачарован, он танцевал вместе со всеми, подпевал, часто не понимая значения слов, это был настоящий праздник.

Именно тогда, в детские годы, зародилась любовь Барнса к афроамериканскому искусству. Впоследствии в его коллекции было много прекрасных произведений безымянных африканских авторов.

Как же контрастировала с ярким праздником методистской церкви жизнь в их убогом доме. Казалось, Барнсы достигли самого дна нищеты. Будучи не в состоянии платить за более приличное жилье, они перебрались в самый бедный район Филадельфии, где жалкие лачуги жались одна к другой. Зимой вода замерзала в кранах, приходилось отогревать трубы, либо, взяв тяжелые молочные бидоны, идти к водопроводной колонке, возле которой выстраивалась недружелюбная очередь таких же бедняков. Школа была для Альберта настоящей отдушиной, мальчик проявил недюжинные способности, и в тринадцать лет его приняли в школу, которая находилась в центре города, она так и называлась – Central High.

Отлично закончив ее, уже в 17 лет он стал студентом University of Pennsylvania, избрав карьеру врача в области клинической медицины и физиологии. Свое образование он продолжил в Германии, в Гейдельбергском университете. В конце 1890 годов Альберт стал работать рекламным торговым агентом в крупной фармацевтической компании. Там же он познакомился и подружился с ученым, который только получил докторскую степень – Германом Хилле. Вдвоем они разработали новое соединение серебра – аргирол, которому суждено было стать, как утверждали впоследствии, первым в мире антисептиком, нашедшим, в частности, широкое применение во время первой мировой войны.

В 1902 году они организовали фирму «Барнс и Хилле» по его производству. Через некоторое время Барнс выкупил долю своего партнера и, уехав на родину, в 1908 году открыл собственное производство аргирола в Филадельфии, а потом и в Лондоне. Безусловно, все это было очень непросто: приходилось чем-то жертвовать, идти на некоторые компромиссы. В определенных кругах циркулировали слухи, что Барнс попросту обманул и ограбил своего партнера… Что ж, «бизнес не делают в белых перчатках», – любил повторять Альберт Барнс.

Производство аргирола приносило огромные прибыли, Барнс стал по-настоящему богатым человеком, он женился на скромной, интеллигентной девушке по имени Лаура Леггерт. Она происходила из хорошей семьи, ее родители – бизнесмены – смогли дать ей приличное образование. Лаура, решил Барнс, вполне подходила на роль миссис Альберт Барнс.

ОПЯТЬ СТУДЕНТ?

Итак, он богат. Пожалуй, настало время изменить свой жизненный уклад, забыть привычки, свойственные бедным, перестать считать каждую копейку, жить в съемных квартирах, решает Барнс. Словно старую одежду, он отбрасывает все, что было свойственно ему прежде, и начинает новую жизнь богатого человека: покупает дом в престижном районе Пенсильвании Мерной, в течение короткого времени приобретает картины, лошадей, дорогую мебель, нанимает повара, конюха, дворецкого. Он, который прежде не знал что такое досыта поесть, теперь становится гурманом, пьет лишь коллекционные вина, рассуждает о тонкостях французской кухни.

Супруги Барнс берут уроки верховой езды, заводят дорогих лошадей, нанимают в конюхи известного своим профессионализмом Чарльза Фанка. Когда тот рассказал друзьям о новом месте работы, те только посмеялись в ответ и сказали, что он не задержится долго, «не более двух-трех недель», – сказали они. О, как же они ошиблись! Они просто не знали, что Альберт Барнс все делает основательно. Чарльз задержался на этой должности больше десяти лет, в течение которых Барнс каждый год повышал ему жалованье. Ну, и чтобы совсем уж соответствовать всем стандартам, свойственным богатым людям, Барнс приобщился к охоте на лис, что было признаком особой эксклюзивности. В этом спорте он выказал немало отваги и считался одним из лучших. Его конюший Чарльз вспоминал позже, что хозяин был щедрым человеком, всегда помогал малоимущим, много делал для рабочих на его фабрике.

Барнс и впрямь считал принадлежащую ему фабрику продолжением своего огромного дома. Когда все стены в доме были завешаны картинами и не оставалось свободного места, он вешал их на фабрике, в цехах. Он с удовольствием рассказывал рабочим, среди которых было большинство афроамериканцев, о живописи, свято веря в пользу образования.

Любя искусство всей душой, Альберт пытался рисовать картины, но вскоре понял, что его творения весьма далеки от того, что называют «живописью». Как-то в один из свободных дней он устроил генеральный смотр своим произведениям. Он тщательно всматривался в каждую линию, стараясь понять – что же хорошо, а что плохо. Вывод, к которому он пришел, звучал убийственным приговором самому себе. Он же и привел его в исполнение – сжег все сто девяносто холстов. Да, без сомнений и жалости Альберт Барнс решил начать новый период своей жизни: создать коллекцию картин лучших художников своего времени.

Но для этого нужно было определить критерии хорошего. Как отличить настоящее произведение искусства от его подделки? Как знать, что такое хорошо в живописи и что такое плохо? И вот Барнс становится прилежным учеником. Он, человек выбившийся из низов, обладая неутомимой любознательностью, энергией и страстным интересом к искусству, начинает самозабвенно изучать историю искусств, философию, теорию живописи. Барнс консультируется с лучшими артдилерами Филадельфии и Нью-Йорка, покупает картины в галереях. Он исписал горы тетрадей, испещряя их рассуждениями, порой столь отличными от общепринятых канонов. Барнс выдвигает собственную концепцию теории искусств и образования и неустанно покупает картины.

Однако он все-таки не уверен в том, что собранная им коллекция представляет художественный интерес. Как же проверить – так ли это, на чье мнение можно положиться? И тут он вспоминает об одном из своих соучеников, который стал к тому времени довольно известным художником – некоем Уильяме Глэкенсе и приглашает его оценить коллекцию. Тот, не кривя душой, говорит, что собранные картины не представляют интереса, чем приводит Барнса в гнев. Но что делать, такова правда. Глэкенс стал завсегдатаем в доме Барнса, они восстановили прежние дружеские отношения, которые их связывали еще в школе.

Именно Глэкенс рассказывает Барнсу о новом направлении в живописи – импрессионизме, о французских художниках: Ренуаре, Сезанне, Матиссе. Барнс был потрясен, он загорелся желанием увидеть эти картины, приобрести их. Он просит Глэкенса поехать в Париж и купить, сообразно с его вкусом, несколько работ для его, Барнса, коллекции. Глэкенс был знаком со многими художниками-импрессионистами и взялся выполнить поручение.

Это был 1912 год. Барнс вручил Глэкенсу чек на двадцать тысяч долларов, что, по тем временам, было весьма значительной суммой, и предоставил ему все полномочия.

Глэкенс провел две недели в Париже в неустанных поисках. Это был нелегкий труд, как впоследствии вспоминал Глэкенс. Он буквально рыскал по мастерским художников, отбирал и возвращал картины, спорил о цене, и вот, наконец, он возвратился в Америку.

Можно представить, с каким нетерпением ожидал Барнс возвращения своего бывшего одноклассника! Наступил ответственный миг. Глэкенс, торжествуя, расставил холсты предвкушая восторги Альберта… Тот молчал. Пауза явно затянулась. «Ну что, – нетерпеливо спросил Глэкенс, – тебе нравится?» «Нет!» – решительно ответил Барнс и молча вышел из комнаты.

Да, безусловно, это был трудный момент для обоих. В конце концов они договорились, что Барнс оставит у себя эти работы на полгода и, если по прошествии этого времени он не изменит своего мнения, Глэкенс откупит их у него.

Нас, сегодняшних искушенных читателей, не должна удивлять подобная реакция начинающего коллекционера-американца. Тогда, в 1912 году, мало кто был знаком с творчеством художников-импрессионистов. Даже во Франции их имена не были известны, не говоря уже о Новом Свете. Барнс не просто терпеливо ждал шесть месяцев – он проводил много времени с вновь прибывшими полотнами, вглядывался в кажущиеся хаотичными мазки, пытался расшифровать, понять загадку этих полотен. Почему они производили такое необычное впечатление – impression, почему свет вокруг них был таким прозрачным, что, казалось, он движется по комнате, как художники достигали этого эффекта?

Нет, Барнс не отдал Глэкенсу свои приобретения – спустя шесть месяцев он решил сам поехать в Париж, познакомиться с этими необычными людьми, художниками-импрессионистами, разгадать тайну их творчества.

ПАРИЖСКИЙ «УЛЕЙ»

Место, где жила парижская богема, назывался «Улей». Название было оправдано: дом, где в тесных маленьких комнатушках ютились молодые художники, был похож на улей. Никто не предполагал, что пройдет несколько лет и их имена станут всемирно известными. Именно здесь, в заброшенных, грязных кельях-мастерских создавались картины, за которые впоследствии будут сражаться лучшие музеи мира, а коллекционеры платить сумасшедшие деньги. Но это все будет потом, в далеком будущем, а тогда, в начале XX века, сюда, как пчелы в улей, слетались из больших и маленьких европейских городов талантливые юноши и девушки. Их манил и звал Париж, они мечтали покорить его своим талантом, молодостью, дерзостью.

Парижский «Улей» значил для культуры Европы двадцатого века примерно столько же, сколько для истории Возрождения мастерские, которые содержал Лоренцо Медичи. Здесь было около сотни мастерских, их оплачивал меценат и преуспевающий скульптор Альфред Буше.

Произнесите вслух эти имена, и вы согласитесь, что именно здесь, в тесноте, бедности и безвестности, создавалась история искусств двадцатого века: Шагал и Модильяни, Архипенко и Сутин, Диего Ривера и Цадкин, Волошин и Аполлинер, список можно продолжать долго.

Обстановка в «Улье» была самая непринужденная, там ночь переходила в утро, там не знали слова «мое», все было общее: хлеб, вино, деньги, женщины. Там создавали шедевры, не ведая этого. «У нас была настоящая жизнь, – вспоминал Пикассо о молодых годах, проведенных в «Улье», – даже когда мы просто выходили на улицу, на нас обращали внимание».

Вот в такой Париж приехал доктор Альберт Барнс – человек из другого мира, почти инопланетянин, пунктуальный и организованный, твердо знающий, что ему нужно. Он начал общаться с людьми, которые жили в совершенно ином измерении, для которых не существовало твердых правил и законов, это была настоящая парижская богема.

Там же, в Париже, Барнс знакомится с тогда уже легендарной «парижской американкой» Гертрудой Стайн. Она приехала вместе с братом Лео в Париж в 1904 году, бросив медицинский колледж и полностью посвятив себя изучению современного искусства. Они снимали небольшую квартиру на двоих и вели довольно свободный образ жизни. В их доме всегда толпились люди – художники, поэты, артисты маленьких парижских театров. Было шумно, всегда говорили и спорили о современном искусстве. Гертруда была своеобразным гуру поколения, которое она назвала «потерянным». Она не сразу приняла и поняла Барнса – ее несколько шокировала его прямолинейность, категоричность суждений, его манеры, – она уже отвыкла от американцев и считала себя настоящей парижанкой.

В доме у Стайн Барнс познакомился с художниками, увидел полотна, которые создавались буквально на его глазах, он жадно слушал, старался понять, о чем говорят и спорят эти бородатые молодые люди и ярко одетые женщины. Барнс покупал понравившиеся работы, он полагался только на свой вкус, никого не спрашивая и никому не поручая эту миссию. Так начиналась его, ставшая впоследствии уникальной, коллекция картин.

Париж 20-х годов прошлого столетия был похож на сплошную выставку человеческого тщеславия – настоящую vanity fair, где каждый стремился продемонстрировать свои умения, успехи, таланты, превратить недостатки в достоинства. Париж звал, манил, шокировал, восхищал. Гертруда Стайн проповедовала свободную любовь, звала женщин к бунту против условностей. Ее брат, с которым у них находилось все меньше общих тем для разговоров, предавался жизненным удовольствиям, среди которых было немало весьма сомнительных.

Подобный образ жизни требовал все больше и больше денег. Особых источников дохода у Лео не было. Вот тогда-то и возникла у него мысль продать богатому американцу имеющиеся у него полотна. Барнс согласился купить коллекцию Лео – туда входили работы Пикассо, которого Лео боготворил, Матисса, Ренуара, Делакруа, Домье. Впоследствии их общие друзья говорили, что Барнс приобрел работы за бесценок, нажился на них и обманул доверчивого Лео. Но как можно полагаться на людскую молву, да еще в столь деликатном деле? Тем не менее оба были довольны сделкой – каждый получил то, что он хотел.

К этому времени Барнс стал счастливым обладателем ста работ Ренуара, двадцати пяти – Пикассо, тринадцати – Сезанна. «Это мои дети, самое ценное, что есть у меня», – писал Барнс из Парижа в Америку своей жене Лауре. Он стремился не увеличивать, а обогащать свою коллекцию, тщательно и скрупулезно выбирая новые и новые работы. Количество их все увеличивалось, и Барнс задумывался над тем, чтобы построить для «своих детей» достойный дом.

НАЧАЛО BARNES FOUNDATION

К концу 1922 года Барнс и его жена Лаура купили неподалеку от Филадельфии, в Мерион, лесной участок земли площадью 12 акров, который был предназначен для здания художественной галереи и довольно большого парка. Доктор Барнс еще не очень четко представлял себе, каким будет его музей, у него были иные планы. Он не хотел создавать обычную галерею, где в тихих пыльных залах развешаны картины – его планы были куда масштабнее.

Он планировал основать некое образовательное учреждение, в котором бы опытные преподаватели знакомили молодых людей с основами истории искусств, открывали перед ними мир живописи.

Поэтому он и назвал свое будущее создание скромно, но весьма значительно – Barnes Foundation. Сюда, мечтал он, в этот храм Искусства будут приезжать тонкие знатоки и знаменитые художники, молодежь будет учиться понимать прекрасное, постигать основы живописи. Тут все должно было быть величественно и красиво – начиная с архитектуры нового дома, включая интерьеры, мебель, декоративные элементы – все будет подчинено высшей идее: прекрасному Искусству.

Барнс долго выбирал архитектора, который мог бы воплотить возникшие у него идеи. Таким человеком оказался архитектор Пол Филип Крет, профессор University of Pennsylvania, это была весьма достойная кандидатура.

Начался долгий период работы над проектом. Барнс уделял пристальное внимание каждой детали, для него не существовало мелочей. После долгих дебатов они с Полем Кретом пришли к однозначному решению: архитектура здания должна быть выдержана в классическом стиле, никаких новомодных штучек – все должно быть строго и величественно.

По окончании работы с архитектором Альберт Барнс отправился в Париж с целью пополнения фондов коллекции, он еще не знал, что именно эта поездка принесет великолепные результаты, станет одним из самых ярких эпизодов в его жизни.

Существует расхожее мнение, что коллекционер подобен охотнику. Обоим нужен зоркий глаз, интуиция, знание своего предмета. Всеми этими качествами обладал доктор Альберт Барнс.

Барнс уже не был тем новичком, который впервые пришел в мастерские художников, он твердо знал, что ему нужно. Проштудировав несколько книг по истории искусств, теории живописи, он мог говорить со знатоками на их языке. По приезде в Париж ему повезло – он познакомился с антикваром, греком по национальности, у которого было множество интересных экспонатов. Барнс приобрел сорок произведений из бронзы, а также барельефы и статуи греческих богов.

Встретился он и со своим давним знакомым по прежним европейским поездкам – артдилером по имени Пол Гийом. Прекрасно воспитанный молодой человек, всегда доброжелательный и готовый помочь, Пол стал доверенным лицом Барнса. Доктор знал, что с Полом всегда можно посоветоваться, что тот не подведет. Кроме того, Пол был одним из первых знатоков искусства, открывшим парижской публике красоту и своеобразие африканской деревянной скульптуры. У Пола была большая коллекция, у него Барнс приобрел свои лучшие экспонаты.

Пол познакомил Барнса со многими парижскими художниками, а среди них с молодым, никому не известным скульптором, Жаком Липшицем. Сам скульптор, вспоминая о своей первой встрече с Барнсом, говорил, что началась она весьма неудачно.

Когда Барнс и Пол пришли в мастерскую Жака, тот был настолько холоден с пришедшими, что Пол даже не представил Барнса. Беседа явно не клеилась. Нужно отметить, что и внешность Барнса не располагала к откровенным дружеским разговорам.

Почти двухметрового роста, крепкого телосложения, Барнс был почти квадратным. Черты его лица были простыми и грубыми. Небольшие, глубоко посаженные серо-голубые глаза, казалось, пронизывали собеседника насквозь. Манеры у доктора были столь же простыми как и его внешность. Он был немногословен, изъяснялся короткими рублеными фразами.

Жак показал всего лишь несколько незначительных работ.

– Это все, что у вас есть? – спросил Барнс.

– Нет, – ответил Жак, – у меня намного больше работ, но они находятся в другой мастерской. Если хотите, можем туда пойти.

Путь в мастерскую мужчины проделали молча. Положение Жака на тот момент было отчаянным – он задолжал хозяину за четыре месяца, тот не хотел брать оплату скульптурами и грозился выгнать Липшица из мастерской и крохотной комнатки, где он жил вместе с женой.

Настроение у всех троих резко изменилось, когда они пришли в мастерскую скульптора и Липшиц показал несколько работ. Барнс спросил цену одной из них. Липшиц назвал, и Барнс, не торгуясь, написал названные цифры на бумаге. То же самое произошло и со второй, и с третьей скульптурой. Жак не верил своему счастью. Он уже жалел, что продешевил, – ведь Барнс так легко соглашался. Жак начал поднимать цену, Барнс не возражал. Он отобрал восемь работ, среди них бронзу и камень.

К концу встречи Липшиц поднял цену в несколько раз. Барнс, улыбаясь, отрицательно покачал головой остудив пыл скульптора. Однако Жак был счастлив – ведь такая удача бывает раз в жизни. Бормоча слова благодарности, он горячо пожал руки своим гостям и взял протянутую Барнсом визитную карточку.

Гости ушли, оставив Жака в смятенных чувствах. Он не знал, как реагировать, что делать – принимать ли всерьез то, что произошло только что в его мастерской? Снова и снова он переживал все детали неожиданной встречи. Скульптор был разочарован тем, что гость не выписал чек за понравившиеся ему работы, а сказал: «Пришлите мне их по моему адресу в Америку, и я вышлю вам чек как только их получу». Жак опять посмотрел на визитную карточку. Там значилось: «Albert C. Barnes, Merion, Pennsylvania». Имя гостя ни о чем не говорило скульптору – он никогда его не слышал.

…Жак все еще сидел в раздумьях в мастерской, когда туда буквально ворвались его друзья-художники. Они рассказали ему о том, кто такой Барнс, о том, как щедро он платит за работы, о том, что ему, Жаку, просто страшно повезло. И он еще раздумывает! Это событие нужно отметить, и Жак, собрав последние франки, купил бутылку самого дешевого вина, чтобы отпраздновать случившееся. Звучали тосты, радостный смех, и в самый разгар веселья в дверь постучал сосед, он принес записку от Барнса, который приглашал его, Жака, на обед в галерею Пола Гийома.

Когда Жак прибыл туда, его встречали, как героя дня. Доктор Барнс сидел на полу, обложившись эскизами архитектора Крета. Затем, указав пальцем на высокие ниши в окнах проектируемого здания, спросил Жака, не возражает ли он сделать скульптуры для его галереи? Хотя Жак был на седьмом небе от счастья, он тем не менее, честно сказал, что не думает, что его стиль будет сочетаться с классическим стилем дома. «Ерунда! – возразил Барнс, – мне нужно чтобы завтра, к десяти утра, вы представили мне эскизы. Я хочу знать, сколько это будет стоить. Но это будет завтра, а сейчас мы все отправляемся обедать».

Это был великолепный обед – первый в жизни Жака Липшица, ведь он никогда не был в столь роскошном ресторане, его никогда не обслуживал официант во фраке, он не знал о существовании подобных блюд и напитков. Но больше всего согревала сердце Жака небольшая бумажка – банковский чек, который Барнс вручил ему перед выходом.

«Я сморозил глупость когда попросил вас отослать работы в Америку. Возьмите этот чек – вы его заслужили».

…Они оба – Жак Липшиц и его жена – не заметили, как пролетела эта ночь, которую Барнс дал художнику для работы. Да и до сна ли было! Жак лихорадочно рисовал на бумаге эскизы будущих скульптур, советовался с женой, отбирая и отвергая нарисованное. Они прикидывали, сколько времени понадобится для завершения проекта, сколько стоит работа, словом, оба не заметили как наступило утро.

Липшиц прибыл точно к назначенному времени, показал эскизы Барнсу. Доктор пришел в восторг, но, как всегда, скрыл свои эмоции. Тут же был составлен и подписан контракт. Впоследствии Жак Липшиц сделал несколько садовых скульптур, которые ему заказала Лаура, супруга Барнса. Так начался путь к славе до тех пор никому не известного скульптора Жака Липшица (см. подробнее в книге «Лики великих»).

ОТКРЫВАТЕЛЬ НОВЫХ ИМЕН

Доктор Барнс обладал необычайной художественной интуицией. Откуда у человека, далекого от искусства, такое удивительное чутье? Как он знал, как распознавал среди огромного количества полотен одно, настоящее, которое впоследствии признавалось сотнями знатоков? Этими вопросами задавались почти все, кто был знаком с Альбертом Барнсом. Это была одна из загадок его личности. Он никогда ни с кем не советовался, не прислушивался ни к чьему, кроме собственного, мнению.

Придя в мастерскую художника, он молча стоял перед произведениями искусства несколько минут, а потом показывал пальцем: «Это, вот это и еще это». Без тени сомнения в голосе, без колебаний и длительных раздумий Барнс отбирал в свою коллекцию настоящие шедевры. Так было и в тот день, когда он увидел в витрине галереи Пола Гийома небольшую по размерам картину под названием «Кондитерская».

Его поразили живые краски, необычный, сильный рисунок. Чувствовалась жизненная сила художника, картина притягивала к себе, не давала уйти. Гийом назвал имя художника – Хаим Сутин. Барнс никогда прежде его не слышал. Впрочем, это не удивительно – оно была известно лишь узкому кругу друзей художника.

Артдилер Лео Зборовски, который покровительствовал художникам «Улья», старался продать работы Сутина, но ему это никак не удавалось – мало кто верил в талант художника.

В конце концов отчаявшийся Зборовский велел жене снять с подрамников его работы, свернуть их в рулон и бросить в печь. На следующий день к нему в галерею пришел Барнс. Увидев небольшую работу Сутина на стене, он спросил Лео:

– Чья это работа?

– Это картина одного русского художника.

– Поднесите ее к свету, – сказал Барнс и начал внимательно ее рассматривать.

– У вас есть еще?

«И тут, – рассказывает Зборовский, – я сказал: Да! Пожалуйста, подождите, я сбегаю к приятелю, у него есть еще несколько работ. Я в холодной испарине мчусь на кухню, думая, успела ли кухарка все сжечь или нет. Открываю печь – слава Богу! – не успела. Прекрасно! Я нагреваю утюг, проглаживаю некоторые загибы через тряпку и представляю этому американцу живую душу Сутина».

Барнс захотел увидеть другие работы художника. Пол Гийом, Жак Липшиц привели его к Хаиму. Он занимал маленькую комнатку в «Улье». Невероятно застенчивый по натуре, сложный в общении, Хаим поначалу отказался показывать работы. Неопрятный, странный, маленький человечек, страдающий от язвы желудка, Хаим Сутин всегда был мишенью для всевозможных насмешек.

Он родился в небольшом местечке Смиловичи, неподалеку от Минска и после множества передряг, неудач (см. «Лики Великих») он в 1913 году попал в Париж, где стал профессионально заниматься живописью. Он производил странное впечатление на людей своими манерами, внешним видом.

Вот каким его увидела Маревна, бытописательница «Улья»: «Он был одет в широкую блузу из льняного полотна и брюки непонятной формы, это все было как бы с чужого плеча. Он выглядел плохо. Он был сутулым, с короткой шеей. Его лицо было широкоскулым и темным. Он напоминал примитивные деревянные скульптуры, вытесанные топором. Редкие волосы, подстриженные на крестьянский манер, закрывали лоб. Глаза смотрели пристально и внимательно, они были черными и глубоко посаженными. Веки были красными и припухшими. Он причмокивал во время разговора, и в уголках рта собиралась слюна. У него была приятная улыбка, но она обнажала гнилые зубы, изо рта все время шел дурной запах. Руки были маленькими, розовыми и мягкими, как у ребенка. Даже не верилось, что этими ручками он создает такие большие картины».

Не правда ли, какой выразительный словесный портрет составила русская художница Мария Воробьева, известная под именем Маревна?

Мы несколько отвлеклись от повествования, вернемся же в мастерскую к Сутину, куда пришел Альберт Барнс с Жаком Липшицем и Полом Гийомом. Хаим еще никогда не продавал свои работы, он не знал их цены, поэтому на вопросы Барнса, «сколько это стоит», не мог ничего ответить. Барнс купил у него шестьдесят работ, уплатив по пятьдесят долларов за каждую.

Когда Липшиц вручил ему 60 тысяч франков – три тысячи долларов – таков был в то время курс доллара, – Сутин буквально почти онемел от счастья. Гости уже давно ушли из мастерской, а Хаим еще долго пересчитывал деньги, распрямляя каждую бумажку. Затем он выбежал на улицу, остановил такси. «Куда ехать?» – спросил водитель. «Куда? А почему бы не на Ривьеру?» – воскликнул ошеломленный от счастья Сутин, не очень представляя, где это находится. «Но это же далеко, – возразил шофер». «Ничего, у меня много денег!» – воскликнул Хаим. Он сидел, развалясь на заднем сиденьи, переживая еще и еще раз все случившееся. Когда многочасовое путешествие было закончено, Сутин с удовольствием уплатил 100 франков, щедро вознаградив водителя. Но ведь оставалось еще так много денег! Он целую неделю жил на Ривьере, остановившись в лучшем отеле, куда его поначалу вежливо не хотели пускать. Однако он уже знал – нужно просто показать много денег.

Вернувшись в Париж, он начал совершенно другую жизнь, попрощавшись со страшной бедностью. Он стал модным художником, заказы посыпались со всех сторон, он носил шелковые фраки, галстуки за триста франков. Однако он остался прежним Хаимом Сутиным, который так и не научился вести себя за столом, ковырял вилкой в зубах, мог в присутствии многочисленных гостей облизать тарелку языком.

Слухи о богатом американце, который не торгуясь покупает картины за огромные деньги, разнеслись по «Улью». Художники стремились показать свои работы, продать их, но Барнс полагался только на свое мнение и был непредсказуем в поступках.

Посетив в очередной раз небольшую галерею Леопольда Зборовского, друга художников и артдилера, Барнс увидел женский портрет, перед которым он молча стоял несколько минут. Те, кто были знакомы с доктором, знали, что это – неплохой знак. Это означало, что картина его заинтересовала. На этот раз это был портрет, написанный в откровенной чувственной манере. Барнса поразили вытянутые стилизованные формы, красноватокоричневая и темно-красная гамма красок, по контрасту с которой тело казалось излучающим тепло.

Обнаженная женщина смотрела прямо на зрителя, казалось – протяни руку, и она сойдет с полотна. «Венеры Монмартра» – так называл своих моделей художник.

– Скажи мне его имя, – попросил Барнс.

– Амедео Модильяни, – услышал он в ответ.

Лео Зборовский был преданным другом мятежного художника, он поместил его работы в свою галерею, устроил персональную выставку. Но ничто: ни бурная, наполненная сенсациями жизнь, ни трагическая смерть в тридцать шесть лет, ни самоубийство его любовницы не возбудило интерес публики к его холстам. Первым человеком, купившим работы Модильяни, первым, кто оценил его талант, был доктор Альберт Барнс.

Безусловно, Барнс сыграл огромную роль в жизни художников парижского «Улья». Он открыл миру Сутина, Модильяни, Липшица, Алексея Гритченко, многих других, которые впоследствии стали знаменитыми, чьи работы украшают лучшие музеи и художественные галереи мира, продаются за огромные деньги на самых престижных аукционах.

…Это была исключительно плодотворная поездка – Барнс возвращался домой, в Америку, купив картин на сумму более полумиллиона долларов. Он также приобрел строительные материалы для дома – девятьсот тонн камня-известняка, мрамор для отделки. Дом, согласно его замыслу, должен был быть уникальным – ведь они оба с архитектором Кретом решили, что все в нем будет соответствовать самым высоким требованиям Искусства.

ПРОСВЕТИТЕЛЬ

Доктор Барнс, который, по сути, являлся идеальным образцом self-made man, свято верил в то, что человек должен стремиться к самоусовершенствованию. Для этого необходимо не прекращать работать над собой, заниматься самообразованием.

«Человек при желании может достичь духовных высот, наслаждаться искусством, стать совершенным творением», – говорил Барнс своим многочисленным слушателям.

Он проповедывал эту философию у себя на фабрике, производящей аргирол. Доктор Барнс развешивал картины на стенах фабрики, охотно общался с рабочими, рассказывая им об искусстве, живописи, выслушивая их мнения. Считая, что шести часов в день вполне достаточно для работы, остальные два часа он посвящал образовательным программам. Одной из его любимых философских книг была How We Think, написанная одним из самых известных американских философов XX века ученым Джоном Дьюи. Барнс посещал его семинары в Columbia University, они познакомились и стали близкими друзьями. Джон Дьюи стал первым директором фонда Барнса и навсегда – его другом.

В 1922 году доктор Барнс учреждает фонд своего имени. Это было зрелое решение, которое потребовало многочисленных консультаций с юристами, вложения огромных средств – страховой капитал составлял более шести миллионов долларов. Фонд должен был, согласно его замыслу, способствовать популяризации изобразительного искусства. Барнс мечтал о том, что Фонд будет теснейшим образом сотрудничать с его Alma-mater University of Pennsylvania.

В договоре, составленном в 1924 году с университетом, было написано, что студенты университета имеют право обучаться в классах Фонда и им будут засчитываться эти предметы. Все, казалось бы, было оговорено, но как только этот договор стал достоянием общественности, моментально поднялась волна протеста со стороны теоретиков и художественных критиков, упрекающих Барнса в некомпетентности.

О, какие грозные письма писал он своим противникам, которых моментально зачислил в стан врагов. Какие уничижительные эпитеты и сравнения он им придумывал – в этом жанре он был мастером. Однако, увы – эксперимент потерпел фиаско, количество студентов, желающих получить образование в Barnes Foundation, было весьма ограниченным. Одной из весомых причин были сложные для понимания учебники, составленные самим доктором. Книга объемом в 500 страниц под названием Art in Painting была написана трудным, малодоступным языком. Теория искусств, излагаемая в книге, была запутана, сложна и противоречива.

Доктор Барнс предназначал значительные средства для помощи молодым художникам, ученым, студентам. Со свойственной ему тщательностью и взвешенностью решений, Барнс продумал состав совета директоров, в который, кроме него, входили его жена, двое доверенных сотрудников и полковник Уилсон, бывший владелец примыкавшего к дому парка.

Официальное открытие фонда состоялось лишь в марте 1924 года. Все было обставлено довольно скромно, без пышных церемоний и речей. Джон Дьюи, занимавший к тому времени пост директора по образованию, в кратком вступительном слове обозначил просветительские задачи фонда и представил собравшимся трех преподавателей. К тому времени коллекция состояла из более чем 700 картин, в которые входило 100 работ Ренуара, 50 – Сезанна, 22 картины Пикассо, много работ Гогена, Ван Гога и прочих французских художников. Казалось бы, все прекрасно – наступил звездный час доктора Барнса..

Однако двери двух его элегантных домов светлокремового цвета не раскрылись для публики, не были даже объявлены часы посещения. Казалось, доктор вообще не собирался представить широкой публике свою уникальную коллекцию, о которой ходили легенды. Но почему? Что это – одна из загадок доктора Барнса? Пожалуй, как считали исследователи его жизни, это был его ответ многочисленным критикам, отрицательно отозвавшимся о выставке работ французских художников, которую он устроил в Philadelphia Academy of Fine Arts.

Тогда он выставил семьдесят пять полотен художников-импрессионистов, привезенных из Парижа. Он был горд приобретенным, стремился поделиться с публикой своим открытием. Однако ответом было презрение и холодное молчание. Они – то есть публика – не поняли этой живописи, не разделили с доктором Барнсом его восторгов.

«Если они – эти надменные доктора, лоеры, бизнесмены ничего не поняли, оказались слепы к настоящей красоте, то и я не собираюсь открывать им свои сокровища», – говорил Барнс.

Обучение в Фонде было бесплатным. Решение о том, будет ли принят соискатель, выносилось после собеседования. Любопытно, что преимущественным правом пользовались выходцы из рабочих семей, молодые люди без образования и малоимущие художники. Чем образованнее был соискатель, чем стабильнее было его финансовое положение, тем меньше было у него шансов стать студентом Barnes Foundation.

Доктор считал, что существующее образование несовершенно и предпочитал лишь свою систему знаний. Каждого, кто не разделял его убеждений, Барнс считал личным врагом и направлял ему жалящие, полные укоров и обличений, гневные письма. Однако историки и искусствоведы так и не примирились и не приняли его, Барнса, точку зрения на искусство, считая ее непрофессиональной.

Он был убежден, что человек должен воспринимать искусство в целом, не разделяя его на западное и восточное, классическое и экспериментальное. По этому принципу он размещал и картины в своей галерее.

Картины старых мастеров на стенах соседствуют с более современными художниками. Этот принцип вызывал множество дискуссий, профессиональные критики пожимали плечами, называя Барнса чудаком и это был один из наиболее мягких эпитетов.

С каждым годом картин становилось все больше, а вместе с ними росло количество недовольных, ведь попасть в галерею было очень непросто. Желающие посмотреть знаменитую коллекцию недоумевали. Было непонятно, что требовалось для посещения галереи.

Рекомендательное письмо? Предварительная запись? Личное обаяние? Вопросов было множество, а Барнс был непредсказуем.

Рассказывают о диалоге, произошедшем как-то между Барнсом и его соседом. После обычных приветствий сосед спросил, как и когда можно посетить галерею. Барнс ответил в своей обычной резкой манере:

– Я не пускаю туда любопытных с улицы. Она создана исключительно в образовательных целях.

– Ах так, – вспыхнул сосед, – да мне наплевать на вашу галерею. Я просто спросил из вежливости.

Барнс моментально изменил тон:

– Буду рад увидеть вас в любое удобное для вас время.

Известный художник Бен Шан, который был наслышан об удивительной коллекции, специально приехал в Филадельфию из Нью-Йорка, надеясь попасть в Barnes Foundation. Решив запастись рекомендательным письмом, он отправился на прием к директору Pennsylvania Museum of Art. Однако каково же было его удивление, когда директор Сэмюэл Вудхауз сказал, что Барнс и его не пускает на порог своей галереи.

Попытки обратиться к артдилерам, художественным критикам дали тот же результат. Тогда Бен Шан решил пойти иным путем и отправился на фабрику, где производилось лекарство аргирол. Следует сказать, что этот путь до него пробовали солидные люди. Результат был нулевым. Доктор Барнс отказывал, даже не пытаясь быть вежливым. Очевидно, он просто не переносил богатых и уверенных в себе людей.

Скромный, бедно одетый молодой художник произвел на него благоприятное впечатление. Правда, Барнс сразу же спросил:

– Вы читали мою книгу?

Бен Шан не колеблясь ответил:

– Да.

Это не соответствовало истине, – он даже не знал о ее существовании. Однако, как впоследствии рассказывал художник, он был уверен, что ответит на любой вопрос, касающийся живописи.

К счастью, Барнс задал лишь вопрос:

– Вы богаты?

Не зная как ответить, Бен Шан решил выбрать среднее.

– В разумных пределах, – ответил он уклончиво.

Этот ответ, по-видимому, удовлетворил Барнса. Он сказал художнику, что тот должен прийти в назначенное время на железнодорожную станцию, его встретят и проводят в галерею. Действительность превзошла все ожидания: на станции молодого художника поджидал шофер в «роллс-ройсе», а в галерее сам доктор Барнс встречал гостя и показывал ему картины. В конце визита он пригласил Бена Шана приезжать в любое время.

Однако Бен Шан несколько злоупотребил гостеприимством доктора, и как-то приехал вместе со своим другом, не предупредив об этом Барнса. Хотя доктору это не понравилось, он принял их обоих. Произошло неожиданное: друг Бена Шана не оценил эту привилегию и сказал Барнсу, что его коллекция «недостаточно современна» и «картины неинтересные». Можно ли было нанести больший удар? Барнс вспыхнул, его лицо покрылось красными пятнами, и он закричал: «Убирайтесь оба к черту».

Так Бен Шан был изгнан из рая, исключен из числа избранных. Впрочем, количество людей, которых не пускали на порог галереи, численно намного превосходило тех, кто был допущен. Ибо, как сказано в Книге Книг, «много званных, но мало избранных».

И ОПЯТЬ В ПАРИЖ!

Художники парижского «Улья» жили коммуной – иначе просто невозможно было выжить. День переходил в ночь, ночь – в день, споры о живописи, зарождающемся тогда кубизме увлекали молодых талантливых людей.

Часто они проводили многие часы в кафе «Ротонда», которое стало местом сбора русской колонии, а также поэтов, художников, актеров. Хозяин «Ротонды» Виктор Либион был добрым и сердечным человеком, он по-отечески относился к своим «гостям», у которых, он знал, не было ни копейки за душой.

В «Ротонде» разрешалось часами сидеть над чашечкой cafe creme. Более того, Либион давал суп, бутерброды с ветчиной в кредит, возмещая свои потери на вечерних посетителях – респектабельных буржуа и влюбленных парочках.

В качестве оплаты папаша Либион частенько брал рисунки и живопись. Так, со временем, он составил блестящую коллекцию. Список тех, кто бывал в «Ротонде», звучит просто как перечень имен из энциклопедии знаменитостей: Леже, Брак, Пикассо, Сутин, Кремень, Ривера, Эренбург, Аполлинер, Цадкин, Матисс, Модильяни, Ларионов и его жена, талантливая художница, Гончарова.

Творчество двух последних художников получило признание еще в их бытность в Москве. Наталья Гончарова, правнучатая племянница жены Пушкина, родилась в московской дворянской семье. В 1901 году она поступила в Училище живописи, ваяния и зодчества, выбрала скульптурное отделение, занималась у Паоло Трубецкого, впоследствии увлеклась живописью, училась в классе Константина Коровина. Ее ранние пейзажи проникнуты тонкой лирикой, грустью, свойственной ее учителям – Саврасову, Левитану, Коровину.

Встреча с ярким, самобытным, дерзким художником Михаилом Ларионовым изменила ее судьбу, ее творческую манеру.

Ларионов родился в Бессарабии, нынешней Молдове, в семье полкового врача, детство провел у бабушки. С Натальей познакомился в Училище живописи. Они сразу увидели друг друга, с первой минуты соединились духовно, и больше никогда не расставались.

Живописная манера Ларионова была иной, чем у Натальи. Он много экспериментировал, рано начал выставляться. Знакомство с Сергеем Дягилевым во многом изменило жизнь обоих художников. Летом 1906 года он предложил им принять участие в выставке русского искусства в Париже. Их работы получили всеобщее признание. В 1907 году Ларионов начал писать примитивистские полотна, его работы, как и холсты Натальи Гончаровой, были представлены на выставке «Бубновый валет». Кстати, это название, как утверждают, тоже придумал Ларионов.

В конце 1911 года он публично объявил о своем принципиальном разногласии с художниками группы и вскоре основал группу «Ослиный хвост». Уже через год, в 1912 году, у них состоялась первая выставка. Ларионов был большим мастером на всякие выдумки, любил устраивать то, что сейчас принято называть «перформанс».

В 1913 году он совместно с другими художниками организовал футуристические прогулки по Москве. Они раскрашивали лица красками, ходили в немыслимых костюмах, шокируя публику.

В 1915 году Ларионов и Гончарова уехали из России навсегда. Они продолжали работать с Дягилевым над театральными постановками, много путешествовали, писали картины.

Основной сферой деятельности художников было оформление балетных спектаклей, их работы высоко ценились знатоками. В начале 20-х годов имена Ларионова и Гончаровой были символом экспериментального искусства.

Альберт Барнс, приехав в очередной раз в Париж, решил во что бы то ни стало приобрести работы этих художников, он видел репродукции их работ в художественных журналах, они привлекли его свежестью, оригинальностью. В Париже ему удалось посетить их мастерскую, он хотел приобрести работу Гончаровой Espagnole, репродукция которой появилась в прессе.

Очевидно, Барнс выбрал неудачное время для визита. Ларионов был болен в течение нескольких месяцев, и Наталья Гончарова была явно не расположена говорить с американским гостем. Барнс, с присущей ему дотошностью, рассматривал работы, подносил их к свету, смотрел через слегка сжатый кулак, отложил несколько работ для покупки.

Как вдруг он увидел, как он говорил позже, «что-то совершенно потрясающее». Это была небольшая ширма, расписанная Гончаровой. Барнс спросил, сколько она хочет за эту работу. Гончарова ответила, что это ее подарок мужу, и работа не продается.

Пожалуй, это был первый случай в жизни Барнса, когда ему отказали в продаже. Он внимательно посмотрел на Гончарову и увеличил цену вдвое. Результат – тот же.

Супруги в то время очень нуждались в деньгах. Михаил был болен, не мог работать, их небольшие сбережения ушли на лекарства и врачей. Барнс продолжал настаивать, но гордость художницы взяла верх. Наталья все время повторяла: работа сделана для мужа, она не продается. Барнс не уступал, он предложил заоблачную цену. Напряжение достигло предела, Ларионов не смог этого выдержать, он выбежал из комнаты. Барнс продолжал поднимать цену до тех пор, пока Наталья Гончарова просто не вытолкала его из мастерской.

Раздосадованный неудачей в мастерской Гончаровой, Барнс встретился с Жаком Липшицем, с которым он сотрудничал в течение нескольких лет. Они подружились, насколько это слово было применительно к Барнсу, и Липшиц позволил себе дать несколько советов доктору относительно приобретения произведений искусства. Барнс приобретал не только живопись – он увлекался ранним африканским искусством, покупал старинные ювелирные изделия, словом все, что представляло художественную ценность.

Липшиц, скромный и деликатный человек, никогда не злоупотреблял дружбой с Барнсом, не предлагал ему своих работ и не протежировал других художников.

Жак знал непростой характер «американца», как звали Барнса в Париже, и дорожил своей репутацией. Однако у Липшица были близкие друзья, которым он просто не мог отказать. Жена художника была больна и нуждалась в срочной операции. Это был вопрос жизни и смерти. Художник спросил Липшица – сможет ли он попросить Барнса посмотреть его работы? Если Барнс откажется, что же, так тому и быть, но если «американец» купит хоть один холст – это спасет жизнь его жене.

Липшиц был в весьма затруднительном положении: он не хотел отказывать лучшему другу, жена которого была тяжело больна, и не мог просить Барнса об одолжении, зная его сложный характер.

Когда на следующий день он встретился с Барнсом, то решился сказать ему о своем друге-художнике. Барнс задал единственный вопрос: «Он хороший художник?» «Он честный художник», – ответил Липшиц. Этот ответ возмутил Барнса, он моментально вскипел: «Ты же знаешь что такое хороший художник». Липшиц дипломатично ответил, что его картины не испортят коллекцию.

Тогда Барнс упрекнул Липшица в том, что он хочет использовать их добрые отношения для улаживания каких-то своих дел. Тут наступила очередь Липшица сердито ответить, что он никогда не пользовался привилегиями их дружбы. Они расстались, крайне недовольные друг другом. Барнс, в конце концов, согласился взглянуть на работы художника.

На следующее утро, ровно в десять часов утра, Барнс пришел в студию Липшица. Скульптор расположил холсты поближе к свету, поставив на каждый из них цену. Он отошел в сторону, дав Барнсу возможность самостоятельно принять решение. Молча посмотрев каждый из холстов, Барнс отобрал два, протянул Липшицу четыре тысячи франков (двести долларов) и, не сказав ни слова, вышел из мастерской. На следующий день он отбыл домой. Липшиц был доволен результатом – четыре тысячи франков позволили сделать операцию жене его друга, ее жизнь была вне опасности.

Спустя полгода Барнс опять был в Париже. На этот раз он не предупредил Липшица о своем приезде, как это бывало раньше. Липшиц узнал о том, что «американец» в городе, от общих знакомых.

Однако перед самым отъездом домой Барнс появился у Липшица. Он буквально ворвался в его мастерскую без предупреждения и закричал с порога: «Я никогда не прощу тебе то, что ты сделал! Ты заставил меня поступиться моими принципами – я не соединяю искусство с филантропией! Я не желаю тебя больше знать!» – и выбежал вон.

«КОЛЛЕКЦИЯ – МОЯ ЖИЗНЬ»

Коллекция разрасталась. «Она перерастает меня, я иногда не знаю, что с ней делать», – говорил полушутя-полусерьезно Альберт Барнс. Ценных экспонатов становилось все больше, он собирал антиквариат, раннее африканское искусство, бронзовые изделия, работы американских художников, холсты старых мастеров.

«После моей смерти сожгите все картины, – как-то сказал доктор Барнс одному из немногих приближенных. – В индуистской религии вдов кремируют после смерти их повелителей. Так вот я бы хотел, чтобы и мои картины сожгли после моей кончины».

В 1929 году Барнс, будучи уже очень богатым человеком, продал свою компанию по производству аргирола и целиком посвятил себя коллекционированию.

О коллекции, ставшей знаменитой, циркулировали разнообразные слухи. Попасть туда было невероятно сложно, нужно было заполнять специальную анкету, которую чаще всего возвращали, отказывая в посещении. Чем более знаменитым был проситель, тем меньше у него было шансов попасть в галерею. Часто отказы сопровождались язвительными, а то и просто издевательскими ремарками. Количество посещений было строго ограничено, злые языки утверждали, что сам доктор Барнс иногда прятался за шторами, желая подслушать, о чем говорят визитеры. Если он слышал негативные отзывы, то вносил имя «преступника» в огромный список врагов. Ходили слухи о том, что впоследствии Барнс ввел техническую новинку: разместил в залах невидимые микрофоны, которые записывали реплики и впечатления посетителей.

Лишь один человек отважился высказать Барнсу все, о чем думали многие. Это был художник Абрам Волковиц. Знаток живописи, он несколько раз пытался попасть в Мерион, заполнял анкеты, но всякий раз безуспешно, ему отказывали в посещении.

Как-то он пришел на выставку своего друга художника Глекенса. Судьбе было угодно так распорядиться, что в это же время там находился доктор Барнс. Глекенс представил их друг другу, и Абрам, который не доходил даже до плеча Барнса, тут же перешел в наступление. Запрокинув голову вверх, чтобы лучше видеть лицо Барнса, он обвинял его в том, что тот держит сокровища живописи для себя, что он попросту издевается над настоящими любителями и ценителями живописи, не допуская их к картинам.

Ошеломленный и испуганный, Глекенс изо всех сил старался утихомирить своего отважного друга, но того было не остановить. Волковиц сказал Барнсу, что он должен открыть галерею для широкой публики, допустить туда художников, разрешить другим музеям и галереям экспонировать картины из его галереи…

Волковиц говорил долго, горячо, пылая благородным негодованием. Люди останавливались и слушали пламенные высказывания художника. Постепенно вокруг Барнса и Волковица образовался круг молчаливых слушателей. Ну, а что Барнс? Он, который мог одним движением руки, язвительным замечанием заставить замолчать смельчака, молча выслушал обвинительную речь художника, резко повернулся и пошел прочь в сопровождении своей свиты.

На следующий день Волковиц получил приглашение посетить галерею. Его принял сам доктор Барнс, показал коллекцию и впоследствии Абрам Волковиц несколько раз посещал Barnes Foundation, где ему оказывали самый теплый прием.

Фонд доктора Альберта Барнса из частной картинной галереи с течением времени вырос в мощную организацию, где проводились занятия, работали преподаватели, занимались студенты. Кроме того, постоянных забот требовал огромный парк с экзотическими растениями, не говоря уже о самом доме, картинной галерее, обширной бухгалтерии и переписке.

Однако этот сложный механизм с переплетениями человеческих взаимоотношений работал безукоризненно. Во всем чувствовалась железная рука, направляющая жизнь Фонда в нужное русло. Безусловно, сам доктор даже с преданными помощниками не был бы в состоянии так умело вести дела. Кто-то был за его спиной, некий «серый кардинал» вел этот могучий корабль по определенному курсу. Кто же был этим невидимым капитаном? Попытаемся разобраться в еще одной загадке доктора Альберта Барнса.

ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ

Даже имя этой загадочной необыкновенной женщины звучало романтично: Виолетт де Мезиа. Увы, узнать какие-либо подробности ее биографии удалось лишь в некрологе, который был напечатан после ее кончины в крупнейшей филадельфийской газете The Philadelphia Inquirer.

Из него явствует, что мисс де Мезиа родилась в 1899 году в Париже, в семье Жан-Жюли де Мезиа и Фанни Френкет. По всей видимости, отец родился в России, в семье итальянских эмигрантов, мать была француженкой. До прибытия в Америку Виолетт жила с родителями в Брюсселе, где она окончила школу, затем семья переехала в Лондон, и там девушка, увлеченная искусством, занималась живописью в London Polytechnic School, делая немалые успехи.

В 1920 году она приехала в Америку, жила у богатых родственников. Виолетт узнала о Фонде доктора Барнса, и с тех пор ее заветной мечтой было познакомиться с ним, попасть в знаменитую галерею.

Эту мечту ей удалось осуществить лишь несколько лет спустя, в 1925 году.

Виолетт прибыла в Мерион, заполнила, как и все, анкету, в которой указала, что живет одна, без родителей, не имеет собственных средств к существованию. Мы с вами уже знаем, что это была наилучшая рекомендация. Виолетт была зачислена в состав студентов Фонда. Она проявила себя с наилучшей стороны, достигла настолько значительных успехов, что Барнс предложил ей должность преподавателя.

Это было началом ее блистательной карьеры. Интуитивно почувствовав, что она может добиться большего, Виолетт упорно шла к своей цели. Она всегда была рядом с Барнсом, поддерживая его, разделяя его интересы, помогая во всем – от бытовых вопросов до творческих.

Они вместе работали над написанием четырех книг, множеством эссе. Известно, что сердце любимого босса можно завоевать лишь став ему необходимой, и Барнс оценил преданность изящной француженки. В 1950 году она заняла почетную должность, оказавшуюся пожизненной – Director of Education – и вошла в состав Попечительского совета Фонда.

Барнс больше не путешествовал в одиночестве – рядом была Виолетт. Деловая, энергичная, обаятельная, она устраивала все переговоры с артдилерами, представителями европейских и американских музеев, с художниками. Ей удавалось достичь желаемого для Барнса результата намного скорее, чем он бы сделал это самостоятельно. Он был грубоват, если не сказать больше. Она умела ладить с людьми. Мягкой улыбкой, вовремя сказанным комплиментом, нужной интонацией мисс де Мезиа достигала успеха намного быстрее Барнса.

Хотя внешне все выглядело благопристойно, внутри Barnes Foundation разыгрывалась настоящая драма традиционного любовного треугольника. Лаура, супруга Барнса, прекрасно понимала, какие отношения связывают ее мужа с мисс де Мезиа.

Один из биографов доктора Барнса Говард Гринфельд так описывал этот любовный треугольник: «…Сдержанная и внешне спокойная, миссис Барнс соблюдала все приличия, пряча свое горе под приветливыми сдержанными манерами, не показывая, до какой степени она была расстроена сложившейся ситуацией.

С другой стороны, мисс де Мезиа приобретала все больший вес в Фонде, распоряжалась абсолютно всем, начиная от личной жизни босса до хозяйственных дел. Лаура Барнс и Виолетт де Мезиа практически не разговаривали друг с другом. Постепенно Фонд стал ее (де Мезиа) домом, ее галереей, ее салоном, где она безраздельно правила…»

Гринфельд познакомился с мисс де Мезиа, когда она уже была в весьма почтенном возрасте. Вот как он описывает свои впечатления: «Маленькая хрупкая женщина в больших темных очках, она поражала энергией, элегантностью. Она любила цветы, и ее прическу или платье всегда украшал свежесрезанный цветок».

В воспоминаниях студентов она предстает знающим, эрудированным педагогом, на ее лекции всегда стремились попасть и совсем молодые люди и слушатели зрелого возраста. «Мисс де Мезиа производила впечатление необыкновенной женщины, – вспоминает одна из студенток, – элегантная, грациозная, она была образцом для подражания».

…Когда в 1980 году эта хрупкая, маленькая, но такая сильная женщина испустила последний вздох, ей было восемьдесят девять лет. Она на двадцать два года пережила Лауру Барнс и на тридцать восемь – доктора Барнса. К тому времени она стала воплощением, символом Barnes Foundation. Она была хранительницей традиций Альберта Барнса, став после смерти Лауры Барнс полноправной и весьма жесткой правительницей созданной им империи. Она свято следовала всем правилам и принципам доктора Барнса – ни одна картина не была сдвинута с места, казалось, время застыло в Foundation.

Но за внешне спокойным фасадом шла напряженная борьба. В закрытом для непосвященных художественном мире Филадельфии было много сложностей, противодействий, интриг.

Изящная француженка железной рукой в бархатной перчатке отводила от фонда все беды, противостояв даже могущественному коллекционеру и филантропу Уолтеру Анненбергу.

Мисс де Мезиа не умерла в бедности. Документы свидетельствуют, что скромный учитель, которым она, по сути, являлась, оставила наследство на сумму 8,6 миллионов долларов. Картины из ее коллекции были выставлены на аукцион, доход от их продажи и составил многомиллионное состояние.

Бездетная, как и супруги Барнс, она завещала деньги на филантропические цели, основав Violette de Mazia Trust, который продолжает успешно работать.

МАТИСС И СЕКРЕТАРША

Непредсказуемый и резкий, Барнс был необычайно требователен к сотрудникам Фонда. «Его боялись, мы буквально трепетали при его появлении», – писала одна из молоденьких секретарш, которой пришлось пережить довольно необычное приключение уже в первый день работы у «великого и загадочного доктора Барнса», как его называли те, кто был с ним знаком.

…Прохладным ноябрьским утром 1930 года юная выпускница Business School мисс Синди Флэннери позвонила в массивную дубовую дверь с ярко начищенной медной ручкой. Ей открыли, и она робко вошла в огромный вестибюль. Ее поразило количество картин на стенах – они занимали все пространство. Все знакомые считали, что Синди страшно повезло, ведь она будет работать секретарем у самого доктора Альберта Барнса.

Накануне она встретилась с заведующей канцелярией. Та ей подробно рассказала, что входит в обязанности Синди, и особенно подчеркнула, что нужно неукоснительно слушать босса – доктора Барнса.

Молоденькая выпускница школы бизнеса оглянулась вокруг – в вестибюле никого не было, но вдруг она услышала, как громовой голос откуда-то сверху звал ее по имени. Она стремглав бросилась по лестнице вверх, увидела четыре одинаковых двери, пыталась их открыть, но они были заперты. И вдруг тот же голос: «Ми-и-и-сс Флэннери, я здесь, в парной, где, черт побери, вас носит?» – Барнс отдавал приказания командирским тоном, находясь в парной, так же естественно, как будто он сидел в рабочем кресле. «Включите душ. Теплый. Да не так, это же холодный. Черт побери, вы что, не знаете где какой кран?! Скорее!»

У Синди дрожали руки, она не знала где переключается вода в парной Барнса. Когда он, красный от пара и гнева, выскочил из-под душа, она, увидев босса «без галстука», стремглав бросилась вниз по лестнице. Так начался ее первый рабочий день.

Ее карьере суждено было, впрочем, довольно скоро закончиться – Барнс уволил Синди без объяснений. Однако она несколько раз встречалась с самим Анри Матиссом – знаменитым французским художником, одним из тех, чьи картины составляли гордость коллекции Альберта Барнса. Благодаря воспоминаниям секретарши Барнса Синди Флэннери мы узнали много интересного о том, как общались доктор Барнс и великий художник Анри Матисс.

Все началось в 1930 году когда Матисса пригласили возглавить жюри на Международной выставке в Питтсбурге, в штате Пенсильвания. Узнав об этом, Барнс не мог упустить возможности знакомства с великим мастером и пригласил его в Мерион. Матисс приехал в сопровождении Джона Рэшена, президента товарищества художников.

Время визита было ограничено, так как Матисс был приглашен на большой прием, устроенный в его честь губернатором штата.

Барнс встретил гостей у входа и попросил Рэшена вернуться через пару часов. В коллекции Барнса было более сорока холстов Матисса, ему не терпелось показать их художнику, и, кроме этого, он хотел поручить Анри Матиссу создать большое панно.

Увлеченные творческой беседой, Барнс и Матисс не услышали звонка в дверь. Рэшен, прибывший в назначенное время, несколько раз звонил, стучал в дверь, но никто не открывал.

Обеспокоенный, он попросил шофера такси подождать, обошел дом вокруг, заглянул в окна. Как же пробраться в помещение? Случайно Рэшен увидел… открытый погреб. Отчаявшись, пожилой человек осторожно начал спускаться по лестнице вниз. Войдя в темноту после яркого дня, он на секунду был ослеплен, но осторожно, наощупь, стал пробираться вдоль стен. Наконец, к своей великой радости, услышал знакомые голоса. Матисс и Барнс находились в подвальном помещении, где располагались запасники коллекции.

Они ничуть не удивились увидав Рэшена. Тот же, вне себя от возмущения, схватил великого художника за рукав и, не попрощавшись с Барнсом, буквально потащил его к выходу. На ходу Матисс кричал, что он обязательно сделает панно, как только выполнит предыдущие заказы.

Анри Матисс вернулся в Мерной в январе следующего года с положительным ответом. Он был готов приступить к работе. Барнс задумал нечто грандиозное: он заказал знаменитому художнику панно высотой в двенадцать метров. За основу была взята картина Матисса «Танец», которую в свое время купил русский коллекционер Щукин.

«Я не могу в одиночку справиться с таким огромным полотном, – сказал художник, – мне необходимы помощники, большая студия, все это стоит немалых денег». Целый год шла напряженная работа. Наконец гигантский труд был завершен, панно с величайшими предосторожностями погружено на корабль и отправлено в Америку. Матисс сопровождал свое детище. Каково же было отчаяние художника, когда во время его установки обнаружилось, что размеры были даны неверно, панно оказалось на целых шестьдесят сантиметров короче отведенного пространства. И опять все началось заново: эскизы, разметки, бессонные ночи…

Наконец, в 1933 году началась повторная установка панно. На этот раз все прошло великолепно: огромное, 12-метровое панно было водружено на место, которое ему отвел доктор Барнс.

«Это потрясающее зрелище, – писал впоследствии один из художественных критиков, – панно, созданное Матиссом, было больше чем живопись, оно превращало помещение в настоящий Храм Искусства».

Барнс был счастлив – он был единственным в мире коллекционером, обладающим подобным шедевром. Матисс по приезде домой нуждался в длительном отдыхе – настолько он был утомлен работой.

«Ну а как сложилась дальнейшая судьба молоденькой секретарши?» – спросит внимательный читатель. Синди еще некоторое время работала у Барнса, исправно исполняла свои обязанности, затем она вышла замуж, превратившись из мисс Флэннери в миссис Стайн. Но даже за эти несколько лет работы она никак не смогла привыкнуть к норовистому характеру босса.

Как-то он диктовал ей очередное сердитое письмо, миссис Стайн нервно стучала по клавишам машинки, каретка буквально летала из стороны в сторону, Барнс выдернул лист из машинки, пробегая глазами написанное. И вдруг – о ужас! – он увидел, что запятая стоит немножко дальше чем ей полагалось. Скомканный напечатанный листок тут же полетел в корзину.

На следующее утро заведующая канцелярией, поджав губы, сухо проинформировала миссис Стайн о том, что доктор Барнс уехал по делам и не вернется раньше десяти часов. Именно к этому времени он желал бы, чтобы миссис Стайн покинула Фонд.

– Означает ли это, что я уволена?

– Да. Вы правильно поняли распоряжение доктора Бранса.

– Но почему так внезапно?

– Доктор Барнс хочет найти другого секретаря, который не делает ошибок.

– Но ведь я…

– Надеюсь, миссис Стайн, я не должна дважды повторять распоряжение доктора Барнса?

Впервые за несколько лет работы миссис Стайн ослушалась завканцелярией и не покинула Barnes Foundation. «Я дождалась прихода доктора Барнса и прямиком пошла в его кабинет», – писала Синди в своей книге, где рассказала о годах работы в Barnes Foundation.

«Я постучалась и открыла дверь в его кабинет. Он сидел за письменным столом и что-то писал. Когда я вошла, он поднял голову и пристально на меня посмотрел.

– Я хочу с вами попрощаться, – сказала я. И тут случилось то, чего я меньше всего ожидала. Барнс…заплакал. Слезы лились у него по щекам, он их не вытирал. Я достала из сумочки чистый носовой платок, протянула его шефу. Из моих глаз тоже капали слезы. Это была молчаливая, очень напряженная сцена. Я не выдержала и выбежала из кабинета».

ЗНАК «СТОП» – ЗНАК СУДЬБЫ

Каким он был, доктор Альберт Барнс? Даже сейчас, спустя десятилетия, трудно, подчас, невозможно дать однозначную оценку его личности, его деятельности. Вокруг него самого и его детища Barnes Foundation создалось множество мифов и легенд. Его обвиняют во многих грехах, его возвеличивают и поют ему хвалебные оды. Множество загадок таит и сама знаменитая коллекция.

Приводят примеры его нелепой жадности и в то же время известно, что он был щедрым филантропом. Барнс отправлял своих студентов в Европу, оплачивая все расходы, настаивая на том, чтобы они ездили и смотрели как можно больше.

Его фабрика производила столь необходимый в то время антибиотик аргирол, который сохранил жизнь буквально миллионам людей.

Альберт Барнс, человек-самоучка, создавший самого себя, яростно сражался с критиками, искусствоведами, музейными работниками, убеждая их в том, что французские художники-импрессионисты займут почетное место в мировой живописи.

Он открыл миру Модильяни и Сутина, Матисса и Сезанна, Сера и Паскина, Ренуара и Цадкина, а также многих других ярких художников.

Франция оценила заслуги Барнса и дважды награждала его Знаком Почетного Легиона. Он был истинным демократом – помогал неимущим, приобщая их к высокому Искусству. Выросший в бедной семье, он с самых ранних лет понял, что выживает сильнейший. Вся его жизнь – это борьба. Бесконечные судебные процессы, обвинения в том, что он не разрешает широкой публике увидеть шедевры его галереи, в том, что неверно трактует историю искусств. Барнс отражал все нападки, ни на минуту не слагая своего оружия – язвительного, острого, подчас обидного для других, слова.

И все же… все написанные им четыре книги и сейчас пользуются популярностью, их читают, изучают в престижных университетах.

После создания Фонда всю оставшуюся жизнь Альберт Барнс неустанно расширял свое собрание картин, успешно сочетая это с образовательной деятельностью.

Он был убежден в том, что образованное общество – основа демократии. Это привело его к мысли завещать руководство Фондом одному из первых афроамериканских колледжей – Lincoln University. Безусловно, это произошло не сразу, долгое время, в течение нескольких лет, он присматривалося к этому учебному заведению, поддерживая его материально. Это было одно из немногих учебных заведений, где доктору Барнсу оказывались все соответствующие почести.

Двадцать четвертого июня 1951 года состоялась торжественная церемония – Барнсу было присвоено звание почетного профессора. Это было последнее радостное событие в его жизни. Ровно через месяц она оборвалась.

Этим актом – передачей руководства Фондом афроамериканскому колледжу – Барнс рассчитывал, как пишут некоторые его биографы, осуществить свою изначальную мечту – способствовать образованию беднейших слоев общества при помощи принципов и идей, воплощенных в произведениях подлинного Искусства.

Исследователи жизни Барнса задаются вопросом, была ли окончательной версия его завещания, которую доктор Барнс составил в октябре 1950 года, всего за несколько месяцев до смерти? Будь он жив, не изменил ли бы свое завещание?

Существует подкрепленная документально версия, что Барнс, безусловно, был заинтересован в Lincoln University, однако он рассматривал и другие колледжи в качестве кандидатов на преемственность власти. Но, как сказала Виолетт де Мезиа, «у доктора Барнса не сложились отношения с другими колледжами, он рассердился на них и в отместку передал все полномочия именно Lincoln University». Выдержав паузу, она добавила: «Кто знает, если бы он был жив, то, возможно, изменил бы завещание».

Даже если это была ошибка, то она определила дальнейшую судьбу Barnes Foundation, судьбу, которая складывалась очень непросто. Что ж, это была еще одна загадка доктора Барнса.

…День 24 июля 1951 года выдался особенно жарким. Барнс решил поехать к себе на ферму, где он часто отдыхал. Его верный пес Фидель занял свое место рядом с хозяином на переднем сиденьи, а сзади сел его давний приятель Лео Стейн. Барнс сказал, указывая на свой новенький «Кадиллак» – «это Ренуар автомобилей». Стейн, желая польстить 79-летнему Барнсу, подхватил идею: «Ну, а вы, наверное, Ренуар среди водителей?» Барнс довольно хмыкнул – комплимент ему понравился. Однако он не оправдал столь высокого звания. В тот день он ехал по дороге так, как будто никого рядом не было, ни других машин, ни дорожных знаков. Он изо всех сил жал на газ. Скорость была настолько велика, что пассажиры – верный пес Фидель и Лео Стейн – притихли и вжались в сиденья.

Полицейский, увидев мчащийся роскошный кар, отчаянно подавал знаки остановиться. То ли полицейский узнал Барнса, то ли из уважения к его возрасту, но он не оштрафовал Барнса, а лишь попросил ехать осторожнее и не превышать дозволенной скорости.

Очевидно, предостережение подействовало, и Барнс резко свернул с дороги, вернулся домой. Однако своего намерения поехать на ферму он не оставил и попросил Лауру поторопиться со сборами, если она хочет ехать с ним вместе.

Очевидно, так было угодно Судьбе, так распорядились некие Высшие силы, что Барнс не дождался своей жены и, рассерженный, отправился в путь вдвоем с верным Фиделем.

Ехал ли он с недозволенной скоростью, был ли расстроен событиями дня, но он был невнимателен, рассеян, и, к несчастью, на его пути не оказалось ангела-хранителя, чью роль так удачно в первый раз сыграл полицейский.

Случилось то, что случилось. Барнс не остановился на знаке STOP, который он видел многократно – ведь дорогу он знал настолько хорошо, что мог ехать вслепую. Более того, он всегда предупреждал своих гостей: на выезде стоит знак, обязательно остановитесь и посмотрите на дорогу. Он сам этого не сделал, его новенький «Кадиллак» выскочил на дорогу именно в тот момент, когда мимо проезжал грузовик. Он на скорости врезался в автомобиль Барнса. Последовал страшный удар, взрыв… Смерть наступила мгновенно.

Не будем живописать подробности – у читателей достанет воображения восстановить картину произошедшей аварии. Добавим только, что Фидель испустил дыхание одновременно с хозяином.

Доктор Альберт Барнс умер так, как жил: нарушив общепринятые правила, игнорируя все запрещающие знаки Судьбы. Бунтарь, экспериментатор, Верный Рыцарь Искусства.

* * *

Спустя сорок лет, в 1993 году, Barnes Foundation, отобрав из коллекции 80 картин, совершил всемирное турне, которое длилось три года. Все столицы мира, а также небольшие города Европы и Америки увидели сокровища, собранные доктором Барнсом. Все рекорды посещаемости выставок были побиты. Во время длительного турне выставку посетило более пяти миллионов человек. Это ли не лучший памятник тому, кто посвятил свою жизнь просветительству, собирательству шедевров живописи.

…Для того чтобы насладиться сокровищами Фонда, в Мерион нужно приезжать на целый день. Ходите не спеша по залам, внимательно рассматривайте картины. Ведь каждая из них – это удивительный рассказ о мастере, ее создавшем, о времени, о людях, об ушедшей эпохе. А потом выйдите в сад – в нем все так же благоухают розы всех цветов и оттенков, их любил доктор Барнс, его дух витает в залах галереи.

Незримый, он вернулся. Иначе и быть не могло. Ведь, как он однажды сказал, «ничего подобного нигде в мире не существует».

Другие книги серии «Лики великих»

«Жизнь в борьбе и фресках. Бен Шан»

«Русская муза парижской богемы. Маревна»

«La Divina – Божественная. Мария Каллас»

«Виртуоз от Бога. Исаак Стерн»

«История великих коллекций. Пегги Гуггенхейм»

«Династия филантропов. Мозес и Уолтер Анненберг»

«Творец за дирижерским пультом. Леонард Бернстайн»

«Его называли «живой легендой». Владимир Горовиц»

«Еврейский певец негритянского народа. Джордж Гершвин»

«Он песней восславил Америку. Ирвинг Берлин»

«Его скрипка плакала и пела. Иегуди Менухин»

«Король джаза. Бенни Гудмен»

«Великий скиталец – покоритель звуков. Артур Рубинштейн»

«Еврей из Витебска – гордость Франции. Марк Шагал»

«Из Смиловичей в парижские салоны. Хаим Сутин»

«В граните и в бронзе. Яков Эпштейн»

«Прометей, убивающий коршуна. Жак Липшиц»

«Первая леди американской скульптуры. Луис Невелсон»

«Пластика ожившего дерева. Леонард Баскин»

«Путь к славе и гибели. Марк Роцко»

«Из туземных хижин в музеи мира. Морис Стерн»

«Певец земли израильской. Рейвен Рубин»

«Мастер пластики и его Маргарита. Уильям Зорач»

«Великий портретист из Ливорно. Амадео Модильяни»

«Музыка, воплощенная в камне. Эрик Мендельсон»

«Последний импрессарио. Сол Юрок»

«Великий шоумен из маленького штеттл. Эл Джолсон»

«Шоу, любовь и… сигары. Джордж Барнс»

«И жизнь, и песни, и любовь… Эдди Фишер»

Об авторах

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.

Content

Елена Мищенко
Александр Штейнберг
ЗАГАДКА ДОКТОРА БАРНСА
Доктор Альберт Барнс (Dr. Albert C. Barnes)

ОПЯТЬ СТУДЕНТ?

ПАРИЖСКИЙ «УЛЕЙ»

НАЧАЛО BARNES FOUNDATION

ОТКРЫВАТЕЛЬ НОВЫХ ИМЕН

ПРОСВЕТИТЕЛЬ

И ОПЯТЬ В ПАРИЖ!

«КОЛЛЕКЦИЯ – МОЯ ЖИЗНЬ»

ШЕРШЕ ЛЯ ФАМ

МАТИСС И СЕКРЕТАРША

ЗНАК «СТОП» – ЗНАК СУДЬБЫ

Другие книги серии «Лики великих»

Об авторах