Достоевский Федор Михайлович

Преступление и наказание, Часть 5

Федор Михайлович Достоевский. Преступление и наказание, Часть пятая

PART V

* ЧАСТЬ ПЯТАЯ *

CHAPTER I

I

The morning that followed the fateful interview with Dounia and her mother brought sobering influences to bear on Pyotr Petrovitch.

Утро, последовавшее за роковым для Петра Петровича объяснением с Дунечкой и с Пульхерией Александровной, принесло свое отрезвляющее действие и на Петра Петровича.

Intensely unpleasant as it was, he was forced little by little to accept as a fact beyond recall what had seemed to him only the day before fantastic and incredible.

Он, к величайшей своей неприятности, принужден был мало-помалу принять за факт, совершившийся и невозвратимый, то, что вчера еще казалось ему происшествием почти фантастическим и хотя и сбывшимся, но все-таки как будто еще невозможным.

The black snake of wounded vanity had been gnawing at his heart all night.

Черный змей ужаленного самолюбия всю ночь сосал его сердце.

When he got out of bed, Pyotr Petrovitch immediately looked in the looking-glass. He was afraid that he had jaundice.

Встав с постели, Петр Петрович тотчас же посмотрелся в зеркало. Он опасался, не разлилась ли в нем за ночь желчь?

However his health seemed unimpaired so far, and looking at his noble, clear-skinned countenance which had grown fattish of late, Pyotr Petrovitch for an instant was positively comforted in the conviction that he would find another bride and, perhaps, even a better one. But coming back to the sense of his present position, he turned aside and spat vigorously, which excited a sarcastic smile in Andrey Semyonovitch Lebeziatnikov, the young friend with whom he was staying.

Однако с этой стороны все было покамест благополучно, и, посмотрев на свой благородный, белый и немного ожиревший в последнее время облик, Петр Петрович даже на мгновение утешился, в полнейшем убеждении сыскать себе невесту гденибудь в другом месте, да, пожалуй, еще и почище; но тотчас же опомнился и энергически плюнул в сторону, чем вызвал молчаливую, но саркастическую улыбку в молодом своем друге и сожителе Андрее Семеновиче Лебезятникове.

That smile Pyotr Petrovitch noticed, and at once set it down against his young friend's account.

Улыбку эту Петр Петрович заметил и про себя тотчас же поставил ее молодому своему другу на счет.

He had set down a good many points against him of late.

Он уже много успел поставить ему в последнее время на счет.

His anger was redoubled when he reflected that he ought not to have told Andrey Semyonovitch about the result of yesterday's interview.

Злоба его удвоилась, когда он вдруг сообразил, что не следовало бы сообщать вчера о вчерашних результатах Андрею Семеновичу.

That was the second mistake he had made in temper, through impulsiveness and irritability....

Это была вторая вчерашняя ошибка, сделанная им сгоряча, от излишней экспансивности, в раздражении...

Moreover, all that morning one unpleasantness followed another.

Затем, во все это утро, как нарочно, следовала неприятность за неприятностию.

He even found a hitch awaiting him in his legal case in the senate.

Даже в сенате ждала его какая-то неудача по делу, о котором он там хлопотал.

He was particularly irritated by the owner of the flat which had been taken in view of his approaching marriage and was being redecorated at his own expense; the owner, a rich German tradesman, would not entertain the idea of breaking the contract which had just been signed and insisted on the full forfeit money, though Pyotr Petrovitch would be giving him back the flat practically redecorated.

Особенно же раздражил его хозяин квартиры, нанятой им в видах скорой женитьбы и отделываемой на собственный счет: этот хозяин, какой-то разбогатевший немецкий ремесленник, ни за что не соглашался нарушить только что совершенный контракт и требовал полной прописанной в контракте неустойки, несмотря на то что Петр Петрович возвращал ему квартиру почти заново отделанную.

In the same way the upholsterers refused to return a single rouble of the instalment paid for the furniture purchased but not yet removed to the flat.

Точно также и в мебельном магазине ни за что не хотели возвратить ни одного рубля из задатка за купленную, но еще не перевезенную в квартиру мебель.

"Am I to get married simply for the sake of the furniture?" Pyotr Petrovitch ground his teeth and at the same time once more he had a gleam of desperate hope.

"Не нарочно же мне жениться для мебели!" -скрежетал про себя Петр Петрович, и в то же время еще раз мелькнула в нем отчаянная надежда:

"Can all that be really so irrevocably over?

"Да неужели же в самом деле все это так безвозвратно пропало и кончилось?

Is it no use to make another effort?"

Неужели нельзя еще раз попытаться?"

The thought of Dounia sent a voluptuous pang through his heart.

Мысль о Дунечке еще раз соблазнительно занозила его сердце.

He endured anguish at that moment, and if it had been possible to slay Raskolnikov instantly by wishing it, Pyotr Petrovitch would promptly have uttered the wish.

С мучением перенес он эту минуту, и уж, конечно, если бы можно было сейчас, одним только желанием, умертвить Раскольникова, то Петр Петрович немедленно произнес бы это желание.

"It was my mistake, too, not to have given them money," he thought, as he returned dejectedly to Lebeziatnikov's room, "and why on earth was I such a Jew?

"Ошибка была еще, кроме того, и в том, что я им денег совсем не давал, - думал он, грустно возвращаясь в каморку Лебезятникова, - и с чего, черт возьми, я так ожидовел?

It was false economy!

Тут даже и расчета никакого не было!

I meant to keep them without a penny so that they should turn to me as their providence, and look at them! foo!

Я думал их в черном теле попридержать и довести их, чтоб они на меня как на провидение смотрели, а они вон!.. Тьфу!..

If I'd spent some fifteen hundred roubles on them for the trousseau and presents, on knick-knacks, dressing-cases, jewellery, materials, and all that sort of trash from Knopp's and the English shop, my position would have been better and... stronger!

Нет, если б я выдал им за все это время, например, тысячи полторы на приданое, да на подарки, на коробочки там разные, несессеры, сердолики, материи и на всю эту дрянь от Кнопа да из английского магазина, так было бы дело почище и... покрепче!

They could not have refused me so easily!

Не так бы легко мне теперь отказали!

They are the sort of people that would feel bound to return money and presents if they broke it off; and they would find it hard to do it!

Это народ такого склада, что непременно почли бы за обязанность возвратить в случае отказа и подарки, и деньги; а возвращать-то было бы тяжеленько и жалко!

And their conscience would prick them: how can we dismiss a man who has hitherto been so generous and delicate?

Да и совесть бы щекотала: как, дескать, так вдруг прогнать человека, который до сих пор был так щедр и довольно деликатен?..

H'm!

Гм!

I've made a blunder."

Дал маху!"

And grinding his teeth again, Pyotr Petrovitch called himself a fool--but not aloud, of course.

И, заскрежетав еще раз, Петр Петрович тут же назвал себя дураком - про себя, разумеется.

He returned home, twice as irritated and angry as before.

Придя к этому заключению, он вернулся домой вдвое злее и раздражительнее, чем вышел.

The preparations for the funeral dinner at Katerina Ivanovna's excited his curiosity as he passed.

Приготовления к поминкам в комнате Катерины Ивановны завлекли отчасти его любопытство.

He had heard about it the day before; he fancied, indeed, that he had been invited, but absorbed in his own cares he had paid no attention.

Он кой-что и вчера еще слышал об этих поминках; даже помнилось, как будто и его приглашали; но за собственными хлопотами он все это остальное пропустил без внимания.

Inquiring of Madame Lippevechsel who was busy laying the table while Katerina Ivanovna was away at the cemetery, he heard that the entertainment was to be a great affair, that all the lodgers had been invited, among them some who had not known the dead man, that even Andrey Semyonovitch Lebeziatnikov was invited in spite of his previous quarrel with Katerina Ivanovna, that he, Pyotr Petrovitch, was not only invited, but was eagerly expected as he was the most important of the lodgers.

Поспешив осведомиться у госпожи Липпевехзель, хлопотавшей в отсутствие Катерины Ивановны (находившейся на кладбище) около накрывавшегося стола, он узнал, что поминки будут торжественные, что приглашены почти все жильцы, из них даже и незнакомые покойному, что приглашен даже Андрей Семенович Лебезятников, несмотря на бывшую его ссору с Катериной Ивановной, и, наконец, он сам, Петр Петрович, не только приглашен, но даже с большим нетерпением ожидается, так как он почти самый важный гость из всех жильцов.

Amalia Ivanovna herself had been invited with great ceremony in spite of the recent unpleasantness, and so she was very busy with preparations and was taking a positive pleasure in them; she was moreover dressed up to the nines, all in new black silk, and she was proud of it.

Сама Амалия Ивановна приглашена была тоже с большим почетом, несмотря на все бывшие неприятности, а потому хозяйничала и хлопотала теперь, почти чувствуя от этого наслаждение, а сверх того была вся разодета хоть и в траур, но во все новое, в шелковое, в пух и прах, и гордилась этим.

All this suggested an idea to Pyotr Petrovitch and he went into his room, or rather Lebeziatnikov's, somewhat thoughtful.

Все эти факты и сведения подали Петру Петровичу некоторую мысль и он прошел в свою комнату, то есть в комнату Андрея Семеновича Лебезятникова, в некоторой задумчивости.

He had learnt that Raskolnikov was to be one of the guests.

Дело в том, что он узнал тоже, что в числе приглашенных находится и Раскольников.

Andrey Semyonovitch had been at home all the morning.

Андрей Семенович сидел почему-то все это утро дома.

The attitude of Pyotr Petrovitch to this gentleman was strange, though perhaps natural. Pyotr Petrovitch had despised and hated him from the day he came to stay with him and at the same time he seemed somewhat afraid of him.

С этим господином у Петра Петровича установились какие-то странные, впрочем, отчасти и естественные отношения: Петр Петрович презирал и ненавидел его даже сверх меры, почти с того самого дня, как у него поселился, но в то же время как будто несколько опасался его.

He had not come to stay with him on his arrival in Petersburg simply from parsimony, though that had been perhaps his chief object.

Он остановился у него по приезде в Петербург не из одной только скаредной экономии, хотя это и было почти главною причиной, но была тут и другая причина.

He had heard of Andrey Semyonovitch, who had once been his ward, as a leading young progressive who was taking an important part in certain interesting circles, the doings of which were a legend in the provinces.

Еще в провинции слышал он об Андрее Семеновиче, своем бывшем питомце, как об одном из самых передовых молодых прогрессистов и даже как об играющем значительную роль в иных любопытных и баснословных кружках.

It had impressed Pyotr Petrovitch.

Это поразило Петра Петровича.

These powerful omniscient circles who despised everyone and showed everyone up had long inspired in him a peculiar but quite vague alarm.

Вот эти-то мощные, всезнающие, всех презирающие и всех обличающие кружки уже давно пугали Петра Петровича какимто особенным страхом, совершенно, впрочем, неопределенным.

He had not, of course, been able to form even an approximate notion of what they meant.

Уж конечно, сам он, да еще в провинции, не мог ни о чем в этом роде составить себе, хотя приблизительно, точное понятие.

He, like everyone, had heard that there were, especially in Petersburg, progressives of some sort, nihilists and so on, and, like many people, he exaggerated and distorted the significance of those words to an absurd degree.

Слышал он, как и все, что существуют, особенно в Петербурге, какие-то прогрессисты, нигилисты, обличители и проч., и проч., но, подобно многим, преувеличивал и искажал смысл и значение этих названий до нелепого.

What for many years past he had feared more than anything was _being shown up_ and this was the chief ground for his continual uneasiness at the thought of transferring his business to Petersburg.

Пуще всего боялся он, вот уже несколько лет, обличения, и это было главнейшим основанием его постоянного, преувеличенного беспокойства, особенно при мечтах о перенесении деятельности своей в Петербург.

He was afraid of this as little children are sometimes panic-stricken.

В этом отношении он был, как говорится, испуган, как бывают иногда испуганы маленькие дети.

Some years before, when he was just entering on his own career, he had come upon two cases in which rather important personages in the province, patrons of his, had been cruelly shown up.

Несколько лет тому назад в провинции, еще начиная только устраивать свою карьеру, он встретил два случая, жестоко обличенных губернских довольно значительных лиц, за которых он дотоле цеплялся и которые ему покровительствовали.

One instance had ended in great scandal for the person attacked and the other had very nearly ended in serious trouble.

Один случай кончился для обличенного лица как-то особенно скандально, а другой чуть-чуть было не кончился даже и весьма хлопотливо.

For this reason Pyotr Petrovitch intended to go into the subject as soon as he reached Petersburg and, if necessary, to anticipate contingencies by seeking the favour of "our younger generation."

Вот почему Петр Петрович положил, по приезде в Петербург, немедленно разузнать, в чем дело, и если надо, то на всякий случай забежать вперед и заискать у "молодых поколений наших".

He relied on Andrey Semyonovitch for this and before his visit to Raskolnikov he had succeeded in picking up some current phrases.

В этом случае надеялся он на Андрея Семеновича и при посещении, например, Раскольникова уже научился кое-как округлять известные фразы с чужого голоса...

He soon discovered that Andrey Semyonovitch was a commonplace simpleton, but that by no means reassured Pyotr Petrovitch.

Конечно, он быстро успел разглядеть в Андрее Семеновиче чрезвычайно пошленького и простоватого человечка. Но это нисколько не разуверило и не ободрило Петра Петровича.

Even if he had been certain that all the progressives were fools like him, it would not have allayed his uneasiness.

Если бы даже он уверился, что и все прогрессисты такие же дурачки, то и тогда бы не утихло его беспокойство.

All the doctrines, the ideas, the systems, with which Andrey Semyonovitch pestered him had no interest for him.

Собственно до всех этих учений, мыслей, систем (с которыми Андрей Семенович так на него и накинулся) ему никакого не было дела.

He had his own object--he simply wanted to find out at once what was happening _here_.

У него была своя собственная цель. Ему надо было только поскорей и немедленно разузнать: что и как тут случилось?

Had these people any power or not?

В силе эти люди или не в силе?

Had he anything to fear from them?

Есть ли чего бояться собственно ему, или нет?

Would they expose any enterprise of his?

Обличат его, если он вот то-то предпримет, или не обличат?

And what precisely was now the object of their attacks?

А если обличат, то за что именно, и за что собственно теперь обличают?

Could he somehow make up to them and get round them if they really were powerful?

Мало того: нельзя ли как-нибудь к ним подделаться и тут же их поднадуть, если они и в самом деле сильны?

Was this the thing to do or not?

Надо или не надо это?

Couldn't he gain something through them?

Нельзя ли, например, что-нибудь подустроить в своей карьере именно через их же посредство?

In fact hundreds of questions presented themselves.

Одним словом, предстояли сотни вопросов.

Andrey Semyonovitch was an anaemic, scrofulous little man, with strangely flaxen mutton-chop whiskers of which he was very proud.

Этот Андрей Семенович был худосочный и золотушный человечек малого роста, где-то служивший и до странности белокурый, с бакенбардами, в виде котлет, которыми он очень гордился.

He was a clerk and had almost always something wrong with his eyes.

Сверх того, у него почти постоянно болели глаза.

He was rather soft-hearted, but self-confident and sometimes extremely conceited in speech, which had an absurd effect, incongruous with his little figure.

Сердце у него было довольно мягкое, но речь весьма самоуверенная, а иной раз чрезвычайно даже заносчивая, - что, в сравнении с фигуркой его, почти всегда выходило смешно.

He was one of the lodgers most respected by Amalia Ivanovna, for he did not get drunk and paid regularly for his lodgings.

У Амалии Ивановны он считался, впрочем, в числе довольно почетных жильцов, то есть не пьянствовал и за квартиру платил исправно.

Andrey Semyonovitch really was rather stupid; he attached himself to the cause of progress and "our younger generation" from enthusiasm.

Несмотря на все эти качества, Андрей Семенович действительно был глуповат. Прикомандировался же он к прогрессу и к "молодым поколения нашим" - по страсти.

He was one of the numerous and varied legion of dullards, of half-animate abortions, conceited, half-educated coxcombs, who attach themselves to the idea most in fashion only to vulgarise it and who caricature every cause they serve, however sincerely.

Это был один из того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к самой модной ходячей идее, чтобы тотчас же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все, чему они же иногда самым искренним образом служат.

Though Lebeziatnikov was so good-natured, he, too, was beginning to dislike Pyotr Petrovitch.

Впрочем, Лебезятников, несмотря даже на то, что был очень добренький, тоже начинал отчасти не терпеть своего сожителя и бывшего опекуна Петра Петровича.

This happened on both sides unconsciously.

Сделалось это с обеих сторон как-то невзначай и взаимно.

However simple Andrey Semyonovitch might be, he began to see that Pyotr Petrovitch was duping him and secretly despising him, and that "he was not the right sort of man."

Как ни был простоват Андрей Семенович, но все-таки начал понемногу разглядывать, что Петр Петрович его надувает и втайне презирает и что "не такой совсем этот человек".

He had tried expounding to him the system of Fourier and the Darwinian theory, but of late Pyotr Petrovitch began to listen too sarcastically and even to be rude.

Он было попробовал ему излагать систему Фурье и теорию Дарвина, но Петр Петрович, особенно в последнее время, начал слушать както уж слишком саркастически, а в самое последнее время - так даже стал браниться.

The fact was he had begun instinctively to guess that Lebeziatnikov was not merely a commonplace simpleton, but, perhaps, a liar, too, and that he had no connections of any consequence even in his own circle, but had simply picked things up third-hand; and that very likely he did not even know much about his own work of propaganda, for he was in too great a muddle. A fine person he would be to show anyone up!

Дело в том, что он, по инстинкту, начинал проникать, что Лебезятников не только пошленький и глуповатый человечек, но, может быть, и лгунишка, и что никаких вовсе не имеет он связей позначительнее даже в своем кружке, а только слышал что-нибудь с третьего голоса; мало того: и дела-то своего, пропагандного, может, не знает порядочно, потому что-то уж слишком сбивается, и что уж куда ему быть обличителем!

It must be noted, by the way, that Pyotr Petrovitch had during those ten days eagerly accepted the strangest praise from Andrey Semyonovitch; he had not protested, for instance, when Andrey Semyonovitch belauded him for being ready to contribute to the establishment of the new "commune," or to abstain from christening his future children, or to acquiesce if Dounia were to take a lover a month after marriage, and so on.

Кстати заметим мимоходом, что Петр Петрович, в эти полторы недели, охотно принимал (особенно вначале) от Андрея Семеновича даже весьма странные похвалы, то есть не возражал, например, и промалчивал, если Андрей Семенович приписывал ему готовность способствовать будущему и скорому устройству новой "коммуны" где-нибудь в Мещанской улице; или, например, не мешать Дунечке, если той, с первым же месяцем брака, вздумается завести любовника; или не крестить своих будущих детей и проч., и проч. - все в этом роде.

Pyotr Petrovitch so enjoyed hearing his own praises that he did not disdain even such virtues when they were attributed to him.

Петр Петрович, по обыкновению своему, не возражал на такие приписываемые ему качества и допускал хвалить себя даже этак - до того приятна была ему всякая похвала.

Pyotr Petrovitch had had occasion that morning to realise some five-per-cent bonds and now he sat down to the table and counted over bundles of notes.

Петр Петрович, разменявший для каких-то причин в это утро несколько пятипроцентных билетов, сидел за столом и пересчитывал пачки кредиток и серий.

Andrey Semyonovitch who hardly ever had any money walked about the room pretending to himself to look at all those bank notes with indifference and even contempt.

Андрей Семенович, у которого никогда почти не бывало денег, ходил по комнате и делал сам себе вид, что смотрит на все эти пачки равнодушно и даже с пренебрежением.

Nothing would have convinced Pyotr Petrovitch that Andrey Semyonovitch could really look on the money unmoved, and the latter, on his side, kept thinking bitterly that Pyotr Petrovitch was capable of entertaining such an idea about him and was, perhaps, glad of the opportunity of teasing his young friend by reminding him of his inferiority and the great difference between them.

Петр Петрович ни за что бы, например, не поверил, что и действительно Андрей Семенович может смотреть на такие деньги равнодушно; Андрей же Семенович, в свою очередь, с горечью подумывал, что ведь и в самом деле Петр Петрович может быть способен про него так думать, да еще и рад, пожалуй, случаю пощекотать и подразнить своего молодого друга разложенными пачками кредиток, напомнив ему его ничтожество и всю существующую, будто бы, между ними обоими разницу.

He found him incredibly inattentive and irritable, though he, Andrey Semyonovitch, began enlarging on his favourite subject, the foundation of a new special "commune."

Он находил его в этот раз до небывалого раздражительным и невнимательным, несмотря на то, что он, Андрей Семенович, пустился было развивать перед ним свою любимую тему о заведении новой, особой "коммуны".

The brief remarks that dropped from Pyotr Petrovitch between the clicking of the beads on the reckoning frame betrayed unmistakable and discourteous irony.

Краткие возражения и замечания, вырывавшиеся у Петра Петровича в промежутках между чиканием костяшек на счетах, дышали самою явною и с намерением невежливою насмешкой.

But the "humane" Andrey Semyonovitch ascribed Pyotr Petrovitch's ill-humour to his recent breach with Dounia and he was burning with impatience to discourse on that theme. He had something progressive to say on the subject which might console his worthy friend and "could not fail" to promote his development. "There is some sort of festivity being prepared at that... at the widow's, isn't there?"

Но "гуманный" Андрей Семенович приписывал расположение духа Петра Петровича впечатлению вчерашнего разрыва с Дунечкой и горел желанием поскорее заговорить на эту тему: у него было кой-что сказать на этот счет прогрессивного и пропагандного, что могло бы утешить его почтенного друга и "несомненно" принести пользу его дальнейшему развитию.

Pyotr Petrovitch asked suddenly, interrupting Andrey Semyonovitch at the most interesting passage.

- Какие это там поминки устраиваются у этой... у вдовы-то? - спросил вдруг Петр Петрович, перерывая Андрея Семеновича на самом интереснейшем месте.

"Why, don't you know? Why, I was telling you last night what I think about all such ceremonies.

- Будто не знаете; я ведь вчера же говорил с вами на эту же тему и развивал мысль обо всех этих обрядах...

And she invited you too, I heard.

Да она ведь и вас тоже пригласила, я слышал.

You were talking to her yesterday..."

Вы сами с ней вчера говорили...

"I should never have expected that beggarly fool would have spent on this feast all the money she got from that other fool, Raskolnikov.

- Я никак не ждал, что эта нищая дура усадит на поминки все деньги, которые получила от этого другого дурака... Раскольникова.

I was surprised just now as I came through at the preparations there, the wines!

Даже подивился сейчас, проходя: такие там приготовления, вина!..

Several people are invited. It's beyond everything!" continued Pyotr Petrovitch, who seemed to have some object in pursuing the conversation.

Позвано несколько человек - черт знает что такое! - продолжал Петр Петрович, расспрашивая и наводя на этот разговор как бы с какою-то целию.

"What?

- Что?

You say I am asked too?

Вы говорите, что и меня приглашали? - вдруг прибавил он, поднимая голову.

When was that?

- Когда же это?

I don't remember.

Не помню-с.

But I shan't go.

Впрочем, я не пойду.

Why should I?

Что я там?

I only said a word to her in passing yesterday of the possibility of her obtaining a year's salary as a destitute widow of a government clerk.

Я вчера говорил только с нею, мимоходом, о возможности ей получить как нищей вдове чиновника, годовой оклад, в виде единовременного пособия.

I suppose she has invited me on that account, hasn't she?

Так уж не за это ли она меня приглашает?

He-he-he!"

Хе-хе!

"I don't intend to go either," said Lebeziatnikov.

- Я тоже не намерен идти, - сказал Лебезятников.

"I should think not, after giving her a thrashing!

- Еще бы! Собственноручно отколотили.

You might well hesitate, he-he!"

Понятно, что совестно, хе-хе-хе!

"Who thrashed?

- Кто отколотил?

Whom?" cried Lebeziatnikov, flustered and blushing.

Кого? - вдруг всполошился и даже покраснел Лебезятников.

"Why, you thrashed Katerina Ivanovna a month ago.

- Да вы-то, Катерину-то Ивановну, с месяц назад, что ли!

I heard so yesterday... so that's what your convictions amount to... and the woman question, too, wasn't quite sound, he-he-he!" and Pyotr Petrovitch, as though comforted, went back to clicking his beads.

Я ведь слышал-с, вчера-с... То-то вот они убеждениято!.. Да и женский вопрос подгулял. Хе-хе-хе! И Петр Петрович, как бы утешенный, принялся опять щелкать на счетах.

"It's all slander and nonsense!" cried Lebeziatnikov, who was always afraid of allusions to the subject. "It was not like that at all, it was quite different.

- Это все вздор и клевета! - вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории, - и совсем это не так было! Это было другое...

You've heard it wrong; it's a libel.

Вы не так слышали; сплетня!

I was simply defending myself.

Я просто тогда защищался.

She rushed at me first with her nails, she pulled out all my whiskers....

Она сама первая бросилась на меня с когтями... Она мне весь бакенбард выщипала...

It's permissable for anyone, I should hope, to defend himself and I never allow anyone to use violence to me on principle, for it's an act of despotism.

Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К тому же я никому не позволю с собой насилия... По принципу. Потому это уж почти деспотизм.

What was I to do?

Что ж мне было: так и стоять перед ней?

I simply pushed her back."

Я ее только отпихнул.

"He-he-he!" Luzhin went on laughing maliciously.

- Хе-хе-хе! - продолжал злобно посмеиваться Лужин.

"You keep on like that because you are out of humour yourself....

- Это вы потому задираете, что сами рассержены и злитесь...

But that's nonsense and it has nothing, nothing whatever to do with the woman question!

А это вздор и совсем, совсем не касается женского вопроса!

You don't understand; I used to think, indeed, that if women are equal to men in all respects, even in strength (as is maintained now) there ought to be equality in that, too.

Вы не так понимаете; я даже думал, что если уж принято, что женщина равна мужчине во всем, даже в силе (что уже утверждают), то, стало быть, и тут должно быть равенство.

Of course, I reflected afterwards that such a question ought not really to arise, for there ought not to be fighting and in the future society fighting is unthinkable... and that it would be a queer thing to seek for equality in fighting.

Конечно, я рассудил потом, что такого вопроса, в сущности, быть не должно, потому что драки и быть не должно, и что случаи драки в будущем обществе немыслимы... и что странно, конечно, искать равенства в драке.

I am not so stupid... though, of course, there is fighting... there won't be later, but at present there is... confound it!

Я не так глуп... хотя драка, впрочем, и есть... то есть после не будет, а теперь-то вот еще есть... тьфу! черт!

How muddled one gets with you!

С вами собьешься!

It's not on that account that I am not going.

Я не потому не пойду на поминки, что была эта неприятность.

I am not going on principle, not to take part in the revolting convention of memorial dinners, that's why!

Я просто по принципу не пойду, чтобы не участвовать в гнусном предрассудке поминок, вот что!

Though, of course, one might go to laugh at it....

Впрочем, оно и можно бы было пойти, так только, чтобы посмеяться...

I am sorry there won't be any priests at it.

Но жаль, что попов не будет.

I should certainly go if there were."

А то бы непременно пошел.

"Then you would sit down at another man's table and insult it and those who invited you.

- То есть сесть за чужую хлеб-соль и тут же наплевать на нее, равномерно и на тех, которые вас пригласили.

Eh?"

Так, что ли?

"Certainly not insult, but protest.

- Совсем не наплевать, а протестовать.

I should do it with a good object.

Я с полезною целью.

I might indirectly assist the cause of enlightenment and propaganda.

Я могу косвенно способствовать развитию и пропаганде.

It's a duty of every man to work for enlightenment and propaganda and the more harshly, perhaps, the better.

Всякий человек обязан развивать и пропагандировать и, может быть, чем резче, тем лучше.

I might drop a seed, an idea....

Я могу закинуть идею, зерно...

And something might grow up from that seed.

Из этого зерна вырастет факт.

How should I be insulting them?

Чем я их обижаю?

They might be offended at first, but afterwards they'd see I'd done them a service.

Сперва обидятся, а потом сами увидят, что я им пользу принес.

You know, Terebyeva (who is in the community now) was blamed because when she left her family and... devoted... herself, she wrote to her father and mother that she wouldn't go on living conventionally and was entering on a free marriage and it was said that that was too harsh, that she might have spared them and have written more kindly.

Вон у нас обвиняли было Теребьеву (вот что теперь в коммуне), что когда она вышла из семьи и... отдалась, то написала матери и отцу, что не хочет жить среди предрассудков и вступает в гражданский брак, и что будто бы это было слишком грубо, с отцами-то, что можно было бы их пощадить, написать мягче.

I think that's all nonsense and there's no need of softness; on the contrary, what's wanted is protest.

По-моему, все это вздор, и совсем не нужно мягче, напротив, напротив, тут-то и протестовать.

Varents had been married seven years, she abandoned her two children, she told her husband straight out in a letter:

Вон Варенц семь лет с мужем прожила, двух детей бросила, разом отрезала мужу в письме:

' I have realised that I cannot be happy with you.

"Я сознала, что с вами не могу быть счастлива.

I can never forgive you that you have deceived me by concealing from me that there is another organisation of society by means of the communities.

Никогда не прощу вам, что вы меня обманывали, скрыв от меня, что существует другое устройство общества, посредством коммун.

I have only lately learned it from a great-hearted man to whom I have given myself and with whom I am establishing a community.

Я недавно все это узнала от одного великодушного человека, которому и отдалась, и вместе с ним завожу коммуну.

I speak plainly because I consider it dishonest to deceive you.

Говорю прямо, потому что считаю бесчестным вас обманывать.

Do as you think best.

Оставайтесь как вам угодно.

Do not hope to get me back, you are too late.

Не надейтесь вернуть меня, вы слишком опоздали.

I hope you will be happy.'

Желаю быть счастливым".

That's how letters like that ought to be written!"

Вот как пишутся подобного рода письма!

"Is that Terebyeva the one you said had made a third free marriage?"

- А эта Теребьева, ведь это та самая, про которую вы тогда говорили, что в третьем гражданском браке состоит?

"No, it's only the second, really!

- Всего только во втором, если судить по-настоящему!

But what if it were the fourth, what if it were the fifteenth, that's all nonsense!

Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор!

And if ever I regretted the death of my father and mother, it is now, and I sometimes think if my parents were living what a protest I would have aimed at them!

И если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том, что если б они еще были живы, как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так...

I would have done something on purpose...

Это что, какой-нибудь там "отрезанный ломоть", тьфу!

I would have shown them!

Я бы им показал!

I would have astonished them!

Я бы их удивил!

I am really sorry there is no one!"

Право, жаль, что нет никого!

"To surprise!

- Чтоб удивить-то?

He-he!

Хе-хе!

Well, be that as you will," Pyotr Petrovitch interrupted, "but tell me this; do you know the dead man's daughter, the delicate-looking little thing?

Ну, это пускай будет как вам угодно, -перебил Петр Петрович, - а вот что скажите-ка: ведь вы знаете эту дочь покойника-то, щупленькая такая!

It's true what they say about her, isn't it?"

Ведь это правда совершенная, что про нее говорят, а?

"What of it?

- Что ж такое?

I think, that is, it is my own personal conviction that this is the normal condition of women.

По-моему, то есть по моему личному убеждению, это самое нормальное состояние женщины и есть.

Why not?

Почему же нет?

I mean, _distinguons_.

То есть distinguons.

In our present society it is not altogether normal, because it is compulsory, but in the future society it will be perfectly normal, because it will be voluntary.

В нынешнем обществе оно, конечно, не совсем нормально, потому что вынужденное, а в будущем совершенно нормально, потому что свободное.

Even as it is, she was quite right: she was suffering and that was her asset, so to speak, her capital which she had a perfect right to dispose of.

Да и теперь она имела право: она страдала, а это был ее фонд, так сказать капитал, которым она имела полное право располагать.

Of course, in the future society there will be no need of assets, but her part will have another significance, rational and in harmony with her environment.

Разумеется, в будущем обществе фондов не надо будет; но ее роль будет обозначена в другом значении, обусловлена стройно и рационально.

As to Sofya Semyonovna personally, I regard her action as a vigorous protest against the organisation of society, and I respect her deeply for it; I rejoice indeed when I look at her!"

Что же касается до Софьи Семеновны лично, то в настоящее время я смотрю на ее действия как на энергический и олицетворенный протест против устройства общества и глубоко уважаю ее за это; даже радуюсь на нее глядя!

"I was told that you got her turned out of these lodgings."

- А мне же рассказывали, что вы-то и выжили ее отсюда из нумеров!

Lebeziatnikov was enraged.

Лебезятников даже рассвирепел.

"That's another slander," he yelled.

- Это другая сплетня! - завопил он.

"It was not so at all!

- Совсем, совсем не так дело было! Вот уж это-то не так!

That was all Katerina Ivanovna's invention, for she did not understand!

Это все Катерина Ивановна тогда наврала, потому что ничего не поняла!

And I never made love to Sofya Semyonovna!

И совсем я не подбивался к Софье Семеновне!

I was simply developing her, entirely disinterestedly, trying to rouse her to protest....

Я простозапросто развивал ее, совершенно бескорыстно, стараясь возбудить в ней протест...

All I wanted was her protest and Sofya Semyonovna could not have remained here anyway!"

Мне только протест и был нужен, да и сама по себе Софья Семеновна уже не могла оставаться здесь в нумерах!

"Have you asked her to join your community?"

- В коммуну, что ль, звали?

"You keep on laughing and very inappropriately, allow me to tell you.

- Вы все смеетесь и очень неудачно, позвольте вам это заменить.

You don't understand!

Вы ничего не понимаете!

There is no such role in a community.

В коммуне таких ролей нет.

The community is established that there should be no such roles.

Коммуна и устраивается для того, чтобы таких ролей не было.

In a community, such a role is essentially transformed and what is stupid here is sensible there, what, under present conditions, is unnatural becomes perfectly natural in the community.

В коммуне эта роль изменит всю теперешнюю свою сущность, и что здесь глупо, то там станет умно, что здесь, при теперешних обстоятельств неестественно, то там станет совершенно естественно.

It all depends on the environment.

Все зависит, в какой обстановке и в какой среде человек.

It's all the environment and man himself is nothing.

Все от среды, а сам человек есть ничто.

And I am on good terms with Sofya Semyonovna to this day, which is a proof that she never regarded me as having wronged her.

А с Софьей Семеновной я в ладах и теперь, что может вам послужить доказательством, что никогда она не считала меня своим врагом и обидчиком.

I am trying now to attract her to the community, but on quite, quite a different footing.

Да! Я соблазняю ее теперь в коммуну, но только совсем, совсем, совсем на других основаниях!

What are you laughing at?

Чего вам смешно?

We are trying to establish a community of our own, a special one, on a broader basis. We have gone further in our convictions. We reject more!

Мы хотим завести свою коммуну, особенную, но только на более широких основаниях, чем прежние. Мы пошли дальше в своих убеждениях. Мы больше отрицаем! Если бы встал из гроба Добролюбов, я бы с ним поспорил. А уж Белинского закатал бы!

And meanwhile I'm still developing Sofya Semyonovna.

А покамест я продолжаю развивать Софью Семеновну.

She has a beautiful, beautiful character!"

Это прекрасная, прекрасная натура!

"And you take advantage of her fine character, eh?

- Ну, а прекрасною-то натурой и пользуетесь, а?

He-he!"

Хе-хе!

"No, no!

- Нет, нет!

Oh, no!

О нет!

On the contrary."

Напротив!

"Oh, on the contrary!

- Ну, уж и напротив!

He-he-he!

Хе-хе-хе!

A queer thing to say!"

Эк сказал!

"Believe me!

- Да поверьте же!

Why should I disguise it?

Да из-за каких причин я бы стал скрывать перед вами, скажите пожалуйста?

In fact, I feel it strange myself how timid, chaste and modern she is with me!"

Напротив, мне даже самому это странно: со мной она как-то усиленно, как-то боязливо целомудренна и стыдлива!

"And you, of course, are developing her... he-he! trying to prove to her that all that modesty is nonsense?"

- И вы, разумеется, развиваете... хе-хе! доказываете ей, что все эти стыдливости вздор?..

"Not at all, not at all!

- Совсем нет! Совсем нет!

How coarsely, how stupidly--excuse me saying so--you misunderstand the word development!

О, как вы грубо, как даже глупо - простите меня - понимаете слово: развитие!

Good heavens, how... crude you still are!

Нничего-то вы не понимаете!

We are striving for the freedom of women and you have only one idea in your head....

О боже, как вы еще... не готовы! Мы ищем свободы женщины, а у вас одно на уме...

Setting aside the general question of chastity and feminine modesty as useless in themselves and indeed prejudices, I fully accept her chastity with me, because that's for her to decide.

Обходя совершенно вопрос о целомудрии и о женской стыдливости, как о вещах самих по себе бесполезных и даже предрассудочных, я вполне, вполне допускаю ее целомудренность со мною, потому что в этом - вся ее воля, все ее право.

Of course if she were to tell me herself that she wanted me, I should think myself very lucky, because I like the girl very much; but as it is, no one has ever treated her more courteously than I, with more respect for her dignity... I wait in hopes, that's all!"

Разумеется, если б она мне сама сказала: "Я хочу тебя иметь", то я бы почел себя в большей удаче, потому что девушка мне очень нравится; но теперь, теперь по крайней мере, уж конечно, никто и никогда не обращался с ней более вежливо и учтиво, чем я, более с уважением к ее достоинству... я жду и надеюсь - и только!

"You had much better make her a present of something.

- А вы подарите-ка ей лучше что-нибудь.

I bet you never thought of that." "You don't understand, as I've told you already!

Бьюсь об заклад, что об этом-то вот вы и не подумали.

Of course, she is in such a position, but it's another question.

- Н-ничего-то вы не понимаете, я вам сказал!

Quite another question! You simply despise her.

Оно конечно, таково ее положение, но тут другой вопрос! совсем другой!

Seeing a fact which you mistakenly consider deserving of contempt, you refuse to take a humane view of a fellow creature.

Вы просто ее презираете. Видя факт, который по ошибке считаете достойным презрения, вы уже отказываете человеческому существу в гуманном на него взгляде.

You don't know what a character she is!

Вы еще не знаете, какая это натура!

I am only sorry that of late she has quite given up reading and borrowing books.

Мне только очень досадно, что она в последнее время как-то совсем перестала читать и уже не берет у меня больше книг.

I used to lend them to her.

А прежде брала.

I am sorry, too, that with all the energy and resolution in protesting--which she has already shown once--she has little self-reliance, little, so to say, independence, so as to break free from certain prejudices and certain foolish ideas.

Жаль тоже, что при всей своей энергии и решимости протестовать, - которую она уже раз доказала, - у ней все еще как будто мало самостоятельности, так сказать, независимости, мало отрицания, чтобы совершенно оторваться от иных предрассудков и... глупостей.

Yet she thoroughly understands some questions, for instance about kissing of hands, that is, that it's an insult to a woman for a man to kiss her hand, because it's a sign of inequality.

Несмотря на то, она отлично понимает иные вопросы. Она великолепно, например, поняла вопрос о целовании рук, то есть что мужчина оскорбляет женщину неравенством, если целует у ней руку.

We had a debate about it and I described it to her.

Этот вопрос был у нас дебатирован, и я тотчас же ей передал.

She listened attentively to an account of the workmen's associations in France, too.

Об ассоциациях рабочих во Франции она тоже слушала внимательно.

Now I am explaining the question of coming into the room in the future society."

Теперь я толкую ей вопрос свободного входа в комнаты в будущем обществе.

"And what's that, pray?"

- Это еще что такое?

"We had a debate lately on the question: Has a member of the community the right to enter another member's room, whether man or woman, at any time... and we decided that he has!"

- Дебатирован был в последнее время вопрос: имеет ли право член коммуны входить к другому члену в комнату, к мужчине или женщине, во всякое время... ну и решено, что имеет...

"It might be at an inconvenient moment, he-he!"

- Ну а как тот или та заняты в ту минуту необходимыми потребностями, хе-хе!

Lebeziatnikov was really angry.

Андрей Семенович даже рассердился.

"You are always thinking of something unpleasant," he cried with aversion. "Tfoo! How vexed I am that when I was expounding our system, I referred prematurely to the question of personal privacy!

- А вы все об этом, об этих проклятых "потребностях"! - вскричал он с ненавистью, -тьфу, как я злюсь и досадую, что, излагая систему, упомянул вам тогда преждевременно об этих проклятых потребностях!

It's always a stumbling-block to people like you, they turn it into ridicule before they understand it.

Черт возьми! Это камень преткновения для всех вам подобных, а пуще всего - поднимают на зубок, прежде чем узнают, в чем дело! И точно ведь правы!

And how proud they are of it, too!

Точно ведь гордятся чем-то!

Tfoo!

Тьфу!

I've often maintained that that question should not be approached by a novice till he has a firm faith in the system.

Я несколько раз утверждал, что весь этот вопрос возможно излагать новичкам не иначе как в самом конце, когда уж он убежден в системе, когда уже развит и направлен человек.

And tell me, please, what do you find so shameful even in cesspools?

Да и что, скажите пожалуйста, что вы находите такого постыдного и презренного хоть бы в помойных ямах?

I should be the first to be ready to clean out any cesspool you like.

Я первый, я, готов вычистить какие хотите помойные ямы!

And it's not a question of self-sacrifice, it's simply work, honourable, useful work which is as good as any other and much better than the work of a Raphael and a Pushkin, because it is more useful."

Тут даже нет никакого самопожертвования! Тут просто работа, благородная, полезная обществу деятельность, которая стоит всякой другой, и уже гораздо выше, например, деятельности какого-нибудь Рафаэля или Пушкина, потому что полезнее!

"And more honourable, more honourable, he-he-he!"

- И благороднее, благороднее, - хе-хе-хе!

"What do you mean by 'more honourable'?

- Что такое "благороднее"?

I don't understand such expressions to describe human activity.

Я не понимаю таких выражений в смысле определения человеческой деятельности.

'More honourable,' 'nobler'--all those are old-fashioned prejudices which I reject.

"Благороднее", "великодушнее" - все это вздор, нелепости, старые предрассудочные слова, которые я отрицаю!

Everything which is _of use_ to mankind is honourable.

Все, что полезно человечеству, то и благородно!

I only understand one word: _useful_!

Я понимаю только одно слово: полезное!

You can snigger as much as you like, but that's so!"

Хихикайте как вам угодно, а это так!

Pyotr Petrovitch laughed heartily.

Петр Петрович очень смеялся.

He had finished counting the money and was putting it away.

Он уже кончил считать и припрятал деньги.

But some of the notes he left on the table.

Впрочем, часть их зачем-то все еще оставалась на столе.

The "cesspool question" had already been a subject of dispute between them. What was absurd was that it made Lebeziatnikov really angry, while it amused Luzhin and at that moment he particularly wanted to anger his young friend.

Этот "вопрос о помойных ямах" служил уже несколько раз, несмотря на всю свою пошлость, поводом к разрыву и несогласию между Петром Петровичем и молодым его другом.

"It's your ill-luck yesterday that makes you so ill-humoured and annoying," blurted out Lebeziatnikov, who in spite of his "independence" and his "protests" did not venture to oppose Pyotr Petrovitch and still behaved to him with some of the respect habitual in earlier years.

Вся глупость состояла в том, что Андрей Семенович действительно сердился. Лужин же отводил на этом душу, а в настоящую минуту ему особенно хотелось позлить Лебезятникова. -Это вы от вчерашней вашей неудачи так злы и привязываетесь, - прорвался наконец Лебезятников, который, вообще говоря, несмотря на всю свою "независимость" и на все "протесты", как-то не смел оппонировать Петру Петровичу и вообще все еще наблюдал перед ним какую-то привычную, с прежних лет, почтительность.

"You'd better tell me this," Pyotr Petrovitch interrupted with haughty displeasure, "can you... or rather are you really friendly enough with that young person to ask her to step in here for a minute?

- А вы лучше вот что скажите-ка, - высокомерно и с досадой прервал Петр Петрович, - вы можете ли-с... или лучше сказать: действительно ли и на столько ли вы коротки с вышеупомянутою молодою особой, чтобы попросить ее теперь же, на минуту, сюда, в эту комнату?

I think they've all come back from the cemetery...

Кажется, они все уж там воротились, с кладбища-то...

I heard the sound of steps...

Я слышу, поднялась ходьба...

I want to see her, that young person."

Мне бы надо ее повидать-с, особу-то-с.

"What for?" Lebeziatnikov asked with surprise.

- Да вам зачем? - с удивлением спросил Лебезятников.

"Oh, I want to.

- А так-с, надо-с.

I am leaving here to-day or to-morrow and therefore I wanted to speak to her about...

Сегодня-завтра я отсюда съеду, а потому желал бы ей сообщить...

However, you may be present during the interview.

Впрочем, будьте, пожалуй, и здесь, во время объяснения.

It's better you should be, indeed.

Тем даже лучше.

For there's no knowing what you might imagine."

А то вы, пожалуй, и бог знает что подумаете.

"I shan't imagine anything.

- Я ровно ничего не подумаю...

I only asked and, if you've anything to say to her, nothing is easier than to call her in.

Я только так спросил, и если у вас есть дело, то нет ничего легче, как ее вызвать.

I'll go directly and you may be sure I won't be in your way."

Сейчас схожу. А сам, будьте уверены, вам мешать не стану.

Five minutes later Lebeziatnikov came in with Sonia.

Действительно, минут через пять Лебезятников возвратился с Сонечкой.

She came in very much surprised and overcome with shyness as usual.

Та вошла в чрезвычайном удивлении и, по обыкновению своему, робея.

She was always shy in such circumstances and was always afraid of new people, she had been as a child and was even more so now....

Она всегда робела в подобных случаях и очень боялась новых лиц и новых знакомств, боялась и прежде, еще с детства, а теперь тем более...

Pyotr Petrovitch met her "politely and affably," but with a certain shade of bantering familiarity which in his opinion was suitable for a man of his respectability and weight in dealing with a creature so young and so _interesting_ as she.

Петр Петрович встретил ее "ласково и вежливо", впрочем, с некоторым оттенком какой-то веселой фамильярности, приличной, впрочем, по мнению Петра Петровича, такому почтенному и солидному человеку, как он, в отношении такого юного и в некотором смысле интересного существа.

He hastened to "reassure" her and made her sit down facing him at the table.

Он поспешил ее "ободрить" и посадил за стол напротив себя.

Sonia sat down, looked about her--at Lebeziatnikov, at the notes lying on the table and then again at Pyotr Petrovitch and her eyes remained riveted on him.

Соня села, посмотрела кругом - на Лебезятникова, на деньги, лежавшие на столе, и потом вдруг опять на Петра Петровича, и уже не отрывала более от него глаз, точно приковалась к нему.

Lebeziatnikov was moving to the door.

Лебезятников направился было к двери.

Pyotr Petrovitch signed to Sonia to remain seated and stopped Lebeziatnikov.

Петр Петрович встал, знаком пригласил Соню сидеть и остановил Лебезятникова в дверях.

"Is Raskolnikov in there?

- Этот Раскольников там?

Has he come?" he asked him in a whisper.

Пришел он? - спросил он его шепотом.

"Raskolnikov?

- Раскольников?

Yes.

Там.

Why?

А что?

Yes, he is there.

Да, там...

I saw him just come in....

Сейчас только вошел, я видел...

Why?"

А что?

"Well, I particularly beg you to remain here with us and not to leave me alone with this... young woman.

- Ну, так я вас особенно попрошу остаться здесь, с нами, и не оставлять меня наедине с этой... девицей.

I only want a few words with her, but God knows what they may make of it.

Дело пустяшное, а выведут бог знает что.

I shouldn't like Raskolnikov to repeat anything....

Я не хочу, чтобы Раскольников там передал...

You understand what I mean?"

Понимаете, про что я говорю?

"I understand!" Lebeziatnikov saw the point.

- А, понимаю, понимаю! - вдруг догадался Лебезятников.

"Yes, you are right....

- Да, вы имеете право...

Of course, I am convinced personally that you have no reason to be uneasy, but... still, you are right.

Оно, конечно, по моему личному убеждению, вы далеко хватаете в ваших опасениях, но... вы все-таки имеете право.

Certainly I'll stay.

Извольте, я остаюсь.

I'll stand here at the window and not be in your way...

Я стану здесь у окна и не буду вам мешать...

I think you are right..."

По-моему, вы имеете право...

Pyotr Petrovitch returned to the sofa, sat down opposite Sonia, looked attentively at her and assumed an extremely dignified, even severe expression, as much as to say, "don't you make any mistake, madam."

Петр Петрович воротился на диван, уселся напротив Сони, внимательно посмотрел на нее и вдруг принял чрезвычайно солидный, даже несколько строгий вид: "Дескать, ты-то сама чего не подумай, сударыня".

Sonia was overwhelmed with embarrassment.

Соня смутилась окончательно.

"In the first place, Sofya Semyonovna, will you make my excuses to your respected mamma....

- Во-первых, вы, пожалуйста, извините меня, Софья Семеновна, перед многоуважаемой вашей мамашей...

That's right, isn't it?

Так ведь, кажется?

Katerina Ivanovna stands in the place of a mother to you?" Pyotr Petrovitch began with great dignity, though affably.

Заместо матери приходится вам Катерина-то Ивановна? - начал Петр Петрович весьма солидно, но, впрочем, довольно ласково.

It was evident that his intentions were friendly.

Видно было, что он имеет самые дружественные намерения.

"Quite so, yes; the place of a mother," Sonia answered, timidly and hurriedly.

- Так точно-с, так-с; заместо матери-с, - торопливо и пугливо ответила Соня.

"Then will you make my apologies to her? Through inevitable circumstances I am forced to be absent and shall not be at the dinner in spite of your mamma's kind invitation."

- Ну-с, так вот и извините меня перед нею, что я, по обстоятельствам независящим, принужден манкировать и не буду у вас на блинах... то есть на поминках, несмотря на милый зов вашей мамаши.

"Yes... I'll tell her... at once." And Sonia hastily jumped up from her seat.

- Так-с; скажу-с; сейчас-с - и Сонечка торопливо вскочила со стула.

"Wait, that's not all," Pyotr Petrovitch detained her, smiling at her simplicity and ignorance of good manners, "and you know me little, my dear Sofya Semyonovna, if you suppose I would have ventured to trouble a person like you for a matter of so little consequence affecting myself only.

- Еще не все-с, - остановил ее Петр Петрович, улыбнувшись на ее простоватость и незнание приличий, - и мало вы меня знаете, любезнейшая Софья Семеновна, если подумали, что из-за этой маловажной, касающейся одного меня причины я бы стал беспокоить лично и призывать к себе такую особу, как вы.

I have another object."

Цель у меня другая-с.

Sonia sat down hurriedly.

Соня торопливо села.

Her eyes rested again for an instant on the grey-and-rainbow-coloured notes that remained on the table, but she quickly looked away and fixed her eyes on Pyotr Petrovitch. She felt it horribly indecorous, especially for _her_, to look at another person's money. She stared at the gold eye-glass which Pyotr Petrovitch held in his left hand and at the massive and extremely handsome ring with a yellow stone on his middle finger. But suddenly she looked away and, not knowing where to turn, ended by staring Pyotr Petrovitch again straight in the face.

Серые и радужные кредитки, не убранные со стола, опять замелькали в ее глазах, но она быстро отвела от них лицо и подняла его на Петра Петровича: ей вдруг показалось ужасно неприличным, особенно ей, глядеть на чужие деньги, Она уставилась было взглядом на золотой лорнет Петра Петровича, который он придерживал в левой руке, а вместе с тем и на большой, массивный, чрезвычайно красивый перстень с желтым камнем, который был на среднем пальце этой руки, - но вдруг и от него отвела глаза и, не зная уж куда деваться, кончила тем, что уставилась опять прямо в глаза Петру Петровичу.

After a pause of still greater dignity he continued.

Помолчав еще солиднее, чем прежде, тот продолжал:

"I chanced yesterday in passing to exchange a couple of words with Katerina Ivanovna, poor woman.

- Случилось мне вчера, мимоходом, перекинуть слова два с несчастною Катериной Ивановной.

That was sufficient to enable me to ascertain that she is in a position--preternatural, if one may so express it."

Двух слов достаточно было узнать, что она находится в состоянии - противоестественном, если только можно так выразиться...

"Yes... preternatural..." Sonia hurriedly assented.

- Да-с... в противоестественном-с, - торопясь поддакивала Соня.

"Or it would be simpler and more comprehensible to say, ill."

- Или проще и понятнее сказать - в больном.

"Yes, simpler and more comprehen... yes, ill."

- Да-с, проще и понят... да-с, больна-с.

"Quite so.

- Так-с.

So then from a feeling of humanity and so to speak compassion, I should be glad to be of service to her in any way, foreseeing her unfortunate position.

Так вот, по чувству гуманности и-и-и, так сказать, сострадания, я бы желал быть, с своей стороны, чемнибудь полезным, предвидя неизбежно несчастную участь ее.

I believe the whole of this poverty-stricken family depends now entirely on you?"

Кажется, и все беднейшее семейство это от вас одной теперь только и зависит.

"Allow me to ask," Sonia rose to her feet, "did you say something to her yesterday of the possibility of a pension?

- Позвольте спросить, - вдруг встала Соня, - вы ей что изволили говорить вчера о возможности пенсиона?

Because she told me you had undertaken to get her one.

Потому, она еще вчера говорила мне, что вы взялись ей пенсион выхлопотать.

Was that true?"

Правда это-с?

"Not in the slightest, and indeed it's an absurdity!

- Отнюдь нет-с, и даже в некотором смысле нелепость.

I merely hinted at her obtaining temporary assistance as the widow of an official who had died in the service--if only she has patronage... but apparently your late parent had not served his full term and had not indeed been in the service at all of late.

Я только намекнул о временном вспоможении вдове умершего на службе чиновника, - если только будет протекция, - но, кажется, ваш покойный родитель не только не выслужил срока, но даже и не служил совсем в последнее время.

In fact, if there could be any hope, it would be very ephemeral, because there would be no claim for assistance in that case, far from it....

Одним словом, надежда хоть и могла бы быть, но весьма эфемерная, потому никаких, в сущности, прав на вспоможение, в сем случае, не существует, а даже напротив...

And she is dreaming of a pension already, he-he-he!...

А она уже и о пенсионе задумала, хе-хе-хе!

A go-ahead lady!"

Бойкая барыня!

"Yes, she is.

- Да-с, о пенсионе...

For she is credulous and good-hearted, and she believes everything from the goodness of her heart and... and... and she is like that... yes...

Потому она легковерная и добрая, и от доброты всему верит, и... и... и... у ней такой ум...

You must excuse her," said Sonia, and again she got up to go.

Да-с... извините-с, - сказала Соня и опять встала уходить.

"But you haven't heard what I have to say."

- Позвольте, вы еще не дослушали-с.

"No, I haven't heard," muttered Sonia.

- Да-с, не дослушала-с, - пробормотала Соня.

"Then sit down."

- Так сядьте же-с.

She was terribly confused; she sat down again a third time.

Соня законфузилась ужасно и села опять, в третий раз.

"Seeing her position with her unfortunate little ones, I should be glad, as I have said before, so far as lies in my power, to be of service, that is, so far as is in my power, not more.

- Видя таковое ее положение, с несчастными малолетными, желал бы, - как я и сказал уже, -чем-нибудь, по мере сил, быть полезным, то есть что называется по мере сил-с, не более.

One might for instance get up a subscription for her, or a lottery, something of the sort, such as is always arranged in such cases by friends or even outsiders desirous of assisting people.

Можно бы, например, устроить в ее пользу подписку, или, так сказать, лотерею... или что-нибудь в этом роде - как это и всегда в подобных случаях устраивается близкими людьми.

It was of that I intended to speak to you; it might be done."

Вот об этом-то я имел намерение вам сообщить.

"Yes, yes...

Оно бы можно-с. - Да-с, хорошо-с...

God will repay you for it," faltered Sonia, gazing intently at Pyotr Petrovitch.

Бог вас за это-с... - лепетала Соня, пристально смотря на Петра Петровича.

"It might be, but we will talk of it later.

- Можно-с, но... это мы потом-с... то есть можно бы начать и сегодня.

We might begin it to-day, we will talk it over this evening and lay the foundation so to speak.

Вечером увидимся, сговоримся и положим, так сказать, основание.

Come to me at seven o'clock.

Зайдите ко мне сюда часов этак в семь.

Mr. Lebeziatnikov, I hope, will assist us.

Андрей Семенович, надеюсь, тоже будет участвовать с нами...

But there is one circumstance of which I ought to warn you beforehand and for which I venture to trouble you, Sofya Semyonovna, to come here.

Но... тут есть одно обстоятельство, о котором следует предварительно и тщательно упомянуть. Для сего-то я и обеспокоил вас, Софья Семеновна, моим зовом сюда.

In my opinion money cannot be, indeed it's unsafe to put it into Katerina Ivanovna's own hands. The dinner to-day is a proof of that.

Именно-с, мое мнение, - что деньги нельзя, да и опасно давать в руки самой Катерине Ивановне; доказательство же сему - эти самые сегодняшние поминки.

Though she has not, so to speak, a crust of bread for to-morrow and... well, boots or shoes, or anything; she has bought to-day Jamaica rum, and even, I believe, Madeira and... and coffee.

Не имея, так сказать, одной корки насущной пищи на завтрашний день и... ну, и обуви, и всего, покупается сегодня ямайский ром и даже, кажется, мадера и-и-и кофе.

I saw it as I passed through.

Я видел проходя.

To-morrow it will all fall upon you again, they won't have a crust of bread.

Завтра же опять все на вас обрушится, до последнего куска хлеба; это уже нелепо-с.

It's absurd, really, and so, to my thinking, a subscription ought to be raised so that the unhappy widow should not know of the money, but only you, for instance.

А потому и подписка, по моему личному взгляду, должна произойти так, чтобы несчастная вдова, так сказать, и не знала о деньгах, а знали бы, например, только вы.

Am I right?"

Так ли я говорю?

"I don't know... this is only to-day, once in her life.... She was so anxious to do honour, to celebrate the memory....

- Я не знаю-с. Это только она сегодня-с так... это раз в жизни... ей уж очень хотелось помянуть, честь оказать, память... а она очень умная-с.

And she is very sensible... but just as you think and I shall be very, very... they will all be... and God will reward... and the orphans..."

А впрочем, как вам угодно-с, и я очень, очень, очень буду... они все будут вам... и вас бог-с... и сироты-с...

Sonia burst into tears.

Соня не договорила и заплакала.

"Very well, then, keep it in mind; and now will you accept for the benefit of your relation the small sum that I am able to spare, from me personally.

- Так-с. Ну-с, так имейте в виду-с; а теперь благоволите принять, для интересов вашей родственницы, на первый случай, посильную сумму от меня лично.

I am very anxious that my name should not be mentioned in connection with it. Here... having so to speak anxieties of my own, I cannot do more..."

Вот-с... имея, так сказать, сам заботы, более не в состоянии...

And Pyotr Petrovitch held out to Sonia a ten-rouble note carefully unfolded.

И Петр Петрович протянул Соне десятирублевый кредитный билет, тщательно развернув.

Sonia took it, flushed crimson, jumped up, muttered something and began taking leave.

Соня взяла, вспыхнула, вскочила, что-то пробормотала и поскорей стала откланиваться.

Pyotr Petrovitch accompanied her ceremoniously to the door.

Петр Петрович торжественно проводил ее до дверей.

She got out of the room at last, agitated and distressed, and returned to Katerina Ivanovna, overwhelmed with confusion.

Она выскочила наконец из комнаты, вся взволнованная и измученная, и воротилась к Катерине Ивановне в чрезвычайном смущении.

All this time Lebeziatnikov had stood at the window or walked about the room, anxious not to interrupt the conversation; when Sonia had gone he walked up to Pyotr Petrovitch and solemnly held out his hand.

Во все время этой сцены Андрей Семенович то стоял у окна, то ходил по комнате, не желая прерывать разговора; когда же Соня ушла, он вдруг подошел к Петру Петровичу и торжественно протянул ему руку:

"I heard and _saw_ everything," he said, laying stress on the last verb.

- Я все слышал и все видел, - сказал он, особенно упирая на последнее слово.

"That is honourable, I mean to say, it's humane!

- Это благородно, то есть я хотел сказать, гуманно!

You wanted to avoid gratitude, I saw!

Вы желали избегнуть благодарности, я видел!

And although I cannot, I confess, in principle sympathise with private charity, for it not only fails to eradicate the evil but even promotes it, yet I must admit that I saw your action with pleasure--yes, yes, I like it."

И хотя, признаюсь вам, я не могу сочувствовать, по принципу, частной благотворительности, потому что она не только не искореняет зла радикально, но даже питает его еще более, тем не менее не могу не признаться, что смотрел на ваш поступок с удовольствием, -да, да, мне это нравится.

"That's all nonsense," muttered Pyotr Petrovitch, somewhat disconcerted, looking carefully at Lebeziatnikov.

- Э, все это вздор! - бормотал Петр Петрович, несколько в волнении и как-то приглядываясь к Лебезятникову.

"No, it's not nonsense!

- Нет, не вздор!

A man who has suffered distress and annoyance as you did yesterday and who yet can sympathise with the misery of others, such a man... even though he is making a social mistake--is still deserving of respect!

Человек, оскорбленный и раздосадованный, как вы, вчерашним случаем и в то же время способный думать о несчастии других, - такой человек-с... хотя поступками своими он делает социальную ошибку, - тем не менее... достоин уважения!

I did not expect it indeed of you, Pyotr Petrovitch, especially as according to your ideas... oh, what a drawback your ideas are to you!

Я даже не ожидал от вас, Петр Петрович, тем более что по вашим понятиям, о! как еще мешают вам ваши понятия!

How distressed you are for instance by your ill-luck yesterday," cried the simple-hearted Lebeziatnikov, who felt a return of affection for Pyotr Petrovitch.

Как волнует, например, вас эта вчерашняя неудача, - восклицал добренький Андрей Семенович, опять почувствовав усиленное расположение к Петру Петровичу, - и к чему, к чему вам непременно этот брак, этот законный брак, благороднейший, любезнейший Петр Петрович?

"And, what do you want with marriage, with _legal_ marriage, my dear, noble Pyotr Petrovitch?

К чему вам непременно эта законность в браке?

Why do you cling to this _legality_ of marriage? Well, you may beat me if you like, but I am glad, positively glad it hasn't come off, that you are free, that you are not quite lost for humanity.... you see, I've spoken my mind!"

Ну, если хотите, так бейте меня, а я рад, рад, что он не удался, что вы свободны, что вы не совсем еще погибли для человечества, рад...

"Because I don't want in your free marriage to be made a fool of and to bring up another man's children, that's why I want legal marriage," Luzhin replied in order to make some answer.

Видите ли: я высказался! - К тому-с, что в вашем гражданском браке я не хочу рогов носить и чужих детей разводить, вот к чему-с мне законный брак надобен, - чтобы что-нибудь ответить, сказал Лужин.

He seemed preoccupied by something.

Он был чем-то особенно занят и задумчив.

"Children?

- Детей?

You referred to children," Lebeziatnikov started off like a warhorse at the trumpet call. "Children are a social question and a question of first importance, I agree; but the question of children has another solution.

Вы коснулись детей? - вздрогнул Андрей Семенович, как боевой конь, заслышавший военную трубу, - дети - вопрос социальный и вопрос первой важности, я согласен; но вопрос о детях разрешится иначе.

Some refuse to have children altogether, because they suggest the institution of the family.

Некоторые даже совершенно отрицают детей, как всякий намек на семью.

We'll speak of children later, but now as to the question of honour, I confess that's my weak point.

Мы поговорим о детях после, а теперь займемся рогами! Признаюсь вам, это мой слабый пункт.

That horrid, military, Pushkin expression is unthinkable in the dictionary of the future.

Это скверное, гусарское, пушкинское выражение даже немыслимо в будущем лексиконе.

What does it mean indeed?

Да и что такое рога?

It's nonsense, there will be no deception in a free marriage!

О, какое заблуждение! Какие рога?

That is only the natural consequence of a legal marriage, so to say, its corrective, a protest.

Зачем рога? Какой вздор! Напротив, в гражданском-то браке их и не будет!

So that indeed it's not humiliating... and if I ever, to suppose an absurdity, were to be legally married, I should be positively glad of it. I should say to my wife:

Рога - это только естественное следствие всякого законного брака, так сказать, поправка его, протест, так что в этом смысле они даже нисколько не унизительны... И если я когда-нибудь, - предположив нелепость, - буду в законном браке, то я даже рад буду вашим растреклятым рогам; я тогда скажу жене моей:

'My dear, hitherto I have loved you, now I respect you, for you've shown you can protest!'

"Друг мой, до сих пор я только любил тебя, теперь же я тебя уважаю, потому что ты сумела протестовать!"

You laugh!

Вы смеетесь?

That's because you are of incapable of getting away from prejudices.

Это потому, что вы не в силах оторваться от предрассудков!

Confound it all! I understand now where the unpleasantness is of being deceived in a legal marriage, but it's simply a despicable consequence of a despicable position in which both are humiliated.

Черт возьми, я ведь понимаю, в чем именно неприятность, когда надуют в законном; но ведь это только подлое следствие подлого факта, где унижены и тот и другой.

When the deception is open, as in a free marriage, then it does not exist, it's unthinkable.

Когда же рога ставятся открыто, как в гражданском браке, тогда уже их не существует, они немыслимы и теряют даже название рогов.

Your wife will only prove how she respects you by considering you incapable of opposing her happiness and avenging yourself on her for her new husband.

Напротив, жена ваша докажет вам только, как она же уважает вас, считая вас неспособным воспротивиться ее счастию и настолько развитым, чтобы не мстить ей за нового мужа.

Damn it all! I sometimes dream if I were to be married, pfoo! I mean if I were to marry, legally or not, it's just the same, I should present my wife with a lover if she had not found one for herself.

Черт возьми, я иногда мечтаю, что если бы меня выдали замуж, тьфу! если б я женился (по гражданскому ли, по законному ли, все равно), я бы, кажется, сам привел к жене любовника, если б она долго его не заводила.

'My dear,' I should say, 'I love you, but even more than that I desire you to respect me.

"Друг мой, - сказал бы я ей, - я тебя люблю, но еще сверх того желаю, чтобы ты меня уважала, -вот!"

See!' Am I not right?"

Так ли, так ли я говорю?..

Pyotr Petrovitch sniggered as he listened, but without much merriment.

Петр Петрович хихикал слушая, но без особого увлечения.

He hardly heard it indeed.

Он даже мало и слушал.

He was preoccupied with something else and even Lebeziatnikov at last noticed it.

Он действительно что-то обдумывал другое, и даже Лебезятников наконец это заметил.

Pyotr Petrovitch seemed excited and rubbed his hands.

Петр Петрович был даже в волнении, потирал руки, задумывался.

Lebeziatnikov remembered all this and reflected upon it afterwards.

Все это Андрей Семенович после сообразил и припомнил...

CHAPTER II

II

It would be difficult to explain exactly what could have originated the idea of that senseless dinner in Katerina Ivanovna's disordered brain.

Трудно было бы в точности обозначить причины, вследствие которых в расстроенной голове Катерины Ивановны зародилась идея этих бестолковых поминок.

Nearly ten of the twenty roubles, given by Raskolnikov for Marmeladov's funeral, were wasted upon it.

Действительно, на них ухлопаны были чуть ли не десять рублей из двадцати с лишком, полученных от Раскольникова собственно на похороны Мармеладова.

Possibly Katerina Ivanovna felt obliged to honour the memory of the deceased "suitably," that all the lodgers, and still more Amalia Ivanovna, might know "that he was in no way their inferior, and perhaps very much their superior," and that no one had the right "to turn up his nose at him."

Может быть, Катерина Ивановна считала себя обязанною перед покойником почтить его память "как следует", чтобы знали все жильцы и Амалия Ивановна в особенности, что он был "не только их совсем не хуже, а, может быть, еще и гораздо получше-с" и что никто из них не имеет права перед ним "свой нос задирать".

Perhaps the chief element was that peculiar "poor man's pride," which compels many poor people to spend their last savings on some traditional social ceremony, simply in order to do "like other people," and not to "be looked down upon."

Может быть, тут всего более имела влияния та особенная гордость бедных, вследствие которой, при некоторых общественных обрядах, обязательных в нашем быту для всех и каждого, многие бедняки таращатся из последних сил и тратят последние сбереженные копейки, чтобы только быть "не хуже других" и чтобы "не осудили" их как-нибудь те другие.

It is very probable, too, that Katerina Ivanovna longed on this occasion, at the moment when she seemed to be abandoned by everyone, to show those "wretched contemptible lodgers" that she knew "how to do things, how to entertain" and that she had been brought up "in a genteel, she might almost say aristocratic colonel's family" and had not been meant for sweeping floors and washing the children's rags at night.

Весьма вероятно и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту минуту, когда она, казалось бы, всеми на свете оставлена, показать всем этим "ничтожным и скверным жильцам", что она не только "умеет жить и умеет принять", но что совсем даже не для такой доли и была воспитана, а воспитана была в "благородном, можно даже сказать, в аристократическом полковничьем доме", и уж вовсе не для того готовилась, чтобы самой мести пол и мыть по ночам детские тряпки.

Even the poorest and most broken-spirited people are sometimes liable to these paroxysms of pride and vanity which take the form of an irresistible nervous craving.

Эти пароксизмы гордости и тщеславия посещают иногда самых бедных и забитых людей и, по временам, обращаются у них в раздражительную, неудержимую потребность.

And Katerina Ivanovna was not broken-spirited; she might have been killed by circumstance, but her spirit could not have been broken, that is, she could not have been intimidated, her will could not be crushed.

А Катерина Ивановна была сверх того и не из забитых: ее можно было совсем убить обстоятельствами, но забить ее нравственно, то есть запугать и подчинить себе ее волю, нельзя было.

Moreover Sonia had said with good reason that her mind was unhinged.

Сверх того, Сонечка весьма основательно про нее говорила, что у ней ум мешается.

She could not be said to be insane, but for a year past she had been so harassed that her mind might well be overstrained.

Положительно и окончательно этого еще, правда, нельзя было сказать, но действительно в последнее время, во весь последний год, ее бедная голова слишком измучилась, чтобы хоть отчасти не повредиться.

The later stages of consumption are apt, doctors tell us, to affect the intellect.

Сильное развитие чахотки, как говорят медики, тоже способствует помешательству умственных способностей.

There was no great variety of wines, nor was there Madeira; but wine there was.

Вин во множественном числе и многоразличных сортов не было, мадеры тоже: это было преувеличено, но вино было.

There was vodka, rum and Lisbon wine, all of the poorest quality but in sufficient quantity.

Были водка, ром и лиссабонское, все сквернейшего качества, но всего в достаточном количестве.

Besides the traditional rice and honey, there were three or four dishes, one of which consisted of pancakes, all prepared in Amalia Ivanovna's kitchen. Two samovars were boiling, that tea and punch might be offered after dinner.

Из яств, кроме кутьи, было три-четыре блюда (между прочим, и блины), все с кухни Амалии Ивановны, да сверх того ставились разом два самовара для предполагавшихся после обеда чаю и пуншу.

Katerina Ivanovna had herself seen to purchasing the provisions, with the help of one of the lodgers, an unfortunate little Pole who had somehow been stranded at Madame Lippevechsel's. He promptly put himself at Katerina Ivanovna's disposal and had been all that morning and all the day before running about as fast as his legs could carry him, and very anxious that everyone should be aware of it.

Закупками распорядилась сама Катерина Ивановна, с помощию одного жильца, какого-то жалкого полячка, бог знает для чего проживавшего у госпожи Липпевехзель, который тотчас же прикомандировался на посылки к Катерине Ивановне и бегал весь вчерашний день и все это утро сломя голову и высунув язык, кажется особенно стараясь, чтобы заметно было это последнее обстоятельство.

For every trifle he ran to Katerina Ivanovna, even hunting her out at the bazaar, at every instant called her " Pani ." She was heartily sick of him before the end, though she had declared at first that she could not have got on without this "serviceable and magnanimous man."

За каждыми пустяками он поминутно прибегал к самой Катерине Ивановне, бегал даже отыскивать ее в Гостиный двор, называл ее беспрестанно: "пани хорунжина", и надоел ей, наконец, как редька, хотя сначала она и говорила, что без этого "услужливого и великодушного" человека она бы совсем пропала.

It was one of Katerina Ivanovna's characteristics to paint everyone she met in the most glowing colours. Her praises were so exaggerated as sometimes to be embarrassing; she would invent various circumstances to the credit of her new acquaintance and quite genuinely believe in their reality.

В свойстве характера Катерины Ивановны было поскорее нарядить первого встречного и поперечного в самые лучшие и яркие краски, захвалить его так, что иному становилось даже совестно, придумать в его хвалу разные обстоятельства, которые совсем и не существовали, совершенно искренно и чистосердечно поверить самой в их действительность и потом вдруг, разом, разочароваться, оборвать, оплевать и выгнать в толчки человека, которому она, только еще несколько часов назад, буквально поклонялась.

Then all of a sudden she would be disillusioned and would rudely and contemptuously repulse the person she had only a few hours before been literally adoring. She was naturally of a gay, lively and peace-loving disposition, but from continual failures and misfortunes she had come to desire so _keenly_ that all should live in peace and joy and should not _dare_ to break the peace, that the slightest jar, the smallest disaster reduced her almost to frenzy, and she would pass in an instant from the brightest hopes and fancies to cursing her fate and raving, and knocking her head against the wall.

От природы была она характера смешливого, веселого и миролюбивого, но от беспрерывных несчастий и неудач она до того яростно стала желать и требовать, чтобы все жили в мире и радости и не смели жить иначе, что самый легкий диссонанс в жизни, самая малейшая неудача стали приводить ее тотчас же чуть не в исступление, и она в один миг, после самых ярких надежд и фантазий, начинала клясть судьбу, рвать и метать все, что ни попадало под руку, и колотиться головой об стену.

Amalia Ivanovna, too, suddenly acquired extraordinary importance in Katerina Ivanovna's eyes and was treated by her with extraordinary respect, probably only because Amalia Ivanovna had thrown herself heart and soul into the preparations. She had undertaken to lay the table, to provide the linen, crockery, etc., and to cook the dishes in her kitchen, and Katerina Ivanovna had left it all in her hands and gone herself to the cemetery.

Амалия Ивановна тоже вдруг приобрела почему-то необыкновенное значение и необыкновенное уважение от Катерины Ивановны, единственно потому, может быть, что затеялись эти поминки и что Амалия Ивановна всем сердцем решилась участвовать во всех хлопотах: она взялась накрыть стол, доставить белье, посуду и проч. и приготовить на своей кухне кушанье. Ее уполномочила во всем и оставила по себе Катерина Ивановна, сама отправляясь на кладбище.

Everything had been well done. Even the table-cloth was nearly clean; the crockery, knives, forks and glasses were, of course, of all shapes and patterns, lent by different lodgers, but the table was properly laid at the time fixed, and Amalia Ivanovna, feeling she had done her work well, had put on a black silk dress and a cap with new mourning ribbons and met the returning party with some pride.

Действительно, все было приготовлено на славу: стол был накрыт даже довольно чисто, посуда, вилки, ножи, рюмки, стаканы, чашки - все это, конечно, было сборное, разнофасонное и разнокалиберное, от разных жильцов, но все было к известному часу на своем месте, и Амалия Ивановна, чувствуя, что отлично исполнила дело, встретила возвратившихся даже с некоторою гордостию, вся разодетая, в чепце с новыми траурными лентами и в черном платье.

This pride, though justifiable, displeased Katerina Ivanovna for some reason: "as though the table could not have been laid except by Amalia Ivanovna!"

Эта гордость, хотя и заслуженная, не понравилась почему-то Катерине Ивановне: "в самом деле, точно без Амалии Ивановны и стола бы не сумели накрыть!"

She disliked the cap with new ribbons, too. "Could she be stuck up, the stupid German, because she was mistress of the house, and had consented as a favour to help her poor lodgers!

Не понравился ей тоже и чепец с новыми лентами: "уж не гордится ли, чего доброго, эта глупая немка тем, что она хозяйка и из милости согласилась помочь бедным жильцам?

As a favour!

Из милости!

Fancy that!

Прошу покорно!

Katerina Ivanovna's father who had been a colonel and almost a governor had sometimes had the table set for forty persons, and then anyone like Amalia Ivanovna, or rather Ludwigovna, would not have been allowed into the kitchen."

У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался иной раз на сорок персон, так что какую-нибудь Амалию Ивановну, или лучше сказать Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили..."

Katerina Ivanovna, however, put off expressing her feelings for the time and contented herself with treating her coldly, though she decided inwardly that she would certainly have to put Amalia Ivanovna down and set her in her proper place, for goodness only knew what she was fancying herself.

Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно.

Katerina Ivanovna was irritated too by the fact that hardly any of the lodgers invited had come to the funeral, except the Pole who had just managed to run into the cemetery, while to the memorial dinner the poorest and most insignificant of them had turned up, the wretched creatures, many of them not quite sober.

Другая неприятность тоже отчасти способствовала раздражению Катерины Ивановны: на похоронах из жильцов, званых на похороны, кроме полячка', который успел-таки забежать и на кладбище, никто почти не был; к поминкам же, то есть к закуске, явились из них все самые незначительные и бедные, многие из них не в своем даже виде, так, дрянь какая-то.

The older and more respectable of them all, as if by common consent, stayed away.

Которые же из постарше и посолиднее, те все, как нарочно, будто сговорившись, манкировали.

Pyotr Petrovitch Luzhin, for instance, who might be said to be the most respectable of all the lodgers, did not appear, though Katerina Ivanovna had the evening before told all the world, that is Amalia Ivanovna, Polenka, Sonia and the Pole, that he was the most generous, noble-hearted man with a large property and vast connections, who had been a friend of her first husband's, and a guest in her father's house, and that he had promised to use all his influence to secure her a considerable pension.

Петр Петрович Лужин, например, самый, можно сказать, солиднейший из всех жильцов, не явился, а между тем еще вчера же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить всем на свете, то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку', что это благороднейший, великодушнейший человек,с огромнейшими связями и с состоянием, бывший друг ее первого мужа, принятый в доме ее отца и который обещал употребить все средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион.

It must be noted that when Katerina Ivanovna exalted anyone's connections and fortune, it was without any ulterior motive, quite disinterestedly, for the mere pleasure of adding to the consequence of the person praised.

Заметим здесь, что если Катерина Ивановна и хвалилась чьими-нибудь связями и состоянием, то это без всякого интереса, безо всякого личного расчета, совершенно бескорыстно, так сказать, от полноты сердца, из одного только удовольствия восхвалить и придать еще более цены хвалимому.

Probably "taking his cue" from Luzhin, "that contemptible wretch Lebeziatnikov had not turned up either.

За Лужиным, и, вероятно, "беря с него пример", не явился и "этот скверный мерзавец Лебезятников".

What did he fancy himself?

"Уж этот-то что об себе думает?

He was only asked out of kindness and because he was sharing the same room with Pyotr Petrovitch and was a friend of his, so that it would have been awkward not to invite him."

Его только из милости пригласили, и то потому, что он с Петром Петровичем в одной комнате стоит и знакомый его, так неловко было не пригласить".

Among those who failed to appear were "the genteel lady and her old-maidish daughter," who had only been lodgers in the house for the last fortnight, but had several times complained of the noise and uproar in Katerina Ivanovna's room, especially when Marmeladov had come back drunk. Katerina Ivanovna heard this from Amalia Ivanovna who, quarrelling with Katerina Ivanovna, and threatening to turn the whole family out of doors, had shouted at her that they "were not worth the foot" of the honourable lodgers whom they were disturbing.

Не явилась тоже и одна тонная дама с своею "перезрелою девой", дочерью, которые хотя и проживали всего только недели с две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уж раз жаловались на шум и крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно когда покойник возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно Катерине Ивановне через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь с Катериной Ивановной и грозясь прогнать всю семью, кричала во все горло, что они беспокоят "благородных жильцов, которых ноги не сто'ят".

Katerina Ivanovna determined now to invite this lady and her daughter, "whose foot she was not worth," and who had turned away haughtily when she casually met them, so that they might know that "she was more noble in her thoughts and feelings and did not harbour malice," and might see that she was not accustomed to her way of living.

Катерина Ивановна нарочно положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых "ноги она будто бы не стоила", тем более что до сих пор, при случайных встречах, то высокомерно отвертывалась, - так вот чтобы знала же она, что здесь "благороднее мыслят и чувствуют, и приглашают, не помня зла", и чтобы видели они, что Катерина Ивановна и не в такой доле привыкла жить.

She had proposed to make this clear to them at dinner with allusions to her late father's governorship, and also at the same time to hint that it was exceedingly stupid of them to turn away on meeting her.

Об этом непременно предполагалось им объяснить за столом, равно как и о губернаторстве покойного папеньки, а вместе с тем косвенно заметить, что нечего было при встречах отворачиваться и что это было чрезвычайно глупо.

The fat colonel-major (he was really a discharged officer of low rank) was also absent, but it appeared that he had been "not himself" for the last two days.

Не пришел тоже и толстый подполковник (в сущности, отставной штабс-капитан), но оказалось, что он "без задних ног" еще со вчерашнего утра.

The party consisted of the Pole, a wretched looking clerk with a spotty face and a greasy coat, who had not a word to say for himself, and smelt abominably, a deaf and almost blind old man who had once been in the post office and who had been from immemorial ages maintained by someone at Amalia Ivanovna's.

Одним словом, явились только: полячок, потом один плюгавенький канцелярист без речей, в засаленном фраке, в угрях и с противным запахом; потом еще один глухой и почти совсем слепой старичок, когда-то служивший в каком-то почтамте и которого кто-то, с незапамятных времен и неизвестно для чего, содержал у Амалии Ивановны.

A retired clerk of the commissariat department came, too; he was drunk, had a loud and most unseemly laugh and only fancy--was without a waistcoat!

Явился тоже один пьяный отставной поручик, в сущности провиантский чиновник, с самым неприличным и громким хохотом и, "представьте себе", без жилета!

One of the visitors sat straight down to the table without even greeting Katerina Ivanovna. Finally one person having no suit appeared in his dressing-gown, but this was too much, and the efforts of Amalia Ivanovna and the Pole succeeded in removing him.

Один какой-то сел прямо за стол, даже не поклонившись Катерине Ивановне, и, наконец, одна личность, за неимением платья, явилась было в халате, но уж это было до такой степени неприлично, что стараниями Амалии Ивановны и полячка' успели-таки его вывести.

The Pole brought with him, however, two other Poles who did not live at Amalia Ivanovna's and whom no one had seen here before.

Полячок, впрочем, привел с собою еще каких-то двух других полячков, которые вовсе никогда и не жили у Амалии Ивановны и которых никто до сих пор в нумерах не видал.

All this irritated Katerina Ivanovna intensely.

Все это чрезвычайно неприятно раздражило Катерину Ивановну.

"For whom had they made all these preparations then?"

"Для кого же после этого делались все приготовления?"

To make room for the visitors the children had not even been laid for at the table; but the two little ones were sitting on a bench in the furthest corner with their dinner laid on a box, while Polenka as a big girl had to look after them, feed them, and keep their noses wiped like well-bred children's.

Даже детей, чтобы выгадать место, посадили не за стол, и без того занявший всю комнату, а накрыли им в заднем углу на сундуке, причем обеих маленьких усадили на скамейку, а Полечка, как большая, должна была за ними присматривать, кормить их и утирать им, "как благородным детям", носики.

Katerina Ivanovna, in fact, could hardly help meeting her guests with increased dignity, and even haughtiness.

Одним словом, Катерина Ивановна поневоле должна была встретить всех с удвоенною важностию и даже с высокомерием.

She stared at some of them with special severity, and loftily invited them to take their seats.

Особенно строго оглядела она некоторых и свысока пригласила сесть за стол.

Rushing to the conclusion that Amalia Ivanovna must be responsible for those who were absent, she began treating her with extreme nonchalance, which the latter promptly observed and resented.

Считая почему-то, что за всех неявившихся должна быть в ответе Амалия Ивановна, она вдруг стала обращаться с ней до крайности небрежно, что та немедленно заметила и до крайности была этим пикирована.

Such a beginning was no good omen for the end.

Такое начало не предвещало хорошего конца.

All were seated at last.

Наконец уселись.

Raskolnikov came in almost at the moment of their return from the cemetery.

Раскольников вошел почти в ту самую минуту, как воротились с кладбища.

Katerina Ivanovna was greatly delighted to see him, in the first place, because he was the one "educated visitor, and, as everyone knew, was in two years to take a professorship in the university," and secondly because he immediately and respectfully apologised for having been unable to be at the funeral.

Катерина Ивановна ужасно обрадовалась ему, во-первых, потому, что он был единственный "образованный гость" из всех гостей и, "как известно, через два года готовился занять в здешнем университете профессорскую кафедру", а во-вторых, потому, что он немедленно и почтительно извинился перед нею, что, несмотря на все желание, не мог быть на похоронах.

She positively pounced upon him, and made him sit on her left hand (Amalia Ivanovna was on her right). In spite of her continual anxiety that the dishes should be passed round correctly and that everyone should taste them, in spite of the agonising cough which interrupted her every minute and seemed to have grown worse during the last few days, she hastened to pour out in a half whisper to Raskolnikov all her suppressed feelings and her just indignation at the failure of the dinner, interspersing her remarks with lively and uncontrollable laughter at the expense of her visitors and especially of her landlady.

Она так на него и накинулась, посадила его за столом подле себя по левую руку (по правую села Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно укоренился в эти последние два дня, беспрерывно обращалась к Раскольникову и полушепотом спешила излить перед ним все накопившиеся в ней чувства и все справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.

"It's all that cuckoo's fault!

- Во всем эта кукушка виновата.

You know whom I mean? Her, her!" Katerina Ivanovna nodded towards the landlady.

Вы понимаете, о ком я говорю: об ней, об ней! -и Катерина Ивановна закивала ему на хозяйку.

"Look at her, she's making round eyes, she feels that we are talking about her and can't understand.

- Смотрите на нее: вытаращила глаза, чувствует, что мы о ней говорим, да не может понять и глаза вылупила.

Pfoo, the owl!

Фу, сова! ха-ха-ха!..

Ha-ha! (Cough-cough-cough.) And what does she put on that cap for? (Cough-cough-cough.) Have you noticed that she wants everyone to consider that she is patronising me and doing me an honour by being here?

Кхи-кхи-кхи! И что это она хочет показать своим чепчиком! кхи-кхи-кхи! Заметили вы, ей все хочется, чтобы все считали, что она покровительствует и мне честь делает, что присутствует.

I asked her like a sensible woman to invite people, especially those who knew my late husband, and look at the set of fools she has brought! The sweeps!

Я просила ее, как порядочную, пригласить народ получше и именно знакомых покойного, а смотрите, кого она привела: шуты какие-то! чумички!

Look at that one with the spotty face.

Посмотрите на этого с нечистым лицом: это какая-то сопля на двух ногах!

And those wretched Poles, ha-ha-ha! (Cough-cough-cough.) Not one of them has ever poked his nose in here, I've never set eyes on them. What have they come here for, I ask you?

А эти полячишки... ха-ха-ха! Кхи-кхи-кхи! Никто, никто их никогда здесь не видывал, и я никогда не видала; ну зачем они пришли, я вас спрошу?

There they sit in a row.

Сидят чинно рядышком.

Hey, _pan_!" she cried suddenly to one of them, "have you tasted the pancakes?

Пане, гей! - закричала она вдруг одному из них, -взяли бы блинов?

Take some more!

Возьмите еще!

Have some beer!

Пива выпейте, пива!

Won't you have some vodka?

Водки не хотите ли?

Look, he's jumped up and is making his bows, they must be quite starved, poor things.

Смотрите: вскочил, раскланивается, смотрите, смотрите: должно быть, совсем голодные, бедные!

Never mind, let them eat!

Ничего, пусть поедят.

They don't make a noise, anyway, though I'm really afraid for our landlady's silver spoons...

Не шумят, по крайней мере, только... только, право, я боюсь за хозяйские серебряные ложки!..

Amalia Ivanovna!" she addressed her suddenly, almost aloud, "if your spoons should happen to be stolen, I won't be responsible, I warn you!

Амалия Ивановна! - обратилась она вдруг к ней, почти вслух, - если на случай покрадут ваши ложки, то я вам за них не отвечаю, предупреждаю заранее!

Ha-ha-ha!" She laughed turning to Raskolnikov, and again nodding towards the landlady, in high glee at her sally.

Ха-ха-ха! - залилась она, обращаясь опять к Раскольникову, опять кивая ему на хозяйку и радуясь своей выходке.

"She didn't understand, she didn't understand again!

- Не поняла, опять не поняла!

Look how she sits with her mouth open! An owl, a real owl! An owl in new ribbons, ha-ha-ha!"

Сидит разиня рот, смотрите: сова, сова настоящая, сычиха в новых лентах, ха-ха-ха!

Here her laugh turned again to an insufferable fit of coughing that lasted five minutes.

Тут смех опять превратился в нестерпимый кашель, продолжавшийся пять минут.

Drops of perspiration stood out on her forehead and her handkerchief was stained with blood.

На платке осталось несколько крови, на лбу выступили капли пота.

She showed Raskolnikov the blood in silence, and as soon as she could get her breath began whispering to him again with extreme animation and a hectic flush on her cheeks.

Она молча показала кровь Раскольникову и, едва отдыхнувшись, тотчас же зашептала ему опять с чрезвычайным одушевлением и с красными пятнами на щеках:

"Do you know, I gave her the most delicate instructions, so to speak, for inviting that lady and her daughter, you understand of whom I am speaking?

- Посмотрите, я дала ей самое тонкое, можно сказать, поручение пригласить эту даму и ее дочь, понимаете, о ком я говорю?

It needed the utmost delicacy, the greatest nicety, but she has managed things so that that fool, that conceited baggage, that provincial nonentity, simply because she is the widow of a major, and has come to try and get a pension and to fray out her skirts in the government offices, because at fifty she paints her face (everybody knows it)... a creature like that did not think fit to come, and has not even answered the invitation, which the most ordinary good manners required!

Тут надобно вести себя самым деликатнейшим манером, действовать самым искусным образом, а она сделала так, что эта приезжая дура, эта заносчивая тварь, эта ничтожная провинциалка, потому только, что она какая-то там вдова майора и приехала хлопотать о пенсии и обивать подол по присутственным местам, что она в пятьдесят пять лет сурмится, белится и румянится (это известно)... и такая-то тварь не только не заблагорассудила явиться, но даже не прислала извиниться, коли не могла прийти, как в таких случаях самая обыкновенная вежливость требует!

I can't understand why Pyotr Petrovitch has not come?

Понять не могу, почему не пришел тоже Петр Петрович?

But where's Sonia?

Но где же Соня?

Where has she gone?

Куда ушла?

Ah, there she is at last! what is it, Sonia, where have you been?

А, вот и она наконец! Что, Соня, где была?

It's odd that even at your father's funeral you should be so unpunctual.

Странно, что ты даже на похоронах отца так неаккуратна.

Rodion Romanovitch, make room for her beside you.

Родион Романыч, пустите ее подле себя.

That's your place, Sonia... take what you like.

Вот твое место, Сонечка... чего хочешь бери.

Have some of the cold entree with jelly, that's the best.

Заливного возьми, это лучше.

They'll bring the pancakes directly.

Сейчас блины принесут.

Have they given the children some?

А детям дали?

Polenka, have you got everything? (Cough-cough-cough.) That's all right.

Полечка, все ли у вас там есть? Кхи-кхи-кхи! Ну, хорошо.

Be a good girl, Lida, and, Kolya, don't fidget with your feet; sit like a little gentleman.

Будь умница, Леня, а ты, Коля, не болтай ножками; сиди, как благородный ребенок должен сидеть.

What are you saying, Sonia?"

Что ты говоришь, Сонечка?

Sonia hastened to give her Pyotr Petrovitch's apologies, trying to speak loud enough for everyone to hear and carefully choosing the most respectful phrases which she attributed to Pyotr Petrovitch.

Соня поспешила тотчас же передать ей извинение Петра Петровича, стараясь говорить вслух, чтобы все могли слышать, и употребляя самые отборно почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича и разукрашенные ею.

She added that Pyotr Petrovitch had particularly told her to say that, as soon as he possibly could, he would come immediately to discuss _business_ alone with her and to consider what could be done for her, etc., etc.

Она прибавила, что Петр Петрович велел особенно передать, что он, как только ему будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить о делах наедине и условиться о том, что можно сделать и предпринять в дальнейшем, и проч., и проч.

Sonia knew that this would comfort Katerina Ivanovna, would flatter her and gratify her pride.

Соня знала, что это умирит и успокоит Катерину Ивановну, польстит ей, а главное - гордость ее будет удовлетворена.

She sat down beside Raskolnikov; she made him a hurried bow, glancing curiously at him.

Она села подле Раскольникова, которому наскоро поклонилась, и мельком, любопытно на него поглядела.

But for the rest of the time she seemed to avoid looking at him or speaking to him.

Впрочем, во все остальное время как-то избегала и смотреть на него, и говорить с ним.

She seemed absent-minded, though she kept looking at Katerina Ivanovna, trying to please her.

Она была как будто даже рассеянна, хотя так и смотрела в лицо Катерине Ивановне, чтоб угодить ей.

Neither she nor Katerina Ivanovna had been able to get mourning; Sonia was wearing dark brown, and Katerina Ivanovna had on her only dress, a dark striped cotton one.

Ни она, ни Катерина Ивановна не были в трауре, за неимением платьев; на Соне было какое-то коричневое, потемнее, а на Катерине Ивановне единственное ее платье, ситцевое, темненькое с полосками.

The message from Pyotr Petrovitch was very successful.

Известие о Петре Петровиче прошло как по маслу.

Listening to Sonia with dignity, Katerina Ivanovna inquired with equal dignity how Pyotr Petrovitch was, then at once whispered almost aloud to Raskolnikov that it certainly would have been strange for a man of Pyotr Petrovitch's position and standing to find himself in such "extraordinary company," in spite of his devotion to her family and his old friendship with her father.

Выслушав важно Соню, Катерина Ивановна с той же важностию осведомилась: как здоровье Петра Петровича? Затем, немедленно и чуть не вслух, прошептала Раскольникову, что действительно странно было бы уважаемому и солидному человеку, как Петр Петрович, попасть в такую "необыкновенную компанию", несмотря даже на всю его преданность ее семейству и на старую дружбу его с ее папенькой.

"That's why I am so grateful to you, Rodion Romanovitch, that you have not disdained my hospitality, even in such surroundings," she added almost aloud. "But I am sure that it was only your special affection for my poor husband that has made you keep your promise."

- Вот почему я особенно вам благодарна, Родион Романыч, что вы не погнушались моим хлебом-солью, даже и при такой обстановке, -прибавила она почти вслух, - впрочем, уверена, что только особенная дружба ваша к моему бедному покойнику побудила вас сдержать ваше слово.

Then once more with pride and dignity she scanned her visitors, and suddenly inquired aloud across the table of the deaf man:

Затем она еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и вдруг с особенною заботливостию осведомилась громко и через стол у глухого старичка:

"Wouldn't he have some more meat, and had he been given some wine?"

"Не хочет ли он еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?"

The old man made no answer and for a long while could not understand what he was asked, though his neighbours amused themselves by poking and shaking him.

Старичок не ответил и долго не мог понять, о чем его спрашивают, хотя соседи для смеху даже стали его расталкивать.

He simply gazed about him with his mouth open, which only increased the general mirth.

Он только озирался кругом разиня рот, чем еще больше поджег общую веселость.

"What an imbecile!

- Вот какой олух!

Look, look!

Смотрите, смотрите!

Why was he brought?

И на что его привели?

But as to Pyotr Petrovitch, I always had confidence in him," Katerina Ivanovna continued, "and, of course, he is not like..." with an extremely stern face she addressed Amalia Ivanovna so sharply and loudly that the latter was quite disconcerted, "not like your dressed up draggletails whom my father would not have taken as cooks into his kitchen, and my late husband would have done them honour if he had invited them in the goodness of his heart."

Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, - продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, - и уж, конечно, он не похож... - резко и громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, - не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то разве только по неистощимой своей доброте.

"Yes, he was fond of drink, he was fond of it, he did drink!" cried the commissariat clerk, gulping down his twelfth glass of vodka.

- Да-с, любил-с выпить; это любили-с, пивали-с! - крикнул вдруг отставной провиантский, осушая двенадцатую рюмку водки.

"My late husband certainly had that weakness, and everyone knows it," Katerina Ivanovna attacked him at once, "but he was a kind and honourable man, who loved and respected his family. The worst of it was his good nature made him trust all sorts of disreputable people, and he drank with fellows who were not worth the sole of his shoe.

- Покойник муж, действительно, имел эту слабость, и это всем известно, - так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, - но это был человек добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с кем он не пил, с теми, которые даже подошвы его не стоили!

Would you believe it, Rodion Romanovitch, they found a gingerbread cock in his pocket; he was dead drunk, but he did not forget the children!"

Вообразите, Родион Романович, в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный идет, а про детей помнит.

"A cock?

- Пе-туш-ка?

Did you say a cock?" shouted the commissariat clerk.

Вы изволили сказать: пе-туш-ка? - крикнул провиантский господин.

Katerina Ivanovna did not vouchsafe a reply.

Катерина Ивановна не удостоила его ответом.

She sighed, lost in thought.

Она о чем-то задумалась и вздохнула.

"No doubt you think, like everyone, that I was too severe with him," she went on, addressing Raskolnikov.

- Вот вы, наверно, думаете, как и все, что я с ним слишком строга была, - продолжала она, обращаясь к Раскольникову.

"But that's not so!

- А ведь это не так!

He respected me, he respected me very much!

Он меня уважал, он меня очень, очень уважал!

He was a kind-hearted man!

Доброй души был человек!

And how sorry I was for him sometimes!

И так его жалко становилось иной раз!

He would sit in a corner and look at me, I used to feel so sorry for him, I used to want to be kind to him and then would think to myself: 'Be kind to him and he will drink again,' it was only by severity that you could keep him within bounds."

Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя: "приласкаешь, а он опять напьется", только строгостию скольконибудь и удержать можно было.

"Yes, he used to get his hair pulled pretty often," roared the commissariat clerk again, swallowing another glass of vodka.

- Да-с, бывало-с дранье вихров-с, бывало-с неоднократно-с, - проревел опять провиантский и влил в себя еще рюмку водки.

"Some fools would be the better for a good drubbing, as well as having their hair pulled.

- Не только драньем вихров, но даже и помелом было бы полезно обойтись с иными дураками.

I am not talking of my late husband now!" Katerina Ivanovna snapped at him.

Я не о покойнике теперь говорю! - отрезала Катерина Ивановна провиантскому.

The flush on her cheeks grew more and more marked, her chest heaved.

Красные пятна на щеках ее рдели все сильнее и сильнее, грудь ее колыхалась.

In another minute she would have been ready to make a scene.

Еще минута, и она уже готова была начать историю.

Many of the visitors were sniggering, evidently delighted.

Многие хихикали, многим, видимо, было это приятно.

They began poking the commissariat clerk and whispering something to him.

Провиантского стали подталкивать и что-то шептать ему.

They were evidently trying to egg him on.

Их, очевидно, хотели стравить.

"Allow me to ask what are you alluding to," began the clerk, "that is to say, whose... about whom... did you say just now...

- А па-а-азвольте спросить, это вы насчет чего-с, -начал провиантский, - то есть на чей... благородный счет... вы изволили сейчас...

But I don't care!

А впрочем, не надо!

That's nonsense!

Вздор!

Widow!

Вдова! Вдовица!

I forgive you....

Прощаю...

Pass!" And he took another drink of vodka.

Пас! - и он стукнул опять водки.

Raskolnikov sat in silence, listening with disgust.

Раскольников сидел и слушал молча и с отвращением.

He only ate from politeness, just tasting the food that Katerina Ivanovna was continually putting on his plate, to avoid hurting her feelings.

Ел же он, только разве из учтивости прикасаясь к кускам, которые поминутно накладывала на его тарелку Катерина Ивановна, и то только, чтоб ее не обидеть.

He watched Sonia intently.

Он пристально приглядывался к Соне.

But Sonia became more and more anxious and distressed; she, too, foresaw that the dinner would not end peaceably, and saw with terror Katerina Ivanovna's growing irritation.

Но Соня становилась все тревожнее и озабоченнее; она тоже предчувствовала, что поминки мирно не кончатся, и со страхом следила за возраставшим раздражением Катерины Ивановны.

She knew that she, Sonia, was the chief reason for the 'genteel' ladies' contemptuous treatment of Katerina Ivanovna's invitation.

Ей, между прочим, было известно, что главною причиной, по которой обе приезжие дамы так презрительно обошлись с приглашением Катерины Ивановны, была она, Соня.

She had heard from Amalia Ivanovna that the mother was positively offended at the invitation and had asked the question:

Она слышала от самой Амалии Ивановны, что мать даже обиделась приглашением и предложила вопрос:

"How could she let her daughter sit down beside _that young person_?"

"Каким образом она могла бы посадить рядом с этой девицей свою дочь?"

Sonia had a feeling that Katerina Ivanovna had already heard this and an insult to Sonia meant more to Katerina Ivanovna than an insult to herself, her children, or her father, Sonia knew that Katerina Ivanovna would not be satisfied now, "till she had shown those draggletails that they were both..."

Соня предчувствовала, что Катерине Ивановне как-нибудь уже это известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны более, чем обида ей лично, ее детям, ее папеньке, одним словом, была обидой смертельною, и Соня знала, что уж Катерина Ивановна теперь не успокоится, "пока не докажет этим шлепохвосткам, что они обе", и т. д., и т. д.

To make matters worse someone passed Sonia, from the other end of the table, a plate with two hearts pierced with an arrow, cut out of black bread.

Как нарочно, кто-то переслал с другого конца стола Соне тарелку, с вылепленными на ей, из черного хлеба, двумя сердцами, пронзенными стрелой.

Katerina Ivanovna flushed crimson and at once said aloud across the table that the man who sent it was "a drunken ass!"

Катерина Ивановна вспыхнула и тотчас же громко заметила, через стол, что переславший, конечно, "пьяный осел".

Amalia Ivanovna was foreseeing something amiss, and at the same time deeply wounded by Katerina Ivanovna's haughtiness, and to restore the good-humour of the company and raise herself in their esteem she began, apropos of nothing, telling a story about an acquaintance of hers

Амалия Ивановна, тоже предчувствовавшая что-то недоброе, а вместе с тем оскорбленная до глубины души высокомерием Катерины Ивановны, чтобы отвлечь неприятное настроение общества в другую сторону и, кстати, уж чтоб поднять себя в общем мнении, начала вдруг, ни с того ни с сего, рассказывать, что какой-то знакомый ее,

"Karl from the chemist's," who was driving one night in a cab, and that "the cabman wanted him to kill, and Karl very much begged him not to kill, and wept and clasped hands, and frightened and from fear pierced his heart."

"Карль из аптеки", ездил ночью на извозчике и что "извозчик хотель его убиваль и что Карль его ошень, ошень просиль, чтоб он его не убиваль, и плакаль, и руки сложиль, и испугаль, и от страх ему сердце пронзиль".

Though Katerina Ivanovna smiled, she observed at once that Amalia Ivanovna ought not to tell anecdotes in Russian; the latter was still more offended, and she retorted that her "_Vater aus Berlin_ was a very important man, and always went with his hands in pockets."

Катерина Ивановна хоть и улыбнулась, но тотчас же заметила, что Амалии Ивановне не следует порусски анекдоты рассказывать. Та еще больше обиделась и возразила, что ее "фатер аус Берлин буль ошень, ошень важны шеловек и все руки по карман ходиль".

Katerina Ivanovna could not restrain herself and laughed so much that Amalia Ivanovna lost patience and could scarcely control herself.

Смешливая Катерина Ивановна не вытерпела и ужасно расхохоталась, так что Амалия Ивановна стала уже терять последнее терпение и едва крепилась.

"Listen to the owl!" Katerina Ivanovna whispered at once, her good-humour almost restored, "she meant to say he kept his hands in his pockets, but she said he put his hands in people's pockets. (Cough-cough.) And have you noticed, Rodion Romanovitch, that all these Petersburg foreigners, the Germans especially, are all stupider than we!

- Вот сычиха-то! - зашептала тотчас же опять Катерина Ивановна Раскольникову, почти развеселившись, - хотела сказать: носил руки в карманах, а вышло, что он по карманам лазил, кхи-кхи! И заметили ль вы, Родион Романович, раз навсегда, что все эти петербургские иностранцы, то есть, главное, немцы, которые к нам откудова-то приезжают, все глупее нас!

Can you fancy anyone of us telling how

Ну согласитесь ну можно ли рассказывать о том, что

'Karl from the chemist's' 'pierced his heart from fear' and that the idiot, instead of punishing the cabman, 'clasped his hands and wept, and much begged.'

"Карль из аптеки страхом сердце пронзиль" и что он (сопляк!), вместо того чтобы связать извозчика, "руки сложиль и плакаль, и ошень просиль".

Ah, the fool!

Ах, дурында!

And you know she fancies it's very touching and does not suspect how stupid she is!

И ведь думает, что это очень трогательно, и не подозревает, как она глупа!

To my thinking that drunken commissariat clerk is a great deal cleverer, anyway one can see that he has addled his brains with drink, but you know, these foreigners are always so well behaved and serious....

Помоему, этот пьяный провиантский гораздо ее умнее; по крайней мере уж видно, что забулдыга, последний ум пропил, а ведь эти все такие чинные, серьезные...

Look how she sits glaring!

Ишь сидит, глаза вылупила.

She is angry, ha-ha! (Cough-cough-cough.)"

Сердится! Сердится! Ха-ха-ха! Кхи-кхи-кхи!

Regaining her good-humour, Katerina Ivanovna began at once telling Raskolnikov that when she had obtained her pension, she intended to open a school for the daughters of gentlemen in her native town T—.

Развеселившись, Катерина Ивановна тотчас же увлеклась в разные подробности и вдруг заговорила о том, как при помощи выхлопотанной пенсии она непременно заведет в своем родном городе Т... пансион для благородных девиц.

This was the first time she had spoken to him of the project, and she launched out into the most alluring details.

Об этом еще не было сообщено Раскольникову самою Катериной Ивановной, и она тотчас же увлеклась в самые соблазнительные подробности.

It suddenly appeared that Katerina Ivanovna had in her hands the very certificate of honour of which Marmeladov had spoken to Raskolnikov in the tavern, when he told him that Katerina Ivanovna, his wife, had danced the shawl dance before the governor and other great personages on leaving school.

Неизвестно каким образом вдруг очутился в ее руках тот самый "похвальный лист", о котором уведомлял Раскольникова еще покойник Мармеладов, объясняя ему в распивочной, что Катерина Ивановна, супруга его, при выпуске из института, танцевала с шалью "при губернаторе и при прочих лицах".

This certificate of honour was obviously intended now to prove Katerina Ivanovna's right to open a boarding-school; but she had armed herself with it chiefly with the object of overwhelming "those two stuck-up draggletails" if they came to the dinner, and proving incontestably that Katerina Ivanovna was of the most noble, "she might even say aristocratic family, a colonel's daughter and was far superior to certain adventuresses who have been so much to the fore of late."

Похвальный лист этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтоб окончательно срезать "обеих расфуфыренных шлепохвостниц!, на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, "можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось в последнее время".

The certificate of honour immediately passed into the hands of the drunken guests, and Katerina Ivanovna did not try to retain it, for it actually contained the statement _en toutes lettres_, that her father was of the rank of a major, and also a companion of an order, so that she really was almost the daughter of a colonel.

Похвальный лист тотчас же пошел по рукам пьяных гостей, чему Катерина Ивановна не препятствовала, потому что в нем действительно было обозначено, en toutes lettres, что она дочь надворного советника и кавалера, а следовательно, и в самом деле почти полковничья дочь.

Warming up, Katerina Ivanovna proceeded to enlarge on the peaceful and happy life they would lead in T—, on the gymnasium teachers whom she would engage to give lessons in her boarding-school, one a most respectable old Frenchman, one Mangot, who had taught Katerina Ivanovna herself in old days and was still living in T—, and would no doubt teach in her school on moderate terms.

Воспламенившись, Катерина Ивановна немедленно распространилась о всех подробностях будущего прекрасного и спокойного житья-бытья в Т...; об учителях гимназии, которых она пригласит для уроков в свой пансион; об одном почтенном старичке, француза Манго, который учил по-французски еще самое Катерину Ивановну в институте и который еще и теперь доживает свой век в Т... и, наверно, пойдет к ней за самую сходную плату.

Next she spoke of Sonia who would go with her to T— and help her in all her plans.

Дошло, наконец, дело и до Сони, "которая отправится в Т... вместе с Катериной Ивановной и будет ей там во всем помогать".

At this someone at the further end of the table gave a sudden guffaw.

Но тут вдруг кто-то фыркнул в конце стола.

Though Katerina Ivanovna tried to appear to be disdainfully unaware of it, she raised her voice and began at once speaking with conviction of Sonia's undoubted ability to assist her, of "her gentleness, patience, devotion, generosity and good education," tapping Sonia on the cheek and kissing her warmly twice.

Катерина Ивановна хоть и постаралась тотчас же сделать вид, что с пренебрежением не замечает возникшего в конце стола смех, но тотчас же, нарочно возвысив голос, стала с одушевлением говорить о несомненных способностях Софьи Семеновны служить ей помощницей, "о ее кротости, терпении, самоотвержении, благородстве и образовании", причем потрепала Соню по щечке и, привстав, горячо два раза ее поцеловала.

Sonia flushed crimson, and Katerina Ivanovna suddenly burst into tears, immediately observing that she was "nervous and silly, that she was too much upset, that it was time to finish, and as the dinner was over, it was time to hand round the tea."

Соня вспыхнула, а Катерина Ивановна вдруг расплакалась, тут же заметив про самое себя, что "она слабонервная дура и что уж слишком расстроена, что пора кончать, и так как закуска уж кончена, то разносить бы чай".

At that moment, Amalia Ivanovna, deeply aggrieved at taking no part in the conversation, and not being listened to, made one last effort, and with secret misgivings ventured on an exceedingly deep and weighty observation, that "in the future boarding-school she would have to pay particular attention to _die Waesche_, and that there certainly must be a good _dame_ to look after the linen, and secondly that the young ladies must not novels at night read."

В эту самую минуту Амалия Ивановна, уже окончательно обиженная тем, что во всем разговоре она не принимала ни малейшего участия и что ее даже совсем не слушают, вдруг рискнула на последнюю попытку и, с потаенною тоской, осмелилась сообщить Катерине Ивановне одно чрезвычайно дельное и глубокомысленное замечание о том, что в будущем пансионе надо обращать особенное внимание на чистое белье девиц (ди ве'ше) и что "непремен должен буль одна такая хороши дам (ди даме), чтоб карашо про белье смотрель", и второе, "чтоб все молоды девиц тихонько по ночам никакой роман не читаль".

Katerina Ivanovna, who certainly was upset and very tired, as well as heartily sick of the dinner, at once cut short Amalia Ivanovna, saying "she knew nothing about it and was talking nonsense, that it was the business of the laundry maid, and not of the directress of a high-class boarding-school to look after _die Waesche_, and as for novel-reading, that was simply rudeness, and she begged her to be silent."

Катерина Ивановна, которая действительно была расстроена и очень устала и которой уже совсем надоели поминки, тотчас же "отрезала" Амалии Ивановне, что та "мелет вздор" и ничего не понимает; что заботы об ди веше дело кастелянши, а не директрисы благородного пансиона; а что касается до чтения романов, так уж это просто даже неприличности, и что она просит ее замолчать.

Amalia Ivanovna fired up and getting angry observed that she only "meant her good," and that "she had meant her very good," and that "it was long since she had paid her _gold_ for the lodgings."

Амалия Ивановна вспыхнула и, озлобившись, заметила, что она только "добра желаль" и что она "много ошень добра желаль", а что ей "за квартир давно уж гельд не платиль".

Katerina Ivanovna at once "set her down," saying that it was a lie to say she wished her good, because only yesterday when her dead husband was lying on the table, she had worried her about the lodgings.

Катерина Ивановна тотчас же "осадила" ее, сказав, что она лжет, говоря, что "добра желаль", потому что еще вчера, когда покойник еще на столе лежал, она ее за квартиру мучила.

To this Amalia Ivanovna very appropriately observed that she had invited those ladies, but "those ladies had not come, because those ladies _are_ ladies and cannot come to a lady who is not a lady."

На это Амалия Ивановна весьма последовательно заметила, что она "тех дам приглашаль, но что те дам не пришоль, потому что те дам благородный дам и не могут пришоль к неблагородный дам".

Katerina Ivanovna at once pointed out to her, that as she was a slut she could not judge what made one really a lady.

Катерина Ивановна тотчас же "подчеркнула" ей, что так как она чумичка, то и не может судить о том, что такое истинное благородство.

Amalia Ivanovna at once declared that her "_Vater aus Berlin_ was a very, very important man, and both hands in pockets went, and always used to say: 'Poof! poof!'" and she leapt up from the table to represent her father, sticking her hands in her pockets, puffing her cheeks, and uttering vague sounds resembling "poof! poof!" amid loud laughter from all the lodgers, who purposely encouraged Amalia Ivanovna, hoping for a fight.

Амалия Ивановна не снесла и тотчас же заявила, что ее "фатер аус Берлин буль ошень, ошень важны шеловек и обе рук по карман ходиль и все делаль этак: пуф! пуф!", и, чтобы действительнее представить своего фатера, Амалия Ивановна привскочила со стула, засунула свои обе руки в карманы, надула щеки и стала издавать какие-то неопределенные звуки ртом, похожие на пуф-пуф, при громком хохоте всех жильцов, которые нарочно поощряли Амалию Ивановну своим одобрением, предчувствуя схватку.

But this was too much for Katerina Ivanovna, and she at once declared, so that all could hear, that Amalia Ivanovna probably never had a father, but was simply a drunken Petersburg Finn, and had certainly once been a cook and probably something worse.

Но этого уже не могла вытерпеть Катерина Ивановна и немедленно, во всеуслышание, "отчеканила", что у Амалии Ивановны, может, никогда и фатера-то не было, а что просто Амалия Ивановна - петербургская пьяная чухонка и, наверно, гденибудь прежде в кухарках жила, а пожалуй, и того хуже.

Amalia Ivanovna turned as red as a lobster and squealed that perhaps Katerina Ivanovna never had a father, "but she had a _Vater aus Berlin_ and that he wore a long coat and always said poof-poof-poof!"

Амалия Ивановна покраснела как рак и завизжала, что это, может быть, у Катерины Ивановны "совсем фатер не буль; а что у ней буль фатер аус Берлин, и таки длинны сюртук носиль, и все делаль: пуф, пуф, пуф!"

Katerina Ivanovna observed contemptuously that all knew what her family was and that on that very certificate of honour it was stated in print that her father was a colonel, while Amalia Ivanovna's father--if she really had one--was probably some Finnish milkman, but that probably she never had a father at all, since it was still uncertain whether her name was Amalia Ivanovna or Amalia Ludwigovna.

Катерина Ивановна с презрением заметила, что ее происхождение всем известно и что в этом самом похвальном листе обозначено печатными буквами, что отец ее полковник; а что отец Амалии Ивановны (если только у ней был какой-нибудь отец), наверно, какой-нибудь петербургский чухонец, молоко продавал; а вернее всего, что и совсем отца не было, потому что еще до сих пор неизвестно, как зовут Амалию Ивановну по батюшке: Ивановна или Людвиговна?

At this Amalia Ivanovna, lashed to fury, struck the table with her fist, and shrieked that she was Amalia Ivanovna, and not Ludwigovna, "that her _Vater_ was named Johann and that he was a burgomeister, and that Katerina Ivanovna's _Vater_ was quite never a burgomeister."

Тут Амалия Ивановна, рассвирепев окончательно и ударяя кулаком по столу, принялась визжать, что она Амаль-Иван, а не Людвиговна, что ее фатер "зваль Иоган и что он буль бурмейстер" а что фатер Катерины Ивановны "совсем никогда буль бурмейстер".

Katerina Ivanovna rose from her chair, and with a stern and apparently calm voice (though she was pale and her chest was heaving) observed that "if she dared for one moment to set her contemptible wretch of a father on a level with her papa, she, Katerina Ivanovna, would tear her cap off her head and trample it under foot."

Катерина Ивановна встала со стула и строго, по-видимому спокойным голосом (хотя вся бледная и с глубоко подымавшеюся грудью), заметила ей, что если она хоть только один еще раз осмелится "сопоставить на одну доску своего дрянного фатеришку с ее папенькой, то она, Катерина Ивановна, сорвет с нее чепчик и растопчет его ногами".

Amalia Ivanovna ran about the room, shouting at the top of her voice, that she was mistress of the house and that Katerina Ivanovna should leave the lodgings that minute; then she rushed for some reason to collect the silver spoons from the table.

Услышав это, Амалия Ивановна забегала по комнате, крича изо всех сил, что она хозяйка и чтоб Катерина Ивановна "в сию минуту съезжаль с квартир"; затем бросилась для чего-то обирать со стола серебряные ложки.

There was a great outcry and uproar, the children began crying.

Поднялся гам и грохот; дети заплакали.

Sonia ran to restrain Katerina Ivanovna, but when Amalia Ivanovna shouted something about "the yellow ticket," Katerina Ivanovna pushed Sonia away, and rushed at the landlady to carry out her threat.

Соня бросилась было удерживать Катерину Ивановну; но когда Амалия Ивановна вдруг закричала что-то про желтый билет, Катерина Ивановна отпихнула Соню и пустилась к Амалии Ивановне, чтобы немедленно привести свою угрозу, насчет чепчика, в исполнение.

At that minute the door opened, and Pyotr Petrovitch Luzhin appeared on the threshold.

В эту минуту отворилась дверь, и на пороге комнаты вдруг показался Петр Петрович Лужин.

He stood scanning the party with severe and vigilant eyes.

Он стоял и строгим, внимательным взглядом оглядывал всю компанию.

Katerina Ivanovna rushed to him.

Катерина Ивановна бросилась к нему.

CHAPTER III

III

"Pyotr Petrovitch," she cried, "protect me... you at least!

- Петр Петрович! - закричала она, - защитите хоть вы!

Make this foolish woman understand that she can't behave like this to a lady in misfortune... that there is a law for such things.... I'll go to the governor-general himself....

Внушите этой глупой твари, что не смеет она так обращаться с благородной дамой в несчастии, что на это есть суд... я к самому генерал-губернатору...

She shall answer for it....

Она ответит...

Remembering my father's hospitality protect these orphans."

Помня хлеб-соль моего отца, защитите сирот.

"Allow me, madam....

- Позвольте, сударыня...

Allow me." Pyotr Petrovitch waved her off. "Your papa as you are well aware I had not the honour of knowing" (someone laughed aloud) "and I do not intend to take part in your everlasting squabbles with Amalia Ivanovna....

Позвольте, позвольте, сударыня, - отмахивался Петр Петрович, - папеньки вашего, как и известно вам, я совсем не имел чести знать... позвольте, сударыня! (кто-то громко захохотал), а в ваших беспрерывных распрях с Амалией Ивановной я участвовать не намерен-с...

I have come here to speak of my own affairs... and I want to have a word with your stepdaughter, Sofya...

Я по своей надобности... и желаю объясниться, немедленно, с падчерицей вашей, Софьей...

Ivanovna, I think it is?

Ивановной... Кажется, так-с?

Allow me to pass."

Позвольте пройти-с...

Pyotr Petrovitch, edging by her, went to the opposite corner where Sonia was.

И Петр Петрович, обойдя бочком Катерину Ивановну, направился в противоположный угол, где находилась Соня.

Katerina Ivanovna remained standing where she was, as though thunderstruck.

Катерина Ивановна как стояла на месте, так и осталась, точно громом пораженная.

She could not understand how Pyotr Petrovitch could deny having enjoyed her father's hospitality.

Она понять не могла, как мог Петр Петрович отречься от хлеба-соли ее папеньки.

Though she had invented it herself, she believed in it firmly by this time.

Выдумав раз эту хлеб-соль, она уже ей свято верила.

She was struck too by the businesslike, dry and even contemptuous menacing tone of Pyotr Petrovitch.

Поразил ее и деловой, сухой, полный даже какой-то презрительной угрозы тон Петра Петровича.

All the clamour gradually died away at his entrance.

Да и все как-то притихли мало-помалу при его появлении.

Not only was this "serious business man" strikingly incongruous with the rest of the party, but it was evident, too, that he had come upon some matter of consequence, that some exceptional cause must have brought him and that therefore something was going to happen.

Кроме того, что этот "деловой и серьезный" человек слишком уж резко не гармонировал со всею компанией, кроме того видно было, что он за чем-то важным пришел, что, вероятно, какая-нибудь необыкновенная причина могла привлечь его в такую компанию и что, стало быть, сейчас что-то случится, что-то будет.

Raskolnikov, standing beside Sonia, moved aside to let him pass; Pyotr Petrovitch did not seem to notice him.

Раскольников, стоявший подле Сони, посторонился пропустить его; Петр Петрович, казалось, совсем его не заметил.

A minute later Lebeziatnikov, too, appeared in the doorway; he did not come in, but stood still, listening with marked interest, almost wonder, and seemed for a time perplexed.

Через минуту на пороге показался и Лебезятников; в комнату он не вошел, но остановился тоже с каким-то особенным любопытством, почти с удивлением; прислушивался, но, казалось, долго чего-то понять не мог.

"Excuse me for possibly interrupting you, but it's a matter of some importance," Pyotr Petrovitch observed, addressing the company generally. "I am glad indeed to find other persons present.

- Извините, что я, может быть, прерываю, но дело довольно важное-с, - заметил Петр Петрович как-то вообще не обращаясь ни к кому в особенности, - я даже и рад при публике.

Amalia Ivanovna, I humbly beg you as mistress of the house to pay careful attention to what I have to say to Sofya Ivanovna.

Амалия Ивановна, прошу вас покорнейше, в качестве хозяйки квартиры, обратить внимание на мой последующий разговор с Софьей Ивановной.

Sofya Ivanovna," he went on, addressing Sonia, who was very much surprised and already alarmed, "immediately after your visit I found that a hundred-rouble note was missing from my table, in the room of my friend Mr. Lebeziatnikov.

Софья Ивановна, - продолжал он, обращаясь прямо к чрезвычайно удивленной и уже заранее испуганной Соне, - со стола моего, в комнате друга моего, Андрея Семеновича Лебезятникова, тотчас же вслед за посещением вашим, исчез принадлежавший мне государственный кредитный билет сторублевого достоинства.

If in any way whatever you know and will tell us where it is now, I assure you on my word of honour and call all present to witness that the matter shall end there.

Если каким бы то ни было образом вы знаете и укажете нам, где он теперь находится, то, уверяю вас честным словом, и беру всех в свидетели, что дело тем только и кончится.

In the opposite case I shall be compelled to have recourse to very serious measures and then... you must blame yourself."

В противном же случае принужден буду обратиться к мерам весьма серьезным, тогда... пеняйте уже на себя-с!

Complete silence reigned in the room.

Совершенное молчание воцарилось в комнате.

Even the crying children were still.

Даже плакавшие дети затихли.

Sonia stood deadly pale, staring at Luzhin and unable to say a word.

Соня стояла мертво-бледная, смотрела на Лужина и ничего не могла отвечать.

She seemed not to understand.

Она как будто еще и не понимала.

Some seconds passed.

Прошло несколько секунд.

"Well, how is it to be then?" asked Luzhin, looking intently at her.

- Ну-с, так как же-с? - спросил Лужин, пристально смотря на нее.

"I don't know....

- Я не знаю...

I know nothing about it," Sonia articulated faintly at last.

Я ничего не знаю... - слабым голосом проговорила наконец Соня.

"No, you know nothing?" Luzhin repeated and again he paused for some seconds.

- Нет? Не знаете? - переспросил Лужин и еще несколько секунд помолчал.

"Think a moment, mademoiselle," he began severely, but still, as it were, admonishing her. "Reflect, I am prepared to give you time for consideration.

- Подумайте, мадемуазель, - начал он строго, но все еще как будто увещевая, - обсудите, я согласен вам дать еще время на размышление.

Kindly observe this: if I were not so entirely convinced I should not, you may be sure, with my experience venture to accuse you so directly. Seeing that for such direct accusation before witnesses, if false or even mistaken, I should myself in a certain sense be made responsible, I am aware of that.

Извольте видеть-с: если б я не был так уверен, то уж, разумеется, при моей опытности, не рискнул бы так прямо вас обвинить; ибо за подобное, прямое и гласное, но ложное или даже только ошибочное обвинение я, в некотором смысле, сам отвечаю. Я это знаю-с.

This morning I changed for my own purposes several five-per-cent securities for the sum of approximately three thousand roubles.

Утром сегодня я разменял, для своих надобностей, несколько пятипроцентных билетов на сумму, номинально, в три тысячи рублей.

The account is noted down in my pocket-book.

Расчет у меня записан в бумажнике.

On my return home I proceeded to count the money--as Mr. Lebeziatnikov will bear witness--and after counting two thousand three hundred roubles I put the rest in my pocket-book in my coat pocket.

Придя домой, я - свидетель тому Андрей Семенович - стал считать деньги и, сосчитав две тысячи триста рублей, спрятал их в бумажник, а бумажник в боковой карман сюртука.

About five hundred roubles remained on the table and among them three notes of a hundred roubles each.

На столе оставалось около пятисот рублей, кредитными билетами, и между ними три билета, во сто рублей каждый.

At that moment you entered (at my invitation)--and all the time you were present you were exceedingly embarrassed; so that three times you jumped up in the middle of the conversation and tried to make off.

В эту минуту прибыли вы (по моему зову) - и все время у меня пребывали потом в чрезвычайном смущении, так что даже три раза, среди разговора, вставали и спешили почему-то уйти, хотя разговор наш еще не был окончен.

Mr. Lebeziatnikov can bear witness to this.

Андрей Семенович может все это засвидетельствовать.

You yourself, mademoiselle, probably will not refuse to confirm my statement that I invited you through Mr. Lebeziatnikov, solely in order to discuss with you the hopeless and destitute position of your relative, Katerina Ivanovna (whose dinner I was unable to attend), and the advisability of getting up something of the nature of a subscription, lottery or the like, for her benefit.

Вероятно, вы сами, мадемуазель, не откажитесь подтвердить и заявить, что призывал я вас, через Андрея Семеновича, единственно для того только, чтобы переговорить с вами о сиротском и беспомощном положении вашей родственницы, Катерины Ивановны (к которой я не мог прийти на поминки), и о том, как бы полезно было устроить в ее пользу что-нибудь вроде подписки, лотереи или подобного.

You thanked me and even shed tears. I describe all this as it took place, primarily to recall it to your mind and secondly to show you that not the slightest detail has escaped my recollection.

Вы меня благодарили и даже прослезились (я рассказываю все так, как было, чтобы, во-первых, напомнить вам, а вовторых, показать вам, что из памяти моей не изгладилась ни малейшая черта).

Then I took a ten-rouble note from the table and handed it to you by way of first instalment on my part for the benefit of your relative.

Затем я взял со стола десятирублевый кредитный билет и подал вам, от своего имени, для интересов вашей родственницы и в видах первого вспоможения.

Mr. Lebeziatnikov saw all this.

Все это видел Андрей Семенович.

Then I accompanied you to the door--you being still in the same state of embarrassment--after which, being left alone with Mr. Lebeziatnikov I talked to him for ten minutes--then Mr. Lebeziatnikov went out and I returned to the table with the money lying on it, intending to count it and to put it aside, as I proposed doing before.

Затем я вас проводил до дверей, - все в том же, с вашей стороны, смущении, - после чего, оставшись наедине с Андреем Семеновичем и переговорив с ним минут около десяти, Андрей Семенович вышел, я же снова обратился к столу, с лежавшими на нем деньгами, с целью, сосчитав их, отложить, как и предполагал я прежде, особо.

To my surprise one hundred-rouble note had disappeared.

К удивлению моему, одного сторублевого билета, в числе прочих, не оказалось.

Kindly consider the position. Mr. Lebeziatnikov I cannot suspect. I am ashamed to allude to such a supposition.

Извольте же рассудить: заподозрить Андрея Семеновича я уж никак не могу-с; даже предположения стыжусь.

I cannot have made a mistake in my reckoning, for the minute before your entrance I had finished my accounts and found the total correct.

Ошибиться в счете я тоже не мог, потому что, за минуту перед вашим приходом, окончив все счеты, я нашел итог верным.

You will admit that recollecting your embarrassment, your eagerness to get away and the fact that you kept your hands for some time on the table, and taking into consideration your social position and the habits associated with it, I was, so to say, with horror and positively against my will, _compelled_ to entertain a suspicion--a cruel, but justifiable suspicion!

Согласитесь сами, что припоминая ваше смущение, торопливость уйти и то, что вы держали руки, некоторое время, на столе; взяв, наконец, в соображение общественное положение ваше и сопряженные с ним привычки, я, так сказать, с ужасом, и даже против воли моей, принужден был остановиться на подозрении, - конечно, жестоком, но -справедливом-с!

I will add further and repeat that in spite of my positive conviction, I realise that I run a certain risk in making this accusation, but as you see, I could not let it pass.

Прибавлю еще и повторю, что, несмотря на всю мою очевидную уверенность, понимаю, что все-таки, в теперешнем обвинении моем, присутствует некоторый для меня риск.

I have taken action and I will tell you why: solely, madam, solely, owing to your black ingratitude!

Но, как видите, я не оставил втуне; я восстал и скажу вам отчего: единственно, сударыня, единственно по причине чернейшей неблагодарности вашей!

Why!

Как?

I invite you for the benefit of your destitute relative, I present you with my donation of ten roubles and you, on the spot, repay me for all that with such an action.

Я же вас приглашаю в интересах беднейшей родственницы вашей, я же предоставляю вам посильное подаяние мое в десять рублей, и вы же, тут же, сейчас же, платите мне за все это подобным поступком!

It is too bad!

Нет-с, это уж нехорошо-с!

You need a lesson.

Необходим урок-с.

Reflect! Moreover, like a true friend I beg you--and you could have no better friend at this moment--think what you are doing, otherwise I shall be immovable!

Рассудите же; мало того, как истинный друг ваш, прошу вас (ибо лучшего друга не может быть у вас в эту минуту), опомнитесь!

Well, what do you say?"

Иначе, буду неумолим! Ну-с, итак?

"I have taken nothing," Sonia whispered in terror, "you gave me ten roubles, here it is, take it."

- Я ничего не брала у вас, - прошептала в ужасе Соня, - вы дали мне десять рублей, вот возьмите их.

Sonia pulled her handkerchief out of her pocket, untied a corner of it, took out the ten-rouble note and gave it to Luzhin.

- Соня вынула из кармана платок, отыскала узелок, развязала его, вынула десятирублевую бумажку и протянула руку Лужину.

"And the hundred roubles you do not confess to taking?" he insisted reproachfully, not taking the note.

- А в остальных ста рублях вы так и не признаетесь? - укоризненно и настойчиво произнес он, не принимая билета.

Sonia looked about her.

Соня осмотрелась кругом.

All were looking at her with such awful, stern, ironical, hostile eyes.

Все глядели на нее с такими ужасными, строгими, насмешливыми, ненавистными лицами.

She looked at Raskolnikov... he stood against the wall, with his arms crossed, looking at her with glowing eyes.

Она взглянула на Раскольникова... тот стоял у стены, сложив накрест руки, и огненным взглядом смотрел на нее.

"Good God!" broke from Sonia.

- О господи! - вырвалось у Сони.

"Amalia Ivanovna, we shall have to send word to the police and therefore I humbly beg you meanwhile to send for the house porter," Luzhin said softly and even kindly.

- Амалия Ивановна, надо будет дать знать в полицию, а потому покорнейше прошу вас, пошлите покамест за дворником, - тихо и даже ласково проговорил Лужин.

" Gott der Barmherzige !

- Гот дер бармгерциге!

I knew she was the thief," cried Amalia Ivanovna, throwing up her hands.

Я так и зналь, что она вороваль! - всплеснула руками Амалия Ивановна.

"You knew it?" Luzhin caught her up, "then I suppose you had some reason before this for thinking so.

- Вы так и знали? - подхватил Лужин, - стало быть, уже и прежде имели хотя бы некоторые основания так заключать.

I beg you, worthy Amalia Ivanovna, to remember your words which have been uttered before witnesses."

Прошу вас, почтеннейшая Амалия Ивановна, запомнить слова ваши, произнесенные, впрочем, при свидетелях.

There was a buzz of loud conversation on all sides.

Со всех сторон поднялся вдруг громкий говор.

All were in movement.

Все зашевелились.

"What!" cried Katerina Ivanovna, suddenly realising the position, and she rushed at Luzhin. "What!

- Ка-а-к! - вскрикнула вдруг, опомнившись, Катерина Ивановна и - точно сорвалась -бросилась к Лужину, - как!

You accuse her of stealing?

Вы ее в покраже обвиняете?

Sonia?

Это Соню-то?

Ah, the wretches, the wretches!"

Ах, подлецы, подлецы!

And running to Sonia she flung her wasted arms round her and held her as in a vise.

- И бросившись к Соне, она, как в тисках, обняла ее иссохшими руками.

"Sonia! how dared you take ten roubles from him?

- Соня! Как ты смела брать от него десять рублей!

Foolish girl!

О, глупая!

Give it to me!

Подай сюда!

Give me the ten roubles at once--here!"

Подай сейчас эти десять рублей - вот!

And snatching the note from Sonia, Katerina Ivanovna crumpled it up and flung it straight into Luzhin's face.

И, выхватив у Сони бумажку, Катерина Ивановна скомкала ее в руках и бросила наотмашь прямо в лицо Лужина.

It hit him in the eye and fell on the ground.

Катышек попал в глаз и отскочил на пол.

Amalia Ivanovna hastened to pick it up.

Амалия Ивановна бросилась поднимать деньги.

Pyotr Petrovitch lost his temper.

Петр Петрович рассердился.

"Hold that mad woman!" he shouted.

- Удержите эту сумасшедшую! - закричал он.

At that moment several other persons, besides Lebeziatnikov, appeared in the doorway, among them the two ladies.

В дверях, в эту минуту, рядом с Лебезятниковым показалось и еще несколько лиц, между которыми выглядывали и обе приезжие дамы.

"What!

- Как!

Mad?

Сумасшедшую?

Am I mad?

Это я-то сумасшедшая?

Idiot!" shrieked Katerina Ivanovna.

Дуррак! - взвизгнула Катерина Ивановна.

"You are an idiot yourself, pettifogging lawyer, base man!

- Сам ты дурак, крючок судейский, низкий человек!

Sonia, Sonia take his money!

Соня, Соня возьмет у него деньги!

Sonia a thief!

Это Соня-то воровка!

Why, she'd give away her last penny!" and Katerina Ivanovna broke into hysterical laughter.

Да она еще тебе даст, дурак! - И Катерина Ивановна истерически захохотала.

"Did you ever see such an idiot?" she turned from side to side.

- Видали ль вы дурака? - бросалась она во все стороны, показывая всем на Лужина.

"And you too?" she suddenly saw the landlady, "and you too, sausage eater, you declare that she is a thief, you trashy Prussian hen's leg in a crinoline!

- Как! И ты тоже? - увидала она хозяйку, - и ты туда же, колбасница, подтверждаешь, что она "вороваль", подлая ты прусская куриная нога в кринолине!

She hasn't been out of this room: she came straight from you, you wretch, and sat down beside me, everyone saw her. She sat here, by Rodion Romanovitch.

Ах вы! Ах вы! Да она и из комнаты-то не выходила и, как пришла от тебя, подлеца, тут же рядом подле Родиона Романовича и села!..

Search her!

Обыщите ее!

Since she's not left the room, the money would have to be on her!

Коль она никуда не выходила, стало быть, деньги должны быть при ней!

Search her, search her!

Ищи же, ищи, ищи!

But if you don't find it, then excuse me, my dear fellow, you'll answer for it!

Только если ты не найдешь, то уж извини, голубчик, ответишь!

I'll go to our Sovereign, to our Sovereign, to our gracious Tsar himself, and throw myself at his feet, to-day, this minute! I am alone in the world!

К государю, к государю, к самому царю побегу, милосердному, в ноги брошусь, сейчас же, сегодня же! я - сирота!

They would let me in!

Меня пустят!

Do you think they wouldn't?

Ты думаешь, не пустят?

You're wrong, I will get in!

Врешь, дойду!

I will get in!

Дойду-у!

You reckoned on her meekness!

Это ты на то, что она кроткая, рассчитывал?

You relied upon that!

Ты на это понадеялся?

But I am not so submissive, let me tell you!

Да я, брат, зато бойкая!

You've gone too far yourself.

Оборвешься!

Search her, search her!"

Ищи же! Ищи, ищи, ну, ищи!!

And Katerina Ivanovna in a frenzy shook Luzhin and dragged him towards Sonia.

И Катерина Ивановна, в исступлении, теребила Лужина, таща его к Соне.

"I am ready, I'll be responsible... but calm yourself, madam, calm yourself.

- Я готов-с и отвечаю... но уймитесь, сударыня, уймитесь!

I see that you are not so submissive!...

Я слишком вижу, что вы бойкая!..

Well, well, but as to that..." Luzhin muttered, "that ought to be before the police... though indeed there are witnesses enough as it is....

Это... это... это как же-с? - бормотал Лужин, - это следует при полиции-с... хотя, впрочем, и теперь свидетелей слишком достаточно...

I am ready....

Я готов-с...

But in any case it's difficult for a man... on account of her sex....

Но во всяком случае затруднительно мужчине... по причине пола...

But with the help of Amalia Ivanovna... though, of course, it's not the way to do things....

Если бы с помощью Амалии Ивановны... хотя, впрочем, так дело не делается...

How is it to be done?"

Это как же-с?

"As you will!

- Кого хотите!

Let anyone who likes search her!" cried Katerina Ivanovna. "Sonia, turn out your pockets!

Пусть, кто хочет, тот и обыскивает! - кричала Катерина Ивановна, - Соня, вывороти им карманы!

See!

Вот, вот!

Look, monster, the pocket is empty, here was her handkerchief!

Смотри, изверг, вот пустой, здесь платок лежал, карман пустой, видишь!

Here is the other pocket, look!

Вот другой карман, вот, вот!

D'you see, d'you see?"

Видишь, видишь!

And Katerina Ivanovna turned--or rather snatched--both pockets inside out.

И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу.

But from the right pocket a piece of paper flew out and describing a parabola in the air fell at Luzhin's feet.

Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу, упала к ногам Лужина.

Everyone saw it, several cried out.

Это все видели; многие вскрикнули.

Pyotr Petrovitch stooped down, picked up the paper in two fingers, lifted it where all could see it and opened it.

Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем на вид и развернул.

It was a hundred-rouble note folded in eight.

Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю.

Pyotr Petrovitch held up the note showing it to everyone.

Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.

"Thief!

- Воровка!

Out of my lodging.

Вон с квартир!

Police, police!" yelled Amalia Ivanovna. "They must to Siberia be sent!

Полис, полис! - завопила Амалия Ивановна, - их надо Сибирь прогналь!

Away!"

Вон!

Exclamations arose on all sides.

Со всех сторон полетели восклицания.

Raskolnikov was silent, keeping his eyes fixed on Sonia, except for an occasional rapid glance at Luzhin.

Раскольников молчал, не спуская глаз с Сони, изредка, но быстро переводя их на Лужина.

Sonia stood still, as though unconscious. She was hardly able to feel surprise.

Соня стояла на том же месте, как без памяти: она почти даже не была и удивлена.

Suddenly the colour rushed to her cheeks; she uttered a cry and hid her face in her hands.

Вдруг краска залила ей все лицо; она вскрикнула и закрылась руками.

"No, it wasn't I!

- Нет, это не я!

I didn't take it!

Я не брала!

I know nothing about it," she cried with a heartrending wail, and she ran to Katerina Ivanovna, who clasped her tightly in her arms, as though she would shelter her from all the world.

Я не знаю! - закричала она, разрывающим сердце воплем, и бросилась к Катерине Ивановне. Та схватила ее и крепко прижала к себе, как будто грудью желая защитить ее ото всех.

"Sonia!

- Соня!

Sonia!

Соня!

I don't believe it!

Я не верю!

You see, I don't believe it!" she cried in the face of the obvious fact, swaying her to and fro in her arms like a baby, kissing her face continually, then snatching at her hands and kissing them, too, "you took it!

Видишь, я не верю! - кричала (несмотря на всю очевидность) Катерина Ивановна, сотрясая ее в руках своих, как ребенка, целуя ее бессчетно, ловя ее руки и, так и впиваясь, целуя их. - Чтоб ты взяла!

How stupid these people are!

Да что это за глупые люди!

Oh dear!

О господи!

You are fools, fools," she cried, addressing the whole room, "you don't know, you don't know what a heart she has, what a girl she is!

Глупые вы, глупые, - кричала она, обращаясь ко всем, - да вы еще не знаете, не знаете, какое это сердце, какая это девушка!

She take it, she?

Она возьмет, она!

She'd sell her last rag, she'd go barefoot to help you if you needed it, that's what she is!

Да она свое последнее платье скинет, продаст, босая пойдет, а вам отдаст, коль вам надо будет, вот она какая!

She has the yellow passport because my children were starving, she sold herself for us!

Она и желтый-то билет получила, потому что мои же дети с голоду пропадали, себя за нас продала!..

Ah, husband, husband!

Ах, покойник, покойник! Ах, покойник, покойник!

Do you see?

Видишь?

Do you see?

Видишь?

What a memorial dinner for you!

Вот тебе поминки!

Merciful heavens!

Господи!

Defend her, why are you all standing still?

Да защитите же ее, что ж вы стоите все!

Rodion Romanovitch, why don't you stand up for her?

Родион Романович! Вы-то чего ж не заступитесь?

Do you believe it, too?

Вы тоже, что ль верите?

You are not worth her little finger, all of you together!

Мизинца вы ее не стоите, все, все, все, все!

Good God!

Господи!

Defend her now, at least!"

Да защити ж, наконец!

The wail of the poor, consumptive, helpless woman seemed to produce a great effect on her audience.

Плач бедной, чахоточной, сиротливой Катерины Ивановны произвел, казалось, сильный эффект на публику.

The agonised, wasted, consumptive face, the parched blood-stained lips, the hoarse voice, the tears unrestrained as a child's, the trustful, childish and yet despairing prayer for help were so piteous that everyone seemed to feel for her.

Тут было столько жалкого, столько страдающего в этом искривленном болью, высохшем чахоточном лице, в этих иссохших, запекшихся кровью губах, в этом хрипло кричащем голосе, в этом плаче навзрыд, подобном детскому плачу, в этой доверчивой, детской и вместе с тем отчаянной мольбе защитить, что, казалось, все пожалели несчастную.

Pyotr Petrovitch at any rate was at once moved to _compassion_.

По крайней мере, Петр Петрович тотчас же пожалел.

"Madam, madam, this incident does not reflect upon you!" he cried impressively, "no one would take upon himself to accuse you of being an instigator or even an accomplice in it, especially as you have proved her guilt by turning out her pockets, showing that you had no previous idea of it.

- Сударыня! Сударыня! - восклицал он внушительным голосом, - до вас этот факт не касается! Никто не решится вас обвинить в умысле или в соглашении, тем паче что вы же и обнаружили, выворотив карман: стало быть, ничего не предполагали.

I am most ready, most ready to show compassion, if poverty, so to speak, drove Sofya Semyonovna to it, but why did you refuse to confess, mademoiselle?

Весьма и весьма готов сожалеть, если, так сказать, нищета подвигла и Софью Семеновну, но для чего же, мадемуазель, вы не хотели сознаться?

Were you afraid of the disgrace?

Позора убоялись?

The first step?

Первый шаг?

You lost your head, perhaps?

Потерялись, может быть?

One can quite understand it....

Дело понятное-с; очень понятное-с...

But how could you have lowered yourself to such an action?

Но, однако, для чего же было пускаться в такие качества!

Gentlemen," he addressed the whole company, "gentlemen!

Господа! - обратился он ко всем присутствующим, - господа!

Compassionate and, so to say, commiserating these people, I am ready to overlook it even now in spite of the personal insult lavished upon me!

Сожалея и, так сказать, соболезнуя, я, пожалуй, готов простить, даже теперь, несмотря на полученные личные оскорбления.

And may this disgrace be a lesson to you for the future," he said, addressing Sonia, "and I will carry the matter no further.

Да послужит же, мадемуазель, теперешний стыд вам уроком на будущее, - обратился он к Соне, - а я дальнейшее оставлю втуне и, так и быть, прекращаю.

Enough!"

Довольно!

Pyotr Petrovitch stole a glance at Raskolnikov.

Петр Петрович искоса посмотрел на Раскольникова.

Their eyes met, and the fire in Raskolnikov's seemed ready to reduce him to ashes.

Взгляды их встретились. Горящий взгляд Раскольникова готов был испепелить его.

Meanwhile Katerina Ivanovna apparently heard nothing. She was kissing and hugging Sonia like a madwoman.

Между тем Катерина Ивановна, казалось, ничего больше и не слыхала: она обнимала и целовала Соню, как безумная.

The children, too, were embracing Sonia on all sides, and Polenka--though she did not fully understand what was wrong--was drowned in tears and shaking with sobs, as she hid her pretty little face, swollen with weeping, on Sonia's shoulder.

Дети тоже обхватили со всех сторон Соню своими ручонками, а Полечка, - не совсем понимавшая, впрочем, в чем дело, - казалось, вся так и утопала в слезах, надрываясь от рыданий и спрятав свое распухшее от плача хорошенькое личико на плече Сони.

"How vile!" a loud voice cried suddenly in the doorway.

- Как это низко! - раздался вдруг громкий голос в дверях.

Pyotr Petrovitch looked round quickly.

Петр Петрович быстро оглянулся.

"What vileness!" Lebeziatnikov repeated, staring him straight in the face.

- Какая низость! - повторил Лебезятников, пристально смотря ему в глаза.

Pyotr Petrovitch gave a positive start--all noticed it and recalled it afterwards. Lebeziatnikov strode into the room.

Петр Петрович даже как будто вздрогнул. Это заметили все. (Потом об этом вспоминали.) Лебезятников шагнул в комнату.

"And you dared to call me as witness?" he said, going up to Pyotr Petrovitch.

- И вы осмелились меня в свидетели поставить? -сказал он, подходя к Петру Петровичу.

"What do you mean?

- Что это значит, Андрей Семенович?

What are you talking about?" muttered Luzhin.

Про что такое вы говорите? - пробормотал Лужин.

"I mean that you... are a slanderer, that's what my words mean!" Lebeziatnikov said hotly, looking sternly at him with his short-sighted eyes.

- То значит, что вы... клеветник, вот что значат мои слова! - горячо проговорил Лебезятников, строго смотря на него своими подслеповатыми глазками.

He was extremely angry.

Он был ужасно рассержен.

Raskolnikov gazed intently at him, as though seizing and weighing each word.

Раскольников так и впился в него глазами, как бы подхватывая и взвешивая каждое слово.

Again there was a silence.

Опять снова воцарилось молчание.

Pyotr Petrovitch indeed seemed almost dumbfounded for the first moment.

Петр Петрович почти даже потерялся, особенно в первое мгновение.

"If you mean that for me,..." he began, stammering. "But what's the matter with you?

- Если это вы мне... - начал он, заикаясь, - да что с вами?

Are you out of your mind?"

В уме ли вы?

"I'm in my mind, but you are a scoundrel!

- Я-то в уме-с, а вот вы так... мошенник!

Ah, how vile!

Ах, как это низко!

I have heard everything. I kept waiting on purpose to understand it, for I must own even now it is not quite logical....

Я все слушал, я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже до сих пор оно не совсем логично...

What you have done it all for I can't understand."

Но для чего вы все это сделали - не понимаю.

"Why, what have I done then?

- Да что я сделал такое!

Give over talking in your nonsensical riddles!

Перестанете ли вы говорить вашими вздорными загадками!

Or maybe you are drunk!"

Или вы, может, выпивши?

"You may be a drunkard, perhaps, vile man, but I am not!

- Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я!

I never touch vodka, for it's against my convictions.

Я и водки никогда не пью, потому что это не в моих убеждениях!

Would you believe it, he, he himself, with his own hands gave Sofya Semyonovna that hundred-rouble note--I saw it, I was a witness, I'll take my oath!

Вообразите, он, он сам, своими собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, - я видел, я свидетель, я присягу приму!

He did it, he!" repeated Lebeziatnikov, addressing all.

Он, он! - повторял Лебезятников, обращаясь ко всем и каждому.

"Are you crazy, milksop?" squealed Luzhin. "She is herself before you--she herself here declared just now before everyone that I gave her only ten roubles.

- Да вы рехнулись иль нет, молокосос? - взвизгнул Лужин, - она здесь сама перед вами, налицо, -она сама здесь, сейчас, при всех подтвердила, что, кроме десяти рублей, ничего от меня не получала.

How could I have given it to her?"

Каким же образом мог я ей передать, после этого?

"I saw it, I saw it," Lebeziatnikov repeated, "and though it is against my principles, I am ready this very minute to take any oath you like before the court, for I saw how you slipped it in her pocket.

- Я видел, видел! - кричал и подтверждал Лебезятников, - и хоть это против моих убеждений, но я готов сей же час принять в суде какую угодно присягу, потому что я видел, как вы ей тихонько подсунули!

Only like a fool I thought you did it out of kindness!

Только я-то, дурак, подумал, что вы из благодеяния подсунули!

When you were saying good-bye to her at the door, while you held her hand in one hand, with the other, the left, you slipped the note into her pocket.

В дверях, прощаясь с нею, когда она повернулась и когда вы ей жали одной рукой руку, другою, левой, вы и положили ей тихонько в карман бумажку.

I saw it, I saw it!"

Я видел! Видел!

Luzhin turned pale.

Лужин побледнел.

"What lies!" he cried impudently, "why, how could you, standing by the window, see the note?

- Что вы врете! - дерзко вскричал он, - да и как вы могли, стоя у окна, разглядеть бумажку?

You fancied it with your short-sighted eyes.

Вам померещилось... на подслепые глаза.

You are raving!"

Вы бредите!

"No, I didn't fancy it.

- Нет, не померещилось!

And though I was standing some way off, I saw it all. And though it certainly would be hard to distinguish a note from the window--that's true--I knew for certain that it was a hundred-rouble note, because, when you were going to give Sofya Semyonovna ten roubles, you took up from the table a hundred-rouble note (I saw it because I was standing near then, and an idea struck me at once, so that I did not forget you had it in your hand).

И хоть я и далеко стоял, но я все, все видел, и хоть от окна действительно трудно разглядеть бумажку, - это вы правду говорите, - но я, по особому случаю, знал наверно, что это именно сторублевый билет, потому что, когда вы стали давать Софье Семеновне десятирублевую бумажку, - я видел сам, - вы тогда же взяли со стола сторублевый билет (это я видел, потому что я тогда близко стоял, и так как у меня тотчас явилась одна мысль, то потому я и не забыл, что у вас в руках билет).

You folded it and kept it in your hand all the time.

Вы его сложили и держали, зажав в руке, все время.

I didn't think of it again until, when you were getting up, you changed it from your right hand to your left and nearly dropped it! I noticed it because the same idea struck me again, that you meant to do her a kindness without my seeing.

Потом я было опять забыл, но когда вы стали вставать, то из правой переложили в левую и чуть не уронили; я тут опять вспомнил, потому что мне тут опять пришла та же мысль, именно, что вы хотите, тихонько от меня, благодеяние ей сделать.

You can fancy how I watched you and I saw how you succeeded in slipping it into her pocket.

Можете представить, как я стал следить, - ну и увидел, как удалось вам всунуть ей в карман.

I saw it, I saw it, I'll take my oath."

Я видел, видел, я присягу приму!

Lebeziatnikov was almost breathless.

Лебезятников чуть не задыхался.

Exclamations arose on all hands chiefly expressive of wonder, but some were menacing in tone.

Со всех сторон стали раздаваться разнообразные восклицания, всего больше означавшие удивление; но послышались восклицания, принимавшие и грозный тон.

They all crowded round Pyotr Petrovitch.

Все затеснились к Петру Петровичу.

Katerina Ivanovna flew to Lebeziatnikov.

Катерина Ивановна кинулась к Лебезятникову.

"I was mistaken in you!

- Андрей Семенович! Я в вас ошиблась!

Protect her!

Защитите ее!

You are the only one to take her part!

Один вы за нее!

She is an orphan.

Она сирота, вас бог послал!

God has sent you!"

Андрей Семенович, голубчик, батюшка!

Katerina Ivanovna, hardly knowing what she was doing, sank on her knees before him.

И Катерина Ивановна, почти не помня, что делает, бросилась перед ним на колени.

"A pack of nonsense!" yelled Luzhin, roused to fury, "it's all nonsense you've been talking!

- Дичь! - завопил взбешенный до ярости Лужин, -дичь вы все мелете, сударь.

'An idea struck you, you didn't think, you noticed'--what does it amount to?

"Забыл, вспомнил, забыл" - что такое! Стало быть, я нарочно ей подложил?

So I gave it to her on the sly on purpose? What for? With what object? What have I to do with this...?"

Для чего? С какою целью? Что общего у меня с этой...

"What for?

- Для чего?

That's what I can't understand, but that what I am telling you is the fact, that's certain!

Вот этого-то я и сам не понимаю, а что я рассказываю истинный факт, то это верно!

So far from my being mistaken, you infamous criminal man, I remember how, on account of it, a question occurred to me at once, just when I was thanking you and pressing your hand.

Я до того не ошибаюсь, мерзкий, преступный вы человек, что именно помню, как по этому поводу мне тотчас же тогда в голову вопрос пришел, именно в то время, как я вас благодарил и руку вам жал.

What made you put it secretly in her pocket?

Для чего же именно вы положили ей украдкой в карман?

Why you did it secretly, I mean?

То есть почему именно украдкой?

Could it be simply to conceal it from me, knowing that my convictions are opposed to yours and that I do not approve of private benevolence, which effects no radical cure?

Неужели потому только, что хотели от меня скрыть, зная, что я противных убеждений и отрицаю частную благотворительность, ничего не исцеляющую радикально?

Well, I decided that you really were ashamed of giving such a large sum before me. Perhaps, too, I thought, he wants to give her a surprise, when she finds a whole hundred-rouble note in her pocket. (For I know, some benevolent people are very fond of decking out their charitable actions in that way.) Then the idea struck me, too, that you wanted to test her, to see whether, when she found it, she would come to thank you.

Ну и решил, что вам действительно передо мной совестно такие куши давать, и, кроме того, может быть, подумал я, он хочет ей сюрприз сделать, удивить ее, когда она найдет у себя в кармане целых сто рублей. (Потому что иные благотворители очень любят этак размазывать свои благодеяния; я знаю.) Потом мне тоже подумалось, что вы хотите ее испытать, то есть придет ли она, найдя, благодарить?

Then, too, that you wanted to avoid thanks and that, as the saying is, your right hand should not know... something of that sort, in fact.

Потом, что хотите избежать благодарности и чтоб, ну, как это там говорится: чтоб правая рука, что ль, не знала... одним словом этак...

I thought of so many possibilities that I put off considering it, but still thought it indelicate to show you that I knew your secret.

Ну, да мало ль мне мыслей тогда пришло в голову, так что я положил все это обдумать потом, но все-таки почел неделикатным обнаружить перед вами, что знаю секрет.

But another idea struck me again that Sofya Semyonovna might easily lose the money before she noticed it, that was why I decided to come in here to call her out of the room and to tell her that you put a hundred roubles in her pocket.

Но, однако, мне тотчас же пришел в голову опять еще вопрос: что Софья Семеновна, прежде чем заметит, пожалуй, чего доброго, потеряет деньги; вот почему я решился пойти сюда, вызвать ее и уведомить, что ей положили в карман сто рублей.

But on my way I went first to Madame Kobilatnikov's to take them the

Да мимоходом зашел прежде в нумер к госпожам Кобылятниковым, чтоб занести им

'General Treatise on the Positive Method' and especially to recommend Piderit's article (and also Wagner's); then I come on here and what a state of things I find!

"Общий вывод положительного метода" и особенно рекомендовать статью Пидерита (а впрочем, тоже и Вагнера); потом прихожу сюда, а тут вон какая история!

Now could I, could I, have all these ideas and reflections if I had not seen you put the hundred-rouble note in her pocket?"

Ну мог ли, мог ли я иметь все эти мысли и рассуждения, если б я действительно не видал, что вы вложили ей в карман сто рублей?

When Lebeziatnikov finished his long-winded harangue with the logical deduction at the end, he was quite tired, and the perspiration streamed from his face.

Когда Андрей Семенович кончил свои многословные рассуждения, с таким логическим выводом в заключении речи, то ужасно устал, и даже пот катился с его лица.

He could not, alas, even express himself correctly in Russian, though he knew no other language, so that he was quite exhausted, almost emaciated after this heroic exploit.

Увы, он и по-русски-то не умел объясняться порядочно (не зная, впрочем, никакого другого языка), так что он весь, как-то разом, истощился, даже как будто похудел после своего адвокатского подвига.

But his speech produced a powerful effect.

Тем не менее речь его произвела чрезвычайный эффект.

He had spoken with such vehemence, with such conviction that everyone obviously believed him.

Он говорил с таким азартом, с таким убеждением, что ему, видимо, все поверили.

Pyotr Petrovitch felt that things were going badly with him.

Петр Петрович почувствовал, что дело плохо.

"What is it to do with me if silly ideas did occur to you?" he shouted, "that's no evidence.

- Какое мне дело, что вам в голову пришли там какие-то глупые вопросы, - вскричал он. - Это не доказательство-с!

You may have dreamt it, that's all!

Вы могли все это сбредить во сне, вот и все-с!

And I tell you, you are lying, sir.

А я вам говорю, что вы лжете, сударь!

You are lying and slandering from some spite against me, simply from pique, because I did not agree with your free-thinking, godless, social propositions!"

Лжете и клевещете из какого-либо зла на меня, и именно по насердке за то, что я не соглашался на ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!

But this retort did not benefit Pyotr Petrovitch.

Но этот выверт не принес пользы Петру Петровичу.

Murmurs of disapproval were heard on all sides.

Напротив, послышался со всех сторон ропот.

"Ah, that's your line now, is it!" cried Lebeziatnikov, "that's nonsense!

- А, ты вот куда заехал! - крикнул Лебезятников. -Врешь!

Call the police and I'll take my oath!

Зови полицию, а я присягу приму!

There's only one thing I can't understand: what made him risk such a contemptible action.

Одного только понять не могу: для чего он рискнул на такой низкий поступок!

Oh, pitiful, despicable man!"

О жалкий, подлый человек!

"I can explain why he risked such an action, and if necessary, I, too, will swear to it," Raskolnikov said at last in a firm voice, and he stepped forward.

- Я могу объяснить, для чего он рискнул на такой поступок, и, если надо, сам присягу приму! -твердым голосом произнес, наконец, Раскольников и выступил вперед.

He appeared to be firm and composed.

Он был по-видимому тверд и спокоен.

Everyone felt clearly, from the very look of him that he really knew about it and that the mystery would be solved.

Всем как-то ясно стало, при одном только взгляде на него, что он действительно знает, в чем дело, и что дошло до развязки.

"Now I can explain it all to myself," said Raskolnikov, addressing Lebeziatnikov.

- Теперь я совершенно все себе уяснил, -продолжал Раскольников, обращаясь прямо к Лебезятникову.

"From the very beginning of the business, I suspected that there was some scoundrelly intrigue at the bottom of it. I began to suspect it from some special circumstances known to me only, which I will explain at once to everyone: they account for everything.

- С самого начала истории я уже стал подозревать, что тут какой-то мерзкий подвох; я стал подозревать вследствие некоторых особых обстоятельств, только мне одному известных, которые я сейчас и объясню всем: в них все дело!

Your valuable evidence has finally made everything clear to me.

Вы же, Андрей Семенович, вашим драгоценным показанием окончательно уяснили мне все.

I beg all, all to listen. This gentleman (he pointed to Luzhin) was recently engaged to be married to a young lady--my sister, Avdotya Romanovna Raskolnikov.

Прошу всех, всех прислушать: этот господин (он указал на Лужина) сватался недавно к одной девице, и именно к моей сестре, Авдотье Романовне Раскольниковой.

But coming to Petersburg he quarrelled with me, the day before yesterday, at our first meeting and I drove him out of my room--I have two witnesses to prove it.

Но, приехав в Петербург, он, третьего дня, при первом нашем свидании, со мной поссорился, и я выгнал его от себя, чему есть два свидетеля.

He is a very spiteful man....

Этот человек очень зол...

The day before yesterday I did not know that he was staying here, in your room, and that consequently on the very day we quarrelled--the day before yesterday--he saw me give Katerina Ivanovna some money for the funeral, as a friend of the late Mr. Marmeladov.

Третьего дня я еще и не знал, что он здесь стоит в нумерах, у вас, Андрей Семенович, и что, стало быть, в тот же самый день, как мы поссорились, то есть третьего же дня, он был свидетелем того, как я передал, в качестве приятеля покойного господина Мармеладова, супруге его Катерине Ивановне несколько денег на похороны.

He at once wrote a note to my mother and informed her that I had given away all my money, not to Katerina Ivanovna but to Sofya Semyonovna, and referred in a most contemptible way to the... character of Sofya Semyonovna, that is, hinted at the character of my attitude to Sofya Semyonovna.

Он тотчас же написал моей матери записку и уведомил ее, что я отдал все деньги не Катерине Ивановне, а Софье Семеновне, и при этом в самых подлых выражениях упомянул о... о характере Софьи Семеновны, то есть намекнул на характер отношений моих к Софье Семеновне.

All this you understand was with the object of dividing me from my mother and sister, by insinuating that I was squandering on unworthy objects the money which they had sent me and which was all they had.

Все это, как вы понимаете, с целью поссорить меня с матерью и сестрой, внушив им, что я расточаю, с неблагородными целями, их последние деньги, которыми они мне помогают.

Yesterday evening, before my mother and sister and in his presence, I declared that I had given the money to Katerina Ivanovna for the funeral and not to Sofya Semyonovna and that I had no acquaintance with Sofya Semyonovna and had never seen her before, indeed.

Вчера вечером, при матери и сестре, и в его присутствии, я восстановил истину, доказав, что передал деньги Катерине Ивановне на похороны, а не Софье Семеновне, и что с Софьей Семеновной третьего дня я еще и знаком даже не был и даже в лицо еще ее не видал.

At the same time I added that he, Pyotr Petrovitch Luzhin, with all his virtues, was not worth Sofya Semyonovna's little finger, though he spoke so ill of her.

При этом я прибавил, что он, Петр Петрович Лужин, со всеми своими достоинствами, не стоит одного мизинца Софьи Семеновны, о которой он так дурно отзывается.

To his question--would I let Sofya Semyonovna sit down beside my sister, I answered that I had already done so that day.

На его вопрос: посадил ли бы я Софью Семеновну рядом с моей сестрой? - я ответил, что я уже это и сделал, того же дня.

Irritated that my mother and sister were unwilling to quarrel with me at his insinuations, he gradually began being unpardonably rude to them.

Разозлившись на то, что мать и сестра не хотят, по его наветам, со мною рассориться, он, слово за слово, начал говорить им непростительные дерзости.

A final rupture took place and he was turned out of the house.

Произошел окончательный разрыв, и его выгнали из дому.

All this happened yesterday evening.

Все это происходило вчера вечером.

Now I beg your special attention: consider: if he had now succeeded in proving that Sofya Semyonovna was a thief, he would have shown to my mother and sister that he was almost right in his suspicions, that he had reason to be angry at my putting my sister on a level with Sofya Semyonovna, that, in attacking me, he was protecting and preserving the honour of my sister, his betrothed.

Теперь прошу особенного внимания: представьте себе, что если б ему удалось теперь доказать, что Софья Семеновна - воровка, то, во-первых, он доказал бы моей сестре и матери, что был почти прав в своих подозрениях; что он справедливо рассердился за то, что я поставил на одну доску мою сестру и Софью Семеновну; что, нападая на меня, он защищал, стало быть, и предохранял честь моей сестры, а своей невесты.

In fact he might even, through all this, have been able to estrange me from my family, and no doubt he hoped to be restored to favour with them; to say nothing of revenging himself on me personally, for he has grounds for supposing that the honour and happiness of Sofya Semyonovna are very precious to me.

Одним словом, через все это он даже мог вновь поссорить меня с родными и, уж конечно, надеялся опять войти у них в милость. Не говорю уже о том, что он мстил лично мне, потому что имеет основание предполагать, что честь и счастие Софьи Семеновны очень для меня дороги.

That was what he was working for!

Вот весь его расчет!

That's how I understand it.

Вот как я понимаю это дело!

That's the whole reason for it and there can be no other!"

Вот вся причина, и другой быть не может!

It was like this, or somewhat like this, that Raskolnikov wound up his speech which was followed very attentively, though often interrupted by exclamations from his audience.

Так или почти так окончил Раскольников свою речь, часто прерывающуюся восклицаниями публики, слушавшей, впрочем, очень внимательно.

But in spite of interruptions he spoke clearly, calmly, exactly, firmly.

Но, несмотря на все перерывы, он проговорил резко, спокойно, точно, ясно, твердо.

His decisive voice, his tone of conviction and his stern face made a great impression on everyone.

Его резкий голос, его убежденный тон и строгое лицо произвели на всех чрезвычайный эффект.

"Yes, yes, that's it," Lebeziatnikov assented gleefully, "that must be it, for he asked me, as soon as Sofya Semyonovna came into our room, whether you were here, whether I had seen you among Katerina Ivanovna's guests.

- Так, так, это так! - в восторге подтверждал Лебезятников. - Это должно быть так, потому что он именно спрашивал меня, как только вошла к нам в комнату Софья Семеновна, "тут ли вы? Не видал ли я вас в числе гостей Катерины Ивановны?"

He called me aside to the window and asked me in secret.

Он отозвал меня для этого к окну и там потихоньку спросил.

It was essential for him that you should be here!

Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были вы!

That's it, that's it!"

Это так, это все так!

Luzhin smiled contemptuously and did not speak.

Лужин молчал и презрительно улыбался.

But he was very pale.

Впрочем, он был очень бледен.

He seemed to be deliberating on some means of escape.

Казалось, что он обдумывал, как бы ему вывернуться.

Perhaps he would have been glad to give up everything and get away, but at the moment this was scarcely possible. It would have implied admitting the truth of the accusations brought against him.

Может быть, он бы с удовольствием бросил все и ушел, но в настоящую минуту это было почти невозможно; это значило прямо сознаться в справедливости взводимых на него обвинений и в том, что он действительно оклеветал Софью Семеновну.

Moreover, the company, which had already been excited by drink, was now too much stirred to allow it.

К тому же и публика, и без того уже подпившая, слишком волновалась.

The commissariat clerk, though indeed he had not grasped the whole position, was shouting louder than anyone and was making some suggestions very unpleasant to Luzhin.

Провиантский, хотя, впрочем, и не все понимавший, кричал больше всех и предлагал некоторые весьма неприятные для Лужина меры.

But not all those present were drunk; lodgers came in from all the rooms.

Но были и не пьяные; сошлись и собрались изо всех комнат.

The three Poles were tremendously excited and were continually shouting at him: "The _pan_ is a _lajdak_!" and muttering threats in Polish.

Все три полячка' ужасно горячились и кричали ему беспрестанно: "пане лайдак!", причем бормотали еще какие-то угрозы по-польски.

Sonia had been listening with strained attention, though she too seemed unable to grasp it all; she seemed as though she had just returned to consciousness.

Соня слушала с напряжением, но как будто тоже не все понимала, точно просыпалась от обморока.

She did not take her eyes off Raskolnikov, feeling that all her safety lay in him.

Она только не спускала своих глаз с Раскольникова, чувствуя, что в нем вся ее защита.

Katerina Ivanovna breathed hard and painfully and seemed fearfully exhausted.

Катерина Ивановна трудно и хрипло дышала и была, казалось, в страшном изнеможении.

Amalia Ivanovna stood looking more stupid than anyone, with her mouth wide open, unable to make out what had happened.

Всех глупее стояла Амалия Ивановна, разинув рот и ровно ничего не смысля.

She only saw that Pyotr Petrovitch had somehow come to grief.

Она только видела, что Петр Петрович как-то попался.

Raskolnikov was attempting to speak again, but they did not let him. Everyone was crowding round Luzhin with threats and shouts of abuse.

Раскольников попросил было опять говорить, но ему уже не дали докончить: все кричали и теснились около Лужина с ругательствами и угрозами.

But Pyotr Petrovitch was not intimidated.

Но Петр Петрович не струсил.

Seeing that his accusation of Sonia had completely failed, he had recourse to insolence:

Видя, что уже дело по обвинению Сони вполне проиграно, он прямо прибегнул к наглости.

"Allow me, gentlemen, allow me! Don't squeeze, let me pass!" he said, making his way through the crowd. "And no threats, if you please! I assure you it will be useless, you will gain nothing by it. On the contrary, you'll have to answer, gentlemen, for violently obstructing the course of justice.

- Позвольте, господа, позвольте; не теснитесь, дайте пройти! - говорил он, пробираясь сквозь толпу, - и сделайте одолжение, не угрожайте; уверяю вас, что ничего не будет, ничего не сделаете, не робкого десятка-с, а напротив, вы же, господа, ответите, что насилием прикрыли уголовное дело.

The thief has been more than unmasked, and I shall prosecute.

Воровка более нежели изобличена, и я буду преследовать-с.

Our judges are not so blind and... not so drunk, and will not believe the testimony of two notorious infidels, agitators, and atheists, who accuse me from motives of personal revenge which they are foolish enough to admit....

В суде не так слепы и... не пьяны-с, и не поверят двум отъявленным безбожникам, возмутителям и вольнодумцам, обвиняющим меня, из личной мести, в чем сами они, по глупости своей, сознаются...

Yes, allow me to pass!"

Да-с, позвольте-с!

"Don't let me find a trace of you in my room! Kindly leave at once, and everything is at an end between us!

- Чтобы тотчас же духу вашего не было в моей комнате; извольте съезжать, и все между нами кончено!

When I think of the trouble I've been taking, the way I've been expounding... all this fortnight!"

И как подумаю, что я же из кожи выбивался, ему излагал... целые две недели!..

"I told you myself to-day that I was going, when you tried to keep me; now I will simply add that you are a fool.

- Да ведь я вам и сам, Андрей Семенович, давеча сказал, что съезжаю, когда вы еще меня удерживали; теперь же прибавлю только, что вы дурак-с.

I advise you to see a doctor for your brains and your short sight.

Желаю вам вылечить ваш ум и ваши подслепые глаза.

Let me pass, gentlemen!"

Позвольте же, господа-с!

He forced his way through. But the commissariat clerk was unwilling to let him off so easily: he picked up a glass from the table, brandished it in the air and flung it at Pyotr Petrovitch; but the glass flew straight at Amalia Ivanovna.

Он протеснился; но провиантскому не хотелось так легко его выпустить, с одними только ругательствами: он схватил со стола стакан, размахнулся и пустил его в Петра Петровича; но стакан полетел прямо в Амалию Ивановну.

She screamed, and the clerk, overbalancing, fell heavily under the table.

Она взвизгнула, а провиантский, потеряв от размаху равновесие, тяжело повалился под стол.

Pyotr Petrovitch made his way to his room and half an hour later had left the house.

Петр Петрович прошел в свою комнату, и через полчаса его уже не было в доме.

Sonia, timid by nature, had felt before that day that she could be ill-treated more easily than anyone, and that she could be wronged with impunity.

Соня, робкая от природы, и прежде знала, что ее легче погубить, чем кого бы то ни было, а уж обидеть ее всякий мог почти безнаказанно.

Yet till that moment she had fancied that she might escape misfortune by care, gentleness and submissiveness before everyone.

Но всетаки, до самой этой минуты, ей казалось, что можно как-нибудь избегнуть беды -осторожностию, кротостию, покорностию перед всем и каждым.

Her disappointment was too great.

Разочарование ее было слишком тяжело.

She could, of course, bear with patience and almost without murmur anything, even this.

Она, конечно, с терпением и почти безропотно могла все перенести - даже это.

But for the first minute she felt it too bitter.

Но в первую, минуту уж слишком тяжело стало.

In spite of her triumph and her justification--when her first terror and stupefaction had passed and she could understand it all clearly--the feeling of her helplessness and of the wrong done to her made her heart throb with anguish and she was overcome with hysterical weeping.

Несмотря на свое торжество и на свое оправдание, - когда прошел первый испуг и первый столбняк, когда она поняла и сообразила все ясно, - чувство беспомощности и обиды мучительно стеснило ей сердце. С ней началась истерика.

At last, unable to bear any more, she rushed out of the room and ran home, almost immediately after Luzhin's departure.

Наконец, не выдержав, она бросилась вон из комнаты и побежала домой. Это было почти сейчас по уходе Лужина.

When amidst loud laughter the glass flew at Amalia Ivanovna, it was more than the landlady could endure.

Амалия Ивановна, когда в нее, при громком смехе присутствовавших, попал стакан, тоже не выдержала в чужом пиру похмелья.

With a shriek she rushed like a fury at Katerina Ivanovna, considering her to blame for everything.

С визгом, как бешеная, кинулась она к Катерине Ивановне, считая ее во всем виноватою:

"Out of my lodgings!

- Долой с квартир!

At once!

Сейчас!

Quick march!"

Марш!

And with these words she began snatching up everything she could lay her hands on that belonged to Katerina Ivanovna, and throwing it on the floor.

- И с этими словами начала хватать все, что ни попалось ей под руку из вещей Катерины Ивановны, и скидывать на пол.

Katerina Ivanovna, pale, almost fainting, and gasping for breath, jumped up from the bed where she had sunk in exhaustion and darted at Amalia Ivanovna.

Почти и без того убитая, чуть не в обмороке, задыхавшаяся, бледная, Катерина Ивановна вскочила с постели (на которую упала было в изнеможении) и бросилась на Амалию Ивановну.

But the battle was too unequal: the landlady waved her away like a feather.

Но борьба была слишком неравна; та отпихнула ее, как перышко.

"What!

- Как!

As though that godless calumny was not enough--this vile creature attacks me!

Мало того, что безбожно оклеветали, - эта тварь на меня же!

What!

Как!

On the day of my husband's funeral I am turned out of my lodging! After eating my bread and salt she turns me into the street, with my orphans!

В день похорон мужа гонят с квартиры, после моего хлеба-соли, на улицу, с сиротами!

Where am I to go?" wailed the poor woman, sobbing and gasping.

Да куда я пойду! - вопила, рыдая и задыхаясь, бедная женщина.

"Good God!" she cried with flashing eyes, "is there no justice upon earth?

- Господи! - закричала вдруг она, засверкав глазами, - неужели ж нет справедливости!

Whom should you protect if not us orphans?

Кого ж тебе защищать, коль не нас, сирот?

We shall see!

А вот, увидим!

There is law and justice on earth, there is, I will find it!

Есть на свете суд и правда, есть, я сыщу!

Wait a bit, godless creature!

Сейчас, подожди, безбожная тварь!

Polenka, stay with the children, I'll come back.

Полечка, оставайся с детьми, я ворочусь.

Wait for me, if you have to wait in the street.

Ждите меня, хоть на улице!

We will see whether there is justice on earth!"

Увидим, есть ли на свете правда?

And throwing over her head that green shawl which Marmeladov had mentioned to Raskolnikov, Katerina Ivanovna squeezed her way through the disorderly and drunken crowd of lodgers who still filled the room, and, wailing and tearful, she ran into the street--with a vague intention of going at once somewhere to find justice.

И, накинув на голову тот самый зеленый драдедамовый платок, о котором упоминал в своем рассказе покойный Мармеладов, Катерина Ивановна протеснилась сквозь беспорядочную и пьяную толпу жильцов, все еще толпившихся в комнате, и с воплем и со слезами выбежала на улицу - с неопределенною целью где-то сейчас, немедленно и во что бы то ни стало найти справедливость.

Polenka with the two little ones in her arms crouched, terrified, on the trunk in the corner of the room, where she waited trembling for her mother to come back.

Полечка в страхе забилась с детьми в угол на сундук, где, обняв обоих маленьких, вся дрожа, стала ожидать прихода матери.

Amalia Ivanovna raged about the room, shrieking, lamenting and throwing everything she came across on the floor.

Амалия Ивановна металась по комнате, визжала, причитала, швыряла все, что ни попадалось ей, на пол и буянила.

The lodgers talked incoherently, some commented to the best of their ability on what had happened, others quarrelled and swore at one another, while others struck up a song....

Жильцы горланили кто в лес, кто по дрова -иные договаривали, что умели, о случившемся событии; другие ссорились и ругались; иные затянули песни...

"Now it's time for me to go," thought Raskolnikov.

"А теперь пора и мне! - подумал Раскольников.

"Well, Sofya Semyonovna, we shall see what you'll say now!"

- Ну-тка, Софья Семеновна, посмотрим, что вы станете теперь говорить!"

And he set off in the direction of Sonia's lodgings.

И он отправился на квартиру Сони.

CHAPTER IV

IV

Raskolnikov had been a vigorous and active champion of Sonia against Luzhin, although he had such a load of horror and anguish in his own heart.

Раскольников был деятельным и бодрым адвокатом Сони против Лужина, несмотря на то что сам носил столько собственного ужаса и страдания в душе.

But having gone through so much in the morning, he found a sort of relief in a change of sensations, apart from the strong personal feeling which impelled him to defend Sonia.

Но, выстрадав столько утром, он точно рад был случаю переменить свои впечатления, становившиеся невыносимыми, не говоря уже о том, насколько личного и сердечного заключалось в стремлении его заступиться за Соню.

He was agitated too, especially at some moments, by the thought of his approaching interview with Sonia: he _had_ to tell her who had killed Lizaveta. He knew the terrible suffering it would be to him and, as it were, brushed away the thought of it.

Кроме того, у него было в виду и страшно тревожило его, особенно минутами, предстоящее свидание с Соней: он должен был объявить ей, кто убил Лизавету, и предчувствовал себе страшное мучение, и точно отмахивался от него руками.

So when he cried as he left Katerina Ivanovna's,

И потому, когда он воскликнул, выходя от Катерины Ивановны:

"Well, Sofya Semyonovna, we shall see what you'll say now!" he was still superficially excited, still vigorous and defiant from his triumph over Luzhin.

"Ну, что вы скажете теперь, Софья Семеновна?", то, очевидно, находился еще в каком-то внешне возбужденном состоянии бодрости, вызова и недавней победы над Лужиным.

But, strange to say, by the time he reached Sonia's lodging, he felt a sudden impotence and fear.

Но странно случилось с ним. Когда он дошел до квартиры Капернаумова, то почувствовал в себе внезапное обессиление и страх.

He stood still in hesitation at the door, asking himself the strange question:

В раздумье остановился он перед дверью с странным вопросом:

"Must he tell her who killed Lizaveta?"

"Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?"

It was a strange question because he felt at the very time not only that he could not help telling her, but also that he could not put off the telling.

Вопрос был странный, потому что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время, невозможно.

He did not yet know why it must be so, he only _felt_ it, and the agonising sense of his impotence before the inevitable almost crushed him.

Он еще не знал, почему невозможно; он только почувствовал это, и это мучительное сознание своего бессилия перед необходимостию почти придавило его.

To cut short his hesitation and suffering, he quickly opened the door and looked at Sonia from the doorway.

Чтоб уже не рассуждать и не мучиться, он быстро отворил дверь и с порога посмотрел на Соню.

She was sitting with her elbows on the table and her face in her hands, but seeing Raskolnikov she got up at once and came to meet him as though she were expecting him.

Она сидела, облокотясь на столик и закрыв лицо руками, но, увидев Раскольникова, поскорей встала и пошла к нему навстречу, точно ждала его.

"What would have become of me but for you?" she said quickly, meeting him in the middle of the room.

- Что бы со мной без вас-то было! - быстро проговорила она, сойдясь с ним среди комнаты.

Evidently she was in haste to say this to him.

Очевидно, ей только это и хотелось поскорей сказать ему.

It was what she had been waiting for.

Затем и ждала.

Raskolnikov went to the table and sat down on the chair from which she had only just risen.

Раскольников прошел к столу и сел на стул, с которого она только что встала.

She stood facing him, two steps away, just as she had done the day before.

Она стала перед ним в двух шагах, точь-в-точь как вчера.

"Well, Sonia?" he said, and felt that his voice was trembling, "it was all due to 'your social position and the habits associated with it.'

- Что, Соня? - сказал он и вдруг почувствовал, что голос его дрожит, - ведь все дело-то упиралось на "общественное положение и сопричастные тому привычки".

Did you understand that just now?"

Поняли вы давеча это?

Her face showed her distress.

Страдание выразилось в лице ее.

"Only don't talk to me as you did yesterday," she interrupted him.

- Только не говорите со мной как вчера! -прервала она его.

"Please don't begin it.

- Пожалуйста, уж не начинайте.

There is misery enough without that."

И так мучений довольно...

She made haste to smile, afraid that he might not like the reproach.

Она поскорей улыбнулась, испугавшись, что, может быть, ему не понравится упрек.

"I was silly to come away from there.

- Я сглупа-то оттудова ушла.

What is happening there now?

Что там теперь?

I wanted to go back directly, but I kept thinking that... you would come."

Сейчас было хотела идти, да все думала, что вот... вы зайдете.

He told her that Amalia Ivanovna was turning them out of their lodging and that Katerina Ivanovna had run off somewhere "to seek justice."

Он рассказал ей, что Амалия Ивановна гонит их с квартиры и что Катерина Ивановна побежала куда-то "правды искать".

"My God!" cried Sonia, "let's go at once...."

- Ах, боже мой! - вскинулась Соня, - пойдемте поскорее...

And she snatched up her cape.

И она схватила свою мантильку.

"It's everlastingly the same thing!" said Raskolnikov, irritably.

- Вечно одно и то же! - вскричал раздражительно Раскольников.

"You've no thought except for them!

- У вас только и в мыслях, что они!

Stay a little with me."

Побудьте со мной.

"But...

- А...

Katerina Ivanovna?"

Катерина Ивановна?

"You won't lose Katerina Ivanovna, you may be sure, she'll come to you herself since she has run out," he added peevishly.

- А Катерина Ивановна, уж, конечно, вас не минует, зайдет к вам сама, коли уж выбежала из дому, - брюзгливо прибавил он.

"If she doesn't find you here, you'll be blamed for it...."

- Коли вас не застанет, ведь вы же останетесь виноваты...

Sonia sat down in painful suspense.

Соня в мучительной нерешимости присела на стул.

Raskolnikov was silent, gazing at the floor and deliberating.

Раскольников молчал, глядя в землю и что-то обдумывая.

"This time Luzhin did not want to prosecute you," he began, not looking at Sonia, "but if he had wanted to, if it had suited his plans, he would have sent you to prison if it had not been for Lebeziatnikov and me.

- Положим, Лужин теперь не захотел, - начал он, не взглядывая на Соню. - Ну а если б он захотел или какнибудь в расчеты входило, ведь он бы упрятал вас в острог-то, не случись тут меня да Лебезятникова!

Ah?"

А?

"Yes," she assented in a faint voice. "Yes," she repeated, preoccupied and distressed.

- Да, - сказала она слабым голосом, - да! -повторила она, рассеянно и в тревоге.

"But I might easily not have been there.

- А ведь я и действительно мог не случиться!

And it was quite an accident Lebeziatnikov's turning up."

А Лебезятников, тот уже совсем случайно подвернулся.

Sonia was silent.

Соня молчала.

"And if you'd gone to prison, what then?

- Ну а если б в острог, что тогда?

Do you remember what I said yesterday?"

Помните, что я вчера говорил?

Again she did not answer.

Она опять не ответила.

He waited.

Тот переждал.

"I thought you would cry out again 'don't speak of it, leave off.'" Raskolnikov gave a laugh, but rather a forced one.

- А я думал, вы опять закричите: "Ах, не говорите, перестаньте!" - засмеялся Раскольников, но как-то с натугой.

"What, silence again?" he asked a minute later.

- Что ж, опять молчание? - переспросил он через минуту.

"We must talk about something, you know.

- Ведь надо же о чем-нибудь разговаривать?

It would be interesting for me to know how you would decide a certain 'problem' as Lebeziatnikov would say." (He was beginning to lose the thread.) "No, really, I am serious.

Вот мне именно интересно было бы узнать, как бы вы разрешили теперь один "вопрос", - как говорит Лебезятников. (Он как будто начинал путаться.) Нет, в самом деле, я серьезно.

Imagine, Sonia, that you had known all Luzhin's intentions beforehand. Known, that is, for a fact, that they would be the ruin of Katerina Ivanovna and the children and yourself thrown in--since you don't count yourself for anything--Polenka too... for she'll go the same way.

Представьте себе, Соня, что вы знали бы все намерения Лужина заранее, знала бы (то есть наверно), что через них погибла бы совсем Катерина Ивановна, да и дети; вы тоже, впридачу (так как вы себя ни за что считаете, так впридачу). Полечка также... потому ей та же дорога.

Well, if suddenly it all depended on your decision whether he or they should go on living, that is whether Luzhin should go on living and doing wicked things, or Katerina Ivanovna should die?

Ну-с; так вот: если бы вдруг все это теперь на ваше решение отдали: тому или тем жить на свете, то есть Лужину ли жить и делать мерзости, или умирать Катерине Ивановне?

How would you decide which of them was to die?

То как бы вы решили: кому из них умереть?

I ask you?"

Я вас спрашиваю.

Sonia looked uneasily at him. There was something peculiar in this hesitating question, which seemed approaching something in a roundabout way.

Соня с беспокойством на него посмотрела: ей что-то особенное послышалось в этой нетвердой и к чему-то издалека подходящей речи.

"I felt that you were going to ask some question like that," she said, looking inquisitively at him.

- Я уже предчувствовала, что вы что-нибудь такое спросите, - сказала она, пытливо смотря на него.

"I dare say you did. But how is it to be answered?"

- Хорошо, пусть; но, однако, как же бы решить-то?

"Why do you ask about what could not happen?" said Sonia reluctantly.

- Зачем вы спрашиваете, чему быть невозможно? -с отвращением сказала Соня.

"Then it would be better for Luzhin to go on living and doing wicked things?

- Стало быть, лучше Лужину жить и делать мерзости!

You haven't dared to decide even that!"

Вы и этого решить не осмелились?

"But I can't know the Divine Providence....

- Да ведь я божьего промысла знать не могу...

And why do you ask what can't be answered?

И к чему вы спрашиваете, чего нельзя спрашивать?

What's the use of such foolish questions?

К чему такие пустые вопросы?

How could it happen that it should depend on my decision--who has made me a judge to decide who is to live and who is not to live?"

Как может случиться, чтоб это от моего решения зависело? И кто меня тут судьей поставил: кому жить, кому не жить?

"Oh, if the Divine Providence is to be mixed up in it, there is no doing anything," Raskolnikov grumbled morosely.

- Уж как божий промысл замешается, так уж тут ничего не поделаешь, - угрюмо проворчал Раскольников.

"You'd better say straight out what you want!" Sonia cried in distress. "You are leading up to something again....

- Говорите лучше прямо, чего вам надобно! -вскричала с страданием Соня, - вы опять на что-то наводите...

Can you have come simply to torture me?"

Неужели вы только затем, чтобы мучить, пришли!

She could not control herself and began crying bitterly.

Она не выдержала и вдруг горько заплакала.

He looked at her in gloomy misery.

В мрачной тоске смотрел он на нее.

Five minutes passed.

Прошло минут пять.

"Of course you're right, Sonia," he said softly at last.

- А ведь ты права, Соня, - тихо проговорил он наконец.

He was suddenly changed. His tone of assumed arrogance and helpless defiance was gone.

Он вдруг переменился; выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон его исчез.

Even his voice was suddenly weak.

Даже голос вдруг ослабел.

"I told you yesterday that I was not coming to ask forgiveness and almost the first thing I've said is to ask forgiveness....

- Сам же я тебе сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу...

I said that about Luzhin and Providence for my own sake.

Это я про Лужина и промысл для себя говорил...

I was asking forgiveness, Sonia...."

Я это прощения просил, Соня...

He tried to smile, but there was something helpless and incomplete in his pale smile.

Он хотел было улыбнуться, но что-то бессильное и недоконченное сказалось в его бледной улыбке.

He bowed his head and hid his face in his hands.

Он склонил голову и закрыл руками лицо.

And suddenly a strange, surprising sensation of a sort of bitter hatred for Sonia passed through his heart.

И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу.

As it were wondering and frightened of this sensation, he raised his head and looked intently at her; but he met her uneasy and painfully anxious eyes fixed on him; there was love in them; his hatred vanished like a phantom.

Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на нее; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак.

It was not the real feeling; he had taken the one feeling for the other.

Это было не то; он принял одно чувство за другое.

It only meant that _that_ minute had come.

Это только значило, что та минута прошла.

He hid his face in his hands again and bowed his head.

Опять он закрыл руками лицо и склонил вниз голову.

Suddenly he turned pale, got up from his chair, looked at Sonia, and without uttering a word sat down mechanically on her bed.

Вдруг он побледнел, встал со стула, посмотрел на Соню и, ничего не выговорив, пересел на ее постель.

His sensations that moment were terribly like the moment when he had stood over the old woman with the axe in his hand and felt that "he must not lose another minute."

Эта минута была ужасно похожа, в его ощущении, на ту, когда он стоял за старухой, уже высвободив из петли топор, и почувствовал, что уже "ни мгновения нельзя было терять более".

"What's the matter?" asked Sonia, dreadfully frightened.

- Что с вами? - спросила Соня, ужасно оробевшая.

He could not utter a word.

Он ничего не мог выговорить.

This was not at all, not at all the way he had intended to "tell" and he did not understand what was happening to him now.

Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам не понимал того, что теперь с ним делалось.

She went up to him, softly, sat down on the bed beside him and waited, not taking her eyes off him.

Она тихо подошла к нему, села на постель подле и ждала, не сводя с него глаз.

Her heart throbbed and sank.

Сердце ее стучало и замирало.

It was unendurable; he turned his deadly pale face to her. His lips worked, helplessly struggling to utter something.

Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить.

A pang of terror passed through Sonia's heart.

Ужас прошел по сердцу Сони.

"What's the matter?" she repeated, drawing a little away from him.

- Что с вами? - повторила она, слегка от него отстраняясь.

"Nothing, Sonia, don't be frightened....

- Ничего, Соня. Не пугайся...

It's nonsense.

Вздор!

It really is nonsense, if you think of it," he muttered, like a man in delirium.

Право, если рассудить, - вздор, - бормотал он с видом себя не помнящего человека в бреду.

"Why have I come to torture you?" he added suddenly, looking at her.

- Зачем только тебя-то я пришел мучить? -прибавил он вдруг, смотря на нее.

"Why, really?

- Право. Зачем?

I keep asking myself that question, Sonia...."

Я все задаю себе этот вопрос, Соня...

He had perhaps been asking himself that question a quarter of an hour before, but now he spoke helplessly, hardly knowing what he said and feeling a continual tremor all over.

Он, может быть, и задавал себе этот вопрос четверть часа назад, но теперь проговорил в полном бессилии, едва себя сознавая и ощущая беспрерывную дрожь во всем своем теле.

"Oh, how you are suffering!" she muttered in distress, looking intently at him.

- Ох, как вы мучаетесь! - с страданием произнесла она, вглядываясь в него.

"It's all nonsense....

- Все вздор!..

Listen, Sonia." He suddenly smiled, a pale helpless smile for two seconds. "You remember what I meant to tell you yesterday?"

Вот что, Соня (он вдруг отчего-то улыбнулся, как-то бледно и бессильно, секунды на две), -помнишь ты, что я вчера хотел тебе сказать?

Sonia waited uneasily.

Соня беспокойно ждала.

"I said as I went away that perhaps I was saying good-bye for ever, but that if I came to-day I would tell you who... who killed Lizaveta."

- Я сказал, уходя, что, может быть, прощаюсь с тобой навсегда, но что если приду сегодня, то скажу тебе... кто убил Лизавету.

She began trembling all over.

Она вдруг задрожала всем телом.

"Well, here I've come to tell you."

- Ну так вот, я и пришел сказать.

"Then you really meant it yesterday?" she whispered with difficulty. "How do you know?" she asked quickly, as though suddenly regaining her reason.

- Так вы это в самом деле вчера... - с трудом прошептала она, - почему ж вы знаете? - быстро спросила она, как будто вдруг опомнившись.

Sonia's face grew paler and paler, and she breathed painfully.

Соня начала дышать с трудом. Лицо становилось все бледнее и бледнее.

"I know."

- Знаю.

She paused a minute.

Она помолчала с минуту.

"Have they found him?" she asked timidly.

- Нашли, что ли, его? - робко спросила она.

"No."

- Нет, не нашли.

"Then how do you know about _it_?" she asked again, hardly audibly and again after a minute's pause.

- Так как же вы про это знаете? - опять чуть слышно спросила она, и опять почти после минутного молчания.

He turned to her and looked very intently at her.

Он обернулся к ней и пристально-пристально посмотрел на нее.

"Guess," he said, with the same distorted helpless smile.

- Угадай, - проговорил он с прежнею искривленною и бессильною улыбкой.

A shudder passed over her.

Точно конвульсии пробежали по всему ее телу.

"But you... why do you frighten me like this?" she said, smiling like a child.

- Да вы... меня... что же вы меня так... пугаете? -проговорила она, улыбаясь как ребенок.

"I must be a great friend of _his_... since I know," Raskolnikov went on, still gazing into her face, as though he could not turn his eyes away. "He... did not mean to kill that Lizaveta... he... killed her accidentally....

- Стало быть, я с ним приятель большой... коли знаю, - продолжал Раскольников, неотступно продолжая смотреть в ее лицо, точно уже был не в силах отвести глаз, - он Лизавету эту... убить не хотел... Он ее... убил нечаянно...

He meant to kill the old woman when she was alone and he went there... and then Lizaveta came in... he killed her too."

Он старуху убить хотел... когда она была одна... и пришел... А тут вошла Лизавета... Он тут... и ее убил.

Another awful moment passed.

Прошла еще ужасная минута.

Both still gazed at one another.

Оба все глядели друг на друга.

"You can't guess, then?" he asked suddenly, feeling as though he were flinging himself down from a steeple.

- Так не можешь угадать-то? - спросил он вдруг, с тем ощущением, как бы бросался вниз с колокольни.

"N-no..." whispered Sonia.

- Н-нет, - чуть слышно прошептала Соня.

"Take a good look."

- Погляди-ка хорошенько.

As soon as he had said this again, the same familiar sensation froze his heart. He looked at her and all at once seemed to see in her face the face of Lizaveta.

И как только он сказал это, опять одно прежнее, знакомое ощущение оледенило вдруг его душу: он смотрел на нее и вдруг, в ее лице, как бы увидел лицо Лизаветы.

He remembered clearly the expression in Lizaveta's face, when he approached her with the axe and she stepped back to the wall, putting out her hand, with childish terror in her face, looking as little children do when they begin to be frightened of something, looking intently and uneasily at what frightens them, shrinking back and holding out their little hands on the point of crying.

Он ярко запомнил выражение лица Лизаветы, когда он приближался к ней тогда с топором, а она отходила от него к стене, выставив вперед руку, с совершенно детским испугом в лице, точь-в-точь как маленькие дети, когда они вдруг начинают чего-нибудь пугаться, смотрят неподвижно и беспокойно на пугающий их предмет, отстраняются назад и, протягивая вперед ручонку, готовятся заплакать.

Almost the same thing happened now to Sonia. With the same helplessness and the same terror, she looked at him for a while and, suddenly putting out her left hand, pressed her fingers faintly against his breast and slowly began to get up from the bed, moving further from him and keeping her eyes fixed even more immovably on him.

Почти то же самое случилось теперь и с Соней: так же бессильно, с тем же испугом, смотрела она на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему пальцами в грудь и медленно стала подниматься с кровати, все более и более от него отстраняясь, и все неподвижнее становился ее взгляд на него.

Her terror infected him. The same fear showed itself on his face. In the same way he stared at her and almost with the same _childish_ smile.

Ужас ее вдруг сообщился и ему: точно такой же испуг показался и в его лице, точно так же и он стал смотреть на нее, и почти даже с тою же детскою улыбкой.

"Have you guessed?" he whispered at last.

- Угадала? - прошептал он наконец.

"Good God!" broke in an awful wail from her bosom.

- Господи! - вырвался ужасный вопль из груди ее.

She sank helplessly on the bed with her face in the pillows, but a moment later she got up, moved quickly to him, seized both his hands and, gripping them tight in her thin fingers, began looking into his face again with the same intent stare.

Бессильно упала она на постель, лицом в подушки. Но через мгновение быстро приподнялась, быстро придвинулась к нему, схватила его за обе руки и, крепко сжимая их, как в тисках, тонкими своими пальцами, стала опять неподвижно, точно приклеившись, смотреть в его лицо.

In this last desperate look she tried to look into him and catch some last hope.

Этим последним, отчаянным взглядом она хотела высмотреть и уловить хоть какую-нибудь последнюю себе надежду.

But there was no hope; there was no doubt remaining; it was all true!

Но надежды не было; сомнения не оставалось никакого; все было так!

Later on, indeed, when she recalled that moment, she thought it strange and wondered why she had seen at once that there was no doubt.

Даже потом, впоследствии, когда она припоминала эту минуту, ей становилось и странно, и чудно: почему именно она так сразу увидела тогда, что нет уже никаких сомнений?

She could not have said, for instance, that she had foreseen something of the sort--and yet now, as soon as he told her, she suddenly fancied that she had really foreseen this very thing.

Ведь не могла же она сказать, например, что она что-нибудь в этом роде предчувствовала? А между тем, теперь, только что он сказал ей это, ей вдруг показалось, что действительно она как будто это самое и предчувствовала.

"Stop, Sonia, enough! don't torture me," he begged her miserably.

- Полно, Соня, довольно! Не мучь меня! -страдальчески попросил он.

It was not at all, not at all like this he had thought of telling her, but this is how it happened.

Он совсем, совсем не так думал открыть ей, но вышло так.

She jumped up, seeming not to know what she was doing, and, wringing her hands, walked into the middle of the room; but quickly went back and sat down again beside him, her shoulder almost touching his.

Как бы себя не помня, она вскочила и, ломая руки, дошла до средины комнаты; но быстро воротилась и села опять подле него, почти прикасаясь к нему плечом к плечу.

All of a sudden she started as though she had been stabbed, uttered a cry and fell on her knees before him, she did not know why.

Вдруг, точно пронзенная, она вздрогнула, вскрикнула и бросилась, сама не зная для чего перед ним на колени.

"What have you done--what have you done to yourself?" she said in despair, and, jumping up, she flung herself on his neck, threw her arms round him, and held him tightly.

- Что вы, что вы это над собой сделали! - отчаянно проговорила она и, вскочив с колен, бросилась ему на шею, обняла его и крепко-крепко сжала его руками.

Raskolnikov drew back and looked at her with a mournful smile.

Раскольников отшатнулся и с грустною улыбкой посмотрел на нее:

"You are a strange girl, Sonia--you kiss me and hug me when I tell you about that....

- Странная какая ты, Соня, - обнимаешь и целуешь, когда я тебе сказал про это.

You don't think what you are doing."

Себя ты не помнишь.

"There is no one--no one in the whole world now so unhappy as you!" she cried in a frenzy, not hearing what he said, and she suddenly broke into violent hysterical weeping.

- Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете! - воскликнула она, как в исступлении, не слыхав его замечания, и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике.

A feeling long unfamiliar to him flooded his heart and softened it at once.

Давно уже незнакомое ему чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило ее.

He did not struggle against it. Two tears started into his eyes and hung on his eyelashes.

Он не сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз и повисли на ресницах.

"Then you won't leave me, Sonia?" he said, looking at her almost with hope.

- Так не оставишь меня, Соня? - говорил он, чуть не с надеждой смотря на нее.

"No, no, never, nowhere!" cried Sonia. "I will follow you, I will follow you everywhere.

- Нет, нет; никогда и нигде! - вскрикнула Соня, -за тобой пойду, всюду пойду!

Oh, my God!

О господи!..

Oh, how miserable I am!...

Ох, я несчастная!..

Why, why didn't I know you before!

И зачем, зачем я тебя прежде не знала!

Why didn't you come before?

Зачем ты прежде не приходил?

Oh, dear!"

О господи!

"Here I have come."

- Вот и пришел.

"Yes, now!

- Теперь-то!

What's to be done now?...

О, что теперь делать!..

Together, together!" she repeated as it were unconsciously, and she hugged him again. "I'll follow you to Siberia!"

Вместе, вместе! - повторяла она как бы в забытьи и вновь обнимала его, - в каторгу с тобой вместе пойду!

He recoiled at this, and the same hostile, almost haughty smile came to his lips.

- Его как бы вдруг передернуло, прежняя, ненавистная и почти надменная улыбка выдавилась на губах его.

"Perhaps I don't want to go to Siberia yet, Sonia," he said.

- Я, Соня, еще в каторгу-то, может, и не хочу идти, - сказал он.

Sonia looked at him quickly.

Соня быстро на него посмотрела.

Again after her first passionate, agonising sympathy for the unhappy man the terrible idea of the murder overwhelmed her.

После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее.

In his changed tone she seemed to hear the murderer speaking.

В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца.

She looked at him bewildered.

Она с изумлением глядела на него.

She knew nothing as yet, why, how, with what object it had been.

Ей ничего еще не было известно, ни зачем, ни как, ни для чего это было.

Now all these questions rushed at once into her mind.

Теперь все эти вопросы разом вспыхнули в ее сознании.

And again she could not believe it:

И опять она не поверила:

"He, he is a murderer!

"Он, он убийца!

Could it be true?"

Да разве это возможно?"

"What's the meaning of it?

- Да что это!

Where am I?" she said in complete bewilderment, as though still unable to recover herself. "How could you, you, a man like you.... How could you bring yourself to it?...

Да где это я стою! - проговорила она в глубоком недоумении, как будто еще не придя в себя, - да как вы, вы, такой... могли на это решиться?..

What does it mean?"

Да что это!

"Oh, well--to plunder.

- Ну да, чтобы ограбить.

Leave off, Sonia," he answered wearily, almost with vexation.

Перестань, Соня! - как-то устало и даже как бы с досадой ответил он.

Sonia stood as though struck dumb, but suddenly she cried:

Соня стояла как бы ошеломленная, но вдруг вскричала:

"You were hungry! It was... to help your mother?

- Ты был голоден! ты... чтобы матери помочь?

Yes?"

Да?

"No, Sonia, no," he muttered, turning away and hanging his head. "I was not so hungry.... I certainly did want to help my mother, but... that's not the real thing either.... Don't torture me, Sonia."

- Нет, Соня, нет, - бормотал он, отвернувшись и свесив голову, - не был я так голоден... я действительно хотел помочь матери, но... и это не совсем верно... не мучь меня, Соня!

Sonia clasped her hands.

Соня всплеснула руками.

"Could it, could it all be true?

- Да неужель, неужель это все взаправду!

Good God, what a truth!

Господи, да какая ж это правда!

Who could believe it?

Кто же этому может поверить?..

And how could you give away your last farthing and yet rob and murder!

И как же, как же вы сами последнее отдаете, а убили, чтоб ограбить!

Ah," she cried suddenly, "that money you gave Katerina Ivanovna... that money....

А!.. - вскрикнула она вдруг, - те деньги, что Катерине Ивановне отдали... те деньги...

Can that money..."

Господи, да неужели ж и те деньги...

"No, Sonia," he broke in hurriedly, "that money was not it. Don't worry yourself!

- Нет, Соня, - торопливо прервал он, - эти деньги были не те, успокойся!

That money my mother sent me and it came when I was ill, the day I gave it to you....

Эти деньги мне мать прислала, через одного купца, и получил я их больной, в тот же день, как и отдал...

Razumihin saw it... he received it for me.... That money was mine--my own."

Разумихин видел... он же и получал за меня... эти деньги мои, мои собственные, настоящие мои.

Sonia listened to him in bewilderment and did her utmost to comprehend.

Соня слушала его в недоумении и из всех сил старалась что-то сообразить.

"And that money.... I don't even know really whether there was any money," he added softly, as though reflecting. "I took a purse off her neck, made of chamois leather... a purse stuffed full of something... but I didn't look in it; I suppose I hadn't time....

- А те деньги... я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, - прибавил он тихо и как бы в раздумье, - я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый... полный, тугой такой кошелек... да я не посмотрел в него; не успел, должно быть...

And the things--chains and trinkets--I buried under a stone with the purse next morning in a yard off the V— Prospect.

Ну а вещи, какие-то все запонки да цепочки, - я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на В-м проспекте под камень схоронил, на другое же утро...

They are all there now...."

Все там и теперь лежит...

Sonia strained every nerve to listen.

Соня из всех сил слушала.

"Then why... why, you said you did it to rob, but you took nothing?" she asked quickly, catching at a straw.

- Ну, так зачем же... как же вы сказали: чтоб ограбить, а сами ничего не взяли? - быстро спросила она, хватаясь за соломинку.

"I don't know.... I haven't yet decided whether to take that money or not," he said, musing again; and, seeming to wake up with a start, he gave a brief ironical smile.

- Не знаю... я еще не решил - возьму или не возьму эти деньги, - промолвил он, опять как бы в раздумье, и вдруг, опомнившись, быстро и коротко усмехнулся.

"Ach, what silly stuff I am talking, eh?"

- Эх, какую я глупость сейчас сморозил, а?

The thought flashed through Sonia's mind, wasn't he mad?

У Сони промелькнула было мысль: "Не сумасшедший ли?"

But she dismissed it at once. "No, it was something else."

Но тотчас же она ее оставила: нет, тут другое.

She could make nothing of it, nothing.

Ничего, ничего она тут не понимала!

"Do you know, Sonia," he said suddenly with conviction, "let me tell you: if I'd simply killed because I was hungry," laying stress on every word and looking enigmatically but sincerely at her, "I should be _happy_ now.

- Знаешь, Соня, - сказал он вдруг с каким-то вдохновением, - знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, -продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, - то я бы теперь... счастлив был!

You must believe that!

Знай ты это!

What would it matter to you," he cried a moment later with a sort of despair, "what would it matter to you if I were to confess that I did wrong?

- И что тебе, что тебе в том, - вскричал он через мгновение с каким-то даже отчаянием, - ну что тебе в том, если б я и сознался сейчас, что дурно сделал?

What do you gain by such a stupid triumph over me?

Ну что тебе в этом глупом торжестве надо мною?

Ah, Sonia, was it for that I've come to you to-day?"

Ах, Соня, для того ли я пришел к тебе теперь!

Again Sonia tried to say something, but did not speak.

Соня опять хотела было что-то сказать, но промолчала.

"I asked you to go with me yesterday because you are all I have left."

- Потому я и звал с собою тебя вчера, что одна ты у меня и осталась.

"Go where?" asked Sonia timidly.

- Куда звал? - робко спросила Соня.

"Not to steal and not to murder, don't be anxious," he smiled bitterly. "We are so different....

- Не воровать и не убивать, не беспокойся, не за этим, - усмехнулся он едко, - мы люди розные...

And you know, Sonia, it's only now, only this moment that I understand _where_ I asked you to go with me yesterday!

И знаешь, Соня, я ведь только теперь, только сейчас понял: куда тебя звал вчера?

Yesterday when I said it I did not know where.

А вчера, когда звал, я и сам не понимал куда.

I asked you for one thing, I came to you for one thing--not to leave me.

За одним и звал, за одним приходил: не оставить меня.

You won't leave me, Sonia?"

Не оставишь, Соня?

She squeezed his hand.

Она стиснула ему руку.

"And why, why did I tell her? Why did I let her know?" he cried a minute later in despair, looking with infinite anguish at her. "Here you expect an explanation from me, Sonia; you are sitting and waiting for it, I see that.

- И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! - в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, -вот ты ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу тебе?

But what can I tell you? You won't understand and will only suffer misery... on my account!

Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся... из-за меня!

Well, you are crying and embracing me again. Why do you do it?

Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, -ну за что ты меня обнимаешь?

Because I couldn't bear my burden and have come to throw it on another: you suffer too, and I shall feel better!

За то, что я сам не вынес и на другого пришел свалить: "страдай и ты, мне легче будет!"

And can you love such a mean wretch?"

И можешь ты любить такого подлеца?

"But aren't you suffering, too?" cried Sonia.

- Да разве ты тоже не мучаешься? - вскричала Соня.

Again a wave of the same feeling surged into his heart, and again for an instant softened it.

Опять то же чувство волной хлынуло в его душу и опять на миг размягчило ее.

"Sonia, I have a bad heart, take note of that.

- Соня, у меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое объяснить.

It may explain a great deal.

Я потому и пришел, что зол.

I have come because I am bad. There are men who wouldn't have come.

Есть такие, которые не пришли бы.

But I am a coward and... a mean wretch.

А я трус и... подлец!

But... never mind! That's not the point.

Но... пусть! все это не то...

I must speak now, but I don't know how to begin."

Говорить теперь надо, а я начать не умею...

He paused and sank into thought.

Он остановился и задумался.

"Ach, we are so different," he cried again, "we are not alike.

- Э-эх, люди мы розные! - вскричал он опять, - не пара.

And why, why did I come?

И зачем, зачем я пришел!

I shall never forgive myself that."

Никогда не прощу себе этого!

"No, no, it was a good thing you came," cried Sonia.

- Нет, нет, это хорошо, что пришел! - восклицала Соня, - это лучше, чтоб я знала!

"It's better I should know, far better!"

Гораздо лучше!

He looked at her with anguish.

Он с болью посмотрел на нее.

"What if it were really that?" he said, as though reaching a conclusion. "Yes, that's what it was!

- А что и в самом деле! - сказал он, как бы надумавшись, - ведь это ж так и было!

I wanted to become a Napoleon, that is why I killed her....

Вот что: я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил...

Do you understand now?"

Ну, понятно теперь?

"N-no," Sonia whispered naively and timidly. "Only speak, speak, I shall understand, I shall understand _in myself_!" she kept begging him.

- Н-нет, - наивно и робко прошептала Соня, -только... говори, говори! Я пойму, я про себя все пойму! - упрашивала она его.

"You'll understand?

- Поймешь?

Very well, we shall see!"

Ну, хорошо, посмотрим!

He paused and was for some time lost in meditation.

Он замолчал и долго обдумывал.

"It was like this: I asked myself one day this question--what if Napoleon, for instance, had happened to be in my place, and if he had not had Toulon nor Egypt nor the passage of Mont Blanc to begin his career with, but instead of all those picturesque and monumental things, there had simply been some ridiculous old hag, a pawnbroker, who had to be murdered too to get money from her trunk (for his career, you understand). Well, would he have brought himself to that if there had been no other means?

- Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?

Wouldn't he have felt a pang at its being so far from monumental and... and sinful, too?

Не покоробился ли бы оттого, что это уж слишком не монументально и... и грешно?

Well, I must tell you that I worried myself fearfully over that 'question' so that I was awfully ashamed when I guessed at last (all of a sudden, somehow) that it would not have given him the least pang, that it would not even have struck him that it was not monumental... that he would not have seen that there was anything in it to pause over, and that, if he had had no other way, he would have strangled her in a minute without thinking about it!

Ну, так я тебе говорю, что на этом "вопросе" я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я наконец догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не пришло, что это не монументально... и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться? И уж если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!..

Well, I too... left off thinking about it... murdered her, following his example.

Ну и я... вышел из задумчивости... задушил... по примеру авторитета...

And that's exactly how it was!

И это точь-в-точь так и было!

Do you think it funny?

Тебе смешно?

Yes, Sonia, the funniest thing of all is that perhaps that's just how it was."

Да, Соня, тут всего смешнее то, что, может, именно оно так и было...

Sonia did not think it at all funny.

Соне вовсе не было смешно.

"You had better tell me straight out... without examples," she begged, still more timidly and scarcely audibly.

- Вы лучше говорите мне прямо... без примеров, -еще робче и чуть слышно попросила она.

He turned to her, looked sadly at her and took her hands.

Он поворотился к ней, грустно посмотрел на нее и взял ее за руки.

"You are right again, Sonia.

- Ты опять права, Соня.

Of course that's all nonsense, it's almost all talk!

Это все ведь вздор, почти одна болтовня!

You see, you know of course that my mother has scarcely anything, my sister happened to have a good education and was condemned to drudge as a governess.

Видишь: ты ведь знаешь, что у матери моей почти ничего нет. Сестра получила воспитание, случайно, и осуждена таскаться в гувернантках.

All their hopes were centered on me.

Все их надежды были на одного меня.

I was a student, but I couldn't keep myself at the university and was forced for a time to leave it.

Я учился, но содержать себя в университете не мог и на время принужден был выйти.

Even if I had lingered on like that, in ten or twelve years I might (with luck) hope to be some sort of teacher or clerk with a salary of a thousand roubles" (he repeated it as though it were a lesson) "and by that time my mother would be worn out with grief and anxiety and I could not succeed in keeping her in comfort while my sister... well, my sister might well have fared worse!

Если бы даже и так тянулось, то лет через десять, через двенадцать (если б обернулись хорошо обстоятельства) я все-таки мог надеяться стать каким-нибудь учителем или чиновником, с тысячью рублями жалованья... (Он говорил как будто заученное.) А к тому времени мать высохла бы от забот и от горя, и мне все-таки не удалось бы успокоить ее, а сестра... ну, с сестрой могло бы еще и хуже случиться!..

And it's a hard thing to pass everything by all one's life, to turn one's back upon everything, to forget one's mother and decorously accept the insults inflicted on one's sister.

Да и что за охота всю жизнь мимо всего проходить и от всего отвертываться, про мать забыть, а сестрину обиду, например, почтительно перенесть?

Why should one?

Для чего?

When one has buried them to burden oneself with others--wife and children--and to leave them again without a farthing?

Для того ль, чтоб, их схоронив, новых нажить -жену да детей, и тоже потом без гроша и без куска оставить?

So I resolved to gain possession of the old woman's money and to use it for my first years without worrying my mother, to keep myself at the university and for a little while after leaving it--and to do this all on a broad, thorough scale, so as to build up a completely new career and enter upon a new life of independence....

Ну... ну, вот я и решил, завладев старухиными деньгами, употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на обеспечение себя в университете, на первые шаги после университета, - и сделать все это широко, радикально, так чтоб уж совершенно всю новую карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать...

Well... that's all....

Ну... ну, вот и все...

Well, of course in killing the old woman I did wrong.... Well, that's enough."

Ну, разумеется, что я убил старуху, - это я худо сделал... ну, и довольно!

He struggled to the end of his speech in exhaustion and let his head sink.

В каком-то бессилии дотащился он до конца рассказа и поник головой.

"Oh, that's not it, that's not it," Sonia cried in distress. "How could one... no, that's not right, not right."

- Ох, это не то, не то, - в тоске восклицала Соня, -и разве можно так... нет, это не так, не так!

"You see yourself that it's not right.

- Сама видишь, что не так!..

But I've spoken truly, it's the truth."

А я ведь искренно рассказал, правду!

"As though that could be the truth!

- Да какая ж это правда!

Good God!"

О господи!

"I've only killed a louse, Sonia, a useless, loathsome, harmful creature."

- Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную.

"A human being--a louse!"

- Это человек-то вошь!

"I too know it wasn't a louse," he answered, looking strangely at her.

- Да ведь и я знаю, что не вошь, - ответил он, странно смотря на нее.

"But I am talking nonsense, Sonia," he added. "I've been talking nonsense a long time....

- А впрочем, я вру, Соня, - прибавил он, - давно уже вру...

That's not it, you are right there.

Это все не то; ты справедливо говоришь.

There were quite, quite other causes for it!

Совсем, совсем, совсем тут другие причины!..

I haven't talked to anyone for so long, Sonia....

Я давно ни с кем не говорил, Соня...

My head aches dreadfully now."

Голова у меня теперь очень болит.

His eyes shone with feverish brilliance.

Глаза его горели лихорадочным огнем.

He was almost delirious; an uneasy smile strayed on his lips.

Он почти начинал бредить; беспокойная улыбка бродила на его губах.

His terrible exhaustion could be seen through his excitement.

Сквозь возбужденное состояние духа уже проглядывало страшное бессилие.

Sonia saw how he was suffering.

Соня поняла, как он мучается.

She too was growing dizzy.

У ней тоже голова начинала кружиться.

And he talked so strangely; it seemed somehow comprehensible, but yet...

И странно он так говорил: как будто и понятно что-то, но... "но как же!

"But how, how!

Как же!

Good God!"

О господи!"

And she wrung her hands in despair.

И она ломала руки в отчаянии.

"No, Sonia, that's not it," he began again suddenly, raising his head, as though a new and sudden train of thought had struck and as it were roused him--"that's not it!

- Нет, Соня, это не то! - начал он опять, вдруг поднимая голову, как будто внезапный поворот мыслей поразил и вновь возбудил его, - это не то!

Better... imagine--yes, it's certainly better--imagine that I am vain, envious, malicious, base, vindictive and... well, perhaps with a tendency to insanity. (Let's have it all out at once!

А лучше... предположи (да! этак действительно лучше!), предположи, что я самолюбив, завистлив, зол, мерзок, мстителен, ну... и, пожалуй, еще наклонен к сумасшествию. (Уж пусть все зараз!

They've talked of madness already, I noticed.) I told you just now I could not keep myself at the university.

Про сумасшествие-то говорили и прежде, я заметил!) Я вот тебе сказал давеча, что в университете себя содержать не мог.

But do you know that perhaps I might have done?

А знаешь ли ты, что я, может, и мог?

My mother would have sent me what I needed for the fees and I could have earned enough for clothes, boots and food, no doubt.

Мать прислала бы, чтобы внести, что надо, а на сапоги, платье и хлеб я бы и сам заработал; наверно!

Lessons had turned up at half a rouble.

Уроки выходили; по полтиннику предлагали.

Razumihin works!

Работает же Разумихин!

But I turned sulky and wouldn't. (Yes, sulkiness, that's the right word for it!) I sat in my room like a spider.

Да я озлился и не захотел. Именно озлился (это слово хорошее!). Я тогда, как паук, к себе в угол забился.

You've been in my den, you've seen it....

Ты ведь была в моей конуре, видела...

And do you know, Sonia, that low ceilings and tiny rooms cramp the soul and the mind?

А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят!

Ah, how I hated that garret!

О, как ненавидел я эту конуру!

And yet I wouldn't go out of it!

А все-таки выходить из нее не хотел.

I wouldn't on purpose!

Нарочно не хотел!

I didn't go out for days together, and I wouldn't work, I wouldn't even eat, I just lay there doing nothing.

По суткам не выходил, и работать не хотел, и даже есть не хотел, все лежал.

If Nastasya brought me anything, I ate it, if she didn't, I went all day without; I wouldn't ask, on purpose, from sulkiness!

Принесет Настасья - поем, не принесет - так и день пройдет; нарочно со зла не спрашивал!

At night I had no light, I lay in the dark and I wouldn't earn money for candles.

Ночью огня нет, лежу в темноте, а на свечи не хочу заработать.

I ought to have studied, but I sold my books; and the dust lies an inch thick on the notebooks on my table.

Надо было учиться, я книги распродал; а на столе у меня, на записках да на тетрадях, на палец и теперь пыли лежит.

I preferred lying still and thinking.

Я лучше любил лежать и думать.

And I kept thinking....

И все думал...

And I had dreams all the time, strange dreams of all sorts, no need to describe!

И все такие у меня были сны, странные, разные сны, нечего говорить какие!

Only then I began to fancy that...

Но только тогда начало мне мерещиться, что...

No, that's not it!

Нет, это не так!

Again I am telling you wrong!

Я опять не так рассказываю!

You see I kept asking myself then: why am I so stupid that if others are stupid--and I know they are--yet I won't be wiser?

Видишь, я тогда все себя спрашивал: зачем я так глуп, что если другие глупы и коли я знаю уж наверно, что они глупы, то сам не хочу быть умнее?

Then I saw, Sonia, that if one waits for everyone to get wiser it will take too long....

Потом я узнал, Соня, что если ждать, пока все станут умными, то слишком уж долго будет...

Afterwards I understood that that would never come to pass, that men won't change and that nobody can alter it and that it's not worth wasting effort over it.

Потом я еще узнал, что никогда этого и не будет, что не переменятся люди, и не переделать их никому, и труда не стоит тратить!

Yes, that's so.

Да, это так!

That's the law of their nature, Sonia,... that's so!...

Это их закон... Закон, Соня! Это так!..

And I know now, Sonia, that whoever is strong in mind and spirit will have power over them.

И я теперь знаю, Соня, что кто крепок и силен умом и духом, тот над ними и властелин!

Anyone who is greatly daring is right in their eyes.

Кто много посмеет, тот у них и прав.

He who despises most things will be a lawgiver among them and he who dares most of all will be most in the right!

Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех может посметь, тот и всех правее!

So it has been till now and so it will always be.

Так доселе велось и так всегда будет!

A man must be blind not to see it!"

Только слепой не разглядит!

Though Raskolnikov looked at Sonia as he said this, he no longer cared whether she understood or not.

Раскольников, говоря это, хоть и смотрел на Соню, но уж не заботился более: поймет она или нет.

The fever had complete hold of him; he was in a sort of gloomy ecstasy (he certainly had been too long without talking to anyone). Sonia felt that his gloomy creed had become his faith and code.

Лихорадка вполне охватила его. Он был в каком-то мрачном восторге. (Действительно, он слишком долго ни с кем не говорил!) Соня поняла, что этот мрачный катехизис стал его верой и законом.

"I divined then, Sonia," he went on eagerly, "that power is only vouchsafed to the man who dares to stoop and pick it up.

- Я догадался тогда, Соня, - продолжал он восторженно, - что власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее.

There is only one thing, one thing needful: one has only to dare!

Тут одно только, одно: стоит только посметь!

Then for the first time in my life an idea took shape in my mind which no one had ever thought of before me, no one!

У меня тогда одна мысль выдумалась, в первый раз в жизни, которую никто и никогда еще до меня не выдумывал! Никто!

I saw clear as daylight how strange it is that not a single person living in this mad world has had the daring to go straight for it all and send it flying to the devil!

Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть к черту!

I... I wanted _to have the daring_... and I killed her. I only wanted to have the daring, Sonia! That was the whole cause of it!"

Я... я захотел осмелиться и убил... я только осмелиться захотел, Соня, вот вся причина!

"Oh hush, hush," cried Sonia, clasping her hands.

- О, молчите, молчите! - вскрикнула Соня, всплеснув руками.

"You turned away from God and God has smitten you, has given you over to the devil!"

- От бога вы отошли, и бог вас поразил, дьяволу предал!..

"Then Sonia, when I used to lie there in the dark and all this became clear to me, was it a temptation of the devil, eh?"

- Кстати, Соня, это когда я в темноте-то лежал и мне все представлялось, это ведь дьявол смущал меня? а?

"Hush, don't laugh, blasphemer! You don't understand, you don't understand!

- Молчите! Не смейтесь, богохульник, ничего, ничего-то вы не понимаете!

Oh God!

О господи!

He won't understand!"

Ничего-то, ничего-то он не поймет!

"Hush, Sonia! I am not laughing. I know myself that it was the devil leading me.

- Молчи, Соня, я совсем не смеюсь, я ведь и сам знаю, что меня черт тащил.

Hush, Sonia, hush!" he repeated with gloomy insistence.

Молчи, Соня, молчи! - повторил он мрачно и настойчиво.

"I know it all, I have thought it all over and over and whispered it all over to myself, lying there in the dark....

- Я все знаю. Все это я уже передумал и перешептал себе, когда лежал тогда в темноте...

I've argued it all over with myself, every point of it, and I know it all, all!

Все это я сам с собой переспорил, до последней малейшей черты, и все знаю, все!

And how sick, how sick I was then of going over it all!

И так надоела, так надоела мне тогда вся эта болтовня!

I have kept wanting to forget it and make a new beginning, Sonia, and leave off thinking.

Я все хотел забыть и вновь начать, Соня, и перестать болтать!

And you don't suppose that I went into it headlong like a fool?

И неужели ты думаешь, что я как дурак пошел, очертя голову?

I went into it like a wise man, and that was just my destruction.

Я пошел как умник, и это-то меня и сгубило!

And you mustn't suppose that I didn't know, for instance, that if I began to question myself whether I had the right to gain power--I certainly hadn't the right--or that if I asked myself whether a human being is a louse it proved that it wasn't so for me, though it might be for a man who would go straight to his goal without asking questions....

И неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? -то, стало быть, не имею права власть иметь. Или что если задаю вопрос: вошь ли человек? - то, стало быть, уж не вошь человек для меня, а вошь для того, кому этого и в голову не заходит и кто прямо без вопросов идет...

If I worried myself all those days, wondering whether Napoleon would have done it or not, I felt clearly of course that I wasn't Napoleon.

Уж если я столько дней промучился: пошел ли бы Наполеон или нет? - так ведь уж ясно чувствовал, что я не Наполеон...

I had to endure all the agony of that battle of ideas, Sonia, and I longed to throw it off: I wanted to murder without casuistry, to murder for my own sake, for myself alone!

Всю, всю муку всей этой болтовни я выдержал, Соня, и всю ее с плеч стряхнуть пожелал: я захотел, Соня, убить без казуистики, убить для себя, для себя одного!

I didn't want to lie about it even to myself.

Я лгать не хотел в этом даже себе!

It wasn't to help my mother I did the murder--that's nonsense--I didn't do the murder to gain wealth and power and to become a benefactor of mankind.

Не для того, чтобы матери помочь, я убил - вздор! Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества.

Nonsense!

Вздор!

I simply did it; I did the murder for myself, for myself alone, and whether I became a benefactor to others, or spent my life like a spider catching men in my web and sucking the life out of men, I couldn't have cared at that moment....

Я просто убил; для себя убил, для себя одного: а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и их всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, все равно должно было быть!..

And it was not the money I wanted, Sonia, when I did it. It was not so much the money I wanted, but something else....

И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил; не столько деньги нужны были, как другое...

I know it all now....

Я это все теперь знаю...

Understand me! Perhaps I should never have committed a murder again.

Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил бы убийства.

I wanted to find out something else; it was something else led me on. I wanted to find out then and quickly whether I was a louse like everybody else or a man.

Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек?

Whether I can step over barriers or not, whether I dare stoop to pick up or not, whether I am a trembling creature or whether I have the _right_..."

Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею...

"To kill?

- Убивать?

Have the right to kill?" Sonia clasped her hands.

Убивать-то право имеете? - всплеснула руками Соня.

"Ach, Sonia!" he cried irritably and seemed about to make some retort, but was contemptuously silent.

- Э-эх, Соня! - вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал.

"Don't interrupt me, Sonia.

- Не прерывай меня, Соня!

I want to prove one thing only, that the devil led me on then and he has shown me since that I had not the right to take that path, because I am just such a louse as all the rest.

Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все!

He was mocking me and here I've come to you now!

Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь!

Welcome your guest!

Принимай гостя!

If I were not a louse, should I have come to you?

Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе?

Listen: when I went then to the old woman's I only went to _try_....

Слушай, когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил...

You may be sure of that!"

Так и знай!

"And you murdered her!"

- И убили! Убили!

"But how did I murder her?

- Да ведь как убил-то?

Is that how men do murders?

Разве так убивают?

Do men go to commit a murder as I went then?

Разве так идут убивать, как я тогда шел!

I will tell you some day how I went!

Я тебе когда-нибудь расскажу, как я шел...

Did I murder the old woman?

Разве я старушонку убил?

I murdered myself, not her!

Я себя убил, а не старушонку!

I crushed myself once for all, for ever....

Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!..

But it was the devil that killed that old woman, not I.

А старушонку эту черт убил, а не я...

Enough, enough, Sonia, enough!

Довольно, довольно, Соня, довольно!

Let me be!" he cried in a sudden spasm of agony, "let me be!"

Оставь меня, - вскричал он вдруг в судорожной тоске, - оставь меня!

He leaned his elbows on his knees and squeezed his head in his hands as in a vise.

Он облокотился на колена и, как в клещах, стиснул себе ладонями голову.

"What suffering!" A wail of anguish broke from Sonia.

- Экое страдание! - вырвался мучительный вопль у Сони.

"Well, what am I to do now?" he asked, suddenly raising his head and looking at her with a face hideously distorted by despair.

- Ну, что теперь делать, говори! - спросил он, вдруг подняв голову и с безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на нее.

"What are you to do?" she cried, jumping up, and her eyes that had been full of tears suddenly began to shine.

- Что делать! - воскликнула она, вдруг вскочив с места, и глаза ее, доселе полные слез, вдруг засверкали.

"Stand up!" (She seized him by the shoulder, he got up, looking at her almost bewildered.) "Go at once, this very minute, stand at the cross-roads, bow down, first kiss the earth which you have defiled and then bow down to all the world and say to all men aloud,

- Встань! (Она схватила его за плечо; он приподнялся, смотря на нее почти в изумлении.) Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух:

' I am a murderer!'

"Я убил!"

Then God will send you life again.

Тогда бог опять тебе жизни пошлет.

Will you go, will you go?" she asked him, trembling all over, snatching his two hands, squeezing them tight in hers and gazing at him with eyes full of fire.

Пойдешь? Пойдешь? - спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его за обе руки, крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом.

He was amazed at her sudden ecstasy.

Он изумился и был даже поражен ее внезапным восторгом.

"You mean Siberia, Sonia?

- Это ты про каторгу, что ли, Соня?

I must give myself up?" he asked gloomily.

Донести, что ль, на себя надо? - спросил он мрачно.

"Suffer and expiate your sin by it, that's what you must do."

- Страдание принять и искупить себя им, вот что надо.

"No!

- Нет!

I am not going to them, Sonia!"

Не пойду я к ним, Соня.

"But how will you go on living?

- А жить-то, жить-то как будешь?

What will you live for?" cried Sonia, "how is it possible now?

Жить-то с чем будешь? - восклицала Соня. -Разве это теперь возможно?

Why, how can you talk to your mother? (Oh, what will become of them now?) But what am I saying?

Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то что теперь будет!) Да что я!

You have abandoned your mother and your sister already.

Ведь ты уж бросил мать и сестру.

He has abandoned them already!

Вот ведь уж бросил же, бросил.

Oh, God!" she cried, "why, he knows it all himself.

О господи! - вскрикнула она, - ведь он уже это все знает сам!

How, how can he live by himself!

Ну как же, как же без человека-то прожить!

What will become of you now?"

Что с тобой теперь будет!

"Don't be a child, Sonia," he said softly.

- Не будь ребенком, Соня, - тихо проговорил он.

"What wrong have I done them?

- В чем я виноват перед ними?

Why should I go to them?

Зачем пойду?

What should I say to them?

Что им скажу?

That's only a phantom....

Все это один только призрак...

They destroy men by millions themselves and look on it as a virtue.

Они сами миллионами людей изводят, да еще за добродетель почитают.

They are knaves and scoundrels, Sonia!

Плуты и подлецы они, Соня!..

I am not going to them.

Не пойду.

And what should I say to them--that I murdered her, but did not dare to take the money and hid it under a stone?" he added with a bitter smile.

И что я скажу: что убил, а денег взять не посмел, под камень спрятал? - прибавил он с едкою усмешкой.

"Why, they would laugh at me, and would call me a fool for not getting it.

- Так ведь они же надо мной сами смеяться будут, скажут: дурак, что не взял.

A coward and a fool!

Трус и дурак!

They wouldn't understand and they don't deserve to understand.

Ничего, ничего не поймут они, Соня, и недостойны понять.

Why should I go to them?

Зачем я пойду?

I won't.

Не пойду.

Don't be a child, Sonia...."

Не будь ребенком, Соня...

"It will be too much for you to bear, too much!" she repeated, holding out her hands in despairing supplication.

- Замучаешься, замучаешься, - повторяла она, в отчаянной мольбе простирая к нему руки.

"Perhaps I've been unfair to myself," he observed gloomily, pondering, "perhaps after all I am a man and not a louse and I've been in too great a hurry to condemn myself.

- Я, может, на себя еще наклепал, - мрачно заметил он, как бы в задумчивости, - может, я еще человек, а не вошь и поторопился себя осудить...

I'll make another fight for it."

Я еще поборюсь.

A haughty smile appeared on his lips.

Надменная усмешка выдавливалась на губах его.

"What a burden to bear!

- Этакую-то муку нести!

And your whole life, your whole life!"

Да ведь целую жизнь, целую жизнь!..

"I shall get used to it," he said grimly and thoughtfully.

- Привыкну... - проговорил он угрюмо и вдумчиво.

"Listen," he began a minute later, "stop crying, it's time to talk of the facts: I've come to tell you that the police are after me, on my track...."

- Слушай, - начал он через минуту, - полно плакать, пора о деле: я пришел тебе сказать, что меня теперь ищут, ловят...

"Ach!" Sonia cried in terror.

- Ах, - вскрикнула Соня испуганно.

"Well, why do you cry out?

- Ну что же ты вскрикнула!

You want me to go to Siberia and now you are frightened?

Сама желаешь, чтоб я в каторгу пошел, а теперь испугалась?

But let me tell you: I shall not give myself up.

Только вот что: я им не дамся.

I shall make a struggle for it and they won't do anything to me.

Я еще с ними поборюсь, и ничего не сделают.

They've no real evidence.

Нет у них настоящих улик.

Yesterday I was in great danger and believed I was lost; but to-day things are going better.

Вчера я был в большой опасности и думал, что уж погиб; сегодня же дело поправилось.

All the facts they know can be explained two ways, that's to say I can turn their accusations to my credit, do you understand? And I shall, for I've learnt my lesson.

Все улики их о двух концах, то есть их обвинения я в свою же пользу могу обратить, понимаешь? и обращу; потому я теперь научился...

But they will certainly arrest me.

Но в острог меня посадят наверно.

If it had not been for something that happened, they would have done so to-day for certain; perhaps even now they will arrest me to-day....

Если бы не один случай, то, может, и сегодня бы посадили, наверно даже, может, еще и посадят сегодня...

But that's no matter, Sonia; they'll let me out again... for there isn't any real proof against me, and there won't be, I give you my word for it.

Только это ничего, Соня: посижу, да и выпустят... потому нет у них ни одного настоящего доказательства и не будет, слово даю.

And they can't convict a man on what they have against me.

А с тем, что у них есть, нельзя упечь человека.

Enough....

Ну, довольно...

I only tell you that you may know....

Я только, чтобы ты знала...

I will try to manage somehow to put it to my mother and sister so that they won't be frightened....

С сестрой и матерью я постараюсь как-нибудь так сделать, чтоб их разуверить и не испугать...

My sister's future is secure, however, now, I believe... and my mother's must be too....

Сестра теперь, впрочем, кажется, обеспечена... стало быть, и мать...

Well, that's all.

Ну, вот и все.

Be careful, though.

Будь, впрочем, осторожна.

Will you come and see me in prison when I am there?"

Будешь ко мне в острог ходить, когда я буду сидеть?

"Oh, I will, I will."

- О, буду! Буду!

They sat side by side, both mournful and dejected, as though they had been cast up by the tempest alone on some deserted shore.

Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни.

He looked at Sonia and felt how great was her love for him, and strange to say he felt it suddenly burdensome and painful to be so loved.

Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят.

Yes, it was a strange and awful sensation!

Да, это было странное и ужасное ощущение!

On his way to see Sonia he had felt that all his hopes rested on her; he expected to be rid of at least part of his suffering, and now, when all her heart turned towards him, he suddenly felt that he was immeasurably unhappier than before.

Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг, теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.

"Sonia," he said, "you'd better not come and see me when I am in prison."

- Соня, - сказал он, - уж лучше не ходи ко мне, когда я буду в остроге сидеть.

Sonia did not answer, she was crying.

Соня не ответила, она плакала.

Several minutes passed.

Прошло несколько минут.

"Have you a cross on you?" she asked, as though suddenly thinking of it.

- Есть на тебе крест? - вдруг неожиданно спросила она, точно вдруг вспомнила.

He did not at first understand the question.

Он сначала не понял вопроса.

"No, of course not.

- Нет, ведь нет?

Here, take this one, of cypress wood.

На, возьми вот этот, кипарисный.

I have another, a copper one that belonged to Lizaveta.

У меня другой остался, медный, Лизаветин.

I changed with Lizaveta: she gave me her cross and I gave her my little ikon.

Мы с Лизаветой крестами поменялись, она мне свой крест, а я ей свой образок дала.

I will wear Lizaveta's now and give you this.

Я теперь Лизаветин стану носить, а этот тебе.

Take it... it's mine!

Возьми... ведь мой!

It's mine, you know," she begged him.

Ведь мой! - упрашивала она.

"We will go to suffer together, and together we will bear our cross!"

- Вместе ведь страдать пойдем, вместе и крест понесем!..

"Give it me," said Raskolnikov.

- Дай! - сказал Раскольников.

He did not want to hurt her feelings.

Ему не хотелось ее огорчить.

But immediately he drew back the hand he held out for the cross.

Но он тотчас же отдернул протянутую за крестомруку.

"Not now, Sonia.

- Не теперь, Соня.

Better later," he added to comfort her.

Лучше потом, - прибавил он, чтоб ее успокоить.

"Yes, yes, better," she repeated with conviction, "when you go to meet your suffering, then put it on.

- Да, да, лучше, лучше, - подхватила она с увлечением, - как пойдешь на страдание, тогда и наденешь.

You will come to me, I'll put it on you, we will pray and go together."

Придешь ко мне, я надену на тебя, помолимся и пойдем.

At that moment someone knocked three times at the door.

В это мгновение кто-то три раза стукнул в дверь.

"Sofya Semyonovna, may I come in?" they heard in a very familiar and polite voice.

- Софья Семеновна, можно к вам? - послышался чей-то очень знакомый вежливый голос.

Sonia rushed to the door in a fright.

Соня бросилась к дверям в испуге.

The flaxen head of Mr. Lebeziatnikov appeared at the door.

Белокурая физиономия господина Лебезятникова заглянула в комнату.

CHAPTER V

V

Lebeziatnikov looked perturbed.

Лебезятников имел вид встревоженный.

"I've come to you, Sofya Semyonovna," he began.

- Я к вам, Софья Семеновна.

"Excuse me...

Извините...

I thought I should find you," he said, addressing Raskolnikov suddenly, "that is, I didn't mean anything... of that sort...

Я так и думал, что вас застану, - обратился он вдруг к Раскольникову, - то есть я ничего не думал... в этом роде... но я именно думал...

But I just thought... Katerina Ivanovna has gone out of her mind," he blurted out suddenly, turning from Raskolnikov to Sonia.

Там у нас Катерина Ивановна с ума сошла, -отрезал он вдруг Соне, бросив Раскольникова.

Sonia screamed.

Соня вскрикнула.

"At least it seems so.

- То есть оно, по крайней мере, так кажется.

But... we don't know what to do, you see!

Впрочем... Мы там не знаем, что и делать, вот что-с!

She came back--she seems to have been turned out somewhere, perhaps beaten.... So it seems at least,...

Воротилась она - ее откуда-то, кажется, выгнали, может, и прибили... по крайней мере, так кажется...

She had run to your father's former chief, she didn't find him at home: he was dining at some other general's....

Она бегала к начальнику Семена Захарыча, дома не застала; он обедал у какого-то тоже генерала...

Only fancy, she rushed off there, to the other general's, and, imagine, she was so persistent that she managed to get the chief to see her, had him fetched out from dinner, it seems.

Вообразите, она махнула туда, где обедали... к этому другому генералу, и, вообразите, - таки настояла, вызвала начальника Семена Захарыча, да, кажется, еще из-за стола.

You can imagine what happened.

Можете представить, что там вышло.

She was turned out, of course; but, according to her own story, she abused him and threw something at him.

Ее, разумеется, выгнали; а она рассказывает, что она сама его обругала и чем-то в него пустила.

One may well believe it.... How it is she wasn't taken up, I can't understand!

Это можно даже предположить... как ее не взяли -не понимаю!

Now she is telling everyone, including Amalia Ivanovna; but it's difficult to understand her, she is screaming and flinging herself about....

Теперь она всем рассказывает, и Амалии Ивановне, только трудно понять, кричит и бьется...

Oh yes, she shouts that since everyone has abandoned her, she will take the children and go into the street with a barrel-organ, and the children will sing and dance, and she too, and collect money, and will go every day under the general's window... 'to let everyone see well-born children, whose father was an official, begging in the street.'

Ах да: она говорит и кричит, что так как ее все теперь бросили, то она возьмет детей и пойдет на улицу, шарманку носить, а дети будут петь и плясать, и она тоже, и деньги собирать, и каждый день под окно к генералу ходить... "Пусть, говорит, видят, как благородные дети чиновного отца по улицам нищими ходят!"

She keeps beating the children and they are all crying.

Детей всех бьет, те плачут.

She is teaching Lida to sing

Леню учит петь

'My Village,' the boy to dance, Polenka the same. She is tearing up all the clothes, and making them little caps like actors; she means to carry a tin basin and make it tinkle, instead of music....

"Хуторок", мальчика плясать, Полину Михайловну тоже, рвет все платья; делает им какие-то шапочки, как актерам; сама хочет таз нести, чтобы колотить, вместо музыки...

She won't listen to anything....

Ничего не слушает...

Imagine the state of things!

Вообразите, как же это?

It's beyond anything!"

Это уж просто нельзя!

Lebeziatnikov would have gone on, but Sonia, who had heard him almost breathless, snatched up her cloak and hat, and ran out of the room, putting on her things as she went.

Лебезятников продолжал бы и еще, но Соня, слушавшая его едва переводя дыхание, вдруг схватила мантильку, шляпку и выбежала из комнаты, одеваясь на бегу.

Raskolnikov followed her and Lebeziatnikov came after him.

Раскольников вышел вслед за нею, Лебезятников за ним.

"She has certainly gone mad!" he said to Raskolnikov, as they went out into the street. "I didn't want to frighten Sofya Semyonovna, so I said 'it seemed like it,' but there isn't a doubt of it.

- Непременно помешалась! - говорил он Раскольникову, выходя с ним на улицу, - я только не хотел пугать Софью Семеновну и сказал: "кажется", но и сомнения нет.

They say that in consumption the tubercles sometimes occur in the brain; it's a pity I know nothing of medicine.

Это, говорят, такие бугорки, в чахотке, на мозгу вскакивают; жаль, что я медицины не знаю.

I did try to persuade her, but she wouldn't listen."

Я, впрочем, пробовал ее убедить, но она ничего не слушает.

"Did you talk to her about the tubercles?"

- Вы ей о бугорках говорили?

"Not precisely of the tubercles.

- То есть не совсем о бугорках.

Besides, she wouldn't have understood!

Притом она ничего бы и не поняла.

But what I say is, that if you convince a person logically that he has nothing to cry about, he'll stop crying.

Но я про то говорю: если убедить человека логически, что, в сущности, ему не о чем плакать, то он перестанет плакать.

That's clear.

Это ясно.

Is it your conviction that he won't?"

А ваше убеждение, что не перестанет?

"Life would be too easy if it were so," answered Raskolnikov.

- Слишком легко тогда было бы жить, - ответил Раскольников.

"Excuse me, excuse me; of course it would be rather difficult for Katerina Ivanovna to understand, but do you know that in Paris they have been conducting serious experiments as to the possibility of curing the insane, simply by logical argument?

- Позвольте, позвольте; конечно, Катерине Ивановне довольно трудно понять; но известно ли вам, что в Париже уже происходили серьезные опыты относительно возможности излечивать сумасшедших, действуя одним только логическим убеждением?

One professor there, a scientific man of standing, lately dead, believed in the possibility of such treatment.

Один там профессор, недавно умерший, ученый серьезный, вообразил, что так можно лечить.

His idea was that there's nothing really wrong with the physical organism of the insane, and that insanity is, so to say, a logical mistake, an error of judgment, an incorrect view of things.

Основная идея его, что особенного расстройства в организме у сумасшедших нет, а что сумасшествие есть, так сказать, логическая ошибка, ошибка в суждении, неправильный взгляд на вещи.

He gradually showed the madman his error and, would you believe it, they say he was successful?

Он постепенно опровергал больного и, представьте себе, достигал, говорят, результатов!

But as he made use of douches too, how far success was due to that treatment remains uncertain....

Но так как при этом он употреблял и ду'ши, то результаты этого лечения подвергаются, конечно, сомнению...

So it seems at least."

По крайней мере, так кажется...

Raskolnikov had long ceased to listen.

Раскольников давно уже не слушал.

Reaching the house where he lived, he nodded to Lebeziatnikov and went in at the gate.

Поравнявшись с своим домом, он кивнул головой Лебезятникову и повернул в подворотню.

Lebeziatnikov woke up with a start, looked about him and hurried on.

Лебезятников очнулся, огляделся и побежал далее.

Raskolnikov went into his little room and stood still in the middle of it.

Раскольников вошел в свою каморку и стал посреди ее.

Why had he come back here?

"Для чего он воротился сюда?"

He looked at the yellow and tattered paper, at the dust, at his sofa....

Он оглядел эти желтоватые, обшарканные обои, эту пыль, свою кушетку...

From the yard came a loud continuous knocking; someone seemed to be hammering...

Со двора доносился какой-то резкий, беспрерывный стук; что-то где-то как будто вколачивали, гвоздь какой-нибудь...

He went to the window, rose on tiptoe and looked out into the yard for a long time with an air of absorbed attention.

Он подошел к окну, поднялся на цыпочки и долго, с видом чрезвычайного внимания, высматривал во дворе.

But the yard was empty and he could not see who was hammering.

Но двор был пуст, и не было видно стучавших.

In the house on the left he saw some open windows; on the window-sills were pots of sickly-looking geraniums.

Налево, во флигеле, виднелись кой-где отворенные окна; на подоконниках стояли горшочки с жиденькой геранью.

Linen was hung out of the windows...

За окнами было вывешено белье...

He knew it all by heart.

Все это он знал наизусть.

He turned away and sat down on the sofa.

Он отвернулся и сел на диван.

Never, never had he felt himself so fearfully alone!

Никогда, никогда еще не чувствовал он себя так ужасно одиноким!

Yes, he felt once more that he would perhaps come to hate Sonia, now that he had made her more miserable.

Да, он почувствовал еще раз, что, может быть, действительно возненавидит Соню, и именно теперь, когда сделал ее несчастнее.

"Why had he gone to her to beg for her tears?

"Зачем ходил он к ней просить ее слез?

What need had he to poison her life?

Зачем ему так необходимо заедать ее жизнь?

Oh, the meanness of it!"

О, подлость!"

"I will remain alone," he said resolutely, "and she shall not come to the prison!"

- Я останусь один! - проговорил он вдруг решительно, - и не будет она ходить в острог!

Five minutes later he raised his head with a strange smile.

Минут через пять он поднял голову и странно улыбнулся.

That was a strange thought.

Это была странная мысль:

"Perhaps it really would be better in Siberia," he thought suddenly.

"Может, в каторге-то действительно лучше", -подумалось ему вдруг.

He could not have said how long he sat there with vague thoughts surging through his mind.

Он не помнил, сколько он просидел у себя, с толпившимися в голове неопределенными мыслями.

All at once the door opened and Dounia came in.

Вдруг дверь отворилась, и вошла Авдотья Романовна.

At first she stood still and looked at him from the doorway, just as he had done at Sonia; then she came in and sat down in the same place as yesterday, on the chair facing him.

Она сперва остановилась и посмотрела на него с порога, как давеча он на Соню; потом уже прошла и села против него на стул, на вчерашнем своем месте.

He looked silently and almost vacantly at her.

Он молча и как-то без мысли посмотрел на нее.

"Don't be angry, brother; I've only come for one minute," said Dounia.

- Не сердись, брат, я только на одну минуту, -сказала Дуня.

Her face looked thoughtful but not stern.

Выражение лица ее было задумчивое, но не суровое.

Her eyes were bright and soft.

Взгляд был ясный и тихий.

He saw that she too had come to him with love.

Он видел, что и эта с любовью пришла к нему.

"Brother, now I know all, _all_.

- Брат, я теперь знаю все, все.

Dmitri Prokofitch has explained and told me everything.

Мне Дмитрий Прокофьич все объяснил и рассказал.

They are worrying and persecuting you through a stupid and contemptible suspicion....

Тебя преследуют и мучают по глупому и гнусному подозрению...

Dmitri Prokofitch told me that there is no danger, and that you are wrong in looking upon it with such horror.

Дмитрий Прокофьич сказал мне, что никакой нет опасности и что напрасно ты с таким ужасом это принимаешь.

I don't think so, and I fully understand how indignant you must be, and that that indignation may have a permanent effect on you.

Я не так думаю и вполне понимаю, как возмущено в тебе все и что это негодование может оставить следы навеки.

That's what I am afraid of.

Этого я боюсь.

As for your cutting yourself off from us, I don't judge you, I don't venture to judge you, and forgive me for having blamed you for it.

За то, что ты нас бросил, я тебя не сужу и не смею судить, и прости меня, что я попрекнула тебя прежде.

I feel that I too, if I had so great a trouble, should keep away from everyone.

Я сама на себе чувствую, что если б у меня было такое великое горе, то я бы тоже ушла от всех.

I shall tell mother nothing _of thi s_, but I shall talk about you continually and shall tell her from you that you will come very soon.

Матери я про это ничего не расскажу, но буду говорить о тебе беспрерывно и скажу от твоего имени, что ты придешь очень скоро.

Don't worry about her; _I_ will set her mind at rest; but don't you try her too much--come once at least; remember that she is your mother.

Не мучайся о ней; я ее успокою; но и ты ее не замучай, - приди хоть раз; вспомни, что она мать!

And now I have come simply to say" (Dounia began to get up) "that if you should need me or should need... all my life or anything... call me, and I'll come.

А теперь я пришла только сказать (Дуня стала подыматься с места), что если, на случай, я тебе в чем понадоблюсь или понадобится тебе... вся моя жизнь, или что... то кликни меня, я приду.

Good-bye!"

Прощай!

She turned abruptly and went towards the door.

Она круто повернула и пошла к двери.

"Dounia!" Raskolnikov stopped her and went towards her. "That Razumihin, Dmitri Prokofitch, is a very good fellow."

- Дуня! - остановил ее Раскольников, встал и подошел к ней, - этот Разумихин, Дмитрий Прокофьич, очень хороший человек.

Dounia flushed slightly.

Дуня чуть-чуть покраснела.

"Well?" she asked, waiting a moment.

- Ну, - спросила она, подождав с минуту.

"He is competent, hardworking, honest and capable of real love....

- Он человек деловой, трудолюбивый, честный и способный сильно любить...

Good-bye, Dounia."

Прощай, Дуня.

Dounia flushed crimson, then suddenly she took alarm.

Дуня вся вспыхнула, потом вдруг встревожилась:

"But what does it mean, brother? Are we really parting for ever that you... give me such a parting message?"

- Да что это, брат, разве мы в самом деле навеки расстаемся, что ты мне... такие завещания делаешь?

"Never mind.... Good-bye."

- Все равно... прощай...

He turned away, and walked to the window.

Он отворотился и пошел от нее к окну.

She stood a moment, looked at him uneasily, and went out troubled.

Она постояла посмотрела на него беспокойно и вышла в тревоге.

No, he was not cold to her.

Нет, он не был холоден к ней.

There was an instant (the very last one) when he had longed to take her in his arms and _say good-bye_ to her, and even _to tell_ her, but he had not dared even to touch her hand.

Было одно мгновение (самое последнее), когда ему ужасно захотелось крепко обнять ее и проститься с ней, и даже сказать, но он даже руки ей не решился подать:

"Afterwards she may shudder when she remembers that I embraced her, and will feel that I stole her kiss."

"Потом еще, пожалуй, содрогнется, когда вспомнит, что я теперь ее обнимал, скажет, что я украл ее поцелуй!"

"And would _she_ stand that test?" he went on a few minutes later to himself.

"А выдержит эта или не выдержит? - прибавил он через несколько минут про себя.

"No, she wouldn't; girls like that can't stand things!

- Нет, не выдержит; этаким не выдержать!

They never do."

Этакие никогда не выдерживают..."

And he thought of Sonia.

И он подумал о Соне.

There was a breath of fresh air from the window.

Из окна повеяло свежестью.

The daylight was fading.

На дворе уже не так ярко светил свет.

He took up his cap and went out.

Он вдруг взял фуражку и вышел.

He could not, of course, and would not consider how ill he was.

Он, конечно, не мог, да и не хотел заботиться о своем болезненном состоянии.

But all this continual anxiety and agony of mind could not but affect him.

Но вся эта беспрерывная тревога и весь этот ужас душевный не могли пройти без последствий.

And if he were not lying in high fever it was perhaps just because this continual inner strain helped to keep him on his legs and in possession of his faculties. But this artificial excitement could not last long.

И если он не лежал еще в настоящей горячке, то, может быть, именно потому, что эта внутренняя, беспрерывная тревога еще поддерживала его на ногах и в сознании, но как-то искусственно, до времени.

He wandered aimlessly.

Он бродил без цели.

The sun was setting.

Солнце заходило.

A special form of misery had begun to oppress him of late.

Какая-то особенная тоска начала сказываться ему в последнее время.

There was nothing poignant, nothing acute about it; but there was a feeling of permanence, of eternity about it; it brought a foretaste of hopeless years of this cold leaden misery, a foretaste of an eternity "on a square yard of space."

В ней не было чего-нибудь особенно едкого, жгучего; но от нее веяло чем-то постоянным, вечным, предчувствовались безысходные годы этой холодной, мертвящей тоски, предчувствовалась какая-то вечность на "аршине пространства".

Towards evening this sensation usually began to weigh on him more heavily.

В вечерний час это ощущение обыкновенно еще сильней начинало его мучить.

"With this idiotic, purely physical weakness, depending on the sunset or something, one can't help doing something stupid!

- Вот с этакими-то глупейшими, чисто физическими немощами, зависящими от какого-нибудь заката солнца, и удержись сделать глупость!

You'll go to Dounia, as well as to Sonia," he muttered bitterly.

Не то что к Соне, а к Дуне пойдешь! -пробормотал он ненавистно.

He heard his name called.

Его окликнули.

He looked round. Lebeziatnikov rushed up to him.

Он оглянулся; к нему бросился Лебезятников.

"Only fancy, I've been to your room looking for you.

- Вообразите, я был у вас, ищу вас.

Only fancy, she's carried out her plan, and taken away the children.

Вообразите, она исполнила свое намерение и детей увела!

Sofya Semyonovna and I have had a job to find them.

Мы с Софьей Семеновной насилу их отыскали.

She is rapping on a frying-pan and making the children dance.

Сама бьет в сковороду, детей заставляет петь и плясать.

The children are crying.

Дети плачут.

They keep stopping at the cross-roads and in front of shops; there's a crowd of fools running after them.

Останавливаются на перекрестках и у лавочек. За ними глупый народ бежит.

Come along!"

Пойдемте.

"And Sonia?" Raskolnikov asked anxiously, hurrying after Lebeziatnikov.

- А Соня?.. - тревожно спросил Раскольников, поспешая за Лебезятниковым.

"Simply frantic.

- Просто в исступлении.

That is, it's not Sofya Semyonovna's frantic, but Katerina Ivanovna, though Sofya Semyonova's frantic too.

То есть не Софья Семеновна в исступлении, а Катерина Ивановна; а впрочем, и Софья Семеновна в исступлении.

But Katerina Ivanovna is absolutely frantic.

А Катерина Ивановна совсем в исступлении.

I tell you she is quite mad.

Говорю вам, окончательно помешалась.

They'll be taken to the police.

Их в полицию возьмут.

You can fancy what an effect that will have....

Можете представить, как это подействует...

They are on the canal bank, near the bridge now, not far from Sofya Semyonovna's, quite close."

Они теперь на канаве у -ского моста, очень недалеко от Софьи Семеновны. Близко.

On the canal bank near the bridge and not two houses away from the one where Sonia lodged, there was a crowd of people, consisting principally of gutter children.

На канаве, не очень далеко от моста и не доходя двух домов от дома, где жила Соня, столпилась куча народу. Особенно сбегались мальчишки и девчонки.

The hoarse broken voice of Katerina Ivanovna could be heard from the bridge, and it certainly was a strange spectacle likely to attract a street crowd.

Хриплый, надорванный голос Катерины Ивановны слышался еще от моста. И действительно, это было странное зрелище, способное заинтересовать уличную публику.

Katerina Ivanovna in her old dress with the green shawl, wearing a torn straw hat, crushed in a hideous way on one side, was really frantic.

Катерина Ивановна в своем стареньком платье, в драдедамовой шали и в изломанной соломенной шляпке, сбившейся безобразным комком на сторону, была действительно в настоящем исступлении.

She was exhausted and breathless.

Она устала и задыхалась.

Her wasted consumptive face looked more suffering than ever, and indeed out of doors in the sunshine a consumptive always looks worse than at home. But her excitement did not flag, and every moment her irritation grew more intense.

Измучившееся чахоточное лицо ее смотрело страдальнее, чем когда-нибудь (к тому же на улице, на солнце, чахоточный всегда кажется больнее и обезображеннее, чем дома); но возбужденное состояние ее не прекращалось, и она с каждою минутой становилась еще раздраженнее.

She rushed at the children, shouted at them, coaxed them, told them before the crowd how to dance and what to sing, began explaining to them why it was necessary, and driven to desperation by their not understanding, beat them....

Она бросалась к детям, кричала на них, уговаривала, учила их тут же при народе, как плясать и петь, начинала им растолковывать, для чего это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости, била их...

Then she would make a rush at the crowd; if she noticed any decently dressed person stopping to look, she immediately appealed to him to see what these children "from a genteel, one may say aristocratic, house" had been brought to.

Потом, не докончив, бросалась к публике; если замечала чуть-чуть хорошо одетого человека, остановившегося поглядеть, то тотчас пускалась объяснять ему, что вот, дескать, до чего доведены дети "из благородного, можно даже сказать, аристократического дома".

If she heard laughter or jeering in the crowd, she would rush at once at the scoffers and begin squabbling with them.

Если слышала в толпе смех или какое-нибудь задирательное словцо, то тотчас же набрасывалась на дерзких и начинала с ними браниться.

Some people laughed, others shook their heads, but everyone felt curious at the sight of the madwoman with the frightened children.

Иные, действительно, смеялись, другие качали головами; всем вообще было любопытно поглядеть на помешанную с перепуганными детьми.

The frying-pan of which Lebeziatnikov had spoken was not there, at least Raskolnikov did not see it. But instead of rapping on the pan, Katerina Ivanovna began clapping her wasted hands, when she made Lida and Kolya dance and Polenka sing. She too joined in the singing, but broke down at the second note with a fearful cough, which made her curse in despair and even shed tears.

Сковороды, про которую говорил Лебезятников, не было; по крайней мере, Раскольников не видал; но вместо стука в сковороду Катерина Ивановна начинала хлопать в такт своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но каждый раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова приходила в отчаяние, проклинала свой кашель и даже плакала.

What made her most furious was the weeping and terror of Kolya and Lida.

Пуще всего выводили ее из себя плач и страх Коли и Лени.

Some effort had been made to dress the children up as street singers are dressed.

Действительно, была попытка нарядить детей в костюм, как наряжаются уличные певцы и певицы.

The boy had on a turban made of something red and white to look like a Turk.

На мальчике была надета из чего-то красного с белым чалма, чтобы он изображал собою турку.

There had been no costume for Lida; she simply had a red knitted cap, or rather a night cap that had belonged to Marmeladov, decorated with a broken piece of white ostrich feather, which had been Katerina Ivanovna's grandmother's and had been preserved as a family possession.

На Леню костюмов недостало; была только надета на голову красная, вязанная из гаруса шапочка (или, лучше сказать, колпак) покойного Семена Захарыча, а в шапку воткнут обломок белого страусового пера, принадлежавшего еще бабушке Катерины Ивановны и сохранявшегося доселе в сундуке, в виде фамильной редкости.

Polenka was in her everyday dress; she looked in timid perplexity at her mother, and kept at her side, hiding her tears. She dimly realised her mother's condition, and looked uneasily about her.

Полечка была в своем обыкновенном платьице. Она смотрела на мать робко и потерявшись, не отходила от нее, скрадывала свои слезы, догадывалась о помешательстве матери и беспокойно осматривалась кругом.

She was terribly frightened of the street and the crowd.

Улица и толпа ужасно напугали ее.

Sonia followed Katerina Ivanovna, weeping and beseeching her to return home, but Katerina Ivanovna was not to be persuaded.

Соня неотступно ходила за Катериной Ивановной, плача и умоляя ее поминутно воротиться домой. Но Катерина Ивановна была неумолима.

"Leave off, Sonia, leave off," she shouted, speaking fast, panting and coughing.

- Перестань, Соня, перестань! - кричала она скороговоркой, спеша, задыхаясь и кашляя.

"You don't know what you ask; you are like a child!

- Сама не знаешь, чего просишь, точно дитя!

I've told you before that I am not coming back to that drunken German.

Я уже сказала тебе, что не ворочусь назад к этой пьяной немке.

Let everyone, let all Petersburg see the children begging in the streets, though their father was an honourable man who served all his life in truth and fidelity, and one may say died in the service." (Katerina Ivanovna had by now invented this fantastic story and thoroughly believed it.) "Let that wretch of a general see it!

Пусть видят все, весь Петербург, как милостыни просят дети благородного отца, который всю жизнь служил верою и правдой и, можно сказать, умер на службе. (Катерина Ивановна уже успела создать себе эту фантазию и поверить ей слепо.) Пускай, пускай этот негодный генералишка видит.

And you are silly, Sonia: what have we to eat? Tell me that.

Да и глупа ты, Соня: что теперь есть-то, скажи?

We have worried you enough, I won't go on so!

Довольно мы тебя истерзали, не хочу больше!

Ah, Rodion Romanovitch, is that you?" she cried, seeing Raskolnikov and rushing up to him. "Explain to this silly girl, please, that nothing better could be done!

Ах, Родион Романыч, это вы! - вскрикнула она, увидав Раскольникова и бросаясь к нему, -растолкуйте вы, пожалуйста, этой дурочке, что ничего умней нельзя сделать!

Even organ-grinders earn their living, and everyone will see at once that we are different, that we are an honourable and bereaved family reduced to beggary. And that general will lose his post, you'll see!

Даже шарманщики добывают, а нас тотчас все отличат, узнают, что мы бедное благородное семейство сирот, доведенных до нищеты, а уж этот генералишка место потеряет, увидите!

We shall perform under his windows every day, and if the Tsar drives by, I'll fall on my knees, put the children before me, show them to him, and say

Мы каждый день под окна к нему будем ходить, а проедет государь, я стану на колени, этих всех выставлю вперед и покажу на них:

' Defend us father.'

"Защити, отец!"

He is the father of the fatherless, he is merciful, he'll protect us, you'll see, and that wretch of a general....

Он отец всех сирот, он милосерд, защитит, увидите, а генералишку этого...

Lida, _tenez vous droite_!

Леня! tenez-vous droite!

Kolya, you'll dance again.

Ты, Коля, сейчас будешь опять танцевать.

Why are you whimpering?

Чего ты хнычешь?

Whimpering again!

Опять хнычет!

What are you afraid of, stupid?

Ну чего, чего ты боишься, дурачок!

Goodness, what am I to do with them, Rodion Romanovitch?

Господи! что мне с ним делать, Родион Романыч!

If you only knew how stupid they are!

Если б вы знали, какие они бестолковые!

What's one to do with such children?"

Ну что с этакими сделаешь!..

And she, almost crying herself--which did not stop her uninterrupted, rapid flow of talk--pointed to the crying children.

И она, сама чуть не плача (что не мешало ее непрерывной и неумолчной скороговорке), показывала ему на хнычущих детей.

Raskolnikov tried to persuade her to go home, and even said, hoping to work on her vanity, that it was unseemly for her to be wandering about the streets like an organ-grinder, as she was intending to become the principal of a boarding-school.

Раскольников попробовал было убедить ее воротиться и даже сказал, думая подействовать на самолюбие, что ей неприлично ходить по улицам, как шарманщики ходят, потому что она готовит себя в директрисы благородного пансиона девиц...

"A boarding-school, ha-ha-ha!

- Пансиона, ха-ха-ха!

A castle in the air," cried Katerina Ivanovna, her laugh ending in a cough. "No, Rodion Romanovitch, that dream is over!

Славны бубны за горами! - вскричала Катерина Ивановна, тотчас после смеху закатившись кашлем, - нет, Родион Романыч, прошла мечта!

All have forsaken us!...

Все нас бросили!..

And that general....

А этот генералишка...

You know, Rodion Romanovitch, I threw an inkpot at him--it happened to be standing in the waiting-room by the paper where you sign your name. I wrote my name, threw it at him and ran away.

Знаете, Родион Романыч, я в него чернильницей пустила, - тут, в лакейской, кстати на столе стояла, подле листа, на котором расписывались, и я расписалась, пустила, да и убежала.

Oh, the scoundrels, the scoundrels!

О, подлые, подлые.

But enough of them, now I'll provide for the children myself, I won't bow down to anybody!

Да наплевать; теперь я этих сама кормить буду, никому не поклонюсь!

She has had to bear enough for us!" she pointed to Sonia. "Polenka, how much have you got?

Довольно мы ее мучили! (Она указала на Соню.) Полечка, сколько собрали, покажи?

Show me!

Как?

What, only two farthings!

Всего только две копейки?

Oh, the mean wretches!

О, гнусные!

They give us nothing, only run after us, putting their tongues out.

Ничего не дают, только бегают за нами, высунув язык!

There, what is that blockhead laughing at?" (She pointed to a man in the crowd.)

Ну чего этот болван смеется? (указала она на одного из толпы).

"It's all because Kolya here is so stupid; I have such a bother with him.

Это все потому, что этот Колька такой непонятливый, с ним возня!

What do you want, Polenka?

Чего тебе, Полечка?

Tell me in French, _parlez-moi francais .

Говори со мной по-французски, parlez-moi francais.

Why, I've taught you, you know some phrases.

Ведь я же тебя учила, ведь ты знаешь несколько фраз!..

Else how are you to show that you are of good family, well brought-up children, and not at all like other organ-grinders?

Иначе как же отличить, что вы благородного семейства, воспитанные дети и вовсе не так, как все шарманщики; не

We aren't going to have a Punch and Judy show in the street, but to sing a genteel song....

"Петрушку" же мы какого-нибудь представляем на улицах, а споем благородный романс...

Ah, yes,... What are we to sing?

Ах да! что же нам петь-то?

You keep putting me out, but we... you see, we are standing here, Rodion Romanovitch, to find something to sing and get money, something Kolya can dance to.... For, as you can fancy, our performance is all impromptu.... We must talk it over and rehearse it all thoroughly, and then we shall go to Nevsky, where there are far more people of good society, and we shall be noticed at once. Lida knows

Перебиваете вы все меня, а мы... видите ли, мы здесь остановились, Родион Романыч, чтобы выбрать, что петь, - такое, чтоб и Коле можно было протанцевать... потому все это у нас, можете представить, без приготовления; надо сговориться, так чтобы все совершенно прорепетировать, а потом мы отправимся на Невский, где гораздо больше людей высшего общества и нас тотчас заметят: Леня знает

'My Village' only, nothing but

"Хуторок"... Только все

'My Village,' and everyone sings that.

"Хуторок" да "Хуторок", и все-то его поют!

We must sing something far more genteel....

Мы должны спеть что-нибудь гораздо более благородное...

Well, have you thought of anything, Polenka? If only you'd help your mother!

Ну, что ты придумала, Поля, хоть бы ты матери помогла!

My memory's quite gone, or I should have thought of something.

Памяти, памяти у меня нет, я бы вспомнила!

We really can't sing

Не

'An Hussar.'

"Гусара же на саблю опираясь" петь, в самом деле!

Ah, let us sing in French,

Ах, споемте по-французски

' Cinq sous,' I have taught it you, I have taught it you.

"Cinq sous! Я ведь вас учила же, учила же.

And as it is in French, people will see at once that you are children of good family, and that will be much more touching....

И главное, так как это по-французски, то увидят тотчас, что вы дворянские дети, и это будет гораздо трогательнее...

You might sing

Можно бы даже:

'Marlborough s'en va-t-en guerre,' for that's quite a child's song and is sung as a lullaby in all the aristocratic houses.

"Malborough s'en vat-en guerre", так как это совершенно детская песенка и употребляется во всех аристократических домах, когда убаюкивают детей.

"_Marlborough s'en va-t-en guerre Ne sait quand reviendra_..." she began singing.

Malborough s'en va-t-en guerre, Ne sait quand reviendra... - начала было она петь...

"But no, better sing

- Но нет, лучше уж

'Cinq sous.'

"Cinq sous"!

Now, Kolya, your hands on your hips, make haste, and you, Lida, keep turning the other way, and Polenka and I will sing and clap our hands!

Ну, Коля, ручки в боки, поскорей, а ты, Леня, тоже вертись в противоположную сторону, а мы с Полечкой будем подпевать и подхлопывать!

"_Cinq sous, cinq sous Pour monter notre menage_."

Cinq sous, cinq sous, Pour monter notre menage...

(Cough-cough-cough!) "Set your dress straight, Polenka, it's slipped down on your shoulders," she observed, panting from coughing.

Кхи-кхи-кхи! (И она закатилась от кашля.) Поправь платьице, Полечка, плечики спустились, - заметила она сквозь кашель, отдыхиваясь.

"Now it's particularly necessary to behave nicely and genteelly, that all may see that you are well-born children.

- Теперь вам особенно нужно держать себя прилично и на тонкой ноге, чтобы все видели, что вы дворянские дети.

I said at the time that the bodice should be cut longer, and made of two widths.

Я говорила тогда, что лифчик надо длиннее кроить и притом в два полотнища.

It was your fault, Sonia, with your advice to make it shorter, and now you see the child is quite deformed by it....

Это ты тогда, Соня, с своими советами: "Короче да короче", вот и вышло, что совсем ребенка обезобразили...

Why, you're all crying again!

Ну, опять все вы плачете!

What's the matter, stupids?

Да чего вы, глупые!

Come, Kolya, begin. Make haste, make haste! Oh, what an unbearable child!

Ну, Коля, начинай поскорей, поскорей, поскорей, - ох, какой это несносный ребенок!..

"Cinq sous, cinq sous.

Cinq sous, cinq sous...

"A policeman again!

Опять солдат!

What do you want?"

Ну чего тебе надобно?

A policeman was indeed forcing his way through the crowd.

Действительно, сквозь толпу протеснятся городовой.

But at that moment a gentleman in civilian uniform and an overcoat--a solid-looking official of about fifty with a decoration on his neck (which delighted Katerina Ivanovna and had its effect on the policeman)--approached and without a word handed her a green three-rouble note.

Но в то же время один господин в вицмундире и в шинели, солидный чиновник лет пятидесяти, с орденом на шее (последнее было очень приятно Катерине Ивановне и повлияло на городового), приблизился и молча подал Катерине Ивановне трехрублевую зелененькую кредитку.

His face wore a look of genuine sympathy.

В лице его выражалось искреннее сострадание.

Katerina Ivanovna took it and gave him a polite, even ceremonious, bow.

Катерина Ивановна приняла и вежливо, даже церемонно, ему поклонилась.

"I thank you, honoured sir," she began loftily. "The causes that have induced us (take the money, Polenka: you see there are generous and honourable people who are ready to help a poor gentlewoman in distress).

- Благодарю вас, милостивый государь, - начала она свысока, - причины, побудившие нас... возьми деньги, Полечка. Видишь, есть же благородные и великодушные люди, тотчас готовые помочь бедной дворянке в несчастии.

You see, honoured sir, these orphans of good family--I might even say of aristocratic connections--and that wretch of a general sat eating grouse... and stamped at my disturbing him.

Вы видите, милостивый государь, благородных сирот, можно даже сказать, с самыми аристократическими связями... А этот генералишка сидел и рябчиков ел... ногами затопал, что я его обеспокоила...

'Your excellency,' I said, 'protect the orphans, for you knew my late husband, Semyon Zaharovitch, and on the very day of his death the basest of scoundrels slandered his only daughter.'...

"Ваше превосходительство, говорю, защитите сирот, очень зная, говорю, покойного Семена Захарыча, и так как его родную дочь подлейший из подлецов в день его смерти оклеветал..."

That policeman again!

Опять этот солдат!

Protect me," she cried to the official. "Why is that policeman edging up to me?

Защитите! - закричала она чиновнику, - чего этот солдат ко мне лезет?

We have only just run away from one of them. What do you want, fool?"

Мы уж убежали от одного сюда из Мещанской... ну тебе-то какое дело, дурак!

"It's forbidden in the streets.

- Потому по улицам запрещено-с.

You mustn't make a disturbance."

Не извольте безобразничать.

"It's you're making a disturbance.

- Сам ты безобразник!

It's just the same as if I were grinding an organ. What business is it of yours?"

Я все равно как с шарманкой хожу, тебе какое дело?

"You have to get a licence for an organ, and you haven't got one, and in that way you collect a crowd.

- Насчет шарманки надо дозволение иметь, а вы сами собой-с и таким манером народ сбиваете.

Where do you lodge?"

Где изволите квартировать?

"What, a license?" wailed Katerina Ivanovna.

- Как дозволение! - завопила Катерина Ивановна.

"I buried my husband to-day. What need of a license?"

- Я сегодня мужа схоронила, какое тут дозволение!

"Calm yourself, madam, calm yourself," began the official. "Come along; I will escort you....

- Сударыня, сударыня, успокойтесь, - начал было чиновник, - пойдемте, я вас доведу...

This is no place for you in the crowd. You are ill."

Здесь в толпе неприлично... вы нездоровы...

"Honoured sir, honoured sir, you don't know," screamed Katerina Ivanovna. "We are going to the Nevsky.... Sonia, Sonia!

- Милостивый государь, милостивый государь, вы ничего не знаете! - кричала Катерина Ивановна, - мы на Невский пойдем, - Соня, Соня!

Where is she?

Да где ж она?

She is crying too!

Тоже плачет!

What's the matter with you all?

Да что с вами со всеми!..

Kolya, Lida, where are you going?" she cried suddenly in alarm. "Oh, silly children!

Коля, Леня, куда вы? - вскрикнула она вдруг в испуге, - о глупые дети!

Kolya, Lida, where are they off to?..."

Коля, Леня, да куда ж они!..

Kolya and Lida, scared out of their wits by the crowd, and their mother's mad pranks, suddenly seized each other by the hand, and ran off at the sight of the policeman who wanted to take them away somewhere.

Случилось так, что Коля и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой и выходками помешанной матери, увидев, наконец, солдата, который хотел их взять и куда-то вести, вдруг, как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки и бросились бежать.

Weeping and wailing, poor Katerina Ivanovna ran after them.

С воплем и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять их.

She was a piteous and unseemly spectacle, as she ran, weeping and panting for breath.

Безобразно и жалко было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся.

Sonia and Polenka rushed after them.

Соня и Полечка бросились вслед за нею.

"Bring them back, bring them back, Sonia!

- Вороти, вороти их, Соня!

Oh stupid, ungrateful children!...

О глупые, неблагодарные дети!..

Polenka! catch them....

Поля! лови их...

It's for your sakes I..."

Для вас же я...

She stumbled as she ran and fell down.

Она споткнулась на всем бегу и упала.

"She's cut herself, she's bleeding!

- Разбилась в кровь!

Oh, dear!" cried Sonia, bending over her.

О господи! - вскрикнула Соня, наклоняясь над ней.

All ran up and crowded around.

Все сбежались, все затеснились кругом.

Raskolnikov and Lebeziatnikov were the first at her side, the official too hastened up, and behind him the policeman who muttered,

Раскольников и Лебезятников подбежали из первых; чиновник тоже поспешил, а за ним и городовой, проворчав:

"Bother!" with a gesture of impatience, feeling that the job was going to be a troublesome one.

"Эх-ма!" и махнув рукой, предчувствуя, что дело обернется хлопотливо.

"Pass on! Pass on!" he said to the crowd that pressed forward.

- Пошел! пошел! - разгонял он теснившихся кругом людей.

"She's dying," someone shouted.

- Помирает! - закричал кто-то.

"She's gone out of her mind," said another.

- С ума сошла! - проговорил другой.

"Lord have mercy upon us," said a woman, crossing herself.

- Господи, сохрани! - проговорила одна женщина, крестясь.

"Have they caught the little girl and the boy?

- Девчонку-то с парнишкой зловили ли?

They're being brought back, the elder one's got them....

Вона-ка, ведут, старшенькая перехватила...

Ah, the naughty imps!"

Вишь, сбалмошные!

When they examined Katerina Ivanovna carefully, they saw that she had not cut herself against a stone, as Sonia thought, but that the blood that stained the pavement red was from her chest.

Но когда разглядели хорошенько Катерину Ивановну, то увидали, что она вовсе не разбилась о камень, как подумала Соня, а что кровь, обагрившая мостовую, хлынула из ее груди горлом.

"I've seen that before," muttered the official to Raskolnikov and Lebeziatnikov; "that's consumption; the blood flows and chokes the patient.

- Это я знаю, видал, - бормотал чиновник Раскольникову и Лебезятникову, - это чахотка-с; хлынет этак кровь и задавит.

I saw the same thing with a relative of my own not long ago... nearly a pint of blood, all in a minute....

С одною моею родственницей, еще недавно свидетелем был, и этак стакана полтора... вдруг-с...

What's to be done though? She is dying."

Что же, однако ж, делать, сейчас помрет?

"This way, this way, to my room!" Sonia implored. "I live here!...

- Сюда, сюда, ко мне! - умоляла Соня, - вот здесь я живу!..

See, that house, the second from here....

Вот этот дом, второй отсюда...

Come to me, make haste," she turned from one to the other.

Ко мне, поскорее, поскорее!.. - металась она ко всем.

"Send for the doctor!

- За доктором пошлите...

Oh, dear!"

О господи!

Thanks to the official's efforts, this plan was adopted, the policeman even helping to carry Katerina Ivanovna.

Стараниями чиновника дело это уладилось, даже городовой помогал переносить Катерину Ивановну.

She was carried to Sonia's room, almost unconscious, and laid on the bed.

Внесли ее к Соне почти замертво и положили на постель.

The blood was still flowing, but she seemed to be coming to herself.

Кровотечение еще продолжалось, но она как бы начинала приходить в себя.

Raskolnikov, Lebeziatnikov, and the official accompanied Sonia into the room and were followed by the policeman, who first drove back the crowd which followed to the very door.

В комнату вошли разом, кроме Сони, Раскольников и Лебезятников, чиновник и городовой, разогнавший предварительно толпу, из которой некоторые провожали до самых дверей.

Polenka came in holding Kolya and Lida, who were trembling and weeping.

Полечка ввела, держа за руки, Колю и Леню, дрожавших и плакавших.

Several persons came in too from the Kapernaumovs' room; the landlord, a lame one-eyed man of strange appearance with whiskers and hair that stood up like a brush, his wife, a woman with an everlastingly scared expression, and several open-mouthed children with wonder-struck faces.

Сошлись и от Капернаумовых: сам он, хромой и кривой, странного вида человек с щетинистыми, торчком стоящими волосами и бакенбардами; жена его, имевшая какой-то раз навсегда испуганный вид, и несколько их детей, с одеревенелыми от постоянного удивления лицами и с раскрытыми ртами.

Among these, Svidrigailov suddenly made his appearance.

Между всею этою публикой появился вдруг и Свидригайлов.

Raskolnikov looked at him with surprise, not understanding where he had come from and not having noticed him in the crowd.

Раскольников с удивлением посмотрел на него, не понимая, откуда он явился, и не помня его в толпе.

A doctor and priest wore spoken of.

Говорили про доктора и про священника.

The official whispered to Raskolnikov that he thought it was too late now for the doctor, but he ordered him to be sent for.

Чиновник хотя и шепнул Раскольникову, что, кажется, доктор теперь уже лишнее, но распорядился послать.

Kapernaumov ran himself.

Побежал сам Капернаумов.

Meanwhile Katerina Ivanovna had regained her breath. The bleeding ceased for a time.

Между тем Катерина Ивановна отдышалась, на время кровь отошла.

She looked with sick but intent and penetrating eyes at Sonia, who stood pale and trembling, wiping the sweat from her brow with a handkerchief. At last she asked to be raised.

Она смотрела болезненным, но пристальным и проницающим взглядом на бледную и трепещущую Соню, отиравшую ей платком капли пота со лба; наконец, попросила приподнять себя.

They sat her up on the bed, supporting her on both sides.

Ее посадили на постели, придерживая с обеих сторон.

"Where are the children?" she said in a faint voice.

- Дети где? - спросила она слабым голосом.

"You've brought them, Polenka?

- Ты привела их, Поля?

Oh the sillies!

О глупые!..

Why did you run away....

Ну чего вы побежали...

Och!"

Ох!

Once more her parched lips were covered with blood.

Кровь еще покрывала ее иссохшие губы.

She moved her eyes, looking about her.

Она повела кругом глазами, осматриваясь:

"So that's how you live, Sonia!

- Так вот ты как живешь, Соня!

Never once have I been in your room."

Ни разу-то я у тебя не была... привелось...

She looked at her with a face of suffering.

Она с страданием посмотрела на нее:

"We have been your ruin, Sonia.

- Иссосали мы тебя, Соня...

Polenka, Lida, Kolya, come here!

Поля, Леня, Коля, подите сюда...

Well, here they are, Sonia, take them all! I hand them over to you, I've had enough!

Ну, вот они, Соня, все, бери их... с рук на руки... а с меня довольно!..

The ball is over." (Cough!)

Кончен бал! Г'а!..

"Lay me down, let me die in peace."

Опустите меня, дайте хоть помереть спокойно...

They laid her back on the pillow.

Ее опустили опять на подушку.

"What, the priest?

- Что? Священника?..

I don't want him.

Не надо...

You haven't got a rouble to spare.

Где у вас лишний целковый?..

I have no sins.

На мне нет грехов!..

God must forgive me without that.

Бог и без того должен простить...

He knows how I have suffered....

Сам знает, как я страдала!..

And if He won't forgive me, I don't care!"

А не простит, так и не надо!..

She sank more and more into uneasy delirium.

Беспокойный бред охватывал ее более и более.

At times she shuddered, turned her eyes from side to side, recognised everyone for a minute, but at once sank into delirium again.

Порой она вздрагивала, обводила кругом глазами, узнавала всех на минуту; но тотчас же сознание снова сменялось бредом.

Her breathing was hoarse and difficult, there was a sort of rattle in her throat.

Она хрипло и трудно дышала, что-то как будто клокотало в горле.

"I said to him, your excellency," she ejaculated, gasping after each word. "That Amalia Ludwigovna, ah!

- Я говорю ему: "Ваше превосходительство!.."- выкрикивала она, отдыхиваясь после каждого слова, - эта Амалия Людвиговна... ах!

Lida, Kolya, hands on your hips, make haste! _Glissez, glissez! pas de basque!_ Tap with your heels, be a graceful child!

Леня, Коля! ручки в боки, скорей, скорей, глиссе-глиссе, па-де-баск! Стучи ножками... Будь грациозный ребенок.

"_Du hast Diamanten und Perlen_

Du hast Diamanten und Perlen...

"What next?

Как дальше-то?

That's the thing to sing.

Вот бы спеть...

"_Du hast die schonsten Augen Madchen, was willst du mehr?_

Du hast die schonsten Augen, Madchen, was willst du mehr?

"What an idea! _Was willst du mehr?_ What things the fool invents!

Ну да, как не так! was willst du mehr, - выдумает же, болван!..

Ah, yes!

Ах да, вот еще:

"In the heat of midday in the vale of Dagestan.

В полдневный жар, в долине Дагестана...

"Ah, how I loved it!

Ах, как я любила...

I loved that song to distraction, Polenka! Your father, you know, used to sing it when we were engaged....

Я до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь, твой отец... еще женихом певал...

Oh those days!

О, дни!..

Oh that's the thing for us to sing!

Вот бы, вот бы нам спеть!

How does it go? I've forgotten. Remind me! How was it?"

Ну как же, как же... вот я и забыла... да напомните же, как же?

She was violently excited and tried to sit up.

- Она была в чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться.

At last, in a horribly hoarse, broken voice, she began, shrieking and gasping at every word, with a look of growing terror.

Наконец, страшным, хриплым, надрывающимся голосом она начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом слове, с видом какого-то возраставшего испуга:

"In the heat of midday!... in the vale!... of Dagestan!...

В полдневный жар!.. в долине!.. Дагестана!..

With lead in my breast!..."

С свинцом в груди!..

"Your excellency!" she wailed suddenly with a heart-rending scream and a flood of tears, "protect the orphans!

Ваше превосходительство! - вдруг завопила она раздирающим воплем и залившись слезами, -защитите сирот!

You have been their father's guest... one may say aristocratic...."

Зная хлеб-соль покойного Семена Захарыча!.. Можно даже сказать аристократического!..

She started, regaining consciousness, and gazed at all with a sort of terror, but at once recognised Sonia.

Г'а! - вздрогнула она вдруг, опамятовавшись и с каким-то ужасом всех осматривая, но тотчас узнала Соню.

"Sonia, Sonia!" she articulated softly and caressingly, as though surprised to find her there. "Sonia darling, are you here, too?"

- Соня, Соня! - проговорила она кротко и ласково, как бы удивившись, что видит ее перед собой, -Соня, милая, и ты здесь?

They lifted her up again.

Ее опять приподняли.

"Enough!

- Довольно!..

It's over!

Пора!..

Farewell, poor thing!

Прощай, горемыка!..

I am done for!

Уездили клячу!..

I am broken!" she cried with vindictive despair, and her head fell heavily back on the pillow.

Надорвала-а-ась! - крикнула она отчаянно и ненавистно и грохнулась головой о подушку.

She sank into unconsciousness again, but this time it did not last long.

Она вновь забылась, но это последнее забытье продолжалось недолго.

Her pale, yellow, wasted face dropped back, her mouth fell open, her leg moved convulsively, she gave a deep, deep sigh and died.

Бледно-желтое, иссохшее лицо ее закинулось навзничь назад, рот раскрылся, ноги судорожно протянулись. Она глубоко-глубоко вздохнула и умерла.

Sonia fell upon her, flung her arms about her, and remained motionless with her head pressed to the dead woman's wasted bosom.

Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы.

Polenka threw herself at her mother's feet, kissing them and weeping violently.

Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд.

Though Kolya and Lida did not understand what had happened, they had a feeling that it was something terrible; they put their hands on each other's little shoulders, stared straight at one another and both at once opened their mouths and began screaming.

Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать.

They were both still in their fancy dress; one in a turban, the other in the cap with the ostrich feather.

Оба еще были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке с страусовым пером.

And how did "the certificate of merit" come to be on the bed beside Katerina Ivanovna?

И каким образом этот "похвальный лист" очутился вдруг на постели, подле Катерины Ивановны?

It lay there by the pillow; Raskolnikov saw it.

Он лежал тут же, у подушки; Раскольников видел его.

He walked away to the window.

Он отошел к окну.

Lebeziatnikov skipped up to him.

К нему подскочил Лебезятников.

"She is dead," he said.

- Умерла! - сказал Лебезятников.

"Rodion Romanovitch, I must have two words with you," said Svidrigailov, coming up to them.

- Родион Романович, имею вам два нужных словечка передать, - подошел Свидригайлов.

Lebeziatnikov at once made room for him and delicately withdrew.

Лебезятников тотчас же уступил место и деликатно стушевался.

Svidrigailov drew Raskolnikov further away.

Свидригайлов увел удивленного Раскольникова еще подальше в угол.

"I will undertake all the arrangements, the funeral and that.

- Всю эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя.

You know it's a question of money and, as I told you, I have plenty to spare.

Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние.

I will put those two little ones and Polenka into some good orphan asylum, and I will settle fifteen hundred roubles to be paid to each on coming of age, so that Sofya Semyonovna need have no anxiety about them.

Этих двух птенцов и эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна.

And I will pull her out of the mud too, for she is a good girl, isn't she?

Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли?

So tell Avdotya Romanovna that that is how I am spending her ten thousand."

Ну-с, так вы и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот так и употребил.

"What is your motive for such benevolence?" asked Raskolnikov.

- С какими же целями вы так разблаготворились? -спросил Раскольников.

"Ah! you sceptical person!" laughed Svidrigailov.

- Э-эх! Человек недоверчивый! - засмеялся Свидригайлов.

"I told you I had no need of that money.

- Ведь я сказал, что эти деньги у меня лишние.

Won't you admit that it's simply done from humanity?

Ну, а просто, по человечеству, не допускаете, что ль?

She wasn't 'a louse,' you know" (he pointed to the corner where the dead woman lay), "was she, like some old pawnbroker woman?

Ведь не "вошь" же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка процентщица.

Come, you'll agree, is Luzhin to go on living, and doing wicked things or is she to die?

Ну, согласитесь, ну "Лужину ли, в самом деле, жить и делать мерзости, или ей умирать?"

And if I didn't help them, Polenka would go the same way."

И не помоги я, так ведь "Полечка, например, туда же, по той же дороге пойдет..."

He said this with an air of a sort of gay winking slyness, keeping his eyes fixed on Raskolnikov, who turned white and cold, hearing his own phrases, spoken to Sonia.

Он проговорил это в видом какого-то подмигивающего, веселого плутовства, не спуская глаз с Раскольникова. Раскольников побледнел и похолодел, слыша свои собственные выражения, сказанные Соне.

He quickly stepped back and looked wildly at Svidrigailov.

Он быстро отшатнулся и дико посмотрел на Свидригайлова.

"How do you know?" he whispered, hardly able to breathe.

- По-почему... вы знаете? - прошептал он, едва переводя дыхание.

"Why, I lodge here at Madame Resslich's, the other side of the wall.

- Да ведь я здесь, через стенку, у мадам Ресслих стою.

Here is Kapemaumov, and there lives Madame Resslich, an old and devoted friend of mine.

Здесь Капернаумов, а там мадам Ресслих, старинная и преданнейшая приятельница.

I am a neighbour."

Сосед-с.

"You?"

-Вы?

"Yes," continued Svidrigailov, shaking with laughter. "I assure you on my honour, dear Rodion Romanovitch, that you have interested me enormously.

- Я, - продолжал Свидригайлов, колыхаясь от смеха, - и могу вас честью уверить, милейший Родион Романович, что удивительно вы меня заинтересовали.

I told you we should become friends, I foretold it. Well, here we have.

Ведь я сказал, что мы сойдемся, предсказал вам это, - ну вот и сошлись.

And you will see what an accommodating person I am.

И увидите, какой я складной человек.

You'll see that you can get on with me!"

Увидите, что со мной еще можно жить...

Content

Достоевский Федор Михайлович Преступление и наказание, Часть 5