Достоевский Федор Михайлович

Преступление и наказание, Часть 3

Федор Михайлович Достоевский. Преступление и наказание, Часть третья

PART III

* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

CHAPTER I

I

Raskolnikov got up, and sat down on the sofa. He waved his hand weakly to Razumihin to cut short the flow of warm and incoherent consolations he was addressing to his mother and sister, took them both by the hand and for a minute or two gazed from one to the other without speaking.

Раскольников приподнялся и сел на диване. Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих за руки и минуты две молча всматривался то в ту, то в другую.

His mother was alarmed by his expression.

Мать испугалась его взгляда.

It revealed an emotion agonisingly poignant, and at the same time something immovable, almost insane.

В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания чувство, но в то же время было что-то неподвижное, даже как будто безумное.

Pulcheria Alexandrovna began to cry.

Пульхерия Александровна заплакала.

Avdotya Romanovna was pale; her hand trembled in her brother's.

Авдотья Романовна была бледна; рука ее дрожала в руке брата.

"Go home... with him," he said in a broken voice, pointing to Razumihin, "good-bye till to-morrow; to-morrow everything...

- Ступайте домой... с ним, - проговорил он прерывистым голосом, указывая на Разумихина,- до завтра; завтра все...

Is it long since you arrived?"

Давно вы приехали?

"This evening, Rodya," answered Pulcheria Alexandrovna, "the train was awfully late.

- Вечером, Родя, - отвечала Пульхерия Александровна, - поезд ужасно опоздал.

But, Rodya, nothing would induce me to leave you now!

Но, Родя, я ни за что не уйду теперь от тебя!

I will spend the night here, near you..."

Я ночую здесь подле...

"Don't torture me!" he said with a gesture of irritation.

- Не мучьте меня! - проговорил он, раздражительно махнув рукой.

"I will stay with him," cried Razumihin, "I won't leave him for a moment. Bother all my visitors! Let them rage to their hearts' content!

- Я останусь при нем! - вскричал Разумихин, - ни на минуту его не покину, и к черту там всех моих, пусть на стены лезут!

My uncle is presiding there."

Там у меня дядя президентом.

"How, how can I thank you!" Pulcheria Alexandrovna was beginning, once more pressing Razumihin's hands, but Raskolnikov interrupted her again.

- Чем, чем я возблагодарю вас! - начала было Пульхерия Александровна, снова сжимая руки Разумихина, но Раскольников опять прервал ее:

"I can't have it!

- Я не могу, не могу, - раздражительно повторял он, - не мучьте!

I can't have it!" he repeated irritably, "don't worry me! Enough, go away...

Довольно, уйдите...

I can't stand it!"

Не могу!..

"Come, mamma, come out of the room at least for a minute," Dounia whispered in dismay; "we are distressing him, that's evident."

- Пойдемте, маменька, хоть из комнаты выйдем на минуту, - шепнула испуганная Дуня, - мы его убиваем, это видно.

"Mayn't I look at him after three years?" wept Pulcheria Alexandrovna.

- Да неужели ж я и не погляжу на него, после трех-то лет! - заплакала Пульхерия Александровна.

"Stay," he stopped them again, "you keep interrupting me, and my ideas get muddled....

- Постойте! - остановил он их снова, - вы все перебиваете, а у меня мысли мешаются...

Have you seen Luzhin?"

Видели Лужина?

"No, Rodya, but he knows already of our arrival.

- Нет, Родя, но он уже знает о нашем приезде.

We have heard, Rodya, that Pyotr Petrovitch was so kind as to visit you today," Pulcheria Alexandrovna added somewhat timidly.

Мы слышали, Родя, что Петр Петрович был так добр, навестил тебя сегодня, - с некоторою робостию прибавила Пульхерия Александровна.

"Yes... he was so kind...

- Да... был так добр...

Dounia, I promised Luzhin I'd throw him downstairs and told him to go to hell...."

Дуня, я давеча Лужину сказал, что его с лестницы спущу, и прогнал его к черту...

"Rodya, what are you saying!

- Родя, что ты!

Surely, you don't mean to tell us..." Pulcheria Alexandrovna began in alarm, but she stopped, looking at Dounia.

Ты, верно... ты не хочешь сказать, - начала было в испуге Пульхерия Александровна, но остановилась, смотря на Дуню.

Avdotya Romanovna was looking attentively at her brother, waiting for what would come next.

Авдотья Романовна пристально вглядывалась в брата и ждала дальше.

Both of them had heard of the quarrel from Nastasya, so far as she had succeeded in understanding and reporting it, and were in painful perplexity and suspense.

Обе уже были предуведомлены о ссоре Настасьей, насколько та могла понять и передать, и исстрадались в недоумении и ожидании.

"Dounia," Raskolnikov continued with an effort, "I don't want that marriage, so at the first opportunity to-morrow you must refuse Luzhin, so that we may never hear his name again."

- Дуня, - с усилием продолжал Раскольников, - я этого брака не желаю, а потому ты и должна, завтра же, при первом слове, Лужину отказать, чтоб и духу его не пахло.

"Good Heavens!" cried Pulcheria Alexandrovna.

- Боже мой! - вскричала Пульхерия Александровна.

"Brother, think what you are saying!" Avdotya Romanovna began impetuously, but immediately checked herself.

- Брат, подумай, что ты говоришь! - вспыльчиво начала было Авдотья Романовна, но тотчас же удержалась.

"You are not fit to talk now, perhaps; you are tired," she added gently.

- Ты, может быть, теперь не в состоянии, ты устал, - кротко сказала она.

"You think I am delirious?

- В бреду?

No... You are marrying Luzhin for my sake.

Нет... Ты выходишь за Лужина для меня.

But I won't accept the sacrifice.

А я жертвы не принимаю.

And so write a letter before to-morrow, to refuse him...

И потому, к завтраму, напиши письмо... с отказом...

Let me read it in the morning and that will be the end of it!"

Утром дай мне прочесть, и конец!

"That I can't do!" the girl cried, offended, "what right have you..."

- Я этого не могу сделать! - вскричала обиженная девушка. - По какому праву...

"Dounia, you are hasty, too, be quiet, to-morrow...

- Дунечка, ты тоже вспыльчива, перестань, завтра...

Don't you see..." the mother interposed in dismay.

Разве ты не видишь... - перепугалась мать, бросаясь к Дуне.

"Better come away!"

- Ах, уйдемте уж лучше!

"He is raving," Razumihin cried tipsily, "or how would he dare!

- Бредит! - закричал хмельной Разумихин, - а то как бы он смел!

To-morrow all this nonsense will be over... to-day he certainly did drive him away.

Завтра вся эта дурь выскочит... А сегодня он действительно его выгнал.

That was so.

Это так и было.

And Luzhin got angry, too....

Ну, а тот рассердился...

He made speeches here, wanted to show off his learning and he went out crest-fallen...."

Ораторствовал здесь, знания свои выставлял, да и ушел, хвост поджав...

"Then it's true?" cried Pulcheria Alexandrovna.

- Так это правда? - вскричала Пульхерия Александровна.

"Good-bye till to-morrow, brother," said Dounia compassionately--"let us go, mother...

- До завтра, брат, - с состраданием сказала Дуня, - пойдемте, маменька...

Good-bye, Rodya."

Прощай, Родя!

"Do you hear, sister," he repeated after them, making a last effort, "I am not delirious; this marriage is--an infamy.

- Слышишь, сестра, - повторил он вслед, собрав последние усилия, - я не в бреду; этот брак -подлость.

Let me act like a scoundrel, but you mustn't... one is enough... and though I am a scoundrel, I wouldn't own such a sister.

Пусть я подлец, а ты не должна... один кто-нибудь... а я хоть и подлец, но такую сестру сестрой считать не буду.

It's me or Luzhin!

Или я, или Лужин!

Go now...."

Ступайте...

"But you're out of your mind!

- Да ты с ума сошел!

Despot!" roared Razumihin; but Raskolnikov did not and perhaps could not answer.

Деспот! - заревел Разумихин, но Раскольников уже не отвечал, а может быть, и не в силах был отвечать.

He lay down on the sofa, and turned to the wall, utterly exhausted.

Он лег на диван и отвернулся к стене в полном изнеможении.

Avdotya Romanovna looked with interest at Razumihin; her black eyes flashed; Razumihin positively started at her glance.

Авдотья Романовна любопытно поглядела на Разумихина; черные глаза ее сверкнули: Разумихин даже вздрогнул под этим взглядом.

Pulcheria Alexandrovna stood overwhelmed.

Пульхерия Александровна стояла как пораженная.

"Nothing would induce me to go," she whispered in despair to Razumihin. "I will stay somewhere here... escort Dounia home."

- Я ни за что не могу уйти! - шептала она Разумихину, чуть не в отчаянии, - я останусь здесь, где-нибудь... проводите Дуню.

"You'll spoil everything," Razumihin answered in the same whisper, losing patience--"come out on to the stairs, anyway.

- И все дело испортите! - тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, - выйдемте хоть на лестницу.

Nastasya, show a light!

Настасья, свети!

I assure you," he went on in a half whisper on the stairs-"that he was almost beating the doctor and me this afternoon!

Клянусь вам, - продолжал он полушепотом, уж на лестнице, - что давеча нас, меня и доктора, чуть не прибил!

Do you understand?

Понимаете вы это?

The doctor himself!

Самого доктора!

Even he gave way and left him, so as not to irritate him. I remained downstairs on guard, but he dressed at once and slipped off.

И тот уступил, чтобы не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул.

And he will slip off again if you irritate him, at this time of night, and will do himself some mischief...."

И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и сделает над собой...

"What are you saying?"

- Ах, что вы говорите!

"And Avdotya Romanovna can't possibly be left in those lodgings without you.

- Да и Авдотье Романовне невозможно в нумерах без вас одной!

Just think where you are staying!

Подумайте, где вы стоите!

That blackguard Pyotr Petrovitch couldn't find you better lodgings...

Ведь этот подлец, Петр Петрович, не мог разве лучше вам квартиру...

But you know I've had a little to drink, and that's what makes me... swear; don't mind it...."

А впрочем, знаете, я немного пьян и потому... обругал; не обращайте...

"But I'll go to the landlady here," Pulcheria Alexandrovna insisted, "Ill beseech her to find some corner for Dounia and me for the night.

- Но я пойду к здешней хозяйке, - настаивала Пульхерия Александровна, - я умолю ее, чтоб она дала мне и Дуне угол на эту ночь.

I can't leave him like that, I cannot!"

Я не могу оставить его так, не могу!

This conversation took place on the landing just before the landlady's door.

Г оворя это, они стояли на лестнице, на площадке, перед самою хозяйкиною дверью.

Nastasya lighted them from a step below.

Настасья светила им с нижней ступеньки.

Razumihin was in extraordinary excitement.

Разумихин был в необыкновенном возбуждении.

Half an hour earlier, while he was bringing Raskolnikov home, he had indeed talked too freely, but he was aware of it himself, and his head was clear in spite of the vast quantities he had imbibed.

Еще полчаса тому, провожая домой Раскольникова, он был хоть и излишне болтлив, что и сознавал, но совершенно бодр и почти свеж, несмотря на ужасное количество выпитого в этот вечер вина.

Now he was in a state bordering on ecstasy, and all that he had drunk seemed to fly to his head with redoubled effect.

Теперь же состояние его походило на какой-то даже восторг, и в то же время как будто все выпитое вино вновь, разом и с удвоенною силой, бросилось ему в голову.

He stood with the two ladies, seizing both by their hands, persuading them, and giving them reasons with astonishing plainness of speech, and at almost every word he uttered, probably to emphasise his arguments, he squeezed their hands painfully as in a vise. He stared at Avdotya Romanovna without the least regard for good manners.

Он стоял с обеими дамами, схватив их обеих за руки, уговаривая их и представляя им резоны с изумительною откровенностью, и, вероятно для большего убеждения, почти при каждом слове своем, крепко-накрепко, как в тисках, сжимал им обеим руки до боли и, казалось, пожирал глазами Авдотью Романовну, нисколько этим не стесняясь.

They sometimes pulled their hands out of his huge bony paws, but far from noticing what was the matter, he drew them all the closer to him.

От боли они иногда вырывали свои руки из его огромной и костлявой ручищи, но он не только не замечал, в чем дело, но еще крепче притягивал их к себе.

If they'd told him to jump head foremost from the staircase, he would have done it without thought or hesitation in their service.

Если б они велели ему сейчас, для своей услуги, броситься с лестницы вниз головой, то он тотчас же бы это исполнил, не рассуждая и не сомневаясь.

Though Pulcheria Alexandrovna felt that the young man was really too eccentric and pinched her hand too much, in her anxiety over her Rodya she looked on his presence as providential, and was unwilling to notice all his peculiarities.

Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей руку, но так как в то же время он был для нее провидение, то и не хотела замечать всех этих эксцентрических подробностей.

But though Avdotya Romanovna shared her anxiety, and was not of timorous disposition, she could not see the glowing light in his eyes without wonder and almost alarm. It was only the unbounded confidence inspired by Nastasya's account of her brother's queer friend, which prevented her from trying to run away from him, and to persuade her mother to do the same.

Но, несмотря на ту же тревогу, Авдотья Романовна хоть и не пугливого была характера, но с изумлением и почти даже с испугом встречала сверкающие диким огнем взгляды друга своего брата, и только беспредельная доверенность, внушенная рассказами Настасьи об этом странном человеке, удержала ее от покушения убежать от него и утащить за собою свою мать.

She realised, too, that even running away was perhaps impossible now.

Она понимала тоже, что, пожалуй, им и убежать-то от него теперь уж нельзя.

Ten minutes later, however, she was considerably reassured; it was characteristic of Razumihin that he showed his true nature at once, whatever mood he might be in, so that people quickly saw the sort of man they had to deal with.

Впрочем, минут через десять она значительно успокоилась: Разумихин имел свойство мигом весь высказываться, в каком бы он ни был настроении, так что все очень скоро узнавали, с кем имеют дело.

"You can't go to the landlady, that's perfect nonsense!" he cried.

- Невозможно к хозяйке, и вздор ужаснейший! -вскричал он, убеждая Пульхерию Александровну.

"If you stay, though you are his mother, you'll drive him to a frenzy, and then goodness knows what will happen!

- Хоть вы и мать, а если останетесь, то доведете его до бешенства, и тогда черт знает что будет!

Listen, I'll tell you what I'll do: Nastasya will stay with him now, and I'll conduct you both home, you can't be in the streets alone; Petersburg is an awful place in that way....

Слушайте, вот что я сделаю: теперь у него Настасья посидит, а я вас обеих отведу к вам, потому что вам одним нельзя по улицам; у нас в Петербурге на этот счет...

But no matter!

Ну, наплевать!..

Then I'll run straight back here and a quarter of an hour later, on my word of honour, I'll bring you news how he is, whether he is asleep, and all that.

Потом от вас тотчас же бегу сюда и через четверть часа, мое честнейшее слово, принесу вам донесение: каков он? спит или нет? и все прочее.

Then, listen!

Потом, слушайте!

Then I'll run home in a twinkling--I've a lot of friends there, all drunk--I'll fetch Zossimov--that's the doctor who is looking after him, he is there, too, but he is not drunk; he is not drunk, he is never drunk!

Потом от вас мигом к себе, - там у меня гости, все пьяные, - беру Зосимова - это доктор, который его лечит, он теперь у меня сидит, не пьян; этот не пьян, этот никогда не пьян!

I'll drag him to Rodya, and then to you, so that you'll get two reports in the hour--from the doctor, you understand, from the doctor himself, that's a very different thing from my account of him!

Тащу его к Родьке и потом тотчас к вам, значит, в час вы получите о нем два известия, - и от доктора, понимаете, от самого доктора; это уж не то что от меня!

If there's anything wrong, I swear I'll bring you here myself, but, if it's all right, you go to bed.

Коль худо, клянусь, я вас сам сюда приведу, а хорошо, так и ложитесь спать.

And I'll spend the night here, in the passage, he won't hear me, and I'll tell Zossimov to sleep at the landlady's, to be at hand.

А я всю ночь здесь ночую, в сенях, он и не услышит, а Зосимову велю ночевать у хозяйки, чтобы был под рукой.

Which is better for him: you or the doctor?

Ну что для него теперь лучше, вы или доктор? Ведь доктор полезнее, полезнее.

So come home then!

Ну, так и идите домой!

But the landlady is out of the question; it's all right for me, but it's out of the question for you: she wouldn't take you, for she's... for she's a fool...

А к хозяйке невозможно; мне возможно, а вам невозможно: не пустит, потому... потому что она дура.

She'd be jealous on my account of Avdotya Romanovna and of you, too, if you want to know... of Avdotya Romanovna certainly.

Она меня приревнует к Авдотье Романовне, хотите знать, да и к вам тоже... А уж к Авдотье Романовне непременно.

She is an absolutely, absolutely unaccountable character!

Это совершенно, совершенно неожиданный характер!

But I am a fool, too!...

Впрочем, я тоже дурак...

No matter!

Наплевать!

Come along!

Пойдемте!

Do you trust me?

Верите вы мне?

Come, do you trust me or not?"

Ну, верите вы мне или нет?

"Let us go, mother," said Avdotya Romanovna, "he will certainly do what he has promised.

- Пойдемте, маменька, - сказала Авдотья Романовна, - он верно так сделает, как обещает.

He has saved Rodya already, and if the doctor really will consent to spend the night here, what could be better?"

Он воскресил уже брата, а если правда, что доктор согласиться здесь ночевать, так чего же лучше?

"You see, you... you... understand me, because you are an angel!" Razumihin cried in ecstasy, "let us go!

- Вот вы... вы... меня понимаете, потому что вы -ангел! - в восторге вскричал Разумихин. - Идем!

Nastasya!

Настасья!

Fly upstairs and sit with him with a light; I'll come in a quarter of an hour."

Мигом наверх и сиди там при нем, с огнем; я через четверть часа приду...

Though Pulcheria Alexandrovna was not perfectly convinced, she made no further resistance.

Пульхерия Александровна хоть и не убедилась совершенно, но и не сопротивлялась более.

Razumihin gave an arm to each and drew them down the stairs.

Разумихин принял их обеих под руки и потащил с лестницы.

He still made her uneasy, as though he was competent and good-natured, was he capable of carrying out his promise?

Впрочем, он ее беспокоил: "хоть и расторопный, и добрый, да в состоянии ли исполнить, что обещает?

He seemed in such a condition....

В таком ведь он виде!.."

"Ah, I see you think I am in such a condition!" Razumihin broke in upon her thoughts, guessing them, as he strolled along the pavement with huge steps, so that the two ladies could hardly keep up with him, a fact he did not observe, however.

- А, понимаю, вы думаете, что я в таком виде! -перебил ее мысли Разумихин, угадав их и шагая своими огромнейшими шажищами по тротуару, так что обе дамы едва могли за ним следовать, чего, впрочем, он не замечал.

"Nonsense! That is... I am drunk like a fool, but that's not it; I am not drunk from wine.

- Вздор! то есть... я пьян, как олух, но не в том дело; я пьян не от вина.

It's seeing you has turned my head...

А это, как я вас увидал, мне в голову и ударило...

But don't mind me!

Да наплевать на меня!

Don't take any notice: I am talking nonsense, I am not worthy of you....

Не обращайте внимания: я вру; я вас недостоин...

I am utterly unworthy of you!

Я вас в высшей степени недостоин!..

The minute I've taken you home, I'll pour a couple of pailfuls of water over my head in the gutter here, and then I shall be all right....

А как отведу вас, мигом, здесь же в канаве, вылью себе на голову два ушата воды, и готов...

If only you knew how I love you both!

Если бы вы только знали, как я вас обеих люблю!..

Don't laugh, and don't be angry!

Не смейтесь и не сердитесь!..

You may be angry with anyone, but not with me!

На всех сердитесь, а на меня не сердитесь!

I am his friend, and therefore I am your friend, too, I want to be...

Я его друг, а стало быть, и ваш друг. Я так хочу...

I had a presentiment... Last year there was a moment... though it wasn't a presentiment really, for you seem to have fallen from heaven.

Я это предчувствовал... прошлого года, одно мгновение такое было... Впрочем, вовсе не предчувствовал, потому что вы как с неба упали.

And I expect I shan't sleep all night...

А я, пожалуй, и всю ночь не буду спать...

Zossimov was afraid a little time ago that he would go mad... that's why he mustn't be irritated."

Этот Зосимов давеча боялся, чтоб он не сошел с ума... Вот отчего его раздражать не надо...

"What do you say?" cried the mother.

- Что вы говорите! - вскричала мать.

"Did the doctor really say that?" asked Avdotya Romanovna, alarmed.

- Неужели сам доктор так говорил? - спросила Авдотья Романовна, испугавшись.

"Yes, but it's not so, not a bit of it.

- Говорил, но это не то, совсем не то.

He gave him some medicine, a powder, I saw it, and then your coming here....

Он и лекарство такое дал, порошок, я видел, а вы тут приехали...

Ah!

Эх!..

It would have been better if you had come to-morrow.

Вам бы завтра лучше приехать!

It's a good thing we went away.

Это хорошо, что мы ушли.

And in an hour Zossimov himself will report to you about everything.

А через час вам обо всем сам Зосимов отрапортует.

He is not drunk!

Вот тот так не пьян!

And I shan't be drunk....

И я буду не пьян...

And what made me get so tight?

А отчего я так нахлестался?

Because they got me into an argument, damn them!

А оттого, что в спор ввели, проклятые!

I've sworn never to argue!

Заклятье ведь дал не спорить!..

They talk such trash!

Такую чушь городят!

I almost came to blows!

Чуть не подрался!

I've left my uncle to preside.

Я там дядю оставил, председателем...

Would you believe, they insist on complete absence of individualism and that's just what they relish!

Ну, верите ли: полной безличности требуют и в этом самый смак находят!

Not to be themselves, to be as unlike themselves as they can.

Как бы только самим собой не быть, как бы всего менее на себя походить!

That's what they regard as the highest point of progress.

Это-то у них самым высочайшим прогрессом и считается.

If only their nonsense were their own, but as it is..."

И хоть бы врали-то они по-своему, а то...

"Listen!" Pulcheria Alexandrovna interrupted timidly, but it only added fuel to the flames.

- Послушайте, - робко перебила Пульхерия Александровна, но это только поддало жару.

"What do you think?" shouted Razumihin, louder than ever, "you think I am attacking them for talking nonsense?

- Да вы что думаете? - кричал Разумихин, еще более возвышая голос, - вы думаете, я за то, что они врут?

Not a bit!

Вздор!

I like them to talk nonsense.

Я люблю, когда врут!

That's man's one privilege over all creation.

Вранье есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами.

Through error you come to the truth!

Соврешь - до правды дойдешь!

I am a man because I err!

Потому я и человек, что вру.

You never reach any truth without making fourteen mistakes and very likely a hundred and fourteen. And a fine thing, too, in its way; but we can't even make mistakes on our own account!

Ни до одной правды не добирались, не соврав наперед раз четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а это почетно в своем роде; ну, а мы и соврать-то своим умом не умеем!

Talk nonsense, but talk your own nonsense, and I'll kiss you for it.

Ты мне ври, да ври по-своему, и я тебя тогда поцелую.

To go wrong in one's own way is better than to go right in someone else's. In the first case you are a man, in the second you're no better than a bird.

Соврать по-своему - ведь это почти лучше, чем правда по одному по-чужому; в первом случае ты человек, а во втором ты только что птица!

Truth won't escape you, but life can be cramped. There have been examples.

Правда не уйдет, а жизнь-то заколотить можно; примеры были.

And what are we doing now?

Ну, что мы теперь?

In science, development, thought, invention, ideals, aims, liberalism, judgment, experience and everything, everything, everything, we are still in the preparatory class at school.

Все-то мы, все без исключения, по части науки, развития, мышления, изобретений, идеалов, желаний, либерализма, рассудка, опыта и всего, всего, всего, всего, всего еще в первом предуготовительном классе гимназии сидим!

We prefer to live on other people's ideas, it's what we are used to!

Понравилось чужим умом пробавляться -въелись!

Am I right, am I right?" cried Razumihin, pressing and shaking the two ladies' hands.

Так ли? Так ли я говорю? - кричал Разумихин, потрясая и сжимая руки обеих дам, -так ли?

"Oh, mercy, I do not know," cried poor Pulcheria Alexandrovna.

- О боже мой, я не знаю, - проговорила бедная Пульхерия Александровна.

"Yes, yes... though I don't agree with you in everything," added Avdotya Romanovna earnestly and at once uttered a cry, for he squeezed her hand so painfully.

- Так, так... хоть я и не во всем с вами согласна, -серьезно прибавила Авдотья Романовна и тут же вскрикнула, до того больно на этот раз стиснул он ей руку.

"Yes, you say yes... well after that you... you..." he cried in a transport, "you are a fount of goodness, purity, sense... and perfection.

- Так? Вы говорите, так? Ну так после этого вы... вы... - закричал он в восторге, - вы источник доброты, чистоты, разума и... совершенства!

Give me your hand... you give me yours, too! I want to kiss your hands here at once, on my knees..." and he fell on his knees on the pavement, fortunately at that time deserted.

Дайте вашу руку, дайте... вы тоже дайте вашу, я хочу поцеловать ваши руки здесь, сейчас, на коленах! И он стал на колени середи тротуара, к счастью, на этот раз пустынного.

"Leave off, I entreat you, what are you doing?" Pulcheria Alexandrovna cried, greatly distressed.

- Перестаньте, прошу вас, что вы делаете? -вскричала встревоженная до крайности Пульхерия Александровна.

"Get up, get up!" said Dounia laughing, though she, too, was upset.

- Встаньте, встаньте! - смеялась и тревожилась тоже Дуня.

"Not for anything till you let me kiss your hands!

- Ни за что, прежде чем не дадите рук!

That's it! Enough! I get up and we'll go on!

Вот так, и довольно, и встал, и пойдемте!

I am a luckless fool, I am unworthy of you and drunk... and I am ashamed....

Я несчастный олух, я вас недостоин, и пьян, и стыжусь...

I am not worthy to love you, but to do homage to you is the duty of every man who is not a perfect beast!

Любить я вас недостоин, но преклоняться пред вами - это обязанность каждого, если только он не совершенный скот!

And I've done homage....

Я и преклонился...

Here are your lodgings, and for that alone Rodya was right in driving your Pyotr Petrovitch away....

Вот и ваши нумера, и уж тем одним прав Родион, что давеча вашего Петра Петровича выгнал!

How dare he! how dare he put you in such lodgings!

Как он смел вас в такие нумера поместить?

It's a scandal!

Это скандал!

Do you know the sort of people they take in here?

Знаете ли, кого сюда пускают?

And you his betrothed!

А ведь вы невеста!

You are his betrothed?

Вы невеста, да?

Yes? Well, then, I'll tell you, your _fiance_ is a scoundrel."

Ну так я вам скажу, что ваш жених подлец после этого!

"Excuse me, Mr. Razumihin, you are forgetting..." Pulcheria Alexandrovna was beginning.

- Послушайте, господин Разумихин, вы забылись... - начала было Пульхерия Александровна.

"Yes, yes, you are right, I did forget myself, I am ashamed of it," Razumihin made haste to apologise.

- Да, да, вы правы, я забылся, стыжусь! -спохватился Разумихин, - но... но... вы не можете на меня сердиться за то, что я так говорю!

"But... but you can't be angry with me for speaking so! For I speak sincerely and not because... hm, hm!

Потому я искренно говорю, а не оттого, что... гм! это было бы подло; одним словом, не оттого, что я в вас... гм!.. ну, так и быть не надо, не скажу отчего, не смею!..

That would be disgraceful; in fact not because I'm in... hm!

А мы все давеча поняли, как он вошел, что этот человек не нашего общества.

Well, anyway, I won't say why, I daren't.... But we all saw to-day when he came in that that man is not of our sort. Not because he had his hair curled at the barber's, not because he was in such a hurry to show his wit, but because he is a spy, a speculator, because he is a skin-flint and a buffoon.

Не потому, что он вошел завитой у парикмахера, не потому, что он свой ум спешил выставлять, а потому что он соглядатай и спекулянт; потому что он жид и фигляр, и это видно.

That's evident. Do you think him clever?

Вы думаете, он умен?

No, he is a fool, a fool.

Нет, он дурак, дурак!

And is he a match for you?

Ну, пара ли он вам?

Good heavens!

О боже мой!

Do you see, ladies?" he stopped suddenly on the way upstairs to their rooms, "though all my friends there are drunk, yet they are all honest, and though we do talk a lot of trash, and I do, too, yet we shall talk our way to the truth at last, for we are on the right path, while Pyotr Petrovitch... is not on the right path.

Видите, барыни, - остановился он вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, - хоть они у меня там все пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и я тоже вру, да довремся же наконец и до правды, потому что на благородной дороге стоим, а Петр Петрович... не на благородной дороге стоит.

Though I've been calling them all sorts of names just now, I do respect them all... though I don't respect Zametov, I like him, for he is a puppy, and that bullock Zossimov, because he is an honest man and knows his work.

Я хотя их сейчас и ругал ругательски, но я ведь их всех уважаю; даже Заметова хоть не уважаю, так люблю, потому - щенок! Даже этого скота Зосимова, потому - честен и дело знает...

But enough, it's all said and forgiven.

Но довольно, все сказано и прощено.

Is it forgiven?

Прощено?

Well, then, let's go on.

Так ли?

I know this corridor, I've been here, there was a scandal here at Number 3....

Ну, пойдемте. Знаю я этот коридор, бывал; вот тут, в третьем нумере, был скандал...

Where are you here?

Ну, где вы здесь?

Which number? eight?

Который нумер?

Well, lock yourselves in for the night, then.

Восьмой?

Don't let anybody in.

Ну, так на ночь запритесь, никого не пускайте.

In a quarter of an hour I'll come back with news, and half an hour later I'll bring Zossimov, you'll see!

Через четверть часа ворочусь с известием, а потом еще через полчаса с Зосимовым, увидите!

Good-bye, I'll run."

Прощайте, бегу!

"Good heavens, Dounia, what is going to happen?" said Pulcheria Alexandrovna, addressing her daughter with anxiety and dismay.

- Боже мой, Дунечка, что это будет? - сказала Пульхерия Александровна, тревожно и пугливо обращаясь к дочери.

"Don't worry yourself, mother," said Dounia, taking off her hat and cape. "God has sent this gentleman to our aid, though he has come from a drinking party.

- Успокойтесь, маменька, - отвечала Дуня, снимая с себя шляпку и мантильку, - нам сам бог послал этого господина, хоть он и прямо с какой-то попойки.

We can depend on him, I assure you.

На него можно положиться, уверяю вас.

And all that he has done for Rodya...."

И все, что он уже сделал для брата...

"Ah. Dounia, goodness knows whether he will come!

- Ах, Дунечка, бог его знает, придет ли!

How could I bring myself to leave Rodya?...

И как я могла решиться оставить Родю!..

And how different, how different I had fancied our meeting!

И совсем, совсем не так воображала его найти!

How sullen he was, as though not pleased to see us...."

Как он был суров, точно он нам не рад...

Tears came into her eyes.

Слезы показались на глазах ее.

"No, it's not that, mother.

- Нет, это не так, маменька.

You didn't see, you were crying all the time.

Вы не вгляделись, вы все плакали.

He is quite unhinged by serious illness--that's the reason."

Он очень расстроен от большой болезни - вот всему и причина.

"Ah, that illness!

- Ах, эта болезнь!

What will happen, what will happen?

Что-то будет, что-то будет!

And how he talked to you, Dounia!" said the mother, looking timidly at her daughter, trying to read her thoughts and, already half consoled by Dounia's standing up for her brother, which meant that she had already forgiven him.

И как он говорил с тобою, Дуня! - сказала мать, робко заглядывая в глаза дочери, чтобы прочитать всю ее мысль, и уже вполовину утешенная тем, что Дуня же и защищает Родю, а стало быть, простила его.

"I am sure he will think better of it to-morrow," she added, probing her further.

- Я уверена, что он завтра одумается, -прибавила она, выпытывая до конца.

"And I am sure that he will say the same to-morrow... about that," Avdotya Romanovna said finally. And, of course, there was no going beyond that, for this was a point which Pulcheria Alexandrovna was afraid to discuss.

- А я так уверена, что он и завтра будет то же говорить... об этом, - отрезала Авдотья Романовна, и, уж конечно, это была загвоздка, потому что тут был пункт, о котором Пульхерия Александровна слишком боялась теперь заговаривать.

Dounia went up and kissed her mother.

Дуня подошла и поцеловала мать.

The latter warmly embraced her without speaking.

Та крепко молча обняла ее.

Then she sat down to wait anxiously for Razumihin's return, timidly watching her daughter who walked up and down the room with her arms folded, lost in thought.

Затем села в тревожном ожидании возвращения Разумихина и робко стала следить за дочерью, которая, скрестив руки, и тоже в ожидании, стала ходить взад и вперед по комнате, раздумывая про себя.

This walking up and down when she was thinking was a habit of Avdotya Romanovna's and the mother was always afraid to break in on her daughter's mood at such moments.

Такая ходьба из угла в угол, в раздумье, была обыкновенною привычкой Авдотьи Романовны, и мать всегда как-то боялась нарушать в такое время ее задумчивость.

Razumihin, of course, was ridiculous in his sudden drunken infatuation for Avdotya Romanovna. Yet apart from his eccentric condition, many people would have thought it justified if they had seen Avdotya Romanovna, especially at that moment when she was walking to and fro with folded arms, pensive and melancholy.

Разумихин, разумеется, был смешон с своею внезапною, спьяну загоревшеюся страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, особенно теперь, когда она ходила, скрестив руки, по комнате, грустная и задумчивая, может быть, многие извинили бы его, не говоря уже об эксцентрическом его состоянии.

Avdotya Romanovna was remarkably good looking; she was tall, strikingly well-proportioned, strong and self-reliant--the latter quality was apparent in every gesture, though it did not in the least detract from the grace and softness of her movements.

Авдотья Романовна была замечательно хороша собою - высокая, удивительно стройная, сильная, самоуверенная, - что высказывалось во всяком жесте ее и что, впрочем, нисколько не отнимало у ее движений мягкости и грациозности.

In face she resembled her brother, but she might be described as really beautiful.

Лицом она была похожа на брата, но ее даже можно было назвать красавицей.

Her hair was dark brown, a little lighter than her brother's; there was a proud light in her almost black eyes and yet at times a look of extraordinary kindness.

Волосы у нее были темно-русые, немного светлей, чем у брата; глаза почти черные, сверкающие, гордые ив то же время иногда, минутами, необыкновенно добрые.

She was pale, but it was a healthy pallor; her face was radiant with freshness and vigour.

Она была бледна, но не болезненно бледна; лицо ее сияло свежестью и здоровьем.

Her mouth was rather small; the full red lower lip projected a little as did her chin; it was the only irregularity in her beautiful face, but it gave it a peculiarly individual and almost haughty expression.

Рот у ней был немного мал, нижняя же губка, свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперед, вместе с подбородком, - единственная неправильность в этом прекрасном лице, но придававшая ему особенную характерность и, между прочим, как будто надменность.

Her face was always more serious and thoughtful than gay; but how well smiles, how well youthful, lighthearted, irresponsible, laughter suited her face!

Выражение лица ее всегда было более серьезное, чем веселое, вдумчивое; зато как же шла улыбка к этому лицу, как же шел к ней смех, веселый, молодой, беззаветный!

It was natural enough that a warm, open, simple-hearted, honest giant like Razumihin, who had never seen anyone like her and was not quite sober at the time, should lose his head immediately.

Понятно, что горячий, откровенный, простоватый, честный, сильный как богатырь и пьяный Разумихин, никогда не видавший ничего подобного, с первого взгляда потерял голову.

Besides, as chance would have it, he saw Dounia for the first time transfigured by her love for her brother and her joy at meeting him.

К тому же случай, как нарочно, в первый раз показал ему Дуню в прекрасный момент любви и радости свидания с братом.

Afterwards he saw her lower lip quiver with indignation at her brother's insolent, cruel and ungrateful words--and his fate was sealed.

Он видел потом, как дрогнула у ней в негодовании нижняя губка в ответ на дерзкие и неблагодарно-жестокие приказания брата, - и не мог устоять.

He had spoken the truth, moreover, when he blurted out in his drunken talk on the stairs that Praskovya Pavlovna, Raskolnikov's eccentric landlady, would be jealous of Pulcheria Alexandrovna as well as of Avdotya Romanovna on his account.

Он, впрочем, правду сказал, когда проврался давеча спьяну на лестнице, что эксцентрическая хозяйка Раскольникова, Прасковья Павловна, приревнует его не только к Авдотье Романовне, но, пожалуй, и к самой Пульхерии Александровне.

Although Pulcheria Alexandrovna was forty-three, her face still retained traces of her former beauty; she looked much younger than her age, indeed, which is almost always the case with women who retain serenity of spirit, sensitiveness and pure sincere warmth of heart to old age.

Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года, лицо ее все еще сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо моложе своих лет, что бывает почти всегда с женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный, чистый жар сердца до старости.

We may add in parenthesis that to preserve all this is the only means of retaining beauty to old age.

Скажем в скобках, что сохранить все это есть единственное средство не потерять красоты своей даже с старости.

Her hair had begun to grow grey and thin, there had long been little crow's foot wrinkles round her eyes, her cheeks were hollow and sunken from anxiety and grief, and yet it was a handsome face.

Волосы ее уже начинали седеть и редеть, маленькие лучистые морщинки уже давно появились около глаз, щеки впали и высохли от заботы и горя, и все-таки это лицо было прекрасно.

She was Dounia over again, twenty years older, but without the projecting underlip.

Это был портрет Дунечкинова лица, только двадцать лет спустя, да кроме еще выражения нижней губки, которая у ней не выдавалась вперед.

Pulcheria Alexandrovna was emotional, but not sentimental, timid and yielding, but only to a certain point. She could give way and accept a great deal even of what was contrary to her convictions, but there was a certain barrier fixed by honesty, principle and the deepest convictions which nothing would induce her to cross.

Пульхерия Александровна была чувствительна, впрочем не до приторности, робка и уступчива, но до известной черты: она многое могла уступить, на многое могла согласиться, даже из того, что противоречило ее убеждению, но всегда была такая черта честности, правил и крайних убеждений, за которую никакие обстоятельства не могли заставить ее переступить.

Exactly twenty minutes after Razumihin's departure, there came two subdued but hurried knocks at the door: he had come back.

Ровно через двадцать минут по уходе Разумихина раздались два негромкие, но поспешные удара в дверь; он воротился.

"I won't come in, I haven't time," he hastened to say when the door was opened. "He sleeps like a top, soundly, quietly, and God grant he may sleep ten hours.

- Не войду, некогда! - заторопился он, когда отворили дверь, - спит во всю ивановскую, отлично, спокойно, и дай бог, чтобы часов десять проспал.

Nastasya's with him; I told her not to leave till I came.

У него Настасья; велел не выходить до меня.

Now I am fetching Zossimov, he will report to you and then you'd better turn in; I can see you are too tired to do anything...."

Теперь притащу Зосимова, он вам отрапортует, а затем и вы на боковую; изморились, я вижу, донельзя.

And he ran off down the corridor.

И он пустился от них по коридору.

"What a very competent and... devoted young man!" cried Pulcheria Alexandrovna exceedingly delighted.

- Какой расторопный и... преданный молодой человек! - воскликнула чрезвычайно обрадованная Пульхерия Александровна.

"He seems a splendid person!" Avdotya Romanovna replied with some warmth, resuming her walk up and down the room.

- Кажется, славная личность! - с некоторым жаром ответила Авдотья Романовна, начиная опять ходить взад и вперед по комнате.

It was nearly an hour later when they heard footsteps in the corridor and another knock at the door.

Почти через час раздались шаги в коридоре и другой стук в дверь.

Both women waited this time completely relying on Razumihin's promise; he actually had succeeded in bringing Zossimov.

Обе женщины ждали, на этот раз вполне веруя обещанию Разумихина; и действительно, он успел притащить Зосимова.

Zossimov had agreed at once to desert the drinking party to go to Raskolnikov's, but he came reluctantly and with the greatest suspicion to see the ladies, mistrusting Razumihin in his exhilarated condition.

Зосимов тотчас же согласился бросить пир и идти посмотреть на Раскольникова, но к дамам пошел нехотя и с большою недоверчивостью, не доверяя пьяному Разумихину.

But his vanity was at once reassured and flattered; he saw that they were really expecting him as an oracle.

Но самолюбие его было тотчас же успокоено и даже польщено: он понял, что его действительно ждали, как оракула.

He stayed just ten minutes and succeeded in completely convincing and comforting Pulcheria Alexandrovna.

Он просидел ровно десять минут и совершенно успел убедить и успокоить Пульхерию Александровну.

He spoke with marked sympathy, but with the reserve and extreme seriousness of a young doctor at an important consultation. He did not utter a word on any other subject and did not display the slightest desire to enter into more personal relations with the two ladies.

Г оворил он с необыкновенным участием, но сдержанно и как-то усиленно серьезно, совершенно как двадцатисемилетний доктор на важной консультации, и ни единым словом не уклонился от предмета и не обнаружил ни малейшего желания войти в более личные и частные отношения с обеими дамами.

Remarking at his first entrance the dazzling beauty of Avdotya Romanovna, he endeavoured not to notice her at all during his visit and addressed himself solely to Pulcheria Alexandrovna.

Заметив еще при входе, как ослепительно хороша собою Авдотья Романовна, он тотчас же постарался даже не примечать ее вовсе, во все время визита, и обращался единственно к Пульхерии Александровне.

All this gave him extraordinary inward satisfaction.

Все это доставляло ему чрезвычайное внутреннее удовлетворение.

He declared that he thought the invalid at this moment going on very satisfactorily.

Собственно о больном он выразился, что находит его в настоящую минуту в весьма удовлетворительном состоянии.

According to his observations the patient's illness was due partly to his unfortunate material surroundings during the last few months, but it had partly also a moral origin, "was, so to speak, the product of several material and moral influences, anxieties, apprehensions, troubles, certain ideas... and so on."

По наблюдениям же его, болезнь пациента, кроме дурной материальной обстановки последних месяцев жизни, имеет еще некоторые нравственные причины, "есть, так сказать, продукт многих сложных нравственных и материальных влияний, тревог, опасений, забот, некоторых идей... и прочего".

Noticing stealthily that Avdotya Romanovna was following his words with close attention, Zossimov allowed himself to enlarge on this theme.

Заметив вскользь, что Авдотья Романовна стала особенно внимательно вслушиваться, Зосимов несколько более распространился на эту тему.

On Pulcheria Alexandrovna's anxiously and timidly inquiring as to "some suspicion of insanity," he replied with a composed and candid smile that his words had been exaggerated; that certainly the patient had some fixed idea, something approaching a monomania--he, Zossimov, was now particularly studying this interesting branch of medicine--but that it must be recollected that until to-day the patient had been in delirium and... and that no doubt the presence of his family would have a favourable effect on his recovery and distract his mind, "if only all fresh shocks can be avoided," he added significantly.

На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны насчет "будто бы некоторых подозрений в помешательстве" он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, - так как он, Зосимов, особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, - но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и... и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, "если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений", -прибавил он значительно.

Then he got up, took leave with an impressive and affable bow, while blessings, warm gratitude, and entreaties were showered upon him, and Avdotya Romanovna spontaneously offered her hand to him. He went out exceedingly pleased with his visit and still more so with himself.

Затем встал, солидно и радушно откланялся, сопровождаемый благословениями, горячею благодарностию, мольбами и даже протянувшеюся к нему для пожатия, без его искания, ручкой Авдотьи Романовны, и вышел чрезвычайно довольный своим посещением и еще более самим собою.

"We'll talk to-morrow; go to bed at once!" Razumihin said in conclusion, following Zossimov out.

- А говорить будем завтра; ложитесь, сейчас, непременно! - скрепил Разумихин, уходя с Зосимовым.

"I'll be with you to-morrow morning as early as possible with my report."

- Завтра, как можно раньше, я у вас с рапортом.

"That's a fetching little girl, Avdotya Romanovna," remarked Zossimov, almost licking his lips as they both came out into the street.

- Однако, какая восхитительная девочка эта Авдотья Романовна! - заметил Зосимов, чуть не облизываясь, когда оба вышли на улицу.

"Fetching?

- Восхитительная?

You said fetching?" roared Razumihin and he flew at Zossimov and seized him by the throat.

Ты сказал восхитительная! - заревел Разумихин и вдруг бросился на Зосимова и схватил его за горло.

"If you ever dare....

- Если ты когда-нибудь осмелишься...

Do you understand?

Понимаешь?

Do you understand?" he shouted, shaking him by the collar and squeezing him against the wall. "Do you hear?"

Понимаешь? - кричал он, потрясая его за воротник и прижав к стене, - слышал?

"Let me go, you drunken devil," said Zossimov, struggling and when he had let him go, he stared at him and went off into a sudden guffaw.

- Да пусти, пьяный черт! - отбивался Зосимов и потом, когда уже тот его выпустил, посмотрел на него пристально и вдруг покатился со смеху.

Razumihin stood facing him in gloomy and earnest reflection.

Разумихин стоя перед ним, опустив руки, в мрачном и серьезном раздумье.

"Of course, I am an ass," he observed, sombre as a storm cloud, "but still... you are another."

- Разумеется, я осел, - проговорил он, мрачный как туча, - но ведь... и ты тоже.

"No, brother, not at all such another.

- Ну нет, брат, совсем не тоже.

I am not dreaming of any folly."

Я о глупостях не мечтаю.

They walked along in silence and only when they were close to Raskolnikov's lodgings, Razumihin broke the silence in considerable anxiety.

Они пошли молча, и, только подходя к квартире Раскольникова, Разумихин, сильно озабоченный, прервал молчание.

"Listen," he said, "you're a first-rate fellow, but among your other failings, you're a loose fish, that I know, and a dirty one, too.

- Слушай, - сказал он Зосимову, - ты малый славный, но ты, кроме всех твоих скверных качеств, еще и потаскун, это я знаю, да еще из грязных.

You are a feeble, nervous wretch, and a mass of whims, you're getting fat and lazy and can't deny yourself anything--and I call that dirty because it leads one straight into the dirt.

Ты нервная, слабая дрянь, ты блажной, ты зажирел и ни в чем себе отказать не можешь, - а это уж я называю грязью, потому что прямо доводит до грязи.

You've let yourself get so slack that I don't know how it is you are still a good, even a devoted doctor.

Ты до того себя разнежил, что, признаюсь, я всего менее понимаю, как ты можешь быть при всем этом хорошим и даже самоотверженным лекарем.

You--a doctor--sleep on a feather bed and get up at night to your patients!

На перине спит (доктор-то!), а по ночам встает для больного!

In another three or four years you won't get up for your patients...

Года через три ты уж не будешь вставать для больного...

But hang it all, that's not the point!... You are going to spend to-night in the landlady's flat here. (Hard work I've had to persuade her!) And I'll be in the kitchen. So here's a chance for you to get to know her better....

Ну да, черт, не в том дело, а вот в чем: ты сегодня в хозяйкиной квартире ночуешь (насилу уговорил ее!), а я в кухне: вот вам случай познакомиться покороче!

It's not as you think!

Не то, что ты думаешь!

There's not a trace of anything of the sort, brother...!"

Тут, брат, и тени этого нет...

"But I don't think!"

- Да я вовсе и не думаю.

"Here you have modesty, brother, silence, bashfulness, a savage virtue... and yet she's sighing and melting like wax, simply melting!

- Тут, брат, стыдливость, молчаливость, застенчивость, целомудрие ожесточенное, и при всем этом - вздохи, и тает как воск, так и тает!

Save me from her, by all that's unholy!

Избавь ты меня от нее, ради всех чертей в мире!

She's most prepossessing...

Преавенантненькая!..

I'll repay you, I'll do anything...."

Заслужу, головой заслужу!

Zossimov laughed more violently than ever.

Зосимов захохотал пуще прежнего.

"Well, you are smitten!

- Ишь тебя разобрало!

But what am I to do with her?"

Да зачем мне ее?

"It won't be much trouble, I assure you. Talk any rot you like to her, as long as you sit by her and talk.

- Уверяю, заботы немного, только говори бурду какую хочешь, только подле сядь и говори.

You're a doctor, too; try curing her of something.

К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь.

I swear you won't regret it.

Клянусь, не раскаешься.

She has a piano, and you know, I strum a little. I have a song there, a genuine Russian one:

У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая:

' I shed hot tears.'

"Зальюсь слезьми горючими..."

She likes the genuine article--and well, it all began with that song; Now you're a regular performer, a _maitre_, a Rubinstein....

Она настоящие любит, - ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, метр, Рубинштейн...

I assure you, you won't regret it!"

Уверяю, не раскаешься!

"But have you made her some promise?

- Да что ты ей обещаний каких надавал, что ли?

Something signed?

Подписку по форме?

A promise of marriage, perhaps?"

Жениться обещал, может быть...

"Nothing, nothing, absolutely nothing of the kind!

- Ничего, ничего, ровно ничего этого нет!

Besides she is not that sort at all.... Tchebarov tried that...."

Да она и не такая совсем; к ней было Чебаров...

"Well then, drop her!"

- Ну, так брось ее!

"But I can't drop her like that!"

- Да нельзя так бросить!

"Why can't you?"

- Да почему же нельзя?

"Well, I can't, that's all about it!

- Ну да, как-то так нельзя, да и только!

There's an element of attraction here, brother."

Тут, брат, втягивающее начало есть.

"Then why have you fascinated her?"

- Так зачем же ты ее завлекал?

"I haven't fascinated her; perhaps I was fascinated myself in my folly. But she won't care a straw whether it's you or I, so long as somebody sits beside her, sighing....

- Да я вовсе не завлекал, я, может, даже сам завлечен, по глупости моей, а ей решительно все равно будет, ты или я, только бы подле кто-нибудь сидел и вздыхал.

I can't explain the position, brother... look here, you are good at mathematics, and working at it now... begin teaching her the integral calculus; upon my soul, I'm not joking, I'm in earnest, it'll be just the same to her. She will gaze at you and sigh for a whole year together.

Тут, брат... Не могу я это тебе выразить, тут, - ну вот ты математику знаешь хорошо, и теперь еще занимаешься, я знаю... ну, начни проходить ей интегральное исчисление, ей-богу не шучу, серьезно говорю, ей решительно все равно будет: она будет на тебя смотреть и вздыхать, и так целый год сряду.

I talked to her once for two days at a time about the Prussian House of Lords (for one must talk of something)--she just sighed and perspired!

Я ей, между прочим, очень долго, дня два сряду, про прусскую палату господ говорил (потому что о чем же с ней говорить?), -только вздыхала да прела!

And you mustn't talk of love--she's bashful to hysterics--but just let her see you can't tear yourself away--that's enough.

О любви только не заговаривай, - застенчива до судорог, - но и вид показывай, что отойти не можешь, - ну, и довольно.

It's fearfully comfortable; you're quite at home, you can read, sit, lie about, write.

Комфортно ужасно; совершенно как дома, -читай, сиди, лежи, пиши...

You may even venture on a kiss, if you're careful."

Поцеловать даже можно, с осторожностью...

"But what do I want with her?"

- Да на что мне она?

"Ach, I can't make you understand!

- Эх, не могу я тебе разъяснить никак!

You see, you are made for each other!

Видишь: вы оба совершенно друг к другу подходите!

I have often been reminded of you!...

Я и прежде о тебе думал...

You'll come to it in the end!

Ведь ты кончишь же этим!

So does it matter whether it's sooner or later?

Так не все ли тебе равно - раньше иль позже?

There's the feather-bed element here, brother--ach! and not only that!

Тут, брат, этакое перинное начало лежит, - эх! да и не одно перинное!

There's an attraction here--here you have the end of the world, an anchorage, a quiet haven, the navel of the earth, the three fishes that are the foundation of the world, the essence of pancakes, of savoury fish-pies, of the evening samovar, of soft sighs and warm shawls, and hot stoves to sleep on--as snug as though you were dead, and yet you're alive--the advantages of both at once!

Тут втягивает; тут конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек, натопленных лежанок, - ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе выгоды разом!

Well, hang it, brother, what stuff I'm talking, it's bedtime!

Ну, брат, черт, заврался, пора спать!

Listen. I sometimes wake up at night; so I'll go in and look at him.

Слушай: я ночью иногда просыпаюсь, ну, и схожу к нему посмотреть.

But there's no need, it's all right.

Только ничего, вздор, все хорошо.

Don't you worry yourself, yet if you like, you might just look in once, too.

Не тревожься и ты особенно, а если хочешь, сходи тоже разик.

But if you notice anything--delirium or fever--wake me at once.

Но чуть что приметишь, бред например, али жар, али что, тотчас же разбуди меня.

But there can't be...."

Впрочем, быть не может...

CHAPTER II

II

Razumihin waked up next morning at eight o'clock, troubled and serious.

Озабоченный и серьезный проснулся Разумихин на другой день в восьмом часу.

He found himself confronted with many new and unlooked-for perplexities.

Много новых и непредвиденных недоумений очутилось вдруг у него в это утро.

He had never expected that he would ever wake up feeling like that.

Он и не воображал прежде, что когда-нибудь так проснется.

He remembered every detail of the previous day and he knew that a perfectly novel experience had befallen him, that he had received an impression unlike anything he had known before.

Он помнил до последних подробностей все вчерашнее и понимал, что с ним совершилось что-то необыденное, что он принял в себя одно, доселе совсем неизвестное ему впечатление и непохожее на все прежние.

At the same time he recognised clearly that the dream which had fired his imagination was hopelessly unattainable--so unattainable that he felt positively ashamed of it, and he hastened to pass to the other more practical cares and difficulties bequeathed him by that "thrice accursed yesterday."

В то же время он ясно сознавал, что мечта, загоревшаяся в голове его, в высшей степени неосуществима, - до того неосуществима, что ему даже стало стыдно ее, и он поскорей перешел к другим, более насущным заботам и недоумениям, оставшимся ему в наследство после "растреклятого вчерашнего дня".

The most awful recollection of the previous day was the way he had shown himself "base and mean," not only because he had been drunk, but because he had taken advantage of the young girl's position to abuse her _fiance_ in his stupid jealousy, knowing nothing of their mutual relations and obligations and next to nothing of the man himself.

Самым ужаснейшим воспоминанием его было то, как он оказался вчера "низок и гадок", не по тому одному, что был пьян, а потому, что ругал перед девушкой, пользуясь ее положением, из глупопоспешной ревности, ее жениха, не зная не только их взаимных между собой отношений и обязательств, но даже и человека-то не зная порядочно.

And what right had he to criticise him in that hasty and unguarded manner?

Да и какое право имел он судить о нем так поспешно и опрометчиво?

Who had asked for his opinion?

И кто звал его в судьи!

Was it thinkable that such a creature as Avdotya Romanovna would be marrying an unworthy man for money?

И разве может такое существо, как Авдотья Романовна, отдаваться недостойному человеку за деньги?

So there must be something in him.

Стало быть, есть же и в нем достоинства.

The lodgings?

Нумера?

But after all how could he know the character of the lodgings?

Да почему же он в самом деле мог узнать, что это такие нумера?

He was furnishing a flat... Foo! how despicable it all was!

Ведь готовит же он квартиру... фу, как это все низко!

And what justification was it that he was drunk?

И что за оправдание, что он был пьян?

Such a stupid excuse was even more degrading!

Глупая отговорка, еще более его унижающая!

In wine is truth, and the truth had all come out, "that is, all the uncleanness of his coarse and envious heart"!

В вине - правда, и правда-то вот вся и высказалась, "то есть вся-то грязь его завистливого, грубого сердца высказалась"!

And would such a dream ever be permissible to him, Razumihin?

И разве позволительна хоть сколько-нибудь такая мечта ему, Разумихину?

What was he beside such a girl--he, the drunken noisy braggart of last night?

Кто он сравнительно с такою девушкой, - он, пьяный буян и вчерашний хвастун?

Was it possible to imagine so absurd and cynical a juxtaposition?

"Разве возможно такое циническое и смешное сопоставление?"

Razumihin blushed desperately at the very idea and suddenly the recollection forced itself vividly upon him of how he had said last night on the stairs that the landlady would be jealous of Avdotya Romanovna... that was simply intolerable.

Разумихин отчаянно покраснел при этой мысли, и вдруг, как нарочно, в это же самое мгновение, ясно припомнилось ему, как он говорил им вчера, стоя на лестнице, что хозяйка приревнует его к Авдотье Романовне... это уж было невыносимо.

He brought his fist down heavily on the kitchen stove, hurt his hand and sent one of the bricks flying.

Со всего размаху ударил он кулаком по кухонной печке, повредил себе руку и вышиб один кирпич.

"Of course," he muttered to himself a minute later with a feeling of self-abasement, "of course, all these infamies can never be wiped out or smoothed over... and so it's useless even to think of it, and I must go to them in silence and do my duty... in silence, too... and not ask forgiveness, and say nothing... for all is lost now!"

"Конечно, - пробормотал он про себя через минуту, с каким-то чувством самоунижения, -конечно, всех этих пакостей не закрасить и не загладить теперь никогда... а стало быть, и думать об этом нечего, а потому явиться молча, и... исполнить свои обязанности... тоже молча, и... и не просить извинения, и ничего не говорить, и... и, уж конечно, теперь все погибло!"

And yet as he dressed he examined his attire more carefully than usual.

И однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного.

He hadn't another suit--if he had had, perhaps he wouldn't have put it on. "I would have made a point of not putting it on."

Другого платья у него не было, а если б и было, он, быть может, и не надел бы его, - "так, нарочно бы не надел".

But in any case he could not remain a cynic and a dirty sloven; he had no right to offend the feelings of others, especially when they were in need of his assistance and asking him to see them.

Но во всяком случае циником и грязною неряхой нельзя оставаться: он не имеет права оскорблять чувства других, тем более что те, другие, сами в нем нуждаются и сами зовут к себе.

He brushed his clothes carefully.

Платье свое он тщательно отчистил щеткой.

His linen was always decent; in that respect he was especially clean.

Белье же было на нем всегда сносное; на этот счет он был особенно чистоплотен.

He washed that morning scrupulously--he got some soap from Nastasya--he washed his hair, his neck and especially his hands.

Вымылся он в это утро рачительно, - у Настасьи нашлось мыло, - вымыл волосы, шею и особенно руки.

When it came to the question whether to shave his stubbly chin or not (Praskovya Pavlovna had capital razors that had been left by her late husband), the question was angrily answered in the negative.

Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно:

"Let it stay as it is!

"Пусть так и остается!

What if they think that I shaved on purpose to...? They certainly would think so!

Ну, как подумают, что я выбрился для... да непременно же подумают!

Not on any account!"

Да ни за что же на свете!

"And... the worst of it was he was so coarse, so dirty, he had the manners of a pothouse; and... and even admitting that he knew he had some of the essentials of a gentleman... what was there in that to be proud of?

И... и главное, он такой грубый, грязный, обращение у него трактирное; и... и, положим, он знает, что и он, ну хоть немного, да порядочный же человек... ну, так чем же тут гордиться, что порядочный человек?

Everyone ought to be a gentleman and more than that... and all the same (he remembered) he, too, had done little things... not exactly dishonest, and yet....

Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и... и все-таки (он помнит это) были и за ним такие делишки... не то чтоб уж бесчестные, ну да однако ж!..

And what thoughts he sometimes had; hm... and to set all that beside Avdotya Romanovna!

А какие помышления-то бывали! гм... и это все поставить рядом с Авдотьей Романовной!

Confound it!

Ну да, черт!

So be it!

А пусть!

Well, he'd make a point then of being dirty, greasy, pothouse in his manners and he wouldn't care!

Ну и нарочно буду такой грязный, сальный, трактирный, и наплевать!

He'd be worse!"

Еще больше буду!.."

He was engaged in such monologues when Zossimov, who had spent the night in Praskovya Pavlovna's parlour, came in.

На таких монологах застал его Зосимов, ночевавший в зале у Прасковьи Павловны.

He was going home and was in a hurry to look at the invalid first.

Он шел домой и, уходя, спешил заглянуть на больного.

Razumihin informed him that Raskolnikov was sleeping like a dormouse.

Разумихин донес ему, что тот спит, как сурок.

Zossimov gave orders that they shouldn't wake him and promised to see him again about eleven.

Зосимов распорядился не будить, пока проснется. Сам же обещал зайти часу в одиннадцатом.

"If he is still at home," he added.

- Если только он будет дома, - прибавил он.

"Damn it all!

- Фу, черт!

If one can't control one's patients, how is one to cure them?

В своем больном не властен, лечи поди!

Do you know whether _he_ will go to them, or whether they are coming here?"

Не знаешь, он к тем пойдет, али те сюда придут?

"They are coming, I think," said Razumihin, understanding the object of the question, "and they will discuss their family affairs, no doubt.

- Те, я думаю, - отвечал Разумихин, поняв цель вопроса, - и будут, конечно, про свои семейные дела говорить.

I'll be off.

Я уйду.

You, as the doctor, have more right to be here than I."

Ты, как доктор, разумеется, больше меня прав имеешь.

"But I am not a father confessor; I shall come and go away; I've plenty to do besides looking after them."

- Не духовник же и я; приду и уйду; и без них много дела.

"One thing worries me," interposed Razumihin, frowning. "On the way home I talked a lot of drunken nonsense to him... all sorts of things... and amongst them that you were afraid that he... might become insane."

- Беспокоит меня одно, - перебил, нахмурясь, Разумихин, - вчера я, спьяну, проболтался ему, дорогой идучи, о разных глупостях... о разных... между прочим, что ты боишься, будто он... наклонен к помешательству...

"You told the ladies so, too."

- Ты и дамам о том же вчера проболтался.

"I know it was stupid!

- Знаю, что глупо!

You may beat me if you like!

Хошь бей!

Did you think so seriously?"

А что, вправду была у тебя какая-нибудь твердая мысль?

"That's nonsense, I tell you, how could I think it seriously?

- Да вздор же, говорю; какая твердая мысль!

You, yourself, described him as a monomaniac when you fetched me to him... and we added fuel to the fire yesterday, you did, that is, with your story about the painter; it was a nice conversation, when he was, perhaps, mad on that very point!

Сам ты описал его как мономана, когда меня к нему привел... Ну, а мы вчера еще жару поддали, ты то есть, этими рассказами-то... о маляре-то; хорош разговор, когда он, может, сам на этом с ума сошел!

If only I'd known what happened then at the police station and that some wretch... had insulted him with this suspicion!

Кабы знал я в точности, что тогда в конторе произошло и что там его какая-то каналья этим подозрением... обидела!

Hm... I would not have allowed that conversation yesterday.

Гм... не допустил бы я вчера такого разговора.

These monomaniacs will make a mountain out of a mole-hill... and see their fancies as solid realities....

Ведь эти мономаны из капли океан сделают, небылицу в лицах наяву видят...

As far as I remember, it was Zametov's story that cleared up half the mystery, to my mind.

Сколько я помню, вчера, из этого рассказа Заметова, мне половина дела выяснилась.

Why, I know one case in which a hypochondriac, a man of forty, cut the throat of a little boy of eight, because he couldn't endure the jokes he made every day at table!

Да что! Я один случай знаю, как один ипохондрик, сорокалетний, не в состоянии будучи переносить ежедневных насмешек за столом восьмилетнего мальчишки, зарезал его!

And in this case his rags, the insolent police officer, the fever and this suspicion!

А тут, весь в лохмотьях, нахал квартальный, начинавшаяся болезнь, и этакое подозрение!

All that working upon a man half frantic with hypochondria, and with his morbid exceptional vanity!

Исступленному-то ипохондрику!

That may well have been the starting-point of illness. Well, bother it all!...

При тщеславии бешеном, исключительном! Да тут, может, вся-то точка отправления болезни и сидит! Ну да, черт!..

And, by the way, that Zametov certainly is a nice fellow, but hm... he shouldn't have told all that last night.

А кстати, этот Заметов и в самом деле милый мальчишка, только гм... напрасно он это все вчера рассказал.

He is an awful chatterbox!"

Болтушка ужасная!

"But whom did he tell it to?

- Да кому ж рассказал?

You and me?"

Мне да тебе?

"And Porfiry."

- И Порфирию.

"What does that matter?"

- Так что ж, что Порфирию?

"And, by the way, have you any influence on them, his mother and sister?

- Кстати, имеешь ты какое-нибудь влияние на тех-то, на мать да сестру?

Tell them to be more careful with him to-day...."

Осторожнее бы с ним сегодня...

"They'll get on all right!" Razumihin answered reluctantly.

- Сговорятся! - неохотно ответил Разумихин.

"Why is he so set against this Luzhin?

- И чего он так на этого Лужина?

A man with money and she doesn't seem to dislike him... and they haven't a farthing, I suppose? eh?"

Человек с деньгами, ей, кажется, не противен... а ведь у них ни шиша? а?

"But what business is it of yours?" Razumihin cried with annoyance. "How can I tell whether they've a farthing?

- Да чего ты-то выпытываешь? - раздражительно крикнул Разумихин, - почем я знаю, шиш или ни шиша?

Ask them yourself and perhaps you'll find out...."

Спроси сам, может, и узнаешь...

"Foo! what an ass you are sometimes!

- Фу, как ты глуп иногда!

Last night's wine has not gone off yet....

Вчерашний хмель сидит...

Good-bye; thank your Praskovya Pavlovna from me for my night's lodging.

До свидания; поблагодари от меня Прасковью Павловну свою за ночлег.

She locked herself in, made no reply to my _bonjour_ through the door; she was up at seven o'clock, the samovar was taken into her from the kitchen.

Заперлась, на мой бонжур сквозь двери не ответила, а сама в семь часов поднялась, самовар ей через коридор из кухни проносили...

I was not vouchsafed a personal interview...."

Я не удостоился лицезреть...

At nine o'clock precisely Razumihin reached the lodgings at Bakaleyev's house.

Ровно в девять часов Разумихин явился в нумера Бакалеева.

Both ladies were waiting for him with nervous impatience.

Обе дамы ждали его давным-давно с истерическим нетерпением.

They had risen at seven o'clock or earlier.

Поднялись они часов с семи или даже раньше.

He entered looking as black as night, bowed awkwardly and was at once furious with himself for it.

Он вошел пасмурный, как ночь, откланялся неловко, за что тотчас же рассердился - на себя, разумеется.

He had reckoned without his host: Pulcheria Alexandrovna fairly rushed at him, seized him by both hands and was almost kissing them.

Он рассчитал без хозяина: Пульхерия Александровна так и бросилась к нему, схватила его за обе руки и чуть не поцеловала их.

He glanced timidly at Avdotya Romanovna, but her proud countenance wore at that moment an expression of such gratitude and friendliness, such complete and unlooked-for respect (in place of the sneering looks and ill-disguised contempt he had expected), that it threw him into greater confusion than if he had been met with abuse.

Он робко глянул на Авдотью Романовну; но и в этом надменном лице было в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.

Fortunately there was a subject for conversation, and he made haste to snatch at it.

К счастью, была готовая тема для разговора, и он поскорей за нее уцепился.

Hearing that everything was going well and that Rodya had not yet waked, Pulcheria Alexandrovna declared that she was glad to hear it, because "she had something which it was very, very necessary to talk over beforehand."

Услышав, что "еще не просыпался", но "все отлично", Пульхерия Александровна объявила, что это и к лучшему, "потому что ей очень, очень, очень надо предварительно переговорить".

Then followed an inquiry about breakfast and an invitation to have it with them; they had waited to have it with him.

Последовал вопрос о чае и приглашение пить вместе; сами они еще не пили в ожидании Разумихина.

Avdotya Romanovna rang the bell: it was answered by a ragged dirty waiter, and they asked him to bring tea which was served at last, but in such a dirty and disorderly way that the ladies were ashamed.

Авдотья Романовна позвонила, на зов явился грязный оборванец, и ему приказан был чай, который и был наконец сервирован, но так грязно и так неприлично, что дамам стало совестно.

Razumihin vigorously attacked the lodgings, but, remembering Luzhin, stopped in embarrassment and was greatly relieved by Pulcheria Alexandrovna's questions, which showered in a continual stream upon him.

Разумихин энергически ругнул было нумер, но, вспомнив про Лужина, замолчал, сконфузился и ужасно обрадовался, когда вопросы Пульхерии Александровны посыпались, наконец, сряду без перерыву.

He talked for three quarters of an hour, being constantly interrupted by their questions, and succeeded in describing to them all the most important facts he knew of the last year of Raskolnikov's life, concluding with a circumstantial account of his illness.

Отвечая на них, он проговорил три четверти часа, беспрестанно прерываемый и переспрашиваемый, и успел передать все главнейшие и необходимейшие факты, какие только знал из последнего года жизни Родиона Романовича, заключив обстоятельным рассказом о болезни его.

He omitted, however, many things, which were better omitted, including the scene at the police station with all its consequences.

Он многое, впрочем, пропустил, что и надо было пропустить, между прочим и о сцене в конторе со всеми последствиями.

They listened eagerly to his story, and, when he thought he had finished and satisfied his listeners, he found that they considered he had hardly begun.

Рассказ его жадно слушали; но когда он думал, что уже кончил и удовлетворил своих слушательниц, то оказалось, что для них он как будто еще и не начинал.

"Tell me, tell me! What do you think...? Excuse me, I still don't know your name!" Pulcheria Alexandrovna put in hastily.

- Скажите, скажите мне, как вы думаете... ах, извините, я еще до сих пор не знаю вашего имени? - торопилась Пульхерия Александровна.

"Dmitri Prokofitch."

- Дмитрий Прокофьич.

"I should like very, very much to know, Dmitri Prokofitch... how he looks... on things in general now, that is, how can I explain, what are his likes and dislikes?

- Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать... как вообще... он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что не любит?

Is he always so irritable?

Всегда ли он такой раздражительный?

Tell me, if you can, what are his hopes and, so to say, his dreams?

Какие у него желания и, так сказать, мечты, если можно?

Under what influences is he now?

Что именно теперь имеет на него особенное влияние?

In a word, I should like..."

Одним словом, я бы желала...

"Ah, mother, how can he answer all that at once?" observed Dounia.

- Ах, маменька, как же можно на это все так вдруг отвечать! - заметила Дуня.

"Good heavens, I had not expected to find him in the least like this, Dmitri Prokofitch!"

- Ах боже мой, ведь я совсем, совсем, совсем не таким его ожидала встретить, Дмитрий Прокофьич.

"Naturally," answered Razumihin.

- Это уж очень естественно-с, - отвечал Дмитрий Прокофьич.

"I have no mother, but my uncle comes every year and almost every time he can scarcely recognise me, even in appearance, though he is a clever man; and your three years' separation means a great deal.

- Матери у меня нет, ну а дядя каждый год сюда приезжает и почти каждый раз меня не узнает, даже снаружи, а человек умный; ну а в три года вашей разлуки много воды ушло.

What am I to tell you?

Да и что вам сказать?

I have known Rodion for a year and a half; he is morose, gloomy, proud and haughty, and of late--and perhaps for a long time before--he has been suspicious and fanciful.

Полтора года я Родиона знаю: угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде) мнителен и ипохондрик.

He has a noble nature and a kind heart.

Великодушен и добр.

He does not like showing his feelings and would rather do a cruel thing than open his heart freely.

Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце.

Sometimes, though, he is not at all morbid, but simply cold and inhumanly callous; it's as though he were alternating between two characters. Sometimes he is fearfully reserved!

Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные характера поочередно сменяются.

He says he is so busy that everything is a hindrance, and yet he lies in bed doing nothing.

Ужасно иногда неразговорчив! Все ему некогда, все ему мешают, а сам лежит, ничего не делает.

He doesn't jeer at things, not because he hasn't the wit, but as though he hadn't time to waste on such trifles.

Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает.

He never listens to what is said to him.

Не дослушивает, что говорят.

He is never interested in what interests other people at any given moment.

Никогда не интересуется тем, чем все в данную минуту интересуются.

He thinks very highly of himself and perhaps he is right.

Ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на то.

Well, what more?

Ну, что еще?..

I think your arrival will have a most beneficial influence upon him."

Мне кажется, ваш приезд будет иметь на него спасительнейшее влияние.

"God grant it may," cried Pulcheria Alexandrovna, distressed by Razumihin's account of her Rodya.

- Ах, дай-то бог! - вскричала Пульхерия Александровна, измученная отзывом Разумихина об ее Роде.

And Razumihin ventured to look more boldly at Avdotya Romanovna at last.

А Разумихин глянул, наконец, пободрее на Авдотью Романовну.

He glanced at her often while he was talking, but only for a moment and looked away again at once.

Он часто взглядывал на нее во время разговора, но бегло, на один только миг, и тотчас же отводил глаза.

Avdotya Romanovna sat at the table, listening attentively, then got up again and began walking to and fro with her arms folded and her lips compressed, occasionally putting in a question, without stopping her walk.

Авдотья Романовна то садилась к столу и внимательно вслушивалась, то вставала опять и начинал ходить, по обыкновению своему, из угла в угол, скрестив руки, сжав губы, изредка делая свой вопрос, не прерывая ходьбы, задумываясь.

She had the same habit of not listening to what was said.

Она тоже имела обыкновение не дослушивать, что говорят.

She was wearing a dress of thin dark stuff and she had a white transparent scarf round her neck.

Одета она была в какое-то темненькое из легкой материи платье, а на шее был повязан белый прозрачный шарфик.

Razumihin soon detected signs of extreme poverty in their belongings.

По многим признакам Разумихин тотчас же заметил, что обстановка обеих женщин до крайности бедная.

Had Avdotya Romanovna been dressed like a queen, he felt that he would not be afraid of her, but perhaps just because she was poorly dressed and that he noticed all the misery of her surroundings, his heart was filled with dread and he began to be afraid of every word he uttered, every gesture he made, which was very trying for a man who already felt diffident.

Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем не боялся; теперь же, может, именно потому, что она так бедно одета и что он заметил всю эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх, и он стал бояться за каждое слово свое, за каждый жест, что было, конечно, стеснительно для человека, и без того себе не доверявшего.

"You've told us a great deal that is interesting about my brother's character... and have told it impartially.

- Вы много сказали любопытного о характере брата и... сказали беспристрастно.

I am glad. I thought that you were too uncritically devoted to him," observed Avdotya Romanovna with a smile.

Это хорошо; я думала, вы перед ним благоговеете, - заметила Авдотья Романовна с улыбкой.

"I think you are right that he needs a woman's care," she added thoughtfully.

- Кажется, и то верно, что возле него должна находиться женщина, - прибавила она в раздумье.

"I didn't say so; but I daresay you are right, only..."

- Я этого не говорил, а впрочем, может быть, вы и в этом правы, только...

"What?"

- Что?

"He loves no one and perhaps he never will," Razumihin declared decisively.

- Ведь он никого не любит; может, и никогда не полюбит, - отрезал Разумихин.

"You mean he is not capable of love?"

- То есть не способен полюбить?

"Do you know, Avdotya Romanovna, you are awfully like your brother, in everything, indeed!" he blurted out suddenly to his own surprise, but remembering at once what he had just before said of her brother, he turned as red as a crab and was overcome with confusion.

- А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во всем! -брякнул он вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о том, что сейчас говорил ей же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился.

Avdotya Romanovna couldn't help laughing when she looked at him.

Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.

"You may both be mistaken about Rodya," Pulcheria Alexandrovna remarked, slightly piqued.

- Насчет Роди вы оба можете ошибаться, -подхватила несколько пикированная Пульхерия Александровна.

"I am not talking of our present difficulty, Dounia.

- Я не про теперешнее говорю, Дунечка.

What Pyotr Petrovitch writes in this letter and what you and I have supposed may be mistaken, but you can't imagine, Dmitri Prokofitch, how moody and, so to say, capricious he is.

То, что пишет Петр Петрович в этом письме... и что мы предполагали с тобой, - может быть, неправда, но вы вообразить не можете, Дмитрий Прокофьич, как он фантастичен и, как бы это сказать, капризен.

I never could depend on what he would do when he was only fifteen.

Его характеру я никогда не могла довериться, даже когда ему было только пятнадцать лет.

And I am sure that he might do something now that nobody else would think of doing...

Я уверена, что он и теперь вдруг что-нибудь может сделать с собой такое, чего ни один человек никогда и не подумает сделать...

Well, for instance, do you know how a year and a half ago he astounded me and gave me a shock that nearly killed me, when he had the idea of marrying that girl--what was her name--his landlady's daughter?"

Да недалеко ходить: известно ли вам, как он, полтора года назад, меня изумил, потряс и чуть совсем не уморил, когда вздумал было жениться на этой, как ее, - на дочери этой Зарницыной, хозяйки его?

"Did you hear about that affair?" asked Avdotya Romanovna.

- Знаете вы что-нибудь подробно об этой истории? - спросила Авдотья Романовна.

"Do you suppose—" Pulcheria Alexandrovna continued warmly. "Do you suppose that my tears, my entreaties, my illness, my possible death from grief, our poverty would have made him pause?

- Вы думаете, - с жаром продолжала Пульхерия Александровна, - его бы остановили тогда мои слезы, мои просьбы, моя болезнь, моя смерть, может быть, с тоски, наша нищета?

No, he would calmly have disregarded all obstacles.

Преспокойно бы перешагнул через все препятствия.

And yet it isn't that he doesn't love us!"

А неужели он, неужели ж он нас не любит?

"He has never spoken a word of that affair to me," Razumihin answered cautiously. "But I did hear something from Praskovya Pavlovna herself, though she is by no means a gossip.

- Он ничего и никогда сам об этой истории со мною не говорил, - осторожно отвечал Разумихин, - но я кой-что слышал от самой госпожи Зарницыной, которая тоже, в своем роде, не из рассказчиц, и что слышал, то, пожалуй, несколько даже и странно...

And what I heard certainly was rather strange."

- А что, что вы слышали? - спросили разом обе женщины.

"And what did you hear?" both the ladies asked at once. "Well, nothing very special.

- Впрочем, ничего такого слишком уж особенного.

I only learned that the marriage, which only failed to take place through the girl's death, was not at all to Praskovya Pavlovna's liking.

Узнал я только, что брак этот, совсем уж слаженный и не состоявшийся лишь за смертию невесты, был самой госпоже Зарницыной очень не по душе...

They say, too, the girl was not at all pretty, in fact I am told positively ugly... and such an invalid... and queer. But she seems to have had some good qualities.

Кроме того, говорят, невеста была собой даже не хороша, то есть говорят, даже дурна... и такая хворая, и... и странная... а впрочем, кажется, с некоторыми достоинствами.

She must have had some good qualities or it's quite inexplicable....

Непременно должны были быть какие-нибудь достоинства; иначе понять ничего нельзя...

She had no money either and he wouldn't have considered her money....

Приданого тоже никакого, да он на приданое и не стал бы рассчитывать...

But it's always difficult to judge in such matters."

Вообще в таком деле трудно судить.

"I am sure she was a good girl," Avdotya Romanovna observed briefly.

- Я уверена, что она достойная была девушка, -коротко заметила Авдотья Романовна.

"God forgive me, I simply rejoiced at her death. Though I don't know which of them would have caused most misery to the other--he to her or she to him," Pulcheria Alexandrovna concluded. Then she began tentatively questioning him about the scene on the previous day with Luzhin, hesitating and continually glancing at Dounia, obviously to the latter's annoyance.

- Бог меня простит, а я-таки порадовалась тогда ее смерти, хоть и не знаю, кто из них один другого погубил бы: он ли ее, или она его? - заключила Пульхерия Александровна; затем осторожно, с задержками и с беспрерывными взглядываниями на Дуню, что было той, очевидно, неприятно, принялась опять расспрашивать о вчерашней сцене между Родей и Лужиным.

This incident more than all the rest evidently caused her uneasiness, even consternation.

Это происшествие, как видно, беспокоило ее более всего, до страха и трепета.

Razumihin described it in detail again, but this time he added his own conclusions: he openly blamed Raskolnikov for intentionally insulting Pyotr Petrovitch, not seeking to excuse him on the score of his illness.

Разумихин пересказал все снова, в подробности, но на этот раз прибавил и свое заключение: он прямо обвинил Раскольникова в преднамеренном оскорблении Петра Петровича, на этот раз весьма мало извиняя его болезнию.

"He had planned it before his illness," he added.

- Он еще до болезни это придумал, - прибавил он.

"I think so, too," Pulcheria Alexandrovna agreed with a dejected air.

- Я тоже так думаю, - сказала Пульхерия Александровна с убитым видом.

But she was very much surprised at hearing Razumihin express himself so carefully and even with a certain respect about Pyotr Petrovitch.

Но ее очень поразило, что о Петре Петровиче Разумихин выразился на этот раз так осторожно и даже как будто и с уважением.

Avdotya Romanovna, too, was struck by it.

Поразило это и Авдотью Романовну.

"So this is your opinion of Pyotr Petrovitch?" Pulcheria Alexandrovna could not resist asking.

- Так вы вот какого мнения о Петре Петровиче? -не утерпела не спросить Пульхерия Александровна.

"I can have no other opinion of your daughter's future husband," Razumihin answered firmly and with warmth, "and I don't say it simply from vulgar politeness, but because... simply because Avdotya Romanovna has of her own free will deigned to accept this man.

- О будущем муже вашей дочери я и не могу быть другого мнения, - твердо и с жаром отвечал Разумихин, - и не из одной пошлой вежливости это говорю, а потому... потому... ну хоть по тому одному, что Авдотья Романовна сама, добровольно, удостоила выбрать этого человека.

If I spoke so rudely of him last night, it was because I was disgustingly drunk and... mad besides; yes, mad, crazy, I lost my head completely... and this morning I am ashamed of it."

Если же я так поносил его вчера, то это потому, что вчера я был грязно пьян и еще... безумен; да, безумен, без головы, сошел с ума, совершенно... и сегодня стыжусь того!..

He crimsoned and ceased speaking.

- Он покраснел и замолчал.

Avdotya Romanovna flushed, but did not break the silence.

Авдотья Романовна вспыхнула, но не прервала молчания.

She had not uttered a word from the moment they began to speak of Luzhin.

Она не промолвила ни одного слова с той самой минуты, как заговорили о Лужине.

Without her support Pulcheria Alexandrovna obviously did not know what to do.

А между тем Пульхерия Александровна, без ее поддержки, видимо находилась в нерешимости.

At last, faltering and continually glancing at her daughter, she confessed that she was exceedingly worried by one circumstance.

Наконец, запинаясь и беспрерывно посматривая на дочь, объявила, что ее чрезвычайно заботит теперь одно обстоятельство.

"You see, Dmitri Prokofitch," she began.

- Видите, Дмитрий Прокофьич... - начала она.

"I'll be perfectly open with Dmitri Prokofitch, Dounia?"

- Я буду совершенно откровенна с Дмитрием Прокофьичем, Дунечка?

"Of course, mother," said Avdotya Romanovna emphatically.

- Уж конечно, маменька, - внушительно заметила Авдотья Романовна.

"This is what it is," she began in haste, as though the permission to speak of her trouble lifted a weight off her mind.

- Вот в чем дело, - заторопилась та, как будто с нее гору сняли позволением сообщить свое горе.

"Very early this morning we got a note from Pyotr Petrovitch in reply to our letter announcing our arrival.

- Сегодня, очень рано, мы получили от Петра Петровича записку в ответ на наше вчерашнее извещение о приезде.

He promised to meet us at the station, you know; instead of that he sent a servant to bring us the address of these lodgings and to show us the way; and he sent a message that he would be here himself this morning.

Видите, вчера он должен был встретить нас, как и обещал, в самом вокзале. Вместо того в вокзал был прислан навстречу нам какой-то лакей с адресом этих нумеров и чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал передать, что он прибудет к нам сюда сам сегодня поутру.

But this morning this note came from him.

Вместо того пришла сегодня поутру от него вот эта записка...

You'd better read it yourself; there is one point in it which worries me very much... you will soon see what that is, and... tell me your candid opinion, Dmitri Prokofitch!

Лучше всего, прочтите ее сами; тут есть пункт, который очень меня беспокоит... вы сейчас увидите сами, какой это пункт, и... скажите мне ваше откровенное мнение, Дмитрий Прокофьич!

You know Rodya's character better than anyone and no one can advise us better than you can.

Вы лучше всех знаете характер Роди и лучше всех можете посоветовать.

Dounia, I must tell you, made her decision at once, but I still don't feel sure how to act and I... I've been waiting for your opinion."

Предупреждаю вас, что Дунечка уже все разрешила, с первого шагу, но я, я еще не знаю, как поступить, и... и все ждала вас.

Razumihin opened the note which was dated the previous evening and read as follows:

Разумихин развернул записку, помеченную вчерашним числом, и прочел следующее:

"Dear Madam, Pulcheria Alexandrovna, I have the honour to inform you that owing to unforeseen obstacles I was rendered unable to meet you at the railway station; I sent a very competent person with the same object in view.

"Милостивая государыня Пульхерия Александровна, имею честь вас уведомить, что по происшедшим внезапным задержкам встретить вас у дебаркадера не мог, послав с тою целью человека, весьма расторопного.

I likewise shall be deprived of the honour of an interview with you to-morrow morning by business in the Senate that does not admit of delay, and also that I may not intrude on your family circle while you are meeting your son, and Avdotya Romanovna her brother.

Равномерно лишу себя чести свидания с вами и завтра поутру, по неотлагательным сенатским делам и чтобы не помешать родственному свиданию вашему с вашим сыном и Авдотьи Романовны с ее братом.

I shall have the honour of visiting you and paying you my respects at your lodgings not later than to-morrow evening at eight o'clock precisely, and herewith I venture to present my earnest and, I may add, imperative request that Rodion Romanovitch may not be present at our interview--as he offered me a gross and unprecedented affront on the occasion of my visit to him in his illness yesterday, and, moreover, since I desire from you personally an indispensable and circumstantial explanation upon a certain point, in regard to which I wish to learn your own interpretation.

Буду же иметь честь посетить вас и откланяться вам в вашей квартире не иначе как завтрашний день, ровно в восемь часов пополудни, причем осмеливаюсь присовокупить убедительную и, прибавлю к тому, настоятельную просьбу мою, чтобы при общем свидании нашем Родион Романович уже не присутствовал, так как он беспримерно и неучтиво обидел меня при вчерашнем посещении его в болезни и, кроме того, имея лично к вам необходимое и обстоятельное объяснение по известному пункту, насчет коего желаю узнать ваше собственное истолкование.

I have the honour to inform you, in anticipation, that if, in spite of my request, I meet Rodion Romanovitch, I shall be compelled to withdraw immediately and then you have only yourself to blame.

Имею честь при сем заранее предуведомить, что если, вопреки просьбе, встречу Родиона Романовича, то принужден буду немедленно удалиться, и тогда пеняйте уже на себя.

I write on the assumption that Rodion Romanovitch who appeared so ill at my visit, suddenly recovered two hours later and so, being able to leave the house, may visit you also.

Пишу же в том предположении, что Родион Романович, казавшийся при посещении моем столь больным, через два часа вдруг выздоровел, а стало быть, выходя со двора, может и к вам прибыть.

I was confirmed in that belief by the testimony of my own eyes in the lodging of a drunken man who was run over and has since died, to whose daughter, a young woman of notorious behaviour, he gave twenty-five roubles on the pretext of the funeral, which gravely surprised me knowing what pains you were at to raise that sum.

Утвержден же в том собственными моими глазами, в квартире одного, разбитого лошадьми, пьяницы, от сего умершего, дочери которого, девице отъявленного поведения, выдал вчера до двадцати пяти рублей, под предлогом похорон, что весьма меня удивило, зная, при каких хлопотах собирали вы сию сумму.

Herewith expressing my special respect to your estimable daughter, Avdotya Romanovna, I beg you to accept the respectful homage of

При чем, свидетельствуя мое особое почтение уважаемой Авдотье Романовне, прошу принять чувства почтительной преданности

"Your humble servant, "P. LUZHIN."

вашего покорного слуги П. Лужина".

"What am I to do now, Dmitri Prokofitch?" began Pulcheria Alexandrovna, almost weeping.

- Что мне теперь делать, Дмитрий Прокофьич? -заговорила Пульхерия Александровна, чуть не плача.

"How can I ask Rodya not to come?

- Ну как я предложу Роде не приходить?

Yesterday he insisted so earnestly on our refusing Pyotr Petrovitch and now we are ordered not to receive Rodya!

Он так настойчиво требовал вчера отказа Петру Петровичу, а тут и его самого велят не принимать!

He will come on purpose if he knows, and... what will happen then?"

Да он нарочно придет, как узнает, и... что тогда будет?

"Act on Avdotya Romanovna's decision," Razumihin answered calmly at once.

- Поступите так, как решила Авдотья Романовна, -спокойно и тотчас же отвечал Разумихин.

"Oh, dear me!

- Ах, боже мой!

She says... goodness knows what she says, she doesn't explain her object!

Она говорит... она бог знает что говорит и не объясняет мне цели!

She says that it would be best, at least, not that it would be best, but that it's absolutely necessary that Rodya should make a point of being here at eight o'clock and that they must meet....

Она говорит, что лучше будет, то есть не то что лучше, а для чего-то непременно будто бы надо, чтоб и Родя тоже нарочно пришел сегодня в восемь часов и чтоб они непременно встретились...

I didn't want even to show him the letter, but to prevent him from coming by some stratagem with your help... because he is so irritable....

А я так и письма-то не хотела ему показывать, и как-нибудь хитростью сделать, посредством вас, чтоб он не приходил... потому он такой раздражительный...

Besides I don't understand about that drunkard who died and that daughter, and how he could have given the daughter all the money... which..."

Да и ничего я не понимаю, какой там пьяница умер, и какая там дочь, и каким образом мог он отдать этой дочери все последние деньги... которые...

"Which cost you such sacrifice, mother," put in Avdotya Romanovna.

- Которые так дорого вам достались маменька,- прибавила Авдотья Романовна.

"He was not himself yesterday," Razumihin said thoughtfully, "if you only knew what he was up to in a restaurant yesterday, though there was sense in it too.... Hm!

- Он был не в себе вчера, - задумчиво проговорил Разумихин. - Если бы вы знали, что он там наговорил вчера в трактире, хоть и умно... гм!

He did say something, as we were going home yesterday evening, about a dead man and a girl, but I didn't understand a word....

О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но я не понял ни слова...

But last night, I myself..."

А впрочем, и я сам вчера...

"The best thing, mother, will be for us to go to him ourselves and there I assure you we shall see at once what's to be done.

- Лучше всего, маменька, пойдемте к нему сами и там, уверяю вас, сразу увидим, что делать.

Besides, it's getting late--good heavens, it's past ten," she cried looking at a splendid gold enamelled watch which hung round her neck on a thin Venetian chain, and looked entirely out of keeping with the rest of her dress.

Да к тому же пора, - господи! Одиннадцатый час! - вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью, висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не гармонировавшие с остальным нарядом.

"A present from her fiance ," thought Razumihin.

"Женихов подарок", - подумал Разумихин.

"We must start, Dounia, we must start," her mother cried in a flutter. "He will be thinking we are still angry after yesterday, from our coming so late.

- Ах, пора!.. Пора, Дунечка, пора! - тревожно засуетилась Пульхерия Александровна, - еще подумает, что мы со вчерашнего сердимся, что так долго нейдем.

Merciful heavens!"

Ах, боже мой!

While she said this she was hurriedly putting on her hat and mantle; Dounia, too, put on her things.

Говоря это, она суетливо набрасывала на себя мантилью и надевала шляпку; Дунечка тоже оделась.

Her gloves, as Razumihin noticed, were not merely shabby but had holes in them, and yet this evident poverty gave the two ladies an air of special dignity, which is always found in people who know how to wear poor clothes.

Перчатки на ней были не только заношенные, но даже изодранные, что заметил Разумихин, а между тем эта явная бедность костюма даже придавала обеим дамам вид какого-то особенного достоинства, что всегда бывает с теми, кто умеет носить бедное платье.

Razumihin looked reverently at Dounia and felt proud of escorting her.

Разумихин с благоговением смотрел на Дунечку и гордился, что поведет ее.

"The queen who mended her stockings in prison," he thought, "must have looked then every inch a queen and even more a queen than at sumptuous banquets and levees."

"Та королева, - думал он про себя, - которая чинила свои чулки в тюрьме, уж конечно, в ту минуту смотрела настоящею королевой и даже более, чем во время самых пышных торжеств и выходов".

"My God!" exclaimed Pulcheria Alexandrovna, "little did I think that I should ever fear seeing my son, my darling, darling Rodya!

- Боже мой! - воскликнула Пульхерия Александровна, - думала ли я, что буду бояться свидания с сыном, с моим милым, милым Родей, как теперь боюсь!..

I am afraid, Dmitri Prokofitch," she added, glancing at him timidly.

Я боюсь, Дмитрий Прокофьич! - прибавила она, робко взглянув на него.

"Don't be afraid, mother," said Dounia, kissing her, "better have faith in him."

- Не бойтесь, маменька, - сказала Дуня, целуя ее,- лучше верьте в него. Я верю.

"Oh, dear, I have faith in him, but I haven't slept all night," exclaimed the poor woman.

- Ах, боже мой! Я верю тоже, а всю ночь не спала! - вскричала бедная женщина.

They came out into the street.

Они вышли на улицу.

"Do you know, Dounia, when I dozed a little this morning I dreamed of Marfa Petrovna... she was all in white... she came up to me, took my hand, and shook her head at me, but so sternly as though she were blaming me....

- Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна... и вся в белом... подошла ко мне, взяла за руку, а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как будто осуждает...

Is that a good omen?

К добру ли это?

Oh, dear me! You don't know, Dmitri Prokofitch, that Marfa Petrovna's dead!"

Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще не знаете: Марфа Петровна умерла!

"No, I didn't know; who is Marfa Petrovna?"

- Нет, не знаю; какая Марфа Петровна?

"She died suddenly; and only fancy..."

- Скоропостижно! И представьте себе...

"Afterwards, mamma," put in Dounia. "He doesn't know who Marfa Petrovna is."

- После, маменька, - вмешалась Дуня, - ведь они еще не знают, кто такая Марфа Петровна.

"Ah, you don't know?

- Ах, не знаете?

And I was thinking that you knew all about us.

А я думала, вам все уж известно.

Forgive me, Dmitri Prokofitch, I don't know what I am thinking about these last few days.

Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум за разум заходит.

I look upon you really as a providence for us, and so I took it for granted that you knew all about us.

Право, я вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена была, что вам уже все известно.

I look on you as a relation....

Я вас как за родного считаю...

Don't be angry with me for saying so.

Не осердитесь, что так говорю.

Dear me, what's the matter with your right hand?

Ах, боже мой, что это у вас правая рука!

Have you knocked it?"

Ушибли?

"Yes, I bruised it," muttered Razumihin overjoyed.

- Да, ушиб, - пробормотал осчастливленный Разумихин.

"I sometimes speak too much from the heart, so that Dounia finds fault with me....

- Я иногда слишком уж от сердца говорю, так что Дуня меня поправляет...

But, dear me, what a cupboard he lives in!

Но, боже мой, в какой он каморке живет!

I wonder whether he is awake?

Проснулся ли он, однако?

Does this woman, his landlady, consider it a room?

И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату?

Listen, you say he does not like to show his feelings, so perhaps I shall annoy him with my... weaknesses?

Послушайте, вы говорите, он не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и надоем моими... слабостями?..

Do advise me, Dmitri Prokofitch, how am I to treat him?

Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич?

I feel quite distracted, you know."

Как мне с ним?

"Don't question him too much about anything if you see him frown; don't ask him too much about his health; he doesn't like that."

Я, знаете, совсем как потерянная хожу. - Не расспрашивайте его очень об чем-нибудь, если увидите, что он морщится; особенно про здоровье очень не спрашивайте; не любит.

"Ah, Dmitri Prokofitch, how hard it is to be a mother!

- Ах, Дмитрий Прокофьич, как тяжело быть матерью!

But here are the stairs....

Но вот и эта лестница...

What an awful staircase!"

Какая ужасная лестница!

"Mother, you are quite pale, don't distress yourself, darling," said Dounia caressing her, then with flashing eyes she added: "He ought to be happy at seeing you, and you are tormenting yourself so."

- Мамаша, вы даже бледны, успокойтесь, голубчик мой, - сказала Дуня, ласкаясь к ней, -он еще должен быть счастлив, что вас видит, а вы так себя мучаете, - прибавила она, сверкнув глазами.

"Wait, I'll peep in and see whether he has waked up."

- Постойте, я загляну вперед, проснулся ли?

The ladies slowly followed Razumihin, who went on before, and when they reached the landlady's door on the fourth storey, they noticed that her door was a tiny crack open and that two keen black eyes were watching them from the darkness within.

Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты.

When their eyes met, the door was suddenly shut with such a slam that Pulcheria Alexandrovna almost cried out.

Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга.

CHAPTER III

III

"He is well, quite well!" Zossimov cried cheerfully as they entered.

- Здоров, здоров! - весело крикнул навстречу входящим Зосимов.

He had come in ten minutes earlier and was sitting in the same place as before, on the sofa.

Он уже минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване.

Raskolnikov was sitting in the opposite corner, fully dressed and carefully washed and combed, as he had not been for some time past.

Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним не случалось.

The room was immediately crowded, yet Nastasya managed to follow the visitors in and stayed to listen.

Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.

Raskolnikov really was almost well, as compared with his condition the day before, but he was still pale, listless, and sombre.

Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно в сравнении во вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм.

He looked like a wounded man or one who has undergone some terrible physical suffering. His brows were knitted, his lips compressed, his eyes feverish.

Снаружи он походил как бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспаленный.

He spoke little and reluctantly, as though performing a duty, and there was a restlessness in his movements.

Говорил он мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то беспокойство изредка появлялось в его движениях.

He only wanted a sling on his arm or a bandage on his finger to complete the impression of a man with a painful abscess or a broken arm.

Недоставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на пальце для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно нарывает палец, или ушиблена рука, или что-нибудь в этом роде.

The pale, sombre face lighted up for a moment when his mother and sister entered, but this only gave it a look of more intense suffering, in place of its listless dejection.

Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось на мгновение как бы светом, когда вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его, вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки.

The light soon died away, but the look of suffering remained, and Zossimov, watching and studying his patient with all the zest of a young doctor beginning to practise, noticed in him no joy at the arrival of his mother and sister, but a sort of bitter, hidden determination to bear another hour or two of inevitable torture.

Свет померк скоро, но мука осталась, и Зосимов, наблюдавший и изучавший своего пациента со всем молодым жаром только что начинающего полечивать доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости, как бы тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж избегнуть.

He saw later that almost every word of the following conversation seemed to touch on some sore place and irritate it. But at the same time he marvelled at the power of controlling himself and hiding his feelings in a patient who the previous day had, like a monomaniac, fallen into a frenzy at the slightest word.

Он видел потом, как почти каждое слово последовавшего разговора точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но в то же время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и скрывать свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего вчера чуть не в бешенство.

"Yes, I see myself now that I am almost well," said Raskolnikov, giving his mother and sister a kiss of welcome which made Pulcheria Alexandrovna radiant at once. "And I don't say this _as I did yesterday_," he said, addressing Razumihin, with a friendly pressure of his hand.

- Да, я теперь сам вижу, что почти здоров, -сказал Раскольников, приветливо целуя мать и сестру, отчего Пульхерия Александровна тотчас же просияла, - и уже не по-вчерашнему это говорю, - прибавил он, обращаясь к Разумихину и дружески пожимая ему руку.

"Yes, indeed, I am quite surprised at him to-day," began Zossimov, much delighted at the ladies' entrance, for he had not succeeded in keeping up a conversation with his patient for ten minutes.

- А я так даже подивился на него сегодня, -начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным.

"In another three or four days, if he goes on like this, he will be just as before, that is, as he was a month ago, or two... or perhaps even three.

- Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два... али, пожалуй, и три?

This has been coming on for a long while.... eh?

Ведь это издалека началось да подготовлялось... а?

Confess, now, that it has been perhaps your own fault?" he added, with a tentative smile, as though still afraid of irritating him.

Сознаетесь теперь, что, может, и сами виноваты были? - прибавил он с осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.

"It is very possible," answered Raskolnikov coldly.

- Очень может быть, - холодно ответил Раскольников.

"I should say, too," continued Zossimov with zest, "that your complete recovery depends solely on yourself.

- Я к тому говорю, - продолжал Зосимов, разлакомившись, - что ваше совершенное выздоровление, в главном, зависит теперь единственно от вас самих.

Now that one can talk to you, I should like to impress upon you that it is essential to avoid the elementary, so to speak, fundamental causes tending to produce your morbid condition: in that case you will be cured, if not, it will go from bad to worse.

Теперь, когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось бы вам внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать, коренные причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и вылечитесь, не то будет даже и хуже.

These fundamental causes I don't know, but they must be known to you.

Этих первоначальных причин я не знаю, но вам они должны быть известны.

You are an intelligent man, and must have observed yourself, of course.

Вы человек умный и, уж конечно, над собой наблюдали.

I fancy the first stage of your derangement coincides with your leaving the university.

Мне кажется, начало вашего расстройства совпадает отчасти с выходом вашим из университета.

You must not be left without occupation, and so, work and a definite aim set before you might, I fancy, be very beneficial."

Вам без занятий оставаться нельзя, а потому труд и твердо поставленная перед собою цель, мне кажется, очень бы могли вам помочь.

"Yes, yes; you are perfectly right.... I will make haste and return to the university: and then everything will go smoothly...."

- Да, да, вы совершенно правы... вот я поскорей поступлю в университет, и тогда все пойдет... как по маслу...

Zossimov, who had begun his sage advice partly to make an effect before the ladies, was certainly somewhat mystified, when, glancing at his patient, he observed unmistakable mockery on his face.

Зосимов, начавший свои умные советы отчасти и для эффекта перед дамами, был, конечно, несколько озадачен, когда, кончив речь и взглянув на своего слушателя, заметил в лице его решительную насмешку.

This lasted an instant, however.

Впрочем, это продолжалось мгновение.

Pulcheria Alexandrovna began at once thanking Zossimov, especially for his visit to their lodging the previous night.

Пульхерия Александровна тотчас же принялась благодарить Зосимова, в особенности за вчерашнее ночное посещение их в гостинице.

"What! he saw you last night?" Raskolnikov asked, as though startled.

- Как, он у вас был и ночью? - спросил Раскольников, как будто встревожившись.

"Then you have not slept either after your journey."

- Стало быть, и вы тоже не спали после дороги?

"Ach, Rodya, that was only till two o'clock.

- Ах, Родя, ведь это все только до двух часов было.

Dounia and I never go to bed before two at home."

Мы с Дуней и дома-то раньше двух никогда не ложились.

"I don't know how to thank him either," Raskolnikov went on, suddenly frowning and looking down.

- Я тоже не знаю, чем его благодарить, -продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь и потупясь.

"Setting aside the question of payment--forgive me for referring to it (he turned to Zossimov)--I really don't know what I have done to deserve such special attention from you!

- Отклонив вопрос денежный, - вы извините, что я об этом упомянул (обратился он к Зосимову), -я уж и не знаю, чем это я заслужил от вас такое особенное внимание?

I simply don't understand it... and... and... it weighs upon me, indeed, because I don't understand it.

Просто не понимаю... и... и оно мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.

I tell you so candidly." "Don't be irritated." Zossimov forced himself to laugh. "Assume that you are my first patient--well--we fellows just beginning to practise love our first patients as if they were our children, and some almost fall in love with them.

- Да вы не раздражайтесь, - засмеялся через силу Зосимов, - предположите, что вы мой первый пациент, ну, а наш брат, только что начинающий практиковать, своих первых пациентов, как собственных детей, любит, а иные почти в них влюбляются.

And, of course, I am not rich in patients."

А я ведь пациентами-то не богат.

"I say nothing about him," added Raskolnikov, pointing to Razumihin, "though he has had nothing from me either but insult and trouble."

- Я уж не говорю про него, - прибавил Раскольников, указывая на Разумихина, - а тоже, кроме оскорблений и хлопот, ничего от меня не видал.

"What nonsense he is talking!

- Эк ведь врет!

Why, you are in a sentimental mood to-day, are you?" shouted Razumihin.

Да ты в чувствительном настроении, что ли, сегодня? - крикнул Разумихин.

If he had had more penetration he would have seen that there was no trace of sentimentality in him, but something indeed quite the opposite.

Он увидал бы, если б был проницательнее, что чувствительного настроения тут отнюдь не было, а было даже нечто совсем напротив.

But Avdotya Romanovna noticed it.

Но Авдотья Романовна это заметила.

She was intently and uneasily watching her brother.

Она пристально и с беспокойством следила за братом.

"As for you, mother, I don't dare to speak," he went on, as though repeating a lesson learned by heart. "It is only to-day that I have been able to realise a little how distressed you must have been here yesterday, waiting for me to come back."

- Про вас же, маменька, я и говорить не смею, -продолжал он, будто заученный с утра урок, -сегодня только мог я сообразить сколько-нибудь, как должны были вы здесь вчера, измучиться в ожидании моего возвращения.

When he had said this, he suddenly held out his hand to his sister, smiling without a word.

- Сказав это, он вдруг, молча и с улыбкой, протянул руку сестре.

But in this smile there was a flash of real unfeigned feeling.

Но в улыбке этой мелькнуло на этот раз настоящее неподдельное чувство.

Dounia caught it at once, and warmly pressed his hand, overjoyed and thankful.

Дуня тотчас же схватила и горячо пожала протянутую ей руку, обрадованная и благодарная.

It was the first time he had addressed her since their dispute the previous day.

В первый раз обращался он к ней после вчерашней размолвки.

The mother's face lighted up with ecstatic happiness at the sight of this conclusive unspoken reconciliation.

Лицо матери осветилось восторгом и счастьем при виде этого окончательного и бессловного примирения брата с сестрой

"Yes, that is what I love him for," Razumihin, exaggerating it all, muttered to himself, with a vigorous turn in his chair.

- Вот за это-то я его и люблю! - прошептал все преувеличивающий Разумихин, энергически повернувшись на стуле.

"He has these movements."

- Есть у него эти движения!..

"And how well he does it all," the mother was thinking to herself. "What generous impulses he has, and how simply, how delicately he put an end to all the misunderstanding with his sister--simply by holding out his hand at the right minute and looking at her like that....

"И как это у него все хорошо выходит, - думала мать про себя, - какие у него благородные порывы, и как он просто, деликатно кончил все это вчерашнее недоумение с сестрой - тем только, что руку протянул в такую минуту да поглядел хорошо...

And what fine eyes he has, and how fine his whole face is!...

И какие у него глаза прекрасные, и какое все лицо прекрасное!..

He is even better looking than Dounia....

Он собой даже лучше Дунечки...

But, good heavens, what a suit--how terribly he's dressed!...

Но, боже мой, какой у него костюм, как он ужасно одет!..

Vasya, the messenger boy in Afanasy Ivanitch's shop, is better dressed!

И так бы вот, так бы, кажется, и бросилась к нему, и обняла его, и... заплакала, - а боюсь... какой-то он, господи!..

I could rush at him and hug him... weep over him--but I am afraid....

Вот ведь и ласково говорит, а боюсь!

Oh, dear, he's so strange!

Ну чего я боюсь?..."

He's talking kindly, but I'm afraid! Why, what am I afraid of?..." "Oh, Rodya, you wouldn't believe," she began suddenly, in haste to answer his words to her, "how unhappy Dounia and I were yesterday!

- Ах, Родя, ты не поверишь, - подхватила она вдруг, спеша ответить на его замечание, - как мы с Дунечкой вчера были... несчастны!

Now that it's all over and done with and we are quite happy again--I can tell you.

Теперь, как уже все прошло и кончилось и все мы опять счастливы, - можно рассказать.

Fancy, we ran here almost straight from the train to embrace you and that woman--ah, here she is!

Вообрази, бежим сюда, чтоб обнять тебя, чуть не прямо из вагона, а эта женщина, - а, да вот она!

Good morning, Nastasya!...

Здравствуй, Настасья!..

She told us at once that you were lying in a high fever and had just run away from the doctor in delirium, and they were looking for you in the streets.

Говорит она нам вдруг, что ты лежишь в белой горячке и только что убежал тихонько от доктора, в бреду, на улицу и что тебя побежали отыскивать.

You can't imagine how we felt!

Ты не поверишь, что с нами было!

I couldn't help thinking of the tragic end of Lieutenant Potanchikov, a friend of your father's--you can't remember him, Rodya--who ran out in the same way in a high fever and fell into the well in the court-yard and they couldn't pull him out till next day.

Мне как раз представилось, как трагически погиб поручик Потанчиков, наш знакомый, друг твоего отца, - ты его не помнишь, Родя, -тоже в белой горячке и таким же образом выбежал и на дворе в колодезь упал, на другой только день могли вытащить.

Of course, we exaggerated things.

А мы, конечно, еще более преувеличили.

We were on the point of rushing to find Pyotr Petrovitch to ask him to help.... Because we were alone, utterly alone," she said plaintively and stopped short, suddenly, recollecting it was still somewhat dangerous to speak of Pyotr Petrovitch, although "we are quite happy again."

Хотели было броситься отыскивать Петра Петровича, чтобы хоть с его помощию... потому что ведь мы были одни, совершенно одни, - протянула она жалобным голосом и вдруг совсем осеклась, вспомнив, что заговаривать о Петре Петровиче еще довольно опасно, несмотря на то "что все уже опять совершенно счастливы".

"Yes, yes.... Of course it's very annoying...." Raskolnikov muttered in reply, but with such a preoccupied and inattentive air that Dounia gazed at him in perplexity.

- Да, да... все это, конечно, досадно... -пробормотал в ответ Раскольников, но с таким рассеянным и почти невнимательным видом, что Дунечка в изумлении на него посмотрела.

"What else was it I wanted to say?" He went on trying to recollect. "Oh, yes; mother, and you too, Dounia, please don't think that I didn't mean to come and see you to-day and was waiting for you to come first."

- Что бишь я еще хотел, - продолжал он, с усилием припоминая, - да: пожалуйста, маменька, и ты, Дунечка, не подумайте, что я не хотел к вам сегодня первый прийти и ждал вас первых.

"What are you saying, Rodya?" cried Pulcheria Alexandrovna.

- Да что это ты, Родя! - вскричала Пульхерия Александровна, тоже удивляясь.

She, too, was surprised. "Is he answering us as a duty?" Dounia wondered. "Is he being reconciled and asking forgiveness as though he were performing a rite or repeating a lesson?"

"Что он, по обязанности, что ли, нам отвечает? -подумала Дунечка, - и мирится, и прощения просит, точно службу служит али урок затвердил".

"I've only just waked up, and wanted to go to you, but was delayed owing to my clothes; I forgot yesterday to ask her...

- Я только что проснулся и хотел было идти, да меня платье задержало; забыл вчера сказать ей...

Nastasya... to wash out the blood...

Настасье... замыть эту кровь...

I've only just dressed."

Только что теперь успел одеться.

"Blood! What blood?" Pulcheria Alexandrovna asked in alarm.

- Кровь! какую кровь? - встревожилась Пульхерия Александровна.

"Oh, nothing--don't be uneasy.

- Это так... не беспокойтесь.

It was when I was wandering about yesterday, rather delirious, I chanced upon a man who had been run over... a clerk..."

Это кровь оттого, что вчера, когда я шатался несколько в бреду, я наткнулся на одного раздавленного человека... чиновника одного...

"Delirious?

- В бреду?

But you remember everything!" Razumihin interrupted.

Но ведь ты все помнишь, - прервал Разумихин.

"That's true," Raskolnikov answered with special carefulness. "I remember everything even to the slightest detail, and yet--why I did that and went there and said that, I can't clearly explain now."

- Это правда, - как-то особенно заботливо ответил на это Раскольников, - помню все, до малейшей даже подробности, а вот поди: зачем я то делал, да туда ходил, да то говорил? уж и не могу хорошо объяснить.

"A familiar phenomenon," interposed Zossimov, "actions are sometimes performed in a masterly and most cunning way, while the direction of the actions is deranged and dependent on various morbid impressions--it's like a dream."

- Слишком известный феномен, - ввязался Зосимов, - исполнение дела иногда мастерское, прехитрейшее, а управление поступками, начало поступков, расстроено и зависит от разных болезненных впечатлений. Похоже на сон.

"Perhaps it's a good thing really that he should think me almost a madman," thought Raskolnikov.

"А ведь это, пожалуй, и хорошо, что он меня почти за сумасшедшего считает", - подумал Раскольников.

"Why, people in perfect health act in the same way too," observed Dounia, looking uneasily at Zossimov.

- Да ведь этак, пожалуй, и здоровые так же, -заметила Дунечка, с беспокойством смотря на Зосимова.

"There is some truth in your observation," the latter replied. "In that sense we are certainly all not infrequently like madmen, but with the slight difference that the deranged are somewhat madder, for we must draw a line.

- Довольно верное замечание, - ответил тот, -в этом смысле действительно все мы, и весьма часто, почти как помешанные, с маленькою только разницей, что "больные" несколько больше нашего помешаны, потому тут необходимо различать черту.

A normal man, it is true, hardly exists. Among dozens--perhaps hundreds of thousands--hardly one is to be met with."

А гармонического человека, это правда, совсем почти нет; на десятки, а может, и на многие сотни тысяч по одному встречается, да и то в довольно слабых экземплярах...

At the word "madman," carelessly dropped by Zossimov in his chatter on his favourite subject, everyone frowned.

При слове "помешанный", неосторожно вырвавшемся у заболтавшегося на любимую тему Зосимова, все поморщились.

Raskolnikov sat seeming not to pay attention, plunged in thought with a strange smile on his pale lips.

Раскольников сидел, как бы не обращая внимания, в задумчивости и с странною улыбкой на бледных губах.

He was still meditating on something.

Он что-то продолжал соображать.

"Well, what about the man who was run over?

- Ну, так что ж этот раздавленный?

I interrupted you!" Razumihin cried hastily.

Я тебя перебил! - крикнул поскорей Разумихин.

"What?" Raskolnikov seemed to wake up. "Oh... I got spattered with blood helping to carry him to his lodging.

- Что? - как бы проснулся тот, - да... ну и запачкался в крови, когда помогал его переносить в квартиру...

By the way, mamma, I did an unpardonable thing yesterday.

Кстати, маменька, я одну непростительную вещь вчера сделал; подлинно не в своем был уме.

I was literally out of my mind. I gave away all the money you sent me... to his wife for the funeral.

Я вчера все деньги, которые вы мне прислали, отдал... его жене... на похороны.

She's a widow now, in consumption, a poor creature... three little children, starving... nothing in the house... there's a daughter, too... perhaps you'd have given it yourself if you'd seen them.

Теперь вдова, чахоточная, жалкая женщина... трое маленьких сирот, голодные... в доме пусто... и еще одна дочь есть... Может быть, вы бы и сами отдали, кабы видели...

But I had no right to do it I admit, especially as I knew how you needed the money yourself.

Я, впрочем, права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как вам самим эти деньги достались.

To help others one must have the right to do it, or else _Crevez, chiens, si vous n'etes pas contents_."

Чтобы помогать, надо сначала право такое иметь, не то:

He laughed,

"Crevez chiens, si vous n'etes pas contents!" - Он рассмеялся.

"That's right, isn't it, Dounia?"

- Так ли, Дуня?

"No, it's not," answered Dounia firmly.

- Нет, не так, - твердо ответила Дуня.

"Bah! you, too, have ideals," he muttered, looking at her almost with hatred, and smiling sarcastically.

- Ба! да и ты... с намерениями!.. - пробормотал он, посмотрев на нее чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись.

"I ought to have considered that....

- Я бы должен был это сообразить...

Well, that's praiseworthy, and it's better for you... and if you reach a line you won't overstep, you will be unhappy... and if you overstep it, maybe you will be still unhappier....

Что ж, и похвально; тебе же лучше... и дойдешь до такой черты, что не перешагнешь ее -несчастна будешь, а перешагнешь - может, еще несчастнее будешь...

But all that's nonsense," he added irritably, vexed at being carried away.

А впрочем, все это вздор! - прибавил он раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение.

"I only meant to say that I beg your forgiveness, mother," he concluded, shortly and abruptly.

- Я хотел только сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, - заключил он резко и отрывисто.

"That's enough, Rodya, I am sure that everything you do is very good," said his mother, delighted.

- Полно, Родя, я уверена, все, что ты делаешь, все прекрасно! - сказала обрадованная мать.

"Don't be too sure," he answered, twisting his mouth into a smile.

- Не будьте уверены, - ответил он, скривив рот в улыбку.

A silence followed.

Последовало молчание.

There was a certain constraint in all this conversation, and in the silence, and in the reconciliation, and in the forgiveness, and all were feeling it.

Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в примирении, и в прощении, и все это чувствовали.

"It is as though they were afraid of me," Raskolnikov was thinking to himself, looking askance at his mother and sister.

"А ведь точно они боятся меня", - думал сам про себя Раскольников, исподлобья глядя на мать и сестру.

Pulcheria Alexandrovna was indeed growing more timid the longer she kept silent.

Пульхерия Александровна, действительно, чем больше молчала, тем больше и робела.

"Yet in their absence I seemed to love them so much," flashed through his mind.

"Заочно, кажется, так ведь любил их", -промелькнуло в его голове.

"Do you know, Rodya, Marfa Petrovna is dead," Pulcheria Alexandrovna suddenly blurted out.

- Знаешь, Родя, Марфа Петровна умерла! - вдруг выскочила Пульхерия Александровна.

"What Marfa Petrovna?"

- Какая это Марфа Петровна?

"Oh, mercy on us--Marfa Petrovna Svidrigailov.

- Ах, боже мой, да Марфа Петровна, Свидригайлова!

I wrote you so much about her."

Я еще так много об ней писала тебе.

"A-a-h! Yes, I remember....

- А-а-а, да, помню...

So she's dead!

Так умерла?

Oh, really?" he roused himself suddenly, as if wakingup.

Ах, в самом деле? - вдруг встрепенулся он, точно проснувшись.

"What did she die of?"

- Неужели умерла?

"Only imagine, quite suddenly," Pulcheria Alexandrovna answered hurriedly, encouraged by his curiosity. "On the very day I was sending you that letter!

Отчего же? - Представь себе, скоропостижно! - заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, - и как раз в то самое время, как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день!

Would you believe it, that awful man seems to have been the cause of her death.

Вообрази, этот ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти.

They say he beat her dreadfully."

Говорят, он ее ужасно избил!

"Why, were they on such bad terms?" he asked, addressing his sister.

- Разве они так жили? - спросил он, обращаясь к сестре.

"Not at all.

- Нет, напротив даже.

Quite the contrary indeed. With her, he was always very patient, considerate even.

С ней он всегда был очень терпелив, даже вежлив.

In fact, all those seven years of their married life he gave way to her, too much so indeed, in many cases.

Во многих случаях даже слишком был снисходителен к ее характеру, целые семь лет...

All of a sudden he seems to have lost patience."

Как-то вдруг потерял терпение.

"Then he could not have been so awful if he controlled himself for seven years?

- Стало быть, он вовсе не так ужасен, коли семь лет крепился?

You seem to be defending him, Dounia?"

Ты, Дунечка, кажется, его оправдываешь?

"No, no, he's an awful man!

- Нет, нет, это ужасный человек!

I can imagine nothing more awful!" Dounia answered, almost with a shudder, knitting her brows, and sinking into thought.

Ужаснее я ничего и представить не могу, -чуть не с содроганием ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.

"That had happened in the morning," Pulcheria Alexandrovna went on hurriedly.

- Случилось это у них утром, - продолжала, торопясь, Пульхерия Александровна.

"And directly afterwards she ordered the horses to be harnessed to drive to the town immediately after dinner. She always used to drive to the town in such cases. She ate a very good dinner, I am told...."

- После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб сейчас же после обеда и ехать в город, потому что она всегда в таких случаях в город ездила; кушала за обедом говорят, с большим аппетитом...

"After the beating?"

- Избитая-то?

"That was always her... habit; and immediately after dinner, so as not to be late in starting, she went to the bath-house....

- ... У ней, впрочем, и всегда была эта... привычка, и как только пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню...

You see, she was undergoing some treatment with baths. They have a cold spring there, and she used to bathe in it regularly every day, and no sooner had she got into the water when she suddenly had a stroke!"

Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг с ней удар!

"I should think so," said Zossimov.

- Еще бы! - сказал Зосимов.

"And did he beat her badly?"

- И больно он ее избил?

"What does that matter!" put in Dounia.

- Ведь это все равно, - отозвалась Дуня.

"H'm!

- Гм!

But I don't know why you want to tell us such gossip, mother," said Raskolnikov irritably, as it were in spite of himself.

А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, - раздражительно и как бы нечаянно проговорил вдруг Раскольников.

"Ah, my dear, I don't know what to talk about," broke from Pulcheria Alexandrovna.

- Ах, друг мой, да я не знала, о чем уж и заговорить, - вырвалось у Пульхерии Александровны.

"Why, are you all afraid of me?" he asked, with a constrained smile.

- Да что вы, боитесь, что ль, меня все? - сказал он с искривившеюся улыбкою.

"That's certainly true," said Dounia, looking directly and sternly at her brother.

- Это действительно правда, - сказала Дуня, прямо и строго смотря на брата.

"Mother was crossing herself with terror as she came up the stairs."

- Маменька, входя на лестницу, даже крестилась от страху.

His face worked, as though in convulsion.

Лицо его перекосилось как бы от судороги.

"Ach, what are you saying, Dounia!

- Ах, что ты, Дуня!

Don't be angry, please, Rodya....

Не сердись, пожалуйста, Родя...

Why did you say that, Dounia?" Pulcheria Alexandrovna began, overwhelmed--"You see, coming here, I was dreaming all the way, in the train, how we should meet, how we should talk over everything together.... And I was so happy, I did not notice the journey!

Зачем ты, Дуня! - заговорила в смущении Пульхерия Александровна, - это я, вправду, ехала сюда, всю, дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем сообщим друг другу... и так была счастлива, что и дороги не видала!

But what am I saying?

Да что я!

I am happy now....

Я и теперь счастлива...

You should not, Dounia....

Напрасно ты, Дуня!

I am happy now--simply in seeing you, Rodya...."

Я уж тем только счастлива, что тебя вижу, Родя...

"Hush, mother," he muttered in confusion, not looking at her, but pressing her hand.

- Полноте, маменька, - с смущением пробормотал он, не глядя на нее и сжал ее руку, - успеем наговориться!

"We shall have time to speak freely of everything!" As he said this, he was suddenly overwhelmed with confusion and turned pale. Again that awful sensation he had known of late passed with deadly chill over his soul. Again it became suddenly plain and perceptible to him that he had just told a fearful lie--that he would never now be able to speak freely of everything--that he would never again be able to _speak_ of anything to anyone.

Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить.

The anguish of this thought was such that for a moment he almost forgot himself. He got up from his seat, and not looking at anyone walked towards the door.

Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.

"What are you about?" cried Razumihin, clutching him by the arm.

- Что ты? - крикнул Разумихин, хватая его за руку.

He sat down again, and began looking about him, in silence. They were all looking at him in perplexity.

Он сел опять и стал молча осматриваться; все глядели на него с недоумением.

"But what are you all so dull for?" he shouted, suddenly and quite unexpectedly. "Do say something!

- Да что вы все такие скучные! - вскрикнул он вдруг, совсем неожиданно, - скажите что-нибудь!

What's the use of sitting like this?

Что в самом деле так сидеть-то!

Come, do speak.

Ну, говорите же!

Let us talk....

Станем разговаривать...

We meet together and sit in silence....

Собрались и молчим...

Come, anything!"

Ну, что-нибудь!

"Thank God; I was afraid the same thing as yesterday was beginning again," said Pulcheria Alexandrovna, crossing herself.

- Слава богу! А я думала, с ним что-нибудь вчерашнее начинается, - сказала, перекрестившись, Пульхерия Александровна.

"What is the matter, Rodya?" asked Avdotya Romanovna, distrustfully.

- Чего ты, Родя? - недоверчиво спросила Авдотья Романовна.

"Oh, nothing! I remembered something," he answered, and suddenly laughed.

- Так, ничего, одну штуку вспомнил, - отвечал он и вдруг засмеялся.

"Well, if you remembered something; that's all right!...

- Ну, коль штуку, так и хорошо!

I was beginning to think..." muttered Zossimov, getting up from the sofa.

А то и я сам было подумал... - пробормотал Зосимов, подымаясь с дивана.

"It is time for me to be off. I will look in again perhaps... if I can..."

- Мне, однако ж, пора; я еще зайду, может быть... если застану...

He made his bows, and went out.

Он откланялся и вышел.

"What an excellent man!" observed Pulcheria Alexandrovna.

- Какой прекрасный человек! - заметила Пульхерия Александровна.

"Yes, excellent, splendid, well-educated, intelligent," Raskolnikov began, suddenly speaking with surprising rapidity, and a liveliness he had not shown till then. "I can't remember where I met him before my illness....

- Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный... - заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, - уж не помню, где я его прежде до болезни встречал...

I believe I have met him somewhere—...

Кажется, где-то встречал...

And this is a good man, too," he nodded at Razumihin. "Do you like him, Dounia?" he asked her; and suddenly, for some unknown reason, laughed.

Вот и этот тоже хороший человек! - кивнул он на Разумихина, - нравится он тебе, Дуня? -спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.

"Very much," answered Dounia.

- Очень, - ответила Дуня.

"Foo!--what a pig you are!" Razumihin protested, blushing in terrible confusion, and he got up from his chair.

- Фу, какой ты... свинтус! - произнес страшно сконфузившийся и покрасневший Разумихин и встал со стула.

Pulcheria Alexandrovna smiled faintly, but Raskolnikov laughed aloud.

Пульхерия Александровна слегка улыбнулась, а Раскольников громко расхохотался.

"Where are you off to?"

- Да куда ты?

"I must go."

- Я тоже... мне надо.

"You need not at all. Stay.

- Совсем тебе не надо, оставайся!

Zossimov has gone, so you must.

Зосимов ушел, так и тебе надо.

Don't go.

Не ходи...

What's the time?

А который час?

Is it twelve o'clock?

Есть двенадцать?

What a pretty watch you have got, Dounia.

Какие у тебя миленькие часы, Дуня!

But why are you all silent again?

Да что вы опять замолчали?

I do all the talking."

Все только я да я говорю!..

"It was a present from Marfa Petrovna," answered Dounia.

- Это подарок Марфы Петровны, - ответила Дуня.

"And a very expensive one!" added Pulcheria Alexandrovna.

- И предорогие, - прибавила Пульхерия Александровна.

"A-ah! What a big one! Hardly like a lady's."

- А-а-а! какие большие, почти не дамские.

"I like that sort," said Dounia.

- Я такие люблю, - сказала Дуня.

"So it is not a present from her _fiance_," thought Razumihin, and was unreasonably delighted.

"Стало быть, не женихов подарок", - подумал Разумихин и неизвестно чему обрадовался.

"I thought it was Luzhin's present," observed Raskolnikov.

- А я думал, это Лужина подарок, - заметил Раскольников.

"No, he has not made Dounia any presents yet."

- Нет, он еще ничего не дарил Дунечке.

"A-ah!

- А-а-а!

And do you remember, mother, I was in love and wanted to get married?" he said suddenly, looking at his mother, who was disconcerted by the sudden change of subject and the way he spoke of it.

А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, - вдруг сказал он, смотря на мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с которым он об этом заговорил.

"Oh, yes, my dear."

- Ах, друг мой, да!

Pulcheria Alexandrovna exchanged glances with Dounia and Razumihin.

- Пульхерия Александровна переглянулась с Дунечкой и Разумихиным.

"H'm, yes.

- Гм! Да!

What shall I tell you?

А что мне вам рассказать?

I don't remember much indeed.

Даже мало помню.

She was such a sickly girl," he went on, growing dreamy and looking down again. "Quite an invalid. She was fond of giving alms to the poor, and was always dreaming of a nunnery, and once she burst into tears when she began talking to me about it. Yes, yes, I remember.

Она больная такая девочка была, - продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись, - совсем хворая; нищим любила подавать, и о монастыре все мечтала, и раз залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да... помню... очень помню.

I remember very well.

Дурнушка такая... собой.

She was an ugly little thing. I really don't know what drew me to her then--I think it was because she was always ill.

Право, не знаю, за что я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда больная...

If she had been lame or hunchback, I believe I should have liked her better still," he smiled dreamily.

Будь она еще хромая аль горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил... (Он задумчиво улыбнулся.) Так... какой-то бред весенний был...

"Yes, it was a sort of spring delirium." "No, it was not only spring delirium," said Dounia, with warm feeling.

- Нет, тут не один бред весенний, - с одушевлением сказала Дунечка.

He fixed a strained intent look on his sister, but did not hear or did not understand her words.

Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал или даже не понял ее слов.

Then, completely lost in thought, he got up, went up to his mother, kissed her, went back to his place and sat down.

Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.

"You love her even now?" said Pulcheria Alexandrovna, touched.

- Ты и теперь ее любишь! - проговорила растроганная Пульхерия Александровна.

"Her?

- Ее-то?

Now?

Теперь?

Oh, yes....

Ах да... вы про нее!

You ask about her?

Нет.

No... that's all now, as it were, in another world... and so long ago.

Это все теперь точно на том свете... и так давно.

And indeed everything happening here seems somehow far away."

Да и все-то кругом точно не здесь делается...

He looked attentively at them.

Он со вниманием посмотрел на них.

"You, now... I seem to be looking at you from a thousand miles away... but, goodness knows why we are talking of that!

- Вот и вас... точно из-за тысячи верст на вас смотрю...

And what's the use of asking about it?" he added with annoyance, and biting his nails, fell into dreamy silence again.

Да и черт знает зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? - прибавил он с досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.

"What a wretched lodging you have, Rodya! It's like a tomb," said Pulcheria Alexandrovna, suddenly breaking the oppressive silence. "I am sure it's quite half through your lodging you have become so melancholy."

- Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, - сказала вдруг Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, - я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик.

"My lodging," he answered, listlessly.

- Квартира?.. - отвечал он рассеяно.

"Yes, the lodging had a great deal to do with it.... I thought that, too....

- Да, квартира много способствовала... я об этом тоже думал...

If only you knew, though, what a strange thing you said just now, mother," he said, laughing strangely.

А если б вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, - прибавил он вдруг, странно усмехнувшись.

A little more, and their companionship, this mother and this sister, with him after three years' absence, this intimate tone of conversation, in face of the utter impossibility of really speaking about anything, would have been beyond his power of endurance.

Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки, этот родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь говорить, - стали бы, наконец, ему решительно невыносимы.

But there was one urgent matter which must be settled one way or the other that day--so he had decided when he woke.

Было, однако ж, одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо было непременно решить сегодня, - так решил он еще давеча, когда проснулся.

Now he was glad to remember it, as a means of escape.

Теперь он обрадовался делу, как выходу.

"Listen, Dounia," he began, gravely and drily, "of course I beg your pardon for yesterday, but I consider it my duty to tell you again that I do not withdraw from my chief point.

- Вот что, Дуня, - начал он серьезно и сухо, - я, конечно, прошу у тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить, что от главного моего я не отступлюсь.

It is me or Luzhin.

Или я, или Лужин.

If I am a scoundrel, you must not be.

Пусть я подлец, а ты не должна.

One is enough.

Один кто-нибудь.

If you marry Luzhin, I cease at once to look on you as a sister."

Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю тебя сестрой считать.

"Rodya, Rodya!

- Родя, Родя!

It is the same as yesterday again," Pulcheria Alexandrovna cried, mournfully. "And why do you call yourself a scoundrel? I can't bear it.

Да ведь это все то же самое, что и вчера, -горестно воскликнула Пульхерия Александровна, - и почему ты все подлецом себя называешь, не могу я этого выносить!

You said the same yesterday."

И вчера то же самое...

"Brother," Dounia answered firmly and with the same dryness. "In all this there is a mistake on your part.

- Брат, - твердо и тоже сухо отвечала Дуня, - во всем этом есть ошибка с твоей стороны.

I thought it over at night, and found out the mistake.

Я за ночь обдумала и отыскала ошибку.

It is all because you seem to fancy I am sacrificing myself to someone and for someone.

Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву.

That is not the case at all.

Совсем это не так.

I am simply marrying for my own sake, because things are hard for me. Though, of course, I shall be glad if I succeed in being useful to my family. But that is not the chief motive for my decision...."

Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение...

"She is lying," he thought to himself, biting his nails vindictively.

"Лжет! - думал он про себя, кусая ногти со злости.

"Proud creature!

- Гордячка!

She won't admit she wants to do it out of charity! Too haughty!

Сознаться не хочет, что хочется благодетельствовать!

Oh, base characters!

О, низкие характеры!

They even love as though they hate....

Они и любят, точно ненавидят...

Oh, how I... hate them all!"

О, как я... ненавижу их всех!"

"In fact," continued Dounia, "I am marrying Pyotr Petrovitch because of two evils I choose the less.

- Одним словом, я выхожу за Петра Петровича, -продолжала Дунечка, - потому что из двух зол выбираю меньшее.

I intend to do honestly all he expects of me, so I am not deceiving him....

Я намерена честно исполнить все, чего он от меня ожидает, а стало быть, его не обманываю...

Why did you smile just now?"

Зачем ты так сейчас улыбнулся?

She, too, flushed, and there was a gleam of anger in her eyes.

Она тоже вспыхнула, и в глазах ее мелькнул гнев.

"All?" he asked, with a malignant grin.

- Все исполнишь? - спросил он, ядовито усмехаясь.

"Within certain limits.

- До известного предела.

Both the manner and form of Pyotr Petrovitch's courtship showed me at once what he wanted.

И манера, и форма сватовства Петра Петровича показали мне тотчас же, чего ему надобно.

He may, of course, think too well of himself, but I hope he esteems me, too....

Он, конечно, себя ценит, может быть, слишком высоко, но я надеюсь, что он и меня ценит...

Why are you laughing again?"

Чего ты опять смеешься?

"And why are you blushing again?

- А чего ты опять краснеешь?

You are lying, sister. You are intentionally lying, simply from feminine obstinacy, simply to hold your own against me....

Ты лжешь, сестра, ты нарочно лжешь, по одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо мной...

You cannot respect Luzhin. I have seen him and talked with him.

Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил с ним.

So you are selling yourself for money, and so in any case you are acting basely, and I am glad at least that you can blush for it."

Стало быть, продаешь себя за деньги, и, стало быть, во всяком случае поступаешь низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!

"It is not true. I am not lying," cried Dounia, losing her composure. "I would not marry him if I were not convinced that he esteems me and thinks highly of me. I would not marry him if I were not firmly convinced that I can respect him.

- Неправда, не лгу!.. - вскричала Дунечка, теряя все хладнокровие, - я не выйду за него, не быв убеждена, что он ценит меня и дорожит мной; не выйду за него, не быв твердо убеждена, что сама могу уважать его.

Fortunately, I can have convincing proof of it this very day... and such a marriage is not a vileness, as you say!

К счастию, я могу в этом убедиться наверное, и даже сегодня же. А такой брак не есть подлость, как ты говоришь!

And even if you were right, if I really had determined on a vile action, is it not merciless on your part to speak to me like that?

А если бы ты был и прав, если б я действительно решилась на подлость, - разве не безжалостно с твоей стороны так со мной говорить?

Why do you demand of me a heroism that perhaps you have not either?

Зачем ты требуешь от меня геройства, которого и в тебе-то, может быть, нет?

It is despotism; it is tyranny.

Это деспотизм, это насилие!

If I ruin anyone, it is only myself....

Если я погублю кого, так только себя одну...

I am not committing a murder.

Я еще никого не зарезала!..

Why do you look at me like that?

Что ты так смотришь на меня?

Why are you so pale?

Что ты так побледнел?

Rodya, darling, what's the matter?"

Родя, что с тобой? Родя, милый!..

"Good heavens!

- Господи!

You have made him faint," cried Pulcheria Alexandrovna.

До обморока довела! - вскричала Пульхерия Александровна.

"No, no, nonsense! It's nothing.

- Нет, нет... вздор... ничего!..

A little giddiness--not fainting.

Немного голова закружилась. Совсем не обморок...

You have fainting on the brain.

Дались вам эти обмороки!..

H'm, yes, what was I saying?

Гм! да... что бишь я хотел?

Oh, yes. In what way will you get convincing proof to-day that you can respect him, and that he... esteems you, as you said.

Да: каким образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он... ценит, что ли, как ты сказала? Ты, кажется, сказала, что сегодня?

I think you said to-day?"

Или я ослышался?

"Mother, show Rodya Pyotr Petrovitch's letter," said Dounia.

- Маменька, покажите брату письмо Петра Петровича, - сказала Дунечка.

With trembling hands, Pulcheria Alexandrovna gave him the letter.

Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо.

He took it with great interest, but, before opening it, he suddenly looked with a sort of wonder at Dounia.

Он с большим любопытством взял его. Но прежде чем развернуть, он вдруг как-то с удивлением посмотрел на Дунечку.

"It is strange," he said, slowly, as though struck by a new idea. "What am I making such a fuss for?

- Странно, - проговорил он медленно, как бы вдруг пораженный новою мыслию, - да из чего я так хлопочу?

What is it all about?

Из чего весь крик?

Marry whom you like!"

Да выходи за кого хочешь!

He said this as though to himself, but said it aloud, and looked for some time at his sister, as though puzzled.

Он говорил как бы для себя, но выговорил вслух и несколько времени смотрел на сестру, как бы озадаченный.

He opened the letter at last, still with the same look of strange wonder on his face. Then, slowly and attentively, he began reading, and read it through twice.

Он развернул наконец письмо, все еще сохраняя вид какого-то странного удивления; потом медленно и внимательно начал читать и прочел два раза.

Pulcheria Alexandrovna showed marked anxiety, and all indeed expected something particular.

Пульхерия Александровна была в особенном беспокойстве; да и все ждали чего-то особенного.

"What surprises me," he began, after a short pause, handing the letter to his mother, but not addressing anyone in particular, "is that he is a business man, a lawyer, and his conversation is pretentious indeed, and yet he writes such an uneducated letter."

- Это мне удивительно, - начал он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но не обращаясь ни к кому в частности, - ведь он по делам ходит, адвокат, и разговор даже у него такой... с замашкой, - а ведь как безграмотно пишет.

They all started. They had expected something quite different.

Все пошевелились; совсем не того ожидали.

"But they all write like that, you know," Razumihin observed, abruptly.

- Да ведь они и все так пишут, - отрывисто заметил Разумихин.

"Have you read it?"

- Ты разве читал?

"Yes."

- Да.

"We showed him, Rodya. We... consulted him just now," Pulcheria Alexandrovna began, embarrassed.

- Мы показывали, Родя, мы... советовались давеча, - начала сконфузившаяся Пульхерия Александровна.

"That's just the jargon of the courts," Razumihin put in. "Legal documents are written like that to this day."

- Это, собственно, судейский слог, - перебил Разумихин, - судейские бумаги до сих пор так пишутся.

"Legal?

- Судейский?

Yes, it's just legal--business language--not so very uneducated, and not quite educated--business language!"

Да, именно судейский, деловой... Не то чтоб уж очень безграмотно, да и не то чтоб уж очень литературно; деловой!

"Pyotr Petrovitch makes no secret of the fact that he had a cheap education, he is proud indeed of having made his own way," Avdotya Romanovna observed, somewhat offended by her brother's tone.

- Петр Петрович и не скрывает, что учился на медные деньги, и даже хвалится тем, что сам себе дорогу проложил, - заметила Авдотья Романовна, несколько обиженная новым тоном брата.

"Well, if he's proud of it, he has reason, I don't deny it.

- Что ж, если хвалится, так и есть чем, - я не противоречу.

You seem to be offended, sister, at my making only such a frivolous criticism on the letter, and to think that I speak of such trifling matters on purpose to annoy you.

Ты, сестра, кажется, обиделась, что я из всего письма такое фривольное замечание извлек, и думаешь, что я нарочно о таких пустяках заговорил, чтобы поломаться над тобой с досады.

It is quite the contrary, an observation apropos of the style occurred to me that is by no means irrelevant as things stand.

Напротив, мне, по поводу слога, пришло в голову одно совсем не лишнее, в настоящем случае, замечание.

There is one expression, 'blame yourselves' put in very significantly and plainly, and there is besides a threat that he will go away at once if I am present.

Там есть одно выражение: "пеняйте на себя", поставленное очень знаменательно и ясно, и, кроме того, есть угроза, что он тотчас уйдет, если я приду.

That threat to go away is equivalent to a threat to abandon you both if you are disobedient, and to abandon you now after summoning you to Petersburg.

Это угроза уйти - все равно что угроза вас обеих бросить, если будете непослушны, и бросить теперь, когда уже в Петербург вызвал.

Well, what do you think? Can one resent such an expression from Luzhin, as we should if he (he pointed to Razumihin) had written it, or Zossimov, or one of us?"

Ну, как ты думаешь: можно ли таким выражением от Лужина так же точно обидеться, как если бы вот он написал (он указал на Разумихина), али Зосимов, али из нас кто-нибудь?

"N-no," answered Dounia, with more animation. "I saw clearly that it was too naively expressed, and that perhaps he simply has no skill in writing... that is a true criticism, brother.

- Н-нет, - отвечала Дунечка, оживляясь, - я очень поняла, что это слишком наивно выражено и что он, может быть, только не мастер писать... Это ты хорошо рассудил, брат.

I did not expect, indeed..."

Я даже не ожидала...

"It is expressed in legal style, and sounds coarser than perhaps he intended. But I must disillusion you a little.

- Это по-судейски выражено, а по-судейски иначе написать нельзя, и вышло грубее, чем, может быть, он хотел.

There is one expression in the letter, one slander about me, and rather a contemptible one.

Впрочем, я должен тебя несколько разочаровать: в этом письме есть еще одно выражение, одна клевета на мой счет, и довольно подленькая.

I gave the money last night to the widow, a woman in consumption, crushed with trouble, and not 'on the pretext of the funeral,' but simply to pay for the funeral, and not to the daughter--a young woman, as he writes, of notorious behaviour (whom I saw last night for the first time in my life)--but to the widow.

Я деньги отдал вчера вдове, чахоточной и убитой, и не "под предлогом похорон", а прямо на похороны, и не в руки дочери - девицы, как он пишет, "отъявленного поведения" (и которую я вчера в первый раз в жизни видел), а именно вдове.

In all this I see a too hasty desire to slander me and to raise dissension between us.

Во всем этом я вижу слишком поспешное желание меня размарать и с вами поссорить.

It is expressed again in legal jargon, that is to say, with a too obvious display of the aim, and with a very naive eagerness.

Выражено же опять по-судейски, то есть с слишком явным обнаружением цели и с поспешностью весьма наивною.

He is a man of intelligence, but to act sensibly, intelligence is not enough.

Человек он умный, но чтоб умно поступать -одного ума мало.

It all shows the man and...

Все это рисует человека и... не думаю, чтоб он тебя много ценил.

I don't think he has a great esteem for you. I tell you this simply to warn you, because I sincerely wish for your good..."

Сообщаю же тебе единственно для назидания, потому что искренно желаю тебе добра...

Dounia did not reply. Her resolution had been taken. She was only awaiting the evening.

Дунечка не отвечала; решение ее было еще давеча сделано, она ждала только вечера.

"Then what is your decision, Rodya?" asked Pulcheria Alexandrovna, who was more uneasy than ever at the sudden, new businesslike tone of his talk.

- Так как же ты решаешься, Родя? - спросила Пульхерия Александровна, еще более давешнего обеспокоенная его внезапным, новым, деловым тоном речи.

"What decision?"

- Что это: "решаешься"?

"You see Pyotr Petrovitch writes that you are not to be with us this evening, and that he will go away if you come.

- Да вот Петр Петрович-то пишет, чтобы тебя не было у нас вечером и что он уйдет... коли ты придешь.

So will you... come?"

Так как же ты... будешь?

"That, of course, is not for me to decide, but for you first, if you are not offended by such a request; and secondly, by Dounia, if she, too, is not offended.

- Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам, если такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых, Дуне, если она тоже не обижается.

I will do what you think best," he added, drily.

А я сделаю, как вам лучше, - прибавил он сухо.

"Dounia has already decided, and I fully agree with her," Pulcheria Alexandrovna hastened to declare.

- Дунечка уже решилась, и я вполне с ней согласна, - поспешила вставить Пульхерия Александровна.

"I decided to ask you, Rodya, to urge you not to fail to be with us at this interview," said Dounia. "Will you come?"

- Я решила просить тебя, Родя, настоятельно просить непременно быть у нас на этом свидании, - сказала Дуня, - придешь?

"Yes."

- Приду.

"I will ask you, too, to be with us at eight o'clock," she said, addressing Razumihin.

- Я и вас тоже прошу быть у нас в восемь часов, -обратилась она к Разумихину.

"Mother, I am inviting him, too."

- Маменька, я их тоже приглашаю.

"Quite right, Dounia.

- И прекрасно, Дунечка.

Well, since you have decided," added Pulcheria Alexandrovna, "so be it.

Ну, уж как вы там решили, - прибавила Пульхерия Александровна, - так уж пусть и будет.

I shall feel easier myself. I do not like concealment and deception. Better let us have the whole truth....

А мне и самой легче; не люблю притворяться и лгать; лучше будем всю правду говорить...

Pyotr Petrovitch may be angry or not, now!"

Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!

CHAPTER IV

IV

At that moment the door was softly opened, and a young girl walked into the room, looking timidly about her.

В эту минуту дверь тихо отворилась, и в комнату, робко озираясь, вошла одна девушка.

Everyone turned towards her with surprise and curiosity.

Все обратились к ней с удивлением и любопытством.

At first sight, Raskolnikov did not recognise her.

Раскольников не узнал ее с первого взгляда.

It was Sofya Semyonovna Marmeladov.

Это была Софья Семеновна Мармеладова.

He had seen her yesterday for the first time, but at such a moment, in such surroundings and in such a dress, that his memory retained a very different image of her.

Вчера видел он ее в первый раз, но в такую минуту, при такой обстановке и в таком костюме, что в памяти его отразился образ совсем другого лица.

Now she was a modestly and poorly-dressed young girl, very young, indeed, almost like a child, with a modest and refined manner, with a candid but somewhat frightened-looking face.

Теперь это была скромно и даже бедно одетая девушка, очень еще молоденькая, почти похожая на девочку, с скромною и приличною манерой, с ясным, но как будто несколько запуганным лицом.

She was wearing a very plain indoor dress, and had on a shabby old-fashioned hat, but she still carried a parasol.

На ней было очень простенькое домашнее платьице, на голове старая, прежнего фасона шляпка; только в руках был, по-вчерашнему, зонтик.

Unexpectedly finding the room full of people, she was not so much embarrassed as completely overwhelmed with shyness, like a little child. She was even about to retreat.

Увидав неожиданно полную комнату людей, она не то что сконфузилась, но совсем потерялась, оробела, как маленький ребенок, и даже сделала было движение уйти назад.

"Oh... it's you!" said Raskolnikov, extremely astonished, and he, too, was confused.

- Ах... это вы?.. - сказал Раскольников в чрезвычайном удивлении и вдруг сам смутился.

He at once recollected that his mother and sister knew through Luzhin's letter of "some young woman of notorious behaviour."

Ему тотчас же представилось, что мать и сестра знают уже вскользь, по письму Лужина, о некоторой девице "отъявленного" поведения.

He had only just been protesting against Luzhin's calumny and declaring that he had seen the girl last night for the first time, and suddenly she had walked in.

Сейчас только он протестовал против клеветы Лужина и упомянул, что видел эту девицу в первый раз, и вдруг она входит сама.

He remembered, too, that he had not protested against the expression "of notorious behaviour."

Вспомнил тоже, что нисколько не протестовал против выражения: "отъявленного поведения".

All this passed vaguely and fleetingly through his brain, but looking at her more intently, he saw that the humiliated creature was so humiliated that he felt suddenly sorry for her.

Все это неясно и мигом скользнуло в его голове. Но, взглянув пристальнее, он вдруг увидел, что это приниженное существо до того уже принижено, что ему вдруг стало жалко.

When she made a movement to retreat in terror, it sent a pang to his heart.

Когда же она сделала было движение убежать от страху, - в нем что-то как бы перевернулось.

"I did not expect you," he said, hurriedly, with a look that made her stop.

- Я вас совсем не ожидал, - заторопился он, останавливая ее взглядом.

"Please sit down.

- Сделайте одолжение, садитесь.

You come, no doubt, from Katerina Ivanovna.

Вы, верно, от Катерины Ивановны.

Allow me--not there. Sit here...."

Позвольте, не сюда, вот тут сядьте...

At Sonia's entrance, Razumihin, who had been sitting on one of Raskolnikov's three chairs, close to the door, got up to allow her to enter.

При входе Сони Разумихин, сидевший на одном из трех стульев Раскольникова, сейчас подле двери, привстал, чтобы дать ей войти.

Raskolnikov had at first shown her the place on the sofa where Zossimov had been sitting, but feeling that the sofa which served him as a bed, was too _familiar_ a place, he hurriedly motioned her to Razumihin's chair.

Сначала Раскольников указал было ей место в углу дивана, где сидел Зосимов, но, вспомнив, что этот диван был слишком фамильярное место и служит ему постелью, поспешил указать ей на стул Разумихина.

"You sit here," he said to Razumihin, putting him on the sofa.

- А ты садись здесь, - сказал он Разумихину, сажая его в угол, где сидел Зосимов.

Sonia sat down, almost shaking with terror, and looked timidly at the two ladies.

Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам.

It was evidently almost inconceivable to herself that she could sit down beside them.

Видно было, что она и сама не понимала, как могла она сесть с ними рядом.

At the thought of it, she was so frightened that she hurriedly got up again, and in utter confusion addressed Raskolnikov.

Сообразив это, она до того испугалась, что вдруг опять встала и в совершенном смущении обратилась к Раскольникову.

"I... I... have come for one minute. Forgive me for disturbing you," she began falteringly.

- Я... я... зашла на одну минуту, простите, что вас обеспокоила, - заговорила она, запинаясь.

"I come from Katerina Ivanovna, and she had no one to send.

- Я от Катерины Ивановны, а ей послать было некого...

Katerina Ivanovna told me to beg you... to be at the service... in the morning... at Mitrofanievsky... and then... to us... to her... to do her the honour... she told me to beg you..."

А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром... за обедней... на Митрофаниевском, а потом у нас... у ней... откушать... Честь ей сделать... Она велела просить.

Sonia stammered and ceased speaking.

Соня запнулась и замолчала.

"I will try, certainly, most certainly," answered Raskolnikov. He, too, stood up, and he, too, faltered and could not finish his sentence.

- Постараюсь непременно... непременно, - отвечал Раскольников, привстав тоже и тоже запинаясь и не договаривая...

"Please sit down," he said, suddenly. "I want to talk to you.

- Сделайте одолжение, садитесь, - сказал он вдруг, - мне надо с вами поговорить.

You are perhaps in a hurry, but please, be so kind, spare me two minutes," and he drew up a chair for her.

Пожалуйста, - вы, может быть, торопитесь, -сделайте одолжение, подарите мне две минуты... И он пододвинул ей стул.

Sonia sat down again, and again timidly she took a hurried, frightened look at the two ladies, and dropped her eyes.

Соня опять села и опять робко, потерянно, поскорей взглянула на обеих дам и вдруг потупилась.

Raskolnikov's pale face flushed, a shudder passed over him, his eyes glowed.

Бледное лицо Раскольникова вспыхнуло; его как будто всего передернуло; глаза загорелись.

"Mother," he said, firmly and insistently, "this is Sofya Semyonovna Marmeladov, the daughter of that unfortunate Mr. Marmeladov, who was run over yesterday before my eyes, and of whom I was just telling you."

- Маменька, - сказал он твердо и настойчиво, -это Софья Семеновна Мармеладова, дочь того самого несчастного господина Мармеладова, которого вчера в моих глазах раздавили лошади и о котором я уже вам говорил...

Pulcheria Alexandrovna glanced at Sonia, and slightly screwed up her eyes.

Пульхерия Александровна взглянула на Соню и слегка прищурилась.

In spite of her embarrassment before Rodya's urgent and challenging look, she could not deny herself that satisfaction.

Несмотря на все свое замешательство перед настойчивым и вызывающим взглядом Роди, она никак не могла отказать себе в этом удовольствии.

Dounia gazed gravely and intently into the poor girl's face, and scrutinised her with perplexity.

Дунечка серьезно, пристально уставилась прямо в лицо бедной девушки и с недоумением ее рассматривала.

Sonia, hearing herself introduced, tried to raise her eyes again, but was more embarrassed than ever.

Соня, услышав рекомендацию, подняла было глаза опять, но смутилась еще более прежнего.

"I wanted to ask you," said Raskolnikov, hastily, "how things were arranged yesterday.

- Я хотел вас спросить, - обратился к ней поскорей Раскольников, - как это у вас сегодня устроилось?

You were not worried by the police, for instance?"

Не обеспокоили ли вас?.. например, от полиции.

"No, that was all right... it was too evident, the cause of death... they did not worry us... only the lodgers are angry."

- Нет-с, все прошло... Ведь уж слишком видно, отчего смерть была; не беспокоили; только вот жильцы сердятся.

"Why?"

- Отчего?

"At the body's remaining so long. You see it is hot now. So that, to-day, they will carry it to the cemetery, into the chapel, until to-morrow.

- Что тело долго стоит... ведь теперь жарко, дух... так что сегодня, к вечерне, на кладбище перенесут, до завтра, в часовню.

At first Katerina Ivanovna was unwilling, but now she sees herself that it's necessary..."

Катерина Ивановна сперва не хотела, а теперь и сама видит, что нельзя...

"To-day, then?"

- Так сегодня?

"She begs you to do us the honour to be in the church to-morrow for the service, and then to be present at the funeral lunch."

- Она просит вас сделать нам честь на отпевании в церкви быть завтра, а потом уж к ней прибыть, на поминки.

"She is giving a funeral lunch?"

- Она поминки устраивает?

"Yes... just a little.... She told me to thank you very much for helping us yesterday. But for you, we should have had nothing for the funeral."

- Да-с, закуску; она вас очень велела благодарить, что вы вчера помогли нам... без вас совсем бы нечем похоронить.

All at once her lips and chin began trembling, but, with an effort, she controlled herself, looking down again.

- И губы и подбородок ее вдруг запрыгали, но она скрепилась и удержалась, поскорей опять опустив глаза в землю.

During the conversation, Raskolnikov watched her carefully.

Между разговором Раскольников пристально ее разглядывал.

She had a thin, very thin, pale little face, rather irregular and angular, with a sharp little nose and chin.

Это было худенькое, совсем худенькое и бледное личико, довольно неправильное, какое-то востренькое, с востреньким маленьким носом и подбородком.

She could not have been called pretty, but her blue eyes were so clear, and when they lighted up, there was such a kindliness and simplicity in her expression that one could not help being attracted.

Ее даже нельзя было назвать и хорошенькою, но зато голубые глаза ее были такие ясные, и, когда оживлялись они, выражение лица ее становилось такое доброе и простодушное, что невольно привлекало к ней.

Her face, and her whole figure indeed, had another peculiar characteristic. In spite of her eighteen years, she looked almost a little girl--almost a child. And in some of her gestures, this childishness seemed almost absurd.

В лице ее, да и во всей ее фигуре, была сверх того одна особенная характерная черта: несмотря на свои восемнадцать лет, она казалась почти еще девочкой, гораздо моложе своих лет, совсем почти ребенком, и это иногда даже смешно проявлялось в некоторых ее движениях.

"But has Katerina Ivanovna been able to manage with such small means? Does she even mean to have a funeral lunch?" Raskolnikov asked, persistently keeping up the conversation.

- Но неужели Катерина Ивановна могла обойтись такими малыми средствами, даже еще закуску намерена?.. - спросил Раскольников, настойчиво продолжая разговор.

"The coffin will be plain, of course... and everything will be plain, so it won't cost much. Katerina Ivanovna and I have reckoned it all out, so that there will be enough left... and Katerina Ivanovna was very anxious it should be so.

- Гроб ведь простой будет-с... и все будет просто, так что недорого... мы давеча с Катериной Ивановной все рассчитали, так что и останется, чтобы помянуть... а Катерине Ивановне очень хочется, чтобы так было.

You know one can't... it's a comfort to her... she is like that, you know...."

Ведь нельзя же-с... ей утешение... она такая, ведь вы знаете...

"I understand, I understand... of course... why do you look at my room like that?

- Понимаю, понимаю... конечно... Что это вы мою комнату разглядываете?

My mother has just said it is like a tomb."

Вот маменька говорит тоже, что на гроб похожа.

"You gave us everything yesterday," Sonia said suddenly, in reply, in a loud rapid whisper; and again she looked down in confusion.

- Вы нам все вчера отдали! - проговорила вдруг в ответ Сонечка, каким-то сильным и скорым шепотом, вдруг опять сильно потупившись.

Her lips and chin were trembling once more.

Губы и подбородок ее опять запрыгали.

She had been struck at once by Raskolnikov's poor surroundings, and now these words broke out spontaneously.

Она давно уже поражена была бедною обстановкой Раскольникова, и теперь слова эти вдруг вырвались сами собой.

A silence followed.

Последовало молчание.

There was a light in Dounia's eyes, and even Pulcheria Alexandrovna looked kindly at Sonia.

Глаза Дунечки как-то прояснели, а Пульхерия Александровна даже приветливо посмотрела на Соню.

"Rodya," she said, getting up, "we shall have dinner together, of course.

- Родя, - сказала она, вставая, - мы, разумеется, вместе обедаем.

Come, Dounia....

Дунечка, пойдем...

And you, Rodya, had better go for a little walk, and then rest and lie down before you come to see us....

А ты бы, Родя, пошел, погулял немного, а потом отдохнул, полежал, а там и приходи скорее...

I am afraid we have exhausted you...."

А то мы тебя утомили, боюсь я...

"Yes, yes, I'll come," he answered, getting up fussily.

- Да, да, приду, - отвечал он, вставая и заторопившись...

"But I have something to see to."

- У меня, впрочем, дело...

"But surely you will have dinner together?" cried Razumihin, looking in surprise at Raskolnikov. "What do you mean?"

- Да неужели ж вы будете и обедать розно? -закричал Разумихин, с удивлением смотря на Раскольникова, - что ты это?

"Yes, yes, I am coming... of course, of course!

- Да, да, приду, конечно, конечно...

And you stay a minute.

А ты останься на минуту.

You do not want him just now, do you, mother?

Ведь он вам сейчас не нужен, маменька?

Or perhaps I am taking him from you?"

Или я, может, отнимаю его?

"Oh, no, no.

- Ох, нет, нет!

And will you, Dmitri Prokofitch, do us the favour of dining with us?"

А вы, Дмитрий Прокофьич, придете обедать, будете так добры?

"Please do," added Dounia.

- Пожалуйста, придите, - попросила Дуня.

Razumihin bowed, positively radiant.

Разумихин откланялся и весь засиял.

For one moment, they were all strangely embarrassed.

На одно мгновение все как-то странно вдруг законфузились.

"Good-bye, Rodya, that is till we meet. I do not like saying good-bye.

- Прощай, Родя, то есть до свиданья; не люблю говорить "прощай".

Good-bye, Nastasya. Ah, I have said good-bye again."

Прощай, Настасья... ах, опять "прощай" сказала!..

Pulcheria Alexandrovna meant to greet Sonia, too; but it somehow failed to come off, and she went in a flutter out of the room.

Пульхерия Александровна хотела было и Сонечке поклониться, но как-то не удалось, и, заторопившись, вышла из комнаты.

But Avdotya Romanovna seemed to await her turn, and following her mother out, gave Sonia an attentive, courteous bow.

Но Авдотья Романовна как будто ждала очереди и, проходя вслед за матерью мимо Сони, откланялась ей внимательным, вежливым и полным поклоном.

Sonia, in confusion, gave a hurried, frightened curtsy. There was a look of poignant discomfort in her face, as though Avdotya Romanovna's courtesy and attention were oppressive and painful to her.

Сонечка смутилась, поклонилась как-то уторопленно и испуганно, какое-то даже болезненное ощущение отразилось в лице ее, как будто вежливость и внимание Авдотьи Романовны были ей тягостны и мучительны.

"Dounia, good-bye," called Raskolnikov, in the passage. "Give me your hand."

- Дуня, прощай же! - крикнул Раскольников уже в сени, - дай же руку-то!

"Why, I did give it to you. Have you forgotten?" said Dounia, turning warmly and awkwardly to him.

- Да ведь я же подавала, забыл? - отвечала Дуня, ласково и неловко оборачиваясь к нему.

"Never mind, give it to me again."

- Ну что ж, еще дай!

And he squeezed her fingers warmly.

И он крепко стиснул ее пальчики.

Dounia smiled, flushed, pulled her hand away, and went off quite happy.

Дунечка улыбнулась ему, закраснелась, поскорее вырвала свою руку и ушла за матерью, тоже почему-то вся счастливая.

"Come, that's capital," he said to Sonia, going back and looking brightly at her. "God give peace to the dead, the living have still to live.

- Ну вот и славно! - сказал он Соне, возвращаясь к себе и ясно посмотрев на нее, -упокой господь мертвых, а живым еще жить!

That is right, isn't it?"

Так ли? Так ли? Ведь так?

Sonia looked surprised at the sudden brightness of his face. He looked at her for some moments in silence. The whole history of the dead father floated before his memory in those moments.... *****

Соня даже с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо его; он несколько мгновений молча и пристально в нее вглядывался: весь рассказ о ней покойника отца ее пронесся в эту минуту вдруг в его памяти...

"Heavens, Dounia," Pulcheria Alexandrovna began, as soon as they were in the street, "I really feel relieved myself at coming away--more at ease.

- Господи, Дунечка! - заговорила тотчас же Пульхерия Александровна, как вышли на улицу, -вот ведь теперь сама точно рада, что мы ушли: легче как-то.

How little did I think yesterday in the train that I could ever be glad of that."

Ну, думала ли я вчера, в вагоне, что даже этому буду радоваться!

"I tell you again, mother, he is still very ill.

- Опять говорю вам, маменька, он еще очень болен.

Don't you see it?

Неужели вы не видите?

Perhaps worrying about us upset him.

Может быть, страдая по нас, и расстроил себя.

We must be patient, and much, much can be forgiven."

Надо быть снисходительным и многое, многое можно простить.

"Well, you were not very patient!" Pulcheria Alexandrovna caught her up, hotly and jealously.

- А вот ты и не была снисходительна! - горячо и ревниво перебила тотчас же Пульхерия Александровна.

"Do you know, Dounia, I was looking at you two. You are the very portrait of him, and not so much in face as in soul. You are both melancholy, both morose and hot-tempered, both haughty and both generous....

- Знаешь, Дуня, смотрела я на вас обоих, совершенный ты его портрет и не столько лицом, сколько душою: оба вы меланхолики, оба угрюмые и вспыльчивые, оба высокомерные и оба великодушные...

Surely he can't be an egoist, Dounia. Eh?

Ведь не может быть, чтоб он эгоист был, Дунечка? а?..

When I think of what is in store for us this evening, my heart sinks!"

А как подумаю, что у нас вечером будет сегодня, так все сердце и отнимается!

"Don't be uneasy, mother. What must be, will be."

- Не беспокойтесь, маменька, будет то, что должно быть.

"Dounia, only think what a position we are in!

- Дунечка! Да подумай только, в каком мы теперь положении!

What if Pyotr Petrovitch breaks it off?" poor Pulcheria Alexandrovna blurted out, incautiously.

Ну что, если Петр Петрович откажется? -неосторожно высказала вдруг бедная Пульхерия Александровна.

"He won't be worth much if he does," answered Dounia, sharply and contemptuously.

- Так чего ж он будет стоить после того! -резко и презрительно ответила Дунечка.

"We did well to come away," Pulcheria Alexandrovna hurriedly broke in. "He was in a hurry about some business or other. If he gets out and has a breath of air... it is fearfully close in his room.... But where is one to get a breath of air here?

- Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, -заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, - он куда-то по делу спешил: пусть пройдется, воздухом хоть подышит... ужас у него душно... а где тут воздухом-то дышать?

The very streets here feel like shut-up rooms.

Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек.

Good heavens! what a town!... stay... this side... they will crush you--carrying something.

Господи, что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то!

Why, it is a piano they have got, I declare... how they push!...

Ведь это фортепиано пронесли, право... как толкаются...

I am very much afraid of that young woman, too."

Этой девицы я тоже очень боюсь...

"What young woman, mother?

- Какой девицы, маменька?

"Why, that Sofya Semyonovna, who was there just now."

- Да вот этой, Софьи-то Семеновны, что сейчас была...

"Why?"

- Чего же?

"I have a presentiment, Dounia.

- Предчувствие у меня такое, Дуня.

Well, you may believe it or not, but as soon as she came in, that very minute, I felt that she was the chief cause of the trouble...."

Ну, веришь или нет, как вошла она, я в ту же минуту и подумала, что тут-то вот главное-то и сидит...

"Nothing of the sort!" cried Dounia, in vexation.

- Совсем ничего не сидит! - с досадой вскрикнула Дуня.

"What nonsense, with your presentiments, mother!

- И какие вы с вашими предчувствиями, мамаша!

He only made her acquaintance the evening before, and he did not know her when she came in."

Он только со вчерашнего дня с ней знаком, а теперь, как вошла, не узнал.

"Well, you will see....

- Ну, вот и увидишь!..

She worries me; but you will see, you will see!

Смущает она меня, вот увидишь, увидишь!

I was so frightened. She was gazing at me with those eyes. I could scarcely sit still in my chair when he began introducing her, do you remember?

И так я испугалась: глядит она на меня, глядит, глаза такие, я едва на стуле усидела, помнишь, как рекомендовать начал?

It seems so strange, but Pyotr Petrovitch writes like that about her, and he introduces her to us--to you!

И странно мне: Петр Петрович так об ней пишет, а он ее нам рекомендует, да еще тебе!

So he must think a great deal of her."

Стало быть, ему дорога!

"People will write anything.

- Мало ли что пишет!

We were talked about and written about, too. Have you forgotten?

Об нас тоже говорили, да и писали, забыли, что ль?

I am sure that she is a good girl, and that it is all nonsense."

А я уверена, что она... прекрасная и что все это -вздор!

"God grant it may be!"

- Дай ей бог!

"And Pyotr Petrovitch is a contemptible slanderer," Dounia snapped out, suddenly.

- А Петр Петрович негодный сплетник, - вдруг отрезала Дунечка.

Pulcheria Alexandrovna was crushed; the conversation was not resumed.

Пульхерия Александровна так и приникла. Разговор прервался.

***** "I will tell you what I want with you," said Raskolnikov, drawing Razumihin to the window.

- Вот что, вот какое у меня до тебя дело... -сказал Раскольников, отводя Разумихина к окошку...

"Then I will tell Katerina Ivanovna that you are coming," Sonia said hurriedly, preparing to depart.

- Так я скажу Катерине Ивановне, что вы придете... - заторопилась Соня, откланиваясь, чтоб уйти.

"One minute, Sofya Semyonovna. We have no secrets. You are not in our way.

- Сейчас, Софья Семеновна, у нас нет секретов, вы не мешаете...

I want to have another word or two with you.

Я бы хотел вам еще два слова сказать...

Listen!" he turned suddenly to Razumihin again.

Вот что, - обратился он вдруг, не докончив, точно сорвал, к Разумихину.

"You know that... what's his name...

- Ты ведь знаешь этого... Как его!..

Porfiry Petrovitch?"

Порфирия Петровича?

"I should think so!

- Еще бы!

He is a relation.

Родственник.

Why?" added the latter, with interest.

А что такое? - прибавил тот каким-то взрывом любопытства.

"Is not he managing that case... you know, about that murder?... You were speaking about it yesterday."

- Ведь он теперь это дело... ну, вот, по этому убийству... вот вчера-то вы говорили... ведет?

"Yes... well?"

- Да... ну?

Razumihin's eyes opened wide.

- Разумихин вдруг выпучил глаза.

"He was inquiring for people who had pawned things, and I have some pledges there, too--trifles--a ring my sister gave me as a keepsake when I left home, and my father's silver watch--they are only worth five or six roubles altogether... but I value them.

- Он закладчиков спрашивал, а там у меня тоже заклады есть, так, дрянцо, однако ж сестрино колечко, которое она мне на память подарила, когда я сюда уезжал, да отцовские серебряные часы. Все стоит рублей пять-шесть, но мне дорого, память.

So what am I to do now?

Так что мне теперь делать?

I do not want to lose the things, especially the watch.

Не хочу я, чтоб вещи пропали, особенно часы.

I was quaking just now, for fear mother would ask to look at it, when we spoke of Dounia's watch.

Я трепетал давеча, что мать спросит взглянуть на них, когда про Дунечкины часы заговорили.

It is the only thing of father's left us.

Единственная вещь, что после отца уцелела.

She would be ill if it were lost.

Она больна сделается, если они пропадут!

You know what women are.

Женщины!

So tell me what to do.

Так вот как быть, научи!

I know I ought to have given notice at the police station, but would it not be better to go straight to Porfiry? Eh?

Знаю, что надо бы в часть заявить. А не лучше ли самому Порфирию, а?

What do you think?

Как ты думаешь?

The matter might be settled more quickly.

Дело-то поскорее бы обделать.

You see, mother may ask for it before dinner."

Увидишь, что еще до обеда маменька спросит!

"Certainly not to the police station. Certainly to Porfiry," Razumihin shouted in extraordinary excitement.

- Отнюдь не в часть и непременно к Порфирию!- крикнул в каком-то необыкновенном волнении Разумихин.

"Well, how glad I am.

- Ну, как я рад!

Let us go at once. It is a couple of steps. We shall be sure to find him."

Да чего тут, идем сейчас, два шага, наверно застанем!

"Very well, let us go."

- Пожалуй... идем...

"And he will be very, very glad to make your acquaintance.

- А он очень, очень, очень, очень будет рад с тобой познакомиться!

I have often talked to him of you at different times.

Я много говорил ему о тебе, в разное время...

I was speaking of you yesterday.

И вчера говорил.

Let us go.

Идем!..

So you knew the old woman?

Так ты знал старуху?

So that's it!

То-то!..

It is all turning out splendidly....

Ве-ли-ко-лепно это все обернулось!..

Oh, yes, Sofya Ivanovna..."

Ах да... Софья Ивановна...

"Sofya Semyonovna," corrected Raskolnikov.

- Софья Семеновна, - поправил Раскольников.

"Sofya Semyonovna, this is my friend Razumihin, and he is a good man."

- Софья Семеновна, это приятель мой, Разумихин, и человек он хороший...

"If you have to go now," Sonia was beginning, not looking at Razumihin at all, and still more embarrassed.

- Если вам теперь надо идти... - начала было Соня, совсем и не посмотрев на Разумихина, а от этого еще более сконфузившись.

"Let us go," decided Raskolnikov. "I will come to you to-day, Sofya Semyonovna. Only tell me where you live."

- И пойдемте! - решил Раскольников, - я к вам зайду сегодня же, Софья Семеновна, скажите мне только, где вы живете?

He was not exactly ill at ease, but seemed hurried, and avoided her eyes.

Он не то что сбивался, а так, как будто торопился и избегал ее взглядов.

Sonia gave her address, and flushed as she did so.

Соня дала свой адрес и при этом покраснела.

They all went out together.

Все вместе вышли.

"Don't you lock up?" asked Razumihin, following him on to the stairs.

- Не запираешь разве? - спросил Разумихин, сходя по лестнице вслед за ними.

"Never," answered Raskolnikov.

- Никогда!..

"I have been meaning to buy a lock for these two years.

Впрочем, вот уж два года хочу все замок купить, -прибавил он небрежно.

People are happy who have no need of locks," he said, laughing, to Sonia.

- Счастливые ведь люди, которым запирать нечего? - обратился он, смеясь, к Соне.

They stood still in the gateway.

На улице стали в воротах.

"Do you go to the right, Sofya Semyonovna?

- Вам направо, Софья Семеновна?

How did you find me, by the way?" he added, as though he wanted to say something quite different.

Кстати: как вы меня отыскали? - спросил он, как будто желая сказать ей чтото совсем другое.

He wanted to look at her soft clear eyes, but this was not easy.

Ему все хотелось смотреть в ее тихие, ясные глаза, и как-то это все не так удавалось...

"Why, you gave your address to Polenka yesterday."

- Да ведь вы Полечке вчера адрес сказали.

"Polenka?

- Поля?

Oh, yes; Polenka, that is the little girl.

Ах да... Полечка!

She is your sister?

Это... маленькая... это ваша сестра?

Did I give her the address?"

Так я ей адрес дал?

"Why, had you forgotten?"

- Да разве вы забыли?

"No, I remember."

- Нет... помню...

"I had heard my father speak of you... only I did not know your name, and he did not know it.

- А я об вас еще от покойника тогда же слышала... Только не знала тогда еще вашей фамилии, да и он сам не знал...

And now I came... and as I had learnt your name, I asked to-day, 'Where does Mr. Raskolnikov live?'

А теперь пришла... и как узнала вчера вашу фамилию... то и спросила сегодня: тут господин Раскольников где живет?..

I did not know you had only a room too....

И не знала, что вы тоже от жильцов живете...

Good-bye, I will tell Katerina Ivanovna."

Прощайте-с... Я Катерине Ивановне...

She was extremely glad to escape at last; she went away looking down, hurrying to get out of sight as soon as possible, to walk the twenty steps to the turning on the right and to be at last alone, and then moving rapidly along, looking at no one, noticing nothing, to think, to remember, to meditate on every word, every detail.

Она ужасно рада была, что наконец ушла; пошла потупясь, торопясь, чтоб поскорей как-нибудь уйти у них из виду, чтобы пройти как-нибудь поскорей эти двадцать шагов до поворота направо в улицу и остаться наконец одной, и там, идя, спеша, ни на кого не глядя, ничего не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное слово, каждое обстоятельство.

Never, never had she felt anything like this.

Никогда, никогда она не ощущала ничего подобного.

Dimly and unconsciously a whole new world was opening before her.

Целый новый мир неведомо и смутно сошел в ее душу.

She remembered suddenly that Raskolnikov meant to come to her that day, perhaps at once!

Она припомнила вдруг, что Раскольников сам хотел к ней сегодня зайти, может, еще утром, может, сейчас!

"Only not to-day, please, not to-day!" she kept muttering with a sinking heart, as though entreating someone, like a frightened child.

- Только уж не сегодня, пожалуйста, не сегодня!- бормотала она с замиранием сердца, точно кого-то упрашивая, как ребенок в испуге.

"Mercy! to me... to that room... he will see... oh, dear!"

- Господи! Ко мне... в эту комнату... он увидит... о господи!

She was not capable at that instant of noticing an unknown gentleman who was watching her and following at her heels.

И, уж конечно, она не могла заметить в эту минуту одного незнакомого ей господина, прилежно следившего за ней и провожавшего ее по пятам.

He had accompanied her from the gateway.

Он провожал ее с самого выхода из ворот.

At the moment when Razumihin, Raskolnikov, and she stood still at parting on the pavement, this gentleman, who was just passing, started on hearing Sonia's words: "and I asked where Mr. Raskolnikov lived?"

В ту минуту, когда все трое, Разумихин, Раскольников и она, остановились на два слова на тротуаре, этот прохожий, обходя их, вдруг как бы вздрогнул, нечаянно на лету поймав слова Сони: "и спросила: господин Раскольников где живет?"

He turned a rapid but attentive look upon all three, especially upon Raskolnikov, to whom Sonia was speaking; then looked back and noted the house.

Он быстро, но внимательно оглядел всех троих, в особенности же Раскольникова, к которому обращалась Соня; потом посмотрел на дом и заметил его.

All this was done in an instant as he passed, and trying not to betray his interest, he walked on more slowly as though waiting for something.

Все это сделано было в мгновение, на ходу, и прохожий, стараясь не показать даже виду, пошел далее, убавив шагу и как бы в ожидании.

He was waiting for Sonia; he saw that they were parting, and that Sonia was going home.

Он поджидал Соню; он видел, что они прощались и что Соня пойдет сейчас куда-то к себе.

"Home?

"Так куда же к себе?

Where? I've seen that face somewhere," he thought. "I must find out."

Видел где-то это лицо, - думал он, припоминая лицо Сони... - надо узнать".

At the turning he crossed over, looked round, and saw Sonia coming the same way, noticing nothing. She turned the corner. He followed her on the other side.

Дойдя до поворота, он перешел на противоположную сторону улицы, обернулся и увидел, что Соня уже идет вслед за ним, по той же дороге, и ничего не замечая.

After about fifty paces he crossed over again, overtook her and kept two or three yards behind her.

Дойдя до поворота, как раз и она повернула в эту же улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на ту сторону, по которой шла Соня, догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.

He was a man about fifty, rather tall and thickly set, with broad high shoulders which made him look as though he stooped a little.

Это был человек лет пятидесяти, росту повыше среднего, дородный, с широкими и крутыми плечами, что придавало ему несколько сутуловатый вид.

He wore good and fashionable clothes, and looked like a gentleman of position.

Был он щегольски и комфортно одет и смотрел осанистым барином.

He carried a handsome cane, which he tapped on the pavement at each step; his gloves were spotless.

В руках его была красивая трость, которою он постукивал, с каждым шагом, по тротуару, а руки были в свежих перчатках.

He had a broad, rather pleasant face with high cheek-bones and a fresh colour, not often seen in Petersburg.

Широкое, скулистое лицо его было довольно приятно, и цвет лица был свежий, не петербургский.

His flaxen hair was still abundant, and only touched here and there with grey, and his thick square beard was even lighter than his hair.

Волосы его, очень еще густые, были совсем белокурые и чуть-чуть разве с проседью, а широкая, густая борода, спускавшаяся лопатой, была еще светлее головных волос.

His eyes were blue and had a cold and thoughtful look; his lips were crimson.

Глаза его были голубые и смотрели холоднопристально и вдумчиво; губы алые.

He was a remarkedly well-preserved man and looked much younger than his years.

Вообще это был отлично сохранившийся человек и казавшийся гораздо моложе своих лет.

When Sonia came out on the canal bank, they were the only two persons on the pavement.

Когда Соня вышла на канаву, они очутились вдвоем на тротуаре.

He observed her dreaminess and preoccupation.

Наблюдая ее, он успел заметить ее задумчивость и рассеянность.

On reaching the house where she lodged, Sonia turned in at the gate; he followed her, seeming rather surprised.

Дойдя до своего дома, Соня повернула в ворота, он за ней и как бы несколько удивившись.

In the courtyard she turned to the right corner.

Войдя во двор, она взяла вправо, в угол, где была лестница в ее квартиру.

"Bah!" muttered the unknown gentleman, and mounted the stairs behind her.

"Ба!" - пробормотал незнакомый барин и начал взбираться вслед за ней по ступеням.

Only then Sonia noticed him.

Тут только Соня заметила его.

She reached the third storey, turned down the passage, and rang at No. 9. On the door was inscribed in chalk,

Она прошла в третий этаж, повернула в галерею и позвонила в девятый нумер, на дверях которого было написано мелом:

"Kapernaumov, Tailor."

"Капернаумов портной".

"Bah!" the stranger repeated again, wondering at the strange coincidence, and he rang next door, at No. 8.

"Ба!" - повторил опять незнакомец, удивленный странным совпадением, и позвонил рядом в восьмой нумер.

The doors were two or three yards apart.

Обе двери были шагах в шести одна от другой.

"You lodge at Kapernaumov's," he said, looking at Sonia and laughing.

- Вы у Капернаумова стоите! - сказал он, смотря на Соню и смеясь.

"He altered a waistcoat for me yesterday.

- Он мне жилет вчера перешивал.

I am staying close here at Madame Resslich's.

А я здесь, рядом с вами, у мадам Ресслих, Гертруды Карловны.

How odd!"

Как пришлось-то!

Sonia looked at him attentively.

Соня посмотрела на него внимательно.

"We are neighbours," he went on gaily.

- Соседи, - продолжал он как-то особенно весело.

"I only came to town the day before yesterday.

- Я ведь всего третий день в городе.

Good-bye for the present."

Ну-с, пока до свидания.

Sonia made no reply; the door opened and she slipped in.

Соня не ответила; дверь отворили, и она проскользнула к себе.

She felt for some reason ashamed and uneasy.

Ей стало отчего-то стыдно, и как будто она обробела...

On the way to Porfiry's, Razumihin was obviously excited.

Разумихин дорогою к Порфирию был в особенно возбужденном состоянии.

"That's capital, brother," he repeated several times, "and I am glad!

- Это, брат, славно, - повторял он несколько раз, -и я рад!

I am glad!"

Я рад!

"What are you glad about?" Raskolnikov thought to himself.

"Да чему ты рад?" - думал про себя Раскольников.

"I didn't know that you pledged things at the old woman's, too.

- Я ведь и не знал, что ты тоже у старухи закладывал.

And... was it long ago?

И... и... давно это было?

I mean, was it long since you were there?"

То есть давно ты был у ней?

"What a simple-hearted fool he is!"

"Экой ведь наивный дурак!"

"When was it?" Raskolnikov stopped still to recollect. "Two or three days before her death it must have been.

- Когда?.. - приостановился Раскольников, припоминая, - да дня за три до ее смерти я был у ней, кажется.

But I am not going to redeem the things now," he put in with a sort of hurried and conspicuous solicitude about the things. "I've not more than a silver rouble left... after last night's accursed delirium!"

Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи иду, -подхватил он с какой-то торопливою и особенною заботой о вещах, - ведь у меня опять всего только рубль серебром... из-за этого вчерашнего проклятого бреду!..

He laid special emphasis on the delirium.

О бреде он произнес особенно внушительно.

"Yes, yes," Razumihin hastened to agree--with what was not clear. "Then that's why you... were stuck... partly... you know in your delirium you were continually mentioning some rings or chains!

- Ну да, да, да, - торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, - так вот почему тебя тогда... поразило отчасти... а знаешь, ты и в бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!..

Yes, yes... that's clear, it's all clear now."

Ну да, да... Это ясно, все теперь ясно.

"Hullo!

"Вона!

How that idea must have got about among them.

Эк ведь расползлась у них эта мысль!

Here this man will go to the stake for me, and I find him delighted at having it _cleared up_ why I spoke of rings in my delirium!

Ведь вот этот человек за меня на распятие пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о колечках в бреду поминал!

What a hold the idea must have on all of them!"

Эк ведь утвердилось у них у всех!.."

"Shall we find him?" he asked suddenly.

- А застанем мы его? - спросил он вслух.

"Oh, yes," Razumihin answered quickly.

- Застанем, застанем, - торопился Разумихин.

"He is a nice fellow, you will see, brother.

- Это, брат, славный парень, увидишь!

Rather clumsy, that is to say, he is a man of polished manners, but I mean clumsy in a different sense.

Неуклюж немного, то есть он человек и светский, но я в другом отношении говорю неуклюж.

He is an intelligent fellow, very much so indeed, but he has his own range of ideas....

Малый умный, умный, очень даже неглупый, только какой-то склад мыслей особенный...

He is incredulous, sceptical, cynical... he likes to impose on people, or rather to make fun of them.

Недоверчив, скептик, циник... надувать любит, то есть не надувать, а дурачить...

His is the old, circumstantial method....

Ну и материальный старый метод...

But he understands his work... thoroughly....

А дело знает, знает...

Last year he cleared up a case of murder in which the police had hardly a clue.

Он одно дело, прошлого года, такое об убийстве разыскал, в котором почти все следы были потеряны!

He is very, very anxious to make your acquaintance!"

Очень, очень, очень желает с тобой познакомиться!

"On what grounds is he so anxious?"

- Да с какой же стати очень-то?

"Oh, it's not exactly... you see, since you've been ill I happen to have mentioned you several times....

- То есть не то чтобы... видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать...

So, when he heard about you... about your being a law student and not able to finish your studies, he said,

Ну, он слушал... и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал:

'What a pity!'

"Как жаль!"

And so I concluded... from everything together, not only that; yesterday Zametov... you know, Rodya, I talked some nonsense on the way home to you yesterday, when I was drunk... I am afraid, brother, of your exaggerating it, you see."

Я и заключил... то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов... Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли... так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь...

"What?

- Что это?

That they think I am a madman?

Что меня сумасшедшим-то считают?

Maybe they are right," he said with a constrained smile.

Да, может, и правда. Он напряженно усмехнулся.

"Yes, yes.... That is, pooh, no!...

- Да... да... то есть тьфу, нет!..

But all that I said (and there was something else too) it was all nonsense, drunken nonsense."

Ну, да все, что я говорил (и про другое тут же), это все было вздор и с похмелья.

"But why are you apologising?

- Да чего ты извиняешься!

I am so sick of it all!" Raskolnikov cried with exaggerated irritability.

Как это мне все надоело! - крикнул Раскольников с преувеличенною раздражительностию.

It was partly assumed, however.

Он, впрочем, отчасти притворился.

"I know, I know, I understand.

- Знаю, знаю, понимаю.

Believe me, I understand.

Будь уверен, что понимаю.

One's ashamed to speak of it."

Стыдно и говорить даже...

"If you are ashamed, then don't speak of it."

- А коль стыдно, так и не говори!

Both were silent.

Оба замолчали.

Razumihin was more than ecstatic and Raskolnikov perceived it with repulsion.

Разумихин был более чем в восторге, и Раскольников с отвращением это чувствовал.

He was alarmed, too, by what Razumihin had just said about Porfiry.

Тревожило его и то, что Разумихин сейчас говорил о Порфирии.

"I shall have to pull a long face with him too," he thought, with a beating heart, and he turned white, "and do it naturally, too.

"Этому тоже надо Лазаря петь, - думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, - и натуральнее петь.

But the most natural thing would be to do nothing at all.

Натуральнее всего ничего бы не петь.

Carefully do nothing at all!

Усиленно ничего не петь!

No, _carefully_ would not be natural again....

Нет, усиленно было бы опять ненатурально...

Oh, well, we shall see how it turns out.... We shall see... directly. Is it a good thing to go or not?

Ну, да там как обернется... посмотрим... сейчас... хорошо иль не хорошо, что я иду?

The butterfly flies to the light.

Бабочка сама на свечку летит.

My heart is beating, that's what's bad!"

Сердце стучит, вот что нехорошо!.."

"In this grey house," said Razumihin.

- В этом сером доме, - сказал Разумихин.

"The most important thing, does Porfiry know that I was at the old hag's flat yesterday... and asked about the blood?

"Важнее всего, знает Порфир ий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы в квартире был... и про кровь спрашивал?

I must find that out instantly, as soon as I go in, find out from his face; otherwise... I'll find out, if it's my ruin."

В один миг надо это узнать, с первого шагу, как войду, по лицу узнать; и-на-че... хоть пропаду, да узнаю!"

"I say, brother," he said suddenly, addressing Razumihin, with a sly smile, "I have been noticing all day that you seem to be curiously excited.

- А знаешь что? - вдруг обратился он к Разумихину с плутоватою улыбкой, - я, брат, сегодня заметил, что ты с утра в каком-то необыкновенном волнении состоишь?

Isn't it so?"

Правда?

"Excited?

- В каком волнении?

Not a bit of it," said Razumihin, stung to the quick.

Вовсе ни в каком не в волнении, - передернуло Разумихина.

"Yes, brother, I assure you it's noticeable.

- Нет, брат, право, заметно.

Why, you sat on your chair in a way you never do sit, on the edge somehow, and you seemed to be writhing all the time.

На стуле ты давеча сидел так, как никогда не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала.

You kept jumping up for nothing.

Вскакивал ни с того, ни с сего.

One moment you were angry, and the next your face looked like a sweetmeat.

То сердитый, а то вдруг рожа как сладчайший леденец отчегото сделается.

You even blushed; especially when you were invited to dinner, you blushed awfully."

Краснел даже; особенно, когда тебя пригласили обедать, ты ужасно покраснел.

"Nothing of the sort, nonsense!

- Да ничего я; врешь!..

What do you mean?"

Ты про что это?

"But why are you wriggling out of it, like a schoolboy?

- Да что ты, точно школьник, юлишь!

By Jove, there he's blushing again."

Фу, черт, да он опять покраснел!

"What a pig you are!"

- Какая ты свинья, однако ж!

"But why are you so shamefaced about it?

- Да ты чего конфузишься?

Romeo!

Ромео!

Stay, I'll tell of you to-day. Ha-ha-ha!

Постой, я это кое-где перескажу сегодня, ха-ха-ха!

I'll make mother laugh, and someone else, too..."

Вот маменьку-то посмешу... да и еще кой-кого...

"Listen, listen, listen, this is serious.... What next, you fiend!"

- Послушай, послушай, послушай, ведь это серьезно, ведь это...

Razumihin was utterly overwhelmed, turning cold with horror.

Что ж это после этого, черт! - сбился окончательно Разумихин, холодея от ужаса.

"What will you tell them?

- Что ты им расскажешь?

Come, brother... foo! what a pig you are!"

Я, брат... Фу, какая же ты свинья!

"You are like a summer rose.

- Просто роза весенняя!

And if only you knew how it suits you; a Romeo over six foot high!

И как это к тебе идет, если б ты знал; Ромео десяти вершков росту!

And how you've washed to-day--you cleaned your nails, I declare. Eh?

Да как ты вымылся сегодня, ногти ведь отчистил, а?

That's something unheard of!

Когда это бывало?

Why, I do believe you've got pomatum on your hair!

Да ей-богу же ты напомадился!

Bend down."

Нагнись-ка!

"Pig!"

- Свинья!!!

Raskolnikov laughed as though he could not restrain himself. So laughing, they entered Porfiry Petrovitch's flat.

Раскольников до того смеялся, что, казалось, уж и сдержать себя не мог, так со смехом и вступили в квартиру Порфирия Петровича.

This is what Raskolnikov wanted: from within they could be heard laughing as they came in, still guffawing in the passage.

Того и надо было Раскольникову: из комнат можно было услышать, что они вошли смеясь и все еще хохочут в прихожей.

"Not a word here or I'll... brain you!" Razumihin whispered furiously, seizing Raskolnikov by the shoulder.

- Ни слова тут, или я тебя... размозжу! -прошептал в бешенстве Разумихин, хватая за плечо Раскольникова.

CHAPTER V

V

Raskolnikov was already entering the room.

Тот уже входил в комнаты.

He came in looking as though he had the utmost difficulty not to burst out laughing again.

Он вошел с таким видом, как будто изо всей силы сдерживался, чтобы не прыснуть как-нибудь со смеху.

Behind him Razumihin strode in gawky and awkward, shamefaced and red as a peony, with an utterly crestfallen and ferocious expression.

За ним, с совершенно опрокинутою и свирепою физиономией, красный как пион, долговязо и неловко, вошел стыдящийся Разумихин.

His face and whole figure really were ridiculous at that moment and amply justified Raskolnikov's laughter.

Лицо его и вся фигура действительно были в эту минуту смешны и оправдывали смех Раскольникова.

Raskolnikov, not waiting for an introduction, bowed to Porfiry Petrovitch, who stood in the middle of the room looking inquiringly at them. He held out his hand and shook hands, still apparently making desperate efforts to subdue his mirth and utter a few words to introduce himself.

Раскольников, еще не представленный, поклонился стоявшему посреди комнаты и вопросительно глядевшему на них хозяину, протянул и пожал ему руку все еще с видимым чрезвычайным усилием подавить свою веселость и по крайней мере хоть два-три слова выговорить, чтоб отрекомендовать себя.

But he had no sooner succeeded in assuming a serious air and muttering something when he suddenly glanced again as though accidentally at Razumihin, and could no longer control himself: his stifled laughter broke out the more irresistibly the more he tried to restrain it.

Но едва только он успел принять серьезный вид и что-то пробормотать - вдруг, как бы невольно, взглянул опять на Разумихина и тут уже не мог выдержать: подавленный смех прорвался тем неудержимее, чем сильнее до сих пор сдерживался.

The extraordinary ferocity with which Razumihin received this "spontaneous" mirth gave the whole scene the appearance of most genuine fun and naturalness.

Необыкновенная свирепость, с которою принимал этот "задушевный" смех Разумихин, придавала всей этой сцене вид самой искренней веселости и, главное, натуральности.

Razumihin strengthened this impression as though on purpose.

Разумихин, как нарочно, еще помог делу.

"Fool! You fiend," he roared, waving his arm which at once struck a little round table with an empty tea-glass on it.

- Фу, черт! - заревел он, махнув рукой, и как раз ударил ее об маленький круглый столик, на котором стоял допитый стакан чаю.

Everything was sent flying and crashing.

Все полетело и зазвенело.

"But why break chairs, gentlemen? You know it's a loss to the Crown," Porfiry Petrovitch quoted gaily.

- Да зачем же стулья-то ломать, господа, казне ведь убыток! - весело закричал Порфирий Петрович.

Raskolnikov was still laughing, with his hand in Porfiry Petrovitch's, but anxious not to overdo it, awaited the right moment to put a natural end to it.

Сцена представлялась таким образом: Раскольников досмеивался, забыв свою руку в руке хозяина, но, зная мерку, выжидал мгновения поскорее и натуральнее кончить.

Razumihin, completely put to confusion by upsetting the table and smashing the glass, gazed gloomily at the fragments, cursed and turned sharply to the window where he stood looking out with his back to the company with a fiercely scowling countenance, seeing nothing.

Разумихин, сконфуженный окончательно падением столика и разбившимся стаканом, мрачно поглядел на осколки, плюнул и круто повернул к окну, где и стал спиной к публике, с страшно нахмуренным лицом, смотря в окно и ничего не видя.

Porfiry Petrovitch laughed and was ready to go on laughing, but obviously looked for explanations.

Порфирий Петрович смеялся и желал смеяться, но очевидно было, что ему надо объяснений.

Zametov had been sitting in the corner, but he rose at the visitors' entrance and was standing in expectation with a smile on his lips, though he looked with surprise and even it seemed incredulity at the whole scene and at Raskolnikov with a certain embarrassment.

В углу на стуле сидел Заметов, привставший при входе гостей и стоявший в ожидании, раздвинув в улыбку рот, но с недоумением и даже как будто с недоверчивостью смотря на всю сцену, а на Раскольникова даже с каким-то замешательством.

Zametov's unexpected presence struck Raskolnikov unpleasantly.

Неожиданное присутствие Заметова неприятно поразило Раскольникова.

"I've got to think of that," he thought.

"Это еще надо сообразить!" - подумал он.

"Excuse me, please," he began, affecting extreme embarrassment. "Raskolnikov."

- Извините, пожалуйста, - начал он, усиленно законфузившись, - Раскольников...

"Not at all, very pleasant to see you... and how pleasantly you've come in....

- Помилуйте, очень приятно-с, да и приятно вы так вошли...

Why, won't he even say good-morning?" Porfiry Petrovitch nodded at Razumihin.

Что ж, он и здороваться уж не хочет? - кивнул Порфирий Петрович на Разумихина.

"Upon my honour I don't know why he is in such a rage with me.

- Ей-богу, не знаю, чего он на меня взбесился.

I only told him as we came along that he was like Romeo... and proved it. And that was all, I think!"

Я сказал ему только дорогой, что он на Ромео похож, и... и доказал, и больше ничего, кажется, не было.

"Pig!" ejaculated Razumihin, without turning round.

- Свинья! - отозвался, не оборачиваясь, Разумихин.

"There must have been very grave grounds for it, if he is so furious at the word," Porfiry laughed.

- Значит, очень серьезные причины имел, чтобы за одно словечко так рассердиться, - рассмеялся Порфирий.

"Oh, you sharp lawyer!...

- Ну, ты! следователь!..

Damn you all!" snapped Razumihin, and suddenly bursting out laughing himself, he went up to Porfiry with a more cheerful face as though nothing had happened.

Ну, да черт с вами со всеми! - отрезал Разумихин и вдруг, рассмеявшись сам, с повеселевшим лицом, как ни в чем не бывало, подошел к Порфирию Петровичу.

"That'll do!

- Шабаш!

We are all fools. To come to business. This is my friend Rodion Romanovitch Raskolnikov; in the first place he has heard of you and wants to make your acquaintance, and secondly, he has a little matter of business with you.

Все дураки; к делу: вот приятель, Родион Романыч Раскольников, во-первых, наслышан и познакомиться пожелал, а во-вторых, дельце малое до тебя имеет.

Bah!

Ба!

Zametov, what brought you here?

Заметов! Ты здесь каким образом?

Have you met before?

Да разве вы знакомы?

Have you known each other long?"

Давно ль сошлись?

"What does this mean?" thought Raskolnikov uneasily.

"Это что еще!" - тревожно подумал Раскольников.

Zametov seemed taken aback, but not very much so.

Заметов как будто законфузился, но не очень.

"Why, it was at your rooms we met yesterday," he said easily.

- Вчера у тебя же познакомились, - сказал он развязно.

"Then I have been spared the trouble. All last week he was begging me to introduce him to you. Porfiry and you have sniffed each other out without me.

- Значит, от убытка бог избавил: на прошлой неделе ужасно просил меня, чтобы как-нибудь тебе, Порфирий, отрекомендоваться, а вы и без меня снюхались...

Where is your tobacco?"

Где у тебя табак?

Porfiry Petrovitch was wearing a dressing-gown, very clean linen, and trodden-down slippers.

Порфирий Петрович был по-домашнему, в халате, в весьма чистом белье и в стоптанных туфлях.

He was a man of about five and thirty, short, stout even to corpulence, and clean shaven. He wore his hair cut short and had a large round head, particularly prominent at the back.

Это был человек лет тридцати пяти, росту пониже среднего, полный и даже с брюшком, выбритый, без усов и без бакенбард, с плотно выстриженными волосами на большой круглой голове, как-то особенно выпукло закругленной на затылке.

His soft, round, rather snub-nosed face was of a sickly yellowish colour, but had a vigorous and rather ironical expression.

Пухлое, круглое и немного курносое лицо его было цвета больного, темно-желтого, но довольно бодрое и даже насмешливое.

It would have been good-natured except for a look in the eyes, which shone with a watery, mawkish light under almost white, blinking eyelashes.

Оно было бы даже и добродушное, если бы не мешало выражение глаз, с каким-то жидким водянистым блеском, прикрытых почти белыми, моргающими, точно подмигивая кому, ресницами.

The expression of those eyes was strangely out of keeping with his somewhat womanish figure, and gave it something far more serious than could be guessed at first sight.

Взгляд этих глаз как-то странно не гармонировал со всею фигурой, имевшею в себе даже что-то бабье, и придавал ей нечто гораздо более серьезное, чем с первого взгляда можно было от нее ожидать.

As soon as Porfiry Petrovitch heard that his visitor had a little matter of business with him, he begged him to sit down on the sofa and sat down himself on the other end, waiting for him to explain his business, with that careful and over-serious attention which is at once oppressive and embarrassing, especially to a stranger, and especially if what you are discussing is in your opinion of far too little importance for such exceptional solemnity.

Порфирий Петрович, как только услышал, что гость имеет до него "дельце", тотчас же попросил его сесть на диван, сам уселся на другом конце и уставился в гостя, в немедленном ожидании изложения дела, с тем усиленным и уж слишком серьезным вниманием, которое даже тяготит и смущает с первого раза, особенно по незнакомству, и особенно если то, что вы излагаете, по собственно важным, оказываемым вам вниманием.

But in brief and coherent phrases Raskolnikov explained his business clearly and exactly, and was so well satisfied with himself that he even succeeded in taking a good look at Porfiry.

Но Раскольников в коротких и связных словах, ясно и точно изъяснил свое дело и собой остался доволен так, что даже успел довольно хорошо осмотреть Порфирия.

Porfiry Petrovitch did not once take his eyes off him.

Порфирий Петрович тоже ни разу не свел с него глаз во все время.

Razumihin, sitting opposite at the same table, listened warmly and impatiently, looking from one to the other every moment with rather excessive interest.

Разумихин, поместившись напротив, за тем же столом, горячо и нетерпеливо следил за изложением дела, поминутно переводя глаза с того на другого и обратно, что уже выходило немного из мерки.

"Fool," Raskolnikov swore to himself.

"Дурак!" - ругнул про себя Раскольников.

"You have to give information to the police," Porfiry replied, with a most businesslike air, "that having learnt of this incident, that is of the murder, you beg to inform the lawyer in charge of the case that such and such things belong to you, and that you desire to redeem them... or... but they will write to you."

- Вам следует подать объявление в полицию, - с самым деловым видом отвечал Порфирий, - о том-с, что, известившись о таком-то происшествии, то есть об этом убийстве, вы просите, в свою очередь, уведомить следователя, которому поручено дело, что такие-то вещи принадлежат вам и что вы желаете их выкупить... или там... да вам, впрочем, напишут.

"That's just the point, that at the present moment," Raskolnikov tried his utmost to feign embarrassment, "I am not quite in funds... and even this trifling sum is beyond me... I only wanted, you see, for the present to declare that the things are mine, and that when I have money...."

- То-то и дело, что я, в настоящую минуту, -как можно больше постарался законфузиться Раскольников, - не совсем при деньгах... и даже такой мелочи не могу... я, вот видите ли, желал бы теперь только заявить, что эти вещи мои, но что когда будут деньги...

"That's no matter," answered Porfiry Petrovitch, receiving his explanation of his pecuniary position coldly, "but you can, if you prefer, write straight to me, to say, that having been informed of the matter, and claiming such and such as your property, you beg..."

- Это все равно-с, - ответил Порфирий Петрович, холодно принимая разъяснения о финансах, - а впрочем, можно вам и прямо, если захотите, написать ко мне, в том же смысле, что вот, известясь о том-то и объявляя о таких-то моих вещах, прошу...

"On an ordinary sheet of paper?" Raskolnikov interrupted eagerly, again interested in the financial side of the question.

- Это ведь на простой бумаге? - поспешил перебить Раскольников, опять интересуясь финансовой частью дела.

"Oh, the most ordinary," and suddenly Porfiry Petrovitch looked with obvious irony at him, screwing up his eyes and, as it were, winking at him.

- О, на самой простейшей-с! - и вдруг Порфирий Петрович как-то явно насмешливо посмотрел на него, прищурившись и как бы ему подмигнув.

But perhaps it was Raskolnikov's fancy, for it all lasted but a moment.

Впрочем, это, может быть, только так показалось Раскольникову, потому что продолжалось одно мгновение. По крайней мере, что-то такое было.

There was certainly something of the sort, Raskolnikov could have sworn he winked at him, goodness knows why.

Раскольников побожился, бы, что он ему подмигнул, черт знает для чего.

"He knows," flashed through his mind like lightning.

"Знает!" - промелькнуло в нем как молния.

"Forgive my troubling you about such trifles," he went on, a little disconcerted, "the things are only worth five roubles, but I prize them particularly for the sake of those from whom they came to me, and I must confess that I was alarmed when I heard..."

- Извините, что такими пустяками беспокоил, -продолжал он, несколько сбившись, - вещи мои стоят всего пять рублей, но они мне особенно дороги, как память тех, от кого достались, и, признаюсь, я, как узнал, очень испугался...

"That's why you were so much struck when I mentioned to Zossimov that Porfiry was inquiring for everyone who had pledges!" Razumihin put in with obvious intention.

- То-то ты так вспорхнулся вчера, когда я Зосимову сболтнул, что Порфирий закладчиков опрашивает! - ввернул Разумихин, с видимым намерением.

This was really unbearable.

Это уже было невыносимо.

Raskolnikov could not help glancing at him with a flash of vindictive anger in his black eyes, but immediately recollected himself.

Раскольников не вытерпел и злобно сверкнул на него загоревшимися гневом черными своими глазами. Тотчас же и опомнился.

"You seem to be jeering at me, brother?" he said to him, with a well-feigned irritability.

- Ты, брат, кажется, надо мной подсмеиваешься? -обратился он к нему, с ловко выделанным раздражением.

"I dare say I do seem to you absurdly anxious about such trash; but you mustn't think me selfish or grasping for that, and these two things may be anything but trash in my eyes.

- Я согласен, что, может быть, уже слишком забочусь об этакой дряни, на твои глаза; но нельзя же считать меня за это ни эгоистом, ни жадным, и, на мои глаза, эти две ничтожные вещицы могут быть вовсе не дрянь.

I told you just now that the silver watch, though it's not worth a cent, is the only thing left us of my father's.

Я тебе уже говорил сейчас, что эти серебряные часы, которым грош цена, единственная вещь, что после отца осталась.

You may laugh at me, but my mother is here," he turned suddenly to Porfiry, "and if she knew," he turned again hurriedly to Razumihin, carefully making his voice tremble, "that the watch was lost, she would be in despair!

Надо мной смейся, но ко мне мать приехала, -повернулся он вдруг к Порфирию, - и если б она узнала, - отвернулся он опять поскорей к Разумихину, стараясь особенно, чтобы задрожал голос, - что эти часы пропали, то, клянусь, она была бы в отчаянии!

You know what women are!"

Женщины! - Да вовсе же нет!

"Not a bit of it!

Я вовсе не в том смысле!

I didn't mean that at all! Quite the contrary!" shouted Razumihin distressed.

Я совершенно напротив! - кричал огорченный Разумихин.

"Was it right?

"Хорошо ли?

Was it natural?

Натурально ли?

Did I overdo it?" Raskolnikov asked himself in a tremor.

Не преувеличил ли? - трепетал про себя Раскольников.

"Why did I say that about women?"

- Зачем сказал: "женщины"?"

"Oh, your mother is with you?" Porfiry Petrovitch inquired.

- А к вам матушка приехала? - осведомился для чего-то Порфирий Петрович.

"Yes."

- Да.

"When did she come?"

- Когда же это-с?

"Last night."

- Вчера вечером.

Porfiry paused as though reflecting.

Порфирий помолчал, как бы соображая.

"Your things would not in any case be lost," he went on calmly and coldly.

- Вещи ваши ни в каком случае и не могли пропасть, - спокойно и холодно продолжал он.

"I have been expecting you here for some time."

- Ведь я уже давно вас здесь поджидаю.

And as though that was a matter of no importance, he carefully offered the ash-tray to Razumihin, who was ruthlessly scattering cigarette ash over the carpet.

И как ни в чем не бывало, он заботливо стал подставлять пепельницу Разумихину, беспощадно сорившему на ковер папироской.

Raskolnikov shuddered, but Porfiry did not seem to be looking at him, and was still concerned with Razumihin's cigarette.

Раскольников вздрогнул, но Порфирий как будто и не глядел, все еще озабоченный папироской Разумихина.

"What?

- Что-о?

Expecting him?

Поджидал!

Why, did you know that he had pledges _there_?" cried Razumihin.

Да ты разве знал, что и он там закладывал? -крикнул Разумихин.

Porfiry Petrovitch addressed himself to Raskolnikov.

Порфирий Петрович прямо обратился к Раскольникову:

"Your things, the ring and the watch, were wrapped up together, and on the paper your name was legibly written in pencil, together with the date on which you left them with her..."

- Ваши обе вещи, кольцо и часы, были у ней под одну бумажку завернуты, а на бумажке ваше имя карандашом четко обозначено, ровно как и число месяца, когда она их от вас получила...

"How observant you are!" Raskolnikov smiled awkwardly, doing his very utmost to look him straight in the face, but he failed, and suddenly added: "I say that because I suppose there were a great many pledges... that it must be difficult to remember them all....

- Как это вы так заметливы?.. - неловко усмехнулся было Раскольников, особенно стараясь смотреть ему прямо в глаза; но не смог утерпеть и вдруг прибавил: - Я потому так заметил сейчас, что, вероятно, очень много было закладчиков... так что вам трудно было бы их всех помнить...

But you remember them all so clearly, and... and..."

А вы, напротив, так отчетливо всех их помните, и... и...

"Stupid!

"Глупо!

Feeble!" he thought.

Слабо!

"Why did I add that?"

Зачем я это прибавил!"

"But we know all who had pledges, and you are the only one who hasn't come forward," Porfiry answered with hardly perceptible irony.

- А почти все закладчики теперь уж известны, так что вы только одни и не изволили пожаловать,- ответил Порфирий с чуть приметным оттенком насмешливости.

"I haven't been quite well."

- Я не совсем был здоров.

"I heard that too.

- И об этом слышал-с.

I heard, indeed, that you were in great distress about something.

Слышал даже, что уж очень были чем-то расстроены.

You look pale still."

Вы и теперь как будто бледны?

"I am not pale at all.... No, I am quite well," Raskolnikov snapped out rudely and angrily, completely changing his tone.

- Совсем не бледен... напротив, совсем здоров! -грубо и злобно отрезал Раскольников, вдруг переменяя тон.

His anger was mounting, he could not repress it.

Злоба в нем накипала, и он не мог подавить ее.

"And in my anger I shall betray myself," flashed through his mind again.

"А в злобе-то и проговорюсь! - промелькнуло в нем опять.

"Why are they torturing me?"

- А зачем они меня мучают!.."

"Not quite well!" Razumihin caught him up.

- Не совсем здоров! - подхватил Разумихин.

"What next!

- Эвона сморозил!

He was unconscious and delirious all yesterday.

До вчерашнего дня чуть не без памяти бредил...

Would you believe, Porfiry, as soon as our backs were turned, he dressed, though he could hardly stand, and gave us the slip and went off on a spree somewhere till midnight, delirious all the time!

Ну, веришь, Порфирий, сам едва не ногах, а чуть только мы, я да Зосимов, вчера отвернулись -оделся и удрал потихоньку и куролесил где-то чуть не до полночи, и это в совершеннейшем, я тебе скажу, бреду, можешь ты это представить!

Would you believe it! Extraordinary!"

Замечательнейший случай!

"Really delirious?

- И неужели в совершеннейшем бреду?

You don't say so!" Porfiry shook his head in a womanish way.

Скажите пожалуйста! - с каким-то бабьим жестом покачал головою Порфирий.

"Nonsense!

- Э, вздор!

Don't you believe it!

Не верьте!

But you don't believe it anyway," Raskolnikov let slip in his anger.

А впрочем, ведь вы и без того не верите! -слишком уж со зла сорвалось у Раскольникова.

But Porfiry Petrovitch did not seem to catch those strange words.

Но Порфирий Петрович как будто не расслышал этих странных слов.

"But how could you have gone out if you hadn't been delirious?" Razumihin got hot suddenly.

- Да как же мог ты выйти, коли не в бреду? -разгорячился вдруг Разумихин.

"What did you go out for?

- Зачем вышел?

What was the object of it?

Для чего?..

And why on the sly?

И почему именно тайком?

Were you in your senses when you did it?

Ну был ли в тебе тогда здравый смысл?

Now that all danger is over I can speak plainly."

Теперь, когда вся опасность прошла, я уж прямо тебе говорю!

"I was awfully sick of them yesterday." Raskolnikov addressed Porfiry suddenly with a smile of insolent defiance, "I ran away from them to take lodgings where they wouldn't find me, and took a lot of money with me.

- Надоели они мне очень вчера, - обратился вдруг Раскольников к Порфирию с нахально-вызывающею усмешкой, - я и убежал от них квартиру нанять, чтоб они меня не сыскали, и денег кучу с собой захватил.

Mr. Zametov there saw it.

Вон господин Заметов видел деньги-то.

I say, Mr. Zametov, was I sensible or delirious yesterday; settle our dispute."

А что, господин Заметов, умен я был вчера или в бреду, разрешите-ка спор?

He could have strangled Zametov at that moment, so hateful were his expression and his silence to him.

Он бы, кажется, так и задушил в эту минуту Заметова. Слишком уж взгляд его и молчание ему не нравились.

"In my opinion you talked sensibly and even artfully, but you were extremely irritable," Zametov pronounced dryly.

- По-моему, вы говорили весьма разумно-с и даже хитро-с, только раздражительны были уж слишком, - сухо заявил Заметов.

"And Nikodim Fomitch was telling me to-day," put in Porfiry Petrovitch, "that he met you very late last night in the lodging of a man who had been run over."

- А сегодня сказывал мне Никодим Фомич, -ввернул Порфирий Петрович, - что встретил вас вчера, уж очень поздно, в квартире одного, раздавленного лошадьми, чиновника...

"And there," said Razumihin, "weren't you mad then?

- Ну вот хоть бы этот чиновник! - подхватил Разумихин, - ну, не сумасшедший ли был ты у чиновника?

You gave your last penny to the widow for the funeral.

Последние деньги на похороны вдове отдал!

If you wanted to help, give fifteen or twenty even, but keep three roubles for yourself at least, but he flung away all the twenty-five at once!"

Ну, захотел помочь - дай пятнадцать, дай двадцать, ну да хоть три целковых себе оставь, а то все двадцать пять так и отвалил!

"Maybe I found a treasure somewhere and you know nothing of it?

- А может, я где-нибудь клад нашел, а ты не знаешь?

So that's why I was liberal yesterday....

Вот я вчера и расщедрился...

Mr. Zametov knows I've found a treasure!

Вон господин Заметов знает, что я клад нашел!..

Excuse us, please, for disturbing you for half an hour with such trivialities," he said, turning to Porfiry Petrovitch, with trembling lips.

Вы извините, пожалуйста, - обратился он со вздрагивающими губами к Порфирию, - что мы вас пустяшным таким перебором полчаса беспокоим.

"We are boring you, aren't we?"

Надоели ведь, а?

"Oh no, quite the contrary, quite the contrary!

- Помилуйте-с, напротив, на-а-против!

If only you knew how you interest me!

Если бы вы знали, как вы меня интересуете!

It's interesting to look on and listen... and I am really glad you have come forward at last."

Любопытно и смотреть, и слушать... и я, признаюсь, так рад, что вы изволили, наконец, пожаловать...

"But you might give us some tea!

- Да дай хоть чаю-то!

My throat's dry," cried Razumihin.

Горло пересохло! - вскричал Разумихин.

"Capital idea!

- Прекрасная идея!

Perhaps we will all keep you company.

Может, и все компанию сделают.

Wouldn't you like... something more essential before tea?"

А не хочешь ли... посущественнее, перед чаем-то?

"Get along with you!"

- Убирайся!

Porfiry Petrovitch went out to order tea.

Порфирий Петрович вышел приказать чаю.

Raskolnikov's thoughts were in a whirl.

Мысли крутились как вихрь в голове Раскольникова.

He was in terrible exasperation.

Он был ужасно раздражен.

"The worst of it is they don't disguise it; they don't care to stand on ceremony!

"Главное, даже и не скрываются, и церемониться не хотят!

And how if you didn't know me at all, did you come to talk to Nikodim Fomitch about me?

А по какому случаю, коль меня совсем не знаешь, говорил ты обо мне с Никодимом Фомичем?

So they don't care to hide that they are tracking me like a pack of dogs.

Стало быть, уж и скрывать не хотят, что следят за мной, как стая собак!

They simply spit in my face." He was shaking with rage.

Так откровенно в рожу и плюют! - дрожал он от бешенства.

"Come, strike me openly, don't play with me like a cat with a mouse.

- Ну, бейте прямо, а не играйте, как кошка с мышью.

It's hardly civil, Porfiry Petrovitch, but perhaps I won't allow it!

Это ведь невежливо, Порфирий Петрович, ведь я еще, может быть, не позволю-с!..

I shall get up and throw the whole truth in your ugly faces, and you'll see how I despise you."

Встану, да и брякну всем в рожу всю правду; и увидите, как я вас презираю!..

He could hardly breathe.

Он с трудом перевел дыхание.

"And what if it's only my fancy?

- А что, если мне так только кажется?

What if I am mistaken, and through inexperience I get angry and don't keep up my nasty part?

Что, если это мираж, и я во всем ошибаюсь, по неопытности злюсь, подлой роли моей не выдерживаю?

Perhaps it's all unintentional.

Может быть, это все без намерения?

All their phrases are the usual ones, but there is something about them....

Все слова их обыкновенные, но что-то в них есть...

It all might be said, but there is something.

Все это всегда можно сказать, но что-то есть.

Why did he say bluntly, 'With her'?

Почему он сказал прямо "у ней"?

Why did Zametov add that I spoke artfully?

Почему Заметов прибавил, что я хитро говорил?

Why do they speak in that tone?

Почему они говорят таким тоном?

Yes, the tone....

Да... тон...

Razumihin is sitting here, why does he see nothing?

Разумихин тут же сидел, почему ж ему ничего не кажется?

That innocent blockhead never does see anything!

Этому невинному болвану никогда ничего не кажется!

Feverish again!

Опять лихорадка!..

Did Porfiry wink at me just now?

Подмигнул мне давеча Порфирий аль нет?

Of course it's nonsense! What could he wink for?

Верно, вздор; для чего бы подмигивать?

Are they trying to upset my nerves or are they teasing me?

Нервы, что ль, хотят мои раздражить али дразнят меня?

Either it's ill fancy or they know!

Или все мираж, или знают!..

Even Zametov is rude....

Даже Заметов дерзок...

Is Zametov rude?

Дерзок ли Заметов?

Zametov has changed his mind.

Заметов передумал за ночь.

I foresaw he would change his mind!

Я и предчувствовал, что передумает!

He is at home here, while it's my first visit.

Он здесь как свой, а сам в первый раз.

Porfiry does not consider him a visitor; sits with his back to him.

Порфирий его за гостя не считает, к нему задом сидит.

They're as thick as thieves, no doubt, over me!

Снюхались!

Not a doubt they were talking about me before we came.

Непременно из-за меня снюхались! Непременно до нас обо мне говорили!..

Do they know about the flat?

Знают ли про квартиру-то?

If only they'd make haste!

Поскорей бы уж!..

When I said that I ran away to take a flat he let it pass....

Когда я сказал, что квартиру нанять вчера убежал, он пропустил, не поднял...

I put that in cleverly about a flat, it may be of use afterwards....

А это я ловко про квартиру ввернул: потом пригодится!..

Delirious, indeed... ha-ha-ha!

В бреду, дескать!.. Ха-ха-ха!

He knows all about last night!

Он про весь вечер вчерашний знает!

He didn't know of my mother's arrival!

Про приезд матери не знал!..

The hag had written the date on in pencil!

А ведьма и число прописала карандашом!..

You are wrong, you won't catch me!

Врете, не дамся!

There are no facts... it's all supposition!

Ведь это еще не факты, это только мираж!

You produce facts!

Нет, вы давайте-ка фактов!

The flat even isn't a fact but delirium. I know what to say to them....

И квартира не факт, а бред; я знаю, что им говорить...

Do they know about the flat?

Знают ли про квартиру-то?

I won't go without finding out.

Не уйду, не узнав!

What did I come for?

Зачем я пришел?

But my being angry now, maybe is a fact!

А вот что я злюсь теперь, так это, пожалуй, и факт!

Fool, how irritable I am!

Фу, как я раздражителен!

Perhaps that's right; to play the invalid....

А может, и хорошо; болезненная роль...

He is feeling me.

Он меня ощупывает.

He will try to catch me.

Сбивать будет.

Why did I come?"

Зачем я пришел?"

All this flashed like lightning through his mind.

Все это, как молния, пронеслось в его голове.

Porfiry Petrovitch returned quickly.

Порфирий Петрович мигом воротился.

He became suddenly more jovial.

Он вдруг как-то повеселел.

"Your party yesterday, brother, has left my head rather....

- У меня, брат, со вчерашнего твоего голова...

And I am out of sorts altogether," he began in quite a different tone, laughing to Razumihin.

Да и весь я как-то развинтился, - начал он совсем другим тоном, смеясь, к Разумихину.

"Was it interesting?

- А что, интересно было?

I left you yesterday at the most interesting point.

Я ведь вас вчера на самом интересном пункте бросил?

Who got the best of it?"

Кто победил?

"Oh, no one, of course.

- Да никто, разумеется.

They got on to everlasting questions, floated off into space."

На вековечные вопросы съехали, на воздусех парили.

"Only fancy, Rodya, what we got on to yesterday.

- Вообрази, Родя, на что вчера съехали: есть или нет преступление?

Whether there is such a thing as crime.

Говорил, что до чертиков доврались!

I told you that we talked our heads off."

- Что ж удивительного?

"What is there strange? It's an everyday social question," Raskolnikov answered casually.

Обыкновенный социальный вопрос, - рассеяно ответил Раскольников.

"The question wasn't put quite like that," observed Porfiry.

- Вопрос был не так формулирован, - заметил Порфирий.

"Not quite, that's true," Razumihin agreed at once, getting warm and hurried as usual.

- Не совсем так, это правда, - тотчас же согласился Разумихин, торопясь и разгорячаясь по обыкновению.

"Listen, Rodion, and tell us your opinion, I want to hear it.

- Видишь, Родион: слушай и скажи свое мнение.

I was fighting tooth and nail with them and wanted you to help me. I told them you were coming....

Я хочу. Я из кожи лез вчера с ними и тебя поджидал; я и им про тебя говорил, что придешь...

It began with the socialist doctrine.

Началось с воззрения социалистов.

You know their doctrine; crime is a protest against the abnormality of the social organisation and nothing more, and nothing more; no other causes admitted!..."

Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства -и только, и ничего больше, и никаких причин больше не допускается, - и ничего!..

"You are wrong there," cried Porfiry Petrovitch; he was noticeably animated and kept laughing as he looked at Razumihin, which made him more excited than ever.

- Вот и соврал! - крикнул Порфирий Петрович. Он видимо оживлялся и поминутно смеялся, смотря на Разумихина, чем еще более поджигал его.

"Nothing is admitted," Razumihin interrupted with heat. "I am not wrong.

- Н-ничего не допускается! - с жаром перебил Разумихин, - не вру!..

I'll show you their pamphlets. Everything with them is 'the influence of environment,' and nothing else.

Я тебе книжки ихние покажу: все у них потому, что "среда заела", - и ничего больше!

Their favourite phrase!

Любимая фраза!

From which it follows that, if society is normally organised, all crime will cease at once, since there will be nothing to protest against and all men will become righteous in one instant.

Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными.

Human nature is not taken into account, it is excluded, it's not supposed to exist!

Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается!

They don't recognise that humanity, developing by a historical living process, will become at last a normal society, but they believe that a social system that has come out of some mathematical brain is going to organise all humanity at once and make it just and sinless in an instant, quicker than any living process!

У них не человечество, развившись историческим, живым путем до конца, само собою обратится наконец в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит все человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути!

That's why they instinctively dislike history, 'nothing but ugliness and stupidity in it,' and they explain it all as stupidity!

Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю: "безобразия одни в ней да глупости" - и все одною только глупостью объясняется!

That's why they so dislike the _living_ process of life; they don't want a _living soul_!

Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой души!

The living soul demands life, the soul won't obey the rules of mechanics, the soul is an object of suspicion, the soul is retrograde!

Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна!

But what they want though it smells of death and can be made of India-rubber, at least is not alive, has no will, is servile and won't revolt!

А тут хоть и мертвечинкой припахивает, из каучука сделать можно, - зато не живая, зато без воли, зато рабская, не взбунтуется!

And it comes in the end to their reducing everything to the building of walls and the planning of rooms and passages in a phalanstery!

И выходит в результате, что все на одну только кладку кирпичиков да на расположение коридоров и комнат в фаланстере свели!

The phalanstery is ready, indeed, but your human nature is not ready for the phalanstery--it wants life, it hasn't completed its vital process, it's too soon for the graveyard!

Фаланстера-то и готова, да натура-то у вас для фаланстеры еще не готова, жизни хочет, жизненного процесса еще не завершила, рано на кладбище!

You can't skip over nature by logic.

С одной логикой нельзя через натуру перескочить!

Logic presupposes three possibilities, but there are millions!

Логика предугадает три случая, а их миллион!

Cut away a million, and reduce it all to the question of comfort!

Отрезать весь миллион и все на один вопрос о комфорте свести!

That's the easiest solution of the problem!

Самое легкое разрешение задачи!

It's seductively clear and you musn't think about it.

Соблазнительно ясно, и думать не надо!

That's the great thing, you mustn't think!

Главное - думать не надо!

The whole secret of life in two pages of print!"

Вся жизненная тайна на двух печатных листках умещается!

"Now he is off, beating the drum!

- Ведь вот прорвался, барабанит!

Catch hold of him, do!" laughed Porfiry.

За руки держать надо, - смеялся Порфирий.

"Can you imagine," he turned to Raskolnikov, "six people holding forth like that last night, in one room, with punch as a preliminary!

- Вообразите, - обернулся он к Раскольникову, -вот так же вчера вечером, в одной комнате, в шесть голосов, да еще пуншем напоил предварительно, - можете себе представить?

No, brother, you are wrong, environment accounts for a great deal in crime; I can assure you of that."

Нет, брат, ты врешь: "среда" многое в преступлении значит; это я тебе подтвержу.

"Oh, I know it does, but just tell me: a man of forty violates a child of ten; was it environment drove him to it?"

- И сам знаю, что много, да ты вот что скажи: сорокалетний бесчестит десятилетнюю девочку,- среда, что ль, его на это понудила?

"Well, strictly speaking, it did," Porfiry observed with noteworthy gravity; "a crime of that nature may be very well ascribed to the influence of environment."

- А что ж, оно в строгом смысле, пожалуй, что и среда, - с удивительною важностью заметил Порфирий, - преступление над девочкой очень и очень даже можно "средой" объяснить.

Razumihin was almost in a frenzy.

Разумихин чуть в бешенство не пришел.

"Oh, if you like," he roared. "I'll prove to you that your white eyelashes may very well be ascribed to the Church of Ivan the Great's being two hundred and fifty feet high, and I will prove it clearly, exactly, progressively, and even with a Liberal tendency!

- Ну, да хочешь я тебе сейчас выведу, - заревел он,- что у тебя белые ресницы единственно оттого только, что в Иване Великом тридцать пять сажен высоты, и выведу ясно, точно, прогрессивно и даже с либеральным оттенком?

I undertake to!

Берусь!

Will you bet on it?"

Ну, хочешь пари!

"Done!

- Принимаю!

Let's hear, please, how he will prove it!"

Послушаем, пожалуйста, как он выведет!

"He is always humbugging, confound him," cried Razumihin, jumping up and gesticulating.

- Да ведь все притворяется, черт! - вскричал Разумихин, вскочил и махнул рукой.

"What's the use of talking to you?

- Ну стоит ли с тобой говорить!

He does all that on purpose; you don't know him, Rodion!

Ведь он это все нарочно, ты еще не знаешь его, Родион!

He took their side yesterday, simply to make fools of them.

И вчера их сторону принял, только чтобы всех одурачить.

And the things he said yesterday!

И что ж он говорил вчера, господи!

And they were delighted!

А они-то ему обрадовались!..

He can keep it up for a fortnight together.

Ведь он по две недели таким образом выдерживает.

Last year he persuaded us that he was going into a monastery: he stuck to it for two months.

Прошлого года уверил нас для чего-то, что в монахи идет: два месяца стоял на своем!

Not long ago he took it into his head to declare he was going to get married, that he had everything ready for the wedding.

Недавно вздумал уверять, что женится, что все уж готово к венцу.

He ordered new clothes indeed.

Платье даже новое сшил.

We all began to congratulate him.

Мы уж стали его поздравлять.

There was no bride, nothing, all pure fantasy!"

Ни невесты, ничего не бывало: все мираж!

"Ah, you are wrong!

- А вот соврал!

I got the clothes before.

Я платье сшил прежде.

It was the new clothes in fact that made me think of taking you in."

Мне по поводу нового платья и пришло в голову вас всех поднадуть.

"Are you such a good dissembler?" Raskolnikov asked carelessly.

- В самом деле вы такой притворщик? - спросил небрежно Раскольников.

"You wouldn't have supposed it, eh?

- А вы думали, нет?

Wait a bit, I shall take you in, too. Ha-ha-ha!

Подождите, я и вас проведу - ха-ха-ха!

No, I'll tell you the truth.

Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу.

All these questions about crime, environment, children, recall to my mind an article of yours which interested me at the time.

По поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, - а впрочем, и всегда интересовала меня, - одна ваша статейка:

'On Crime'... or something of the sort, I forget the title, I read it with pleasure two months ago in the _Periodical Review_."

"О преступлении"... или как там у вас, забыл название, не помню. Два месяца назад имел удовольствие в "Периодической речи" прочесть.

"My article?

- Моя статья?

In the Periodical Review ?" Raskolnikov asked in astonishment. "I certainly did write an article upon a book six months ago when I left the university, but I sent it to the _Weekly Review_."

В "Периодической речи"? - с удивлением спросил Раскольников, - я действительно написал, полгода назад, когда из университета вышел, по поводу одной книги, одну статью, но я снес ее тогда в газету "Еженедельная речь", а не в

"But it came out in the _Periodical_."

"Периодическую".

"And the _Weekly Review_ ceased to exist, so that's why it wasn't printed at the time."

- А попала в "Периодическую". - Да ведь

"That's true; but when it ceased to exist, the _Weekly Review_ was amalgamated with the _Periodical_, and so your article appeared two months ago in the latter.

"Еженедельная речь" перестала существовать, потому тогда и не напечатали... - Это правда-с; но, переставая существовать, "Еженедельная речь" соединилась с "Периодическою речью", а потому и статейка ваша, два месяца назад, явилась в "Периодической речи".

Didn't you know?"

А вы не знали?

Raskolnikov had not known.

Раскольников действительно ничего не знал.

"Why, you might get some money out of them for the article!

- Помилуйте, да вы деньги можете с них спросить за статью!

What a strange person you are!

Какой, однако ж, у вас характер!

You lead such a solitary life that you know nothing of matters that concern you directly.

Живете так уединенно, что таких вещей, до вас прямо касающихся, не ведаете.

It's a fact, I assure you."

Это ведь факт-с.

"Bravo, Rodya!

- Браво, Родька!

I knew nothing about it either!" cried Razumihin.

И я тоже не знал! - вскричал Разумихин.

"I'll run to-day to the reading-room and ask for the number.

- Сегодня же в читальню забегу и нумер спрошу!

Two months ago?

Два месяца назад?

What was the date?

Которого числа?

It doesn't matter though, I will find it.

Все равно разыщу! Вот штука-то!

Think of not telling us!"

И не скажет!

"How did you find out that the article was mine?

- А вы почему узнали, что статья моя?

It's only signed with an initial."

Она буквой подписана.

"I only learnt it by chance, the other day.

- А случайно, и то на днях.

Through the editor; I know him....

Через редактора; я знаком...

I was very much interested."

Весьма заинтересовался.

"I analysed, if I remember, the psychology of a criminal before and after the crime."

- Я рассматривал, помнится, психологическое состояние преступника в продолжение всего хода преступления.

"Yes, and you maintained that the perpetration of a crime is always accompanied by illness.

- Да-с, и настаиваете, что акт исполнения преступления сопровождается всегда болезнью.

Very, very original, but... it was not that part of your article that interested me so much, but an idea at the end of the article which I regret to say you merely suggested without working it out clearly.

Очень, очень оригинально, но... меня, собственно, не эта часть вашей статейки заинтересовала, а некоторая мысль, пропущенная в конце статьи, но которую вы, к сожалению, проводите только намеком, неясно...

There is, if you recollect, a suggestion that there are certain persons who can... that is, not precisely are able to, but have a perfect right to commit breaches of morality and crimes, and that the law is not for them."

Одним словом, если припомните, проводится некоторый намек на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут... то есть не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан.

Raskolnikov smiled at the exaggerated and intentional distortion of his idea.

Раскольников усмехнулся усиленному и умышленному искажению своей идеи.

"What?

- Как?

What do you mean?

Что такое?

A right to crime?

Право на преступление?

But not because of the influence of environment?" Razumihin inquired with some alarm even.

Но ведь не потому, что "заела среда"? - с каким-то даже испугом осведомился Разумихин.

"No, not exactly because of it," answered Porfiry.

- Нет, нет, не совсем потому, - ответил Порфирий.

"In his article all men are divided into 'ordinary' and 'extraordinary.'

- Все дело в том, что в ихней статье все люди как-то разделяются на "обыкновенных" и "необыкновенных".

Ordinary men have to live in submission, have no right to transgress the law, because, don't you see, they are ordinary.

Обыкновенные должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные.

But extraordinary men have a right to commit any crime and to transgress the law in any way, just because they are extraordinary.

А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные.

That was your idea, if I am not mistaken?"

Так у вас, кажется, если только не ошибаюсь?

"What do you mean?

- Да как же это?

That can't be right?" Razumihin muttered in bewilderment.

Быть не может, чтобы так! - в недоумении бормотал Разумихин.

Raskolnikov smiled again.

Раскольников усмехнулся опять.

He saw the point at once, and knew where they wanted to drive him.

Он разом понял, в чем дело и на что его хотят натолкнуть; он помнил свою статью.

He decided to take up the challenge.

Он решился принять вызов.

"That wasn't quite my contention," he began simply and modestly.

- Это не совсем так у меня, - начал он просто и скромно.

"Yet I admit that you have stated it almost correctly; perhaps, if you like, perfectly so." (It almost gave him pleasure to admit this.) "The only difference is that I don't contend that extraordinary people are always bound to commit breaches of morals, as you call it.

- Впрочем, признаюсь, вы почти верно ее изложили, даже, если хотите, и совершенно верно... (Ему точно приятно было согласиться, что совершенно верно.) Разница единственно в том, что я вовсе не настаиваю, чтобы необыкновенные люди непременно должны и обязаны были творить всегда всякие бесчинства, как вы говорите.

In fact, I doubt whether such an argument could be published.

Мне кажется даже, что такую статью и в печать бы не пропустили.

I simply hinted that an 'extraordinary' man has the right... that is not an official right, but an inner right to decide in his own conscience to overstep... certain obstacles, and only in case it is essential for the practical fulfilment of his idea (sometimes, perhaps, of benefit to the whole of humanity).

Я просто-запросто намекнул, что "необыкновенный" человек имеет право... то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть... через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует.

You say that my article isn't definite; I am ready to make it as clear as I can.

Вы изволите говорить, что статья моя неясна; я готов ее вам разъяснить, по возможности.

Perhaps I am right in thinking you want me to; very well.

Я, может быть, не ошибусь, предполагая, что вам, кажется, того и хочется; извольте-с.

I maintain that if the discoveries of Kepler and Newton could not have been made known except by sacrificing the lives of one, a dozen, a hundred, or more men, Newton would have had the right, would indeed have been in duty bound... to _eliminate_ the dozen or the hundred men for the sake of making his discoveries known to the whole of humanity.

По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия вследствие каких-нибудь комбинаций никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан... устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству.

But it does not follow from that that Newton had a right to murder people right and left and to steal every day in the market.

Из этого, впрочем, вовсе не следует, чтобы Ньютон имел право убивать кого вздумается, встречных и поперечных, или воровать каждый день на базаре.

Then, I remember, I maintain in my article that all... well, legislators and leaders of men, such as Lycurgus, Solon, Mahomet, Napoleon, and so on, were all without exception criminals, from the very fact that, making a new law, they transgressed the ancient one, handed down from their ancestors and held sacred by the people, and they did not stop short at bloodshed either, if that bloodshed--often of innocent persons fighting bravely in defence of ancient law--were of use to their cause.

Далее, помнится мне, я развиваю в моей статье, что все... ну, например, хоть законодатели и установители человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами, и так далее, все до единого были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний закон) могла им помочь.

It's remarkable, in fact, that the majority, indeed, of these benefactors and leaders of humanity were guilty of terrible carnage.

Замечательно даже, что большая часть этих благодетелей и установителей человечества были особенно страшные кровопроливцы.

In short, I maintain that all great men or even men a little out of the common, that is to say capable of giving some new word, must from their very nature be criminals--more or less, of course.

Одним словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно преступниками, -более или менее, разумеется.

Otherwise it's hard for them to get out of the common rut; and to remain in the common rut is what they can't submit to, from their very nature again, and to my mind they ought not, indeed, to submit to it.

Иначе трудно им выйти из колеи, а оставаться в колее они, конечно, не могут согласиться, опять-таки по природе своей, а помоему, так даже и обязаны не соглашаться.

You see that there is nothing particularly new in all that.

Одним словом, вы видите, что до сих пор тут нет ничего особенно нового.

The same thing has been printed and read a thousand times before.

Это тысячу раз было напечатано и прочитано.

As for my division of people into ordinary and extraordinary, I acknowledge that it's somewhat arbitrary, but I don't insist upon exact numbers.

Что же касается до моего деления людей на обыкновенных и необыкновенный, то я согласен, что оно несколько произвольно, но ведь я же на точных цифрах и не настаиваю.

I only believe in my leading idea that men are _in general_ divided by a law of nature into two categories, inferior (ordinary), that is, so to say, material that serves only to reproduce its kind, and men who have the gift or the talent to utter _a new word_.

Я только в главную мысль мою верю. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово.

There are, of course, innumerable sub-divisions, but the distinguishing features of both categories are fairly well marked. The first category, generally speaking, are men conservative in temperament and law-abiding; they live under control and love to be controlled.

Подразделения тут, разумеется, бесконечные, но отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: первый разряд, то есть материал, говоря вообще, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными.

To my thinking it is their duty to be controlled, because that's their vocation, and there is nothing humiliating in it for them.

По-моему, они и обязаны быть послушными, потому что это их назначение, и тут решительно нет ничего для них унизительного.

The second category all transgress the law; they are destroyers or disposed to destruction according to their capacities.

Второй разряд, все преступают закон, разрушители, или склонны к тому, судя по способностям.

The crimes of these men are of course relative and varied; for the most part they seek in very varied ways the destruction of the present for the sake of the better.

Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны; большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего.

But if such a one is forced for the sake of his idea to step over a corpse or wade through blood, he can, I maintain, find within himself, in his conscience, a sanction for wading through blood--that depends on the idea and its dimensions, note that.

Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, - смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, - это заметьте.

It's only in that sense I speak of their right to crime in my article (you remember it began with the legal question). There's no need for such anxiety, however; the masses will scarcely ever admit this right, they punish them or hang them (more or less), and in doing so fulfil quite justly their conservative vocation. But the same masses set these criminals on a pedestal in the next generation and worship them (more or less).

В этом только смысле я и говорю с моей статье об их праве на преступление. (Вы припомните, у нас ведь с юридического вопроса началось.) Впрочем, тревожиться много нечего: масса никогда почти не признает за ними этого права, казнит их и вешает (более или менее) и тем, совершенно справедливо, исполняет консервативное свое назначение, с тем, однако ж, что в следующих поколениях эта же масса ставит казненных на пьедестал и им поклоняется (более или менее).

The first category is always the man of the present, the second the man of the future.

Первый разряд всегда - господин настоящего, второй разряд - господин будущего.

The first preserve the world and people it, the second move the world and lead it to its goal.

Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели.

Each class has an equal right to exist.

И те, и другие имеют совершенно одинаковое право существовать.

In fact, all have equal rights with me--and _vive la guerre eternelle_--till the New Jerusalem, of course!"

Одним словом, у меня все равносильное право имеют, и - vive la guerre eternelle, - до Нового Иерусалима, разумеется!

"Then you believe in the New Jerusalem, do you?"

- Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?

"I do," Raskolnikov answered firmly; as he said these words and during the whole preceding tirade he kept his eyes on one spot on the carpet.

- Верую, - твердо отвечал Раскольников; говоря это и в продолжение всей длинной тирады своей, он смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре.

"And... and do you believe in God?

- И-и-и в бога веруете?

Excuse my curiosity."

Извините, что так любопытствую.

"I do," repeated Raskolnikov, raising his eyes to Porfiry.

- Верую, - повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.

"And... do you believe in Lazarus' rising from the dead?"

- И-и в воскресение Лазаря веруете?

"I... I do.

- Ве-верую.

Why do you ask all this?"

Зачем вам все это?

"You believe it literally?"

- Буквально веруете?

"Literally."

- Буквально.

"You don't say so.... I asked from curiosity.

- Вот как-с... так полюбопытствовал.

Excuse me.

Извините-с.

But let us go back to the question; they are not always executed. Some, on the contrary..."

Но позвольте, - обращаюсь к давешнему, - ведь их не всегда же казнят; иные напротив...

"Triumph in their lifetime?

- Торжествуют при жизни?

Oh, yes, some attain their ends in this life, and then..."

О да, иные достигают и при жизни, и тогда...

"They begin executing other people?"

- Сами начинают казнить?

"If it's necessary; indeed, for the most part they do.

- Если надо и, знаете, даже большею частию.

Your remark is very witty."

Вообще замечание ваше остроумно.

"Thank you.

- Благодарю-с.

But tell me this: how do you distinguish those extraordinary people from the ordinary ones?

Но вот что скажите: чем же бы отличить этих необыкновенных-то от обыкновенных?

Are there signs at their birth?

При рождении, что ль, знаки такие есть?

I feel there ought to be more exactitude, more external definition. Excuse the natural anxiety of a practical law-abiding citizen, but couldn't they adopt a special uniform, for instance, couldn't they wear something, be branded in some way?

Я в том смысле, что тут надо бы поболее точности, так сказать, более наружной определенности: извините во мне естественное беспокойство практического и благонамеренного человека, но нельзя ли тут одежду, например, особую завести, носить что-нибудь, клеймы там, что ли, какие?..

For you know if confusion arises and a member of one category imagines that he belongs to the other, begins to 'eliminate obstacles' as you so happily expressed it, then..."

Потому, согласитесь, если произойдет путаница и один из одного разряда вообразит, что он принадлежит к другому разряду, и начнет "устранять все препятствия", как вы весьма счастливо выразились, так ведь тут...

"Oh, that very often happens!

- О, это весьма часто бывает!

That remark is wittier than the other."

Это замечание ваше еще даже остроумнее давешнего...

"Thank you."

- Благодарю-с...

"No reason to; but take note that the mistake can only arise in the first category, that is among the ordinary people (as I perhaps unfortunately called them).

- Не стоит-с; но примите в соображение, что ошибка возможна ведь только со стороны первого разряда, то есть "обыкновенных" людей (как я, может быть очень неудачно, их назвал).

In spite of their predisposition to obedience very many of them, through a playfulness of nature, sometimes vouchsafed even to the cow, like to imagine themselves advanced people, 'destroyers,' and to push themselves into the 'new movement,' and this quite sincerely.

Несмотря на врожденную склонность их к послушанию, по некоторой игривости природы, в которой не отказано даже и корове, весьма многие из них любят воображать себя передовыми людьми, "разрушителями" и лезть в "новое слово", и это совершенно искренно-с.

Meanwhile the really _new_ people are very often unobserved by them, or even despised as reactionaries of grovelling tendencies.

Действительно же новых они в то же время весьма часто не замечают и даже презирают, как отсталых и унизительно думающих людей.

But I don't think there is any considerable danger here, and you really need not be uneasy for they never go very far.

Но, по-моему, тут не может быть значительной опасности, и вам, право, нечего беспокоиться, потому что они никогда далеко не шагают.

Of course, they might have a thrashing sometimes for letting their fancy run away with them and to teach them their place, but no more; in fact, even this isn't necessary as they castigate themselves, for they are very conscientious: some perform this service for one another and others chastise themselves with their own hands....

За увлечение, конечно, их можно иногда бы посечь, чтобы напомнить им свое место, но не более; тут и исполнителя даже не надо: они сами себя посекут, потому что очень благонравны; иные друг дружке эту услугу оказывают, а другие сами себя собственноручно...

They will impose various public acts of penitence upon themselves with a beautiful and edifying effect; in fact you've nothing to be uneasy about....

Покаяния разные публичные при сем на себя налагают, - выходит красиво и назидательно, одним словом, вам беспокоиться нечего...

It's a law of nature."

Такой закон есть.

"Well, you have certainly set my mind more at rest on that score; but there's another thing worries me. Tell me, please, are there many people who have the right to kill others, these extraordinary people?

- Ну, по крайней мере с этой стороны, вы меня хоть несколько успокоили; но вот ведь опять беда-с: скажите, пожалуйста, много ли таких людей, которые других-то резать право имеют, "необыкновенных-то" этих?

I am ready to bow down to them, of course, but you must admit it's alarming if there are a great many of them, eh?"

Я, конечно, готов преклониться, но ведь согласитесь, жутко-с, если уж очень-то много их будет, а?

"Oh, you needn't worry about that either," Raskolnikov went on in the same tone.

- О, не беспокойтесь и в этом, - тем же тоном продолжал Раскольников.

"People with new ideas, people with the faintest capacity for saying something _new_, are extremely few in number, extraordinarily so in fact.

- Вообще людей с новою мыслию, даже чуть-чуть только способных сказать хоть что-нибудь новое, необыкновенно мало рождается, даже до странности мало.

One thing only is clear, that the appearance of all these grades and sub-divisions of men must follow with unfailing regularity some law of nature.

Ясно только одно, что порядок зарождения людей, всех этих разрядов и подразделений, должно быть, весьма верно и точно определен каким-нибудь законом природы.

That law, of course, is unknown at present, but I am convinced that it exists, and one day may become known.

Закон этот, разумеется, теперь неизвестен, но я верю, что он существует и впоследствии может стать и известным.

The vast mass of mankind is mere material, and only exists in order by some great effort, by some mysterious process, by means of some crossing of races and stocks, to bring into the world at last perhaps one man out of a thousand with a spark of independence. One in ten thousand perhaps--I speak roughly, approximately--is born with some independence, and with still greater independence one in a hundred thousand.

Огромная масса людей, материал, для того только и существует на свете, чтобы наконец, чрез какое-то усилие, каким-то таинственным до сих пор процессом, посредством какого-нибудь перекрещивания родов и пород, понатужиться и породить наконец на свет, ну хоть из тысячи одного, хотя сколько-нибудь самостоятельного человека. Еще с более широкою самостоятельностию рождается, может быть, из десяти тысяч один (я говорю примерно, наглядно). Еще с более широкою - из ста тысяч один.

The man of genius is one of millions, and the great geniuses, the crown of humanity, appear on earth perhaps one in many thousand millions.

Гениальные люди - из миллионов, а великие гении, завершители человечества, - может быть, по истечении многих тысячей миллионов людей на земле.

In fact I have not peeped into the retort in which all this takes place.

Одним словом, в реторту, в которой все это происходит, я не заглядывал.

But there certainly is and must be a definite law, it cannot be a matter of chance."

Но определенный закон непременно есть и должен быть; тут не может быть случая.

"Why, are you both joking?" Razumihin cried at last.

- Да что вы оба, шутите, что ль? - вскричал наконец Разумихин.

"There you sit, making fun of one another.

- Морочите вы друг друга иль нет? Сидят и один над другим подшучивают!

Are you serious, Rodya?"

Ты серьезно, Родя?

Raskolnikov raised his pale and almost mournful face and made no reply.

Раскольников молча поднял на него свое бледное и почти грустное лицо и ничего не ответил.

And the unconcealed, persistent, nervous, and _discourteous_ sarcasm of Porfiry seemed strange to Razumihin beside that quiet and mournful face.

И странною показалась Разумихину, рядом с этим тихим и грустным лицом, нескрываемая, навязчивая, раздражительная и невежливая язвительность Порфирия.

"Well, brother, if you are really serious...

- Ну, брат, если действительно это серьезно, то...

You are right, of course, in saying that it's not new, that it's like what we've read and heard a thousand times already; but what is really original in all this, and is exclusively your own, to my horror, is that you sanction bloodshed _in the name of conscience_, and, excuse my saying so, with such fanaticism....

Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на все, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом, - и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, - это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже...

That, I take it, is the point of your article.

В этом, стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается.

But that sanction of bloodshed _by conscience_ is to my mind... more terrible than the official, legal sanction of bloodshed...."

Ведь это разрешение крови по совести, это... это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное...

"You are quite right, it is more terrible," Porfiry agreed.

- Совершенно справедливо, страшнее-с, -отозвался Порфирий.

"Yes, you must have exaggerated!

- Нет, ты как-нибудь да увлекся!

There is some mistake, I shall read it.

Тут ошибка. Я прочту...

You can't think that!

Ты увлекся! Ты не можешь так думать...

I shall read it."

Прочту.

"All that is not in the article, there's only a hint of it," said Raskolnikov.

- В статье всего этого нет, там только намеки, - проговорил Раскольников.

"Yes, yes." Porfiry couldn't sit still. "Your attitude to crime is pretty clear to me now, but... excuse me for my impertinence (I am really ashamed to be worrying you like this), you see, you've removed my anxiety as to the two grades getting mixed, but... there are various practical possibilities that make me uneasy!

- Так-с, так-с, - не сиделось Порфирию, - мне почти стало ясно теперь, как вы на преступление изволите смотреть-с, но... уж извините меня за мою назойливость (беспокою уж очень вас, самому совестно!) - видите лис: успокоили вы меня давеча очень-с насчет ошибочных-то случаев смешения обоих разрядов, но... меня все тут практические разные случаи опять беспокоят!

What if some man or youth imagines that he is a Lycurgus or Mahomet--a future one of course--and suppose he begins to remove all obstacles....

Ну как иной какой-нибудь муж, али юноша, вообразит, что он Ликург али Магомет... -будущий, разумеется, - да и давай устранять к тому все препятствия...

He has some great enterprise before him and needs money for it... and tries to get it... do you see?"

Предстоит, дескать, далекий поход, а в поход деньги нужны... и начнет добывать себе для похода... знаете?

Zametov gave a sudden guffaw in his corner.

Заметов вдруг фыркнул из своего угла.

Raskolnikov did not even raise his eyes to him.

Раскольников даже глаз на него не поднял.

"I must admit," he went on calmly, "that such cases certainly must arise.

- Я должен согласиться, - спокойно отвечал он, -что такие случаи действительно должны быть.

The vain and foolish are particularly apt to fall into that snare; young people especially."

Глупенькие и тщеславные особенно на эту удочку попадаются; молодежь в особенности.

"Yes, you see.

- Вот видите-с.

Well then?"

Ну так как же-с?

"What then?" Raskolnikov smiled in reply; "that's not my fault.

- Да и так же, - усмехнулся Раскольников, - не я в этом виноват.

So it is and so it always will be.

Так есть и будет всегда.

He said just now (he nodded at Razumihin) that I sanction bloodshed.

Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю.

Society is too well protected by prisons, banishment, criminal investigators, penal servitude. There's no need to be uneasy.

Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами, - чего же беспокоиться?

You have but to catch the thief."

И ищите вора!..

"And what if we do catch him?"

- Ну, а коль сыщем?

"Then he gets what he deserves."

- Туда ему и дорога.

"You are certainly logical.

- Вы-таки логичны.

But what of his conscience?"

Ну-с, а насчет его совести-то?

"Why do you care about that?"

- Да какое вам до нее дело?

"Simply from humanity."

- Да так уж, по гуманности-с.

"If he has a conscience he will suffer for his mistake.

- У кого есть она, тот страдай, коль сознает ошибку.

That will be his punishment--as well as the prison."

Это и наказание ему, - опричь каторги.

"But the real geniuses," asked Razumihin frowning, "those who have the right to murder? Oughtn't they to suffer at all even for the blood they've shed?"

- Ну а действительно-то гениальные, - нахмурясь, спросил Разумихин, - вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать совсем, даже за кровь пролитую?

"Why the word _ought_?

- Зачем тут слово: должны?

It's not a matter of permission or prohibition.

Тут нет ни позволения, ни запрещения.

He will suffer if he is sorry for his victim.

Пусть страдает, если жаль жертву...

Pain and suffering are always inevitable for a large intelligence and a deep heart.

Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца.

The really great men must, I think, have great sadness on earth," he added dreamily, not in the tone of the conversation.

Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть, - прибавил он вдруг задумчиво, даже не в тон разговора.

He raised his eyes, looked earnestly at them all, smiled, and took his cap.

Он поднял глаза, вдумчиво посмотрел на всех, улыбнулся, взял фуражку.

He was too quiet by comparison with his manner at his entrance, and he felt this.

Он был слишком спокоен сравнительно с тем, как вошел давеча, и чувствовал это.

Everyone got up.

Все встали.

"Well, you may abuse me, be angry with me if you like," Porfiry Petrovitch began again, "but I can't resist. Allow me one little question (I know I am troubling you). There is just one little notion I want to express, simply that I may not forget it."

- Ну-с, браните меня или нет, сердитесь иль нет, а я не могу утерпеть, - заключил опять Порфирий Петрович, - позвольте еще вопросик один (очень уж я вас беспокою-с!), одну только маленькую идейку хотел пропустить, единственно только чтобы не забыть-с...

"Very good, tell me your little notion," Raskolnikov stood waiting, pale and grave before him.

- Хорошо, скажите вашу идейку, - серьезный и бледный стоял перед ним в ожидании Раскольникова

"Well, you see... I really don't know how to express it properly.... It's a playful, psychological idea....

- Ведь вот-с... право, не знаю, как бы удачнее выразиться... идейка-то уж слишком игривенькая... психологическая-с...

When you were writing your article, surely you couldn't have helped, he-he! fancying yourself... just a little, an 'extraordinary' man, uttering a _new word_ in your sense....

Ведь вот-с, когда вы вашу статейку-то сочиняли, - ведь уж быть того не может, хе-хе! чтобы вы сами себя не считали, ну хоть на капельку, - тоже человеком "необыкновенным" и говорящим новое слово, - в вашем то есть смысле-с...

That's so, isn't it?"

Ведь так-с?

"Quite possibly," Raskolnikov answered contemptuously.

- Очень может быть, - презрительно ответил Раскольников.

Razumihin made a movement.

Разумихин сделал движение.

"And, if so, could you bring yourself in case of worldly difficulties and hardship or for some service to humanity--to overstep obstacles?...

- А коль так-с, то неужели вы бы сами решились -ну там ввиду житейских каких-нибудь неудач и стеснений или для споспешествования как-нибудь всему человечеству - перешагнуть через препятствие-то?..

For instance, to rob and murder?"

Ну, например, убить и ограбить?..

And again he winked with his left eye, and laughed noiselessly just as before.

И он как-то вдруг опять подмигнул ему левым глазом и рассмеялся неслышно, - точь-в-точь как давеча.

"If I did I certainly should not tell you," Raskolnikov answered with defiant and haughty contempt.

- Если б я и перешагнул, то уж, конечно, бы вам не сказал, - с вызывающим, надменным презрением ответил Раскольников.

"No, I was only interested on account of your article, from a literary point of view..."

- Нет-с, это ведь я так только интересуюсь, собственно, для уразумения вашей статьи, в литературном только одном отношении-с...

"Foo! how obvious and insolent that is!" Raskolnikov thought with repulsion.

"Фу, как это явно и нагло!" - с отвращением подумал Раскольников.

"Allow me to observe," he answered dryly, "that I don't consider myself a Mahomet or a Napoleon, nor any personage of that kind, and not being one of them I cannot tell you how I should act."

- Позвольте вам заметить, - отвечал он сухо, -что Магометом иль Наполеоном я себя не считаю... ни кем бы то ни было из подобных лиц, следственно, и не могу, не быв ими, дать вам удовлетворительного объяснения о том, как бы я поступил.

"Oh, come, don't we all think ourselves Napoleons now in Russia?" Porfiry Petrovitch said with alarming familiarity.

- Ну, полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает? - с страшною фамильярностию произнес вдруг Порфирий.

Something peculiar betrayed itself in the very intonation of his voice.

Даже в интонации его голоса было на этот раз нечто уж особенно ясное.

"Perhaps it was one of these future Napoleons who did for Alyona Ivanovna last week?" Zametov blurted out from the corner.

- Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой неделе топором укокошил? - брякнул вдруг из угла Заметов.

Raskolnikov did not speak, but looked firmly and intently at Porfiry.

Раскольников молчал и пристально, твердо смотрел на Порфирия.

Razumihin was scowling gloomily.

Разумихин мрачно нахмурился.

He seemed before this to be noticing something.

Ему уж и прежде стало как будто что-то казаться.

He looked angrily around.

Он гневно посмотрел кругом.

There was a minute of gloomy silence.

Прошла минута мрачного молчания.

Raskolnikov turned to go.

Раскольников повернулся уходить.

"Are you going already?" Porfiry said amiably, holding out his hand with excessive politeness.

- Вы уж уходите! - ласково проговорил Порфирий, чрезвычайно любезно протягивая руку.

"Very, very glad of your acquaintance.

- Очень, очень рад знакомству.

As for your request, have no uneasiness, write just as I told you, or, better still, come to me there yourself in a day or two... to-morrow, indeed.

А насчет вашей просьбы не имейте и сомнения. Так-таки и напишите, как я вам говорил. Да лучше всего зайдите ко мне туда сами... как-нибудь на днях... да хоть завтра.

I shall be there at eleven o'clock for certain.

Я буду там часов этак в одиннадцать, наверно.

We'll arrange it all; we'll have a talk.

Все и устроим... поговорим...

As one of the last to be _there_, you might perhaps be able to tell us something," he added with a most good-natured expression.

Вы же, как один из последних, там бывших, может, что-нибудь и сказать бы нам могли... -прибавил он с добродушнейшим видом.

"You want to cross-examine me officially in due form?" Raskolnikov asked sharply.

- Вы хотите меня официально допрашивать, со всею обстановкой? - резко спросил Раскольников.

"Oh, why?

- Зачем же-с?

That's not necessary for the present.

Покамест это вовсе не требуется.

You misunderstand me.

Вы не так поняли.

I lose no opportunity, you see, and... I've talked with all who had pledges.... I obtained evidence from some of them, and you are the last....

Я, видите ли, не упускаю случая и... и со всеми закладчиками уже разговаривал... от иных отбирал показания... а вы, как последний...

Yes, by the way," he cried, seemingly suddenly delighted, "I just remember, what was I thinking of?" he turned to Razumihin, "you were talking my ears off about that Nikolay... of course, I know, I know very well," he turned to Raskolnikov, "that the fellow is innocent, but what is one to do? We had to trouble Dmitri too.... This is the point, this is all: when you went up the stairs it was past seven, wasn't it?"

Да вот, кстати же! - вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, - кстати вспомнил, что ж это я!.. - повернулся он к Разумихину, - вот ведь ты об этом Николашке мне тогда уши промозолил... ну, ведь и сам знаю, сам знаю, -повернулся он к Раскольникову, - что парень чист, да ведь что ж делать, и Митьку вот пришлось обеспокоить... вот в чем дело-с, вся-то суть-с: проходя тогда по лестнице... позвольте: ведь вы в восьмом часу были-с?

"Yes," answered Raskolnikov, with an unpleasant sensation at the very moment he spoke that he need not have said it.

- В восьмом, - отвечал Раскольников, неприятно почувствовав в ту же секунду, что мог бы этого и не говорить.

"Then when you went upstairs between seven and eight, didn't you see in a flat that stood open on a second storey, do you remember? two workmen or at least one of them?

- Так проходя-то в восьмом часу-с, по лестнице-то, не видали ль хоть вы, во втором-то этаже, в квартире-то отворенной -помните? - двух работников или хоть одного из них?

They were painting there, didn't you notice them?

Они красили там, не заметили ли?

It's very, very important for them."

Это очень, очень важно для них!..

"Painters?

- Красильщиков?

No, I didn't see them," Raskolnikov answered slowly, as though ransacking his memory, while at the same instant he was racking every nerve, almost swooning with anxiety to conjecture as quickly as possible where the trap lay and not to overlook anything.

Нет, не видал... - медленно и как бы роясь в воспоминаниях отвечал Раскольников, в тот же миг напрягаясь всем существом своим и замирая от муки поскорей бы отгадать, в чем именно ловушка, и не просмотреть бы чего?

"No, I didn't see them, and I don't think I noticed a flat like that open.... But on the fourth storey" (he had mastered the trap now and was triumphant) "I remember now that someone was moving out of the flat opposite Alyona Ivanovna's.... I remember... I remember it clearly. Some porters were carrying out a sofa and they squeezed me against the wall. But painters... no, I don't remember that there were any painters, and I don't think that there was a flat open anywhere, no, there wasn't."

- Нет, не видал, да и квартиры такой, отпертой, что-то не заметил... а вот в четвертом этаже (он уже вполне овладел ловушкой и торжествовал)- так помню, что чиновник один переезжал из квартиры ... напротив Алены Ивановны... помню... это я ясно помню... солдаты диван какой-то выносили и меня к стене прижали... а красильщиков - нет, не помню, чтобы красильщики были... да и квартиры отпертой нигде, кажется, не было. Да; не было...

"What do you mean?" Razumihin shouted suddenly, as though he had reflected and realised. "Why, it was on the day of the murder the painters were at work, and he was there three days before?

- Да ты что же! - крикнул вдруг Разумихин, как бы опомнившись и сообразив, - да ведь красильщики мазали в самый день убийства, а ведь он за три дня там был?

What are you asking?"

Ты что спрашиваешь-то?

"Foo! I have muddled it!" Porfiry slapped himself on the forehead.

- Фу! перемешал! - хлопнул себя по лбу Порфирий.

"Deuce take it! This business is turning my brain!" he addressed Raskolnikov somewhat apologetically. "It would be such a great thing for us to find out whether anyone had seen them between seven and eight at the flat, so I fancied you could perhaps have told us something.... I quite muddled it."

- Черт возьми, у меня с этим делом ум за разум заходит! - обратился он, как бы даже извиняясь, к Раскольникову, - нам ведь так бы важно узнать, не видал ли кто их, в восьмом-то часу, в квартире-то, что мне и вообразись сейчас, что вы тоже могли бы сказать... совсем перемешал!

"Then you should be more careful," Razumihin observed grimly.

- Так надо быть внимательнее - угрюмо заметил Разумихин.

The last words were uttered in the passage.

Последние слова были сказаны уже в передней.

Porfiry Petrovitch saw them to the door with excessive politeness.

Порфирий Петрович проводил их до самой двери чрезвычайно любезно.

They went out into the street gloomy and sullen, and for some steps they did not say a word.

Оба вышли мрачные и хмурые на улицу и несколько шагов не говорили ни слова.

Raskolnikov drew a deep breath.

Раскольников глубоко перевел дыхание...

CHAPTER VI

VI

"I don't believe it, I can't believe it!" repeated Razumihin, trying in perplexity to refute Raskolnikov's arguments.

- ... Не верю! Не могу верить! - повторял озадаченный Разумихин, стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова.

They were by now approaching Bakaleyev's lodgings, where Pulcheria Alexandrovna and Dounia had been expecting them a long while.

Они подходили уже к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна и Дуня давно поджидали их.

Razumihin kept stopping on the way in the heat of discussion, confused and excited by the very fact that they were for the first time speaking openly about_it_.

Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и взволнованный уже тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.

"Don't believe it, then!" answered Raskolnikov, with a cold, careless smile. "You were noticing nothing as usual, but I was weighing every word."

- Не верь! - отвечал Раскольников с холодною и небрежною усмешкой, - ты, по своему обычаю, не замечал ничего, а я взвешивал каждое слово.

"You are suspicious. That is why you weighed their words... h'm... certainly, I agree, Porfiry's tone was rather strange, and still more that wretch Zametov!...

- Ты мнителен, потому и взвешивал... Гм... действительно, я согласен, тон Порфирия был довольно странный, и особенно этот подлец Заметов!..

You are right, there was something about him--but why?

Ты прав, в нем что-то было, - но почему?

Why?"

Почему?

"He has changed his mind since last night."

- За ночь передумал.

"Quite the contrary!

- Но напротив же, напротив!

If they had that brainless idea, they would do their utmost to hide it, and conceal their cards, so as to catch you afterwards....

Если б у них была эта безмозглая мысль, так они бы всеми силами постарались ее припрятать и скрыть свои карты, чтобы потом поймать...

But it was all impudent and careless."

А теперь - это нагло и неосторожно!

"If they had had facts--I mean, real facts--or at least grounds for suspicion, then they would certainly have tried to hide their game, in the hope of getting more (they would have made a search long ago besides).

- Если б у них были факты, то есть настоящие факты, или хоть сколько-нибудь основательные подозрения, тогда бы они действительно постарались скрыть игру: в надежде еще более выиграть (а впрочем, давно бы уж обыск сделали!).

But they have no facts, not one. It is all mirage--all ambiguous. Simply a floating idea. So they try to throw me out by impudence.

Но у них нет факта, ни одного, - все мираж, все о двух концах, одна идея летучая - вот они и стараются наглостью сбить.

And perhaps, he was irritated at having no facts, and blurted it out in his vexation--or perhaps he has some plan... he seems an intelligent man.

А может, и сам озлился, что фактов нет, с досады прорвался. А может, и намерение какое имеет... Он человек, кажется, умный...

Perhaps he wanted to frighten me by pretending to know.

Может, напугать меня хотел тем, что знает...

They have a psychology of their own, brother.

Тут, брат, своя психология...

But it is loathsome explaining it all.

А впрочем, гадко это все объяснять.

Stop!"

Оставь!

"And it's insulting, insulting!

- И оскорбительно, оскорбительно!

I understand you.

Я понимаю тебя!

But... since we have spoken openly now (and it is an excellent thing that we have at last—I am glad) I will own now frankly that I noticed it in them long ago, this idea. Of course the merest hint only--an insinuation--but why an insinuation even?

Но... Как как мы уже теперь заговорили ясно (а это отлично, что заговорили наконец ясно, я рад!) - то уж я тебе прямо теперь признаюсь, что давно это в них замечал, эту мысль, во все это время, разумеется, в чуть-чутошном только виде, в ползучем, но зачем же хоть и в ползучем!

How dare they?

Как они смеют?

What foundation have they?

Где, где у них эти корни таятся?

If only you knew how furious I have been.

Если б ты знал, как я бесился!

Think only! Simply because a poor student, unhinged by poverty and hypochondria, on the eve of a severe delirious illness (note that), suspicious, vain, proud, who has not seen a soul to speak to for six months, in rags and in boots without soles, has to face some wretched policemen and put up with their insolence; and the unexpected debt thrust under his nose, the I.O.U. presented by Tchebarov, the new paint, thirty degrees Reaumur and a stifling atmosphere, a crowd of people, the talk about the murder of a person where he had been just before, and all that on an empty stomach--he might well have a fainting fit!

Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену, и шесть месяцев у себя в углу никого не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, - стоит перед какими-то кварташками и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, спертый воздух, куча людей, рассказ об убийстве лица, у которого был накануне, и все это - на голодное брюхо! Да как тут не случиться обмороку!

And that, that is what they found it all on!

И на этом-то, на этом все основать!

Damn them!

Черт возьми!

I understand how annoying it is, but in your place, Rodya, I would laugh at them, or better still, spit in their ugly faces, and spit a dozen times in all directions. I'd hit out in all directions, neatly too, and so I'd put an end to it.

Я понимаю, что это досадно, но на твоем месте, Родька, я бы захохотал всем в глаза, или лучше: на-пле-вал бы всем в рожу, да погуще, да раскидал бы на все стороны десятка два плюх, умненько, как и всегда их надо давать, да тем бы и покончил.

Damn them!

Плюнь!

Don't be downhearted.

Ободрись!

It's a shame!"

Стыдно!

"He really has put it well, though," Raskolnikov thought.

"Он, однако ж, это хорошо изложил", - подумал Раскольников .

"Damn them?

- Плюнь?

But the cross-examination again, to-morrow?" he said with bitterness. "Must I really enter into explanations with them?

А завтра опять допрос! - проговорил он с горечью, - неужели ж мне с ними в объяснение войти?

I feel vexed as it is, that I condescended to speak to Zametov yesterday in the restaurant...."

Мне и то досадно, что вчера я унизился в трактире до Заметова...

"Damn it!

- Черт возьми!

I will go myself to Porfiry.

Пойду сам к Порфирию!

I will squeeze it out of him, as one of the family: he must let me know the ins and outs of it all!

И уж прижму ж я его, по-родственному; пусть выложит мне все до корней!

And as for Zametov..."

А уж Заметова...

"At last he sees through him!" thought Raskolnikov.

"Наконец-то догадался!" - подумал Раскольников.

"Stay!" cried Razumihin, seizing him by the shoulder again. "Stay! you were wrong.

- Стой! - закричал Разумихин, хватая вдруг его за плечо, - стой! Ты наврал!

I have thought it out. You are wrong!

Я надумался: ты наврал!

How was that a trap?

Ну какой это подвох?

You say that the question about the workmen was a trap.

Ты говоришь, что вопрос о работниках был подвох?

But if you had done _that_, could you have said you had seen them painting the flat... and the workmen?

Раскуси: ну если б это ты сделал, мог ли б ты проговориться, что видел, как мазали квартиру... и работников?

On the contrary, you would have seen nothing, even if you had seen it.

Напротив: ничего не видал, если бы даже и видел!

Who would own it against himself?"

Кто ж сознается против себя?

"If I had done _that thing_, I should certainly have said that I had seen the workmen and the flat," Raskolnikov answered, with reluctance and obvious disgust.

- Если б я то дело сделал, то уж непременно бы сказал, что видел и работников и квартиру, - с неохотою и с видимым отвращением продолжал отвечать Раскольников.

"But why speak against yourself?"

- Да зачем же против себя говорить?

"Because only peasants, or the most inexperienced novices deny everything flatly at examinations.

- А потому, что только одни мужики, иль уж самые неопытные новички, на допросах прямо и сряду во всем запираются.

If a man is ever so little developed and experienced, he will certainly try to admit all the external facts that can't be avoided, but will seek other explanations of them, will introduce some special, unexpected turn, that will give them another significance and put them in another light.

Чуть-чуть же человек развитой и бывалый, непременно и по возможности старается сознаться во всех внешних и неустранимых фактах; только причины им другие подыскивает, черту такую свою, особенную и неожиданную ввернет, которая совершенно им другое значение придаст и в другом свете их выставит.

Porfiry might well reckon that I should be sure to answer so, and say I had seen them to give an air of truth, and then make some explanation."

Порфирий мог именно рассчитывать, что я непременно буду так отвечать и непременно скажу, что видел, для правдоподобия, и при этом вверну что-нибудь в объяснение...

"But he would have told you at once that the workmen could not have been there two days before, and that therefore you must have been there on the day of the murder at eight o'clock.

- Да ведь он бы тебе тотчас и сказал, что за два дня работников там и быть не могло и что, стало быть, ты именно был в день убийства, в восьмом часу.

And so he would have caught you over a detail."

На пустом бы и сбил!

"Yes, that is what he was reckoning on, that I should not have time to reflect, and should be in a hurry to make the most likely answer, and so would forget that the workmen could not have been there two days before."

- Да на это-то он и рассчитывал, что я не успею сообразить, и именно поспешу отвечать правдоподобнее да и забуду, что за два дня работников быть не могло.

"But how could you forget it?"

- Да как же это забыть?

"Nothing easier.

- Всего легче!

It is in just such stupid things clever people are most easily caught.

На таких-то пустейших вещах всего легче и сбиваются хитрые-то люди.

The more cunning a man is, the less he suspects that he will be caught in a simple thing.

Чем хитрей человек, тем он меньше подозревает, что его на простом собьют.

The more cunning a man is, the simpler the trap he must be caught in.

Хитрейшего человека именно на простейшем надо сбивать.

Porfiry is not such a fool as you think...."

Порфирий совсем не так глуп, как ты думаешь...

"He is a knave then, if that is so!"

- Подлец же он после этого!

Raskolnikov could not help laughing.

Раскольников не мог не засмеяться.

But at the very moment, he was struck by the strangeness of his own frankness, and the eagerness with which he had made this explanation, though he had kept up all the preceding conversation with gloomy repulsion, obviously with a motive, from necessity.

Но в ту же минуту странными показались ему его собственное одушевление и охота, с которыми он проговорил последнее объяснение, тогда как весь предыдущий разговор он поддерживал с угрюмым отвращением, видимо из целей, по необходимости.

"I am getting a relish for certain aspects!" he thought to himself.

"Во вкус вхожу в иных пунктах!" - подумал он про себя.

But almost at the same instant he became suddenly uneasy, as though an unexpected and alarming idea had occurred to him.

Но почти в ту же минуту он как-то вдруг стал беспокоен, как будто неожиданная и тревожная мысль поразила его.

His uneasiness kept on increasing.

Беспокойство его увеличивалось.

They had just reached the entrance to Bakaleyev's.

Они дошли уже до входа в нумера Бакалеева.

"Go in alone!" said Raskolnikov suddenly. "I will be back directly."

- Ступай один, - сказал вдруг Раскольников, - я сейчас ворочусь.

"Where are you going?

- Куда ты?

Why, we are just here."

Да мы уж пришли!

"I can't help it.... I will come in half an hour.

- Мне надо, надо; дело... приду через полчаса...

Tell them."

Скажи там.

"Say what you like, I will come with you."

- Воля твоя, я пойду за тобой!

"You, too, want to torture me!" he screamed, with such bitter irritation, such despair in his eyes that Razumihin's hands dropped.

- Что ж, и ты меня хочешь замучить! - вскричал он с таким горьким раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки опустились.

He stood for some time on the steps, looking gloomily at Raskolnikov striding rapidly away in the direction of his lodging.

Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо смотрел, как тот быстро шагал по направлению к своему переулку.

At last, gritting his teeth and clenching his fist, he swore he would squeeze Porfiry like a lemon that very day, and went up the stairs to reassure Pulcheria Alexandrovna, who was by now alarmed at their long absence.

Наконец, стиснув зубы и сжав кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон, поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием Пульхерию Александровну.

When Raskolnikov got home, his hair was soaked with sweat and he was breathing heavily.

Когда Раскольников пришел к своему дому, виски его были смочены потом и дышал он тяжело.

He went rapidly up the stairs, walked into his unlocked room and at once fastened the latch.

Поспешно поднялся он по лестнице, вошел в незапертую квартиру свою и тотчас же заперся на крюк.

Then in senseless terror he rushed to the corner, to that hole under the paper where he had put the things; put his hand in, and for some minutes felt carefully in the hole, in every crack and fold of the paper.

Затем, испуганно и безумно, бросился к углу, к той самой дыре в обоях, в которой тогда лежали вещи, засунул в нее руку и несколько минут тщательно обшаривал дыру, перебирая все закоулки и все складки обой.

Finding nothing, he got up and drew a deep breath.

Не найдя ничего, он встал и глубоко перевел дыхание.

As he was reaching the steps of Bakaleyev's, he suddenly fancied that something, a chain, a stud or even a bit of paper in which they had been wrapped with the old woman's handwriting on it, might somehow have slipped out and been lost in some crack, and then might suddenly turn up as unexpected, conclusive evidence against him.

Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему вдруг вообразилось, что какаянибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже бумажка, в которую они были завернуты, с отметкою старухиною рукой, могла как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться в какой-нибудь щелочке, а потом вдруг выступить перед ним неожиданною и неотразимою уликой.

He stood as though lost in thought, and a strange, humiliated, half senseless smile strayed on his lips.

Он стоял как бы в задумчивости, и странная, приниженная, полубессмысленная улыбка бродила на губах его.

He took his cap at last and went quietly out of the room.

Он взял наконец фуражку и тихо вышел из комнаты.

His ideas were all tangled.

Мысли его путались.

He went dreamily through the gateway.

Задумчиво сошел он под ворота.

"Here he is himself," shouted a loud voice.

- Да вот они сами! - крикнул громкий голос; он поднял голову.

He raised his head. The porter was standing at the door of his little room and was pointing him out to a short man who looked like an artisan, wearing a long coat and a waistcoat, and looking at a distance remarkably like a woman.

Дворник стоял у дверей своей каморки и указывая прямо на него какому-то невысокому человеку, с виду похожему на мещанина, одетому в чем-то вроде халата, в жилетке и очень походившему издали на бабу.

He stooped, and his head in a greasy cap hung forward.

Голова его, в засаленной фуражке, свешивалась вниз, да и весь он был точно сгорбленный.

From his wrinkled flabby face he looked over fifty; his little eyes were lost in fat and they looked out grimly, sternly and discontentedly.

Дряблое, морщинистое лицо его показывало за пятьдесят; маленькие, заплывшие глазки глядели угрюмо, строго и с неудовольствием.

"What is it?" Raskolnikov asked, going up to the porter.

- Что такое? - спросил Раскольников, подходя к дворнику.

The man stole a look at him from under his brows and he looked at him attentively, deliberately; then he turned slowly and went out of the gate into the street without saying a word.

Мещанин скосил на него глаза исподлобья и оглядел его пристально и внимательно, не спеша; потом медленно повернулся и, ни слова не сказав, вышел из ворот дома на улицу.

"What is it?" cried Raskolnikov.

- Да что такое! - вскричал Раскольников.

"Why, he there was asking whether a student lived here, mentioned your name and whom you lodged with.

- Да вот какой-то спрашивал, здесь ли студент живет, вас называл, у кого проживаете.

I saw you coming and pointed you out and he went away.

Вы тут сошли, я показал, а он и пошел.

It's funny."

Вишь ведь.

The porter too seemed rather puzzled, but not much so, and after wondering for a moment he turned and went back to his room.

Дворник тоже был в некотором недоумении, а впрочем не очень, и капельку подумав еще, повернулся и полез обратно в свою каморку.

Raskolnikov ran after the stranger, and at once caught sight of him walking along the other side of the street with the same even, deliberate step with his eyes fixed on the ground, as though in meditation.

Раскольников бросился вслед за мещанином и тотчас же увидел его, идущего по другой стороне улицы, прежним ровным и неспешным шагом, уткнув глаза в землю и как бы что-то обдумывая.

He soon overtook him, but for some time walked behind him.

Он скоро догнал его, но некоторое время шел сзади; наконец поровнялся с ним и заглянул ему сбоку в лицо.

At last, moving on to a level with him, he looked at his face. The man noticed him at once, looked at him quickly, but dropped his eyes again; and so they walked for a minute side by side without uttering a word.

Тот тотчас же заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза, и так шли они с минуту, один подле другого и не говоря ни слова.

"You were inquiring for me... of the porter?" Raskolnikov said at last, but in a curiously quiet voice.

- Вы меня спрашивали... у дворника? - проговорил наконец Раскольников, но как-то очень негромко.

The man made no answer; he didn't even look at him.

Мещанин не дал никакого ответа и даже не поглядел.

Again they were both silent.

Опять помолчали.

"Why do you... come and ask for me... and say nothing.... What's the meaning of it?"

- Да что вы... приходите спрашивать... и молчите... да что же это такое?

Raskolnikov's voice broke and he seemed unable to articulate the words clearly.

- Голос Раскольникова прерывался, и слова как-то не хотели ясно выговариваться.

The man raised his eyes this time and turned a gloomy sinister look at Raskolnikov.

Мещанин на этот раз поднял глаза и зловещим, мрачным взглядом посмотрел на Раскольникова.

"Murderer!" he said suddenly in a quiet but clear and distinct voice.

- Убивец! - проговорил он вдруг тихим, но ясным и отчетливым голосом...

Raskolnikov went on walking beside him.

Раскольников шел подле него.

His legs felt suddenly weak, a cold shiver ran down his spine, and his heart seemed to stand still for a moment, then suddenly began throbbing as though it were set free.

Ноги его ужасно вдруг ослабели, на спине похолодело, и сердце на мгновение как будто замерло; потом вдруг застукало, точно с крючка сорвалось.

So they walked for about a hundred paces, side by side in silence.

Так прошли они шагов сотню, рядом и опять совсем молча.

The man did not look at him.

Мещанин не глядел на него.

"What do you mean... what is.... Who is a murderer?" muttered Raskolnikov hardly audibly.

- Да что вы... что... кто убийца? - пробормотал Раскольников едва слышно.

"_You_ are a murderer," the man answered still more articulately and emphatically, with a smile of triumphant hatred, and again he looked straight into Raskolnikov's pale face and stricken eyes.

- Ты убивец, - произнес тот, еще раздельнее и внушительнее и как бы с улыбкой какого-то ненавистного торжества, и опять прямо глянул в бледное лицо Раскольникова и в его помертвевшие глаза.

They had just reached the cross-roads.

Оба подошли тогда к перекрестку.

The man turned to the left without looking behind him.

Мещанин поворотил в улицу налево и пошел не оглядываясь.

Raskolnikov remained standing, gazing after him.

Раскольников остался на месте и долго глядел ему вслед.

He saw him turn round fifty paces away and look back at him still standing there.

Он видел, как тот, пройдя уже шагов с пятьдесят, обернулся и посмотрел на него, все еще стоявшего неподвижно на том же месте.

Raskolnikov could not see clearly, but he fancied that he was again smiling the same smile of cold hatred and triumph.

Разглядеть нельзя было, но Раскольникову показалось, что тот и в этот раз улыбнулся своею холодно-ненавистною и торжествующею улыбкой.

With slow faltering steps, with shaking knees, Raskolnikov made his way back to his little garret, feeling chilled all over.

Тихим, ослабевшим шагом, с дрожащими коленами и как бы ужасно озябший воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку.

He took off his cap and put it on the table, and for ten minutes he stood without moving.

Он снял и положил фуражку на стол и минут десять стоял подле, неподвижно.

Then he sank exhausted on the sofa and with a weak moan of pain he stretched himself on it.

Затем в бессилии лег на диван и болезненно, с слабым стоном, протянулся на нем; глаза его были закрыты.

So he lay for half an hour.

Так пролежал он с полчаса.

He thought of nothing.

Он ни о чем не думал.

Some thoughts or fragments of thoughts, some images without order or coherence floated before his mind--faces of people he had seen in his childhood or met somewhere once, whom he would never have recalled, the belfry of the church at V., the billiard table in a restaurant and some officers playing billiards, the smell of cigars in some underground tobacco shop, a tavern room, a back staircase quite dark, all sloppy with dirty water and strewn with egg-shells, and the Sunday bells floating in from somewhere....

Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей, какие-то представления, без порядка и связи, - лица людей, виденных им еще в детстве или встреченных где-нибудь один только раз и об которых он никогда бы и не вспомнил; колокольня В-й церкви; биллиард в одном трактире и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями и засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон колоколов...

The images followed one another, whirling like a hurricane.

Предметы сменялись и крутились, как вихрь.

Some of them he liked and tried to clutch at, but they faded and all the while there was an oppression within him, but it was not overwhelming, sometimes it was even pleasant....

Иные ему даже нравились, и он цеплялся за них, но они погасали, и вообще что-то давило его внутри, но не очень.

The slight shivering still persisted, but that too was an almost pleasant sensation.

Иногда даже было хорошо... Легкий озноб не проходил, и это тоже было почти хорошо ощущать.

He heard the hurried footsteps of Razumihin; he closed his eyes and pretended to be asleep.

Он услышал поспешные шаги Разумихина и голос его, закрыл глаза и притворился спящим.

Razumihin opened the door and stood for some time in the doorway as though hesitating, then he stepped softly into the room and went cautiously to the sofa.

Разумихин отворил дверь и некоторое время стоял на пороге, как бы раздумывая. Потом тихо шагнул в комнату и осторожно подошел к дивану.

Raskolnikov heard Nastasya's whisper:

Послышался шепот Настасьи:

"Don't disturb him! Let him sleep. He can have his dinner later."

- Не замай; пущай выспится; опосля поест.

"Quite so," answered Razumihin.

- И впрямь, - отвечал Разумихин.

Both withdrew carefully and closed the door.

Оба осторожно вышли и притворили дверь.

Another half-hour passed.

Прошло еще с полчаса.

Raskolnikov opened his eyes, turned on his back again, clasping his hands behind his head.

Раскольников открыл глаза и вскинулся опять навзничь, заломив руки за голову...

"Who is he?

"Кто он?

Who is that man who sprang out of the earth?

Кто этот вышедший из-под земли человек?

Where was he, what did he see?

Где был он и что видел?

He has seen it all, that's clear.

Он видел все, это несомненно.

Where was he then? And from where did he see?

Где ж он тогда стоял и откуда смотрел?

Why has he only now sprung out of the earth?

Почему он только теперь выходит из-под полу?

And how could he see? Is it possible?

И как мог он видеть - разве это возможно?..

Hm..." continued Raskolnikov, turning cold and shivering, "and the jewel case Nikolay found behind the door--was that possible?

Гм... - продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, - а футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно?

A clue?

Улики?

You miss an infinitesimal line and you can build it into a pyramid of evidence!

Стотысячную черточку просмотришь - вот и улика в пирамиду египетскую!

A fly flew by and saw it!

Муха летала, она видела!

Is it possible?"

Разве этак возможно?"

He felt with sudden loathing how weak, how physically weak he had become.

И он с омерзением почувствовал вдруг, как он ослабел, физически ослабел.

"I ought to have known it," he thought with a bitter smile. "And how dared I, knowing myself, knowing how I should be, take up an axe and shed blood!

"Я это должен был знать, - думал он с горькою усмешкой, - и как смел я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться!

I ought to have known beforehand....

Я обязан был заранее знать...

Ah, but I did know!" he whispered in despair.

Э! да ведь я же заранее и знал!.." - прошептал он в отчаянии.

At times he came to a standstill at some thought.

Порою он останавливался неподвижно перед какою-нибудь мыслию:

"No, those men are not made so. The real _Master_ to whom all is permitted storms Toulon, makes a massacre in Paris, _forgets_ an army in Egypt, _wastes_ half a million men in the Moscow expedition and gets off with a jest at Vilna. And altars are set up to him after his death, and so _all_ is permitted.

"Нет, - те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, - громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры; - а стало быть, и все разрешается.

No, such people, it seems, are not of flesh but of bronze!"

Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!"

One sudden irrelevant idea almost made him laugh.

Одна внезапная посторонняя мысль вдруг почти рассмешила его:

Napoleon, the pyramids, Waterloo, and a wretched skinny old woman, a pawnbroker with a red trunk under her bed--it's a nice hash for Porfiry Petrovitch to digest!

"Наполеон, пирамиды, Ватерлоо - и тощая гаденькая регистраторша, старушонка, процентщица, с красною укладкою под кроватью, - ну каково это переварить хоть бы Порфирию Петровичу!..

How can they digest it!

Где ж им переварить!..

It's too inartistic. "A Napoleon creep under an old woman's bed!

Эстетика помешает: "полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к старушонке"!

Ugh, how loathsome!"

Эх, дрянь!.."

At moments he felt he was raving. He sank into a state of feverish excitement.

Минутами он чувствовал, что как бы бредит: он впадал в лихорадочно-восторженное настроение.

"The old woman is of no consequence," he thought, hotly and incoherently.

"Старушонка вздор! - думал он горячо и порывисто, - старуха, пожалуй что, и ошибка, не в ней и дело!

"The old woman was a mistake perhaps, but she is not what matters! The old woman was only an illness....

Старуха была только болезнь... я переступить поскорее хотел... я не человека убил, я принцип убил!

I was in a hurry to overstep.... I didn't kill a human being, but a principle! I killed the principle, but I didn't overstep, I stopped on this side....

Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался...

I was only capable of killing.

Только и сумел, что убить.

And it seems I wasn't even capable of that...

Да и того не сумел, оказывается...

Principle?

Принцип?

Why was that fool Razumihin abusing the socialists?

За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил?

They are industrious, commercial people; 'the happiness of all' is their case.

Трудолюбивый народ и торговый; "общим счастием" занимаются...

No, life is only given to me once and I shall never have it again; I don't want to wait for 'the happiness of all.'

Нет, мне жизнь однажды дается, и никогда ее больше не будет: я не хочу дожидаться "всеобщего счастья".

I want to live myself, or else better not live at all.

Я и сам хочу жить, а то лучше уж и не жить.

I simply couldn't pass by my mother starving, keeping my rouble in my pocket while I waited for the 'happiness of all.'

Что ж? Я только не захотел проходить мимо голодной матери, зажимая в кармане свой рубль, в ожидании "всеобщего счастия".

I am putting my little brick into the happiness of all and so my heart is at peace.

"Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастие и оттого ощущаю спокойствие сердца".

Ha-ha!

Ха-ха!

Why have you let me slip?

Зачем же вы меня-то пропустили?

I only live once, I too want....

Я ведь всего однажды живу, я ведь тоже хочу...

Ech, I am an aesthetic louse and nothing more," he added suddenly, laughing like a madman.

Эх, эстетическая я вошь, и больше ничего, -прибавил он вдруг рассмеявшись, как помешанный.

"Yes, I am certainly a louse," he went on, clutching at the idea, gloating over it and playing with it with vindictive pleasure. "In the first place, because I can reason that I am one, and secondly, because for a month past I have been troubling benevolent Providence, calling it to witness that not for my own fleshly lusts did I undertake it, but with a grand and noble object--ha-ha!

- Да, я действительно вошь, - продолжал он, с злорадством прилепившись к мысли, роясь в ней, играя и потешаясь ею, - и уж по тому одному, что, во-первых, теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель, - ха-ха!

Thirdly, because I aimed at carrying it out as justly as possible, weighing, measuring and calculating. Of all the lice I picked out the most useless one and proposed to take from her only as much as I needed for the first step, no more nor less (so the rest would have gone to a monastery, according to her will, ha-ha!).

Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию -ха-ха!)...

And what shows that I am utterly a louse," he added, grinding his teeth, "is that I am perhaps viler and more loathsome than the louse I killed, and _I felt beforehand_ that I should tell myself so _after_ killing her.

Потому, потому я окончательно вошь, -прибавил он, скрежеща зубами, - потому что сам-то я, может быть, еще сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью!

Can anything be compared with the horror of that?

Да разве с этаким ужасом что-нибудь может сравниться!

The vulgarity!

О, пошлость!

The abjectness!

О, подлость!..

I understand the 'prophet' with his sabre, on his steed: Allah commands and 'trembling' creation must obey!

О, как я понимаю "пророка" , с саблей, на коне. Велит Аллах, и повинуйся "дрожащая тварь"!

The 'prophet' is right, he is right when he sets a battery across the street and blows up the innocent and the guilty without deigning to explain!

Прав, прав "пророк", когда ставит где-нибудь поперек улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже и объясниться!

It's for you to obey, trembling creation, and not _to have desires_, for that's not for you!...

Повинуйся, дрожащая тварь, и - не желай, потому - не твое это дело!..

I shall never, never forgive the old woman!"

О, ни за что, ни за что не прощу старушонке!"

His hair was soaked with sweat, his quivering lips were parched, his eyes were fixed on the ceiling.

Волосы его были смочены потом, вздрагивавшие губы запеклись, неподвижный взгляд был устремлен в потолок.

"Mother, sister--how I loved them!

"Мать, сестра, как любил я их!

Why do I hate them now?

Отчего теперь я их ненавижу?

Yes, I hate them, I feel a physical hatred for them, I can't bear them near me....

Да, я их ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить...

I went up to my mother and kissed her, I remember....

Давеча я подошел и поцеловал мать, я помню...

To embrace her and think if she only knew... shall I tell her then?

Обнимать и думать, что если б она узнала, то... разве сказать ей тогда?

That's just what I might do.... _She_ must be the same as I am," he added, straining himself to think, as it were struggling with delirium.

От меня это станется... Гм! она должна быть такая же, как и я, - прибавил он, думая с усилием, как будто борясь с охватывавшим его бредом.

"Ah, how I hate the old woman now!

- О, как я ненавижу теперь старушонку!

I feel I should kill her again if she came to life!

Кажется, бы другой раз убил, если б очнулась!

Poor Lizaveta!

Бедная Лизавета!

Why did she come in?...

Зачем она тут подвернулась!..

It's strange though, why is it I scarcely ever think of her, as though I hadn't killed her?

Странно, однако ж, почему я об ней почти и не думаю, точно и не убивал?..

Lizaveta!

Лизавета!

Sonia!

Соня!

Poor gentle things, with gentle eyes....

Бедные, кроткие, с глазами кроткими...

Dear women!

Милые!..

Why don't they weep?

Зачем они не плачут?

Why don't they moan?

Зачем они не стонут?..

They give up everything... their eyes are soft and gentle....

Они все отдают... глядят кротко и тихо...

Sonia, Sonia!

Соня, Соня!

Gentle Sonia!"

Тихая Соня!.."

He lost consciousness; it seemed strange to him that he didn't remember how he got into the street.

Он забылся; странным показалось ему, что он не помнит, как мог он очутиться на улице.

It was late evening.

Был уже поздний вечер.

The twilight had fallen and the full moon was shining more and more brightly; but there was a peculiar breathlessness in the air.

Сумерки сгущались, полная луна светлела все ярче и ярче; но как-то особенно душно было в воздухе.

There were crowds of people in the street; workmen and business people were making their way home; other people had come out for a walk; there was a smell of mortar, dust and stagnant water.

Люди толпой шли по улицам; ремесленники и занятые люди расходились по домам, другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею водой.

Raskolnikov walked along, mournful and anxious; he was distinctly aware of having come out with a purpose, of having to do something in a hurry, but what it was he had forgotten.

Раскольников шел грустный и озабоченный: он очень хорошо помнил, что вышел из дому с каким-то намерением, что надо было что-то сделать и поспешить, но что именно - он позабыл.

Suddenly he stood still and saw a man standing on the other side of the street, beckoning to him.

Вдруг он остановился и увидел, что на другой стороне улицы, на тротуаре, стоит человек и машет ему рукой.

He crossed over to him, but at once the man turned and walked away with his head hanging, as though he had made no sign to him.

Он пошел к нему через улицу, но вдруг этот человек повернулся и пошел как ни в чем не бывало, опустив голову, не оборачиваясь и не подавая вида, что звал его.

"Stay, did he really beckon?" Raskolnikov wondered, but he tried to overtake him.

"Да полно, звал ли он?" - подумал Раскольников, однако ж стал догонять.

When he was within ten paces he recognised him and was frightened; it was the same man with stooping shoulders in the long coat.

Не доходя шагов десяти, он вдруг узнал его и -испугался; это был давешний мещанин, в таком же халате и так же сгорбленный.

Raskolnikov followed him at a distance; his heart was beating; they went down a turning; the man still did not look round.

Раскольников шел издали; сердце его стукало; повернули в переулок - тот все не оборачивался.

"Does he know I am following him?" thought Raskolnikov.

"Знает ли он, что я за ним иду?" - думал Раскольников.

The man went into the gateway of a big house.

Мещанин вошел в ворота одного большого дома.

Raskolnikov hastened to the gate and looked in to see whether he would look round and sign to him.

Раскольников поскорей подошел к воротам и стал глядеть, не оглянется ли он и не позовет ли его?

In the court-yard the man did turn round and again seemed to beckon him.

В самом деле, пройдя всю подворотню и уже выходя во двор, тот вдруг обернулся и опять точно как будто махнул ему.

Raskolnikov at once followed him into the yard, but the man was gone.

Раскольников тотчас же прошел подворотню, но во дворе мещанина уж не было.

He must have gone up the first staircase.

Стало быть, он вошел тут сейчас на первую лестницу.

Raskolnikov rushed after him.

Раскольников бросился за ним.

He heard slow measured steps two flights above. The staircase seemed strangely familiar.

В самом деле, двумя лестницами выше слышались еще чьи-то мерные, неспешные шаги.

He reached the window on the first floor; the moon shone through the panes with a melancholy and mysterious light; then he reached the second floor.

Странно, лестница была как будто знакомая! Вон окно в первом этаже; грустно и таинственно проходил сквозь стекла лунный свет; вот и второй этаж.

Bah! this is the flat where the painters were at work... but how was it he did not recognise it at once?

Ба! Это та самая квартира, в которой работники мазали... Как же он не узнал тотчас?

The steps of the man above had died away. "So he must have stopped or hidden somewhere."

Шаги впереди идущего человека затихли: "стало быть, он остановился или где-нибудь спрятался".

He reached the third storey, should he go on?

Вот и третий этаж; идти ли дальше?

There was a stillness that was dreadful....

И какая там тишина, даже страшно...

But he went on.

Но он пошел.

The sound of his own footsteps scared and frightened him.

Шум его собственных шагов его пугал и тревожил.

How dark it was!

Боже, как темно!

The man must be hiding in some corner here.

Мещанин, верно, тут где-нибудь притаился в углу.

Ah! the flat was standing wide open, he hesitated and went in.

А! квартира отворена настежь на лестницу, он подумал и вошел.

It was very dark and empty in the passage, as though everything had been removed; he crept on tiptoe into the parlour which was flooded with moonlight. Everything there was as before, the chairs, the looking-glass, the yellow sofa and the pictures in the frames.

В передней было очень темно и пусто, ни души, как будто все вынесли; тихонько, на цыпочках прошел он в гостиную: вся комната была ярко облита лунным светом; все тут по-прежнему: стулья, зеркало, желтый диван и картинки в рамках.

A huge, round, copper-red moon looked in at the windows.

Огромный, круглый, медно-красный месяц глядел прямо в окна.

"It's the moon that makes it so still, weaving some mystery," thought Raskolnikov.

"Это от месяца такая тишина, - подумал Раскольников, - он, верно, теперь загадку загадывает".

He stood and waited, waited a long while, and the more silent the moonlight, the more violently his heart beat, till it was painful.

Он стоял и ждал, долго ждал, и чем тише был месяц, тем сильнее стукало его сердце, даже больно становилось.

And still the same hush.

И все тишина.

Suddenly he heard a momentary sharp crack like the snapping of a splinter and all was still again.

Вдруг послышался мгновенный сухой треск, как будто сломали лучинку, и все опять замерло.

A fly flew up suddenly and struck the window pane with a plaintive buzz.

Проснувшаяся муха вдруг с налета ударилась об стекло и жалобно зажужжала.

At that moment he noticed in the corner between the window and the little cupboard something like a cloak hanging on the wall.

В самую эту минуту, в углу, между маленьким шкапом и окном, он разглядел как будто висящий на стене салоп.

"Why is that cloak here?" he thought, "it wasn't there before...."

"Зачем тут салоп? - подумал он, - ведь его прежде не было..."

He went up to it quietly and felt that there was someone hiding behind it.

Он подошел потихоньку и догадался, что за салопом как будто кто-то прячется.

He cautiously moved the cloak and saw, sitting on a chair in the corner, the old woman bent double so that he couldn't see her face; but it was she.

Осторожно отвел он рукою салоп и увидал, что тут стоит стул, а на стуле в уголку сидит старушонка, вся скрючившись и наклонив голову, так что он никак не мог разглядеть лица, но это была она.

He stood over her. "She is afraid," he thought. He stealthily took the axe from the noose and struck her one blow, then another on the skull.

Он постоял над ней: "боится!" - подумал он, тихонько высвободил из петли топор и ударил старуху по темени, раз и другой.

But strange to say she did not stir, as though she were made of wood.

Но странно: она даже и не шевельнулась от ударов, точно деревянная.

He was frightened, bent down nearer and tried to look at her; but she, too, bent her head lower.

Он испугался, нагнулся ближе и стал ее разглядывать; но и она еще ниже нагнула голову.

He bent right down to the ground and peeped up into her face from below, he peeped and turned cold with horror: the old woman was sitting and laughing, shaking with noiseless laughter, doing her utmost that he should not hear it.

Он пригнулся тогда совсем к полу и заглянул ей снизу в лицо, заглянул и помертвел: старушонка сидела и смеялась, - так и заливалась тихим, неслышным смехом, из всех сил крепясь, чтоб он ее не услышал.

Suddenly he fancied that the door from the bedroom was opened a little and that there was laughter and whispering within.

Вдруг ему показалось, что дверь из спальни чуть-чуть приотворилась и что там тоже как будто засмеялись и шепчутся.

He was overcome with frenzy and he began hitting the old woman on the head with all his force, but at every blow of the axe the laughter and whispering from the bedroom grew louder and the old woman was simply shaking with mirth.

Бешенство одолело его: изо всей силы начал он бить старуху по голове, но с каждым ударом топора смех и шепот из спальни раздавались все сильнее и слышнее, а старушонка так вся и колыхалась от хохота.

He was rushing away, but the passage was full of people, the doors of the flats stood open and on the landing, on the stairs and everywhere below there were people, rows of heads, all looking, but huddled together in silence and expectation.

Он бросился бежать, но вся прихожая уже полна людей, двери на лестнице отворены настежь, и на площадке, на лестнице и туда вниз -все люди, голова с головой, все смотрят, - но все притаились и ждут, молчат...

Something gripped his heart, his legs were rooted to the spot, they would not move....

Сердце его стеснилось, ноги не движутся, приросли...

He tried to scream and woke up.

Он хотел вскрикнуть и - проснулся.

He drew a deep breath--but his dream seemed strangely to persist: his door was flung open and a man whom he had never seen stood in the doorway watching him intently.

Он тяжело перевел дыхание, - но странно, сон как будто все еще продолжался: дверь его была отворена настежь, и на пороге стоял совсем незнакомый ему человек и пристально его разглядывал.

Raskolnikov had hardly opened his eyes and he instantly closed them again.

Раскольников не успел еще совсем раскрыть глаза и мигом закрыл их опять.

He lay on his back without stirring.

Он лежал навзничь и не шевельнулся.

"Is it still a dream?" he wondered and again raised his eyelids hardly perceptibly; the stranger was standing in the same place, still watching him.

"Сон это продолжается или нет", - думал он и чуть-чуть, неприметно опять приподнял ресницы поглядеть: незнакомый стоял на том же месте и продолжал в него вглядываться.

He stepped cautiously into the room, carefully closing the door after him, went up to the table, paused a moment, still keeping his eyes on Raskolnikov, and noiselessly seated himself on the chair by the sofa; he put his hat on the floor beside him and leaned his hands on his cane and his chin on his hands.

Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил за собой дверь, подошел к столу, подождал с минуту, - все это время не спуская с него глаз, - и тихо, без шуму, сел на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку, на полу, а обеими руками оперся на трость, опустив на руки подбородок.

It was evident that he was prepared to wait indefinitely.

Видно было, что он приготовился долго ждать.

As far as Raskolnikov could make out from his stolen glances, he was a man no longer young, stout, with a full, fair, almost whitish beard.

Сколько можно было разглядеть сквозь мигавшие ресницы, человек этот был уже немолодой, плотный и с густою, светлою, почти белою бородой...

Ten minutes passed.

Прошло минут с десять.

It was still light, but beginning to get dusk.

Было еще светло, но уже вечерело.

There was complete stillness in the room.

В комнате была совершенная тишина.

Not a sound came from the stairs.

Даже с лестницы не приносилось ни одного звука.

Only a big fly buzzed and fluttered against the window pane.

Только жужжала и билась какая-то большая муха, ударяясь с налета об стекло.

It was unbearable at last. Raskolnikov suddenly got up and sat on the sofa.

Наконец это стало невыносимо: Раскольников вдруг приподнялся и сел на диване.

"Come, tell me what you want."

- Ну, говорите, чего вам надо?

"I knew you were not asleep, but only pretending," the stranger answered oddly, laughing calmly.

- А ведь я так и знал, что вы не спите, а только вид показываете, - странно ответил незнакомый, спокойно рассмеявшись.

"Arkady Ivanovitch Svidrigailov, allow me to introduce myself...."

- Аркадий Иванович Свидригайлов, позвольте отрекомендоваться...

Content

Достоевский Федор Михайлович Преступление и наказание, Часть 3