Виктор Викторович Зайцев

Прикамская попытка — 2

Глава первая

— Дорогая, открой окно, душно, — сбрасываю с себя одеяло, но легче не становится, подхожу к окну и раскрываю его. Боже мой, во дворе орда всадников с копьями и луками, некоторые с пищалями. Я забываю про духоту и тупо гляжу на них со своего третьего этажа. — Что это за карнавал, дорогая? В нашем дворе снимают кино?

И тут меня пробивает, какой карнавал, какая массовка, я три года живу в восемнадцатом веке, у меня молодая жена и новорожденный сын. Что за ерунда, пытаюсь я обернуться к кровати и просыпаюсь. Темно, невозможно дышать, лицо закрыто какой-то тряпкой, сбрасываю её рукой и вздыхаю. Лучше бы этого не делал, вонь стоит ужасная, едва не закашлялся, пытаюсь дышать ртом. Где я? Пока глаза привыкают к глубокому полумраку, пытаюсь вспомнить, что со мной случилось. Попытка шевельнуть головой отзывается сильнейшей болью, ощупываю правой рукой лицо, грудь, дохожу до левой руки. Что же я левой-то не пользуюсь? Малейшее движение в левой руке отзывается толком боли в левой же ключице. В детстве я ломал ключицу, только правую, но воспоминаний достаточно, чтобы ясно понять, сейчас сломана левая ключица. Плохо, левой рукой ничего сделать не смогу. Осторожно напрягаю поясницу и ноги, слава богу, там всё цело, ноги работают и не болят.

Ноги босые, прикрытые чьим-то тёплым телом, я боюсь пошевелиться, чувствуя, что со всех сторон окружён спящими людьми. Мы лежим в буквальном смысле вповалку, моя голова покоится чьих-то ногах, а левая рука прижата к полу тяжёлой задницей соседа слева. Ничего рассмотреть я так и не смог, судя по мирному храпу соседей, на улице ночь, придётся работать мозгами. Последнее яркое воспоминание — возвращение Палыча из рейда по башкирским степям. Он молодец, смог сохранить всех ребят, хоть раненых и простывших, но всех довёл обратно. Сам при этом словил стрелу в ногу, кость, к счастью, не задела. Помню, сидим, пьём чай с пирогами, слушаем рассказы Ивана о партизанских действиях, по «принуждению к миру». Он сам так выразился, рассказывая, как «примучивал» башкир, добираясь до моих доносчиков. Потом долго вспоминал свою службу у Пугачёва, что-то очень интересное, не могу вспомнить, рассказывал Палыч, уже нам двоим, мне и Вовке. Ладно, вспомню потом.

Следующее яркое воспоминание, рано утром я отправился в Прикамск, верхом, налегке. Зачем же я туда собрался, снова ударила тупая волна боли в затылок при попытке вспомнить. Черт с ним, поехал и поехал, что же так болит, не вспомнить ничего с этой болью. Постараюсь вспоминать, что легче, например, Прикамск. Доехал я туда или нет, спрашиваю сам себя, ожидая новой волны боли, голова молчит. Значит, доехал. Что же там случилось? Волны боли с новой силой погребают меня, едва удерживаюсь от стона, чтобы провалиться в спасительное беспамятство. Остаток ночи один кошмарный сон сменяется другим, какие-то перекошенные лица, крики, отрубленная голова Фрола Аггеича, нашего городового. Незнакомые бородачи в полушубках, радостное лицо Акима, улыбающегося мне в глаза. Даже во сне вспоминаю удивлённо, я же его продал в Сарапуле, как он оказался в Прикамске? Не успеваю додумать, яркий свет бьёт в глаза, облегчённо просыпаюсь.

— Вставайте, господа покойнички! — этот крик не добавляет оптимизма. Рассматриваю сквозь пар на фоне открытой двери троих казаков в тулупах. Со стоном пытаюсь встать, едва не упал, толкаю соседа. Ба, это же поручик Жданов, избитое лицо с заплывшими глазами трудно узнать. Слева от меня поднимается батюшка, с кровоподтёками на лице, рядом с ним доктор. Он-то здесь при чём? Нас семерых выталкивают из баньки, все мы босые, избитые, узнаю ещё троих собратьев по несчастью — старших мастеров Прикамского завода. Управляющего с нами нет, дай бог, успел сбежать. Я уже понял, что попал в плен пугачевским помощникам, судя по их радостным лицам, сейчас нас будут казнить. Или, как там, у Пушкина, непременно будет суд? Да, хотелось бы побывать на суде, посмотреть напоследок, да вспомнить всё же, как я в плен попал. Почему-то эта мысль меня тревожит больше всего.

Нас ведут на базарную площадь перед заводом. Непривычные к ходьбе босиком, доктор и поручик вздрагивают, наступая на свежевыпавший снег. Я, наоборот, наслаждаюсь приятной прохладой и мягкой пушистостью, вспоминая, как десять лет назад впервые пытался ходить по снегу босиком. Была такая мода в провинции, после увлечения обливанием, по методу Порфирия Иванова. От обливаний меня здравый смысл удержал, а босиком я лет семь ходил, до самого попадания в восемнадцатый век. Ноги не успели забыть нескольких зим тренировок и легко привыкают к холоду, благо мороза нынче нет, не больше пяти градусов ниже нуля. Однако, пока добрались до площади, руки и полураздетые тела наши успели замёрзнуть. Стоящие рядом пленники заметно дрожат от холода и волнения, меня тоже начинает потряхивать, замёрз. Вот и наши судьи.

У паперти стояли три больших кресла из дома управляющего, на которых развалились два казака и Аким, бывший мой приписной крестьянин. За ними стояли пятеро разбойников, казаков среди них не было, видимо, устали наблюдать одни и те же спектакли. Народа на площади собралось достаточно, практически все жители посёлка. В стороне я заметил заплаканных родственников старших мастеров и попадью с детьми. Поручик с доктором жили холостяками, не обходя, впрочем, плотских радостей. Глядя на утихшую толпу, собравшуюся у импровизированного помоста, я наткнулся на четверых вооружённых ружьями парней, во главе с Николаем Шадриным. Они стояли на берегу пруда, перекрывая выход на плотину. Николай, почувствовав мой взгляд, развернулся лицом ко мне и улыбнулся.

Меня словно ударило током, я вздрогнул и вспомнил всё. Вспомнил обстоятельства своего пленения, вернее, предательство своих учеников. Самоуверенный разиня, иначе меня не назвать, внутренний голос подсказывал мне вчера, не въезжай в посёлок, там беда. Нет, глупец, встретил Шадрина с тремя вооружёнными помощниками, обрадовался надёжным защитникам. Разговорился и доехал до заводской проходной. Спрыгнул с коня, чтобы пройти к дежурному и больше ничего не помню. Так, Шадрин стоял сзади, остальные уже спешились и окружали меня. Больше никого на пустынной улице не было. Выходит, меня ударил сзади по голове именно Николай, а кто-то из его приятелей разбил ключицу. Как обидно, такой хороший боец оказался предателем. Впрочем, для себя он не предавал никого, а пошёл вместе со своей семьёй, как порядочный человек. Думал ведь я, что парни не пойдут против отцов, знал это, и не собирался их сталкивать с родными.

Ну не мог я предположить, что семья богатого мастера Шадрина так легко перекинется на сторону восставших. Никак не мог, чем же он заслужил доверие восставших? Правильно, моим оружием и моей тушкой, думаю, Шадрин не зря оказался у въезда в посёлок, они ждали любого гонца из Таракановки. Заводским парням мы револьверы не доверяли, кроме Алимова, никто из жителей посёлка их не получал. А наши охранники все были вооружены револьверами, не считая обязательных ружей. Значит, мои револьверы сейчас у главарей пугачёвского отряда, вполне вероятно, у судей. Я присмотрелся внимательно к сидевшим на креслах казакам, у одного точно что-то было за пазухой, судя по всему, вещь тяжёлая. Скорее всего, из моего револьвера меня и застрелят. Нет, заметил я выстроенную виселицу, на самом берегу пруда. Длинную перекладину сладили, на всех нас хватит, ещё место останется. Я присмотрелся к подручным Шадрина, вспоминая лица своих пленителей. Так и есть, те самые парни, даже имена их вспомнились. Жаль, что так получилось, хорошие ведь они рукопашники, спокойные и уверенные. Что ж, попытаюсь не опозориться перед ними, плюнуть в лицо Шадрину перед смертью, что ли?

— Тихо, — громкий голос одного из судей вернул меня к своей участи, — тихо, господа рабочие. По указу его императорского величества Петра Фёдоровича будем судить предателей, посмевших против своего государя и народа пойти. Ведите первого, вон того.

Конвоиры вытолкнули на свободное место поручика Жданова, ход беспроигрышный, за него никто не заступится. Понимая это, даже судья задал лишь формальный вопрос зрителям,

— Поручик сей обнажил оружие против войска государя-императора, много христианских душ погубил, кто хочет сказать в его оправдание?

Народ по понятным причинам безмолвствовал, что и требовалось для разогрева публики. Глава суда поднялся из кресла, заметно колыхнулась тяжесть у него за пазухой, махнул рукой, — Вешай.

В полном молчании поручика поволокли к виселице, двумя ударами сломив слабую попытку сопротивления. Казаки привычными движениями набросили Жданову петлю на шею и хлопнули кулаками лошадь, за седло которой был прикреплён второй конец удавки, по крупу. Та неспешно пошла в сторону, а тело поручика медленно поднялось над землёй. Несколько минут затихшая публика наблюдала судорожные движения ног умирающего человека, пока тело не затихло, вытянувшись почти до земли. Казаки сноровисто примотали верёвку на вбитый крюк, закрепив повешенного на виселице. Не прошло и пяти минут, как судья вновь поднялся из кресла, указав конвойным на меня. В голове успела мелькнуть мысль, «От правительства убегал, а бунтовщики повесят, обидно». Оттолкнув подхватившие меня руки, я быстрым шагом прошёл вперёд, остановившись вплотную перед столом судей, вполоборота к публике.

— Что, барин, — вскочил Аким, — пришёл твой черёд в петле болтаться? Отлились кошке мышкины слёзы!

Он продолжал что-то кричать, разжигая в толпе ненависть к немцу-барину, я делал вид, что слушаю его, внимательно рассматривая остальных судей и двух охранников у них за спинами. Со стороны заводоуправления выбежал высокий мужчина в польском кунтуше, чисто выбритый подбородок и усы выдавали в нём дворянина либо офицера. Он пробежал мимо равнодушных охранников к председателю судей и протянул ему открытую ладонь. Я заметил на ней револьверные патроны, а судья сразу начал вытягивать из-за пазухи револьвер. При этом оба, естественно, отвернулись в сторону, а третий судья повернулся к ним, охранники тоже отвлеклись, прислушиваясь к негромкому разговору. Один Аким продолжал обвинять меня во всех смертных грехах, всё больше распаляясь от своих слов. Он и не заметил, что судьи отвлеклись, в зрителях явно не нуждался. Вот он, мой последний шанс, я давно ждал такой момент, незаметно напрягая мышцы ног и туловища, чтобы разогреть их перед боем.

Лёгких подшаг вперёд и я кувыркнулся через стол, с одновременным ударом ногами при выходе из кувырка. Не знаю, как называется такой удар, его любил применять мой старый приятель Шепетов Саша, очень коварный удар. По опыту могу сказать, на пару минут минимум соперник выходит из строя, при сильном ударе можно повредить внутренние органы в районе пояса. Не собираясь проявлять жалость, я изо всех сил ударил ногами в главу судей и поляка, стоявшего рядом с ним, попал обоим как раз немного ниже пояса. Моё тело от сильного толчка отбросило в сторону, как раз на второго казака, ему попало коленями в лицо. Быстро перекатившись через правое, здоровое плечо, я прыгнул на лежащего поляка. Правой же рукой и схватил револьвер, моля бога, чтобы он оказался заряженным и выстрелил в обоих охранников, начавших вытаскивать шашки из ножен.

К счастью, револьвер разбойники держали заряженным, оба охранника, упали, получив пулю восьмого калибра в лицо с расстояния три метра. Следующими мишенями должны стать Шадрин со товарищи, это я чувствовал своей шкурой. Слишком хорошо выучил парней, на свою голову, пара секунд и они возьмут меня голыми руками. Не вставая с оглушённых разбойников, не подававших признаков жизни, я развернулся, прицеливаясь в Николая Шадрина. Он уже держал ружьё в руках, не решаясь стрелять по мне, боялся попасть в оглушённых казаков, сволочь. Натренированные за полгода рефлексы сделали своё сами, до предателей было меньше тридцати метров. Четыре выстрела выбили Шадрина и двух его подручных из сёдел, четвёртый успел спрыгнуть и лечь на снег, вспомнил, гад, мои уроки.

Пора заряжать револьвер, пришла мысль, я попытался отыскать в снегу рассыпавшиеся патроны, сразу выцепил всего два, быстро вставляя их в барабан. Со стороны пленников в мою сторону бежали, размахивая шашками, казаки охраны. Нет, ребята, вы мне не нужны, улыбнулся я, разворачиваясь к Акиму, успевшему только выйти из-за стола. Одного выстрела в лоб предателю хватило, чтобы отбросить покойника на пару шагов. Что ж, придётся помирать, вылезла предательская мысль, когда я не обнаружил в снегу ни одного револьверного патрона. Попробуем с музыкой, я повернулся к набегающим казакам и крикнул, направив на них револьвер,

— Стой, православные, убью, — затем заговорил просительным тоном, скороговоркой, — Христом-богом прошу, не подходи. Не хочу губить больше души православные, не подходите, всех перестреляю.

Недоумевающие казаки притормозили, не решаясь двигаться ко мне. Я продолжал нести околесицу, уговаривая их отойти назад и выпустить моих товарищей, затягивая время. Сам босыми ногами ощупывал снег, пытаясь почувствовать хотя бы пару револьверных патронов. Потерявшая чувствительность ступня ничего не чувствовала, пока внезапно не наткнулась на тяжёлый металлический предмет. Я скосил глаза вниз, боже мой, у поляка тоже был револьвер, мой второй револьвер. Будем считать, что он тоже заряжен. Быстро присел, поднимая спасительную находку, так и есть, в барабане все гнёзда заняты. С трудом цепляю пальцами левой руки револьвер с одним патроном, выпрямляясь со вторым револьвером в правой, здоровой руке, чтобы встреться взглядом с прыгающим на меня казаком. Срабатывает рефлекс, я падаю вправо, казак от выстрела отлетает влево, за ним падает второй. Чёрт возьми, похоже, мне не выбраться отсюда живым, приходит подлая мыслишка. Сейчас набегут остальные разбойники, на всех патронов не хватит.

Правильно, оглядываюсь я на здание заводской управы, из неё выбегают десятки пугачёвцев, размахивая оружием. Пипец, приехали. Вдруг, среди набегающего на базарную площадь войска разрываются миномётные снаряды, один, другой, третий. Блин, так могут и в меня попасть, машинально пригибаю голову от близкого разрыва. Не сразу до меня доходит, что означают эти разрывы, Палыч привёл своих ребят, выручать меня. Сзади, со стороны толпы, защёлкали ружейные выстрелы, раздались короткие привычные команды. Я оборачиваюсь, чтобы встретиться лицом к лицу с Иваном, он приседает рядом,

— Жив, еле успел, — Палыч приподнимает меня со снега, я невольно вздрагивают от прикосновения к левой руке, — что такое?

— Левую ключицу мне сломали, погоди, этого поляка надо взять с собой, — я показываю на только-только приходящего в себя после удара усача.

— Не волнуйся, всех живых соберём, — Палыч отвёл меня в сани, прикрыл заготовленным тулупом. Рядом уже рассаживались выжившие пленники, оставаться в посёлке после наглядного примера правосудия никто не собирался. Я крикнул старшим мастерам, чтобы семьи тоже уходили с нами. Огромная толпа исчезла с площади в считанные минуты, пока бойцы Палыча и мои вогулы ружейным и миномётным огнём заблокировали пугачёвцев в заводской территории. Попытки прорваться по плотине со стороны казарм, где, видимо, расположились основные силы восставших, быстро пресекли миномётным залпом. За четверть часа с площади собрали и усадили в заготовленные сани всех освобождённых пленников, захваченных в плен бунтовщиков.

Санный поезд из трёх десятков возков двинулся домой, в ставшую родной, Таракановку. Арьергард из двадцати бойцов прикрывал наше отступление, но, попыток погони не было. По пути я рассказал подробности моего пленения Палычу, он, в свою очередь, посетовал, что едва не опоздал на процесс. Если бы не моя авантюра со стрельбой, наши бойцы вполне могли застать семь хладных тушек на виселице.

— Но, — хитро прищурился Иван, — ты, от удара по голове совсем забыл, что я говорил об этих поляках.

— Точно, ничего не помню, — признался я, опасаясь резко кивать головой.

— Так вот, в бытность мою при штабе Пугачёва, эти поляки вызвали интерес не совсем польским поведением. Я близко знал многих поляков, бывал в Польше, воевал против них в Югославии. Не похожи пугачёвские поляки на ясновельможных панов, нет в них задиристости и бесшабашности, хвастовства и любви к женщинам. Разговаривать с ними я опасался, чтобы не выйти из личины тупого бунтовщика-уголовника, но, однажды уронил самому молодому пану ядро на ногу. Он показывал мужичью лапотному, как стрелять из пушек, я и сподобился. Нет, никакого хамства или обиды, немедленно извинился перед ясновельможным паном, даже, помнится, отдарился здоровенным окороком. Однако, скажу я тебе, очень интересный звук издал тот поляк, получив ядром по ноге, «Ауч!». Тебе напомнить, кто так вскрикивает?

— Не надо, выходит, эти поляки — англичане? Как они оказались в Оренбургских степях? Почему прикидываются поляками?

— Ну, слухи о том, что с Пугачевским восстанием не всё чисто, ходили ещё во времена Пушкина. Судя по собравшемуся казачеству, им глубоко наплевать на вольности крестьянские, как бы нас не пытались убедить в этом прогрессивные историки. Давай, посмотрим, что творится в Европе. Французы сидят в предчувствии революции, англичане который год воюют с восставшими штатами и французами в Северной Америке. Испанцам до России никогда не было дела. Австрияки формально наши союзники в войнах с Турцией, пока русские им нужны. Россия же, продолжает расширяться в сторону Европы, укрепляет свои позиции в международных отношениях. Между прочим, я читал, что во время войны за независимость, Екатерина посылала русский военный флот патрулировать берега Северной Америки, чтобы не допустить подвоза боеприпасов и оружия из метрополии. С чего бы Англии любить нас? Россия пытается ослабить Британию, помогая восставшим американцам, англичане инициируют восстания в России, чтобы не допустить её усиления. Политика, дорогой друг, чистая политика. Если я чего забыл, узнаем у нашего пленника.

Дома всё было спокойно, Палыч запретил ребятам говорить Вале, что меня брали в плен, а жена, после родов ещё не пришла в себя, жила только нашим сыном. Потому, обняв меня, вернулась к его колыбели, рядом со своей кроватью. До вечера мы приводили себя в порядок, доктор забинтовал мне плечо, поставив вылетевшую ключицу на место. Несмотря на усталость, сон не шёл, я позвонил Палычу и Володе, они тоже не спали. Собрались на неприятный разговор у Ивана, чтобы не беспокоить наших новорожденных детей. Не откладывая вопроса на завтра, я спросил,

— Что будем делать с предателями? Из тех, кто предательски меня пленил, двоих мы привезли в крепость, оба ранены. Вешать или расстреливать я их не могу, мы их учили полтора года. Отпустить просто так нельзя, это я сам понимаю, завтра нас предадут оставшиеся парни, глядя на нашу беззубость.

— Есть такое понятие — присяга, — задумчиво проговорил Палыч, — никто из наших парней присягу не давал, как и мы, впрочем. Другой вопрос, кому или чему присягать? У нас с вами ни родины, ни флага, как говорится. Нет у нас никакого статуса, никакой политической программы.

— Ну, в царское время, как я помню из книг, присягали государю-императору, — Вовка принялся жевать малиновее пончики, их великолепно готовила Марфа, жена Палыча, — и ни кого не интересовала политическая программа государя. Давайте, принесём присягу одному из нас, например, тебе, Палыч?

— Блин, — поперхнулся чаем Иван, — так и помереть можно, от твоих шуток. Нет, я отказываюсь быть главнокомандующим. Не мой профиль. Где чего подслушать, напасть или узнать, другое дело. Надо кому-то из вас, парни. Люди вы видные, кидайте, что ли, жребий. Любому из вас принесу присягу, всё равно мы повязаны этой скалой, никуда друг без друга не денемся.

— Жребий кидать не будем, присягнём Андрею, — опередил меня Вовка, паршивец, этакий, — даже не спорь, Андрюха. Для дела надо, я не боец, я техник. Люди это великолепно знают. Тем более, что вогулы и без присяги подчинятся только тебе.

— А с парнями, что делать будем?

— Пусть проваливают на все четыре стороны, сошлёмся на формальное отсутствие присяги. Письма в посёлок зашлём, для остальных наших ребят. Чтобы, мол, уходили к нам, либо мы забудем, что знали друг друга, — Иван разлил остатки крепкого чая, — согласен, генерал? Да, как мы тебя называть станем? Надо что-то эффектное придумать, может, князь?

— Только не это, подстраиваться под время не будем, помните у Макаревича, «Пусть этот мир прогнётся под нас»? Тем более, что скоро появятся комиссары, Директория и прочие революционные термины. Так и так, вы согласны, что будем уходить, надо простой, не затасканный и понятный всем термин.

— Тогда предлагаю назвать тебя воеводой, термин чисто русский, всем понятен. В официальной России его лет пятьдесят не употребляют. А нас обозначим полковниками, чтобы тоже понятно было. Парни наши частью звания имеют, частью получат в ходе дела. Табель о рангах составим позднее, в более спокойные времена, — подытожил Иван.

— Договорились.

На общем построении следующим утром речь произносил Палыч, я с забинтованной рукой стоял рядом. Он весьма доходчиво объяснил причину принесения присяги не только бойцами, но и гражданскими лицами.

— Поедет кто из вас в Прикамск, к примеру, да задержится там с друзьями-казаками. Нам надо знать, выручать вас, как нашего товарища, или оставить там, как друга пугачёвских бунтовщиков. Потому сразу предупреждаю, никого насильно мы не будем удерживать. Присягать нашему воеводе Андрею Быстрову начнём через час. Все, кто не желает, могут за это время уйти, с вещами, но, без оружия. Зла мы на вас держать не будем, но в бою не пожалеем, коли, под руку попадётесь.

— Те из нас, кто присягнёт воеводе Андрею, — продолжал Иван хорошо поставленным командным голосом, — станут нашими братьями, за них мы пойдём на любого врага, выручим из любой беды. Кто же нарушит клятву, будет казнён, как Иуда. Думайте.

— Почему войска Петра Фёдоровича бунтовщики, — не удержался один из приписных крестьян, — он же наш государь-император.

— Потому, что служат казаку Пугачёву англичане, — не выдержал Палыч и кивнул своему парню, — приведи.

— Что же, сэр Джеймс, — обратился я к представшему перед нашими заводчанами «поляку», — ваша судьба в ваших руках. Быстро и доходчиво объясняете собравшимся свои цели и остаётесь в живых. Иначе, вы мне не нужны.

— Я скажу, — авантюрист-разведчик не собирался умирать за идею в глуши уральской, — я сэр Джеймс Уинслей, британский офицер, прибыл три года назад в Оренбург с заданием организовать восстание против Екатерины Второй. Нас прибыло пятеро, с весьма приличными деньгами, двадцать тысяч фунтов золотом. Мы нашли Емельяна Пугачёва, наняли казаков ему в помощь, дальше вы знаете.

— А вольности крестьянские? — недоумённо прозвучало в полной тишине.

— Мы вам и луну с неба можем обещать, — ухмыльнулся Уинслей.

— Уводите, — махнул я охране.

Нет, не зря мы с раннего утра общались с сэром Джеймсом, поначалу решившим, что попал в руки правительственных войск. Он почти час пытался запудрить нам мозги, сначала тем, что внедрился с целью убийства Пугачёва, затем, своим английским происхождением. Видимо, рассчитывал на привычную русским слабость к иностранцам. Увы, после разговора с ним на английском языке, и популярного объяснения, что мы не любим правительство, а «закон тайга, медведь хозяин», оптимизма у доблестного шпиона не осталось. В обмен на сохранение жизни, он обязался выдать всю известную ему информацию и выступить перед народом с разоблачением.

Пять наших парней всё же решились уйти к родным, мы их честно выпустили за ворота с котомками, дойдут до Прикамска пешком. С ними отправили обоих предателей, раны их позволяли передвигаться, а здоровье нас не интересовало. После чего Палыч приступил к присяге, каждый присягнувший подходил к нему, целовал крест, и клялся верно служить воеводе Андрею Быстрову. Башкиры, приведённые Палычем из рейда, вместо целования креста, клали руку на Коран. Его Иван привёз с собой из Башкирии, он там многих проводил под такую клятву. Процедура затянулась надолго, до темноты. Батюшку и доктора приводить к присяге мы не стали, пообещав отпустить их в любое удобное для них время. Закончился этот сумбурный день поздно вечером, проверкой часовых на стенах крепости.

Утро началось с неприятной, но, необходимой акции, расстрела пленных казаков. Я коротко зачитал им приговор, отец Никодим причастил всех шестерых перед смертью. Расстреливали пленников четырнадцать наших парней, до сего времени не участвовавших в сражениях, мы решил их повязать кровью, чтобы отсечь все дурные мысли к отступлению. Пока крестьяне закапывали расстрелянных врагов в братской могиле за деревенькой, население крепости готовилось к осаде. Бревенчатые стены обильно поливали водой, добиваясь толстого ледяного покрова, гореть никто не хотел. Миномёты устанавливали на боевые позиции и пристреливали пустотелыми минами. Орудия давно были закреплены на стенах, но, пару выстрелов болванками Палыч не преминул выполнить из каждого ствола.

Володя с мастерами работал, как в обычный день, вечером принёс показать первое помповое ружьё. Мы с Палычем извели два десятка патронов, отстреливая образец. Пятизарядный помповик мастера вылизали великолепно, ни одного утыкания патрона, ни единой осечки, можно запускать в серию. С таким оружием мы пройдём до Тихого океана, дело оставалось за войском. После подсчёта наших бойцов, я узнал точное количество своего отряда, сто тридцать человек. Те два взвода, что ушли с тестем, и взвод Фаддея, охранявший в северной тайге охотников, сюда не вошли. Учитывая десять миномётных расчётов и столько же пушечных, по два человека в каждом, стрелков оставалось вполне достаточно, даже без привлечения рабочих и мастеров. Их у нас набралось неполная сотня, считая сюда женщин и подростков, занятых на подсобных работах. Все они уже пару месяцев, как раз в неделю стреляли, обращаться с «Лушами» умели вполне прилично. Однако, для организации колонии, очень мало.

Потому мы начали печатать листовки с призывами не поддерживать разбойников, которые подняли бунт против власти на английские деньги. Чтобы воздействовать на все слои населения, листовки делали трёх видов. Первые — про английские деньги и непременное поражение бунтовщиков, с призывом уходить из России в Сибирь, пока целы, предназначались для пугачёвцев. Они так и начинались, «Восставшие казаки!», главным аргументом приводили размер русской армии, двести тысяч войск с пушками. Победы пугачёвцев объясняли примитивно, мол, когда человека кусает блоха, её не бьют топором, а ловят пальцами. Потому блоху поймать трудно, зато легко раздавить тем же пальцам. Так, вот, против восставших, даже пальцы не пускали в ход, лишь чесались, потому и побеждают казаки. Хотя у государства есть не только блохоловки, но и молотки с топорами, отрубят блоху вместе с пальцем, который она кусает.

Другие листовки предназначались для крестьян, надеявшихся на освобождение от крепостной зависимости. Там мы вновь упоминали английское золото, разбойное поведение восставших, их слабость перед властью. И, опять напоминали, что в Сибири рабства нет, а на юге Сибири, где тепло и растёт виноград, даже чиновников нет. Крестьян мы приглашали в деревню Таракановку, будущей осенью, когда самозванца разгромят. Оттуда, из Таракановки, пойдёт большой караван в землю вольную, в южную Сибирь, в Беловодье. Где тепло, нет чиновников и помещиков, где все станут вольными, а земля там не царская, ни к какому заводу не припишут. Желающих лучшей жизни для себя и детей, приглашали к сентябрю месяцу с подводами и инструментами в Таракановку, путь будет дальний, трудный, но, свобода того стоит.

И третий тип листовок, самый немногочисленный, я лично набирал для раскольников-староверов. Аргументы те же, но акцентировалось отсутствие в Беловодье попов и принуждения к никонианской вере. Ещё там я указал, что земли те открыты русскими давно, да заброшены из-за борьбы никонианцев со староверами. Ждут де старые русские земли возвращения туда людей правильной веры. Во всех образцах печатного творчества я непременно указывал, что разгромят Пугачёва не позднее будущей осени, после чего царские войска будут лютовать. Пороть и вешать без разбора, кто прав, кто виноват. Призывал тех, кто выживет, да не успеет к осени, пробираться в Сибирь, в Охотский острог, или на реку Амур. Там найдутся верные люди, что к воеводе Быстрову дорогу покажут.

Три дня, что ушли на печатные воззвания, разведка не выпускала из-под контроля окрестности Таракановки. С вогулами, поселившимися у Камы, мы с Палычем лично ездили разговаривать. Старейшины начисто отказались от защиты перед восставшими, пояснив, что брать у них нечего, а стрельба будет поводом для разбойных нападений. На всякий случай, молодых девушек и женщин мы отвезли, с их согласия, в крепость. Рабочих рук у нас прибавилось, как и едоков, впрочем. Но, грех жаловаться, продуктов мы осенью закупили предостаточно, наши отряды продолжали их скупать в окрестных деревнях. Как бы не относились крестьяне к «Петру Фёдоровичу», житейский ум подсказывал многим, скотину отберут, если не восставшие, то царские войска. Потому поросят продавали начисто, бычков и тёлок тоже. Я не успевал нахвалить уехавшего тестя за его предусмотрительность. Запасы жести, закупленные в Прикамске, позволяли нам увеличить производство консервов на порядок.

В ожидании подхода пугачёвских войск все мои мысли были о предстоящем движении на Дальний Восток. На заводе стали выпускать телеги с усиленными осями и колёсами на примитивных подшипниках. Володя обещал к весне подготовить нечто вроде фургона американских поселенцев, крытого парусиной, надёжного, с хорошей проходимостью. Тут мы дали промашку, тканью для повозок не запаслись абсолютно. Пока мы думали, где взять столь нужный материал, разъезды обнаружили приближение войск бунтовщиков. Через день вся местность вокруг крепости была покрыта санями, кострами, палатками и даже башкирскими юртами.

— Много, однако, к нам пришло, — осматривал лагерь восставших в оптический прицел Палыч из своей любимой бойницы, — думаю, тысячи полторы. Хотят, видимо, англичане, своего Джеймса выручить.

— Или надёжно похоронить, — я тоже взглянул в оптику на центральный шатёр, вдруг, увижу там знакомых. Предчувствия меня не обманули, как говорится, — Палыч, посмотри туда, неужели наш знакомый Пишка?

— Точно, спелся, видать с англичанами, видишь, с ним двое в кунтушах стоят. Место, кстати, пристрелянное, миномёты на раз накроют, рискнём?

— А сигналом будут наши «Сайги», — согласился я, — сколько до них по твоим меткам?

— Семьсот метров, вполне можно рискнуть.

Пока Иван ходил, расставлял миномётчиков, я принёс Никитин карабин с родными патронами. Вскоре ко мне присоединился Палыч, со своей «Сайгой». Выждав перерыв между порывами ветра, мы неспешно потянули спусковые крючки, ударив почти залпом. Через секунду раздались хлопки миномётных выстрелов. Наши цели упали до взрыва первой мины, есть ещё порох в пороховнице, не забыли навыки точной стрельбы. После трёх залпов миномётов шатёр, как корова языком слизнула. В лагере восставших началась паника, Палыч принялся корректировать стрельбу наших миномётов. Я смотрел, как люди в панике бросают установленные палатки и юрты, отступая за линию взрывов.

— Может, выслать башкир, соберём палатки и юрты, нам пригодятся?

— Правильно баешь, начальник, сейчас по флангам ударим, и отправлюсь с ними, — Палыч весело крикнул последнюю команду и побежал вниз.

Спустя пару минут, с гиканьем и присвистом, из ворот нашей крепости вырвался башкирский отряд в сопровождении вогулов-стрелков. Пока бежавшие пугачёвцы приходили в себя, наши всадники бойко собрали все трофеи, включая брошенное оружие и полсотни пленных. Среди них оказались два десятка женщин, обликом напомнивших мне знаменитых «плечевых» проституток. Грязные, вонючие, одетые с чужого плеча, женщины стояли во дворе крепости, похожие на погорельцев публичного дома. Рядом сгрудились мужчины, типичные крестьянские парни, простые, как три копейки, пушечное мясо казаков. Что с ними делать?

— Всех накормить, раз уж мы прервали их трапезу, — распорядился я, вызвав недоумение у башкир, только притащивших пленников на арканах.

— Всё правильно, — разъяснил моё указание Палыч, — мы с ними не воюем. Они же, верят, небось, в крестьянского царя, который даст им свободу, так?

Некоторые пленники машинально кивнули головами, снимая шапки.

— Когда их начнут пороть и вешать царские войска, пусть вспомнят ту свободу. Мы без всяких сражений и бунтов осенью в Беловодье отправляемся, там ни царских войск, ни помещиков не будет. Живи в своё удовольствие и радуйся. Сравните, как одеты вы, и как одеты наши люди, — продолжил Палыч охмурять пленников, — какое у нас оружие, у каждого свой конь. Думайте, советуйтесь с умными людьми, захотите без бунта и кровопролития свободу получить, да в благодатном краю жить, приходите к нам, возьмём с собой. Путь туда дальний, нелёгкий, но, рабства там нет. Быстро доедайте свои куски и марш отсюда, вот каждому бумага, пусть грамотные люди прочтут.

Пленников накормили, выдали по листовке и отправили за ворота. Пленниц, после осмотра доктором, во избежание венерических заболеваний, по совету Палыча, отдали на сутки башкирам и вогулам, участвовавшим в вылазке. После этого пообещали отпустить обратно, с листовками. Бойцам я настрого велел женщин не бить. Бабы молча отправились в башкирские казармы, не считая одной, вырвавшейся из группы. Женщина истерично кричала, что она княгиня Морозова и просила отпустить её. Палыч, выглянул во двор, велел проводить Морозову в отдельную комнату, дать ей умыться и чистую одежду, после чего привести к нам.

— Интересно, что за Морозова такая? Не родственница ли знаменитой боярыни Морозовой? — обсуждали мы за обедом.

Кроме пленников, наша вылазка принесла шесть юрт, два десятка палаток, двенадцать фузей различного образца и конструкции. Две пушчонки маленького калибра, восемь бочонков пороха, пуда на два каждый. Тряпьё и холодное оружие мы раздали участникам вылазки. Немного провианта забрали на кухню. В принципе мелочи, но боевой дух поднимает, в следующую вылазку парни пойдут веселее.

— Интересно, долго эти умельцы собираются нас осаждать? — мой риторический вопрос не застал Палыча врасплох.

— Думаю, сегодня ночью пойдут на штурм, надо факелов приготовить, — не сомневаясь в своей правоте, глотнул молока Иван, — пушек у них нет, народ не обученный, одна надежда на численный перевес. Ночью его лучше всего реализовать.

— Объявим тревогу?

— Нет, оставим только дежурных стрелков, да всех пушкарей у бойниц посадим, будем пушками и миномётами работать. Кто прорвётся на стену, револьверами возьмём. Общую оборону стрелками нет смысла укреплять, ночью лишь патроны зря потратим.

— Здравствуйте, сударыня, — мы встали, приветствуя вошедшую княгиню Морозову, — присаживайтесь, разделите с нами обед.

Вымытая и переодетая в простое платье, женщина оказалась довольно симпатичной особой, ближе к тридцати годам, русоволосая, круглолицая с узким подбородком, нос с горбинкой. Круги под глазами показывали тяжёлые дни, если не месяцы, жизни в лагере повстанцев. Наверняка, её не раз избивали и насиловали, несмотря на это, держалась дама, весьма уверенно. Чувствовался сильный характер. Оставалось понять, не засланный ли она казачок. Несмотря на явно проскальзывавший голод, ела женщина спокойно, уверенно пользовалась ножом и вилкой, как должную, воспринимала помощь нашего дамского угодника — Владимира. Мы, не спеша, подошли к десерту, любимым малиновым пончикам, и приступили к разговору.

— Андрей Быстров, — представился я, немного привстав, — мои друзья, Иван и Владимир.

— Княгиня Мария Алексеевна Морозова, урождённая Дашкова, вдова, — женщина уткнулась в чашку чая, не желая продолжать разговор.

— Увы, мадам, прошу рассказать вашу историю сразу, чтобы мы могли определиться, — настойчиво предложил я, не собираясь вздыхать о превратностях судьбы. Видно, что дамочка с характером, — определиться, как с Вами поступить.

— Отдать вашим башкирам? — с обидой спросила она, — как тех несчастных женщин?

— Что касается тех женщин, они, как Вы знаете и без нашего напоминания, к восставшим прибились сами. И предпочитают именно такой образ жизни, — вступил в разговор Палыч, — что касается Вас, мы не на званом вечере встретились, извольте объясниться. Не мы осаждаем ваше имение, а вы с разбойниками стоите под нашими стенами.

— Семь лет назад я вышла замуж за Петра Андреевича Морозова, двух детей бог у нас отнял, живых нет. Нынче летом Пётр Андреевич поехал навестить своего старого сослуживца в Уфу, там мы застряли надолго. Сначала заболел муж, потом начались волнения, мы долго раздумывали, ехать или нет, пока не оказалось поздно. Бунтовщики окружили город. Во время захвата города мужа убили у меня на глазах, я успела бежать, переоделась в простую крестьянку. Далеко, впрочем, уйти не получилось, казачий разъезд поймал меня в пяти верстах от крепости. Я до сего дня называлась крестьянской девкой, и выполняла всё, что прикажут, иначе…. Вы не знаете, что эти звери творят с дворянками и помещицами.

— Где Ваше поместье?

— Имение Морозовых под Муромом, цело ли оно, не знаю.

— Екатерина Дашкова не родственница Вам? — заинтересовался я, вспомнив знаменитую сподвижницу императрицы, по слухам, грамотную и авантюрную женщину, — Вы знакомы?

— Её муж мой кузен, мы с Екатериной знакомы, в хороших отношениях.

— Что Вы предполагаете делать?

— Не знаю, — растерянно оглянулась на нас Мария, — я надеялась на вашу помощь.

— Увы, княгиня, увы, мы в осаде и это продлится почти год. До разгрома бунтовщиков вы не сможете выехать из крепости, к великому нашему сожалению. У нас не так много бойцов, чтобы проводить Вас до безопасных мест. Потому прошу быть нашей гостьей, комнату Вам отведут в женской половине, на неделю приставим девушку, чтобы всё объяснила и помогла, — я вздохнул, всё ли упомянул? Палыч утвердительно кивнул, — в общем, пока всё.

— Благодарю, господа.

Глава вторая

Палыч оказался прав, пугачёвцы действительно начали штурм ночью, примерно в три часа после полуночи. Мы с Иваном каждые полчаса проверяли караулы, по очереди, разумеется. Спать приходилось с перерывами через сорок минут, впрочем, организм в осаде работает лучше любого будильника. Проснувшись в половине четвёртого утра, я отправился проверять посты, заметив Палыча у главных ворот. Он пристально наблюдал из бойницы за темнотой на окружающем поле, возле него стояли трое бойцов с незажженными факелами, в ожидании команды. Палыч послал меня наверх,

— Возьми десяток гранат, на всякий случай, вдруг подберутся близко. Да, берегись шальной пули.

— Ты, как заботливая мама, — я побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Несмотря на предстоящий штурм, настроение было отличное.

Едва я поднялся на своё место, как зажженные факелы полетели со стен крепости наружу, освещая густые цепи нападающих. Да, что там цепи, восставшие шли настоящей толпой, словно на Первомайской демонстрации. При виде падающих факелов командиры подстегнули крестьян, именно они шли в первых рядах, толпа побежала к стенам крепости. Тут стали бить пушки, я впервые воочию увидел результаты своего детища. Нападавших не просто выкашивало, крупная картечь разрывала людей на куски. Даже мне стало страшно смотреть на поле со стен крепости, представляю, что творилось в головах этих смертников! Грешным делом, после этого зрелища, захотелось наказать тех, кто послал крестьянских парней на убой. У Палыча, судя по всему, мысли совпали с моими. По краю поля, на пределе возможности, распустились фонтаны миномётных взрывов, которые стали передвигаться в сторону крепости. Пушечные выстрелы с крепостных стен прекратились.

Сразу послышались крики и стоны раненых, крепкий мат, жалобы и молитвы, заглушавшие далёкие разрывы миномётных зарядов. Миномётный огонь через пару залпов прекратился, Палыч поднимался ко мне на стену.

— Ну, что будем делать, командир, — Иван встал рядом, удручённо рассматривая через бойницу поле боя, — о поле, поле, чьими ты усеяно костями? Где-то так выражались поэты. Как бы этих простофиль в плен взять без драки, предложения есть? До рассвета замёрзнут.

— Давай, просто ворота откроем, и будем кричать, чтобы к нам заходили. Два выхода, дворы освещенные, за воротами вооружённых стрелков поставим?

— Всё лучше, чем по полю собирать, там точно наших парней порежут.

Через двадцать минут осаждённая крепость напоминала сюрреалистический спектакль. Двое ворот были распахнуты настежь, в ярко освещённых дворах стояли вооружённые бойцы и приглашали заходить, погреться и покушать горячей похлёбки. Из темноты к воротам подходили и подползали раненые, просто напуганные и контуженые бунтовщики. После осмотра на наличие оружия, их пропускали дальше, где в сарае уже оказывали первую помощь и отправляли спать или обедать. Если первых раненых приходилось затаскивать, выбирая тех, что лежат поближе к воротам, то, подмёрзнув, крестьяне охотнее шли сдаваться. Тем более, что все слышали, как первых пленников из крепости не просто выпустили, а покормили перед этим.

К тому времени, когда рассвело, под стенами крепости остались лишь мёртвые. Тут и вылетели башкиры с вогулами, собирать трофеи. Так и не уснувшие командиры дремали в тулупах у ворот, ожидая возвращения трофейной команды. После чего, ночная смена отправилась спать, оставив пленников на попечение выспавшихся стрелков, которых так и не поднимали по тревоге всю ночь. С вечера Палыч велел им спать, невзирая ни на какую стрельбу, этот приказ молодые организмы выполнили успешно. Тем более, что стрельба велась не больше получаса, остальная ночь прошла тихо. Сменив своих друзей, стрелки с удивлением выслушали рассказы о побоище и отправились нести караульную службу. Сами трофеи и пленников подсчитывали к вечеру, когда мы с Палычем немного отоспались.

Убитых караульные насчитали больше ста пятидесяти человек, только вблизи крепости. Сколько погибло на опушке под миномётным огнём, выяснять не стали, опасаясь нападений из леса. В плен сдались почти шесть сотен человек, одни крестьяне. Пищалей, фузей и прочего антиквариата собрали на поле всего полсотни стволов. Большинство атакующих крестьян бежали с вилами, пиками и топорами. Вот этого инструмента набралось на тысячу работников, не считая ножей. Их даже башкиры не стали брать себе, сдавая в общий котёл. Среди наших парней, пятерых всё же ранили, особо буйные сдающиеся. К счастью, ранения оказались лёгкими.

Подводя итоги, мы с Палычем зашли к башкирам в казарму, расспросить о трофеях, увидели там всех пленниц.

— Я же велел всех выгнать сегодня, — спрашиваю командира отряда, — что случилось?

— Извини, бачка, гнали, не хотят идти, — смутился Ильшат.

— Быстро вон все отсюда, — рявкнул я на «плечевых», — чтобы духа вашего здесь не было.

— Не губи, начальник, не гони нас на улицу, — одна за другой, стали на колени женщины, преданно заглядывая в лицо, — мы работать будем, полы мыть, кашеварить можем. Только не гони нас на улицу, нам ведь податься некуда, помрём с голода или опять к разбойникам прибьёмся.

— Значит, так, Ильшат, — я обвёл взглядом его бойцов, — женщин прямо сейчас вымыть в бане, устроить на женской половине, работу им Владимир Анатольевич найдёт завтра. Одежду выберите сами из трофеев, не пожалеете?

— Нет, бачка, не пожалеем.

— Коли бабы останутся в крепости, в казарму их не таскать, никакого блядства. Только по согласию, в отдельной комнате, всё понятно? Драк из-за женщин не потерплю, при первом же случае виновницу выгоню, хоть ночь будет. Кому нужны женщины, приводите с улицы в крепость, но, по желанию, и показывайте Палычу и доктору. Кто захочет взять жену, в Сарапуле есть мулла, обвенчает. Насчёт отдельного жилья разберёмся.

После определения будущих поломоек на жительство, мы занялись работой с пленными. Разделённые на десять групп по количеству сараев, крестьяне уже пришли в себя, поели и собирались домой. Мы объяснили, что на ночь, глядя, выгонять никого на мороз не собираемся, особенно раненых. Вместо вечерней сказки предложили политинформацию в лучших традициях советских времён. Для ускорения процесса мы с Палычем разделились, затем пошли в народ. После обычного вступления, где я выкладывал аргументы, уже напечатанные в листовках, наступал «вечер вопросов и ответов». Обозлённые крестьяне первым делом пытались обвинить нас в убийстве их товарищей, в нанесении ран им самим. Эти претензии я разбивал одним вопросом, «Кто вас просил нападать? Мы тут год живём, никого не трогаем. Не я в твою деревню пришёл, а ты в мою. Кто же виноват, по носу получил, юшка потекла, не реви, терпи, да на ус мотай. Так нас в детстве учили драться?»

После этого выплеска обиды начинался настоящий разговор, с мыслями о вольности крестьянской, о двух извечных русских вопросах, «Кто виноват?» и «Что делать?». Мы договорились не растекаться мыслью по древу, задерживаться в каждом коллективе не больше часа. Мы не пытались за это время сагитировать крестьян в свои ряды, понимая, нужно время и обдумывание наших тезисов, чтобы к нам приходили убеждённые люди, а не жаловались потом на обман. Мне, например, понравилась игра с предложением крестьянам подумать, что будет, если завтра все станут свободными. Благо, время соответствовало, богатейшие чернозёмы юга России ещё были в руках крымских татар. Потому игра была беспроигрышной, выбрав себе жертву, я задавал свой вопрос и вместе с окружающими крестьянами начинал рассуждать.

— Вот, освободили всех крестьян в России, что ты будешь делать?

— Как пахал, так и буду жить, — отвечал крестьянин.

— Так земли у тебя нет, — это беспроигрышное замечание всегда попадало в точку.

— У барина возьму исполу.

— Так ты крепостным и останешься, будешь на барина работать, до смерти долги не отдашь, и детей похолопишь.

— Тогда куплю землю, — пытался найти ответ парень, понимая, что оплошал.

— Так денег у тебя нет, а займёшь, опять кабала будет, не хуже, чем у барина. Случись неурожай, отберут у тебя землю, да в долговую яму сядешь.

— Ну, не знаю, пойду искать свободные земли. На них и осяду.

— Так в России свободных земель нет, только помещичьи, да казённые. Разве монастырские ещё забыл. Чтобы свободные земли найти, надо далеко в Сибирь забраться. На хороших землях, как ты понимаешь, могут быть другие хозяева, или дикари-нехристи, прости господи. (На этом месте мы все дружно крестимся). Придёшь ты туда, поселишься один, ну, с женой. А соседей нет. Случись чего, никакой помощи не добьёшься, попа близко нет, ни крестить, ни отпеть. Кузнеца рядом нет, купцы не приедут. Можно, конечно, поселиться близко к городу, так там опять поборами замучают, да лихие люди из кабаков полезут. Вот так. Куда крестьянину податься, зачем тебе свобода?

— Тебе ведь, свободу ещё не дали и никто не даст, — после некоторого перерыва продолжаю доводить парня до истерики, — кроме меня. Я тебе не обещаю свободу с голым задом, я совсем ничего не обещаю. Я сам ухожу на Восток, в Беловодье, где нет помещиков, земля свободная, климат тёплый. Там собираюсь жить со своими друзьями так, как по Правде Русской положено, без поборов и рекрутства, без рабов и барщины. А на врагов, дикарей-нехристей, прости господи (общее крестоположение), найдётся управа. Пушки наши видел? Вот так-то.

Не агитируя крестьян немедленно переходить под своё начало, я уходил в следующий сарай. Что говорил Иван, я не знаю, но, думаю, его агитация была практичнее моей. Закончили мы свою политучёбу поздно вечером, вымотались, как бобики на помойке. Усилив караулы, попили втроём чай, наши поздние чаепития стали традицией, своеобразное подведение итогов и согласование планов. На этот раз настроение, несмотря на усталость, бодрое, планируем глубокую разведку и окончательный разгром остатков отряда восставших. Под командованием некоего Юськи Антонова, якобы яицкого казака. Жив ли это Юська, мы не знали, оставалась надежда, что он погиб и после ночного разгрома отряд без командира рассеялся. Учитывая, что днём никакого движения в окрестности крепости не замечалось, шансы на мирное изгнание бунтовщиков были велики. На всякий случай, мы обсудили наши действия, согласовали время и условные знаки. Жаль, что радио ещё не изобрели, надо быстрее заняться этим вопросом.

Утром мы попрощались с нашими постояльцами, выдали им листовки, да и выгнали за ворота, указав дорогу на Прикамск и Бабку. Конные разъезды резво прочесали округу, подтвердив наше предположение об отступлении восставших. Судя по следам, расходились бунтовщики по всему направлениям небольшими отрядами. Надо полагать, решили заняться реквизицией продуктов у крестьян, пленные жаловались на плохое питание последние дни. В лесу нашли свежую братскую могилу, хорошо, хоть на это хватило совести у разбойников, не бросили своих подельников на поживу волкам. Что здесь будет твориться через полгода, после рейдов царских карателей, страшно представить. Солдаты точно не будут хоронить расстрелянных и повешенных бунтовщиков.

Мы двумя взводами на конях двинулись по дороге в Прикамск, желание освободить посёлок, а, главное, завод, было огромное. Нам нужна продукция завода, полгода без дела сидеть нельзя, завод должен работать. Мне было всё равно, кто будет продавать нам полуфабрикаты и жесть, лишь бы поставки шли регулярно. Искать другого поставщика в это время не только бесполезно, опасно, весь Урал охвачен восстаниями. Надёжней работать с испытанным заводом, тем более, самым близким. На полпути к посёлку мы увидели на дороге два замёрзших трупа, судя по ранам, погибли от потери крови. Видимо, они шли последними, и похоронить некому. Забросали трупы хворостом, захороним позже, двинулись дальше, выслав вперёд четверых всадников разведки.

Окраина посёлка выглядела пустынно, чтобы не попасть в засаду, мы обогнули по лесу окраину. Я с Чебаком спешился, пробираясь к крайним избушкам. Хозяева домов были нам знакомы, но, бережёного бог бережёт. Мы скользнули во двор, где Чебак сразу проверил надворные постройки. Кроме скотины, никого в стайке не было, что внушало надежду на отсутствие засады. В самом деле, не будут же в каждом доме засаду устраивать. Так и вышло, хозяйка оказалась в доме, узнала меня и поделилась новостями, пока Чебак мёрз во дворе. Известия, однако, стоили того. К моему удивлению, завод работал и выпускал продукцию, а рабочие сами выбрали временного управляющего. С ума сойти, всего пятнадцать лет назад половина этих рабочих насильно была рекрутирована в завод из крестьян, столько лет они ворчали, выражали недовольство принудительными работами. Сейчас же, едва получив свободу, сами выбрали управляющего и добровольно работают. Интересные дела получаются, как же угнетение уральских рабочих, описанное Бажовым и другими пролетарскими писателями? Хотя, Прикамск никогда не был Уралом, где на Демидовских заводах действительно в кандалах работают. Сам видел подобное в Оханске, на заводе пресловутого промышленника Коркина.

— Семейство Шадриных, как? — интересовал меня грешный вопрос.

— Да, никак, работают на заводе, Кольку похоронили, да и вернулись на свои места. Правда, сейчас никого не задирают, ходят тихие, молчат всё больше.

— А пугачёвские отряды где, вчера должны были проходить через посёлок остатки их отряда.

— Эти были вчера, так твои же бывшие парни окружили их, с ружьями, да и спровадили дальше по Сарапульскому тракту. Так и живём, да ты сам съезди в управу-то, да поговори с Михалычем, временным управляющим, помнишь, поди, его.

— Так и сделаю, Степанида, прямо сейчас поеду. Только, не застрелят ли меня ваши охранники?

— Да ты что, они и так переживали из-за тебя, слышала, передрались между собой. Нет, не должны стрелять, любят они тебя.

— Спасибо Степанида, мужу поклон передавай.

Полученные сведения давали надежду на успех нашей поездки без всяких конфликтов, если заводская охрана промолчит. Поделившись информацией со своими ребятами, я поехал к заводоуправлению во главе нашего отряда. Палыч в нашей поездке не участвовал, остался в крепости, контролировал зачистку окрестностей от оставшихся мелких отрядов. Так, что решение принимать мне одному, мои парни не могли возражать. Медленно, словно в американском вестерне, наш отряд выехал на площадь перед заводоуправлением. Парни остановились, занимая круговую оборону, я спешился, направляясь в управу. Из дверей здания вышли четверо моих бывших учеников с ружьями в руках.

— Здравствуйте, Андрей Викторович, — дружно поклонились ребята.

— Здравствуйте, Михалыч на месте?

— Да, проходите, пожалуйста.

Михалыч действительно оказался на месте, чуть не подпрыгнул при моём появлении. Думаю, он испугался, что я приехал мстить за своё предательское пленение. Чтобы не издеваться над бывшим мастером, сразу сообщил ему цель своего приезда. И не зря, потому, как почти все эти дни завод продолжал работу, склады ломились от готовой продукции. Воспользовавшись ситуацией, я выторговал небольшую скидку и казённые сани, чтобы сразу доставить продукцию в Таракановку. День вышел исключительно удачным, учитывая, что рассчитались мы бартером — ружьями и патронами. Ну, прямо, как у нас в девяностые годы. Видимо всегда так, когда кругом разбойники, деньги скапливаются у них, а простым работягам остаётся бартер. К нашей чести надо сказать, что следующие поставки мы уговорились оплачивать полновесными серебряными рублями.

Кроме коммерции, мы договорились с Михалычем о совместных действиях против разбойников. Временный управляющий клятвенно обещал сообщать все новости в Прикамске, а также пригласил вернуться попа с попадьёй и детьми, доктора и трёх старших мастеров. Всем им, от имени жителей, была обещана охрана и безопасность. Одним словом, чистое самоуправление, как в годы гражданской войны. Последние месяцы мне так напоминали покинутую страну, даже жутко становилось порой. Неужели ничего не меняется, двести лет прошло, а в России всё те же проблемы и те же способы их решения. Как обычно, до царя далеко, до бога высоко, так и живём, как сами договоримся. В принципе, такие отношения меня даже больше устраивали, за себя мы постоять сможем против любых разбойников, это не с государством ссориться.

После доставки закупленной жести и железных поковок, завод заработал на всю катушку, выпуская фургоны первопроходцев с усиленными осями. Наши приказчики отправились закупать парусину в Прикамских лавках, в Бабке и Очёре. В Сарапул мы не рискнули податься, там хозяйничал отряд пугачёвцев, подставлять своих парней под пули мы не захотели. Пусть жители уездного центра освобождаются сами, если хотят. Палыч вычистил ближайшие к Таракановке деревни от разбойников, самых дерзких, что рисковали сопротивляться, безжалостно вздёрнули на ветках деревьев. Вешали, собственно, обиженные разбойниками крестьяне, Иван лишь оглашал их мысли. Переселившиеся вогулы отделались лёгким испугом, бунтовщики им ничего не сделали, даже не пожгли. Женщины и молодёжь вернулись к родным, забрав из крепости свой немногочисленный скот. Одним словом, следы боевых действий успешно ликвидировались.

Примерно через пару недель, когда мы окончательно убедились в отсутствии разбойников поблизости от Таракановки и Прикамска, Палыч попросился в рейд на Урал.

— Зачем тебе это надо? — не соглашался я, — Помнишь фильм «Ва-банк 2»? Там главный герой проклинал себя за то, что начал мстить. Мы рискуем влезть в разборку с Демидовыми, те сотрут нас в порошок, причём, не своими руками, а царскими войсками.

— Я всё продумал, как раз сейчас, в неразберихе восстания, мы сможем ухватить кукловода, демидовского управляющего, за мягкое место. Думаю, он не откажется поделиться информацией и компенсировать нам потери, не деньгами, так работниками и парусиной, той же.

— А потом куда, в расход?

— Обижаешь, начальник, напишет расписку о сотрудничестве, и вернём на место, пусть работает и соблюдает нейтралитет. От него даже информации не потребуется, лишь бы нам не вредил. Аргументы, способные заинтересовать его и удержать от разоблачений, я найду. — Палыч нехорошо ухмыльнулся, — с собой я возьму только башкир, оденем их похуже, трофейные мушкеты для вида возьмём. Чем не восставшие сторонники Петра Фёдоровича? В ставке Пугачёва я бывал, если встречу настоящих бунтовщиков, отбрехаюсь.

— Рискуешь, Палыч, зачем это надо. В любом случае, скоро нас здесь не будет.

— Тут ещё один нюанс, нам очень важный. Уходить мы будем через Алтай, там полно демидовских заводов. Если Аксёнов даст нам рекомендательные письма и карту своих заводов, мы сможем там остановиться и отдохнуть, коли прижмёт. Да и преследований от властей не будет, Демидовы там котируются. Потом, кто мешает нам сотрудничать? Демидовские заводы, по слухам, стоят возле Байкала. Пусть они своё железо нам продают, на Амур, им же выгоднее, чем в Россию везти. По слухам, он мужик практичный, думаю, сойдёмся во взглядах. Не волнуйся, мы припасы с собой возьмём, в селения заходить не будем, тайно пойдём.

— Хорошо, отправляйтесь.

Кроме башкир, Палыч взял с собой десяток вогул, для «обкатки», как он выразился. Никто в крепости не знал истинной цели их путешествия, официально отряд отправился в Казань, проследить путь движения основного войска Пугачёва. Мы не исключали утечки информации из нашего завода, не обязательно от осведомителей, просто, от болтливых женщин. После отъезда Палыча атмосфера в нашей крепости стала совсем мирная, можно сказать, скучная. Володя поставил производство повозок на поток, выпуская не меньше одной повозки в неделю. Все колёса были на подшипниках, кроме того, некоторое количество подшипников, колёс и осей выпускали отдельно, как запчасти для срочного ремонта. Производство «Луш» практически прекратили, перейдя целиком на револьверы и помповые ружья. Одностволок и без того скопилось на складе почти тысяча стволов.

Основной упор оружейники делали на создание максимального запаса патронов и снарядов. По самому пессимистичному расчёту, боеприпасов требовалось на два года частых перестрелок. Исходили мы из расчёта сотни патронов на револьвер и двухсот патронов на ружьё. Для создания такого запаса предстояло работать месяца четыре, не меньше, при нынешних темпах. Пока нас такие сроки вполне устраивали. Кроме того, используя свободное время, я нарабатывал запас капсюлей, надеясь перезаряжать стреляные патроны по мере расходования. На этот раз, со мной производством гремучей ртути занимался Володя, ему предстояло остаться на заводе и поставлять капсюли и порох на столичный завод Никиты. По нашим расчётам, в разгроме Пугачёва будет участвовать полк солдат, вооружённых «Лушами». Была определённая надежда, что ружья проявят себя хорошо и оба завода получат государственный заказ на перевооружение армии. Под это перевооружение Володя уже разработал съёмный штык на одностволку.

После Рождественских праздников всё больше забот уходило на подготовку к большому переезду. Список необходимых мелочей постоянно рос, превышая всякие разумные пределы. Даже при самых скромных подсчётах наш караван требовал полтысячи фургонов, нужно было что-то менять, искать выход из положения. Тут ещё подвели наши слабые познания истории. Пугачёв с основным войском, после захвата Уфы пошёл не на Казань, а отправился по южному берегу Камы в Приуралье Видимо, он не успел получить вести о разгроме своего отряда в Прикамске, но, на обратном пути от демидовских уральских заводов нападение на посёлок становилось неминуемым. Слухи о численности войска Петра Фёдоровича ходили разные, но все не опускались ниже десяти тысяч человек. В лучшем случае, это давало реальное количество восставших не меньше пяти тысяч. Такая орда сомнёт защитников Прикамска без всякого штурма.

Весть о движении пугачёвского войска на Урал, сразу навеяла беспокойство за Палыча, того не было почти месяц, как бы пригодилась, чёртова радиосвязь. Очередной раз выругавшись на эту тему, я споткнулся и уставился на телефонный аппарат на своём столе. Телефон мы произвели меньше, чем за месяц, до отправки на Дальний Восток остаётся почти восемь месяцев. Кто мешает заняться радио? Да никто, смело ринулся я в радиодело, призвав на помощь консультанта Владимира Анатольевича. В своё время, мы вместе увлекались собиранием приёмников, жаль, что на транзисторах и полупроводниках. Сейчас придётся начинать с основ, простейших радиоламп. Ничего, у Попова оборудование было совсем примитивным, и, в отличие от него, мы немного помним теорию и собирали приёмники-передатчики на транзисторах.

Понимая сложность задачи, я сразу собрал под своё крыло троих опытных мастеров и пятерых рабочих. С одним из мастеров, Порфирием, мы год назад ладили воздушные насосы по свою забаву — акваланг. Испытать его в пруду я так и не сподобился, лежали все три аппарата в сундуке, тщательно пересыпанные ржаной мукой от слипания резины. Зато с той поры остались два насоса и опыт их изготовления. Калина Чалый, так звали нашего стеклодува, прибился нынче зимой, бежал из разорённой мастерской в Бабке. За пару месяцев он освоился, накопал нужного песка и пытался заняться привычным делом — выдувать посуду. Тут я его и прихватил, пообещав интересную оплату за очень интересную работу. Третьим мастером был мой ученик, Ерошка Килин, с ним мы начинали делать телефоны. Парень полюбил электричество и повторил все опыты, что я помнил из школьного учебника физики. Услышав от меня поставленную задачу, собрать аппарат для разговора по воздуху, без проводов, мастера откровенно не поверили.

Пришлось долго их убеждать, ссылаясь на телефон, на мой опыт. Я, не особо отклоняясь от истины, рассказал, что у меня был такой аппарат, который пришлось бросить в стране далёкой. Сам аппарат делал не я, потому и не могу сразу его собрать. Но, мы с Володей помним основное устройство радио, что не помним, придётся искать самим. Главное, мастера поверили мне, авторитет Владимира Анатольевича для механиков был непререкаем. Пока мастера пытались изготавливать первые диоды и триоды, мы с Вовкой вспоминали теорию Трудное это дело, доложу вам, выводить самому половину формул и расчётов радиодела. Не легче, оказалось, отойти от формул с чёткими размерностями, омами, вольтами и прочими амперами, в мир первопроходцев. Туда, где нет никакой измерительной аппаратуры, никаких стандартов и, более того, нет физической возможности выйти на эти стандарты.

Чтобы немного представить себе наше положение, попробуйте высыпать в ведро набор радиодеталей всех калибров и марок, стереть с них маркировку, а, затем собрать передатчик. Каково? Мы, пытались действовать постепенно, начиная с простейшего приёмника, способного принимать любые сигналы в широкой полосе вещания. Повторяли описанные шаги развития радиодела, но, каждое наше достижение давалось исключительно тяжело, главное, медленно. Лампы, выходившие из рук наших умельцев, выглядели мутными пузырьками, а то и чекушками. Каждый экземпляр был эксклюзивным, с непредсказуемыми характеристиками. Лучше других шли дела по изготовлению сопротивлений, нарезать отрезки проволоки разного сечения и длины проще всего. Одних серебряных монет на контакты ушло полпуда, не меньше. Не буду упоминать о мороке с конденсаторами, хотя, в принципе, их можно собрать из двух листков бумаги. Но, не забывайте, у нас не было ни единого измерительного прибора, грубо говоря, мы даже не знали напряжение в наших аккумуляторах.

Пока мы вожгались с радио, наши вогульские взводы исправно несли службу, патрулируя окрестности. Парни приобрели опыт, уверенность, пару раз им удавалось разгонять банды мародёров самим, без привлечения помощи. В одну из своих поездок они заметили большой отряд, явно приближавшийся к нашей крепости. Глядя на разворачивающиеся, на поле вокруг крепости повозки, на уверенные действия казаков, ставивших палатки и разводивших костры, мы стало страшновато. Крестьян в отряде, окружившем нашу крепость, практически не было, разве, что, обслуга. Казаков мы насчитали около четырёх сотен, все с огнестрельным оружием, у некоторых заметно выделялись наши «Луши». На пригорке, под сильной охраной, неторопливо устанавливали шесть пушек. Судя по основательной неторопливости, казаки не сомневались, что захватят нашу крепость. У нас же, как на грех, не наберётся и сотни умелых бойцов. Вооружать рабочих с бабами я собирался в самом крайнем случае.

Ко мне поднялся Володя, тоже оценивший профессиональное поведение казаков.

— Что делать будем? — не дождавшись ответа, он предложил, — надо нашим ребятам из бойниц не стрелять, их тут быстро ответным огнём побьют.

— Сдаться, что ли? — хрипло удивился я.

— Нет, вести огонь исключительно из миномётов и пушек. Миномёты во дворе, пушкари закрыты стальными щитками. Другой вопрос, как быть, когда казаки под стены подберутся, не знаю.

— Ты прав, чего боеприпасы экономить, подберутся под стены, забросаем гранатами, — я мысленно прокрутил наш план по уже проходившим сценариям штурмов, — посмотри здесь, парней проинструктирую. Только, придётся тебе на пяти наших наблюдательных башенках стальные листы установить дополнительно.

— Полчаса работы, — хмыкнул Вовка.

Собрав немногочисленных защитников крепости, я трижды проинструктировал всех, как будем встречать непрошенных гостей, добиваясь полнейшего понимания. Особо подчеркнул, что все казаки вооружены мушкетами и пищалями, некоторые и нашими «Лушами». Поэтому голову не выставлять в бойницы, ни при каких обстоятельствах. Даже по команде «Гранаты», кидать их осторожно, не высовываясь в бойницы. После этого парни взяли по тулупу, на случай долгого ожидания, мы не исключали штурма ночью, по банке консервов, пришедших по вкусу всей молодёжи, и отправились на свои места. Я вернулся в наблюдательную башенку, Володя занялся укреплением наших наблюдательных мест железными листами. Что мы раньше не додумали, не понимаю. Вероятно, из-за практического отсутствия огнестрельного оружия у противника. Закончить свою работу Вовкины рабочие не успели, казаки начали штурм за два часа до темноты, явно намеревались управиться засветло.

На этот раз нападающие подходили редкими цепями, залегая после коротких перебежек, сказывался опыт стрельбы из наших ружей. Ничего, посмотрим, как дальше выйдет. Я позвонил на позицию миномётчиков, передал указания цели, стараясь первыми выстрелами уничтожить пушкарей, зажёгших свои фитили на пригорке. Они находились на пределе дальности полёта мины, но, безветренная погода нас выручила. Три залпа легли удачно, разметав позицию пушкарей вместе с людьми. Многие нападавшие не обратили внимания на негромкие хлопки выстрелов, продолжали своё движение вперёд. По моей команде, миномётчики принялись обстреливать свои квадраты, заранее обговорённые и пристрелянные ещё полгода назад. Осколочные мины, в отличие от пушечных ядер, находили себе жертвы постоянно, каждый выстрел, не минуя лежащих казаков. Возможно, убитых было мало, но ранены были многие казаки. На снегу такие тайны не укроешь, при всём желании. Робкие попытки стрельбы из ружей не дали результатов по причине полного отсутствия цели для нападавших. Они не видели, откуда вылетают снаряды, полагаю, такая скрытность многих обескуражила.

После прекращения миномётного огня, казаки принялись отступать, осторожно, равномерно, раненых выносили с собой. Открывать огонь по их установленным на опушке шатрам мы не стали, была надежда, что оценят казаки наше благородство и уйдут сами, снимут осаду. Вероятность ночного нападения оставалась, мала, но, караулы мы усилили, отправив всех артиллеристов спать, они стали героями дня. На обед я пригласил к себе Джеймса Уинслея, чтобы расспросить его о непонятном отряде казаков. Прижившийся в крепости пленник, казалось, сам удивлён появлением неизвестного ему отряда казаков.

— Андрей, казаки не будут воевать за идею, они обычные наёмники, — разошёлся он за обедом, размахивая вилкой, — нам с коллегами стоило больших денег поднять отряд казаков на бунт. Они брали золото и серебро, но ничего не делали. На всё войско Пугачёва не наберётся четырёх сотен казаков. А сюда пришли не меньше полутысячи, огромные деньги нужны, чтобы нанять этих казаков. Я не знаю, что это за люди.

— Их могли нанять ваши коллеги, — я не доверял шпиону.

— Возможно, но за какие средства?

— Посмотрим.

Англичанин за прошедшие месяцы написал обширный доклад о проделанной работе, нарисовал много карт известных ему мест, с указанием укреплений и именами комендантов крепостей. Сейчас он описывал состояние европейской политики, расстановку сил и влияний русских и английских интересов в Европе. Он давно описал свои похождения в России, с конкретными именами своих бывших коллег, подробно изложил на бумаге всё, что было сделано ими для провокации восстания Пугачёва. Понимая, какой компромат находится в моих руках, Уинслей дал слово не пытаться бежать до разгрома бунтовщиков. За это мы обещали не отдавать его в руки Тайной Канцелярии. Сделали мы это не из человеколюбия, а, понимая, бессмысленность таких действий. Екатерина, даже имея в руках доказательства участия Британии в подрывной деятельности на территории России, не пойдёт на обострение отношений с мощной морской державой. По нашему мнению, в реальной истории Пугачёвского восстания, наверняка были известны подобные факты участия англичан в нём. Однако, они были засекречены в архивах, не зря говорят, что пугачёвские материалы не полностью обнародованы и в двадцать первом веке.

Мы пока не определились, как можно использовать Джеймса для наших интересов, в крайнем случае, всегда можно его отпустить после подавления восстания. Зато с княгиней Морозовой решение вырисовалось давно. Мария Алексеевна пришла в себя и охотно рассказывала о своих родных и знакомых, живописуя неизвестный нам мир дворянского сословия Российской Империи. Из её рассказов и воспоминаний получалось, что большинство дворян знакомо между собой, находятся в родстве, либо слышали о знаменитых дворянских семьях. В ряду личных знакомств наибольший интерес вызывала Екатерина Дашкова, довольно влиятельная женщина, близкая к императрице. Через Дашкову, после окончания беспорядков, мы планировали продвигать часть наших технических новинок. Хотя бы, телефон, один аппарат уже был установлен в комнате Марии Алексеевны, женщина получала огромное удовольствие от разговора посредством новейшего изобретения.

В крепости пришлось установить телефонный коммутатор на два десятка номеров, пока ручной. В помещении коммутатора посменно дежурили три девушки из вогулок, обученные простейшим навыкам переключения штекеров по номерам. Вогулы считали такую работу «господской» и очень гордились своим местом, ценили его. После того, как Ерофей Килин перешёл на радиодело, модернизацией и дальнейшим проведением телефонной линии занялись Петя Стрелков, его приятель, взявший в подручные двух вогульских пареньков, наиболее толковых. За такую работу парни получали немного, но, сам статус причастности к господским телефонам многого стоил. В Прикамске единственная телефонная линия после бегства Алимова со всей семьёй простаивала, хотя все бывшие пленники пугачёвцев во главе с батюшкой уже вернулись в посёлок. На этих парней-телефонистов были у нас свои планы, если не пойдут парни с нами на Восток, отправим в Санкт-Петербург, с Марией Алексеевной, налаживать телефонизацию столицы. Думаю, Никита в полной мере использует такую возможность для наших целей.

Вечеряли мы с Володей, как обычно, вдвоём, уложив своих жён с растущими наследниками спать. Обсудили расход боеприпасов, внеся необходимые поправки в наши планы. Такое короткое сражение потребовало неожиданно большой траты миномётных снарядов. Придётся увеличить запас мин вдвое против ранее запланированного.

— Если казаки до утра не уйдут, — отхлебнул я крепкого чая, — выйду к ним на разговор. Странные какие-то они, англичанин уверяет, что такое нападение огромных денег стоит, за идею казаки не воюют.

— Не ходи, какая нам разница, кто их нанял?

— Рискну, кажется мне, будет от этого польза. Да не бойся, возьму револьверы, твой бронежилет надену, от крепости далеко не стану отходить, успею добежать. Нет же у казаков снайперских винтовок.

Неделю назад, Володины мастера приготовили нам подарок, байдану. Не настоящую, в виде жилета, но, достаточно прочную. На испытаниях пластины отлично выдержали выстрел из «Луши», немного погнувшись. Я объяснил своим взрослым приёмным дочерям, как нужно обшить байдану, чтобы она выглядела обычным жилетом, а под стальные пластины подложили толстый слой войлока. В целом, такая защита немного напоминала бронежилет старого образца, армейский, хотя внешне выглядела обычной тёплой жилеткой. Девушки пустили сверху неброскую вышивку, отвлекавшую внимание постороннего наблюдателя от внутреннего содержимого жилета.

Утром, казаки остались на месте, демонстративно не покинули своих шатров, хотя поняли, что мы их можем в любой момент расстрелять. С рассветом они разводили костры, готовили пищу. Что ж, смелые люди, пойдём, поговорим. Я надел свой бронежилет, закрепил сверху пояс с револьверами, как у ковбоев, и подошёл к главным воротам крепости. Надвратная пушка дала холостой залп, наверняка обратив внимание казаков на ворота. Скоро из них вышел я с белым флажком в руке, прошёл полсотни шагов и остановился, воткнув флажок в снег. В ожидании парламентёра, я осматривал вчерашнее поле сражения. Крови было много, но, ни одного мёртвого тела на поле не было. Либо никого не убили, либо ночью казаки собрали своих убитых. То и другое хорошо характеризует наших противников.

Не прошло и получаса, в мою сторону направился одинокий всадник, спешившийся за десяток шагов и степенно подошедший ко мне. Мы несколько минут молча мерялись взглядами, бородач с хищным горбатым носом и золотой серьгой в ухе, смотрелся настоящим, классическим казаком, вроде атамана Ермака. Судя по отсутствию седины в бороде, был он моложе меня, около тридцати лет. Я улыбнулся и представился,

— Воевода крепости и Таракановского завода, Андрей Быстров.

— Атаман Ерофей Подкова, яицкие казаки мы.

— Чем же, атаман, тебе наша крепость не понравилась. Неужели Пугачёв велел захватить нас?

— Мы Емельяну не служим, нужда была в ружьях твоих, воевода.

— Так заходи, покупай, приценяйся, продадим. Наши лавки и в Астрахани есть, не стоило так далеко забираться.

— Астраханские ружья мы все скупили и патроны тоже. Захотелось ещё взять, да платить нечем.

— Куда же тебе, атаман, столько ружей, слава Пугачёва покоя не даёт?

— Не даёт покоя, ты прав, только не слава, а наше будущее, — атаман протянул мне нашу листовку, адресованную восставшим крестьянам, — ты писал?

— Я, понравилось?

— Правду там писано, что Емельку до конца года поймают и казнят?

— Мне врать ни к чему, да ещё об этом в бумаге писать. Правда, всё так и будет. Ты и без меня это понимаешь, никогда крестьянам настоящих солдат не победить. Против разжиревших гарнизонных инвалидов еле справляются, а суворовских солдат не выдержат, побегут сразу. Думаю, Пугачёв и сам всё понимает.

— Значит, осенью пойдёшь на восток?

— Придётся, после прихода царских войск тут такое начнётся, меня власть и без того не любит. Ни та, ни другая. Говори, что предлагаешь?

— Мы тоже на восток собрались, огненного припаса мало. Дай нам вперёд ружей и припасов, в Сибири встретимся, отслужим или расплатимся рухлядью.

— Разговор долгий, бери двух-трёх близких людей, приезжайте на санях к воротам. Если договоримся, сразу всё погрузим. Не испугаешься?

— Нет, — вспыхнул румянец на щеках, выдавая молодость атамана.

Глава третья

Ерофей Подкова не испугался, через полчаса к воротам крепости подъехали трое саней, из них, отряхивая с одежды сено, выбрались четверо переговорщиков с атаманом во главе. Каждый был вооружён пистолем за поясом и саблей, требовать разоружения у входа в крепость я не стал, сейчас казаки явились в качестве гостей, не надо показывать, что мы их боимся. Однако, револьверы с поясом я надел и Володе велел вооружиться. Разговаривали мы с казаками тоже впятером, пригласив для переговоров наших мастеров. За длинным обеденным столом участники переговоров расселись классически, напротив друг друга. Мы с Ерофеем оказались в центре, я предложил ему начать первым.

— В общем, обсудили мы всё, да подались к вам, узнать насчёт Сибири, да оружием разжиться, — закончил свой рассказ Подкова.

— Чего же по-человечески не подошли, не поговорили, продали бы мы ружья да припасы к ним, для того их и делаем, — удивился мастер ружейного производства Лука Попов.

— Думали мы, — оглянулся на своих товарищей справа атаман, — денег у нас нет. Вот и решили попробовать захватить завод ваш, да ружья трофеями взять. Вот и взяли, почти сотня раненых и восемь казаков схоронили. Сильно вы нас наказали.

— Сейчас чего предлагаете? — Володя постарался перевести разговор от взаимных обид в рабочее русло, — зачем вам наши ружья, коли, у каждого по своему стволу имеется?

— Так наши фузеи с вашими ружьями не сравнить, сами знаете, — вступил сидящий справа от атамана казак, — нам бы сотню таких ружей с припасами, тогда …

— Коли продадим вам ружья, чем будете расплачиваться и когда? — меня интересовали настоящие намерения казаков. Если наобещают с три короба, значит, отдавать не собираются, хотят нас «кинуть».

— За год наберём ясак, будем отдавать мягкой рухлядью, — твёрдо заверил Подкова.

— По какой цене? — общение с торговцами при продаже вогульских мехов подковало меня в ценах на меха. Чем дальше от Петербурга, тем дешевле стоила мягкая рухлядь. Соболь, купленный в Забайкалье за десять рублей, в столице будет продан за триста тех же самых рублей. При удаче, естественно, без удачи продажа шкурки принесёт не больше двухсот серебряных рублей.

— По уральской цене, — атаман замолчал, понимая наглость и безнадёжность своих предложений.

— Подождите нас здесь, гости дорогие. — По моему знаку все наши переговорщики вышли в мой кабинет. У столовой в коридоре осталось отделение наших бойцов, все вооружены револьверами. Казаки нуждались в присмотре, те ещё обманщики. Вполне возможно, что переговоры лишь повод для попытки захвата крепости, такой уж я недоверчивый.

На коротком совещании мы всё-таки решили рискнуть, продать казакам оружие с патронами. В любом случае, на складах скопились почти тысяча нереализованных «Луш», если казаки расплатятся, мы могли выручить за сотню стволов с патронами чистой прибыли до двадцати тысяч рублей, огромные деньги. Кроме того, налаженные связи с казаками могли помочь нам в будущем, в Сибири, чем чёрт не шутит, помогут в трудный момент. Помощь пяти сотен профессиональных бойцов никогда не помешает, тем более, на Дальнем Востоке. Потеряем ружья и припасы, так они и так, лежат на складе мёртвым грузом, и будут там пылиться до осени, пока не установится порядок. Жаль, что в поры те прекрасные мы уже будем далеко отсюда.

Остаток дня прошёл в моей активной торговле с казаками по стоимости мягкой рухляди, коей будут расплачиваться за оружие. Глядя на упорство, с каким торговался атаман и его соратники, за каждый рубль стоимости шкурок, надежда на честную оплату оружия появилась вполне обоснованная. Потому, я не стал дожимать казаков до конца, удовлетворившись средней стоимостью рухляди между уральскими и байкальскими расценками. Дальше мы долго обговаривали и записывали возможные места встречи, так называемые «пароли и явки», в Южной Сибири. Именно туда собирались казаки, туда пролегала и наша дорога. Я предупредил о наших людях, направленных в Охотск, о том, что те будут подниматься по Амуру и ставить острог. Оговорив все тонкости, казаки подписали наш договор о продаже товара, с упоминанием его стоимости и расценок оплаты. К этому времени сотня ружей уже была погружена на сани, мешки с патронами стояли у ворот крепости. В качестве бонуса, мы отдали казакам все трофейные бочонки с порохом, взятые у пугачёвцев. Нам они вряд ли пригодятся, своего пороха предостаточно.

Весь вечер и ночью усиленные караулы напряжённо наблюдали за кострами в лагере казаков, а утром о пребывании людей напоминали лишь кострища, да девять могильных крестов в роще. Казаки умчались, увидим ли мы их снова? Или останемся в их памяти очередными обманутыми торгашами, поводом похвастать в кампании? Сейчас, после их отъезда, я начал сомневаться в своих прежних мыслях, своей уверенности в правдивости атамана Подковы. Однако, хлопот хватало и без того, наша разведка отправилась в Прикамск, в другие стороны, продолжая исправно нести караульную службу. Мы вернулись в свои мастерские, работа захватывала лучше всяких сражений. Тем более, что наметился небольшой прорыв в радиоделе.

Спокойной жизни, к сожалению не предвиделось. Разведчики проводили казаков атамана Подковы до Камы, те направились строго на юг, в противоположную движению восставших сторону. Войско Пугачёва, тем временем медленно ползло вверх по Каме, перемалывая все населённые пункты и крепости на своём пути. Ходили слухи, что к Петру Фёдоровичу прибывают всё новые добровольцы, не только русские. Все малые народы Прикамья примкнули к восстанию. В середине февраля нам пришлось отбить попытку нападения на крепость, больше трёхсот вотяков, вооружённые топорами, вилами и косами, шли на восток. По пути пытались разграбить Прикамск, но были отогнаны от окраин посёлка. Дойдя до Таракановки, восставшие обманулись малыми размерами деревни, решив, что сопротивления не встретят. Видимо, только этим можно объяснить ту бесшабашность, с какой толпа крестьян бросилась на крепостные стены.

С другой стороны, стен у нашей крепости, как таковых не было. За рвом и земляным валом стояли типичные хозяйственные постройки, высокие бревенчатые сараи, возможно, они и придали нашему заводу такой беззащитный вид. Неопытным бойцам, вотякам, невдомёк было присмотреться внимательнее к нашим постройкам. Тогда бы они заметили, что все сараи стоят впритык, не оставляя места для прохода человеку. Вдоль наружных стен в сараях на уровне второго этажа устроены закрывающиеся бойницы. Кроме того, высокие сторожевые башенки много скажут своим видом опытному человеку. Среди вотяков, нападавших на крепость, таких, видимо, не оказалось. Потому набросились они на ворота, азартно рубили их, воспринимая нашу крепость обычным богатым подворьем. Стража, действуя строго по инструкции, вынуждена была бросить пару гранат, затем отстреливать наиболее активных крикунов.

Да, наши парни все были обучены, стрелять в каждом бою в первую очередь по командирам или крикунам, при их отсутствии, по пушкарям или любым стрелкам, лучникам или вооружённым огнестрельным оружием. Так, что после нескольких выстрелов неудавшиеся разбойники ринулись в сторону от ворот, бросая своё немудрёное оружие. Наши трофеи пополнились очередным запасом «скобяного товара», как назвал трофейные топоры и вилы Володя. Кроме того, пришлось подобрать два десятка раненых и растоптанных парней, не имевших возможности передвигаться самостоятельно. Не бросать их на верную смерть, устроили раненых на постой в крестьянские дома, на долечивание. Всем хозяевам, взявшим вотяков на постой, я обещал по одному рублю, если они уговорят пленных остаться с нами, осесть на хозяйство. По рублю за каждого сагитированного мужика, которым можно обещать земельный участок и помощь в строительстве избы.

Трудно сказать, останутся ли вотяки на хозяйстве, но в людях мы нуждались. Хозяйство наше росло, рабочие руки не прибывали, а поголовье скота увеличивалось. После каждого отбитого штурма наши разведчики отбивали у отступивших врагов по десятку-другому коней. Бежавшие вотяки тоже бросили десяток саней, не успев выпрячь оттуда лошадей. Так, посреди зимы, невольно пришлось пристраивать к крепости ещё одну конюшню, а свободных бойцов отправлять на закупки сена и овса в окрестные деревни, не затронутые набегами бунтовщиков. С такими темпами строительства мы здорово вырубили ближайшие леса, но, деваться некуда, в этом веке существует лишь гужевой транспорт. Для нашего трансконтинентального похода кони необходимы в максимально возможном количестве.

Как раз после постройки новой конюшни и вернулся отряд Палыча, да не один, с добычей. Палыч веселился не меньше нашего, он привёз к нам покупателей оружия. Впервые официальные представители Демидовых решили закупить наши ружья, сразу полтысячи стволов с запасом патронов. Зная примерную стоимость оружия, они привезли деньги с собой, потому переговоры оказались короткими, мы быстро ударили по рукам. Переночевали покупатели в крепости, с раннего утра отправились обратно на двенадцати санях, груженных нашим оружием. Нам такая удачная сделка принесла не только шесть тысяч рублей серебром и первые официальные контакты с Демидовыми. Мне удалось получить от демидовских представителей рекомендательные письма к управляющим алтайских заводов. Теперь первая часть нашего путешествия представлялась безопасной и обеспеченной.

Палыч, после отъезда покупателей, таинственно пригласил меня к себе и рассказал следующее.

— Мы, до встречи с покупателями, успели изрядно пограбить демидовские заводы, маскируясь под бунтовщиков. Этим я не говорил, ребята наши молчали, не дураки. Одним словом, захваченных мастеров и трофеи ребята отвезли на нашу Вогулку.

— Много? — не удивился я, зная Ивана, его азартный нрав. Вогулкой мы называли бывшее тайное жилище первых двадцати вогул, что привели обучать Егор с Пахомом.

— Сорок три мастера, литейщики, механики, кузнецы, почти всех из цепей вынули, да тонны четыре меди, столько же свинца и, радуйся, три фляги ртути, пудов пять в общей сложности. — Он наслаждался моей радостью на лице, потом добавил, — ещё дюжину золотоискателей привёз, в холодной сидели, своего часа дожидались.

— Блин, придётся недостроенную конюшню под жильё обустраивать, а рядом новую конюшню начинать. Вези свои трофеи, благодетель.

К сожалению, той же ночью, в неразберихе размещения новичков, четверо золотоискателей бежали, не поверив, что их оставят в живых и на свободе. С остальными мы нашли общий язык, пообещав им любимую работу без опаски быть схваченными и ограбленными. Они согласились дождаться лета, тем более, что зимой золото никто не моет, чтобы не скучали, я определил им для обучения два десятка вогулов, молодых парнишек, скучавших среди сородичей в стойбище. Старатели пытались встать на дыбы, но, аргументы нашего ухода весной на восток, а также необходимость отрабатывать хлеб до весны, возымели своё действие. Причём, я пригрозил, чтобы учили на совесть, не пытаясь обманывать, мол, рано или поздно обман будет раскрыт, а Урал маленький, никуда старатели не денутся, даже, когда бегут.

Палыч, посмотрев на наши муки с попыткой создания радиосвязи, с удовольствием присоединился к нашим попыткам добиться результата. Учитывая, что в армии он часто имел дело с ламповыми рациями, помощь Ивана в деле стала весьма полезной. Двоих освобождённых из демидовских подвалов мастеров, оказавшихся ювелирами, мы привлекли к работе, как специалистов по пайке и работе с мелкими деталями. В свободное от сборки схем время, они протягивали медную проволоку для намотки контуров. Работа продвигалась не только у нас, за неполный месяц, проданный запас «Луш» восстановили, как и патроны. Цех по производству помповых ружей увеличил своё производство, доведя запас новейшего секретного оружия до ста пятидесяти стволов. Кроме тех, кто их производил, да нас троих, никто не подозревал о существовании такого оружия. Все рабочие и мастера, причастные к изготовлению помповиков, собирались переселяться с нами на Восток. При переезде, станки мы заберём с собой, Вовка себе новые сделает, если понадобится.

Общим решением мы определили, что в Европейской части России вполне достаточно будет ружей, включая двустволки. В крайнем случае, Володя выпустит на продажу револьверы, как мы и договаривались. Таким оружием армии не вооружить, обороноспособность России мы не ухудшим. Собственно, помповик тоже не армейское оружие, но, сам принцип многозарядности подаст идею многим конструкторам, когда раскроют рецепт наших патронов. За последние месяцы мы убедились, что спрос на ружья растёт, становится стабильным, даже без военного заказа нашему заводу не грозило банкротство. Скорее наоборот, после подавления восстания, спрос на оружие будет расти, особенно на территориях, попавших под действия бунтовщиков. Так и происходило последнее время, почти каждый день к нам прибывали небольшие вооружённые отряды самообороны, помещики, городские и сельские богачи с охраной. Все они покупали оружие с припасами, восстание лучше всякой рекламы показало эффективность «Луш».

Вырученных денег вполне хватало для выплаты зарплаты рабочим и нашим бойцам, даже не притрагиваясь к шести тысячам серебром, нашему стратегическому запасу. В отношении этих денег у нас с Палычем были кое-какие намётки на будущее, связанные с Марией Алексеевной. Учитывая её «сиротство», вдова ничего не имела против переселения в Санкт-Петербург. Купив ей небольшой дом, мы предполагали сделать княгиню нашим прикрытием в столице, рассчитывая через неё продвигать свои новшества Дашковой. Соответственно, через Екатерину тот же телефон попадёт на глаза императрице. Если удастся телефонизировать дворец, успех телефона в России гарантирован. Никита оставался нашей основной опорой в столице, но, лишних знакомств среди власть имущих не бывает. Чем больше у нас рычагов влияния на государственную машину, тем меньше шансов попасть Володе в холодную.

Приближалась весна, распутица ещё не затронула дороги, но вечерами капель с крыш дружно стучала по лужам вокруг зданий. Даже разбойники, казалось, притихли, в ожидании распутицы и половодья. Во всяком случае, всё Прикамье замерло в ожидании возвращения пугачёвских войск с Урала. Оттуда приходили, как обычно, разрозненные и противоречивые слухи. Об осаде и захвате Осы, о движении восставших вверх по Каме, о штурме Кунгура, небольших уральских крепостей и заводов. Разбойничьи отряды, рыскавшие на всём Приуралье, словно знали наши возможности, старательно обходили окрестности Таракановки и Прикамска. С временным управляющим завода у нас сложилось великолепное сотрудничество. Завод исправно снабжал нас жестью, медной проволокой и поковками для оружейных стволов. Консервное производство за зиму поработало на совесть, несмотря на возросшее население крепости, свои стратегические запасы мы не уменьшили.

Каждое сражение у наших стен оставляло достаточное число убитых и пристреленных лошадей, чтобы за зиму основным видом наших консервов стала «Конина в собственном соку». Много консервов наработали из лосятины, закупленных у крестьян бычков и кабанчиков. Сейчас наши приказчики заключали контракты с крестьянами на поставку осенью овса и мяса, сена и прочих продуктов. Двадцать три полностью готовых к путешествию фургона ждали своего часа на складах, глядя на них, Палыч предложил летом сгонять на Алтай, создать там опорную базу. Отвезти туда часть продуктов, оставить их на местных складах, под охраной демидовских управляющих. Закупить заранее там зерна и железа, договориться о поставках скота и лошадей, разведать дорогу до Байкала и найти проводников. В принципе, мы понимали, что идея здравая и полезная, но, отпускать Палыча с парнями накануне возвращения Пугачёва опасались.

Помогло возвращение наших охотников-вогул с севера. С ними вернулся взвод Фаддея, парни хорошо потрудились, не допустили ни одного погибшего, несмотря на шесть отбитых нападений. В ходе перестрелок захватили трофеи, четыре кремнёвых ружья, одно фитильное и две «Луши». Фаддей отчитался по честно распространённым листовкам, доложил, что три селения вогул собираются летом откочевать в наши края, осесть на берегах Камы. Охотники порадовали нас десятком соболей, шестью куницами и обилием беличьих шкурок, даже дюжину песцов добыли наши парни. Самым главным результатом они считали короткую стычку с воинами-чукчами. Встретив полусотню чукотских воинов, наши парни удачно организовали оборону, застрелив восемь чукчей. Когда остальные враги дружно отступили, радости вогул не было предела. Впервые, без чужой помощи, находясь в меньшинстве, они победили железных чукчей. Вероятно, именно эта победа привела с нашими парнями в крепость восемь десятков вогул, пожелавших стать такими же героями.

Увы, они пришли слишком поздно, чтобы получить оружие на условиях нашего соглашения со старейшинами. С этими вогулами я заключал договор на более жёстких позициях, аналогично башкирским бойцам Палыча, пять лет службы и ружьё на память, плюс сто рублей. Поворчав, все вогулы согласились, их тут же привели к присяге. Сейчас мне присягали все новые жильцы крепости, независимо, военные или гражданские, по мере их появления у нас. Вот и появилась у нас с Палычем необходимость решать, куда ехать, на Алтай или в Санкт-Петербург. Добытые меха нужно реализовывать, желательно в столице, в Сибири нам нужна звонкая монета, меха там подешевеют. Оставлять всё на будущее нежелательно, шкуры тянули тысяч на пять-шесть серебром, такие деньги нам пригодятся, это пара дополнительных кораблей, как минимум.

Отправлять вогулов или наших парней в Петербург одних боязно, облапошат, как миленьких. Кому-то из нас надо ехать с молодёжью. Володя, услышав о возможной поездке в столицу, буквально встал на дыбы,

— Нет, нет, и ещё раз, нет. Как вы не понимаете, сейчас мы с Сормовым доводим до конца паровой двигатель. Вам самим нужен пароход, если я уеду, его точно не получите. А здесь до сентября три парохода вам сделаем, выбирайте!

— Придётся тебе ехать, Андрюха, — Палыч улыбнулся, — Екатерину Великую увидишь, счастливчик!

— Почему не тебе?

— Ты немец, богатый заводчик, можешь под своим именем в любое общество попасть. Я — другое дело, отставной солдат, возможно, беглый. Зачем рисковать, здесь без тебя я управлюсь, может, радио до ума доведём.

— Алтай как, бросим?

— Нет, отправим молодёжь, того же Афоню Быкова, Лёшку Варова, Степана Титова, пусть учатся работать самостоятельно. В сопровождение возьмут половину моих башкир, те дорогу знают, да новичков вогулов, посмотрим на них в деле. Пора приучать их к самостоятельности, лучше рано, чем поздно.

Деваться некуда, мы слишком нуждались в этих нескольких тысячах, чтобы оставлять меха до возвращения Лушникова. Изготовление фургонов здорово выбило нас из сметы, несмотря на популярность нашего оружия. Обидно, обанкротиться накануне отъезда не входило в наши планы. Собирали нас в столицу, как на войну, вернее, в турецкий поход. Пять фургонов еле вместили всё «нажитое непосильным трудом». Туда вошли пуд гремучей ртути, три тонны пороха, полсотни револьверов с патронами, сотня ружей в подарочном исполнении, инкрустированные моржовым клыком и мамонтовыми бивнями. Мамонтовая кость регулярно вымывалась половодьем из крутых речных берегов. Учитывая малонаселённость Прикамья, охотники до сих пор находили в укромных местах бивни доисторических лохматых слонов. Много бивней привезли с собой вогулы с Севера. Принимая во внимание вес кости, трудности её перевозки в столицу, спросом у торговцев бивни практически не пользовались, платили за них мало.

Меха были гораздо удобнее для купцов, легче перевозить и не было проблем со сбытом. Так и доставались нам клыки для резьбы по бросовым ценам, обеспечив работой всех пожилых вогулов, не отправившихся на охоту с молодёжью. Расход благородных клыков на телефоны оказался настолько большим, что мы стали скупать лосиные рога для производства трубок. Они гораздо мягче, шли почти даром, позволяя удешевить производство аппаратов. Собственно, один фургон почти полностью загрузили телефонными аппаратами, медной проволокой, аккумуляторами и разобранным коммутатором. Три телефонных аппарата специально подготовили для императрицы, покрыли их наружные стенки резьбой с изображением сцен охоты и рыбалки.

Наконец, настал день нашего отъезда, раннее утро выдалось дождливым, как говорили провожающие, к счастью. Наш караван из пяти фургонов отправился в сопровождении десяти всадников, кроме возниц, в каждом фургоне ехали пассажиры. Три моих ученика из вогул, бодро собиравшие телефоны и аккумуляторы, две девушки-вогулки для работы на коммутаторе, правили запряжёнными парами лошадей пятеро моих первых учеников из Прикамска. С собой в столицу я взял всех «ветеранов», моих «первенцев», начинавших свои занятия ещё с Валентиной. Парни вытянулись, окрепли, все прошли боевое крещение, револьверами владели не хуже ганфайтеров. За два года мы с Володей попытались дать им основы физики, химии, географии, математики. Наши рассказы о больших городах и дальних странах ребята давно выучили наизусть, пришла пора проверить их правдивость.

Учитывая, что надежды на продолжение наших планов большей частью мы связывали именно с ними, первыми и самыми близкими учениками, поездка в столицу была просто необходима. Мы хотели обтесать ребят, чтобы провинциалы не испытывали робости перед европейцами, перед столичными чиновниками. Пусть парни окажутся в незнакомой обстановке, возможно, при дворе императрицы, при моём содействии. Полюбуются растущей столицей, её красотой и пышностью, получат навыки общения с дворянами. Вместе будем торговать нашими товарами, учиться отстаивать наши интересы. Потому, как следующий раз, вполне вероятно, они поедут в Санкт-Петербург одни, без «взрослых». Никита не будет их водить за руку, пусть привыкают к самостоятельной жизни. Мария Алексеевна тоже отправлялась с нами, согласившись на путешествие до Петербурга, у нас было достаточно времени, чтобы заключить с вдовой взаимовыгодное соглашение. Мы обеспечиваем её доставку в столицу, снимаем там жильё, оплачиваем необходимые платья. Она, в свою очередь, знакомит меня с Екатериной Дашковой, вводит в светские круги. Получится у нас завязать деловые отношения в Питере по продаже телефонов, бумаги, поставкам патронов или ещё какие, княгиня получает определённый процент со сделок, становится нашим представителем. Нет, распрощаемся с ней в столице, либо доставим на обратном пути в её имение.

Первые дни пути, до переправы через Вятку, все ребята воспринимали нашу поездку лёгкой прогулкой, с удовольствием обсуждали знакомые деревни, вспоминали родственников из тех мест. Нет, с дисциплиной всё нормально, ночью сторожили по двое, я привычно просыпался два-три раза, проверял караулы. У переправы через Вятку мы решили заночевать, выбрали для нашего каравана самую большую поляну. Пока разжигали костры, в раскинутые сети попало достаточно рыбы, чтобы ухи хватило на всех. Уху ребята научились варить нашу, с картошкой, куриным яйцом и перцем. Будь они постарше, я добавил бы в котелок ложку водки, но, приучать даже к таким дозам спиртного своих парней опасался. Заканчивая ужин, я почувствовал опасность, в принципе, всё к тому шло. Место, очень удобное для потрошения богатых буратинов.

На этот случай, все были давно проинструктированы, быстро прибрав посуду, улеглись на ночлег. Каждый из наших имел на поясе один револьвер, даже девушки, плюс к этому, у пятнадцати «ветеранов» своё, пристрелянное ружьё. Укладывались спать в фургонах, прикрыли борта изнутри мешками с овсом, взятым на корм нашим лошадкам. За ними мы надеялись укрыться от случайных попаданий, под двумя фургонами незаметно устроились на ночлег самые лучшие стрелки, четверо ребят. Ночи были прохладные, да, народ у нас не избалованный, под медвежьей шкурой не замёрзнет. Под третьим фургоном улёгся я, завернувшись в свой овчинный полушубок. Чувство постороннего взгляда не отпускало, жаль, что с нами нет Палыча и приборов ночного видения. Иван, наверняка, рискнул бы напасть первым, а нам приходиться ждать.

Я на месте разбойников, дождался бы раннего утра, но, потому они и разбойники, что ума мало. Дебилы, одно слово, хотя и встречаются среди них просто неудачники и тугодумы. Едва наступили сумерки, началось шуршание в кустах, обрамлявших поляну. Судя по всему, местные «Робин Гуды» боялись темноты, раз они начали свои действия засветло. По громкому свисту из кустов выскочили десятка три десятка бородачей, размахивая дубинами и топорами. Несмотря на отсутствие чётких требований, сомневаться в намерениях вечерних посетителей не приходилось. Впрочем, адвоката у покойников не найдётся, чем мне нравился восемнадцатый век. Потому я подал сигнал к началу действий выстрелом из-под фургона.

Ребята ждали этого, активно включившись в расстрел нападавших мужичков. Те, вдохновлённые азартом атаки, не успели среагировать на стрельбу, надеясь пробежать оставшиеся до фургонов полтора десятка метров, пока наше оружие разряжено. Чувствовалось, что нас давно пересчитали, потому, как последний выстрел из ружья придал силы оставшимся в живых любителям поживы. Видимо, они считали нас уже мертвецами, мужики все были кряжистые, здоровые. Против таких громил без лома выходить бесполезно, лучше с револьвером. Этого наши оппоненты не ожидали, среагировали на канонаду поздно, пытаясь добраться до потенциальных жертв из последних сил. Увы, скорость бега уступала скорости полёта пули, весьма значительно, последний убитый бегун упал прямо на фургон, оставив на белой парусине тента кровавое пятно в виде запятой, сползающей к земле.

Пару минут мы не вылезали из-под фургонов, перезаряжали ружья и револьверы, внимательно глядя по сторонам. Никто не шевелился в лесу, упавшие разбойники тоже не подавали признаков жизни. Оно к лучшему, я так и не привык добивать раненых врагов, пережитки советского воспитания мешали. К моему облегчению, все разбойники погибли, оставалось утащить их тела в лес, забросав хворостом. Ничего интересного на их телах мы не нашли, только время потеряли, да ещё полчаса уснуть не могли, возбуждённо переживая отбитое нападение. Хотя и говорят, что два раза бомба в одну воронку не попадает, удвоенные караулы я оставил, вдруг сообщники убежали за помощью. Мария Алексеевна, после всего пережитого, мне кажется, даже не взволновалась, легко заснула в выделенном для неё фургоне.

Насчёт сообщников не скажу, судя по тому, что утром треть лодок остались нетронутыми, среди разбойников, наверняка, были лодочники, наши Хароны. При свете дня паромщики помогали нам грузить имущество на свои плоскодонки, привычно успокаивали коней. Никакого намёка на гибель своих приятелей-разбойников, исключительно добрые подобострастные улыбки, разговоры о погоде, о тяжёлой жизни на переправе. Почти дословно повторяя знаменитую фразу из фильма «Чапаев», «Белые придут, грабят, красные, тоже, начали». Возможно, благодаря слухам, опередившим нас, мы до Казани добрались без проблем. Даже местные власти при виде десятка вооружённых всадников, необычных фургонов, предпочитали не задавать много вопросов. Подорожную мою, выписанную почти год назад, так никто и не проверил ни разу.

Несколько раз мы сталкивались с беженцами, обгоняя их заморенных лошадок, груженных разнокалиберным скарбом. Ребята рассматривали мужчин и женщин, пытались угадать их социальный статус и судьбу, строили догадки. Порой, к ним присоединялся я, пытаясь по внешнему виду определить судьбу людей. Чтобы наши предположения проверить, я беседовал с владельцами встречных караванов, неявно уточняя наши догадки в разговоре. Мне нравилась определённость одежды восемнадцатого века, она давала большую часть информации о своих владельцах. Если человек одевался по-купечески, он не мог быть дворянином, самые захудалые дворяне не опускались до такого. Заводчики и приказчики также имели исключительно свой стиль одежды, презираемый купцами. Это, конечно, самые общие намётки, не учитывающие чиновников, горожан и помещиков, рабочих и курьеров, самих ямщиков, в конце концов.

Наши тренировки по методу Конан Дойля помогали скрашивать однообразие утомительного путешествия. Фургоны, сработанные на заводе, оказались выше всех похвал, благодаря подшипникам повозки шли легко, обгоняя попутные телеги. К исходу девятого дня пути добрались мы до Казани, где пришлось задержаться на сутки. Переполненный беженцами город казался непривычно маленьким. Даже Казанский Кремль, в той жизни я часто бывал там, был застроен впритык стоящими церквями и деревянными строениями. Простой народ по этой маленькой, низкой, застроенной рублеными избами, Казани, бродил толпами, откровенно маясь от безделья. Пока баре решают, что делать, бежать дальше в Москву или остаться в городе, предприимчивые мужики подрабатывали у татарских торговцев. Местные крестьяне деловито взвинтили цены на продукты, используя текущий момент на полную катушку.

Ничего интересного, хотя, на моих ребят высокие храмы и башня Суюмбике произвели впечатление, особенно легенда о башне, конечно. На пробу я предложил нескольким помещикам наши ружья, запросив по две сотни рублей серебром, и получил заносчивый отказ.

— Зачем благородным людям пошлое оружие, да ещё в Казани, столь укреплённом городе? До осени самозванец будет непременно разбит и схвачен, деньги пригодятся для восстановления поместья, милостивый государь. А оружие у меня есть, дедовская сабля и надвратная пушка в городском доме.

Видимо, я ещё не приобрёл навыки профессионального торговца, определяющего перспективных покупателей даже со спины. Будем учиться, как говорил наш вечно живой. Через Волгу переправились, слава богу, спокойно, и потянулись унылые вёрсты Средне-Русской возвышенности. Болота, перемежаемые невысокими холмами, снова болота с мелкими речушками, узкими полуразрушенными мостиками. Скорость нашего движения заметно снизилась, теперь за день мы с трудом одолевали сорок километров. Иногда приходилось гатить болотистые ямы, заново стелить мостики через ручьи и реки. Деревеньки становились больше, а путников на тракте всё меньше.

После Казани встречные города не производили большого впечатления, даже мои ребята перестали открывать рты и разглядывать высокие колокольни. Переправа через Суру далась нам тяжело, едва не утопили самый тяжёлый фургон с ружьями. Пришлось перераспределить груз, добиваясь одинакового веса повозок. В виду Нижнего Новгорода мы едва не пали духом, ожидая переправы, бойкие лодочники почти уговорили нас до Москвы добираться на барже, бечевой. Пока я не спросил, сколько понадобится времени на такой лёгкий путь. Оказалось, по воде мы рискуем добраться в Москву не раньше августа, что меня никак не устраивало.

К счастью, в Нижнем Новгороде получилось пристроить два десятка наших подарочных ружей, восемь продали сразу, остальные наш представитель обещал реализовать к моему возвращению. Купеческий город меня порадовал, нижегородские торговцы берегли своё имущество и не экономили на ружьях и патронах. Или это профессиональный подход нашего приказчика? В любом случае, Нижний мне понравился. Он и в прежние времена поражал своим мощным кремлём, на фоне многоэтажных гостиниц. Теперь же, город производил более внушительное впечатление, нежели Казань. Ещё бы, единственный, пожалуй, кремль на европейской территории России, ни разу не захваченный врагами. Торговля в городе не радовала, отрезанное пожаром восстания Поволжье не пропускало товары с юга, на пеньку, лён и зерно, да скобяные товары, мы налюбовались ещё в Казани.

Дальше к Москве мы начали спешить, стремясь использовать сухую майскую погоду с наибольшей пользой. Вставали теперь с рассветом, быстро завтракали и весь световой день катили по дороге. Ребята дремали на ходу, забираясь в повозки, на ночлег с ужином останавливались перед самым закатом. Уставали все, особенно кони, зато за день получалось пройти до семидесяти-восьмидесяти вёрст. Это, учитывая неизбежные остановки на латание гнилых мостиков и объезды огромных луж. Перед въездом в Москву, когда до старой столицы оставалось меньше сорока вёрст, нас встретила странная процессия. Тракт был перегорожен огромным шлагбаумом, возле которого выстроились полсотни добрых молодцев с мушкетами, одетых в венгерско-молдавские костюмы. В отдалении на пригорке сидели столько же спешенных всадников, державших коней под седлом.

Одетый в непонятную яркую хламиду, мужик гренадёрского роста с дубиной стоял у шлагбаума, выкрикивая всем проезжающим.

— По праву Соловья-разбойника взимаем пошлину за проезд по земле князя Соловьёва-Бельского. С каждого конного — рубль, с повозки — три рубля, с пеших — гривенник.

Сумма меня шокировала, для обычных путников вовсе неподъёмная. Даже пешему уплатить гривенник практически невозможно, на такие деньги можно месяц безбедно прожить, да в трактире обедать трижды в день. Судя по многочисленным следам разворота повозок, желающих проезжать через владения Соловья-разбойника не было. Для нас уплатить этот сбор не составляло труда, серебро в кармане звенело. Однако, расспросив глашатая, мы поняли, что рискуем потерять не меньше дня, а то и двух на объезде владений Соловьёва-Бельского. Двадцать шесть рублей при таком раскладе выглядели достойной платой за экономию двух дней пути. Уплатив положенную пошлину, я поинтересовался у гайдуков, так называли себя холопы князя.

— Далеко ли до имения князя, пошлите человека узнать, примет ли он заводчика Быстрова Андрея и княгиню Морозову?

Ряженые разбойники подхватились, один отправился на коне по накатанной дорожке к северу от тракта. Ждать пришлось недолго, князь пригласил меня посетить его имение, в паре вёрст от московской дороги. Туда мы отправились всем табором, парни удивлённо рассматривали классический европейский сад, с фонтанами и скульптурами Амуров и Психей, окружавший господский дом. Само здание также соответствовало всем требованиям классицизма, на мой непритязательный вкус, конечно. Посыпанная светлым песком дорожка вывела нас к мраморному крыльцу в окружении великолепных колонн. Два десятка слуг в красных ливреях встречали нас у входа. Разобравшись с управляющим по размещению моих парней и скарба, мы с Марией Алексеевной отправился приветствовать нашего хозяина-оригинала.

Не праздное любопытство привело меня к князю в гости, а стремление завести связи среди богатых оригиналов. Судя по рассказам и тому, что встретилось в пути, в России чудаков среди богатых дворян было не меньше, чем в Англии. Как раз такие знакомства меня очень интересовали, в первую очередь, как щедрые покупатели наших новинок — ружей, телефонов, револьверов, фургонов, наконец. С другой стороны, подобные чудаки вполне могли помочь нам в установлении неформальных и долгосрочных дружеских отношений. Потому, встретив в приёмной зале своего ровесника, одетого в потёртый офицерский мундир, вздохнул с облегчением. С первого взгляда наш хозяин производил впечатление вменяемого скучающего помещика, было бы хуже встретить здесь выжившего из ума старика.

— Павел Петрович Соколов-Бельский, — представился хозяин, наклонив голову в коротком поклоне, — поручик от артиллерии в отставке.

— Андрей Викторов Быстров, совладелец оружейного завода и неисправимый прожектёр, — ответил аналогичным поклоном я, добавив для ясности, — везу свои изделия в столицу, рад предложить Вашему превосходительству небольшое развлечение. Княгиня Мария Алексеевна Морозова.

— Где Ваши заводы, сударь, — загорелся интерес в глазах отставного поручика, — кроме Тульских, я и не слыхал о подобных производствах.

— В Прикамье, за Сарапулом, если помните такой уездный городок, — продолжил я беседу не акцентируя внимание на своих новинках.

Разговор постепенно перешёл на трудности пути, прочие стандартные фразы о погоде. Я вежливо внимал рассказам Павла Петровича, коротко отвечал на вопросы и делал всё, чтобы понравиться помещику. Мария Алексеевна поддержала разговор, быстро нашла общих знакомых с князем. Так, что, через пять минут они с удовольствием вспоминали родных и знакомых, пересказывая сплетни. Впрочем, разговор недолго оставался сухим, не прошло и получаса, как нас пригласили в гостиную, вполне соответствующую стилю поместья. Навощённый паркет блестел, в широкие окна поступало достаточно света, чтобы большая зала показалась во всей красе. Богатые гобелены со сценами охоты висели на оббитых шёлком стенах, у английских каминов стояли кресла с небольшими столиками. В углу на подобном столе разложили целый набор курительных трубок с длинными мундштуками. Стол был небольшой, метров пять длины, с десятком стульев, напомнивших мне изделия мастера Гамбса из телефильма «Двенадцать стульев».

Помещичий обед, вопреки описаниям различных авторов, оказался весьма рациональным и простым — бульон с гренками, жаркое из домашнего гуся с яблоками, солёные рыжики, маринованные опята, мочёная брусника, чёрный кофе. За столом оказались, кроме нас, жена хозяина, две дочери, девицы на выданье, и семилетний сын с гувернёром. В честь приезда гостей выставили на стол несколько бутылок лёгкого вина, французского производства, естественно. Крым ещё находился «за границей». Я внимательно следил за разговором, не перебивал Павла Петровича, но не давал ему надолго замолкнуть. Вставил пару фраз на английском и немецком языках, намекнув, что не лаптем щи хлебаю. Исчерпав стандартные темы, мы незаметно для хозяина перешли к обсуждению бунтовщика Пугачёва. Совершенно по теме разговора я упомянул, что сталкивался с его отрядами, один удалось разгромить. Словно не желая продолжать разговор на эту тему, демонстративно и неловко перевёл беседу в другое русло.

Закончив обед, хозяин предложил выкурить по трубочке, пришлось согласиться, в молодости я курил лет семь и не испытывал боязни перед таким «пороком». Выбрал себе трубку с самым коротким мундштуком и закурил, табак действительно оказался английским, мягким ароматизированным сортом. Павел Петрович со скрытым ожиданием наблюдал за моей реакцией, весьма обрадовался моей искренней похвале табака, стоившего довольно дорого. Особенно его порадовало моё упоминание, что не пробовал такого табака несколько лет.

— И не попробуете, милостивый государь, смею заверить, этот табачок привозят из заморских провинций, из Виргинии.

— То-то мне аромат знакомым показался, — не удержался я от воспоминания, как в начале девяностых привозили контрабандные сигареты настоящего вирджинского табака. — Да, лет десять точно не курил американского табака. Благодарю за доставленное удовольствие, Павел Петрович. Теперь мой черёд Вас развлекать, позволите показать несколько оригинальных устройств?

Хозяин не решился отказать гостю, так искренне восхищавшемуся его гостеприимством, неохотно вышел во двор, явно подозревая, что увидит очередную механическую игрушку или слегка модернизированное кремнёвое ружьё. Либо пистоль, с облегчённым стволом, и увеличенной дальностью стрельбы. Наверняка думал, что его, боевого поручика, какой-то штатский штафирка ничем не удивит. Действительно, я мысленно поставил себя на его место и решил не светиться со своими ружьями. Хватит с нашего хозяина оригинальной игрушки — телефона, протянуть телефонную линию из двух аппаратов я велел ребятам сразу по приезду. Потому демонстрация игрушки удалась, вызвав неподдельное удивление князя. Сначала он разговаривал со мной, находясь в пределах видимости, в сотне шагов, недоверчиво глядя на трубку. Затем поставил на своё место управляющего поместьем, добрался до меня, отобрал мою трубку и долго выспрашивал управляющего, пытаясь поймать нас на подтасовке. Наконец, убедился в подлинности связи, велел закрыть себя в погребе с телефоном, откуда пять минут разговаривал с управляющим, затем со своими гайдуками.

Одним словом, игрушка покорила отставного поручика, скучавшего в своём поместье. Наши робкие попытки распрощаться и отправиться дальше, были пресечены настойчивым приглашением к ночлегу. Не желая остаться в долгу, мы с ребятами на скорую руку раскинули пять телефонных линий — из господской спальни, из залы, приёмной, в людскую и конюшню. Посадили за коммутатор девушку, обеспечив беготню всего населения усадьбы до позднего вечера. Слава богу, помещик привык рано ложиться, нам удалось после обильного ужина отоспаться, впервые не выставляя караула на ночь. Утро дало ожидаемый результат — Павел Петрович завёл разговор о приобретении игрушки, двадцати телефонных аппаратов с коммутатором. Пришлось настоять на обучении как минимум четырёх человек из дворни, которых мы договорились забрать на обратном пути, как и аванс.

Москву мы обежали за один день, потому, ничего интересного для себя я не увидел, невзрачный, застроенный деревянными избами и теремами Кремль, теснота, обилие нищих у каждой церкви. Пожалуй, лишь они меня смогли удивить, храмов оказалось непривычно много, раз в десять больше, чем в той Москве, где я бывал. Удивило редкостное смешение стилей, рядом с новеньким особняком екатерининских времён, а-ля классика, окружённого статуями греческих богов и героев, стояли типичные русские терема из потемневшего дуба. Напротив трёхэтажных кирпичных доходных домов легко можно встретить крытые соломой избы на одно слюдяное окошко. Также отличались прохожие, мимо типичного чиновника из девятнадцатого века шли в рванине босяки, при виде которых приходили на память иллюстрации к восстанию Болотникова. Никаких дел в старой столице мы не заводили, торопились в Санкт-Петербург. Петербургский тракт разительно отличался от того, где мы побывали. Чувствовалось, что по нему недавно проехала императрица со всем двором, возвращаясь в Санкт-Петербург на лето. Все мосты были в порядке, в крупных населённых пунктах стояли рогатки с солдатами, проверявшими подорожные. Даже изображались попытки ремонта дорог, как минимум целых две засыпанных ямы на пути в четыреста вёрст мы видели своими глазами.

В целом же, ближе к Петербургу, всё меньше встречалось деревень, болотистые, заросшие мелколесьем, окрестности не способствовали развитию землепашества. Соответственно, народ стремился обустраиваться южнее, ближе к Москве. Дошло до того, что на нас вновь напали разбойники, на сей раз, среди белого дня. Более того, когда мы отбили неожиданное нападение, среди убитых оказался явный дворянин, с пистолем за поясом. Экий Дубровский, вспомнил я повесть Пушкина, при виде заросшего нестриженой бородёнкой с юношескими усиками лица убитого. Жаль парня, да, сам выбрал такую смерть, не великого ума был покойник при жизни. Разбойников я давно не жалел, в восемнадцатом веке проблем с выживанием для здорового мужчины не существовало. Рыбы в реках полно, зверь в лесах водится, не хочешь работать — иди в холопы, в дворню к барину. Там тебя накормят, напоят, оденут и к делу пристроят. Желаешь независимости — иди в Сибирь или на Север, руки-ноги целы, прокормишься и семью прокормишь. Только откровенные лентяи и дебилы оказывались в разбойниках, как бы их не идеализировали писатели будущего.

Тем более, что принципиальной разницы в образе жизни крестьянина и дворянина не существовало, если крестьянин был зажиточный. Питание одинаковое, развлечения практически одни и те же. Одежда, разве, отличалась, да телега от кареты далека была. В остальном, та же посконная или сермяжная жизнь, что у помещика, что у его крепостных. С единственным, правда, отличием, зато болезненным для крестьян, в силу своей исключительности, крепостным правом и вольностью дворянской. Потому, видимо, так и бунтовали крепостные, что их зависимость от помещика унижала фактически очень похожих по образу жизни и мышления людей. Даже мысли у большинства помещиков повторяли хозяйственные планы любого крестьянина, когда сеять, как погода, уродится ли зерно? Где чужой клин выкосить, да, как бы свои покосы соблюсти. Кому и где выгодно сбыть урожай, как выправить недоимки, да от налогов укрыться. Так, видимо, покойный «Дубровский» и опустился до уровня недоумка, занявшись разбоем вместе с крестьянами.

Глава четвёртая

Столица встретила нас типично ленинградской погодой, надоевшей ещё в прошлой жизни. Порывистый ветер разбрасывал капли плотного дождя во все стороны, меняя своё направление, каждые пять минут. У въезда в город дорога была перегорожена рогатками, солдаты с поистине столичной наглостью приступили к обыску наших фургонов. По простоте душевной, я полагал, что процедура стандартная и не займёт много времени. Только после того, как вещи стали выкидывать на землю, прямо в лужи, до меня дошло, в чём здесь суть. Пришлось направиться в караульную избу, к офицеру, даже не вышедшему к нашему каравану. Десять рублей серебром, уложенные на наши проездные документы, возымели действие. Солдаты молча удалились, поднимая шлагбаум. В темпе, покидав вещи в фургоны, мы поспешили проехать.

— Вот так, парни, — развёл я руками в ответ на ошарашенные взгляды моих ребят, — такая наша столица, и это ещё начало. Ещё раз напоминаю, по одному не ходить, ружья с собой не носить, в разговоры не встревать. Молчать и слушать, вина не пить, все кошели сложить за пазуху. Сейчас ищем постоялый двор.

Остановиться удалось лишь в третьем по счёту постоялом дворе, первые два были забиты клиентами под завязку. Третий оказался полупустым и неприлично чистым, что объяснилось такими же неприличными ценами. Спорить не приходилось, я не сомневался, что ближе к центру города цены не уменьшатся, скорее наоборот. Пока мы расселились, день перевалил за полдень, такой сырой и ветреный, что солнце не рискнуло показаться на небе, сплошь затянутом тучами. С двумя парнями мы отправились к Никите, адрес он оставил, вернее, нарисовал, когда приезжал в Прикамск. Особнячок, где устроился наш друг, мне понравился. Жаль, что Желкевского не оказалось дома, как сообщил нам привратник у дверей. Оставив ему записку о нашем приезде, мы развернулись обратно, может, Лушников окажется дома.

Дом нашего компаньона ещё не достроили, Акинфий Кузьмич жил во дворе трёхэтажного кирпичного строения, в деревянном флигеле. Тут всё оказалось по-простому, родной человек, никакого привратника, знакомые приказчики. Пока накрывали на стол, Лушников, не сдерживая радости от встречи, спешил вывалить нам все новости столичной жизни, одна приятнее другой. Стараниями Никиты правительство приняло решение вооружить два полка солдат нашими ружьями, военное ведомство заключило контракт на закупку десяти тысяч ружей системы «Луша». Часть суммы выплачена авансом, так, что завод работает на полную катушку, расширяя производство. Подарочные варианты ружей стали популярны среди знати, приближённой ко двору императрицы. Дворяне и военные, купцы и заводчики, уже записываются на август месяц в ожидании своих заказов. Кузьмич пообещал, что наши ружья раскупят за пару дней, даже нет смысла развозить их по лавкам, достаточно сообщить, что они появились, нужным людям. Он тут же взял на себя хлопоты по реализации оружия и припасов.

Удивил его наш рассказ о княгине Морозовой, с просьбой снять для неё квартиру. Тут же дворовые мальчишки отправились проверить возможные адреса, Лушников остался прежним, ничего не откладывал в долгий ящик. Оказывается, за зиму, слякотную и сырую, как обычно в Петербурге, Володин тесть развернул производство сапог, галош и прорезиненных плащей. Да не просто развернул, а стал единственным производителем этой востребованной продукции. Опытный купец сначала заказал огромные партии каучука, через своих представителей в Голландии скупил все запасы этого сырья. Заключил несколько контрактов на поставку каучука прямо из Америки в Петербург. Только после этого пустил в продажу непромокаемую продукцию. Никита не стал заниматься этим делом, хлопот у него хватало с оружием, но патент на резину зарегистрировал и спрятал в свой личный сейф, чтобы не украли. Обувь из резины выходила дорогая, но, здоровье дороже, тем более, для столичных жителей. В отличие от консервативной провинции, столица всегда была падка на модные новинки.

Акинфий Кузьмич сделал всё, чтобы его продукция стала модной, и добился этого. Теперь резиновая обувь приносила ежемесячный доход до десяти тысяч рублей. Опытный торговец, Лушников понимал, что надо спешить, пока секрет производства резины не известен никому. Завод его резиновых изделий и мастеров, занимавшихся вулканизацией каучука, охраняли, как зеницу ока. С этой стороны несколько лет сохранения позиций монополиста были ему гарантированы. Чтобы не потерять клиентуру в случае перерыва поставок каучука, наш компаньон уже подумывал о снаряжении собственного корабля в Южную Америку, закупать там сырьё напрямую. Провёл несколько переговоров с капитанами голландских кораблей, пока безрезультатно. Но, зная его напористость, мы не сомневались, летом хотя бы один корабль обязательно отправится закупать каучук для нашего компаньона. Я сразу взял быка за рога, договорившись с Лушниковым о производстве изолированного медного провода из привезённых нами запасов. Принцип изоляции резиновый монополист понял быстро, пообещав забрать наши запасы медной проволоки рано утром. Тогда же его люди отвезут меня и Марию Алексеевну к портным, порядочные костюмы были нам необходимы, хотя бы для визита к Екатерине Дашковой.

Так и потекла наша столичная жизнь, пока шили приличные костюмы, я повидался с Никитой, рассказал ему о наших планах, отдал в патентное бюро заявку на телефон, револьвер, патрон, и многие прочие мелочи. Друг меня порадовал ростом доходов ружейного завода, наши патенты успешно зарегистрировали в Англии и Голландии. Вместе мы подумали, как устроить экспедицию двух-трёх кораблей из Питера на Дальний Восток. К сожалению, никакие деньги не могли гарантировать успех плаванья, русские капитаны не добирались даже до мыса Доброй Надежды, что уж говорить о Дальнем Востоке. Проконсультировавшись со специалистами, мы узнали, что в России нет морских карт Индийского океана и его побережья, не говоря уже о Тихом океане. Северная часть Атлантики была относительно изучена, не более того. Грустно нам стало от такой запущенности, придётся все планы строить на покорении Сибирских просторов.

День за днём столичная жизнь начинала меня привлекать, открывая свои неожиданные черты. В отличие от консервативной Москвы, напоминающей большую Казань или Нижний Новгород, Санкт-Петербург жил быстрее. Скорее всего, из-за обилия иностранцев и статуса морского порта. Увеселительных заведений здесь было на порядок больше московских, все дома и дворцы подчёркнуто европейского типа никак не напоминали о старой Руси, в отличие от московских теремов. Офицеры и рядовые из дворян жили будущим, многие раньше воевали с турками или ждали отправки на места боевых действий. Ожидание опасности, как и воспоминания пережитых сражений, не способствовали размеренной патриархальности. Молодёжь жила на широкую ногу, устраивая пышные пирушки, нередко заканчивавшиеся драками. Быстро знакомились, дружили и так же легко расставались, желая удачи друг другу. Со своими ребятами я нередко обходил центральные кабачки, где нас быстро запомнили щедрыми клиентами. Мой опыт легко выделял из гуляк обыкновенных пьяниц и жуликов, помогая знакомить ребят с относительно нормальными офицерами.

За неполную неделю мы с Поповым и Петуховым трижды побывали в трактирных потасовках, создав среди завсегдатаев имидж опасных драчунов. Я активно знакомился с офицерами и гражданскими дворянами, купцами и чиновниками. Не только в ресторациях, но и на улицах, в присутственных местах. Стараясь создать у своих воспитанников полную картину жизни в столице, наряду с ресторанами и дворцами, показал частные фабрики и заводы. Ребята, насмотревшись на полутёмные подвалы, где в духоте и грязи трудились подростки, спросили о заработной плате, норме и длине рабочего дня, возмущались, забыв о дворцах столицы. Они получили наглядное сравнение условий труда в Таракановке и начали понимать, на чьём труде и поте построено великолепие Санкт-Петербурга. Вечерами мы обсуждали всё увиденное, записывали имена новых знакомых с краткой характеристикой и словесным портретом. Я не забывал проводить «политинформации» об унизительности и отсталости рабского труда, о необходимости создавать нормальные заводы, с механизацией и достойной оплатой работы. В своих гуляниях по столице я невольно пытался встретить знакомых «исторических» личностей. Увы, вероятность их встречи оказалась сравнима со случайным знакомством с Высоцким в восьмидесятом году на Арбате в Москве, то есть к нулю.

Несмотря на трудности доставки боеприпасов из Прикамья, Никита согласился, что производить порох и капсюли для наших ружей в столице нельзя. Рецепт не только украдут, сами мастера продадут или пропьют. Тем более, что военное ведомство не совсем понимало необходимость больших запасов патронов для солдат. Пока все заказы шли в комплекте двадцати патронов на одно ружьё, для такой поставки привезённых нами запасов хватит надолго, как минимум до разгрома Пугачёва. Под производство телефонов через Никиту я купил небольшой участок на Васильевском острове, за строительством обещал присмотреть Лушников, опыт постройки собственного дома ему пригодится. Там мы планировали устроить представительство Прикамского завода, разместить склады и оборудовать основную нашу базу в столице. Способную выдержать штурм не только разбойников, но и правительственных войск. Кто его знает, как оно было (будет) при Павле Первом или во время его свержения. Лучше уплыть на паровом катере, уничтожив все секреты, чем попасть в подвалы Тайной канцелярии с мрачными перспективами.

По совету Никиты первую демонстрацию телефона мы провели для императрицы, аудиенции у которой добился наш друг. Не зря он прожил в столице три года, при его талантах вполне достаточно, чтобы иметь прочные связи в верхах. За полчаса, предоставленные нам для подготовки, мы протянули телефонную линию от входа в Зимний Дворец, до второго этажа приёмной залы. Там у окна установили аппарат, чтобы императрица могла наблюдать отвечающего ей человека с трубкой в руках. Нас пред светлые очи Екатерины Второй не допустили, телефонную трубку ей подавал новый фаворит Васильчиков, оттеснивший всесильных Орловых от трона. Разговаривал с ними Никита, его императрица знала достаточно, чтобы узнать по голосу и фигуре. Увы, реакция на телефон оказалась нулевая. Правильно, к чему императрице экономить время?

Пришлось обращаться к Дашковой, не зря же мы привезли Марию Алексеевну в столицу. Едва были готовы её наряды, княгиня отправилась к своей родственнице. Что там она наговорила, не могу сказать, но на аудиенции Дашкова смотрела на меня очень удивлёнными глазами. Телефон её развлёк, не более того. Она даже дала согласие на установку двух аппаратов внутренней связи между её будуаром и приёмной, но равнодушно, принимая телефон за очередное украшение-безделушку. Зато неожиданно попросила показать револьвер, отстреляла на заднем дворе весь барабан, затем второй и удивила меня предложением.

— Продайте мне ваши револьверы, дюжину, с патронами, — улыбнулась Екатерина мне в глаза, — они мне очень понравились. Думаю, Вы неверно смотрите на применение своих пистолетов. Попробуйте их продавать, как женское оружие. Уверяю, в столице найдётся немало знатных дам, желающих себя оборонить таким образом. Тут я с удовольствием окажу любую посильную помощь, не пройдёт и недели, как весь свет станет гоняться за револьверами. Тогда посмотрим, что скажет наша государыня, так опрометчиво не пустившая вас к себе.

Обида Дашковой на императрицу, известная из исторических произведений, сквозила в каждом её слове. Нет ничего хуже, чем несправедливо обиженная бывшая подруга, теперь я не сомневался, что наши револьверы получат лучшую рекламу в столице. Жалел, что мало взял их для продажи, всего полсотни экземпляров. Зато под этим предлогом, можно установить стоимость револьвера в триста рублей и патроны по гривеннику. Такие расклады не могли не радовать. Возвращаясь от Дашковой, вернее, от дома княгини Морозовой, куда я проводил нашу представительницу, наткнулся на унылого худого парня, судя по одежде, бедного клерка. Он настолько задумался, что натолкнулся на меня и выронил свёрток, зажатый под мышкой. На сырой тротуар высыпались несколько книг, которые парень судорожно начал собирать. Я помог ему поднять томик арифметики Магницкого.

— Вы учитель? — не сомневался я в ответе.

— Да, сударь, — хорошо поставленный голос не мог скрыть пробирающей парня дрожи.

— Разрешите угостить Вас стаканом чая или чего покрепче, — интересная идея неожиданно возникла у меня, — нет, не отказывайтесь, у меня есть деловое предложение.

Мы зашли в ближайший трактир, где я заказал парню сытный обед, а себе чай с сушками. Постепенно разговор наладился, Николай Васильевич Родыгин, так звали моего знакомого, действительно был учителем, отчаявшись поступить на чиновничью службу без необходимой протекции. Дома его ждала овдовевшая мать и две сестры, на их содержание уходили все случайные заработки. Как они существовали вчетвером на те пять-десять рублей в месяц, что добывал Николай, не понятно. По его словам, увлечение иностранными гувернёрами сильно подкосило учителей столицы. Многие уезжали в провинцию, надеясь там заработать на хлеб. Дворяне нанимали себе исключительно немцев и французов, даже не задумываясь, что их дети не умеют писать на русском языке. Покойный отец Родыгина смог накопить на приличный домик в царствование Елизаветы, часть суммы добавило приданое матери. Самому же Коле последний год не везло, едва он окончил обучение, как умер, простудившись, отец, семья медленно начала скатываться в нищету.

— И много в столице таких учителей, как ты?

— Увы, достаточно, чтобы всем не хватало работы, — криво усмехнулся парень, отметивший двадцатилетие неделю назад.

— Я с друзьями отправляюсь в путешествие на Дальний Восток, места не изученные, хочу основать там поселение. Экспедиция наша большая, до тысячи человек будет, с семьями и детьми. Детей этих надо учить, мы будем заняты, нам понадобятся учителя, десятка два или три, по всем возможным предметам. От русского языка до танцев, от фехтования до благородных манер, даже закон божий подойдёт. Содержание за два года могу выплатить сразу, чтобы ты оставил деньги семье. Могу взять семьи учителей с собой, тогда женщинам найдём оплачиваемую работу. Поговори, Николай со своими друзьями, договор заключим на три года с возможностью продления.

— Позвольте узнать, какое предлагаете содержание, — не выдержал искушения парень.

— Сколько здесь получает учитель за год? — я не имел понятия о заработках педагогов.

— Сто двадцать, нет, сто пятьдесят рублей в год и обеды.

— Учитывая трудности путешествия и опасности нападения дикарей, удвоим эту плату, а питание и одежда полностью за мой счёт. Однако, о дикарях я сказал не для красного словца, придётся привыкать к армейской дисциплине. Но, свои семьи мы берём с собой, значит, в нашей безопасности не сомневаемся.

Мы договорились, что через три дня Родыгин приведёт всех навербованных учителей на постоялый двор, где мы обсудим условия подробно с каждым. Я намекнул, достаточно откровенно, что нас устроят любые грамотные люди, поскольку в Сибири крепостного права нет, а отправляться мы намерены в ближайшие дни. Встреча с учителем натолкнула меня на мысль заглянуть в университет и Академию наук. Возможно, там удастся найти любопытных географов и зоологов, не один Георг Стеллер жил в России. Никита согласился со мной, как в части найма учителей, так и поиска учёных путешественников. Он же и привёл меня в Академию на следующий день. Два дня я ходил по кабинетам, рассказывая о целях своего путешествия, ни один волосок не дрогнул на париках учёных мужей. Жаль, что Ломоносов уже умер, он наверняка направил бы с нами кого из учеников. Увы, никто не решился с нами отправиться, как я не заливался соловьём.

Тогда и случился наш разговор с Никитой о перспективах. Я заявился к нему после обеда, радуясь удачно проданному оружию и мехам, застал своего друга в меланхолическом настроении, попивающего белое вино. Выслушав меня, Желкевский неожиданно показал наши планы с другой стороны.

— Зачем тебе деньги, Андрюха, — я даже онемел от странного вопроса, — построишь ты городок на Дальнем Востоке. Заработаешь деньги, я заработаю, Вовка заработает, станем олигархами. Дальше что? Идеи у нас нет, не считая технического рывка России, люди останутся прежними. Если удастся избежать революции и смуты, получится лишь вторая Германия или Франция, с их извращёнными либерастическими идеями. А через двести лет нас начнут отстреливать и взрывать арабы и прочие чучмеки? Наша мысль, как я помню, сводилась к воспитанию людей, а не просто сохранению капитализма в России.

— Что ты предлагаешь? Я думал об этом, но, ничего толкового, кроме форпоста на Дальнем Востоке не придумал. Там, по крайней мере, мы сможем начать с чистого листа, — я коротко пересказал другу результаты общения со староверами, — может, староверы помогут нам воспитать людей труда и науки, без излишнего стяжательства?

— Не знаю, может быть. Но, кроме твоих учителей, предлагаю подумать о непрерывной связи твоих мастеров с европейской наукой. Без своих кораблей, без своего флота, этого не добиться. Я часто сталкиваюсь с англичанами, голландцами и португальцами, поверь, никого в свой клуб просвещённых мореплавателей они не пустят. Либо придётся забыть о море, либо строить флот, способный защитить себя в открытом океане, как минимум десятка два-три сильно вооружённых кораблей, для начала. Здесь могу помочь с артиллерийскими прицелами, не поверишь, давно их собираю, двадцать восемь штук уже готовы, ставить некуда.

— Однако, тогда мне надо корабелов искать, механиков и стеклодувов, ювелиров и кузнецов. Это во сколько же вытянется наш караван?

— Ты забыл об опытных моряках, чтобы пройти в Финский залив, и, вообще, добраться до Европы, хотя бы в Испанию.

Долго мы проговорили на эту тему, согласовывая действия и сроки, количество необходимых мастеров, инструменты и прочие мелочи. В результате договорились о найме двух-трёх опытных морских офицеров, их обещал подыскать Никита в ближайшие дни. Корабелов нанимать придётся мне, друг указал мне верфи, давно прекратившие работу, там найдутся безработные корабелы. Остальных мастеров, переводчиков, даже поэтов и писателей, пока немногочисленных, но знающих европейские языки, Желкевский обещал подобрать мне за полтора-два года, чтобы сразу загрузить в наши корабли. Договорились, что артиллерийские прицелы я заберу все, он напомнил мне, как ими пользоваться и передал подготовленную инструкцию.

Учителей Николай Родыгин привёл вдвое больше обещанного, сорок три человека пожелали заработать в провинции. Опасаясь найма жуликов, я целый день провёл в собеседованиях с кандидатами. Четверо отсеялись, остальные отправились собирать вещи, семеро из них рискнули отправиться со своими семьями. Аванс я обещал выдать в день отправки, когда все погрузимся в повозки. С учётом непредвиденных пассажиров, пришлось закупать дополнительно десять карет с лошадьми. Хорошо, что все запланированные средства успели выручить, даже с лихвой. Только револьверы, которые, как и обещала Дашкова, стали пользоваться повышенным спросом, дали пятнадцать тысяч рублей выручки. Проданные меха принесли семь тысяч рублей серебром, реализовали добрую половину подарочных ружей. Много вырученных средств потратили на ткани, купили десять пудов ртути, выплатили содержание княгине Морозовой, оставили средства Лушникову на строительство базы на Васильевском острове. Так, что траты съели большую часть вырученного серебра.

В попытках рекламы наших телефонов Никита устроил мне аудиенцию у воспитателя наследника Павла — Никиты Ивановича Панина. Граф выглядел плохо, значительно старше своих пятидесяти пяти лет, одутловатый, медлительный, с нездоровой полнотой. Рассказы и демонстрацию нашего средства связи выдержал спокойно, задав пару незначительных вопросов. Чувствовалось, мысли его далеки от меня, что подтвердил впоследствии Никита. После отставки всесильных Орловых от трона, случившихся как раз в дни моего приезда, Никита Иванович чувствовал свою обречённость. При дворе у него не оставалось сильных союзников, Екатерина уже пообещала женить Павла после подавления бунта Пугачёва. Нетрудно догадаться, что женитьба воспитанника предполагала отставку графа Панина со своего поста, и, скорее всего отлучение от императорского двора. Я с сожалением покидал особняк графа, нашу единственную надежду на установление связи с будущим императором. Все три брата Орловы, один за другим, спешно уехали из столицы, бежали со двора Екатерины Второй. Потёмкин ещё не стал всесильным фаворитом, Васильчиков, по нашим воспоминаниям, продержится недолго, с ним мы и не пытались установить контакты.

Однако, именно посещением особняка графа Панина, мы навлекли на себя чью-то немилость. На следующий день, вместе с Серёжей Обуховым и Ваней Поповым, я отправился на верфь, вербовать корабелов. День удался, кроме трёх безработных мастеров, уговорил мастера-корабела Петра Нифантьева переселиться к нам со всей семьёй, состоявшей из жены, двух сыновей и трёх дочерей. Решающим аргументом для его вербовки стало вхождение сыновей в рекрутский возраст и напоминание о предстоящей войне с Турцией. Уплатив всем нанятым мастерам аванс, мы отправились с ребятами на постоялый двор. Несмотря на белую ночь, опустившуюся на столицу, прохожих на улицах практически не было, ночь есть ночь. Редкие патрули тоже укрылись в своих домиках, отвлекаясь лишь на высылку гонца в трактир за водкой. Разводными мостами в Питере ещё не пахло, по крайней мере, на Васильевский остров пешеходная дорога вела круглые сутки.

Однако, добраться до острова не вышло, из-под моста навстречу нам выбежали человек десять, вооружённых шпагами и пистолетами. Я сразу обратил внимание, что все были одеты добротно, на оборванцев-разбойников не походили. Да и поведение нападавших, отличало их от простых уголовников. Никаких прелюдий, в виде просьбы помочь деньгами, никаких разговоров вообще не было. Просто группа незнакомцев молча, набросились на нас с недвусмысленными жестами, размахивая шпагами и пистолетами. Я всё наше путешествие ждал подобных нападений, потому сработал на рефлексах, отталкивая ребят в стороны.

— Делай, как я, — такая команда была самой популярной на тренировках, оба моих револьвера уже смотрели на бандитов, — огонь!

Первыми тремя выстрелами мы уложили вооружённых пистолетами разбойников, затем обездвижили ближайших к нам фехтовальщиков. Всё это время мы не переставали двигаться, охватывая нападавших в клещи, выдерживая безопасное расстояние и не давая никому убежать. Пара выстрелов из каждого револьвера, и разбойники внезапно замечают, что их стало трое. Переглянувшись, мужчины пускаются наутёк, нам не нужны свидетели, понимаю я. Визит в полицию меня не привлекает, потому командую,

— Добиваем всех! — с одновременным выстрелом в спину одному из беглецов.

Вскоре все разбойники угомонились на земле, мы быстро их обыскали, добивать никого не пришлось, к сожалению. Это не от кровожадности, а от отсутствия пленников, способных рассказать о заказчике нападения. Денег в карманах покойников не оказалось, как и документов, наши трофеи ограничились восемью шпагами и тремя пистолями, не считая шести засапожных ножей. Именно эти ножи навели на мысль, что разбойники были наши, русские, не иноземцы. Покидав покойников в Неву, мы отправились на постоялый двор. Всё, пора убираться из столицы, пока не определили в холодную или на каторгу. К счастью, наш отъезд и без того был запланирован на утро. Телефонисты оставались под присмотром Лушникова, все повозки подготовили ещё с вечера, планы с Никитой согласовали, ничего нас в Петербурге не задерживало.

Несмотря на многотысячные затраты и авансы нанятым мастерам, после отправки нашего выросшего втрое каравана из столицы обратно, в Прикамск, в тайнике моего фургона мирно покоились двенадцать тысяч рублей серебром, вполне достойная сумма. Кроме чисто практических приобретений, таких, как каучук, ртуть, парусина и несколько мешков кофе, фургоны загрузили полутысячей книг. Мне удалось сагитировать на три года двух музыкантов-итальянцев, прибывших в столицу на заработки прямо из Неаполя. Основным аргументом стало предложение о поездке на юг, где лето тёплое. Итальянцы везли скрипки, клавесин, флейту и нечто похожее на кларнет. Нотную грамоту музыканты знали, достаточно бегло говорили на русском языке, обещали организовать оркестр и обучать детей музыке. Обошлись они мне, что характерно, в пять сотен рублей за год каждый, на всём готовом. По рекомендации Желкевского явились три капитана, два немца — Фриц и Ганс, и голландец, Клаас ван Дамме, примерно наши ровесники. Русским языком владели все, в разной степени беглости, причину отставки обоих немцев легко было прочитать по внешнему виду — алкоголизм. Голландец туманно сослался на преступления, совершённые на родине. Все трое клялись, что доберутся до южной оконечности Африки и обратно в Петербург, предъявили собственные карты западного побережья чёрного континента, на мой непритязательный взгляд, достаточно точные.

Собственно, я не ожидал такой удачи, мы не только выполнили всё, что планировали, согласовали перспективы с Никитой и Лушниковым. Реклама револьверов, начатая Дашковой, давала головокружительные перспективы продаж револьверов в столице, за бешеные деньги. Я даже прикинул, что можно разработать для великосветских дам уменьшенные модели револьверов, с укороченными стволами. Никита не стал гоняться за прибылью, его заводам хватало армейских заказов. Но, построить ему два-три паровых катера я пообещал от имени Володи, после подавления пугачёвского бунта. Желкевский же планировал найти добрых капитанов и отправиться к нам на Дальний Восток морем, планируя прибыть туда года через два. Чтобы обезопасить его плаванье от возможных морских нападений, мы договорились отправить в столицу шесть наших скорострельных пушек с запасом снарядов. Всё упиралось в подавление восстания, перекрывшего нормальные связи столицы с Прикамьем.

Знакомая дорога, отдохнувшие кони, позволили нам двигаться со всей возможной скоростью. В Москву мы добрались за восемь дней, шокировали сроками движения стражу на рогатке у въезда в старую столицу. Город мы проехали насквозь, не задерживаясь, спешили все. Кони оказались нашим слабым местом, не давали продолжать рекордные переходы. Потому, невольно пришлось задержаться у князя Соловьёва-Бельского. Дай бог ему здоровья, чудаку, он согласился поменять наших измождённых лошадок на своих откормленных коней, дав для охраны десяток своих гайдуков. Эти же гайдуки должны были доставить обученных телефонистов через пару месяцев в имение нашего Соловья-разбойника, вместе со всем оборудованием.

Потому обратная дорога до Нижнего Новгорода вышла едва ли не вдвое быстрее, чем в мае. Даже перевозчики на Волге вспомнили нас, вернее, наши фургоны, восхищавшие многих встречных, особенно в провинции. Тем более, что из Москвы практически не было движения, за две недели пути мы обогнали всего двух путешественников, направлявшихся на восток. Зато из Поволжья на запад шёл непрерывный поток беженцев, порой заставлявший нас задерживаться при объезде. Вот при переправах через реки для нас очередей не существовало, мы оказывались единственными клиентами паромщиков и лодочников. Пользуясь этим, я безжалостно выторговывал значительные скидки на переправах. Однако, мы не успели проскочить в Прикамск до возвращения армии Пугачёва с Урала.

В Нижнем Новгороде нас застало известие о том, что самозванец спускается вдоль Камы в сторону Казани. Сам Нижний был наполнен беженцами и войсками, направленными на подавление бунтовщиков. К сожалению, командовал отрядом, отправлявшимся в Казань, на подавление бунтовщиков, не наш знакомый Михельсон, и даже не Суворов. Следовательно, его отряд будет разбит, либо перейдёт на сторону восставших, такая перспектива меня не устраивала. Однако, задерживаться в Нижнем Новгороде до осени, пока осаждают Казань, тоже не хотелось. Выход был один, отправляться дальше по Волге и Каме. Этим мы и занялись, отправив коней с парой гайдуков в поместье любезного Соловьёва-Бельского, туда же они погнали три наших фургона. Остальные два удалось продать, как и все кареты, перегрузив наше имущество и пассажиров на три зафрахтованных корабля-парусника. Мне стоило больших денег уговорить кормщиков довезти нас до Прикамска, вернее, до вогульских поселений на берегу Камы вблизи Таракановки.

К моему удивлению, все кормщики знали не только о Таракановке и вогулах, поселившихся на берегу Камы год назад. Узнав, что я совладелец ружейного завода и компаньон Акинфия Кузьмича, речники стали значительно сговорчивее. Всё равно, на оплату рискованного путешествия пришлось потратить всю выручку от проданных в Нижнем Новгороде двенадцати ружей. На эти хлопоты ушли пять дней, каждый из которых приносил всё новые неприятные слухи о продвижении армии самозванца. Последнее сообщение было об очередном разграблении Сарапула и движении бунтовщиков в сторону Казани. Наконец, нам удалось отплыть от пристани Нижнего Новгорода. Своих ребят и гайдуков я равномерно распределил по кораблям, предупредив, что главной опасностью может стать предательство речников с целью разграбить наш караван. С командирами обороны кораблей, Ваней Поповым и Сергеем Обуховым, мы обговорили условные знаки и основные наши манёвры в различных ситуациях. Нанятые капитаны, оказавшись на судах, словно проснулись от спячки. Они предложили свои услуги, дали ряд советов по тактике нашего плаванья. Вооружив их трофейными пистолетами, я отправил немцев к моим помощникам, оставив Клааса у себя на корабле.

До Казани добирались без особых проблем, устраивая на берегу лишь ужины и завтраки, на ночь все перебирались на суда. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Плаванье по течению под парусами шло спокойно и уверенно. Все наши пассажиры понимали ситуацию, кроме нескольких учителей, бросавшихся из крайности в крайность. Один из них, Мефодий Хромов, за время путешествия надоел даже терпеливым гайдукам. Высокий, худой, тридцатилетний шатен, с унылым свисающим носом на узком лице, всю дорогу агитировал не опасаться бунтовщиков. Нашу пересадку на суда он воспринял оскорблением и требовал ускоренного движения вверх по Каме против течения, с привлечением бурлаков и местных крестьян. На чём основывался этот учитель голландского и английского языков, считая нас непобедимым отрядом, способным разогнать десять тысяч восставших, не знаю. Порой у меня возникали подозрения в его связях с английскими агентами, действующими в стане Пугачёва. Так нелепо выглядела уверенность Хромова в нашей неуязвимости.

Чтобы избавиться от надоедливого учителя, пришлось дать ему в руки все карты, как говорится, инициатива наказуема. К немалому моему удивлению, Мефодий оказался неплохим организатором, быстро нашёл три бригады бурлаков за небольшие деньги. Потому при нашем плаванье по Каме скорость снизилась не принципиально, как я опасался. Есть ветер, нет его, наши кораблики монотонно двигались против течения, проходя до тридцати вёрст в день. Аккурат на восьмой день мы добрались до Елабуги, сразу свернув к противоположному от города берегу. Длинные хвосты дыма от разгоравшихся домов и сараев заметны были издалека, особых сомнений в том, кто хозяин в городе, не возникло даже у педагогов.

Три бригады бурлаков моментально исчезли в прибрежных зарослях, даже не заикнувшись об оплате последнего дня пути. Учитывая полное безветрие, нам пришлось встать на якоря почти на середине Камы. Спрятаться на Каме невозможно, наши корабли были слишком велики, чтобы укрыться в прибрежных кустах. Повернуть вниз по течению мы не пытались, безветрие могло нас развернуть и посадить на мель или выбросить на берег. Бросить груз и своих пассажиров, чтобы уйти по берегу, я не мог. Слишком много мы вложили в них сил и средств, одни прицелы чего стоили. Да и не ушли бы мы пешком от конных казаков далеко, порубили бы в поле на куски, два десятка ружей в таком деле не спасут. Зато я не сомневался, что Пугачёв спешит вниз по Каме к Казани, оставалась надежда, что разграбление наших кораблей он доверит небольшой банде, а основное войско двинется на запад.

День едва перевалил за полдень, как нас заметили из захваченного города. Наши неуклюжие манёвры не могли не заметить на берегу. Громкие крики радости разбойников при виде очередного купца, попавшего впросак, самого приплывшего им лапы, достигли наших ушей. Бледные лица напуганных женщин и учителей служили ярким доказательством их хорошего слуха. Отправив всех в каюты, мы принялись сооружать укрытия от стрел и пуль, наваливая вдоль бортов мешки с тканями и немногочисленную мебель. Опасаясь поджога, команда спешила полить всю палубу и надстройки водой. Я очередной раз инструктировал своих ребят, больше для гайдуков и Клааса. Повторяя, что вести огонь по нападающим будут только стрелки, вооружённые «Лушами», задача остальных бойцов — наблюдение.

К тому моменту, когда от берега к нашим кораблям устремились десятка три лодок различного калибра, парни успокоились и заняли свои места. Пришёл и мой черёд обнажить ствол Никитиной «Сайги», он давно доверил мне её, опасаясь показывать такое оружие в столице. Если на его ружейном заводе едва ли не каждый месяц вылавливали соглядатаев, да вербовщиков ружейных мастеров, страшно представить, что произойдёт с его домом, когда там появится карабин. Тогда оружие превратится из средства защиты в угрозу для своего владельца, приманку для всех, от Тайной канцелярии, до Демидовых, Строгановых и английских агентов. При наших встречах Никита, никогда не страдавший шпиономанией, только покачивал головой, рассказывая, как нагло ведут себя иностранные агенты в Петербурге.

Своим бойцам я запретил стрельбу залпами, приказав максимально экономить патроны и стрелять исключительно наверняка. Собственно, они и сами понимали, что наша жизнь продлится до окончания боеприпасов, не дольше. Поэтому первым открыл стрельбу я, с расстояния триста метров по ближайшим лодкам. Не трогая подвижные фигуры гребцов, мишенями выбрал рулевых и вооружённых разбойников, сидевших неподвижно. Подстрелив пару-тройку человек в одной лодке, переносил огонь на другое плавсредство, стараясь, навести страху на большее число новоявленных пиратов. После появления нескольких трупов в лодках, да ещё в за несколько секунд, разбойники начинали озираться, пытаясь узнать, как дела у соседей. Никто не предполагал, что стреляет один человек, скорострельность карабина была совершенно неприличной для аборигенов.

Самым логичным предположением разбойников стала уверенность, что на судах засели не меньше полусотни стрелков. Потому, не успел я расстрелять третий магазин, как любители лёгкой поживы развернули свои лодки к берегу. На наших корабликах установилась непривычная тишина, прерываемая доносившимися с берега криками, да мерным журчанием воды вдоль бортов. Самое время подкрепиться и определить караульных на ночь, чтобы отправились спать. Ради этого пришлось распечатать часть нашего неприкосновенного запаса — консервов. Неизвестно, сколько придётся просидеть в осаде, вдруг неделю или больше, потому после ужина все, кто умел, занялись рыбной ловлей. Соли у нас достаточно, запасёмся вяленой рыбой надолго.

Несмотря на продолжавшиеся в городе грабежи и поджоги, желающих добраться до наших кораблей не нашлось. Мы не сомневались, что наше потрошение отложили на ночь, когда моя дальнобойная «Сайга» лишится своего преимущества. К счастью, ночь обещала быть ясной, даже половины луны, появившейся на небе, хватит нашим стрелкам. По воде далеко разносятся звуки, потому с началом сумерек пассажиры были отправлены спать. Караульные замерли на постах, вслушиваясь в плеск речной волны, да осматривая свои сектора обзора. Я тоже забрался повыше, сон не шёл, тело не отошло от дневной духоты. Засмотревшись на лунную дорожку, едва не проворонил того момента, как подобрался Ван Дамме.

? Герре Андрей, — присел рядом голландец, — не удовлетворите моё любопытство?

? Нет, герре Клаас, не смогу.

? Вы даже не спросили, что меня интересует, — мой быстрый ответ стал неожиданным для капитана, — или не доверяете мне?

? Доверяю, господин капитан, потому и не хочу обманывать, — я всмотрелся в лицо собеседника, полускрытое тенью шляпы, — не спешите узнать все наши тайны. Их больше, чем хотелось бы. Давайте будем постепенно знакомиться друг с другом, тем более, что Вы тоже скрываете своё прошлое.

? Хорошо, не будем спешить, — кивнул Клаас, — каковы планы нашего спасения? Надеюсь, это не является тайной?

? От Вас нет, сидим в осаде, отстреливаемся, пороха и пуль хватит на тысячу врагов, еды достаточно, рыбы наловим сколько угодно. Однако, у меня предчувствие, что ждать нам придётся недолго, думаю, не больше пары дней.

? Ваше спокойствие меня удивляет, тридцать человек против десяти тысяч разбойников, это…., — голландец закашлялся, не подобрав сравнения.

? Слева, — прервал нас шипящее сообщение караульного на носу.

? Справа три лодки, — добавил часовой с кормы.

? Герре Клаас, поднимайте наших бойцов, только тихо, — отправил я капитана будить спящих парней.

У нас впереди многодневная осада, не будем изводить себя неуместным бодрствованием, опасность надо встречать в отличном самочувствии. Парни осторожно пробирались к своим местам, проверяя гранаты. Именно на них надеялся в ночном, на мои осколочные изделия. В темноте и суматохе ночного боя взрывы гранат наверняка воспримут орудийными выстрелами, нам такая реклама пригодится, пусть бунтовщики думают, что на корабликах есть пушки. На каждого из бойцов приходилось всего две гранаты, потому мы заранее оговорили команду для гранат и очерёдность. Нам нужно было поднять как можно больше шума минимальными средствами. Но, перед этим, стоило попробовать удержать нападавших вдали от кораблей. На сей раз, стрельбу мы начали, когда до первых лодок оставалось метров пятьдесят, не больше.

— Щёлк, щёлк, блюм, — сухо разлетался звук одиночных прицельных выстрелов, прерываясь шумом падавших в воду тел.

? А-а-а, — закричал раненый, захлёбываясь в тёмной воде реки. Его крик стал своеобразным сигналом для нападавших, начавших пальбу из подручных средств. Вскоре лодки затянуло густым дымом сгоревшего пороха, сработавшим не хуже дымовой завесы, позволившей самым юрким приблизиться к нашему паруснику вплотную.

? Гранаты, — выкрикнул я, подавая пример.

Один за другим грохнули два взрыва, удачно брошенных гранат. Одна попала в лодку, разметав сидевших там бунтовщиков, другая оторвала нос у соседней долблёнки, та быстро начала тонуть. Прячась от разлетавшихся осколков, я выглядывал, определяя степень опасности.

? Слева по борту, — закричали гайдуки, оставленные в тылу, чтобы не выставлялись в качестве мишеней.

? Лёха, за мной, — я перекатился к левому борту вместе с Алексеем Петуховым, отличным стрелком.

Действительно, отвлекая нас атакой со стороны города, пять больших лодок подобрались с противоположного берега почти вплотную. Как на грех, все гранаты только что вышли, оставались револьверы, ружья перезарядить мы уже не успеем, а тратить на близкие цели дефицитные патроны «Сайги» мне не хотелось. Укрывшись за мешками и скамейками, наваленными на борту, мы с Алёшей расстреляли по барабану своих револьверов. Судорожно перезаряжая их, я почувствовал спиной удары ног о палубу.

? Держи борт, — я передал свой снаряжённый револьвер Петухову, снимая карабин с плеча, деваться некуда, враги прорвались на палубу. Поздно жалеть патроны, пора жалеть себя и своих людей.

Следующие несколько минут слились в неразбериху ночного сражения. Я пинаю ногой ближайшего противника, сбрасывая его за борт. Увы, трое его приятелей уже успели забраться на корабль и дружно бросаются на меня. Нет, ребята, опыта группового сражения у вас маловато, я легко ухожу в сторону, прикрывая спину Алексея. Слышу, как он азартно опустошает барабаны револьверов. Молодец, парень, такому можно доверить свою спину, я не сомневался. Использую карабин, как палку и бью ближайшего врага в пах, прямо стволом, вы бы слышали его крик. Даже мне становится не по себе от такого неджентльменского приёма, какой я плохой. Его друзья на долю секунды замирают, опешив от такого воя. Использую эти мгновения и шагаю навстречу, перехватываю карабин в левую руку и опускаю его вниз, тем самым отвлекаю на него внимание противников. Они наверняка провожают взглядом движение моего оружия, старый трюк, его часто используют фокусники. Зря ребята, вы упустили из вида кулак моей правой руки, тот одновременно с подшагом вперёд врезается в челюсть стоящего справа от меня разбойника. Какой красивый удар вышел, классический нокаут боковым крюком справа. Кажется, что я слышу хруст сломанной челюсти, но, это самообман.

Ух ты, оказывается, на палубе остался не один, а два пугачёвца, способные сражаться. Со стороны кормы подбежал второй и чуть не пропорол мне бок своими вилами. Моему движению позавидовал бы тореадор, так я вытянулся на носочках, прогибаясь назад. Зубцы вил прошли вплотную к телу, зацепившись за одежду. Используя это, я разворачиваюсь на месте, вырывая древко вил из рук разбойника. Тот пытается удержать рукоятку и забывает про меня. Самое время ударить его с разворота ребром ладони по шее. Рука словно попадает по камню, а мужик даже не чувствует удара, выхватывает нож и замахивается. Едва успеваю отскочить в сторону и замечаю в руках второго противника саблю. Хватит, я не супермен, перехватываю карабин в обе руки. Дважды стреляю в упор из карабина, узкая палуба не даёт простора для манёвра. Скинув последнего противника с корабля в воду, я быстро приседаю за бортом, оглядывая палубу. Три неподвижных тела чужаков лежат в характерных позах, не свойственных живым людям. Судя по всему, я сломал одному из них не челюсть, а височную кость. Двоих я скинул за борт, похоже, что отделались легко.

? Эй, на правом борту, — крикнул я негромко, — как дела?

? Они уходят, — ответил капитан Ван Дамме.

? Круглов, проверь всех наших, есть ли раненые, — я принялся обыскивать убитых, всё равно руки в крови. Когда успел вывозить, вроде и не бил никого по лицу.

На соседних судах тоже стрельба прекратилась, ребята уточняли потери. Там нападавшие не успели прорваться на палубу, обошлись одной стрельбой. Наведение порядка, перевязка раненых и сбор гильз заняли часа два, до самого рассвета. Разгорячённые сражением бойцы засыпали уже под первыми лучами солнца. На всех трёх судах обошлось без потерь, раненых было всего пятеро, ранения неопасные, в основном отлетевшими при попадании пуль бунтовщиков щепками бортовых досок. Да я рассадил пальцы правой руки, надо мне перед такими атаками перчатки надевать, что ли. Отправив всех отдыхать, я выставил караульных из числа учителей, того же неуёмного Мефодия Хромова, первым поставил, до обеда.

Улёгся поспать сам, разбудило меня острое ощущение близкой опасности, в самый полдень. Я проверил корабль, всё в порядке, кашевары заканчивали с подготовкой обеда, рыбаки усердно пополняли запасы продуктов. На двух других парусниках всё оставалось в порядке, по докладам караульных. Однако, чувство близкой опасности не оставляло меня, что-то нас ожидало. Я рассеянно поглядел на Елабугу и не сразу понял, что произошло. Лишь присмотревшись к беспорядочному движению людей на берегу, понял, что они заканчивают устанавливать пушки. Честно признаюсь, такого от бунтовщиков я не ожидал

— Что, герре Андрей, будем поднимать якоря? — сзади уже стоял Клаас, — иного выхода нет, надо быстрее плыть по течению и попытаться миновать все мели.

— Нет, ждём, — такое странное решение вырвалось у меня непроизвольно, но, внутренний голос подсказывал не суетиться, сейчас что-то должно произойти.

Чтобы не мучиться в ожидании, я поднялся на своё наблюдательное место и приладил карабин, попробую подстрелить пушкарей, авось, напугаю. Я поставил прицел на максимальное расстояние и выбрал удобную мишень для пристрелки, выставленную поленницу дров вдоль забора. Удобно улёгся, затаил дыхание и нежно выбрал спусковой крючок, выстрел потонул в шуме паровозного гудка.

— Чёрт возьми, откуда здесь паровозы, — я единственный понял источник звука и посмотрел вверх по течению Камы, в сторону непривычного звука. После длинного гудка, морзянкой прогудела знакомая всем мелодия, «Дай, дай, закурить», или «Спартак — чемпион». Сомнений не оставалось, Володя прислал за нами пароход.

— Ребята, мы спасены, это наши плывут на помощь!

Глава пятая

— Из-за острова, на стрежень!

На простор речной волны!

Выплывали, расписные,

Стеньки Разина челны! — распевал я во всё горло, стоя на палубе своего парусника, когда два парохода буксировали нас от Елабуги вверх против течения Камы. Всего час назад наши спасители на двух пароходах, во главе с Сормовым выплыли на реку перед нами, избавив от вынужденного бегства или гибели под пушками восставших крестьян.

Приятно вспомнить, как были поражены бунтовщики дымящими пароходами, особенно двумя залпами бортовых пушек. Выстрелы не нанесли особого ущерба людям, но, эффектные взрывы снарядов на берегу сразу отучили восставших от мысли применить артиллерию против нас. Пользуясь замешательством врага, мы с Сормовым согласовали план эвакуации из столь неприятного положения. Мощности пароходов вполне хватило, чтобы буксировать три корабля против течения реки, хоть и с небольшой скоростью, не превышающей движения пешехода. Впрочем, выбора у нас не было, спасители пришли в самый критический момент. Теперь, любуясь скрывающимся за поворотами городом, я не сомневался в успешном окончании моего путешествия. Мысленно я уже разговаривал с Володей и Палычем, рассказывая удивительные новости.

— Может, пришло время нам рассказать о себе, наш воевода? — отвлёк меня от размышлений голос Мефодия Хромова, экий он настырный.

— О себе ещё рано, господа, — я невозмутимо развернулся к целой делегации своих пассажиров, возглавляемой Ван Дамме и Хромовым, — а вам могу лишь добавить, что на Дальний Восток мы обязательно отправимся, через пару месяцев. Путь будет тяжёлым и долгим, поэтому всем, даже женщинам придётся научиться стрелять из наших ружей и револьверов. Мужчинам, кто пожелает, найдём оружие более мощное, способное разогнать любое количество дикарей, что встретятся в тех диких местах. С этой целью и приглашены вы все, чтобы наша колония сохранила все черты цивилизации, не спустилась в дикость. А пароходы, которые нас с вами спасли и буксируют в безопасные места, созданы нашими механиками. Теми самыми, что придумали и сделали оружие, в том числе и замечательные пушки, способные стрелять по десять раз в минуту. Вопросы есть?

— Так мы не сможем вернуться домой?

— Сможете, после того, как отработаете срок по договору. Все получат денежное содержание и возможность вернуться в столицу, если захотят. Потому, как в тех местах волшебная природа, тёплый океан, низкие налоги и огромные перспективы. Не ошибусь, если скажу, что любой из вас сможет стать там богатейшим человеком. Но не сразу, а лет через десять, чтобы приплыть в Санкт-Петербург на своём корабле, в окружении многочисленных слуг, с золотыми украшениями, в дорогих мехах. Однако, для этого придётся трудиться, трудиться и трудиться, как завещал великий Ле…, в общем очень много трудиться и слушать меня. Теперь понятно?

— И я стану богатым? — не выдержал Ван Дамме.

— Если сможете провести караван наших судов до Европы и обратно, раза три, как минимум. И обучите десяток-другой молодых капитанов. В этом не сомневайтесь.

Остальные слушатели оказались более скромными, с глупыми вопросами не обращались. Так мы проплыли на буксире до позднего вечера, стараясь удалиться от войска Пугачёва на максимальное расстояние. На всякий случай, бивуак мы разбили на южном берегу Камы, чтобы между нами и возможными преследователями оказались вооружённые пушками пароходы. Только после ужина мне удалось подробно расспросить Сормова о новостях. Они превосходили все мои предположения.

Во-первых, Вовка с учеником Ползунова, построили сразу два парохода, один винтовой, другой колёсный. Эти суда и отправились за нами, по предложению Палыча, когда мы не успели вернуться домой до Пугачёва. Иван даже обиделся, когда пугачевское войско, к встрече которого готовился столько месяцев, прошло по южному берегу Камы мимо Таракановки и Прикамска, не пытаясь, напасть на нашу крепость. Только у Сарапула бунтовщики переправились на северный берег реки, чтобы второй раз пограбить уже поверженный город. Дальше движение крестьянского войска шло вдоль Камы в сторону Казани. К Прикамску ни один отряд бунтовщиков не повернул, словно боясь очередного поражения. Кожевников и Сормов не теряли времени даром в ожидании прихода самозванца, к концу июня они успели собрать оба парохода, испытать их и установить по две пушки на каждом. Пришлось их крепить на стальных кронштейнах, соединённых с металлическим каркасом кораблей, что значительно сужало сектор обстрела орудий, зато масса пароходов отлично поглощала отдачу выстрела. Полезная нагрузка пароходов оказалась невелика, кроме запаса топлива, боеприпасов и небольших кают для экипажа, места не оставалось. Всё занимали паровые машины.

Во-вторых, Палыч занимался не только вооружением, он таки собрал пару средневолновых передатчиков, один из которых установили на колёсном пароходе, для испытания рабочей дальности. Кстати, назвал их Палыч, пароходы, довольно странно, колёсный получил имя «Аскольд», винтовой — «Дир». По-моему, кроме легендарных правителей Киева, так звали военно-морские корабли, но не помню, в какое время. С такими пароходами наша торговля в Поволжье будет вдвое, втрое оборотистее конкурентов, использующих бурлаков. Наши инженеры заложили великолепную базу развития провинции, Поволжья и Приуралья, где большая часть торговых путей пролегала, как тысячу лет назад, по рекам. Дойдёт ли дело до железных дорог в ближайшее время, ещё вилами на воде писано. Зато пароходы, как минимум в Прикамье, богатом лесами и каменным углем, найдут своё применение.

Третьей, не менее интересной новостью, стало переселение на берега Камы сразу пяти родов вогулов, больше десяти тысяч человек. Причём, все пять старейшин согласились откочевать с нами на Восток. Своё решение они объяснили доверием только нам с Палычем, желанием находиться рядом с нами и нашими детьми. Иван уже привёл к присяге восемь сотен взрослых мужчин, приняв их на службу сроком три года. Берега Камы между деревнями Степаново и Бабкой, заселённые вогулами, сейчас кипели. Все свободные площади засадили картошкой, воины обучались стрельбе из ружей и револьверов. Женщины готовили патроны, вываривали целлюлозу. Мастера увеличивали производство повозок, а все наличные средства отправили в Башкирию, закупать коней. С Урала, разорённого пугачевским войском, приходили беглые крепостные крестьяне и горнозаводские рабочие, упрашивая взять с собой в Беловодье. Наша письменная агитация, начатая год назад, стала давать результаты. Пока рабочих и крестьян пришло мало, не больше сотни мужчин, из них два десятка семейных, с детьми и жёнами. Однако, поражение восстания неминуемо подстегнёт этот поток беглецов в лучшие, свободные края.

— Сколько же нам фургонов придётся делать, — покачал я головой, — никаких денег не хватит для производства двух тысяч повозок.

— Палыч говорит, хватит и пятисот, — заметил Сормов. — вогулы согласились отправить первыми молодых парней и девушек, по четыреста человек из каждого рода. Старики и дети отправятся через год, по накатаной дороге в готовые жилища. Володя найдёт им работу и обеспечит питанием, да и власти к старикам не привяжутся, взять с них нечего. Да, заболтали мы, пора антенну раскидывать, попробуем наладить связь.

Николай с помощником уверенно растянули проволоку антенны, подключили её в передатчику и принялись вызывать Таракановку. Позывных пока не придумали, попытка наладить связь шла открытым текстом, с перечислением имён и прозвищ, жаль, результатов не дала. Полчаса ушли на радиоконтакт, к этому времени стемнело окончательно, едва успели снять антенну. Впервые за всё время путешествия я заснул спокойно, практически уже дома. Что не помешало моему организму трижды проснуться, для проверки караульных. Рефлексы не знают отдыха, видимо, сказывается возраст. Как бы я не устал, не меньше двух раз просыпаюсь за ночь, причём, это не сказывается на моём самочувствии, высыпаюсь в любом случае.

До Таракановки мы добирались восемь дней, за это время наши учителя опять стали возмущаться медленным движением и отсутствием нормальных условий жизни. Сколько мы не объясняли существующую опасность встречи с отрядами разбойников или восставших, что, в принципе, без разницы, Мефодий Хромов продолжал отстаивать права своих коллег. Я даже думал рискнуть и отпустить наиболее горластых борцов за справедливость одних, пусть добираются пешком, если считают себя самыми умными. Потеряю выплаченный аванс, зато другим будет наука. Жизнь сама проучила горлопанов, недалеко от Сарапула. В тот день мы плыли долго, надеясь добраться до города и заночевать в подворье Лушникова. Увы, темнота стала сгущаться, когда нам оставалось не больше пяти вёрст до города. Что делать, быстро причалили к берегу, разжигая костры для горячей пищи и чая.

Наша группа, сложившаяся сама собой, уселась пить чай после проверки постов, караульная жизнь становилась привычкой. За время пути к Ване Попову, Алёше Петухову и Сергею Обухову, моим давнишним ученикам, ставшими первыми помощниками по хозяйству и обороне, примкнули командир гайдуков Ненил и учитель Хромов, капитана Клааса я пригласил сам. После Елабуги в нашей кампании обосновался Николай Сормов, благо мои ученики его уже знали. За чаем, заваренном из душистых цветов блошники, зверобоя, богородской травки, разговор переходил от бытовых проблем к нашему будущему, к моим рассказам о дальних странах. Всем полюбились мои лирические отступления по истории Китая, Японии и описание Юго-Восточной Азии. Иногда я буквально пересказывал романы Купера, Майн Рида и других авторов об индейцах и покорителях дикого Запада.

Так и сейчас, все увлечённо слушали мои рассказы о древних царствах, некогда существовавших на территории Монголии и северного Китая, о покорении Сибири русскими казаками двести лет назад. О том, что мы идём туда, где уже стояли остроги наших казаков и пахали землю русские крестьяне, но были вынуждены уйти или погибли.

— Чего же они ушли оттуда, коли там земля богатая, — не выдержал Ненил, тщательно скрывавший своё желание уйти с нами в Сибирь. Делал это он так неумело, что для меня его чувство не было секретом.

— Об этом и хочу рассказать, — задумался я, как выгоднее подать своё нравоучение, — в те времена на Россию с запада шведы напали, с юга турки поджимали, царю не до Сибири было. Подписали лет сто назад Албазинский договор с китайским императором, что русские уйдут на север из удобных мест, в тайгу. Сил у казаков, чтобы воевать с маньчжурами и китайцами, без помощи царя, не было.

— Почему тогда мы собираемся в те края? — удивился Хромов, — нас даже полка не наберётся, а солдат нам императрица тоже не дала, казаков с нами совсем нет. Судя по всему, никакой помощи до окончания войны с турками не будет. Мы же на верную гибель идём!

— Не паникуй, Мефодий, — перебил его Обухов, он не первый раз, как и все мои ученики слышал такие рассказы, давно знал мои объяснения, — слушай дальше.

— Уход русских из Манчжурии произошёл по двум основным причинам, — перешёл я к самому главному, — у казаков не было производства собственного оружия и припасов. Ружья и порох они получали из России, когда поставки прекратились, казаки перешли на луки со стрелами и свои сабли. Такого оружия было недостаточно, чтобы воевать с войсками маньчжуров. Самой большой ошибкой казаков я считаю их жадность, своими поборами ясака они вынудили местные племена принимать сторону маньчжур, уходить на юг, в китайские земли. Казаки стремились выслужиться перед царём, разбогатеть самим, без всякой совести грабили местных охотников, насиловали их жен и дочерей, убивали непослушных.

— Всё, как у нас, — не сдержался Ненил, поддержанный молчаливыми кивками остальных.

— В результате, — продолжил я, — казаки остались без поддержки местных племён. Более того, родовые князья вместе с китайцами нападали на казаков, убивали русских поселенцев. Так и бросили русские те богатейшие края.

— Так и с нами будут дикари воевать, нас мало, чтобы выжить в диких краях, — подал голос Мефодий.

— Потому всё вам и рассказываю, чтобы вывод сделали, с местными племенами надо дружить, а не грабить и насиловать. Кроме того, не забывайте, мы своё оружие и боеприпасы сами делаем и на Дальнем Востоке будем сами делать. Сколько патронов потратим, всё вернём с лихвой, пушки туда привезём, как на пароходах. Нам не придётся ждать оружия из Москвы и погибать безоружными. Более того, если получится подружиться с соседними племенами, они наши границы оберегать станут, будут нашей защитой. Не забывайте, мы туда не воевать идём, а жить и работать, торговать и богатеть. Там столько товара, что англичане или португальцы с одного корабля миллионерами становятся. Наши купцы за один раз мехов привозят из Охотска на триста тысяч рублей серебром. Вот они и грабят всех, злато неправедное глаза застилает.

Наши рассуждения прервали крики из глубины леса, среди которых особенно выделился громкий женский стон: «Помогите!!».

— Вот вам наглядный пример, как нам стоит поступать, — я подхватил лежащую рядом «Сайгу», проверил револьверы, — Обухов, остаёшься за главного, берегись нападения. Лёха и Ваня со мной.

Прикинув направление на шум, мы зашли в лес немного левее, чтобы подойти к месту, откуда кричала женщина, незаметно, не напороться бы на засаду. Судя по звуку, женщина находилась недалеко от нашей стоянки. Так и оказалось, едва наши костры заслонились ельником, впереди показались отблески другого огня. Как нас не заметили, непонятно, видимо, берег реки разбойники проверяли засветло, мы ещё не успели высадиться на нём. А густой смешанный лес поглотил шум наших пароходов, надо отметить, двигатели работали довольно тихо. На небольшой поляне, укрытой в логу, у родника горел костёр, вокруг которого резвились пьяные мужики, человек пять.

Они пытались раздеть нескольких связанных женщин, отчаянно сопротивлявшихся. Пока спасало жертв насилия то, что разбойники еле стояли на ногах, видимо, перебрали спиртного. Но, разъярённые мужики уже начали бить свои жертвы, пресекая попытки позвать на помощь или сопротивляться. Несколько минут отделяли нас от зрелища разнузданной оргии, в которую наверняка перейдёт эта потасовка. В кустах неподалёку лежали ещё несколько связанных женщин, других мужчин мы не разглядели. Учитывая опьянение разбойников, справиться с ними не составило труда, тем более, что мы не жалели насильников, оглушали прикладами ружей. После того, как мы связали потерявших сознание пятерых мужичков, пришёл черёд женщин. Не желая попасть в глупую ситуацию, я сразу объявил, что мы законопослушные путники, плывём вверх по Каме, к Таракановскому заводу.

Развязанные восемь женщин оказались монашенками и послушницами, бежавшими из разграбленного женского монастыря. Пытаясь пробраться в более спокойные места, женщины угодили в руки пятерых бродяг, запугавших их саблями и пистолями. Возраст бывших насельниц, так называют жителей монастырей, был от тридцати до сорока пяти лет, по крайней мере, так они выглядели. Что с ними делать, я откровенно не знал. Оставлять одних не хотелось, да и сами женщины просили не бросать их в лесу. Убедившись в том, что связанные разбойники смогут утром освободиться самостоятельно, мы собрали всё найденное на поляне оружие и повели женщин в наш лагерь. Поведение старшей из монашенок показалось мне неестественным, она несколько раз обернулась на оставленную поляну, словно кого-то забыла. Учитывая, что мы спасли женщин, как минимум от насилия, такая скрытность показалась мне более, чем подозрительной. «Неужели нас ждёт засада, а эти монашенки всего лишь приманка?»

В лагере бывшие пленницы поужинали и получили возможность немного поспать, до рассвета оставалось меньше часа. Я несколько раз уточнил у монашек, не ждут ли они кого-нибудь, не остались ли на поляне их вещи? Все, как одна отрицали, упрашивая помочь им добраться до Сарапула. Однако, параноидальная подозрительность не давала мне уснуть, я несколько ворочался под одеялом, картина внезапного нападения раз за разом вставала перед моими глазами, отбивая всякий сон. В конце-концов, предупредив караульных, я отправился на подозрительную поляну. Уже выпала густая роса, предсказывая жаркий солнечный день. Многочисленная паутина с капельками росы выделялась в темноте предрассветного леса не хуже дорожных знаков, поблёскивая отражённым светом. На этот раз я подошёл в поляне с другой стороны, опасаясь засады. Мои опасения были напрасными, связанные разбойники ещё не освободились, двое из них только начинали стонать, приходя в сознание.

Устроившись за деревом, я осмотрел место ночной схватки. Измятая трава не скрывала связанных разбойников, разбросанные шапки и обрывки верёвок великолепно просматривались с моего места. Нескольких минут мне хватило, чтобы убедиться в отсутствии засады. Кроме выделявшихся тропинок, оставленных разбойниками и нами, никаких следов в высокой траве опушки я не заметил. Однако, что скрывала старшая монахиня? Любопытство, связанное с опасениями засады, подвинуло меня рискнуть. Осторожно я начал обходить поляну по периметру, внимательно рассматривал обстановку, благо, рассвет позволял всё лучше разглядеть окружающую обстановку. Возле куста можжевельника меня удивила неестественно вертикальная трава, покрытая росой. Под ней оказался мешок, оставив его на месте, я продолжил подробный осмотр поляны.

Увы, кроме мешка под кустом можжевельника, ничего интересного на поляне не оказалось. Разбойники к этому времени полностью пришли в себя, оглашая окрестности громкой руганью, и жалобами друг на друга. Так и не показавшись им на глаза, я прихватил мешок и осторожно вынес его на берег Камы. В нём оказались несколько печатных книг, две рукописных инкунабулы и связка потрескавшихся дощечек. Как я не был далёк от исторических исследований, мне моментально пришла на память «Велесова книга». Ай, да скрытная монашка, какая ты интересная женщина. Сильно сомневаюсь, что официальная церковь разрешает хранить «Велесову книгу». Что ж, сделаю вид, что поверил и довезу монашек до Сарапула без разговоров. Я осторожно завернул мешок с книгами в свою куртку и укрыл находку в каюте. После чего успел полчаса подремать. Утром мы поспешили добраться до Сарапула, где нас застала ужасная картина.

Основное войско самозванца давно покинуло разграбленный город, однако, было опасение, что отдельные группы мародёров задержались, несмотря на то, что родственники казнённых сняли с виселиц тела жертв скорого суда Петра Фёдоровича. Разбитые окна и выбитые двери уже вставили, но, власти в городе не было. На улицах не было не единой души, окна домов, закрытые ставнями, встретили нас молчанием. Чувствовалось, что сквозь них нас пристально изучают глаза жителей. В город мы вышли втроём, с Петуховым и Обуховым, остальные остались на пристани, не сохранившей ни единого корабля или лодки. На случай встречи с большой группой грабителей, все мы вооружились не только ружьями, навесили на пояса по два револьвера. Лёша и Серёга не хуже меня научились стрелять из двух револьверов одновременно. Да, что я говорю, скорее всего, лучше меня. Парни молодые, тренировались при любой возможности, наверняка, давно превзошли меня в скорострельности и меткости.

Июньское солнце жарило вертикально, в городе не было ни единой тени, чтобы укрыться от палящего зноя. Мы медленно шли к ближайшей церкви, стоявшей в полуверсте от пристани. Она была одним из немногих каменных строений в городе, да и просто ближайшим местом, где я намеревался оставить освобождённых монашенок. Увы, здание церкви оказалось не просто пустым, а дочиста разграбленным, причём следы явно были свежими, их никак не могли оставить пугачёвцы. Я знал, где находится ближайшая церковь, в паре кварталов по пути к дому Лушникова. Туда мы направились, приняв максимальные меры предосторожности, одновременно, пытаясь показать свою безалаберность и глупость. Громко разговаривая и слегка покачиваясь, мы изображали пьяных торговцев, решивших прикупить по дешёвке товаров в разрушенном городе.

На сей раз, церковь оказалась работающей, если можно так выразиться, худенький дьячок прибирался у алтаря в небольшом деревянном храме. Видимо, потому и не тронули эту церковь, что выглядела она бедно и стояла в рабочем квартале. Увы, наши попытки «сбагрить» освобождённых монашек натолкнулись на полное непонимание. Более того, дьячок буквально вытолкал нас из храма, услышав слова об освобождённых монашках. Плюнув на всё, мы пошли к дому Лушникова, там должны оставаться сторожа и их семьи. Приказчики вместе с семьёй Акинфия Кузьмича вовремя «эвакуировались» в столицу. Дом нашего компаньона внешне не пострадал, и мы направились внутрь, внутренне готовые встретить полный разгром. Каково же было наше удивление, когда в доме мы обнаружили целые окна, всю мебель на месте, сундуки со сломанными замками, но полные различного «барахла», явно перерытого, но оставленного на месте. Даже пианола осталась нетронутой, остатки разрозненной посуды и столового серебра оказались на месте.

Зато все наши попытки найти сторожей и дворню оказались безрезультатными, даже собаки во дворе отсутствовали. Избы сторожей стояли пустыми, печи выглядели нетопленными несколько дней. Если бы не жара и полуденное солнце, пришло тогда мне сравнение, типичный триллер. Ни единого живого человека в нетронутой обстановке, как в книгах Стивена Кинга. Стоп, а где книги? Мы вернулись в дом, где не нашли ни единого листка бумаги. Более того, создавалось впечатление, что дом тщательно обыскивали, а все книги и бумаги аккуратно вывезли. Почему-то мне пришли на память поляки-англичане из пугачёвского приближения, один из которых жил в Таракановке. Чего бы простым крестьянам так аккуратно себя вести? Прятавшиеся соседи узнали меня и рассказали, как вывозили из дома Лушникова все бумаги, а командовали возчиками два иностранца, говорившие по-русски с заметным акцентом. Было это в первый же день появления бунтовщиков, после чего ни один разбойник близко не подходил к купеческому дому.

Эти же соседи согласились приютить наших монашек, развязав нам руки для движения домой. Прощаясь со старшей монахиней, я спросил её имя.

— В монашестве зовут меня старицей Неонилой, — с напускным смирением ответила женщина.

— Если потребуется моя помощь, пришлите человека с письмом в Таракановский завод, к Владимиру Кожевникову. Он мой близкий друг, я расскажу ему о нашей встрече, Неонила, — не обращая внимания на удивлённое лицо старицы, я отправился к своим ребятам.

Коней, увы, в разграбленном городе мы не нашли, потому добираться домой пришлось всем вместе, ещё два дня, по извилистому Камскому руслу. Ещё из Сарапула нам удалось связаться по радио с Палычем, потому на пристани нас встречали два десятка повозок и оба моих друга, соскучившиеся по новостям. Пока разгружали корабли, все путешественники уселись за огромные накрытые сытной едой столы. Многие настороженно пробовали блюда из картошки и свежих помидор, принюхивались к подсолнечному маслу. Радость встречи и простота отношений между нами заметно удивляла прибывших из столицы учителей. Самыми невозмутимыми оказались три морских волка, они даже картошку с помидорами восприняли равнодушно, приходилось и не такое пробовать. Всё, мы добрались домой, дальнейшее наше путешествие походило на прогулку.

Дома меня встретила полностью оправившаяся после родов Валентина и делающий первые шаги сынишка. Я честно признался Володе с Палычем, что беру отгул на три дня, отдался радостям семейной жизни. Но, август только начался, урожай, не вытоптанный отрядами восставших, надо было собрать. Учитывая скорое отправление на восток, новое строительство для наших учителей мы затевать не стали, обустроили их в палатках на берегу реки Сивы. Этот последний месяц в Таракановке остался для меня в памяти напряжённым трудом по производству гремучей ртути. Все наши запасы жидкого металла я спешил перевести в инициирующее вещество. Не только для нашего путешествия, но и для обещанных Никите припасов. Володя упаковывал станки и отбирал мастеров, отправлявшихся с нами на Восток. Палыч занимался продовольствием и размещением людей.

Все наши «старые» бойцы перевооружались на помповые ружья, обучаясь стрельбе из них. Новички поступали в подчинение опытным сержантам, беспощадно обучавшим их стрельбе из обычных «Луш». В результате не обходилось без несчастных случаев, огнестрельных ранений и просто прищемленных пальцев. К счастью, смертельных случаев не было, но трёх раненых учителей мы оставили в крепости, брать их трудную дорогу было опасно, в первую очередь для них самих. Я не преминул цинично заметить, что сибирской надбавки они на своё жалованье не получат, один простой оклад. Все раненые изъявили желание примкнуть к нам следующим караваном. Интересно, что неграмотные вогулы легче и быстрее освоили ружья и правила обращения с ними, чем наши грамотеи из столицы. Трёх капитанов я решил вооружить револьверами и помповиками, слишком многое зависело от их жизни и здоровья в наших планах.

В результате, вместе с рабочими, учителями, женщинами и подростками, вогулами из вновь прибывших, набралось почти шестьсот человек, вооружённых ружьями. Полторы сотни опытных бойцов с помповиками и револьверами шли дополнительно к десяти миномётным расчётам и двадцати шести артиллерийским расчётам. Миномётчики и пушкари были вооружены одними револьверами. Миномёты рассматривались нами оперативной поддержкой стрелков при нападениях крупных отрядов врага. Пушки с прицелами мы собирались использовать исключительно в крепостях и на кораблях. Главной задачей артиллеристов стала сохранность орудий и прицелов. Боеприпасы и нашу артиллерию грузили на самые проверенные фургоны, вместе с запчастями.

Буквально за неделю да нашего отправления вернулись парни с Алтая, удачно выполнили там все поставленные задачи. Завезли на базы бывших демидовских, а ныне казённых заводов продукты, боеприпасы и станки, договорившись об их охране до нашего прибытия, всего на полгода. К этому времени алтайские заводчики и управляющие обещали подготовить сотню повозок и привести на продажу табун лошадей, голов на четыреста. Несмотря на формальную передачу заводов в казну, Демидовы не прекращали контролировать свои бывшие заводы. Для управляющих и приказчиков зачастую желание Демидова стояло выше любых чиновничьих инструкций. Потому письмо с Урала восприняли не хуже императорского указа.

Главное, Ильшату удалось сагитировать в дальний путь две сотни своих родичей, которые будут ждать нас на левом берегу реки Уфы через пару месяцев. Со своими семьями, табунами и отарами, желающие переселиться за Восток. Многие из них опасались мести императрицы за помощь восставшим. Но, большая часть башкир из небогатого рода были в восторге от доходов полусотни Ильшата. Они мечтали подписать договор на три или пять лет службы, получить в собственность «Лушу» и огромное вознаграждение в сотню рублей серебром. За полтора года продаж наших изделий, особенно за время восстания Пугачёва, многие мужчины Приуралья стали разбираться в огнестрельном оружии. На фоне «Луш» кремнёвки и фитильные ружья смотрелись очень бледно даже просто по весу и удобству применения. А если сравнить скорострельность и дальнобойность, последние сомнения отпадали даже у простых пастухов. Пара стычек наших парней в степи с бандами, отставшими от пугачёвцев, наглядно показала всем башкирам и прочим кочевникам, с кем надо дружить.

Наши парни в двух быстротечных схватках не потеряли ни одного человека, собрали три десятка вражеских трупов и двадцать пять трофейных коней. Не считая всякого «скобяного товара», в виде пик, сабель и даже семи пищалей. Так, что путь до Алтая был свободен и изучен, можно отправляться хоть сейчас. Осталось разобраться с долгами, с тем же Уинслеем, нашим англичанином. Мы обещали отпустить его, пришла пора выполнить обещание. Всё, что мы хотели из него выдоить, он добросовестно изложил на бумаге. Его подпись подтвердили не только мы, но и доктор, батюшка и пара чиновников Сарапула, побывавших у нас в Таракановке.

Опыта агентурной работы у меня не было, но, я рискнул нагло завербовать Уинслея и отобрать у него расписку в «добровольном» сотрудничестве. Нет, не с русскими, а с заводчиками Быстровым и Кожевниковым. После этого мы составили двусторонний договор об «экономическом сотрудничестве». В нём оговорили вербовку Уинслеем опытных металлургов и механиков, специалистов по паровым машинам и насосам, судостроителей. За каждого завербованного на пятилетний срок мастера наш агент получал разовую премию в полсотни фунтов стерлингов. Кроме того, в договоре были предусмотрены «другие» услуги, что будут оплачиваться отдельно, в соответствии с их важностью. Володя обещал отпустить англичанина через неделю после нашего отъезда, выдав ему двадцать рублей серебром на мелкие расходы. Место жительства и способ связи с Уинслеем в Британии мы оговорили.

Вообще к середине сентября, когда началась погрузка каравана, поляна возле нашей крепости напоминала скорее цыганский табор, нежели нормальную экспедицию. Палыч, однако, быстро и уверенно покончил с неразберихой первых дней. Все фургоны были пронумерованы, грузы расписаны, каждый возница получил запасного напарника и оба накрепко запомнили своё место в караване. Наши ротные и взводные командиры получили в своё попечение, определённое число повозок, несколько раз провели штабные игры по пресечению внештатных ситуаций. На передовые, средние и арьергардные повозки наши радисты установили пять средневолновых раций в командирские повозки. Ещё десяток простейших приёмников распределили внутри каравана и у конных групп.

Всадников, увы, оказалось меньше сотни. Все закупленные и трофейные лошади ушли в парные упряжки повозок. Потому, как минимум до Алтая, взрослым переселенцам предстояло пройти рядом с повозками пешком, чтобы максимально облегчить труд лошадок. Кто его знает, каково придётся им в Сибири, зимой? В последние дни перед отправкой я съездил в Прикамск, попрощался со знакомыми, показал всем бумагу за подписью императрицы. Больших трудов стоило Никите выправить нам такой документ, легализовавший наше путешествие на Дальний Восток. Указом императрицы нам предписывалось с «охотниками из казаков и башкир» добраться до восточных рубежей империи и пройти по берегам Тихого океана на юг, до границы с Китаем. Там обозначить присутствие России и проверить соблюдение китайцами Нерчинского договора. Всем российским подданным предписывалось оказывать нам необходимую помощь. Доктор по моему предложению даже скопировал императорский указ, чтобы у Володи не было проблем после нашего отъезда. Такую же копию я оставлял в Таракановке, на всякий случай.

За два дня рабочие навели понтонную переправу через Каму, до Амура у нас не будет на пути таких крупных рек. Верховья Оби, Енисея и Иртыша мы рассчитывали пересечь по такому же понтонному мосту, опыт строительства пригодится. К тому времени, как первая повозка проверила прочность наплавного моста, на северном берегу Камы ждали своей очереди четыреста восемь повозок. Я дал отмашку рукой, Палыч выстрелил в воздух из своего помповика. Радисты продублировали приказ по рации, и мы тронулись через Каму, покидая родное Прикамье. Мелкий моросящий дождь не успел размыть песчаные берега реки, я поднял лицо к небу, подставляя его под капли мороси.

— Палыч, дождь приносит счастье! Значит, нам всё удастся сделать, и мы обязательно вернёмся к чёрной скале!

Глава шестая

Я медленно покачивался в седле, осматривая склоны уральских гор, невысокими холмами поднимавшиеся слева от нашего каравана. Справа от меня восседал на пегом мерине Ван Дамме, развлекавший меня рассказами о своих плаваньях южнее экватора. Его немецкие коллеги предпочитали дремать в повозках, а Клаас сразу вытребовал себе коня и стал моим постоянным спутником. Оглянувшись на четыре колонны фургонов, вытянувшиеся за нами, я почувствовал себя героем произведений Майн Рида, покорителем Дикого Запада. В принципе, мы были покорителями, только Дикого Востока. Такие мысли придавали некую романтичность нашему скучному путешествию.

Да первая неделя нашего движения, несмотря на неизбежные неурядицы и мелкие проблемы, оказалась самой спокойной. Места были хорошо изучены, наш отряд распугал всех окрестных кочевников и не ушедшие с Пугачёвым группы восставших. Дожди, сопровождавшие нас первые дни пути, не успели размочить сухую землю. Азарт первых дней пути помогал пешеходам двигаться быстро, мы проходили за день полсотни вёрст, несмотря на ранние сумерки. Не прошло и десяти дней, как на левом берегу реки Уфы, в устье Салдыбаша, к нам примкнули две сотни башкир. Многие везли с собой семьи, гнали небольшие, «бедные», табунки лошадей и отары овец. Двадцать пять бойцов Ильшата стали десятниками новичков, сразу после принятия теми присяги. А шестьдесят наших бойцов пересели на приобретённых коней. Чтобы произвести впечатление, за каждую «мобилизованную» лошадь я расплатился серебром. С сёдлами обстояло хуже, их бойцы ладили сами, заказывая нашим шорникам или прикладывая свои умения «самоделкиных».

После присоединения к нашему каравану пятидесяти башкирских семей, мы продолжали двигаться на юго-восток, форсировали сильно обмелевшую за лето реку Сим. Добравшись до реки Инзер, пошли вдоль её русла. Сначала по-вдоль Инзеру, потом перешли на Большой Инзер, мы довольно быстро перевалили через водораздел. К верховьям реки Белой мы вышли в районе Белорецкого завода, не избежавшего нападения пугачёвских войск. Жалкое зрелище представляли разрушенные плотины, сожженные водяные колёса и разграбленные заводские кузницы и литейки. Немногочисленные рабочие, не разбежавшиеся от бунтовщиков и не примкнувшие к ним, вышли встречать нас. Видимо, испугались репрессий, независимо от нашего отношения к Петру Фёдоровичу, как говорится, «у сильного всегда бессильный виноват». Пётр Андреевич Крылов ещё не написал эту басню, ему, поди, двадцати годов нету.

Остановившись в заводском посёлке, мы решили дать людям два дня отдыха, запастись провизией и приступить к выполнению нашего плана. Официально я выступил перед рабочими и показал указ императрицы, чётко сказал, что на Дальнем Востоке никаких крепостных и рабов нет, и не будет. Нагло используя полномочия, данные императрицей, я загрузил в наши повозки часть оставшегося оборудования завода, несколько тонн отливок. Палыч же, проводя нелегальную работу, два дня склонял рабочих и семьи погибших мастеровых присоединиться к нам. В ход шла наглядная агитация и внешний вид наших спутников, рассказы наших мастеров и рабочих. Даже хваставшиеся добычей и ружьями вогулы с башкирами лили воду на нашу мельницу. Немаловажную роль сыграл блеск серебряных денег, обещанных авансом. Рабочие завода, как и в наши девяностые годы, не видели зарплаты больше года, с первых дней восстания Пугачёва. Учитывая несколько ограблений отрядами бунтовщиков, материальное положение мастеровых оставляло желать лучшего.

Особых успехов агитация не принесла, с нами отправились меньше двадцати рабочих, в основном, молодые парни, без семей. Но, наряду с ними, напросились в караван восемь вдов с малолетними детьми, совсем изголодавшимся женщинам было очевидно, что зиму они не переживут. После Белорецкого завода наш караван вышел на Сибирский тракт, направившись на его южную ветку. Мы спешили, по-прежнему проезжая по сорок вёрст за день. Наступивший октябрь подморозил разбитые дороги, позволяя сохранять взятый темп движения, несмотря на то, что количество повозок каравана давно превысило полтысячи. Пользуясь относительно населёнными местами, мы постоянно закупали корм лошадям, сберегая взятые запасы фуража на «чёрный день». То же самое происходило с питанием людей, передовые взводы вогул и башкир ежедневно охотились, сохраняя наши консервы в запасе. Воду, к счастью, экономить не приходилось, почти всё время мы двигались вдоль рек. Однако, всему когда-нибудь приходит конец.

Первое боевое столкновение произошло у нас при переправе через речку Караганку. Передовая полусотня башкир-новобранцев, рассредоточилась на восточном берегу небольшой речки, заняв удобные для наблюдения вершины холмов. Оттуда они и заметили крупный отряд степняков, приближавшийся к нам с юга. Натасканные за пару недель новобранцы сразу подали нам сигнал о приближении крупного отряда. Наши миномётчики впервые за три недели пути приступили к установке орудий. Полусотня стрелков, вооружённых помповиками, спешно форсировала реку, укрепляя передовых новобранцев. Палыч прискакал из арьергарда ко мне, забравшись на невысокий холм, откуда мы с Клаасом рассматривали приближавшийся отряд.

— Сколько их? — отобрал он у меня бинокль, единственный из оставшихся в нашей собственности.

— Не меньше полутысячи, с заводными лошадьми. Что будем делать? — меня пугала первая встреча с возможным врагом в открытой степи. До этого мы всегда встречали врага в укреплении, хотя бы временном.

— Поеду я вперёд, может, это наши союзники, — Иван вернул мне бинокль и запрыгнул в седло, посылая коня на противоположный берег.

Он отозвал весь авангард на холм, выстроив спешившихся воинов в цепочку, прикрытую их конями. Сам Палыч выехал на десяток метров вперёд и демонстративно выстрелил из ружья в воздух. Сигнал для переговоров, как минимум, для остановки несущихся на нас всадников. Однако, приближающийся отряд явно собирался атаковать, не снижая скорости своего сближения с сотней наших воинов на противоположном берегу Караганки. Мне в бинокль удалось разглядеть, что степняки начинают вынимать луки, натягивают тетивы с наложенными стрелами. Всё, рисковать не вижу смысла, я дал отмашку миномётчикам, до столкновения с ордой оставалось не более двухсот метров. Наши парни мне ближе и роднее, чем эти безбашенные кочевники, будь они трижды мирными скотоводами. Мы не на театральной встрече, чтобы пугать нас воображаемой атакой.

Палыч, вероятно, подумал так же, поскольку первые разрывы мин совпали с выстрелами его бойцов. Всадники после первых выстрелов, казалось, ускорили своё движение, уверенные в том, что наши ружья нуждаются в длительной перезарядке. Первые жертвы ружейного огня, упавшие под ноги своих сородичей, лишь чуть-чуть задержали движение основного войска. Орда, замедлив движение по фронту атаки, выступила вперёд острыми флангами, словно двумя челюстями хищника кусала наших бойцов. К счастью для нас, двести метров даже всаднику не преодолеть быстрее десяти секунд. За эти десять секунд полсотни стрелков из помповых ружей успели сделать не меньше пяти прицельных выстрелов, а вторая полусотня новобранцев умудрилась дважды перезарядить свои ружья и разрядить их в сторону атакующей конной лавы. Это триста выстрелов, слившихся в одну сплошную пулемётную очередь, направленную в лицо кочевникам.

Степняки ещё не привыкли к такой скорострельности и атаковали довольно тесным строем, из-за чего большая часть пуль нашла себе жертву. Не воина, так его коня. А то и обоих вместе. В результате, в полусотне метров от холма, где стояли наши бойцы, получилась настоящая мясорубка, баррикада из окровавленных тел. Как там, у Лермонтова, «Смешались в кучу кони, люди»? Атака прекратилась по техническим причинам, задние ряды атакующих всадников вынуждены были остановить своих коней, либо развернуть их поперёк направления атаки. Умолкли и наши бойцы, судорожно заряжавшие свои помповики. И тут все услышали негромкие хлопки мин, продолжавших выкашивать отставших степняков, восемь наших миномётов откорректировали прицелы и методично выбивали задние ряды вражеских всадников.

Нет, хватит переводить снаряды, я подал команду к прекращению миномётного огня. Столбики минных разрывов прекратили распугивать выживших всадников и заводных коней. Я внимательно разглядывал в бинокль группы всадников, собиравшихся на дальних холмах. Два резко выделявшихся человека бросились в глаза. Один, богато одетый толстячок в золотом шёлковом халате, в изукрашенной драгоценностями чалме, гневно выговаривал своему собеседнику, размахивая зажатой в руке плетью. Ничего странного, у бая или хана всегда виноваты другие, например, советники. Вот личность советника показалась мне до неприличия европейской наружности, несмотря на туземную одежду и скромную чалму. Руки мои зачесались в буквальном смысле этого слова и сами сняли с плеча любимую «Сайгу», подарок Никиты. До вражеских командиров было недалеко, не больше пятисот метров, я улёгся на землю и приник к оптическому прицелу.

Европеец представлялся мне большей угрозой и главной мишенью, его я и взял на прицел, отмеряя упреждение на дальность и боковой ветер. Медленно выжимаю спусковой крючок, ещё раз, уже быстрее, перевожу на бая и успеваю нажать, до его исчезновения из прицельного перекрестья. Результаты моего огня непонятны, телохранители утаскивают обоих начальников, попал ли я в них, непонятно за этой суетой. Зато Палыч великолепно сориентировался по моим выстрелам и двинул полусотню своих ветеранов вперёд, широкой цепью охватывая поле боя. Не торопясь, бойцы проезжали по направлению к сгруппировавшимся остаткам орды. Те, несмотря на численное преимущество, дружно отступили, не делая попыток сопротивляться. Тогда уже я дал команду всем башкирским всадникам отлавливать трофейных коней, право собирать трофеи с убитых и добивать раненых принадлежало победителям.

На месте первого сражения пришлось задержаться до утра, к сожалению, одного нашего новичка пришлось похоронить. Шальная стрела нашла его даже за конём, других потерь у нас не было, пятеро раненых стрелами могли продолжать движение верхом. Восемь погибших и тяжело раненых коней, что пришлось добить, сразу были заменены трофейными. Трофейных лошадей наловили больше шестидесяти, с убитых коней собрали полсотни сёдел. Соответственно, пять десятков разделанных конских туш распределили по фургонам, неделя питания кониной нам была обеспечена, как минимум. Зато, сэкономим на охоте. Из седельных сумок набрали довольно много ячменя и овса, на день питания наших лошадок вполне достаточно. Неравноценный обмен на огромное количество боеприпасов, невыгодное дело эти сражения.

До поздней ночи веселились у своих костров и делили трофеи наши победители. Взятое с убитых оружие и одежда по обычаю делились командирами между бойцами. Наши башкиры-новобранцы не могли поверить, что всего через две недели службы уже совершили такой подвиг, подкреплённый вполне реальными доходами. Как минимум, сабля, нож и лук со стрелами достались каждому. Плюс халат, сапоги и некоторые другие предметы обихода. Больше сотни сабель, пик и другого холодного оружия добавились к нашему грузу «скобяного товара», как называл в своё время трофеи Володя. В расчёте на торговлю с кочевниками, несколько фургонов везли из Таракановки собранное за пару лет холодное оружие. Топоров, пик, сабель, ножей и прочего «скобяного товара» хватило бы на тысячу воинов. Кроме того, уже после встречи с атаманом Подковой, наши запасы пополнились почти сотней кремнёвых и фитильных ружей.

Удачное начало нашего пути воодушевило не только самих победителей и их близких, даже не принимавшие участие в сражении мастера из Белорецкого завода забыли о своих подозрениях обмана. Потому наутро после боя, несмотря на пронизывающий холодный ветер, весь караван двинулся в путь гораздо энергичнее предыдущих дней. Увы, желание многих наших бойцов отличиться и заработать на трофеях, не сбылось. Следующая неделя пути прошла в полном безмолвии, ни единого человека мы не увидели на протяжении трёхсот вёрст пройдённой степи. До Барнаула оставались почти две тысячи вёрст и два месяца тяжёлой дороги. У нас появились первые умершие, не выдержали пути, простыли и умерли двое маленьких детей и одна женщина-башкирка. Всех их похоронили на стоянке, поставив на братской могиле деревянный крест. Молитву прочитал кто-то из наших мастеров, ни одного священника в нашем караване не было. Третий день мы кормили наших лошадок зерном из своих запасов, на два месяца пути пищи коням не хватит. Дай бог, месяц продержимся на запасах, не больше.

— Может, начать резать лишних коней, — мрачно разговаривали мы с Палычем, глядя на проходящий мимо караван с невысокого холма, — пора переходить на пешее передвижение. Лучше идти пешком рядом с повозками, чем тянуть эти повозки через месяц место лошадей.

— Так оно, — не возражал я, — но…

— Что, опять внутренний голос? — недоверчиво ухмыльнулся Иван, уже привыкший к моей везучести в сложных ситуациях.

— Посмотри, что за кавалькада к нам приближается, — вместо ответа я указал темное пятно на востоке, разраставшееся в размерах.

— Давай-ка, сыграем тревогу, на всякий случай, — Палыч вытащил бинокль, рассматривая приближавшихся всадников.

К тому времени, когда всадники приблизились на выстрел, наши фургоны стояли в плотном каре, растянувшемся, однако, на полкилометра в длину. Миномётчики заняли свои места, прицеливаясь. Стрелки окружили лагерь по периметру, упрятав коней внутри каре. Только мы с Палычем не спешились, наблюдая неторопливое приближение всадников, так непохожее на прошлую бешеную атаку степняков. Мы не сомневались, что слухи о разгроме той орды далеко разлетелись по степи на многие дни пути. Неспешное приближение степняков давало надежду на мирную встречу, в которой мы давно нуждались. Не столько мы, сколько наши лошадки, от которых зависела наша жизнь и всё дальнейшее продвижение на Восток. Потому многое зависело от первого контакта, от нас с Палычем. Как говорил Сент-Экзюпери, «мы в ответе за тех, кого приручили». Сейчас на нас лежала ответственность за тысячу с лишним человек, поверивших нам и ждавших результатов встречи с кочевниками. Не получится договориться с аборигенами о снабжении кормом наших коней, грош цена всем нашим приготовлениям. Вдвоём мы промышленность на Дальнем Востоке не наладим, не говоря уже о том, что по нашей вине погибнут сотни людей.

Внутренний голос меня не обманул, орда кочевников, насчитывающая более полутысячи всадников, остановилась на расстоянии полуверсты. Судя по их поведению, они наслышаны о дальнобойности нашего оружия. Я подождал немного и вызвал Ильшата из каре.

— Садись на коня, будешь моим переводчиком.

Мы вдвоём медленно проехали половину расстояния между двумя отрядами и остановились. Ответное действие не заставило долго ждать, от группы кочевников в нашу сторону направились двое, нарочито неспешно преодолевая метры степи. За полсотни метров до встречи Ильшат шепнул мне,

— Это казахи, я не знаю их язык.

— Ничего страшного, говори медленно, ваша речь немного похожа, они поймут. Скорее всего, один из них понимает по-русски, я буду говорить громко и медленно. Не волнуйся, они не хотят драться.

Едва наши оппоненты остановились, я прикоснулся к груди рукой и представился,

— Андрей Быстров, воевода, веду людей на Восток, к дальнему океану, — сопровождая свои слова жестом, указывающим на восток, — по приказу русской императрицы Екатерины.

Пока Ильшат повторял мои слова по-башкирски, я вынул драгоценный указ и развернул его перед казахами. Оба молча, выслушали нас, с интересом рассмотрели лист, украшенный сургучной печатью на ниточке и большой чернильной на подписи императрицы. Наступила пауза, я не представлял, насколько нас поняли казахи, они равнодушно молчали, рассматривая нас.

— Вы подданные Русской империи, — решил я брать быка за рога, — потому должны исполнить указ императрицы. Нам нужна ваша помощь, заканчивается корм для коней. Прошу исполнить веление царицы и обеспечить наш караван месячным запасом кормов. У нас тысяча коней, когда вы сможете обеспечить подвоз кормов?

После перевода моей речи казахи не шевельнулись, с интересом ожидая продолжения. Ильшат начал волноваться, поглядывая на меня. Я подождал несколько минут и выложил последний козырь,

— Мы можем заплатить.

— С этого и надо было начинать, — на беглом русском языке ответил один из наших собеседников, — предлагаю продолжить разговор в теплой юрте. Не опасайтесь, мы добрые русские подданные, люди Кушук-хана. Жду вас через полчаса, — казах демонстративно вынул из-за пазухи луковицу часов и щёлкнул крышкой, посмотрев на циферблат.

На разговор с ханом я взял Ильшата и Ван Дамме, Палыч остался в лагере, опасаясь возможного нападения. Мы с ним обговорили нашу покупательную способность, и пришли к выводу максимально сохранить серебро, уговорив взять в качестве оплаты трофейные сабли, копья и прочее. В крайнем случае, предложить казахам огнестрельные трофеи и запас пороха. Несмотря на то, что мы нуждались в провизии, положение было не отчаянным. Коли мы встретили здесь русских подданных, найдём и дальше. Видимо, мы вышли из области, охваченной восстанием, дальше путь будет безопаснее, будем покупать корм у встречных степняков. Разделим передовую сотню на десятки и разошлём широким веером впереди, фронтом на полсотни вёрст, рискнём. Придадим передовым командирам рации, будем закупать корма понемногу.

С такими бодрыми намерениями я со своими спутниками отправился на переговоры с местными хозяевами. Между холмами, прикрывавшими от ветра, уже была установлена юрта, разведён костёр, на котором закипал объёмный казан. Спешившись, мы прошли в юрту, кроме револьверов на поясах, иного оружия с нами не было. Разве, что, завёрнутая в отрез ткани «Луша» с полусотней патронов, из «подарочного» фонда. Сотню таких ружей, инкрустированных моржовой и мамонтовой костью, мы взяли для установления контактов. Сейчас пришёл черёд первого образца.

— Как здоровье семьи уважаемого воеводы, — начался традиционный обмен вопросами о семье, здоровье и погоде.

Общение с башкирами приучило меня к должным ответам и вопросам, занявшим полчаса, не меньше. Всё это время мы пили кумыс и закусывали варёной бараниной, стараясь не напиваться и не объедаться, знаю эти восточные обильные угощения. Постепенно разговор перешёл на здоровье царицы и Кушук-хана. Наш хозяин оказался младшим сыном Кушук-хана, правителя степи на ближайшие триста вёрст в любую сторону, назвался Срымом. Довольно симпатичный мужчина лет тридцати с хвостиком, с узким худощавым лицом, не типичным для казаха. По его словам, мы находимся на севере Среднего Жуза, одной из трёх провинций Казахстана. Ханы Среднего Жуза присягнули на верность России ещё лет тридцать назад, как и ханы Малого Жуза. Однако, многие кочевья Малого Жуза восстали, поддерживая изменника Пугачёва. Срым признался, что слышал, как бунтовщики напали на наш караван и остались ни с чем. Он рад, что встретил в степи мудрых людей и сильных воинов. Я рассказал о своей поездке в Санкт-Петербург, упомянув, что лично встречался с императрицей, а теперь выполняю её распоряжение. Выпитый кумыс постепенно начинал действовать, разговор становился всё непринуждённее, Клаас рассказывал о своих плаваньях, о неграх и слонах. Срым оживлённо переспрашивал его, уточняя размеры невиданного животного.

Только через час нашей беседы хозяин соизволил перейти к деловой части встречи. Минут пять он расстраивался по поводу неурожая и плохого лета, оставившего степь без кормов. Затем спросил, чем его кочевье может помочь русской императрице.

— Русская императрица не нуждается в помощи своих подданных, — сдержал я улыбку. Вот ведь, азиат, любую возможность использует, чтобы унизить собеседника. — Помощь нужна мне, верному слуге своей нашей императрицы. Трофейные кони, захваченные у бунтовщиков, оказались очень прожорливы. Нам нужны две тысячи пудов овса, ячменя и другого конского корма. Путешествие наше дальнее, восемь тысяч вёрст нам предстоит пройти до берегов океана.

— Много просишь корма, нужен месяц, чтобы собрать столько, — покачал головой ханский сын.

— Ждать я не стану, завтра мы отправляемся в путь, — твёрдым тоном, не оставлявшим сомнений в моём решении, ответил я. — Предлагаю свозить корма не сюда, а на три-пять дней пути на восток. Если мы договоримся, с нами поедут твои люди, чтобы показать место, где нас встретят запасы овса. Другие запасы можно свозить ещё восточнее, чтобы мы продолжили исполнять волю императрицы.

— Всё равно, две тысячи пудов мы не соберём, — покачал головой Срым, выслушав шёпот своего советника, — не больше тысячи. Как будешь расплачиваться?

— Я вижу, что ты воин, и не хочу оскорблять тебя и твоих родичей торговлей, — решил подольститься на всякий случай, — потому предлагаю обмен. В обмен за десять пудов зерна предлагаю саблю, за пять пудов — пику или топор. Фитильное ружьё за пятьдесят пудов, кремнёвое за сто пудов зерна. А, чтобы развлечь тебя, Срым, дарю тебе ружьё своего завода.

Ильшат с поклоном передал свёрток приближённым ханского сына. Наш хозяин азартно развернул ткань, любуясь отделкой ствола и приклада. Но, вскоре в его глазах возник немой вопрос, и казах повернулся ко мне.

— Это ружьё придумал мой друг, я покажу, как им пользоваться.

В юрте я несколько раз продемонстрировал устройство «Луши», показал, как чистить ствол и затвор. Пару раз зарядил и разрядил оружие, заставив сделать то же Срыма. Только после этого мы вышли из юрты наружу, где наступали вечерние сумерки. Одного выстрела хватило, чтобы понять принцип прицеливания, затем нетерпеливый казах извёл десяток патронов. Он оказался неплохим стрелком, со второго раза попал в мишень на полусотне шагов. Последним выстрелом он расщепил чурбан метрах в ста пятидесяти, чего хватило вполне. Вернулись в юрту мы в полной темноте, хозяин был доволен, а я подлил в огонь масла, заявив, что по этой дороге несколько раз в год будут проходить наши купцы. Если пожелает уважаемый Срым, купцы будут привозить патроны, в обмен на корм для коней.

— Сколько стоят такие ружья? — Жадно погладил ствол «Луши» ханский сын, — я их куплю.

— «Такие» ружья, — подчеркнул я слово «такие», — не продаются. Это подарок, «такое» ружьё мы подарили русской царице. Наши ружья слишком опасное оружие, чтобы продавать его всем. Мы продаём его только друзьям, и цену берём серебром или мехом. Ты не хочешь, чтобы наши ружья оказались в руках твоих врагов?

— Когда ты продашь ружья мне и по какой цене? — Пропустил мою речь мимо ушей нетерпеливый казах.

— Сколько ты привезёшь нам корма, и по какой цене? — Ответил вопросом на вопрос я, улыбаясь ханскому сыну в лицо.

Срым несколько минут мерялся со мной взглядами, затем повернулся к советникам. Между ними завязался долгий разговор, прерываемый резкими командами нашего хозяина. Наконец, ханский сын повернулся ко мне.

— С тобой поедут два моих человека, через три дня пути они покажут место, куда подвезут овёс. Твоя цена меня устраивает, назови цену своих ружей и место продажи.

— Простое ружьё стоит пятьдесят рублей серебром, пять копеек каждый патрон, могу брать цену мехами, лошадьми. Скоро два десятка моих людей поедут обратно, передашь им задаток в виде сотни коней, скажешь количество ружей и патронов, через два-три месяца они с караваном пойдут по этому пути на восток. Мы постоянно собираемся водить караваны по этому пути, готовь запасы корма для коней, и копи меха и серебро для покупки ружей. Самое главное условие, чтобы никто не нападал на мои караваны, даже при моём отсутствии. Узнать наши караваны легко, — я показал руками форму нашей повозки, — наши фургоны ни с кем не спутать. Если будут сомнения, спроси, знают ли они меня или моего друга — Владимира Кожевникова.

Срым молча смотрел на меня, нахмурив брови. Не сомневаюсь, что нетерпеливый степняк прикидывал возможность нападения на наш караван и захвата интересующего оружия даром. Желание одним ударом обогатиться и решить все проблемы настолько читалось в его глазах, что я не выдержал и напомнил.

— Никто в мире, кроме меня и моего друга Кожевникова не умеет делать патроны к нашим ружьям. Надеюсь, ты достаточно разумен, чтобы не повторить ошибку того хана из Младшего Жуза? От его орды только убитыми мы собрали сто двадцать человек, думаю, ты слышал об этом. Наш народ говорит, «Плохой мир лучше хорошей ссоры». Мы тебе предлагаем не плохой мир, а очень хороший. Если ты со своими людьми обеспечишь нам спокойный путь от Барнаула на востоке до Белорецкого завода на западе, продавать ружья в Среднем Жузе мы будем только тебе. Другие казахи смогут покупать оружие по твоему разрешению. Считаешь, этого мало?

Ханский сын сел на кошму и задумался, уставившись взглядом на наш подарок. Минут пять мы сидели в ожидании окончательного решения нашего хозяина. Ильшат развернулся, чтобы в случае опасности быстро выхватить револьвер. Даже Клаас замолк, хладнокровно попивая кумыс из своей пиалы. Однако, наши опасения оказались напрасными, здравый смысл восторжествовал, через полчаса мы распрощались и отправились в свой лагерь. Палыч со своими бойцами ждал нашего возвращения с оружием в руках.

— Всё нормально, — улыбнулся я, спрыгивая с седла, — провизия будет. Завтра прибудут наши проводники, но, караулы надо усилить, хуже не будет.

С того дня и началось наше сотрудничество со Срымом Датовым, как звали ханского сына официальные русские чиновники. Благодаря его проводникам путь до Барнаула оказался обыкновенной прогулкой по зимней степи. Нет, были на нашем пути и бураны, задерживавшие движение на два-три дня. Приходилось стоять и нервничать на переправах через крупные реки. Но, права оказалась народная мудрость, даже худой мир лучше доброй ссоры. Трижды на нашем пути вставали склады с запасами корма для коней, в которых мы полностью растрясли наши запасы «скобяного товара». Только два десятка трофейных ружей удалось приберечь на обратный путь наших гонцов. Их мы отправили сразу по прибытии к нашим складам, убедившись в сохранности своего имущества. Вообще, чем дальше мы двигались на восток, тем добрее и спокойнее становились люди. Бунтарская суматошность, поднятая пугачёвским восстанием, осталась далеко позади. Русских людей в Сибири оказалось мало, даже население Барнаула, полумиллионного города в двадцатом веке, не превышало двадцати-тридцати тысяч человек. По меркам прошлой жизни, посёлок городского типа, не более.

Возможно, потому и держались сибиряки спокойно, приветливо, стараясь помочь добрым людям, будущим своим соседям. По сибирским меркам, тысяча вёрст, не расстояние. А наш караван сразу вызывал к себе уважение. Не только уникальными фургонами и сытыми лошадьми. Все наши переселенцы, до последнего башкира или вогула, были тепло и добротно одеты, сыты и вооружены. Из-за обилия огнестрельного оружия нас принимали иногда за казаков, но женские лица приводили всех в замешательство. А через пару дней все барнаульцы узнали о наших необычных ружьях, заказы посыпались один за другим. Даже запредельная цена в сотню серебряных рублей не останавливала покупателей. Кто-кто, а сибирские охотники умели ценить хорошее оружие и знали ему подлинную цену. Продав два десятка ружей, прихваченного для реализации, я испугался, что небольшой запас в триста «Луш» разойдётся до прибытия на Дальний Восток. Дальше я лишь принимал заказы на ружья и патроны, их за неделю поступило на двадцать с лишним тысяч рублей.

Пожалев, что поспешил с гонцами в Таракановку, мы с Палычем рискнули отправить десяток башкир под руководством опытного ветерана Фариса к Кожевникову. С собой всадники взяли плату за пару ружей, мешок с двумя десятками собольих шкурок, здесь они шли по десять рублей за штуку. В письме мы подробно описали ситуацию со сбытом оружия в Сибири и сообщали, какого числа отправляемся дальше на Восток. Две недели отдыха в Барнауле нас замучили больше, нежели два с лишним месяца пути. Наши капитаны-немцы пропились вдрызг, едва не замёрзнув в сугробе. Новички башкиры подрались с местными охотниками, мы с Палычем еле успели разнять, когда за своих подчинённых Ильшат пытался поднять всех бойцов. Местные полицейские стали проявлять подозрительный интерес к рабочим из Белорецкого завода. Того и гляди, опять попаду в «холодную» за помощь беглым рабам.

Николай Сормов встретил на Барнаульском заводе старых знакомых, с которыми ещё Ползунов начинал делать свой паровой двигатель. Заводчане тоже не забыли помощника великого изобретателя и с гордостью показали работавшие паровые насосы. Оказывается, практичные заводчане, сохранили всю оснастку для изготовления паровых двигателей модели Ползунова. Я договорился с управляющим, что они изготовят три мощных паровых двигателя и осенью доставят их в Иркутск. Аванса в пятьсот рублей серебром вполне хватило. Ничего более нас не задерживало в Барнауле, тем более, что Палыч запасся необходимым количеством фуража для дальнейшего пути. По рекомендации местных властей, проводником к нам устроился потомственный служилый казак Тимофей Кочнев. Он собирался возвращаться в Охотск после трёхлетнего путешествия в Санкт-Петербург и обратно. Невысокий, продублённый морозом и жарой, смуглый казак, заросший бородой по самые глаза, оказался великолепным рассказчиком.

Больше того, Тимофей был умнейшим проводником. Почти каждую неделю, а то и чаще, мы устраивали ночлег недалеко от редких сибирских поселений. Такое соседство позволяло нам закупать фураж для коней, договариваться с жителями о создании больших запасов для наших будущих караванов. Женщины и дети получали возможность хоть раз в неделю вымыться в бане, согреться и постирать бельё. После нашего марша через пустынные степи от Урала в Барнаул, путь до Иркутска показался отдыхом. Кочнев так выстроил маршрут, что мы успевали пройти до сорока и больше вёрст за день. Учитывая малоснежную зиму южной Сибири, наши фургоны двигались хорошо, в спокойном темпе. Редкие аборигены рассматривали наш караван со склонов гор, не решаясь приблизиться к вооружённым всадникам.

Кочнев, однако, постоянно напоминал о воинственных местных племенах, рассказывая байки о стычках казаков с хакасами, джунгарами и бурятами.

— Вот на этом перевале, — указывал он на очередной склон, поросший лиственницами, — лет десять назад мы еле отбились. Хорошо, снег пошёл, дня три подряд палил, хан ихний всю орду назад увёл, за южный хребет. Иначе, не было бы у тебя проводника, Викторыч. Совсем нам кердык наступал, народ израненный, порох на исходе.

— А сейчас где этот хан? — встрял в разговор любопытный Лёшка Петухов, — поди, опять нас караулит на перевале?

— Нет, теперь монголы и джунгары редко нападают, — улыбнулся Тимофей, — у них свои заботы. Ханьский император, который год воюет в Джунгарии, говорят, все племена под себя подгрёб. Монгольские степи давно уже под китайцами. Некогда и некому теперь с нами собачиться, приучит их китайский царь к порядку. У них с разбойниками строго, сразу голову рубят, никакой каторги нет. Кабы у нас так было, Сибирь до сих пор пустовала бы. Почитай, половина сибиряков из бывших ссыльных или каторжан. Добрые люди к нам не добираются, боятся.

За разговорами путь короче кажется, особенно, если проводник толковый. Так, по малоснежным степям и предгорьям южной Сибири, мы добрались в Иркутск к середине февраля, в самые бураны. Восхищённый талантами Кочнева, я предложил ему довести нас до Амура, где этот неутомимый путешественник тоже успел побывать за свои тридцать шесть лет. Несмотря на обещание удвоить плату, казак не собирался отклоняться от своей цели, но, я знал очень веский аргумент в свою пользу — ружьё! Так и оказалось, едва я завёл разговор об оплате услуг проводника нашей «Лушей», Кочнев не удержался, махнул рукой.

— Леший с вами, доведу до Амура! Чур, выходим на неделе, дорога плохая, почти тысяча вёрст. Через горы эти перебраться зимой, придётся обходить кругом, это ещё полтысячи вёрст кругаля давать.

Он оказался прав на все сто процентов. Тяжелейший переход по байкальскому льду впоследствии нам вспоминался лёгкой прогулкой. Уже на второй день пути по горам, в ущелье сорвались два фургона, лошадей пришлось пристрелить. Люди оказались ранеными, с переломанными ногами-руками. После того, как со склона сорвались сразу трое всадников, двое из которых разбились на смерть, пришлось всем спешиться. И без того медленное продвижение к цели стало ещё тише. Так продолжалось две недели тяжелейшего перехода, во время которого мы потеряли три десятка коней, четыре разбитых фургона и восемь погибших. Не считая, сорока человек с обморожениями и двух десятков с переломами конечностей и рёбер. Удерживая людей от панических настроений, мы с Палычем ежедневно обходили все фургоны, разговаривая о близком окончании пути. О том, что до нашей цели осталось немного, главное, добраться до Амура, там нас ждёт отдых.

— Потерпите, нам только до реки Амура добраться, — не уставали повторять мы, как заклинание, — потерпите немного, там, в остроге отдохнём до весны.

Как обычно в критических ситуациях, слабым местом оказались интеллигенты, наши учителя и музыканты. Один из итальянцев настолько пал духом, что пытался убежать. Куда он думал попасть в заснеженной тайге? К счастью, вогулы вовремя заметили его неуклюжую попытку спрятаться за придорожными деревьями. Однако, два учителя угасли прямо на глазах, за три недели нашего перехода. Умерли они в одну ночь, тихо отошли во сне. Самое странное, никто из них не кашлял и не температурил, просто упали духом и потеряли все силы, всю волю к жизни. Без карты, без чёткого понимания, где мы находимся и сколько добираться до своих, мы и сами с Палычем терзались сомнениями. Но, скрывая свои опасения, с утра до вечера мы обходили наших переселенцев, особенно горожан, твердя, как заклинания, заверения в скором окончании трудностей.

В середине марта стали проявляться признаки близкой весны, наст на снегу затвердел, резал ноги передовых коней. Пришлось многим всадникам и возницам передовых фургонов «надевать штаны» своим четвероногим друзьям. Солнце светило ослепительно ярко, невольно вспоминались оставленные в будущем чёрные очки. По утрам звонко запели птицы, несмотря на двадцатиградусные ночные заморозки. Впавшие в уныние учителя стали выходить из депрессии, по совету Кочнева в чай стали добавлять отвары из молодых почек различных деревьев и кустарников. К нашим ежедневным проповедям близкого окончания пути и уговорам крепиться, постепенно присоединились несколько мастеров и женщин. Они находили свои аргументы для поддержания духа слабых, устраивали целые дискуссии, отвлекали людей от тягот пути.

Когда я случайно проанализировал, кто нам помогает, по признаку вероисповедания, вывод не слишком удивил. Практически все оптимисты, поднимавшие дух у своих товарищей и подруг, оказались староверами. Десятилетние гонения и вынужденные лишения воспитали в приверженцах старой веры силу воли и устойчивость против невзгод и опасностей. Люди, вынужденные поколениями скрываться от царских чиновников и попов, забиравшиеся для жизни в самые отдалённые уголки нашей России, выработали в себе сильный характер и неиссякаемый оптимизм, веру в лучшее будущее, в правильность своего выбора. Именно поэтому среди староверов не было нытиков, упавших духом. При поддержке раскольников, да в предчувствии близкой весны, наши переселенцы подтянулись, прибодрились, и последние переходы прошли не хуже осенних темпов.

К середине апреля, проваливаясь в рыхлом снегу, под слепящим ярким солнцем, мы вышли на среднюю скорость движения в тридцать вёрст за день. В половине фургонов лежали раненые переселенцы, большей частью с переломами и вывихами. Башкиры гнали перед нашим караваном табун наших коней, с обвязанными тряпьём ногами, предохраняющими от ранений краями наста. Все здоровые мужчины и женщины шли пешком, грустный опыт перехода через горы отучил забираться в седло всех, по крайней мере, до таяния снега. Редкие встречи с аборигенами по-прежнему оставались «в вприглядку», представители местных племён не стремились знакомиться с вооружёнными чужаками. Русских же поселений за Байкалом мы не встретили не единого, как и просто русских людей. Кочнев уверял, что на эти места претендуют джунгарские и монгольские князьки, жестоко расправляющиеся с русскими охотниками. Даже казаки не рискуют забираться так далеко на юг, особенно зимой, когда движение по рекам на лодках невозможно. Если бы не многолетняя война китайцев в Монголии и Джунгарии, уверял нас Тимофей, мы бы и ста вёрст не прошли без стрельбы.

С проводником нам очень повезло, не могли нарадоваться мы с Палычем. Последние недели не проходило и дня, чтобы мы не агитировали Кочнева остаться с нами. Однако, ни наше оружие, ни перспективы путешествий по Приамурью и океану не привлекали нашего балагура. Отшучиваясь, казак весело вёл нас вперёд, показывая очередную вершину горы, украшая её цветистым рассказом о стычках с аборигенами на близких склонах. Отчаявшись найти веские аргументы для нашего проводника, я как-то разоткровенничался об этом в семейном кругу. Одна из моих приёмных дочерей, Аграфена, только хмыкнула в конце моего рассказа. И не прошло недели, как поведение Кочнева сильно изменилось. Казак откровенно поддался на игривые разговоры моей дочери, довольно симпатичной девушки. Впрочем, на фоне практического отсутствия русских девушек в Сибири, Груше, оказалось, несложно вскружить голову старому холостяку. С каждым днём наш проводник всё сильнее терял голову, а моя проказница лишь похохатывала, да угощала своего кавалера жареными семечками.

К тому времени, когда, по заверениям казака, до Амура осталась сотня вёрст, мы с Палычем не сомневались, парень попал. Теперь, даже без уговоров, он пойдёт с нами до океана, как минимум. Иван предложил пари, какую причину найдёт наш проводник, чтобы остаться, признается ли в увлечении Грушей, или выдумает иной повод. Этот «дорожный роман» наблюдали все наши переселенцы, причём, с явным сочувствием Тимофею, проводник своим весёлым характером и добрым нравом давно полюбился всем. Увлечение интригой любовных отношений двух людей, известных всему каравану, оказалось так велико, что окончание труднейшего перехода прошло буднично.

— Вот и обещанный Амур, — показал Тимофей Кочнев солнечным апрельским днём долгожданное слияние Шилки и Аргуни.

Мы с Палычем внимательно осматривали заснеженные холмы с вкраплениями скал, пытаясь рассмотреть русла великих рек. Неужели мы дошли, за полгода преодолели сибирские просторы, и вышли к Амуру? Теперь нас не пугали пара тысяч вёрст до Тихого океана, возможные столкновения с маньчжурами казались мелочью после тяжкого пути. Самая трудная для нас часть пути к побережью пройдена, пора обживаться. Ильшат отправился со своими всадниками вниз по Амуру, искать следы и возможные поселения наших разведчиков, ушедших полтора года назад с моим тестем в Охотск. Мы начали обустраиваться надолго, считать свои потери и строить бани, тёплые дома для детей и женщин, для больных и раненых.

Ещё в пути, мы с Палычем пришли к необходимости постройки небольших поселений, острогов, на самых сложных участках дороги. Вовремя истопленная баня и тёплый ночлег, возможность укрыться от затянувшейся пурги, спасут десятки и сотни жизней переселенцев, в которых мы так нуждались. Первым из таких острогов станет крепостица на слиянии Шилки и Аргуни. Её мы отстроим настоящей большой крепостью, оставим гарнизон, способный выдержать осаду разбойников или степняков до подхода помощи. Придётся оставить в крепости радиста, а следующие поселения планировать в радиусе досягаемости радиоволн. Хотя, вдоль реки проходимость радиосигналов увеличивается, мы прикидывали следующий острог ставить в ста-ста пятидесяти верстах восточнее. Либо вводить регулярные патрули по Амуру, проверять наши селения. Но, всё это дело будущего, мы успеем обдумать, проверить на месте и принять решение. Главное, мы добрались!

Глава седьмая

Соскучившиеся за время тяжёлого пути по настоящей работе мужики азартно, с песней и уханьем, валили вековые сосны, расчищали места под строительство. Неквалифицированные строители, башкиры и вогулы долбили мёрзлую землю, таскали камни для фундамента. Учителя, почти, как в Советской Армии, занимались интеллектуальным трудом, собирали крупную гальку на берегах рек для очагов и печей. Охотники разошлись во все стороны, изучая местность и обеспечивая переселенцев свежим мясом. Люди, почти два месяца питавшиеся одними консервами, соскучились по нормальной пище. Молодёжь доставала из багажа сети, протаскивали их сквозь продолбленные во льду лунки. Рыхлый апрельский лёд легко поддавался ударам топоров и ломиков. Уже на второй день стоянки запах свежей ухи крепко держался в воздухе. Через день вернулись первые охотники, с волокушами, полными туш горных козлов. Люди, измученные утомительным переходом, оживали на глазах.

Итальянцы первыми пустились в пляс, развлекая строителей игрой на своих инструментах. Под их весёлые наигрыши рабочие за пару дней закончили постройку сразу десяти бань и одного большого сарая. В это закрытое помещение, оборудованное тремя большими печами, перенесли всех больных и раненых. А натопленные баньки приняли своих первых клиентов, наполнив тихий апрельский вечер разухабистыми криками и хлопаньем веников. Первыми мылись и парились русские семьи, вызывая зависть вогул и башкир. За полгода совместного путешествия, даже степняки научились греться в самодельных баньках. Но, крепкую классическую парную кочевники посетить не решались. До остановки на Амуре. На следующий день вогулы дружно отправились париться, многие приобрели такую привычку ещё в Прикамье. Подражая русским семьям, вогулы парились с криками и уханьем, выбегали из парной и обтирались снегом, некоторые даже окунались в неглубокие полыньи.

Глядя на всё это, башкиры не выдержали, практически все мужчины и парни отправились в бани на третий день. Женщины мылись после них, пропаривая одежду от вшей и блох. За месяцы пути мы пытались прокаливать нашу одежду, но войлок башкирских юрт слишком велик, чтобы полностью избавить его от паразитов. Всё же, мы принимали максимальные меры по приучению наших переселенцев к чистоте и навыкам гигиены. К сожалению, последний тяжелейший переход от Иркутска к Амуру похоронил наши благие намерения. Теперь наступило самое время заняться гигиеной и санитарией. Впереди побережье океана, где каждая царапина на теле будет гноиться с риском перейти в гангрену. Все, кто бывал на Дальнем Востоке, отлично помнят это, а многие носят на теле шрамы, полученные при невинных обстоятельствах. У нас не было антибиотиков, а все наши переселенцы — жители континентальных районов, привыкли к благоприятному сухому климату, когда царапины и небольшие раны легко подсыхают и быстро заживают.

Вновь мы начали читать лекции переселенцам о санитарии, ссылаясь на свой опыт и подтверждающие слова нашего проводника Кочнева. Казак был удивлён нашей осведомлённостью о дальневосточных особенностях жизни, но, полностью поддержал нас. Тем, кто начинал сомневаться в наших словах, Тимофей демонстрировал огромный шрам на руке, полученный после обычной царапины, которую своевременно не промыл водкой и не наложил повязку. Одним словом, наша жизнь налаживалась, рабочие строили острог, охотники и рыбаки добывали продукты. Женщины принялись коптить излишки рыбы и мыса, восстанавливая съеденные запасы. Кормом для коней мы, наученные опытом северного Казахстана, запаслись с огромным запасом. До первой травы наши лошадки легко дотянут, в этом не было сомнений. Две недели на берегу Амура, заполненные спокойным трудом, пролетели незаметно.

Пока не вернулись разведчики во главе с Ильшатом. Они нашли отряд моего тестя, обустроившийся в крепости на Амуре поздней осенью прошлого года, более того, Василий Фёдорович приехал в наш лагерь сам.

— Родные мои, дорогие мои, — обнимал мой тесть нас, спрыгнув с коня, — дошли. Все живы, а как мой внучек?

— Здоров наш Василий Андреевич, здоров, сейчас Валентина приведёт сына. — успокоил я его.

— Как мы вас ждали, парни, — вытирал слёзы радости командир нашего передового отряда, — мы до самого ледостава поднимались по Амуру. Потому и не смогли дойти до верховьев. Еле успели отстроиться на зиму. Боже мой, получилось, всё получилось!

— Ну, как мы добрались в Охотск, рассказывать не буду, — Василий Фёдорович присел у нашего костра с кружкой горячего чая в руках, — сами уже знаете здешние тропы. Ребята мои молодцы, все живы, здоровы, в дороге, слава богу, с разбойниками встретиться не довелось. Охотск, доложу я вам, едва ли больше нашего Прикамска, с Сарапулом никакого сравнения не выдерживает. Если бы не тысячи рублей серебром, сидеть нам в Охотске до скончания века.

— Что так? — удивился Клаас, — город портовый, корабелы должны быть.

— Конечно, — кивнул головой мой тесть, — и город портовый, и корабелы есть. Только в порту всего пять корабликов, а корабелы эти за год не больше двух судёнышек продают. Вот так! Да ещё местные власти с руками загребущими, за выход в море пошлину требуют. Другое дело, что все расчёты в Охотске идут мягкой рухлядью, настоящих денег очень мало. Тут нам и повезло два кораблика у купцов купить, да один готовый с верфи взять. Как только погрузили свои пожитки, так и отплыли на юг, от греха подальше. Тут, видишь, среди купцов полное непотребство случается, стреляют друг в друга, доносы пишут, грабежами не брезгуют. Кабы не наши ружья, не добраться бы нам сюда, это точно.

— Неужто воевать пришлось? — Ахнула Валентина, едва не выронив блюдо с жареной рыбой, — тятенька, ты бы поберёгся варнаков этих.

— Нет, доченька, воевать нам не пришлось, — Быстров погладил дочь по плечу, — так, напугали пару раз. На стоянках пытались к нам подобраться какие-то шалые люди, вот и постреляли в их сторону. Убитых утром не нашли, следы крови были, такое дело. Добрались мы в устье Амура, времени много потеряли, пока убедились, что именно эта река и есть Амур. Местные жители, как только не называют реку-то. Дальше всё просто, плыли, пока в лёд не уткнулись, пару раз видели на северном берегу казачьи острожки, да с казаками так и не поговорили. Зимовали мы на южном, маньчжурском берегу.

— Как зимовали? — поинтересовался Палыч, — хунхузы не докучали?

— Нет, зиму мы провели спокойно, с местными жителями подружились, спокойные люди, добрые. Только подневольные, почти, как наши крестьяне. Журжени эти с них три шкуры дерут, до нитки бедняг обирают. Не поверите, железа почти не знают, наконечники стрел костяные точат. Поторговали мы с ними зимой, знатно поторговали.

— Каюсь, зятюшка дорогой, — поклонился в мою сторону тесть, — каюсь. За зиму всю твою казну растряс, да немного скобяного припаса, что с собой брали. Зато, сто тридцать две собольих шкурки в нашем остроге ждут тебя, не считая тридцати куньих, трёх тигровых и семи медвежьих шкур. Вот так!

— Бог ты мой, — ахнули все присутствующие. Даже Ван Дамме знал, что в Санкт-Петербурге соболья шкурка стоит не меньше двухсот рублей. По самым минимальным подсчётам, не менее тридцати тысяч рублей серебром можно выручить за меха, собранные за зиму моим тестем.

— Вот такие дела, — улыбнулся довольный Василий Фёдорович, при виде нашего изумления, — наши стрелки ещё десятка три соболей добыли. Мяса за зиму мы накоптили, пудов сто, не меньше. А ещё добавлю, без дела мы не сидели, досок напилили, на два корабля хватит, хоть сейчас можно суда ладить. Жаль, дерево не высохло, да, выбирать не приходится.

Такие новости стоило отметить, и Палыч не поленился принести бутылку настойки самогона на кедровых орешках. Перед выездом из Иркутска мы закупили литров тридцать лечебной настойки, практически полностью изведённой на дезинфицирование ранений. К берегу Амура удалось сохранить всего две последние бутылки, одну из них мы и распили за успехи Василия Фёдоровича, за его здоровье и умения. За зиму он не только обогатил нашу общину на несколько десятков тысяч рублей, но и подготовил возможность немедленной постройки двух паровых судов. Не зря мы везли за тысячи вёрст три паровых двигателя. До поздней ночи засиделась наша кампания у костра, обсуждая ближайшие планы и празднуя встречу.

Радости Валентины от встречи с отцом не было предела, впрочем, все наши переселенцы были счастливы. Ещё бы, встретить близких людей за много тысяч вёрст от родного дома. Да не просто родных повстречать, а узнать, что впереди выстроен настоящий острог, путь до океана разведан и пройден. И три парусника ждут нас в двухстах верстах вниз по Амуру-реке. Мы с Палычем не огорчали оптимистов, уже мечтавших продолжить путь к океану на кораблях, как говорится, «со всеми удобствами». Василий Фёдорович по нашей просьбе не афишировал, что больше полусотни человек на корабле не поместятся. Наутро после встречи мы поговорили с ними более предметно, после чего небольшой отряд в два десятка фургонов и полсотни всадников отправился на восток, вдоль берега Амура. Мы спешили переправить вперёд три паровых машины, мастеров-механиков во главе с Николаем Сормовым, всех наших корабелов и часть боеприпасов. Тесть не скрывал от нас своих опасений после активной зимней торговли.

— Видишь, Андрей Викторович, мы успели скупить почти все меха ещё осенью, до приезда маньчжурских торговцев с юга, уверен, китайцы уже готовят войско для нашего наказания, — задорно улыбался он, нисколько не опасаясь китайских отрядов, — острог мы выстроили с запасом, человек четыреста поместятся спокойно. За зиму сотни три сосновых стволов сложили на берегу, если Николай Иванович устроит механическую пилораму, за месяц досок напилим на пять корабликов, а то и больше. Сосны добрые, не меньше сажени в поперечнике, пилы за зиму мы направили, лишь бы привод сделать.

— Да, Сормов посмотрит на месте, не выйдет речку запрудить, паровик приспособит, тот, что третий, — Палыч задумчиво кивнул головой, — как ты думаешь, сколько китайцев придёт тебя наказывать?

— Точно сказать не могу, никто из наших парней по-китайски не бает, сам знаешь. Приезжали к нашему острогу какие-то людишки, с охраной, грозили, кричали так тоненько, как злая старуха. Послали мы их, сам знаешь, куда. Дважды возвращались, но, видать, поняли, что мы их не понимаем, уже два месяца не видать тех людишек. Думал я, местных жителей расспрашивал, что поумнее, — тесть погладил свою бороду, — бают, отряд будет небольшой, до тысячи воинов. Сотня всадников, полсотни стрелков с ружьями и фузеями, пушек, вот, обещают много, чуть ли не двести, это плохо. Остальные с пиками и саблями. Придут в начале лета, в июне, по-нашему. Может, успеем уплыть?

— Надо думать, дело опасное, нужно подробно всё обсудить и прикинуть, что нам выгоднее, быстро уплыть или разгромить отряд и ввязаться в войну с китайцами. Оружия у нас больше, чем достаточно, на пару армий хватит. Если сможем продержаться пару лет, дальше будет веселее, боеприпасы пойдут свои, сможем перемолоть любую армию. — Палыч взглянул на меня, — второй Сталинград можно китайцам устроить. Зимой они воевать не станут, а летом всегда можно уплыть по Амуру, если война не заладится. Как?

— В любом случае, безопасный путь из России нам нужен, уже нынче осенью могут сюда первые караваны выйти. Опять же, ты прав, лучше воевать с китайскими войсками на берегу Амура, чем возле нашего будущего поселения, где нам свяжут руки семьи и развёрнутое производство. Там мы никуда отступить не сможем. — Я дождался утвердительного кивка Палыча и продолжил, — и третье, при таких доходах, грех уходить отсюда. Не забывайте, пару-тройку лет, мы будем работать без прибыли, единственная надежда на доход от торговли мехами.

— Тогда нам нужно спешить, — тесть снова принялся нервно теребить свою бороду, — полторы-две недели до половодья у нас есть. Дай небольшой отряд, чтобы доставили наши меха сюда, после половодья отправишь их обратно, в Таракановку. Оттуда Володя вышлет их в столицу, Лушникову на продажу. Коли всё пройдёт быстро, через год серебро смогут сюда доставить, с тридцатью тысячами рублей мы весь Охотск купим, все торговые суда будут нашими.

— Ну, Фёдорович, ты даёшь, — захохотал Палыч, услышав предложения моего тестя, — да ты авантюрист почище нас. Но, мысль толковая, с отправкой мехов надо спешить, а надёжную команду сопровождения я подберу.

После отъезда тестя мы немного изменили планировку будущей крепости, в расчёте на возможную осаду китайской армией. Работы было невпроворот, весна в Сибири короткая, не успеет стаять снег, как земля просохнет, и можно будет двигаться вдоль берега на Восток. Роман моей дочери и нашего проводника развивался стремительно, но, старый холостяк всё не решался сделать официальное предложение руки и сердца. Что не мешало ему находиться рядом с Аграфеной круглый день, расставались они лишь на ночь. Потому, особого выбора для нас с Палычем не было, в том, кого направить руководителем отряда в Таракановку. Грушу знали все, статус моей дочери и её твёрдый характер придали ей необходимый авторитет руководителя. Небольшой отряд в два десятка всадников при паре фургонов сможет двигаться достаточно быстро, чтобы добраться в Таракановку до наступления зимы. Если Аграфена поедет, участие Кочнева было гарантировано, чего мы и добивались. Другого способа уговорить независимого казака проводить наш отряд, хотя бы до Иркутска, не было.

В том, что Груша выполнит мою просьбу и отвезёт меха в Таракановку, я не сомневался, за пару лет девушка не проявила ни капли стяжательства. Да и Палыч выделил в сопровождение два десятка проверенных парней, под командой опытного башкирского бойца. Все они шли со своими семьями, которые оставались с нами, двигаясь дальше на восток. Учитывая родственные чувства людей восемнадцатого века, даже доли сомнения в возвращении нашего отряда не возникало. Чтобы парни двигались быстрее, мы каждому всаднику выделили заводного коня, ещё по паре лошадок прикрепили к каждому фургону дополнительно. Тесть нас не подвёл, через двенадцать дней из острога ребята привезли мешки с драгоценным мехом. На следующий день Груша вместе с Тимофеем повели свой караван обратно в Иркутск, и дальше, до самой Таракановки.

А мы остались пережидать половодье, заполняя вечера переговорами по рации с жителями острога, который Палыч предложил назвать Надёжным. Вкладывая в это слово сразу несколько смыслов, не только нашу надежду на освоение Дальнего Востока, но и уверенность в том, что острог устоит перед китайской армией. Отстраивающуюся с каждым днём крепость у истока Амура переселенцы без нас назвали Белым Камнем, по яркому цвету скал. Так, что мы ежедневно проводили сеансы связи Белого Камня с Надёжным, обсуждая новости половодья. Как ни скоротечна весна в Сибири, больше месяца мы ожидали, пока сможем продолжить движение вперёд. Вернее, не ждали, сложа руки, а заканчивали строительство крепости, оставляя мелкие недоделки на гарнизон. Все раненые и больные, недостаточно выздоровевшие для продолжения пути на восток, оставались в крепости. Таких набиралось три с лишним десятка парней, умеющих стрелять из ружей. С ними оставались две башкирские семьи, решившие не покидать своих родных в болезни, это пять женщин, два старика и семеро детей разного возраста.

Кроме больных, в крепости остались радист, миномётный расчёт с орудием и полусотней мин, десяток вогул-охотников. Комендантом крепости я назначил Степана Титова, толкового парня, спокойного и обстоятельного человека. Оставил ему небольшое количество скобяных изделий, двести рублей серебром, с подробными рекомендациями Фёдоровича по торговле в здешних краях. Скупку мехов мы считали побочным занятием, главным же оставалась задача создания запасов пищи и фуража, обеспечение безопасности для будущих караванов переселенцев. Когда больные смогут работать, мы рекомендовали привлекать их к патрулированию окрестностей, созданию запасов топлива, расчистке караванного пути. Что касается того, что все остававшиеся в Белом Камне люди не пойдут с нами дальше, мы с Палычем их успокоили.

— Никто вас не бросает, сами понимаете, как важна эта крепость для помощи в переходе на восток. Обживите её, подготовьте запасы топлива, фуража и еды для новых переселенцев. Помогите людям, что пойдут за нами, обогрейте их, накормите, укажите дорогу. Обживайтесь, как сможете, мы оставляем картошку на посадку, несколько мешков ржи и овса, семена подсолнечника. Через год сменим тех из вас, кто захочет пойти дальше на восток. А те, кому понравится жить в крепости, смогут отстраиваться и рассчитывать на нашу поддержку. Сами видите, мы каждый день говорим по радио с острогом Надёжным, в случае опасности оттуда всегда придут вам на помощь. И не забывайте, что мы на вас надеемся и верим вам.

Двадцатого мая мы отправились дальше на восток, двигаясь по правому берегу Амура, чтобы не переправляться через реку у острога Надёжного. Большая часть пути уже была разведана подопечными Ильшата, потому переход прошёл спокойно, всего за четыре дня. Шесть селений местных жителей мы обходили стороной, чтобы не задерживать движение. Мы с Палычем из любопытства заглянули в пару даурских деревень. Ничего похожего на китайцев, бородатые мужики вполне европейской внешности, небольшие посевы, огороды и мелкая скотина. Одеты, конечно, ужасно, последние крепостные в России так не одеваются. Дома бревенчатые, больше походят на полуземлянки, нищета ужасная. Главное, в деревнях не больше двадцати домов, местность практически безлюдная. От наших разведчиков мы знали, что селения охотников расположены дальше к югу, на берег Амура они не выходят. Кроме дауров, по берегу никто не селится, китайцы живут далеко на юге. Маньчжуры, большей частью кочевники, за время правления маньчжурской династии Китаем, многие тоже переселились южнее.

В Приамурье постоянного населения было очень мало, даже китайские торговцы наведывались сюда только зимой, скупая за бесценок добытые меха. Зимой же приезжали чиновники, сборщики налогов, предпочитая не появляться на берегах Амура летом. Дикая варварская окраина Срединной Империи никогда не привлекала власть имущих и приближённых к власти китайцев и маньчжур. Именно потому мы с Палычем и не опасались задирать пограничные власти, слишком высокомерно относились официальные власти Китая к «северным варварам». Учитывая неповоротливость бюрократии, жалобы на безобразия в районе северной границы дойдут до императора года через два, а то и позже. Плюс полгода на согласование и столько же на сбор армии. К тому времени наши заводы начнут выпускать патроны и снаряды, в этом я не сомневался. Если в Прикамье мы за три года завод подняли, практически с нуля, при помощи Лушникова, на Дальнем Востоке сделаем не хуже.

В остроге Надёжном нас ждали три качавшихся на волнах парусника, два спешно достраиваемых паровых катера и паровая лесопилка. Запас из брёвен подходил к концу, зато штабели досок на берегу росли с каждым днём. Крепостная стена острога выглядела внушительно, невысокая, метра четыре, но, очень удачно поставленная. Три пушки, выглядывающие из бойниц в стенах острога, удачно возвышавшегося на прибрежном холме, перекрывали все подходы со стороны суши. А прикрытие со стороны реки гарантировали корабельные орудия, вернее, единственная пушка на передовом паруснике. Дополнительную силу обороне острога придавали укрытые внутри крепости четыре миномёта. Их нетронутый боезапас в две сотни снарядов мог оказаться очень неприятным сюрпризом для вероятного противника. Лес вокруг крепости был вырублен по всем правилам, в радиусе километра.

Долго задерживаться в Надёжном остроге мы не стали, продолжили движение на восток, впереди нас ждали сотни вёрст таёжных троп. Однако, не всё сразу, у нас была масса дел по пути и пять запасных раций, одну из которых оставили на передовом кораблике. Все три парусника плыли вниз по Амуру, параллельно с нашим караваном. Теперь нас провожали по разведанным местам бойцы моего тестя, торговавшие в окрестностях острога всю зиму. Они уже присмотрели несколько удобных мест для следующего острога, куда мы двигались три дня, ежедневно прослушивая радиоэфир. Третье наше селение на правом берегу Амура мы собирались основать также на пределе дальности радиообмена, чтобы охватить максимальную площадь и оставаться на связи. Едва установили предельную дальность для наших раций, место для будущей крепости выбирать не пришлось. Сама природа создала великолепный участок для постройки третьего острога.

На высоком холме в треугольнике, образованном впадающей в Амур рекой, наши бойцы оборудовали частокол и выстроили внутри ограды баню, два дома и конюшню, буквально за неделю. Там же подготовили позиции для трёх миномётов и трёх же пушек. Гарнизон этой крепости мы подготовили ещё в пути, комендантом назначили взводного командира Фаддея. Парень надёжный, проверенный в боях и знаком с промыслом соболя, сможет не только грамотно обороняться, но и организует добычу пушнины. Кроме взвода стрелков Фаддея, в остроге пожелали остаться два десятка вогульских охотников, опытным взглядом они определили места промысловой добычи соболя, куницы и другого ценного меха. С ними в крепости, названной Ближней, оставался ещё один радист с рацией. Кроме того, в Ближней крепости мы оставляли четверых наших золотоискателей с шестью учениками, а Фаддея я предупредил о наличии вблизи золотых россыпей. Нет, мы с Палычем не знали, где именно есть золотоносные речки, но, великолепно помнили по романам Задорнова и другим, что на нескольких реках, впадавших в Амур, найдут золотые россыпи. А самые богатые золотые прииски, как запомнилось мне, будут на реках, впадающих в Амур с южной стороны. Именно на обнаружение этих мест я и рассчитывал, тщательно инструктируя Фаддея, как вести себя в случае обнаружения золота. Нашим золотоискателям я пообещал купить весь золотой песок, что они намоют, по божеским расценкам, и, дополнительно выплатить премию в пятьсот рублей за открытие каждого прииска. Учитывая, что за время пути я ни разу не нарушил своё слово и расплачивался всегда полновесными серебряными рублями, у наших золотодобытчиков не было причин мне не верить.

Едва закончив наружные стены острога, мы отправились дальше в путь, заканчивался июнь, следовало спешить. Наш караван уже уменьшился до трёхсот фургонов, но двигаться становилось всё сложнее. Места пошли абсолютно неизученные, ни проводников, ни предположений о возможных дорогах. Единственно, в чём мы с Палычем не сомневались, так в том, что мы должны пересечь реку Сунгари, крупнейший правый приток Амура. За ней будет Уссури, примерно через сотню-другую вёрст, граница китайских и русских земель. Учитывая, что знания географии Приамурья мы сохранили со школьных времён по одноимённым картам, едва не случился конфуз. Рассчитывая на худшее, мы вышли к берегам Сунгари совершенно неожиданно.

— Палыч, вроде до Сунгари таких рек не должно быть? — удивился я, когда мы выехали к месту впадения реки в Амур.

— Так, разведчики говорят, это и есть Сунгари, — не смутился Иван.

— Что-то рано мы сюда вышли, так, глядишь, и к океану до зимы успеем, а?

— Дай-то бог, — согласился Палыч, осматривая мутные воды крупнейшего притока Амура-батюшки.

По Сунгари, считавшейся внутренней рекой Китая, бойко сновали лодочки с торговцами, не обращавшими на наш караван никакого внимания. В селении, вольготно раскинувшемся на высоком берегу Сунгари, шёл обычный рабочий день. Крестьяне методично обрабатывали мотыгами землю, несколько повозок, запряжённых быками, мерно расползались в разные стороны. Тишь, да гладь, божья благодать.

— Палыч, может, плюнем на всё, да осядем здесь? — вид мирной сельской жизни навеял на меня лирическое настроение. Захотелось прожить лето в этих благословенных местах, отдохнуть, разведать удобную дорогу к побережью. — Отправим вперёд Ильшата с ребятами, чтобы разведали удобную дорогу вверх по Уссури, нам тут неделю переправляться придётся, на трёх-то кораблях.

— А вот и наши паромы, вместе с обслугой, искать никого не надо, — Иван показал на излучину Сунгари, из-за которой медленно выплывали, один за другим, китайские кораблики, на палубах которых блестели шлёмы и доспехи солдат. — Однако, пора разворачивать миномёты.

Он развернул своего коня и поскакал вдоль нашего каравана, выкрикивая команды. Я остался на месте, считать выплывавшие корабли маньчжур. С каждым новым корабликом, внутри которых, по моим прикидкам, уместится до двадцати солдат, мой воинственный пыл снижался. На шестом десятке судёнышек я перестал заниматься дурью, пора организовывать оборону. Последний раз, взглянув на бойко высаживавшихся с судов маньчжур, я развернулся к каравану. Ехать никуда не пришлось, на холм уже подъезжали наши парни, два десятка фургонов с миномётами, пушками и боеприпасами. За ними быстрым шагом человек двести разворачивались на удобных позициях. Мы действительно, очень удачно оказались на высоком берегу, откуда спокойно отразим нападение китайского отряда.

— Нет, не всё так просто, — прочитал мои мысли Палыч, показывая на отряд маньчжурской конницы, разворачивавшийся справа для атаки.

Я потянулся за биноклем, ну, прямо исторические съёмки. Выстроившиеся в цепь всадники на фоне зелёных зарослей смотрелись великолепно, ярко блестели начищенные доспехи, разноцветные флажки на высоких пиках придавали всему воинству вид первомайской демонстрации. Судя по неторопливым перемещениям передовой линии, по разъезжавшим туда-сюда командирам и курьерам, до начала конной атаки пройдёт не меньше часа. Мы насчитали около сотни кавалеристов, уважают моего тестя маньчжуры. На берегу, суета лишь начиналась, кораблики бодро высаживали отряды пехотинцев. Вот и пушки начали выносить, мы уже переживали, куда без них. Наши парни разворачивали оборону на порядок быстрее китайцев. Не прошло и получаса, как артиллеристы заняли свои позиции.

— Что предлагаешь? — уселись мы с Палычем на пригорок, рассматривая предстоящее поле боя, как на карте.

— Скоро китайцы высадят на берег всю пехоту, их начнут обстреливать из миномётов. Думаю, командир конницы не выдержит, пошлёт своих, чтобы оттеснить нас. Мы их пушками встретим.

— А если командир конницы в плохих отношениях с пехотой? Наплюёт на них и будет ждать до вечера?

— Мы его поторопим, перенесём огонь трёх миномётов на них, я уже распорядился. Ребята берут ориентиры для прицеливания.

— Жаль, кораблики захватить не получится, — я кивнул на вытянувшиеся вдоль обреза берега китайские корабли, десятков семь, не меньше, — на них мы бы за день переправились.

— Может, получится, — не смутился Иван, — Ильшат с сотней всадников отправился в обход. Проверят тылы и зайдут по берегу сверху, если всё пойдёт правильно, отрежем пехоту от корабликов. Я им радиста дал, с рацией. Когда будут готовы, мы огонь и откроем.

— Так и нам могут в тыл зайти, сзади, вдоль Амура ударить,

— Обижаешь, начальник, — усмехнулся Палыч, — мы там коробку из фургонов установили и сотню стрелков оставили. Конница не пройдёт, а пехоту они положат. Да в устье Сунгари три наших парусника не зря встали на якоря. Пушка у них одна, так стрелков почти сотня. Думаю, отобьёмся спокойно, без паники. Как там, твой внутренний голос ничего не говорит?

— Ты прав, опасности я не чувствую. Может, попробуем мирно разойтись?

— Сильно сомневаюсь, переводчиков у нас нет, а отряд сюда не для переговоров направили. Даже, если они нас пропустят, наших парней в Надёжном не пожалеют, они явно туда идут. Брось свои либеральные привычки, наша доброта может обернуться гибелью парней твоего тестя, ты их так ненавидишь?

— Товарищ полковник, — подбежал к Палычу радист, — Ильшат говорит, вышли на исходные позиции. Всё в порядке.

— Передавай, мы начинаем, — Иван поднялся и, поймав взглядом, внимание артиллеристов, сделал отмашку рукой, — огонь.

Первые пристрельные выстрелы миномётчиков не насторожили китайских командиров, два первых выстрела ребята всегда дают болванками. Подумаешь, упал камень в воду, раненых нет, особого шума, сравнимого с выстрелами пушек, миномёты не издают. Но, всего через пару минут, паника на берегу поднялась страшная. Разрывы осколочных мин приносили невиданные для эпохи ядер разрушения, поражая людей смертельными частицами чугуна в радиусе сорок метров. Солдаты разбегались в разные стороны, некоторые прыгали в воду, срывая с себя доспехи, другие возвращались на корабли, пытаясь отплыть. Мы, по мере возможности, пытались управлять действиями врага, в нужном для нас направлении. Два десятка наших лучших стрелков отстреливали командиров, пытавшихся организовать оборону. К этому времени, командир маньчжурской конницы принял решение атаковать нас, видимо, честный служака оказался, грамотный.

Увы, не успели всадники растянуться в атакующую лаву, как в их тылах раздались разрывы наших мин. А потом и артиллерия вступила в бой, трёх залпов из шести орудий хватило с лихвой. Не успевшие преодолеть половину дистанции, разделявшей наши передовые рубежи, маньчжурские кавалеристы разворачивали своих коней, обратившись в неуправляемое бегство. Артиллеристы сразу перестали стрелять, цель достигнута, переводить боеприпасы нет смысла. Пехотинцы маньчжур, видимо, почувствовали разгром кавалерии, возможно, даже увидели всё, если выглядывали на берег. Поведение солдат противника разительно изменилось. Они перестали бегать и кричать, залегли, как опытные бойцы при бомбёжке.

— Прекратить огонь, — Иван всё видел не хуже меня, отправляя два отряда новобранцев вперёд, собирать пленных и трофеи, — вот и наши разведчики!

Вдоль берега тонкой вереницей двигались навстречу нам всадники Ильшата, пресекая попытки несознательных китайцев вернуться на корабли. Деморализованные воины противника не делали попыток подняться, уткнувшись носами в землю. После того, как несколько особо дерзких командиров, бросившихся на наших бойцов с мечами, были застрелены, попыток сопротивления никто не оказывал. Десятка полтора кораблей, чьи экипажи попытались скрыться по воде, были обстреляны из помповиков настолько убедительно, что уныло плыли по течению без признаков жизни. Я отрядил взвод снайперов проверить, что там такого ценного хотели от нас укрыть. Парни быстро вывели на реку два ближайших кораблика и внимательно обыскали судёнышки неудавшихся беглецов.

Давно нам не попадали в руки столько пленников и трофеев, вернее, ни разу такого количества пленных у нас не было. На шестидесяти восьми кораблях по Сунгари спустились к нам свыше восьмисот пехотинцев и артиллеристов. Когда наши парни согнали пленников на поле, вытоптав чьи-то посевы, зрелище оказалось впечатляющим. Рассевшиеся на земле китайцы, маньчжуры и прочий народ, заняли территорию в половину стадиона, не меньше. Пока отобранные похоронные команды закапывали убитых, здесь же, на поле, мы распределяли ночные караулы, отправляя часть ребят немедленно спать. До позднего вечера пленники рубили лес на костры, ночи у реки прохладные, и оставлять без присмотра несколько тысяч вражеских солдат, пусть и безоружных, нам не хотелось. Опасно это всё, думали мы, но, ошибались.

Ночь прошла на удивление спокойно, китайцы вели себя так дисциплинированно, что вызывали сравнение с немецкими пленными времён Отечественной Войны. Те, говорят, сами себя охраняли и наших зэков в придачу, надёжнее любых конвойников. В нашем городе я с детства слышал рассказы, что пленным немцам для охраны наших заключённых даже винтовки доверяли. Винтовки, конечно, мы китайцам не дали, по причине их отсутствия, винтовок этих. Но, полевые котлы и крупу для каши раздали, отконвоировали за водой к реке, после чего пленные занялись насущным делом приготовления пищи. Мы, посчитали трофеи, впервые за два года примерно сравнимые со стоимостью потраченных боеприпасов. Как сейчас помню длинные перечень, при чтении которого у наших заводских мастеров текли слюнки.

Пушек различного калибра и размеров мы захватили сорок четыре штуки, все бронзовые и медные, отличное сырьё для наших заводов. Соответственно, тонн пять чугунных ядер и вполовину этого свинцовой картечи. Различного холодного оружия, от офицерских дорогих мечей до копейных наконечников из сырого железа собрали не меньше двух тонн. Отдельно шли сто сорок комплектов оружия и доспехов всадников, снятые с убитых, раненых и контуженых кавалеристов. Сто тридцать трофейных коней с сёдлами моментально увеличили нашу кавалерию почти вдвое. Количество чёрного пороха мы не считали, прикинув его объёмы в три-четыре тонны. Огнестрельного оружия собрали семьдесят стволов, страшного вида, представлявших, на наш взгляд, исключительно музейную ценность. Да, чуть не забыл доспехи пехотинцев, некоторые были одеты в железные шлёмы и кирасы, их собрали больше семи пудов.

Ещё захватили кавалерийский обоз, обеспечив наш караван фуражом на пару недель, не меньше. И самым приятным трофеем оказалась армейская казна, её отловили снайперы на пытавшемся уплыть кораблике. Золотые и серебряные монеты странного вида, в общей сложности весили пудов пять. Да, это без медных и бронзовых монет, те даже взвешивать не стали, прикинули на глаз, не меньше тонны. Учитывая, что наши потери составили шесть человек раненых при конвоировании пленных, впервые за последние годы сражение принесло экономическую выгоду. Теперь осталось грамотно распорядиться результатами победы. Об этом я размышлял, глядя, как наш караван пересекает Сунгари на трофейных кораблях. К вечеру форсирование реки было закончено, переселенцы разбивали лагерь на восточном берегу Сунгари. Мы с Палычем всё раздумывали, как поступить с пленниками, китайского языка никто из наших парней не знал, объясниться с маньчжурами и китайцами мы не могли. Чёрт его знает, может, эти солдаты согласны работать на нас, но, как им объяснить это?

— Бачка, я земляка встретил, к нам просится, однако. — Прервал наши размышления Фарис Агаев, наш ветеран, из первой башкирской полусотни Ильшата.

— Какого земляка, — удивились мы, — откуда здесь башкиры?

— Он, бачка, в Китай попал, кашу теперь ест, просится со мной, — Фарис кивнул на стоявшего, на поле пленника, — давно здесь, дорогу знает туда, на восход солнца.

Так мы познакомились с Зишуром Агаевым, интереснейшим человеком. С молодости он отличался непоседливым, авантюрным характером, отчего и попал в Китай, вместе с торговцами. Богатство и соблазны городов вскружили голову парню, кем он только не был, за десять лет жизни в Поднебесной империи. Торговал, служил в охране купеческих караванов, два года пытался жить охотой, белковал в северных лесах. Ловил рыбу на озере Ханка, там едва не осел насовсем, но повздорил с местным начальством, бежал. Был пойман и забрит в солдаты, так и оказался в нашем плену. Русский язык за эти годы Зишур подзабыл, Фарис служил нам переводчиком. Разговор наш затянулся надолго, но, дело стоило того. Окитаенный башкир на многое открыл нам глаза.

В частности, на захваченную военную казну, одна медная монета которой полагалась солдату за месяц службы. Учитывая, что большая часть наших пленников попала на службу насильно, либо было продана за долги, за обещание двух монет в месяц мы сможем многих нанять себе на службу. А, пообещав пять монет в месяц, сможем отобрать самых сильных работников, они нас на руках понесут за такую плату.

— Но мы, же враги? — удивился я, — их придётся охранять. Где нам набрать воинов для охраны?

— Какие враги? — засмеялся Зишур, — вы наши освободители от солдатского ярма. Если наймёте себе носильщиков, их не придётся охранять, охранять придётся ваши деньги, это гораздо легче.

— Погоди, ты рыбачил на озере Ханка, сможешь туда провести наш караван? — мысль пройти до нашей цели как можно быстрее не давала мне покоя, — смогут туда проехать наши фургоны и сколько дней пути до озера?

— Десять дней пути до озера, оттуда до побережья гораздо ближе. Ваши повозки легко пройдут, если наймёте сотню носильщиков, их вытащат из любой грязи.

— Договорились, отправляйся нанимать носильщиков. Сотню поведёшь коротким путём напрямик к озеру Ханка, со всеми нашими повозками и всадниками. Ещё полторы сотни носильщиков поплывут с нами дальше на кораблях, всех нанимаем на три месяца, за четыре монеты в месяц, продукты наши.

— Будем рисковать? — спросил Палыч, едва башкиры ушли к пленным, — может, не стоит разделять силы?

— Боюсь, в тайге, поднимаясь по реке Уссури, мы потеряем все фургоны и наших коней. Насколько я помню из книг Арсентьева, Уссури река быстрая, с многочисленными перекатами, подняться по ним нам помогут бурлаки, как раз эти самые китайцы. Погрузим на кораблики самые тяжёлые грузы, запасы еды для бурлаков и все верёвки, а фургоны пустим налегке, с детьми и женщинами. В обоих отрядах будут рации, в крайнем случае, отправим помощь.

— Тогда я поплыву, а ты поедешь, — улыбнулся Палыч, — сам сказал, в фургонах поедут женщины и дети. У меня грудных детей нет, в отличие от тебя.

Нам пришлось задержаться на берегу Сунгари ещё на день, перемещая грузы и распределяя переселенцев. В результате, я покидал берега Амура во главе конного каравана, двигавшегося в юго-восточном направлении. Всех, кто был способен удержаться в седле, мы посадили на коней, взяв с собой максимальное количество заводских мастеров и рабочих. В фургонах сидели одни женщины и дети, а грузом стали инструменты и разобранные станки. Плюс фураж и продукты на две недели, естественно. Кроме полусотни патронов к своим ружьям, никакими боеприпасами наш караван не был отягощён. В результате фургоны получилось облегчить, как минимум вдвое. Мы надеялись преодолеть путь до озера Ханка, как можно быстрее. Палычу, как всегда, достался самый тяжёлый путь, его флотилия будет сплавляться по Амуру до впадения Уссури. Оттуда корабли пойдут вверх по пограничной реке, сколько можно, своим ходом, затем бечевой, на китайской тяге. А три шлюпа, выстроенные в Охотске, спустятся до устья Амура, затем свернут на юг, вдоль побережья. Китайские судёнышки везли все запасы нашего металла, многочисленные трофеи, всю артиллерию и боеприпасы, большую часть продуктов. При самых неблагоприятных обстоятельствах, Палыч вполне мог зазимовать на Уссури, отправляя пешие караваны вверх по реке и дальше, на побережье океана.

Наняв себе двести пятьдесят носильщиков, остальных пленников мы отпустили с предложением больше не воевать против нас. Особой надежды на это не было, но, не убивать, же пленных. Кроме того, оставалась надежда, что пленники разнесут слухи о нашей щедрой оплате носильщиков, нам будет легче нанимать себе рабочих. Учитывая, что впереди нас шёл отряд конных разведчиков Ильшата, двигались мы не просто быстро, а очень быстро. Даже то, что наши фургоны вытянулись по узкой дороге в длинную нитку, не пугало меня. В арьергарде двигалась сотня стрелков, надёжно прикрывавшая наши тылы, в фургонах сидели их жёны и дети. Два селения, оказавшиеся на нашем пути, мы проехали без остановки, а местные власти не рискнули выйти навстречу, не без основания опасаясь за своё здоровье. Я проинструктировал разведчиков и всех всадников не останавливаться, а возможные попытки задержать нас пресекать жёстко, вплоть до стрельбы под ноги.

Местность нас не радовала, впервые за огромный пройденный путь мы шли по болотистым краям. Обочина дороги густо поросла тростником, а по ночам в этих зарослях караульные слышали рык тигра. Дважды нам, почти как в Подмосковье, приходилось гатить дорогу, укладывая в трясину срубленные деревья и кусты. Три раза мы переделали мостики через реки, чтобы те выдержали наши фургоны. Чтобы не задерживать движение каравана, с разведчиками сразу ехали три фургона китайских рабочих. Они сразу начинали ремонтные работы и успевали многое до нашего подхода. В целом, чувствовался полугодовой опыт странствий, переселенцы научились жить на колёсах. Дети играли прямо в повозках, не упуская возможности спрыгнуть на ходу, чтобы собрать запас хвороста на костёр. Взрослые на стоянках за считанные минуты разжигали огонь, устанавливали и складывали шатры и палатки, готовили в котелках такие блюда! Всадники научились дремать в седле, чтобы не заснуть ночью в карауле.

Да, в седле теперь уверенно себя чувствовали не только прирождённые кочевники, все переселенцы научились обращаться с лошадьми. Даже столичные учителя и женщины, не бравшие поводья в руки за прежнюю жизнь, научились ловко держаться в седле. Женщины для этого пошили себе широкие штаны, вот тебе и далёкое прошлое, предрассудки. Ничего подобного мы не замечали, одетые в штаны женщины воспринимались нашими переселенцами вполне спокойно, естественно. Груша и Тимофей оказались не единственными в нашей экспедиции влюблёнными. После переправы через Сунгари ко мне пришли Фёкла и Семён Круглов, мой ученик, просить благословения на свадьбу. Кто бы смог им отказать, когда во всём караване не оставалось незамужних женщин? Если так пойдёт, придётся невест из России выписывать, как, впрочем, и попов-батюшек. Увы, все наши молодожёны жили невенчанными, «в блуде», как выражаются церковники.

Радиосвязь с флотилией Палыча держалась первые дни, пока они не достигли устья Уссури. Затем связь прервалась, но вполне объяснимо, мы к тому времени вышли на берег озера Ханка. До побережья океана оставалось совсем немного, учитывая огромный пройденный путь, еще неделя и мы у цели. Увы, моя радость оказалась преждевременной, дорога закончилась озером. Дальше на юго-восток, в сторону океана, проезжих путей не было. Попытки найти проводников не увенчались успехом, рыбаки из окрестных деревень не бывали на побережье. Зишур, предпринявший свои попытки найти проводников, тоже вернулся ни с чем. Два дня, что ушли у нас на движение вдоль берега озера, мы усиленно закупали копчёную и вяленую рыбу, рис и пшеницу. Так и не найдя проводников, двинулись на свой страх и риск, по компасу.

Тут нам пришлось тяжело, как никогда прежде. Гнилые болота, заросшие тростником и кустарником, круглосуточная мошкара, внезапно наступившая влажная жара. Казалось, сам бог против нашего движения вперёд. Особенно тяжело доставалось маленьким детям, они расчёсывали укусы насекомых в кровь. Кони страдали вместе с нами, отдыхая редкие часы, когда хозяева намазывали кожу животных болотным илом или глиной. Двигались мы мучительно медленно, китайские носильщики зачастую на руках вытаскивали застрявшие в болоте фургоны. Однако, упорно продвигались вперёд, преодолевая в худшие дни всего десять вёрст. Спустя две недели пути я рискнул отправить Ильшата с полусотней разведчиков вперёд на несколько дней пути, меня начинали одолевать сомнения.

— Ильшат, идите вперёд, как можно скорее, до самого океанского берега. Разожгите там костёр с дымом, чтобы видеть издалека. Мы пойдём по вашим следам.

— Как мы узнаем берег океана? — уточнил командир разведчиков, повидавший бескрайние просторы Байкала и озера Ханка.

— Вода в нём горько-солёная, не ошибёшься.

Три дня после отправки разведчиков мы продолжали плестись вперёд, проклиная грязь и тяжёлую духоту, расчёсывая в кровь укусы насекомых. Затем местность стала меняться, приобретая знакомые черты. Появились сопки, тайга сменила тростниковые заросли, гнус никуда не исчез, но, подобие лёгкого ветерка облегчило дыхание. Однако, движение наше стало ещё медленнее, приходилось прорубать настоящую дорогу в гуще нетронутых таёжных зарослей. Возможно, другие на нашем месте потеряли бы последние силы, но, вогул и Прикамских охотников тайга не пугала. Наоборот, парни стали сравнивать дальневосточную тайгу с нашими лесами, радуясь её проходимости.

— Да, у нас на Липовой горе бурелом похуже будет, — прорубался сквозь густой ельник Афоня Быков.

— Тут не то, что на Липовую гору, даже на старицу возле Таракановки не походит, — отвечал ему Лёшка Петухов, — нет, наши леса гуще будут. Это больше на столичный парк походит.

— Дым, я вижу дым! — это Серёжа Обухов первым вышел на поляну.

— Всё, дошли, — я всмотрелся в тонкую струйку дыма впереди. Между сопками проглядывала синь океана, — ребята, мы дошли до океана!

Глава восьмая

— Не может такого быть, чтобы не было здесь железной руды, не может! — я уставился в окно, рассматривая сквозь неровное стекло играющих мальчишек. — Каменный уголь нашли, стекло делаем, порох делаем, а железа нет? Получается, зря мы сюда пробирались через всю Сибирь? Не будет железа, ничего построить не сможем, на привозном сырье много не наработаем. Теперь куда нам деваться? В Америку плыть? Так и там железа не найдём, где в Калифорнии руда есть, понятия не имею!

— Успокойся, мы только начали уссурийский хребет изучать, наши старатели дальше полусотни вёрст от Владивостока не уходили, — Палыч плеснул себе заваренного лимонника в стакан. — Год без железной руды прожили? И неплохо, смею заметить. Производство патронов и снарядов наладили, а оружия у нас до сих пор больше, чем бойцов, с добычей железа спешить некуда.

— Как некуда? — я сел напротив Ивана и тоже налил себе в кружку отвар лимонника, хорошая штука. — Ещё год, и мы останемся без средств, китайская казна не бесконечна. Если будем жить на доходы от продажи мехов, наша колония никогда не разовьётся. Грош цена тогда нашим планам технического прорыва на Дальнем Востоке. Всё останется, как прежде.

— Я тут прикинул, — прервал затянувшуюся паузу Николай Сормов, — остатков бронзы, чугуна и железа вполне хватит на два паровых двигателя. Если вы разрешите использовать весь металл, через месяц смонтируем двигатели на обоих судах. Их раньше всё равно не закончат.

— Давай, в Японию или Китай отправим ребят, на «Тунгусе», к примеру? — Палыч вопросительно взглянул на меня, — продадим те шкурки, что за зиму добыли, на выручку железа купим?

— Боюсь, что вас просто выгонят, если не захватят в плен, наши соседи сейчас переживают период изоляции от европейцев. Лучше не рискуйте, парой наших паровых катеров и тремя шлюпами не отбиться от прибрежного флота китайцев или японцев. Их можно убедить только силой, как американцы в своё время действовали. Подогнали к крупному порту Японии свой флот и обстреляли город, затем ещё раз, затем другой порт. Пока микадо не запросил, чего они, собственно, хотят. Так и добились янки свободной торговли в Азии.

— Может, на север сплавать, хотя, что я говорю, крупнее Охотска городов там нет, железа никто не льёт. Давай, организуем обоз за железом в Барнаул, если на неделе отправить разобранные фургоны вверх по Амуру до Белого Камня. Оттуда перегнать их порожняком до Барнаула и сразу обратно с грузом. Тогда к весне тонн десять-пятнадцать железа можно получить. Считай, десяток пушек и пять паровых двигателей, не меньше.

Мы замолчали, просчитывая различные варианты выхода из положения. Шёл август 1776 года, прошёл год нашей жизни во Владивостоке. Так мы решили назвать наше поселение, судя по всему, основанное именно на месте будущего порта. По крайней мере, остров в бухте очень напоминал именно Русский, мы так его и назвали. За год напряжённого труда мы капитально обустроили нашу крепость на прибрежном склоне сопки. С помощью китайцев, из которых остались работать почти сто человек, мы отстроили острог с частоколом. Он оборонялся четырьмя миномётами и таким же количеством пушек, вместительностью до полутысячи стрелков. Место для строительства домов мы выбирали несколько дней, внимательно изучая все особенности побережья. Заранее определили промышленную часть будущего города, место для порта и верфи. Даже оставили пустырь для постройки в перспективе дворцов и каменной набережной. Между крепостью и берегом четырьмя улицами выстроились ряды домов, их строили сразу двухэтажными, в расчёте на большую семью. Место под огороды мы выделяли небольшое, на всю усадьбу нарезали порядка пяти соток. Основные огороды горожан раскинулись за сопкой, подальше от штормовых ветров, там каждая семья брала надел, как душе захочется. Нынче там зеленели посадки картофеля, целые поля подсолнухов, дозревали овёс, ячмень и рожь.

Специально закупали осенью зерно у китайских торговцев, рисковавших приплыть к нам на своих корабликах. Пришлось изрядно растрясти остатки трофейной казны, выделяя кредиты под закупку посадочного материала. Зато уже сейчас никто не сомневался в отличном урожае, многие присматривали себе делянки под расчистку новых полей. Это о хлебе насущном, остальные дела шли не хуже. Те же китайские рабочие легко и быстро, в течение прошлой осени, выстроили кирпичный завод, позволивший нам не только все избы оборудовать русскими печами и каминами. Уже весной, после обеспечения теплом жилых домов, выстроили настоящую домну и две плавильных печи. Домна, увы, пока простаивала. Зато печи всё лето активно работали, переплавляя трофеи. Ещё зимой наши разведчики обнаружили выходы каменного угля в тридцати верстах от Владивостока. Много успели привезти на санях, летом наловчились сплавлять по речушке, теперь проблем с топливом не было. Проблема была одна, зато какая! Нет железа, не нашли нигде даже малейших признаков железной руды. Самое страшное, мы с Палычем не знали, есть ли руда эта на Дальнем Востоке вообще.

Отсутствие железной руды низводило наше поселение до обычного торгового порта, каких на побережье Китая и соседней Кореи предостаточно. Перспективы развития никакой, даже строительство рыболовного и торгового флота не окупится, сейчас китайцев и японцев мало, экология отличная, им вполне хватает рыбы, выловленной у своих берегов. Без железных дорог морепродукты продавать некуда, а железа у нас нет! Да, организовали мы патронное производство, весной начали делать стекло, собрали все привезённые станки. Организовали радиомост, посадив на вершине Уссурийского хребта дежурных радистов, работавших вахтовым методом. С ними ежемесячно отправлялись смены охотников, а наши доморощенные геологи отправляли только образцы, намереваясь жить в заимке до глубокой осени. Очень ладно получилось с горной заимкой, оттуда по цепочке радисты почти ежедневно передавали новости от Владивостока до Белого Камня. Постоянная связь не только сплачивала нас, она давала силы и уверенность трём нашим крепостям на Амуре.

Всю прошлую осень мы напряжённо ждали ответной карательной экспедиции китайцев, да и этим летом постоянно отправляли разведчиков на озеро Ханка. Родственники Агаевы настоящую разведывательную резидентуру там организовали, под видом закупки риса и рыбы. Переправили на озеро восемнадцать трофейных корабликов, на которых нанятые китайские артели ловили рыбу, коптили, вялили и отправляли к нам. Но, как ни странно, никаких передвижений войск у наших острогов на Амуре за год не наблюдалось. В ожидании военных столкновений мы удвоили количество боеприпасов в каждой крепости, теперь на пушку там приходилось семьдесят выстрелов, на миномёт — сотня снарядов, а стрелки получили сотню же патронов каждый. Гарнизоны нынче летом мы поменяли, отправили нести службу новичков, оставив комендантов прежними. Впрочем, все они люди ответственные, понимали, что новую смену надо натаскивать «старичкам», до десятка опытных бойцов остались в каждой крепости. Прижились, завели себе жён, купили их у родителей в прибрежных селениях дауров.

Наши охотники во всех пяти селениях, это вместе с горной заимкой, за зиму добыли в общей сложности только соболей сто двадцать шкурок, мы их закупали по пятьдесят рублей серебром. У своих охотников, а у местных племён закупочная цена не поднималась выше пяти рублей, однако умельцы за год прикупили почти полтысячи собольих шкурок. Будет, с чем отправлять караван в Таракановку, если мы определимся по закупке железа в Барнауле. Пока мы ждали сообщений о прибытии второго каравана поселенцев. По письму, что отправил Вовка с первым караваном, новые переселенцы вот-вот должны были выйти к Белому Камню. Да, невольно покачал я головой, вспоминая, какими вышли переселенцы первого каравана к Амуру поздней осенью прошлого года. За зиму размякли душой, познакомились с аборигенами, с айнами, орочами и тунгусами, немногочисленные селения их окружали город. С наступлением весны вогулы отправились на север, чтобы отстраивать селения для родных, в двадцати-тридцати километрах от нас. Двенадцать крестьянских семей, примкнувших к нам в Таракановке, тоже весной ушли из города. Они отстроили четыре хутора неподалёку, опасаясь далеко селиться в незнакомых местах. Башкирские семьи откочевали на запад, в луга с сочными травами, занимались любимым делом, скотоводством. В городе поселились одни рабочие с семьями и две сотни бойцов, вогул и башкир.

Горожане, к моей радости, не упали духом от недостатка железа и, соответственно, работы для большинства мастеровых. Кто-то занялся производством боеприпасов, другие покупали у меня трофеи и перековывали их на плуги и косы. Третьи осваивали иные профессии, шорников, сапожников, стеклодувов, печников и так далее. Многие остались на строительстве, с наступлением весны все распахали свои участки и засеяли и засадили картошкой. Наши учителя не остались без дела, занимаясь обучением дежурных подразделений и временно безработных мастеров. Моё указание обязательного изучения письма и счёта никто не пытался нарушать. Получалось, в городе жили почти пятьсот рабочих, мастеров, учителей с семьями и двести стрелков, менявшихся ежемесячно. Не считая сотни китайских рабочих, занятых в строительстве, на верфях и кирпичном заводе.

Мы только-только установили радиосвязь с Ближней крепостью, отправили к верховьям Амура полсотни трофейных корабликов с китайскими экипажами. Прошлой осенью, всю трофейную флотилию оставили зимовать в верховьях Уссури, чтобы быстрее выходить к Амуру. Часть лодок перевели на озеро Ханка, другие ушли к Амуру. Но, корабликов двадцать ещё ожидали своего часа на берегах Уссури. Места здесь глухие, даже сторожей оставлять не требуется, никто наши трофеи не тронет. Собственно, потому и спешили налаживать связь, чтобы чего не случилось с речной флотилией. И вдруг, в мае этого года радист приносит радиограмму: «К истоку Амура вышел караван из Таракановки, триста семьдесят шесть человек, без одежды и припасов, с женщинами и детьми». Мы, понятное дело, сразу нагрузили наши пароходики и послали вверх по Амуру. Тот караван почти полностью состоял из выживших после разгрома войска Пугачёва крестьян. Они, в большинстве своём, и распахивали нынче весной землю вокруг Владивостока, основали сразу двенадцать больших деревень на побережье к северу от города. Многие из них насмотрелись на карателей, видели своими глазами виселицы, увешанные крестьянами. Потому и вспомнили наши листовки, по пути в Таракановку многие беглецы успели взять с собой семьи.

Как писал Кожевников, отправлял беглецов он в начале февраля 1775 года, с полусотней повозок, все мужчины шли пешком. Запаса продуктов не хватало, ладно, вооружили сотню мужиков ружьями, да сопровождение дали, из наших парней, побывавших в Барнауле. Ну, среди беглецов и мастеровые оказались, человек семьдесят, с Демидовских заводов. Некоторые из них знали дорогу на Алтай, так и добрались, по степи. Тогда их почти спасли от смерти казахи Срыма Датова, выделившие в долг фураж для коней. Барнаул, однако, беглецы обошли стороной, многих там отлично знали, мужики были битые, на «авось» не надеялись. Попадись они на глаза официальным властям, пришлось бы отстреливаться. А Вовка строго наказал, с властями не ссориться, оружие не применять. Потому и дальше, по пути в Иркутск, наши беглецы-поселенцы, обходили крупные селения, не имея возможности толком пополнить запасы фуража и продуктов. Выданные на дорогу продукты и триста рублей деньгами давно закончились. Так и вышло, что изголодали переселенцы на дороге от Барнаула до Иркутска, только охота и спасала, а кони на траву перешли. На этом переходе они и встретили мою Аграфену с грузом мехов. Она сообразила дать им проводников до Белого Камня. Тяжко пришлось беглецам, особенно их детям. Двенадцать ребятишек похоронили они в дороге, семеро взрослых надорвались от старых ран, две женщины умерли родами.

Кроме сотни ружей, ничего они не привезли, собственно, Володя побоялся доверить им тяжёлые грузы, слишком спешно собирался караван. Нет, чуть не забыл, три длинноволновых рации с запасом аккумуляторов, он всё-таки уложил в фургоны. Так, что теперь оба парохода были радиофицированы, да одна запасная рация лежала на складе Владивостока. Я ещё раз мысленно взвесил наиболее вероятные варианты наших действий в свете возможного нападения маньчжурских войск. Китайцы не оставят нас в покое после наглого разгрома армии в устье Сунгари. За зиму число обиженных торговцев и чиновников, у которых наши парни отобрали торговлю пушниной Приамурья, как минимум, утроится. Если за всё лето никаких войск у наших крепостей не появилось, шансы нарваться на неприятный сюрприз только выросли. Внутренний голос подсказывал мне, что надо отправлять вооружённые пушками пароходы к верховью Амура. Через болота и тайгу к Владивостоку большую армию не провести, с несколькими тысячами мы легко справимся. Сейчас стрелков среди постоянных жителей города больше полутысячи наберётся, с миномётами и пушками мы представляли реальную силу.

Другое дело наши крепости на Амуре, разведка китайцев наверняка посчитала гарнизоны, а военачальники сделали напрашивающийся вывод. Крепостицы слабые, гарнизоны маленькие, их легко захватить. Следовательно, нападения надо ждать сейчас, либо в начале зимы, когда лёд не позволит перебросить нам подкрепление по воде и прикрыть остроги с реки пушками пароходов. Стоп, сказал я себе, китайцы не должны знать о пушках на пароходах, мы их не применяли ни разу. Значит? Значит, реку во внимание принимать не будут, а торговцы мехом и чиновники наверняка настаивают в разгроме «северных варваров» до наступления зимы. Получается, в ближайшее время будет нападение на остроги. Я ещё раз прислушался к себе, внутренний голос молчал, я действую правильно.

— Чёрт с ним, с железом этим, Палыч, волнует меня спокойствие на Амуре, неправильно это. Думаю, надо ждать сюрпризов от китайцев, давай все корабли с сотней ветеранов отправим к Белому Камню. Пусть там ждут до ноября, авось, второго каравана дождутся и с ним спустятся. Нет, так зазимуют в Надёжном, опасаюсь я китайцев. Возьмите боеприпасов, пустующие лодки слегка загрузите. Появятся наши переселенцы, будет, на чём людей везти, коней в острогах оставите вместе с фургонами.

— Туда, говоришь, плыть? — задумался Иван, затем улыбнулся. — Тогда, чур, я сам поеду с ребятами. С тобой скучно жить, одна работа, никакого развлечения. Возьму старичков, погоняем китаёзов. Стой, давай две сотни наших башкир конными пустим вдоль озера Ханка к устью Сунгари. Поедут налегке, весь фураж и пищу навьючим на полусотню заводных коней. Тропу через болота мы протоптали изрядную, две недели максимум уйдут на дорогу до Амура. Одновременно разведку проведут парни, не идут ли войска к озеру?

— Тогда им надо выйти позднее пароходов, чтобы встретиться в устье Сунгари, — подал голос, молчавший Сормов, парень очень переживал проблему с железом. — Можно, я тоже поеду на Белый Камень?

— Нет, — хором ответили мы с Палычем, — твои пароходы важнее любого сражения. Пока не выстроишь десять больших пароходов, две лесопилки и паровые движки для станков, никуда из Владивостока не денешься. Мы тебе ещё невесту привезём, и дом выстроим в центре города.

Наши приколы насчёт невесты имели долю правды, за два года Николай прославился скромным холостяком, несколько раз избегавшим любопытных баб, желавших соблазнить мастера-изобретателя. В любом случае, наши планы предусматривали женитьбу Николая не позже будущего года. Не выберет жену здесь, отвезём в Санкт-Петербург и женим на благородной девице. За прошедший год учителя из столицы заметно повысили уровень образования переселенцев. Все башкиры и вогулы, год назад с трудом говорившие по-русски, научились сносно читать. Мы не сомневались, через год все переселенцы, от мала, до велика, научатся писать и считать. О русских мастерах и крестьянах и говорить не стоит, у них учились семьи полностью, включая детей. Наши жёны и вся молодёжь три раза в неделю занимались изучением языков, танцами и благородными манерами, остальное по желанию. Итальянцы собрали вокруг себя любителей пения и к весне научили ребят играть на своих инструментах, каждое воскресенье устраивали концерты, для которых весной выстроили эстраду, пока открытую.

Три капитана ежедневно пропадали на верфи, муштруя будущих матросов, нанятых китайцев и любопытных парней, поддавшихся на рассказы о романтике морских путешествий. Пока парни обучались морским терминам и стрельбе из пушек с использованием прицелов, как теоретически, так и практически, еженедельно мы устраивали тренировочные стрельбы морских экипажей. Через месяц мастера-корабелы обещали спустить на воду два торговых морских судна и один военный парусник, способные взять на борт до тридцати пассажиров вместе с экипажем. Сколько поместится груза и боеприпасов, увидим после спуска на воду, хотя мы рассчитывали на десять-пятнадцать тонн полезного груза, не меньше. Я машинально повернулся в сторону берега, хотя верфь в окно не было видно, и тут в дверь вбежала Валентина.

— Сидите, думу думаете, а к Надёжному китайская армия подходит!

— Викторыч, ты, как всегда, прав, — Иван встал от стола и направился к двери, надевать сапоги, — завтра, думаю, отправимся на пароходах. Я к радисту, узнаю подробности.

— Андрей, их так мало, надо отправить помощь, — жена умоляюще смотрела на меня, переживая за отца и знакомых парней в остроге.

— Не волнуйся, мы только что обсуждали именно это, — я успокаивающе улыбнулся, — Коля подтвердит. Так ведь, Николай?

— Да, Валентина Васильевна, не волнуйтесь, мы действительно говорили о помощи Приамурским крепостям, — пожал плечами Сормов, удивляясь такому совпадению.

Эх, ты, парень, подумал я, Палыч давно понял, что мой внутренний голос не обманывает, потому мы не реже раза в неделю обсуждаем основные проблемы. Случаи, когда мои предчувствия обманывали, можно пересчитать по пальцам, причём, скорее всего, я просто не так понял. Я обнял жену, и мы отправились за сыном, пора домой идти, ужинать. Валентина снова ждала ребёнка, шёл пятый месяц беременности, а наш первенец вовсю разговаривал и уже считал до пяти. Вечером мы ещё раз сверили свои планы, переиграли срок отправки двухсот всадников. Башкиры под командованием Ильшата отправлялись завтра же, прихватив с собой дополнительно сотню выстрелов для пушек и столько же для миномётов. А в конских подсумках каждого всадника были уложены по две осколочные гранаты, типа Ф-1. Кавалеристы уже знали, что использовать такие гранаты можно из-за укрытия или из крепости, разлёт осколков достигал сорока метров. Учитывая любовь башкир к лошадям, можно не сомневаться, гранаты они придержат для самых крайних случаев.

Вслед за ними мы проводили к верховьям Уссури, где был «припаркован» трофейный флот, ветеранов-стрелков с тридцатью китайскими рабочими. Их мы сняли с кирпичного завода и заготовки леса, печи уже были во всех домах, лес нарубим зимой, а безопасность дело святое. Пароходы с самым ценным грузом отправились вдоль океанского побережья к устью Амура. Им предстоял самый дальний путь, почти в тысячу вёрст, половину на север, затем против течения вверх по Амуру, до соединения в устье Сунгари с трофейными лодками. Чувствую, пока наши кавалеристы будут ждать флотилию для переправы, они побережье Сунгари и Амура изрядно пощиплют. Зря китайцы решили наши крепости осадить, ой, не вовремя. Конная группа взяла с собой радиста с нашей последней рацией, связь с пароходами будет, свои рейды согласуют. Лишь бы наши гарнизоны не допустили ошибок, продержались до подхода помощи. Клаас и оба немецких капитана, под предлогом тренировки команд в управлении парусами, напросились на морскую экспедицию вдоль побережья на юг. Неделя туда и столько же обратно на охотских шлюпах, составят карты побережья. Изучат впадающие реки, удобные бухты, возможно, доберутся до корейских портов.

С этого дня сеансы связи сделали дважды в сутки, утром и вечером, поддерживая осаждённых и контролируя ситуацию. Китайская армия вышла к Надёжному на третий день, неторопливо устанавливали пушки, подвозили боеприпасы. Василий Фёдорович насчитал полторы сотни орудий, укрытых от контратаки земляными валами. Впрочем, для наших миномётов эти валы не помеха, однако, мы рекомендовали тестю не тратить снаряды до начала боевых действий. По приблизительным подсчётам, Надёжный осаждали до пяти тысяч солдат, правда, без кавалерии. Судя по радиопередачам, были у китайцев европейские советники, очень уж классически выстраивались укрепления. Даже отряды пехотинцев пытались маршировать в типично европейских построениях, ровными колоннами и каре. Интересно, кто эти советники?

Через пять дней после появления китайцев у Надёжного, большой отряд противника вышел к крепости Ближней. Артиллерии у них насчитали сто двадцать орудий, а пехоты около шести тысяч. Действовали вражеские командиры также основательно, окапывались, пушки огораживали земляными валами, подвозили неспешно припасы. Мы ежедневно сверяли по картам движение кавалерии и наших судов. На девятый день, совершая рекордные переходы, башкирский отряд форсировал Сунгари, выбрав мелководье в полусотне вёрст выше впадения в Амур. Тем же вечером пароходы соединились с парусной флотилией в устье Уссури. Словно, дождавшись этого, китайцы начали обстреливать обе наши крепости, день в день. Это не было совпадением, наверняка, сроки начала бомбардировки были заранее согласованы.

Едва китайские пушки дали первый залп, даже не попав в стены обеих крепостей, наши миномёты ответили осколочными минами. Вся территория вокруг крепостей давно была пристреляна, поэтому уже первые выстрелы оказались результативными, попали в центр расположения артиллерии. Стараясь выбить максимальное количество обученных пушкарей, миномётчики поработали усердно, засыпав вражеских канониров десятками снарядов. Прекратили обстрел, убедившись в полном отсутствии движения между пушками. К сожалению, на такую артподготовку ушла половина миномётных снарядов, но, результат оказался великолепным. Пушки после этого ни разу не выстрелили, до конца осады. Возможно, свою роль сыграли удачные попадания миномётчиков Надёжного в запасы пороха, сложенные возле орудий. Этот взрыв принёс не меньше разрушений, нежели наши мины. С другой стороны, у Ближней крепости, такой удачи не произошло, но, пушки наших парней больше не беспокоили.

Когда радисты сообщили о результатах первого дня боевых действий, мы во Владивостоке немного успокоились. Помощь осаждённым была в пути, не пройдёт и недели, как наши достигнут Ближней крепости, хотя бы конница Ильшата. Боеприпасы, что везли вьючные лошади, с лихвой возместят все потраченные снаряды и патроны. Тем более, что до сих пор пехота противника атак не предпринимала, даже в этом чувствовалось влияние европейской военной доктрины. Хотя время Наполеона ещё не прошло, европейские генералы отлично понимали, что сила не только на стороне больших батальонов. Мне думается, именно в конце восемнадцатого века артиллерию достойно оценили и назвали богом войны. Именно в день первой атаки китайцев, как сейчас помню, к нашему берегу пристали два чужих корабля, вернее, шлюпа, явно изготовленных в Охотске.

До сих пор к нашей пристани причаливали только китайские торговцы, да наши же пароходы. Потому и охраны на берегу моря мы не держали, не сомневаясь в безопасности со стороны залива. Полчаса ушли на сбор двух десятков стрелков, проживавших поблизости, во главе которых я отправился к группе казаков, расхаживавших по причалу. Снимать посты с других направлений я не стал, опасаясь нападения. Кто знает, вдруг казачки решили нас отвлечь кораблями, а основной отряд от леса заходит? За год мы более-менее разобрались в царивших на Дальнем Востоке нравах. В погоне за сверхприбылями меховой добычи торговцы и казаки не только писали доносы друг на друга, иногда вспыхивали настоящие перестрелки между соперниками, не поделившими данников. А сколько купцов и приказчиков пропали без вести, отправившись торговать в тайгу, не сосчитать.

Учитывая вместимость шлюпов, больше семи десятков казаков там не будет, с ними мы справимся. Все мои попутчики были с помповыми ружьями, я нацепил пояс с двумя револьверами. Потому мы смело направились к качавшимся у причалов шлюпам.

— Воевода Андрей Быстров, — представился я, приблизившись к казакам, — кто такие?

— Андрей! Не узнал? — быстрым шагом вышел вперёд казак, смутно показавшийся знакомым, — это я, Ерофей Подкова!

— Не узнал, богатым будешь, — я обрадовался встрече, раскрывая руки для объятий. Мы обнялись, улыбаясь, как старые знакомые, я обратил внимание на исхудавшие лица казаков, знать, голодали. — Пойдём ко мне, поговорим, товарищей твоих сейчас покормят, распоряжусь.

— Рассказывай, Ерофей, где обустроились, откуда такие кораблики ладные, — мы уселись за стол под навесом нашей «таможенной избы», я выставил немудрёное угощение, жбан с квасом, каравай хлеба, да копчёную рыбу, — мы уж год, как обосновались в этом заливе. Про тебя ни слуху, ни духу.

— Мы неподалёку от вас, в устье Амура засели, срубили острог, тунгусов поясачили, за год собрали ясак, на два шлюпа хватило. Сам в Охотск ходил за корабликами нашими, там мне о твоих людях и рассказали.

— Погоди, там же другие казаки сидели, в устье Амура? — я предчувствовал ответ, но, не удержался.

— Прогнали мы их, нас вон сколько, а тех и полусотни не набралось, — небрежно махнул рукой атаман. — Плату за твои ружья и патроны я честно привёз, как уговорились, да собираюсь ещё патронов прикупить. А на лодках наших по островам проедем, говорят, там морская выдра, больно мех у неё прибыльный. Под это дело и берём патроны, шалят на островах людишки, опасно там стало.

— Погоди, а куда ушли те казаки, что вы прогнали? — мне не улыбалось получить рядом с Владивостоком обозлённый отряд казаков, сиречь, разбойников, — на север, к Охотску, или в другое место?

— Вроде, вверх по Амуру, точно не знаю, плюнь на них, давай торг вести. — Ерофей вышел на улицу и махнул рукой своим казакам, — сейчас принесут меха, рассчитаемся, да за патроны новые заплатим. Лет пять такой жизни и можно домой возвращаться, денег на внуков хватит.

— Ясак вы, хоть, в Охотск отвезли? — полюбопытствовал я.

— А как же, всё честь по чести, отвезли и сдали, царские власти к нам вопросов не имеют. Нешто мы не понимаем, дружбу терять с властями не будем. Другое дело, торговцы эти, особенно китайцы, тех мы раздеваем догола. За зиму шесть торговцев выгнали с нашей земли, триста соболей, не поверишь, увозили к себе ханьцы. Прежние казаки всё больше в остроге сидели, вот китаёзы и распоясались, наших ясачных тунгусов расторговали. — Атаман раскраснелся, тема китайцев его задела за живое, — не поверишь, выгребают всё дочиста, у тунгусов ясак нечем платить после торговцев.

— Ерофей, давай договоримся по границам между нами, чтобы наши охотники к вам не заходили, а твои казаки наших тунгусов не трогали. Соседи вы добрые, глядишь, поможем друг другу в тяжёлые времена, но, договоримся о границе сразу.

— Дело говоришь, давай карту, — Подкова вытащил замусоленный лоскут когда-то белой ткани, с нарисованным побережьем от Охотска до Владивостока.

Я сходил за нашими грубыми картами, мы сели измерять расстояния и обговаривать границы. Получаса нам хватило, чтобы согласовать свои территории. Казаки обязались ближе ста вёрст к Уссури по Амуру и тайге не подходить. А побережье между нашим городом и устьем Амура мы разделили пополам, решив точную границу провести позднее, когда выберем приметный ориентир. От побережья линия границы шла к месту впадения Уссури в Амур, вернее, на сто вёрст ниже по течению Амура. Границу по северному берегу Амура мы не стали смотреть, туда своих людей я не собирался отправлять. Едва согласовали границы, расписавшись на двух одинаковых экземплярах, по одному каждой из сторон, казаки принесли меха. Ими они честно расплатились за полученное оружие, по уговорённым ценам. Затем купили две тысячи патронов к своим ружьям, уже по новой, дальневосточной цене. Однако, меха у казаков я решил принимать по выгодным для них расценкам. По пятьдесят рублей за шкурку соболя, столько же мы платили нашим охотникам. Атаман сразу оценил наш подход и обещал всю пушнину сбывать исключительно нам. Ещё бы, в Охотске и за двадцать рублей соболя не продашь.

— Нам бы, воевода, ружей твоих купить, полсотни, — Подкова погладил свою «Лушу», — шибко добрые ружья, лёгкие и удобные. Давай, обговорим цену.

— Увы, дорогой, ружей мы не делаем, железа найти не можем. Если дальше так пойдёт, и патронов тебе не продадим, себе не останется. — Я откровенно лукавил, на складе у нас хранились триста с лишним ружей и полсотни помповиков. Их мы придерживали для вооружения прибывающих поселенцев, торговать оружием, по крайней мере, до организации собственного производства, я не собирался. Никакая прибыль не заменит безопасность наших людей. Объяснять всё это атаману не было необходимости.

— Поди его и нет здесь, надо с Алтайских заводов везти?

— Нет, знаю точно, железо есть, просто за год не нашли. Твои ребята помогли бы, глядишь, быстрее управимся, как?

— Так, мои казаки в рудах не разбираются, какая от них помощь будет?

— Очень простая, где заметят камни тяжёлые или разноцветные, кусок небольшой отбить и нам принести, только место запомнить надо, лучше записать. В другой раз за патронами приедешь, эти камни с записками привези, хоть сто штук или больше. Найдём по этим камням полезный рудник, обещаю ружьё подарить тому, кто камень добудет. Да и вам выгода прямая, ружья начнём делать, первые покупатели вы будете. Железную руду можно даже с корабля найти, запомнить места, где у берега стрелка компаса крутится, матка, по-вашему. Эти места запомнить и нам показать, там наверняка железо есть.

— Матка, говоришь, крутится, — задумался Ерофей, — проплывали мы такое место, верстах в шестидесяти от вашего острога. Там стрелка крутилась, как оглашенная, место показать могу.

— Что ж ты молчал, — я едва не подпрыгнул, — сейчас с тобой своих людей отправлю, высадите их в том месте. Через полчаса они будут у твоих шлюпов.

По моей просьбе, казаки отправились на север сразу, как приняли на борт десяток наших ребят, обученных основам геологии. Моё острое желание найти железо совпало со стремлением атамана не оставлять своих казаков в городе. Скорее всего, Подкова опасался конфликтов между его и нашими людьми. Пока мы были казакам нужнее, чем они нам. Хотя, меха, полученные от наших соседей, в столице потянут не меньше пятидесяти тысяч рублей серебром, за вычетом стоимости проданных припасов.

Не зря мы рискнули довериться Подкове в Таракановке, не зря. Вслед за отплывшими рудознатцами по берегу на следующий день мы отправили три фургона с рабочими и инструментом, взрывчаткой. Если парни найдут выходы железной руды, нужно быстро оценить объём и начать разработку, скоро осень. До зимы надо наработать, как можно больший запас руды, вдруг зимой не сможем организовать добычу и доставку, так запасы на зиму подготовим. Чтобы наши печи не простаивали под снегом. Почему-то, я не сомневался в скором обнаружении железной руды, и просчитал необходимое количество угля, транспорта и рабочих, для выплавки чугуна в домне с дальнейшей переделкой в железо. Расчёты пришлось переделывать трижды, потом ещё два раза, оптимистичный прогноз и пессимистичный вариант. Эти данные заставили меня забыть об осаде наших острогов, так всё оказалось плохо.

В Прикамске и Таракановке выплавкой железа и чугуна мы не занимались, отливки в Прикамск поступали из Гороблагодатских заводов, сплавлялись по Каме. В заводских печах мы плавили уже готовые полуфабрикаты, можно так выразиться, потому и обходились небольшим количеством рабочих. Здесь же, на Дальнем Востоке, нам придётся организовывать всё производство с нуля, начиная от подготовки древесного угля, подвоза каменного угля, добычи и доставки железной руды. Всех рабочих придётся накормить, одеть, обеспечить инструментом, жильём. Заготовить корм для лошадей, упряжь и повозки, проложить удобные дороги. И всё это вручную, причём, как обычно, срочно и быстро, если мы хотим увидеть реальную отдачу при жизни, а не в светлом будущем.

В двадцатом и двадцать первом веке любили говорить, что одно рабочее место в автомобильной промышленности или самолётостроении, приводит к возникновению десяти-пятнадцати-двадцати, к примеру, рабочих мест в смежных отраслях, так это при достаточном уровне механизации. У нас перспективы оказались не такими радостными. Учитывая, что только на изготовлении паровых двигателей, оружейном производстве и стекольном деле, даже в первое время планировали работать не менее ста рабочих и мастеров, уже проживающих во Владивостоке, примерное число вспомогательных рабочих зашкаливало за тысячу. Только на добычу угля, железной руды, дров и перевозку всего этого, требовались полтысячи рабочих. Плюс рабочие-дорожники, повара, строители, прочая обслуга, труд у нас исключительно ручной, этих набирается столько же. Не удивлюсь, если в реальности мои расчёты окажутся заниженными, раза в два или больше. Вполне возможно, что для обеспечения рабочих пищей придётся заводить рыболовный флот, плести к нему сети.

Те несколько дней, что я в эйфории обходил окрестности нашего городка, выбирая место под размещение складов и производств, серьёзно поменяли ситуацию вокруг наших осаждённых крепостей. После разгрома артиллерии, китайские военачальники, видимо, от безысходности, всё-таки предприняли попытки штурма острогов. На этот раз, не согласовали свои действия, атаковали в разные дни. Однако, очень похожие своей тактикой одновременного нападения со всех сторон крепости. Учитывая, что пушек в крепостях мы оставили всего по три штуки, пришлось нашим парням трудно. Первый натиск, самый опасный, отражать пришлось всем, включая стрелков. Расход боеприпасов оказался критическим, от прежних запасов осталась едва третья часть. Зато потери китайцев вышли ужасными, по самым скромным оценкам, только мёртвых на поле боя, коменданты крепостей насчитали до пятисот человек. Если добавить туда, как минимум впятеро больше раненых, стала понятной дальнейшая тактика китайцев.

Собрав убитых и раненых, два дня противник отдыхал, видимо, осмысливая дальнейшие перспективы осады. Боясь повторения ужасных потерь первого штурма, солдаты просто ложились на землю после первых выстрелов осаждённых. Учитывая, что командиров, пытавшихся поднять свои отряды в атаку, наши парни отстреливали в первую очередь, на этом штурм и заканчивался. Китайские солдаты подбирали тело убитого командира и, с чистой совестью, возвращались в лагерь. Думаю, после недели ежедневных атак, смертность командиров в обеих китайских армиях заметно превысила солдатскую. Вряд ли это прошло мимо внимания генералов. Хотя, войску, осаждавшему крепость Ближнюю, скоро стало не до осады. К этому времени конница Ильшата добралась до нашего острога. Пользуясь радиосвязью, Фаддей согласовал с командиром кавалерии совместные действия.

В результате их замысел полностью удался. В назначенный час, рано поутру, башкирские всадники ворвались в тылы китайской армии. Большую часть своего пути они прошли без шума, срубая саблями редкие посты охраны и зазевавшихся тыловиков. Реальное сопротивление башкиры встретили возле генеральских шатров, от отряда охраны командующего. Пока часть кавалеристов расстреливала сопротивлявшихся солдат, спешившиеся разведчики подобрались к самому сердцу лагеря. Учитывая, что я не просил захватить китайских командиров живыми, шатры главных полководцев просто забросали гранатами, расстреляв всех выживших. Разрывы гранат стали сигналом для осаждённых, поддержавших вылазку кавалеристов миномётным и артиллерийским огнём. Благо, за время осады передовые позиции врага пристреляли отлично.

Не надо быть пророком, что предсказать действия солдат, оставшихся почти без командиров, когда их начали расстреливать со всех сторон. Шквальный артиллерийский огонь с фронта наложился на взрывы гранат в центре, беглую стрельбу в тылу. Началась откровенная паника, о сопротивлении никто не думал, солдаты разбегались, сметая немногочисленных командиров, пытавшихся сохранить порядок. Бойцы Ильшата не преминули воспользоваться этим, разъехались небольшими группами по расположению китайской армии, расстреливая всех, кто походил на командиров. Молодцы, правильно обучил их Ильшат, пора ему полковника присваивать! Под шумок, в крепость провели вьючных лошадей, доставивших дополнительный боезапас. Бегство китайцев быстро перешло в повальное, преследовать их кавалеристы не стали, ограничившись зачисткой территории вражеского лагеря. Нет, всех подряд наши бойцы не убивали, только тех, кто пытался сопротивляться. В лагере, кроме тяжелораненых, к удивлению башкир, остались сотни три китайских солдат, не ставших убегать.

Позднее мы узнали, что такому количеству пленных обязаны своей щедрой плате китайским рабочим. Те из прошлогодних пленников, кого мы не взяли на работу, естественно, в большинстве своём, вновь попали в солдаты. Их воспоминания об упущенной возможности работы на варваров, рассказы о плате нанятым пленникам, сильно разложили сослуживцев. Тем более, что за год во Владивостоке успели побывать не меньше десятка китайских торговцев. Они разговаривали с нашими рабочими, те подтвердили, что получают оговорённую плату и питание полностью. Эти разговоры дошли до солдат, сыграв роль катализатора. Ещё бы, получать за солдатскую службу, подвергаясь опасности гибели, в пять раз меньше, чем сдавшись в плен. Как вы полагаете, какие мысли бродили в головах вечно голодных китайских пехотинцев?

Уже после обеда из крепости выехали трофейные команды, а здоровые пленники принялись хоронить мёртвых. С нашей стороны погибли два бойца, три десятка получили ранения. Китайцы похоронили немного своих, сто семьдесят погибших и умерших от ран. Полтысячи тяжелораненых в течение недели пленные развезли по окрестным деревням, лечить бывших врагов наши ребята не собирались. Всё-таки, восемнадцатый век, а не двадцать первый, да и лекарей у нас не было, никаких. Оставшихся пленников загрузили трофеями — пушками, запасом пороха, одеждой, доспехами, оружием и прочим барахлом, под конвоем двадцати кавалеристов, в большинстве раненых, отправили во Владивосток. Это я попросил доставить в город пленных, пока не наступила зима, хоть бараки для них отстроить надо до холодов.

Когда я обсчитал необходимые затраты на найм рабочих, настроение резко упало. Даже при мизерной плате китайским рабочим мы рисковали не дотянуть до продажи первой продукции. Как минимум, в течение года нужно было выполнить две несовместимые задачи. Первая — развить добычу руды и угля, выплавить сотни тонн железа, из которого изготовить десятки паровых двигателей и сотни ружей. Вторая задача состояла в том, чтобы дотянуть до поступления средств от продажи добытых мехов, либо начала продажи оружия. Это не меньше года, продавать меха в Сибири было невыгодно, выходило в десять раз дешевле, нежели в Петербурге. Причём, денег в нашей казне оставалось впритык, чтобы прожить зиму. Мы совершенно забыли, что будущим летом закончатся трёхлетние контракты наших учителей. Обещанные по контракту одежда и питание у них были, но выплатить им по четыреста восемьдесят рублей за два последних года уже сейчас нереально. Общая сумма выплат составит почти пятнадцать тысяч рублей, мехами тут не отделаться. Такие, вот, пироги получались. Обманывать ребят ожиданием мне было совестно, давать часть выплат натурой, стыдно. Тем более, что честная расплата по договору станет лучшей рекламой нашему предприятию.

В таких обстоятельствах оставалась надежда только на пленных, их можно привлечь к работам бесплатно, постепенно отбирая лучших работников для заключения контрактов. Кроме того, появилась возможность расплачиваться с китайскими торговцами трофеями. Несколько десятков пушек пойдут на производство патронов, остальные попытаемся продать, хотя бы японцам или корейцам, иного выхода не было. Опасаясь нападения, нет, не китайских войск, а грабителей, наверняка облизывавшихся на богатые трофеи, я выслал навстречу каравану пленников последних наших конников, остававшихся в городе, все шесть десятков. С такими объёмами перевозки грузов и людей по суше, подумалось тогда, первую железную дорогу придётся к озеру Ханка строить, а то и до самой Сунгари. К счастью, добрались наши парни с пленными и трофеями без проблем, выносливый народ, эти китайцы, и спокойный, на удивление.

Казна, захваченная в генеральском шатре, на этот раз оказалась невелика, её мы решили оставить в распоряжении коменданта крепости Ближней. А наши кавалеристы-герои, отдохнули всего один день, радуясь добыче и обсуждая эпизоды сражения. Через день, пополнив запасы патронов, они рысью отправились к Надёжному. Там осада также выродилась в вялотекущий театр, с формальной ежедневной атакой и редкими выстрелами осаждённых. Наши кавалеристы, воодушевлённые удачей под крепостью Ближней, не расслабились. Учитывая предыдущий опыт, Ильшат уверенно провёл вторую операцию, согласовав детали с Василием Фёдоровичем. Были у него опасения, что маньчжурский военачальник знает о разгроме своего коллеги и примет меры. К счастью, по причине почти полного истребления офицеров, никто из бежавших с поля боя солдат, не рискнул сообщить генералу печальную весть. Умудрённые опытом китайцы не сомневались, что награды не будет, а голову потерять вполне могут.

Меньше двух лет назад присягали мне башкиры, за это время ставшие настоящими воинами, способными не просто бесстрашно кидаться на врага, размахивая саблей. Мы с Палычем учили наших парней, в первую очередь, думать и ставить себя на место врага, а не рисоваться своей смелостью. Видимо, наши уроки пошли впрок, поскольку подавляющее большинство воинов Ильшата, как и вогульские стрелки, научились воевать спокойно, по-хозяйски. Не подставляться под удары и не тратить попусту патроны, предусматривать мелочи, прикрывать друзей и не жалеть вооружённого врага, погнавшись за наживой. Любители трофеев, срывавшие сабли прямо с трупа в бою, у нас не задерживались. Многие поменяли своё поведение, стали спокойнее, не рвались за наживой, поскольку знали, что не будут обделены. Те, кто не успел или не захотел измениться, погибли.

Из каждого боя наши командиры делали выводы, анализируя возможные варианты событий. Потому разгром китайского отряда под острогом Надёжным прошёл без жертв с нашей стороны. Результаты оказались не хуже, полтысячи пленных и огромное количество трофеев, казна, жаль, полупустая. В тот же вечер, когда я передал поздравление нашим парням с победой, из Белого Камня пришла шифровка. Надо сказать, для особо важных или опасных сообщений, передаваемых по радиоцепочке, комендантам крепостей Палыч оставил простенькие шифры, для каждого разные. Расшифровав короткое сообщение Степана Титова, я долго сидел неподвижно, расслабившись впервые за последний месяц. На одном из притоков Аргуни старатели нашли золото, достаточно много, чтобы одновременно задействовать на его добыче несколько сотен человек. Тогда за короткую сибирскую осень мы успеем намыть максимум благородного металла. Призрак бесславного банкротства, терзавший меня почти год, отступил.

Глава девятая

Семьдесят шестой год, осень тысяча семьсот семьдесят шестого года, естественно, показалась вдвое длиннее предыдущих лет, столько событий вместили последние месяцы года. Необыкновенно богатая на приятные новости осень, не закончилась известием об открытии золотых россыпей под Аргунью. Уже в сентябре пленные китайцы начали добычу золота на прииске, под охраной других китайцев, нанятых на работу год назад. Плюнув на неизбежное воровство, мы решили не отвлекать русских мастеров на такое занятие, для них хватало более важных дел. Таких, например, как организация выплавки чугуна возле Белого Камня. Там нашли выходы железной руды, не оставлять же её, при наличии огромного количества пленных китайцев. Мы не привыкли к изобилию рабочих рук, поэтому сказочные темпы строительства восхищали.

До холодов китайцы успели отстроить себе жильё рядом с острогом, развернуть производство кирпича и начать строительство первой домны. Одновременно добывали железную руду, пережигали дрова на древесный уголь, запасали на зиму красную рыбу. Понятно, что не все пленники работали с охотой, много бывших солдат в принципе не желали ничего делать даром. Таких отправляли на самые тяжёлые работы, а особенно недовольных Палыч прилюдно вздёрнул на ветках деревьев. Не забыв популярно разъяснить китайцам, что они, не нанятые рабочие, они не сами пришли наниматься на работу. Они пришли убивать нас, и то, что пленные ещё живы, здоровы, и накормлены, не их заслуга, а наша доброта.

— Те из вас, кто недоволен, могут убежать, ловить не будем, — Палыч подождал, пока его речь переведут многочисленные переводчики, — но, я обещаю, что лучших работников мы ежемесячно будем приглашать к себе. Уже не как пленников, а в качестве наёмных рабочих, с оплатой гораздо выше, чем в Поднебесной. Тех же, кто убежит, предупреждаю, чтобы не шли в солдаты. Будем убивать всех, кто обнажит в нашу сторону меч, оружия у нас достаточно, ваши офицеры убедились на собственном горьком опыте. А пленников, что захватим в будущих сражениях, заставим бесплатно работать не меньше трёх лет, на рудниках. Сейчас у вас последняя возможность не просто выжить, а заработать и стать уважаемым человеком. Потому трупы этих лентяев станут для всех первым и последним уроком.

Конечно, утром в бараках не досчитались семидесяти пленников, зато с остальными проблем не возникло. И охранники не столько сторожили оставшихся рабочих, сколько руководили работами, распределяя по местам выработки. За зиму, что характерно, ни единого случая гибели пленных на Белом Камне не допустили. У нас во Владивостоке пленные изначально собирались заработать, а лентяи убежали ещё при переправе через Сунгари. К тому времени, когда китайцы привели обоз с трофеями к побережью океана, успела вернуться наша геологоразведочная экспедиция. Конечно, парни нашли богатейшие железные руды, да не просто железные, как я убедился после подробных анализов. Там фактически соседствовали обычная железная руда и месторождение полиметаллических руд, в которых была намешана половина таблицы Менделеева.

Вот свезло, так свезло, как говаривал незабвенный Полиграф Полиграфович Шариков, от таких результатов у меня чуть не слюна потекла. И не только у меня, много рабочих и мастеров, освобождённых и бежавших с Демидовских заводов, давно скучали по знакомой работе. Они и начали разворачивать выплавку чугуна, обзавелись своими бригадами китайцев, оставив мне чисто административные хозяйственные функции. Мужики за несколько лет соскучились по работе, загоняли китайцев, но, темпы строительства и подготовки производства набрали фантастические. Уже через два месяца, до наступления холодов, провели первые плавки, доставили в городские мастерские тридцать пудов вполне приличного чугуна. На него буквально набросились кузнецы и сормовские механики. Те к этому времени давно перековали трофейный хлам и ждали настоящих объёмов работы.

Вообще, той осенью все работали с небывалым подъёмом, задерживаясь до поздней ночи. Никаких семейных скандалов за зиму я не слышал, жалоб от жён не поступало. Ещё бы, каждая семья и даже холостяки получили свою долю китайских трофеев. От комплектов одежды и тканей, посуды и палаток, до различных безделушек, подсвечников и прочей мелочи. Женщинам, занимавшимся хозяйством, хватало хлопот с новыми приобретениями. Более крупное и ценное имущество, как повозки, большие котлы для пищи, офицерские шатры и несколько лошадок, мы выставили на продажу. Деньги у наших горожан водились, коммунизма во Владивостоке не было. За работу, что характерно, все наши мастера и рабочие получали твёрдую плату серебром. Другое дело, что оставшиеся без работы по причине отсутствия железа рабочие перебивались случайными заработками, до выплаты пособий безработным мы ещё не дошли. Правда, работы за последний год всем хватало и по хозяйству, обустроиться, распахать целину, посеять и собрать урожай. Так, что мужики не просиживали время на крылечках, но, по настоящей работе соскучились.

Поступавшие отливки буквально с повозок шли в работу, уже в начале ноября мастера кузнечного производства, оружейного, даже механики Николая Сормова пришли просить помощников. Сколько могли, набирали из башкирской и вогульской молодёжи. Однако, постепенно всё больше китайцев переходили работать на производство. Интересно, что китайцами их назвали только мы, сами они делились чуть не на десяток племён, с разными языками и внешностью, порой не понимали друг друга. Поэтому все стремились быстро выучить русский язык и разговаривали между собой исключительно по-русски. Примерно, как на Кавказе, где русский язык лет триста служит единственным способом межнационального общения между многочисленными, но гордыми народностями.

Наши три капитана добрались на юге до корейского порта и успели сделать туда два рейса, пока нашу бухту не сковало льдом. Причём второй раз туда ходили только наши ребята, без иностранцев. Там удалось продать немного наших трофейных мечей и доспехов, шкуры каланов и часть трофейного чёрного пороха. Подозреваю, что нас здорово нагрели, но сам факт прибрежной торговли радовал. Жаль, что купить у корейцев было нечего, немного хлопковых тканей и зерно. Однако, контакты с соседями рано или поздно придётся наводить, с этой целью Клаас привёз трёх бездельников, нанятых в порту. Их сразу взяли в оборот наши учителя и командиры, изучая разговорный корейский язык. Я тоже вынужден был дважды в неделю присоединяться к их занятиям, показывать пример. Не испытывая желания к изучению иностранных языков, я понимал, что китайский и корейский в этих краях необходимы.

Наши корабелы не подвели, как и обещали, спустили на воду три парусных корабля, вполне пригодных для открытого океана. Клаас безоговорочно принялся осваивать военное судно, его мы планировали за зиму вооружить шестью пушками. Ганс и Фриц нещадно гоняли матросов по мачтам и реям своих торговых кораблей. Все трое обещали к весне подготовить свои корабли и команды к плаванью в Европу.

Сормов сдержал слово, в начале октября мы начали обкатывать два пароходика, винтовых, естественно. Клаас, в отличие от немцев, очень интересовался паровыми судами и заявил, что судёнышки по спокойной волне дают шесть узлов, что вполне достаточно для каботажного плаванья. Однако, полезной нагрузки получалось крайне мало, две-три тонны, если груз компактный. По объёмы выходило меньше двух кубометров, остальные помещения занимали машины и запас угля. Вся команда, кроме кочегаров, вынужденно оказалась на палубе. Хорошо, мы сразу застеклили рубку, но, для перевозки людей пришлось установить тенты от дождя. Пока вооружать эти пароходы, больше похожие на буксиры, было нечем. Но, Сормов, наш главный конструктор, обещал к весне спустить на воду три парохода, с более мощными машинами и втрое большим водоизмещением. Известия о выходе к Белому Камню огромного каравана переселенцев мы получили, едва сошли на берег с испытания пароходов. Все промокли до нитки, погода была паршивая, да ещё волна в пару баллов. Вроде мелочь, но для небольшой посудины и этого хватило. Почти бегом мы втроём — я, Клаас и Николай, забежали в жарко натопленную избу-сторожку у причала. Там дремал караульный стрелок, гревший на печи давно вскипевший чай с лимонником.

— Пей, бачка, чай, — угощал нас стрелок, пока мы развешивали сырую одежду на горячие стены печи, — однако, радист приходил, записку оставил.

— Наконец-то, — вырвалось у меня после прочтения, — большой караван прибыл. Успели до ледостава, молодцы. Всё, Коля, будет у нас счастье. Десять паровых машин привезли из Барнаула, шесть станков новых, это явно Кожевников постарался, не считая всякой всячины. А народу сколько, шестьсот с лишним человек, вот это дела. Так нам придётся вокруг Владивостока деревни обустраивать.

— Я поеду принимать груз, — решительно отодвинул кружку с чаем Николай, — кабы чего в машинах не поломали.

— Герре Андрей, — встал Клаас из-за стола, нелепо смотревшийся в исподнем, — прошу дозволения отправиться в Белый Камень, для пробного плаванья парохода.

— Молодец, разрешаю, — я тоже встал и пожал руку Ван Дамме. Едва не рассмеялся, представив нас со стороны. Один в трусах, другой в подштанниках, однако, встаём и едва не щёлкаем каблуками.

— Николай Иваныч, — развернулся я к Сормову, — ему разрешаю, а тебе нет. Постой, не возмущайся. Посуди сам, не меньше месяца придётся плыть туда и столько же обратно. Ты же от безделья с ума сойдёшь, а насчёт паровых двигателей зря переживаешь. Если их могли сломать, то давно сломали в горах, помнишь, какие там дороги. При перевозке по Амуру повредить их больше, чем на повозках, не смогут при всём желании. Так, что, увы, мы с тобой будем работать, а Клаас ходить на судах по морю и рекам. В этом наша сермяжная правда.

Наутро, едва мы проводили два парохода на север, дурные предчувствия испортили мне весь праздник ожидания переселенцев. Обходя широко раскинувшиеся стройки, многие из которых подводили под крышу, а на некоторых начали выдавать первую продукцию, я не переставал думать о своих предчувствиях. Сначала я подумал, что дело касается осенних штормов, которые могут разметать наши сараи и дома, но убедился в их защищённости от прямых шквалов со стороны моря. Затем возникла мысль о возможности восстания пленных китайцев, весь остаток дня я обходил их казармы и разговаривал с мастерами, надзирателями из числа первой волны бывших пленников. Вроде, всё обстояло нормально, пленники рвались изо всех сил проявить себя, даже две драки вышли из-за разбирательства, кто лучше работает.

— Ишь ты, просто стахановцы какие, — не удержался я, услышав рассказ, про то, как Ли Чунь подрался с Сянь Жунем. — Пора вас крестить, замучаемся с такими именами, вот прибудут попы из каравана, сразу и начнём.

— Зачем нас крестить? — насторожился Ма Вань, — мы хорошо работаем, мастера хвалят.

— Окрестим, станете русскими, — другого объяснения я не придумал так сразу, — сможете строить себе отдельные дома в городе и своё дело заводить, работников нанимать.

— Это не очень больно? — в духе Незнайки поинтересовался китаец.

— Совсем не больно, — сдерживая смех, я распрощался с ним. На китайский бунт можно не рассчитывать, по крайней мере, пока держим высокую зарплату.

Двум попам, оказавшимся в составе каравана переселенцев, предстояла огромная работа. Две трети населения Владивостока некрещёные, церквей нет, а часть русских ещё и староверы. Ничего, поработают, посмотрим, каких батюшек уговорил отправиться на Дальний Восток Кожевников. Изначально мы не планировали заниматься религиозными вопросами, тем более, что часть наших людей не сильно православные. Однако, столкнулись с очень интересной стороной вопроса. Православные здесь, в Сибири, воспринимались однозначно русскими, независимо от разреза глаз и образа жизни. Учитывая, что Владивосток стоит на русской земле, придётся нам приложить максимум усилий для создания православной общины, веротерпимость здесь неуместна, по крайней мере, ближайшие лет сто. Мы ни в коей мере не желали появления «Чайна-Таунов» в виде китайских бараков, со своими законами и перспективой прибытия представителей Триады.

Много раз мы обсуждали возможные меры с Палычем, пока не пришли к согласию по нашей политике в отношении всех местных племён. Будем максимально содействовать их ассимиляции, начиная от требования православной веры для получения права на строительство отдельного дома в городе либо его окрестностях. Бараки с рабочими мы сразу планировали держать не больше пяти лет, тех, кто не отстроится к тому времени, отправим восвояси. Планы нашей первой пятилетки за год были не только намечены, но и доведены до основных исполнителей. При всех минусах плановой системы в ней достаточно здравого смысла и перспективные планы дисциплинируют руководителей.

Так вот, убедившись в невероятности китайского бунта в ближайшее время, я принялся искать наши слабые места. Чего только не приходило на ум, и возможный голод, и землетрясение, и пожар в тайге. Я честно проверил запасы собранного урожая и просчитал их, в перспективе прибытия тысячи дополнительных едоков. Выходило, что на одной картошке и квашеной капусте мы дотянем до весны легко, не считая ржаного хлеба и различных каш — гречневой, рисовой, перловой. Прикамские жители даже окрестные леса обошли в поисках знакомых грибов, набрали кедровых орехов, засушили ягод. Нынче второй год наши переселенцы занимались рыбным промыслом, красной рыбы насолили и навялили огромное количество. Только мы с Валентиной засолили вёдер десять красной икры, в общей сложности. Люблю я её, особенно в подсолнечном масле. Нет, голод нам не грозил при любых обстоятельствах.

Землетрясение я предсказать не мог, конечно, но строили мы с опаской, избегая узких переулков и слабо укреплённых навесов. Всех новосёлов мы обязательно предупреждали о возможности землетрясения, хотя во Владивостоке их, по-моему, и не было, особо сильных. Таёжный пожар нам не угрожал по причине бурного строительства и распахивания окрестных земель. Если так пойдёт дальше, придётся покупать деловой лес в Китае, а у нас заводить лесхозы и высеивать кедровые орехи. Три дня я мучился своими сомнениями, но, давящая на сердце тревога не отпускала. Нас впереди ждала беда, а я не мог к ней подготовиться. Это чувство собственного бессилия совсем выводило меня из себя.

Пока не вернулся небольшой отряд Ильшата, всего полторы сотни всадников. Они отправили своих раненых на лодках по Амуру, вместе с караваном переселенцев. А сами рысью прошли по местам боевой славы, так вышло быстрее, за три недели парни добрались до нашей бухты. Вечером того же дня Ильшат ужинал у меня, делясь впечатлениями последних месяцев, азартно вспоминал первый бой под крепостью Ближней. После неё, по собственному признанию кавалериста, никакие слухи о многотысячных китайских армиях не испугают наших бойцов. Лишь бы патронов хватило, да снарядов для орудий и миномётов.

— Воевода, давай весь мой отряд, всех двести двадцать бойцов, вооружим помповыми ружьями, — заговорщически нагнулся ко мне командир кавалеристов, — я пронюхал, что новые переселенцы много помповых ружей привезли, как ты на это смотришь?

— Идея хорошая, если помповиков хватит, и Палыч не будет возражать, вооружим, — я вспомнил о будущем годе, — но, через два года заканчивается контракт у твоей первой полусотни. Если они направятся домой, помповики я им не дам. Пусть берут ружья, как договаривались.

— Да ты, что? Я говорил с парнями, никто домой не собирается, наоборот, мечтают ещё договор заключить, хоть на пять лет, хоть на десять. Здесь ребята себя людьми почувствовали, никаких ханов и баев, живи свободно, да и трофеи знатные. Нет, наших башкир обратно силой не вернёшь, наоборот, просятся у меня четверо на родину, хотят свои роды сюда привести, думаю, весной отправлю их, пока снег не растает. Представляешь, воевода, от озера Ханка дорога подмёрзла, все болота льдом покрыты, никакого гнуса и духоты. Мы проехали за три дня, совершенно спокойно, хоть армию можно провести зимой от Владивостока до озера.

— Армию, говоришь, — сердце, словно сжали рукой, всё встало на свои места, — так эту армию и приведут ханьцы. Только против нас и скоро, чует моё сердце беду.

— Однако, — насторожился Ильшат, как и многие наши переселенцы, он верил моим предчувствиям, — надо завтра же разведку туда отправить.

Я сидел, не в силах разговаривать, сомнений не оставалось, китайцы будут нападать на Владивосток и довольно скоро. Надо спешно готовить оборону, караван по Амуру может опоздать. А в городе всего три пушки и столько же миномётов, запас снарядов меньше ста штук на орудие.

Рано утром я проводил Ильшата с группой разведчиков. Они разделились на два отряда, один возвращался к озеру Ханка, другой отправился на юг, откуда тоже могли подойти китайцы. На севере им не перебраться через Уссурийский хребет, оттуда опасности мы не ждали. Я же, день за днём, начал переводить людей на производство боеприпасов, особенно патронов. Сразу выяснилось, что запасы гремучей ртути подходят к концу, а самого «жидкого металла» уже не осталось. Поэтому я занялся производством азида свинца и бертолетовой соли, их тоже можно употреблять в качестве инициирующего вещества. Одновременно два моих помощника отправились к Зишуру Агаеву с заказом срочной покупки ртути или киновари. Пока я сутки напролёт занимался химическими реакциями, пятьдесят китайцев оборудовали позиции для артиллерии с западной стороны города. Мне невольно приходилось утром и вечером отвлекаться от дел в лаборатории, чтобы контролировать земляные работы.

Буквально через день после их начала, мы уже переместили пушки и миномёты на новые позиции. Встречать китайскую армию мы решили не в самом городе, а за пару километров от него, чтобы у них не было соблазна зажечь дома стрелами. После переноса артиллерии, такие же позиции обустроили с южной стороны Владивостока. После этого, всего за пять дней китайцы вырыли четыре километра окопов, опоясавших город с юга на запад. Над траншеями установили подобие маскировочной сетки, сплетённой из дальневосточного винограда и других лианоподобных растений. Жаль, не было у нас тогда колючей проволоки, с ней позиции могли стать неприступными. Едва закончили укрепления с юга и запада, я перевёл рабочих на создание подобной линии обороны с северной стороны города. Вдруг враги обойдут наши укрепления по тайге?

Отдельно, в тайне от китайцев, даже работавших на производстве, по ночам, мои химики минировали наиболее вероятные места вражеских позиций. Динамита у нас было предостаточно, его начали изготавливать ещё месяц назад, в целях удобства разработки железных руд. Электрические взрыватели я научил парней готовить довольно быстро, самые примитивные. Любой из нас в детстве наверняка взрывал начинённые селитрой лампочки, включая их в сеть. По аналогии работали и наши взрыватели, только от меньшего напряжения. Не было изолированного провода, за изготовление его уселись едва не восемь десятков китайских пленных. Большинство вытягивали медный провод, добиваясь диаметра около миллиметра. Другие вываривали тряпьё в смеси смолы, скипидара и пары других добавок. А самые ловкие обматывали полосками этих тряпок полученную медную проволоку. Наш изолированный провод выглядел страшно, был толстым, но электрический импульс держал на расстоянии в два километра свободно.

Через две недели активную работу по созданию линии обороны мы прекратили, больше десятка мест возможной дислокации вражеских командиров и артиллерии были минированы. От заложенных зарядов закопанные в земле провода вели к заранее определённым местам, надёжно укрытым от противника. После этого, решив перестраховаться, вдруг нас атакует конница, перед укреплениями установили несколько полей заострённых кольев, с проходами в нужных местах. В этих проходах вырыли по две-три волчьих ямы, с кольями на дне. Эти работы мы доверили китайцам, колья всё равно не скрыть от них. Но, если перебежчики расскажут о волчьих ямах, других сюрпризов враг ожидать не станет. А сюрпризы, всё-таки, подготовить удалось. Китайцев, наловчившихся тянуть медную проволоку, я привлёк к изготовлению железной проволоки, уже трёх миллиметрового диаметра.

На эту проволоку пришлось пустить всё трофейное оружие, что мы придерживали для торговли. Тысячи мечей, наконечников копий, даже фитильные ружья, пошли в печь. Железо у них было отвратительное, самый раз для проволоки. Вы уже догадались, что я решил использовать полученную временную фору для изготовления колючей проволоки. Её мы решили натягивать после появления вражеских войск, ночью. Колья под проволоку, однако, забили заранее, авось, не пригодятся. Едва мы закончили наши оборонительные укрепления, прибыли долгожданные корабли с переселенцами. Все жители занялись строительством изб для новосёлов, а я вздохнул с облегчением. Приехал Палыч, все военные проблемы можно скинуть на него.

— Смотри, Иван Палыч, ничего более умного я придумать не смог, — извинялся я перед ним, в первый же день устроив ему экскурсию по укреплениям, — зато герметичность наших мин могу гарантировать. Как и надёжность проводов до взрывателей. Мощности одной аккумуляторной батареи вполне хватит, но, мы запасли, на всякий случай, две.

— У меня, ведь, для тебя сюрприз, Андрей, — хитро улыбнулся Палыч, — думаю, тебе понравится. Я вчера разговаривал с Володей, а потом с Никитой, они передают тебе приветы и поздравляют с днём рождения.

— Они, что, на Белый Камень приехали? — Я и забыл про свой день рожденья, напряжённо прикидывая, как Палыч мог говорить с Таракановкой и Петербургом одновременно. — Не пугай меня, Иван, коротковолновый передатчик привёз, так?

— Догадливый ты наш, привёз, да не один, а сразу два, тебе и мне. — Хохотнул довольный Палыч, — пошли домой, отметим нашу встречу и сногсшибательные подарки от Володи. Твоя линия Маннергейма меня устраивает, не переживай, всё сделал правильно.

Дома, за рюмкой женьшеневой настойки, мы засиделись до полуночи. Я, словно Робинзон Крузо, буквально млел, вчитываясь в перечень гостинцев от друзей. Довольный Иван, комментировал каждую позицию, он успел часть груза испробовать и распределил по трём нашим крепостям. Больше того, он привёз два пуда золотого песка, для анализа и принятия волевого решения по золоту.

— Какого решения, — не сразу понял я, слегка захмелев от радостных новостей и пяти рюмок настойки, — деньги мы чеканить, не можем. Придётся сдать государству.

— Вот-вот, как сдать золото государству, нам и надо решить, — кивнул Палыч. Он добавил в рюмки напиток и продолжил, — Никита весной планирует морскую экспедицию на Дальний Восток. Связь у нас будет, корабль и команду он уже нашёл, обещанные товары и людей нанимает. Да, за зиму успеете всё обсудить. Так вот, он предлагает устроить тебе триумфальное появление в столице. Не караваном из Сибири, а на корабле, в сопровождении пароходов, с дарами императрице. В качестве главного дара будет несколько пудов золота, меха, остальное по выбору. Желкевский уверен, что получишь, как минимум, дворянское звание и расширенные полномочия по освоению Дальнего Востока, вплоть до губернаторства Приморья.

— Так мы всех компаньонов без денег оставим, и сами в трубу вылетим, — развёл я руками, — меха подарю, откуда серебро возьму для выплат своим людям и тому же Лушникову?

— За парней не переживай, они времени даром не теряют. Вовка только на дамских револьверах пятьдесят тысяч серебром заработал, не считая ружейных поставок во все уральские гарнизоны. У него двадцать пароходов по Каме и Волге ходят, знаешь, какую прибыль он с тестем получает с перевозок? Восемьдесят тысяч за нынешнее лето. Лушников давно в первую гильдию вышел, золочёную трость себе купил и два морских корабля на верфи закладывает. Жаль, не успеет к весне. Никита наш добился права разработки угля и железа на Украине, всё нынешнее лето заводы закладывал в будущем Донбассе. Пока мы с тобой пятилетку выполним, он от Питера до Москвы рельсы положит. На армейском заказе в сто тысяч ружей и три миллиона патронов, отгадай, какую прибыль он получил? Вернее, получит, выполнение заказа растянуто на пять лет. Да, часть оплаты Желкевский компенсирует льготами на строительство заводов.

— Молодцы, парни, — я искренне обрадовался успехам друзей, приятно чувствовать поддержку единомышленников, — давай, за здоровье наших друзей!

Мы немного усугубили и снова принялись за список гостинцев, гревший душу лучше бутылки шампанского. Одни барнаульские паровые двигатели чего стоят, алтайцы поработали на совесть, машины мощные, доведённые до ума руками, даже отшлифованные. С ними мы за считанные недели пустим две лесопилки, паровые молоты и обеспечим всем станкам мощный привод. Аграфена сразу расплатилась за них, выдав аванс ещё на десяток машин, которые обещали подготовить к будущей весне. Денег же моя дочь привезла невероятное количество, сорок тысяч рублей серебром. В пересчёте на зарплату китайским работягам, мы на эти деньги сможем содержать тысячу разнорабочих три года, после выплат учителям и нашим воинам-ветеранам. И на содержание рабочих и мастеров достаточно, чтобы год прожить. Да ещё как прожить, я снова вернулся к паровым двигателям, прикидывая приспособить их к насосам, чтобы организовать литьё с принудительной подачей воздуха.

— Стой, — неожиданная идея пришла мне в голову, — я понял, зачем Никита хочет меня в Петербург привезти, да ещё с золотом. Ты говоришь, он на месте Донбасса свои заводы начал строить, так?

— Да, он не скрывает, что лучшие места присмотрел.

— А нашим золотом он всех любителей быстрой наживы отвлечёт от своих затей. Добыча угля и железа дело специфическое, тут нужны специалисты, крупные вложения, рынок сбыта и долгое ожидание прибыли. Вернее, не ожидание, а титанический труд. На другой чаше весов добыча золота, о принципе которой все имеют понятие, со сбытом золота никаких проблем с античных времён не бывает. — Палыч кивнул, с интересом выслушивая мои рассуждения, — Ответь мне, куда направят своё внимание любители наживы, желающие выгодно вложить свои деньги, после моего подарка императрице в виде нескольких пудов золота и сотни-другой собольих шкурок?

— Ежу понятно, Сибирь станет самым популярным регионом России. О степях Донбасса забудут, как минимум, лет на несколько. И этих двух-трёх лет хватит Никите, чтобы развиться в крупнейшего заводчика России. Строгановы и Демидовы наверняка своих людей отправят в Сибирь. Молодец Никита, ай, молодец!

— А я ему помогу, расскажу о богатейших запасах золота на притоках Амура и Ленских приисках. Их, правда, ещё не открыли, так откроют, на сто лет раньше. Эх, нам бы алмазы в Якутии найти, была бы заманка, так заманка.

— Ладно, хватит о Нью-Васюках мечтать, давай спать, завтра работы с утра немеряно.

Увы, выспаться той ночью нам не удалось. Ещё затемно нас разбудил гонец от Ильшата, вернее его дозорных в районе озера Ханка. Передовые части китайской армии, на две трети, состоящие из кавалеристов, два дня назад вышли к озеру, направляясь в сторону Владивостока. По приблизительным подсчётам, в китайской армии тысяч пять вооружённых всадников, не меньше полутысячи пушек везут в повозках упряжки быков. Пехоты немного, по китайским меркам, в пределах пяти тысяч человек, в основном, артиллерийская обслуга. Сразу возникла мысль о массированной атаке всех наших поселений. Мы срочно связались с острогами, коменданты выслали разведку, там никакого передвижения китайских войск не обнаружили. Хоть одна приятная новость.

В принципе, дополнительных мер обороны Владивостока мы не приняли, кроме раздачи дополнительных патронов каждому вооружённому горожанину. А вооружены были все, от четырнадцати летнего возраста, в том числе многие женщины. С учётом прибывших поселенцев, вызванных из селений вогулов и укрывшихся в городской черте башкир, в городе насчитали полторы тысячи вооружённых людей. Жаль, что профессионально владели оружием не больше полутысячи, но, защищать себя и свой дом будут все. Крестьян из деревень и хуторов мы в город не вызвали, только предупредили о подходе китайцев. В случае опасности селяне просто уйдут в тайгу, кавалеристы их там искать не будут. Сразу мы организовали отряды самообороны, распределив сектора и границы участков. С севера и с моря оборонять город взялись мастеровые, они организовали круглосуточные патрули, чтобы не отвлекаться от основной работы. Сейчас, в ожидании самого худшего варианта — длительной осады, мастера собирали новые станки, ставили к ним паровой привод из числа барнаульских двигателей. На них мы планировали начать производство миномётов и пушек, из первого полученного железа. Мастера работали круглосуточно, понимая, что артиллерия может стать нашим спасением.

На изготовление патронов и снарядов вышли свыше пятисот человек, возможно, пришли бы и больше, но мы физически не смогли так развернуть производство. Зато начали делать простейшие гранаты без осколочной рубашки, вся моя химическая лаборатория перешла на производство взрывателей и капсюлей. Почти сотня охотников отправилась в лес, запасаться мясом, наступившие холода сохранят добычу без дополнительной обработки. Небольшие отряды в два-три десятка стрелков отправились на защиту нашей горной заимки, железного рудника и угольного карьера. Добычу угля мы сразу вели открытым способом, только шахт в сейсмоопасной зоне нам не хватало. С собой отряды несли удвоенные запасы патронов, намереваясь в случае невозможности обороны уходить в леса, на север, к казакам. Но, вряд ли конница пойдёт в горы, потому мы считали, что таких отрядов вполне достаточно для организации действенной обороны с сохранением добычи ресурсов.

Напряжённое ожидание затянулось на три дня, китайцы не спешили, боясь, видимо, отрываться от артиллерийского обоза. На третий день Палыч не выдержал, пришёл ко мне «проситься на фронт».

— Отпусти меня с разведчиками «пощипать» китайцев, — заметив мою едкую ухмылку, Иван выставил руку ладонью вперёд, — погоди, дать договорить. Мы пойдём на лыжах, через лес, к Красной Горке. Устроим там засаду в духе финских «кукушек», три десятка маскировочных костюмов уже готовы, на большее не хватило белого материала. Все парни, кроме меня, будут с помповиками и револьверами, конница в Красную Горку не поднимется. Думаю, расстрелять из «Сайги» генералитет, если получится, пушкарей, и отступить незаметно, без шума и пыли.

— Как, без шума? — я взглянул на хитрое лицо Ивана, — так вы, умельцы, глушитель сделали?

— Сделали, и не один, — не скрывал радости Палыч, — так, что, давай мне свою «Сайгу», найдутся у нас снайперы. Между прочим, мы немного усилили заряды в патронах для карабина, думаю, нашим китайским друзьям очень понравится.

— На такое не жалко, — я вынес карабин с оптически прицелом, отдал его другу, — осторожнее с оптикой. Да, возьми с собой рацию, мне спокойнее будет. С большого расстояния наши переговоры всё равно не услышат.

— Не учи учёного, — буркнул Иван, закрывая двери.

После ухода наших диверсантов, я ещё раз обошёл все оборонительные укрепления, проверил караулы, но, напряжение не отпускало. Мало нам подхода огромной армии, тут ещё за Палыча волнуйся, ругал я себя, что отпустил Ивана. Лучше бы сам пошёл на Красную Горку, стреляю я не хуже, теперь бы забот не знал. Лежи себе, да выбирай мишень, никакая конница по тамошней тайге не проберётся. А тропу отхода, полагаю, разведчики не преминут заминировать. Ставить растяжки мы научили ребят ещё год назад, правда, умение это не пришлось применять, никто за нами до сих пор не гонялся. Обойдя все укрепления и караулы, я продрог да костей и быстрым шагом вернулся домой. Дома меня ждал приготовленный Валентиной обед, неугомонный Васька, едва дождавшийся, пока я поем. Играя с сыном в кубики, я не мог выбросить из головы мысли о приближении китайской армии. Но, когда к нам присоединилась Валя, и мы с Васькой наперегонки принялись рассказывать детские стихи, которых я знал неимоверное количество, тревога ушла.

Ещё бы, декламируя своё любимое стихотворение Маршака, «Балладу о королевском бутерброде», я не мог думать ни о чём постороннем. Крылатая фраза, «Ах, да, мой друг, по поводу обещанного масла. Хотите ли попробовать на завтрак мармелад?» нравится мне до сих пор. В то вечер мой сынишка впервые спросил меня, что такое мармелад? Пришлось напрягать немногочисленные извилины головного мозга, чтобы вспомнить примерную рецептуру желатина. Именно тогда я обратил своё внимание на водоросли, в изобилии лежавшие на берегу бухты. Не из говяжьих же мослов вырабатывать желатин. Нет, холодец наши переселенцы делали с завидной регулярностью, начиная с осеннего похолодания. Рассуждая о других возможных способах получения желатина, входящего в состав мармелада, я вспомнил загадочное слово «агар-агар». В школе на него всегда ссылались учителя, рассказывая о несметных сокровищах и полезных растениях океана. Знал, конечно, что это вещество получают из морских водорослей и используют его в пищевой промышленности. Но, сама технология мне не была тогда известна.

С того самого дня и началась наша морская промышленность. Уже утром я отправился собирать водоросли, чтобы попытаться выделить из них йод, о спиртовом растворе которого совсем забыл. Здесь же, в неминуемом наступлении боевых действия, пришлось выполнить давнее обещание о добыче йода. Мысленно выстраивая цепочку реакций, я нагрузил в тачку кипу полусырого материала и развернулся домой. Вдруг красное пятно мелькнуло за южным мысом у входа в бухту. Я присмотрелся, точно, красный лоскут паруса показался на несколько минут и скрылся. Словно кто-то выглянул, посмотрел на город и спрятался. Учитывая наше полу осадное состояние, любые непонятные вещи пугали меня. По дороге в лабораторию, толкая тяжёлую тачку, я решил направить к выходу из бухты оба наших парохода. Но, перед этим их предстояло вооружить, а свободных пушек у нас не было. Их и без того не хватало для обороны города.

Китайцы же, учитывая опыт сражения в устье Сунгари, мелочиться, не станут. Если тогда, на реке, они привели флотилию почти в сотню кораблей, речных, небольших, но, семь десятков! То, на море двести кораблей будут самым минимальным приближением. Для сражения с такой армадой у нас имелись всего два паровых катера и три шлюпа, способные взять на борт до двадцати человек. Остальные корабли разошлись. Парусники торгуют на юге с корейцами, пароходы поднимаются вверх по Амуру. Трофейные речные кораблики можно не считать, на них у нас даже команды нет, не говоря о недостатке стрелков. Отправлять же в качестве парусной команды китайцев, как мы делали в мирное время, непроходимая глупость. Пусть они трижды наши работники, риск предательства нельзя исключать. Забросив груз водорослей в сарай возле лаборатории, я отправился к кузнецам. Там уже обрабатывали заготовки для пушечных стволов, сразу два десятка, всё, на что хватило первых поступлений железа.

В механических цехах я договорился с мастерами о подготовке платформы для установки пушек на пароходы и катера. Часть деталей вполне можно изготовить из трофейной бронзы, у нас её предостаточно. Обговорив с мастерами размеры и конструкцию, я отправился в оружейную мастерскую. Нужны были фугасные снаряды, которых мы для сухопутных пушек вообще не делали. Пушки наши стреляли исключительно картечью, на расстояние не больше двухсот метров, при обороне крепостей этого вполне хватало. Сейчас пришлось буквально на коленке отливать бронзовые пустотелые болванки, начинять их пироксилином и устанавливать взрыватели. К счастью, все составляющие имелись в изобилии. На второй день, когда мы укомплектовали, таким образом, семьдесят два снаряда, до меня дошла, упущенная в спешке, необходимость испытаний. Не пускать же в море пароходы с неиспытанными снарядами, так мы парней подставим по полной программе.

Взяли дюжину снарядов и отправились на артиллерийскую позицию. Караулы откровенно скучали, со дня известий о движении армии китайцев прошли пять дней, но, даже передовые отряды врага не появились до сих пор. Прикинув, что не сегодня-завтра будет снегопад, который укроет все следы разрывов, я рискнул провести испытания прямо на позициях. Заодно и прицелы проверим. Мы выбрали место на самой опушке леса, где не было никаких сюрпризов для врага, ни мин, ни волчьих ям. Зарядили все три орудия и выстрелили, по очереди, понятно. В первом приближении, проверка удалась, все три снаряда взорвались, поднимая чёрные фонтаны земли. Два конных бойца отправились на место разрывов, чтобы измерять глубину и ширину воронок. А на фоне чёрных ям появилась фигурка в белом маскхалате, с винтовкой в руках, изображавшая совершенно неприличные жесты в нашу сторону. Я не выдержал и ссадил одного из бойцов с коня, вскочил в седло, пришпоривая мерина. Ошибки не могло быть даже на таком расстоянии, это вернулся Палыч!

К счастью, всё обошлось, никто из разведчиков не пострадал, двоих забрызгало землёй и одного откинуло на кустарник. Что не мешало Ивану материться всю дорогу до дома. Мы же с ним выстроили дома рядом, практически в центре селения. Между нашими двухэтажными избами втиснулся только склад оружия, узкое вытянутое здание без окон, с небольшими бойницами. Пока оно было деревянным, но, в ближайшее время придётся отстраивать оружейный склад из кирпича или камня. Делать его большим, красивым, назвать арсеналом, чтобы остался памятником освоения Дальнего Востока. Так вот, не успели мы добраться домой, мальчишки уже разнесли весть о возвращении разведчиков. Жена Палыча и соседи встречали нас возле дома, мой Васька тут же пристал к Палычу со словами,

— Дядя Ваня, ты Дедом Морозом стал, да? — так его поразили маскхалаты.

— Нет, Быстрик, до Деда Мороза мне далеко, — подхватил Иван на руки Ваську, — он только в Новый Год к нам приедет. Как там мама, пироги напекла?

— Да, пироги напекла и легла мне братика выражовывать!

— Господи, у неё до срока две недели, — я бросился в дом.

Меня тут же оттеснила Марфа, к ней присоединились соседки, сунули нам пару вёдер из сеней и послали за горячей водой, наглухо захлопнув двери.

— Агафью Селину зови, Андрей, — успел я расслышать приказ Марфы и потрусил к дому нашей повивальной бабки. Агафья славилась лёгкой рукой, лучшего акушера на Дальнем Востоке не было, хотя возраст у неё абсолютно на «бабкин», женщине едва тридцать лет. Привычная к внезапным вызовам, уже через пятнадцать минут вошла в мой дом, а я присоединился к Палычу, кипятившему у себя на плите воду. Он принялся рассказывать мне свои террористические похождения.

— Даже неудобно себя почувствовал, не поверишь, — разливал настойку лимонника Иван, — режь пока буженину, ножик слева. Так вот, ребята отследили порядок движения китайцев и разложили нам с Бынькой по полочкам. Он ближе у дороги устроился, я на сосну забрался и канат от неё протянул через поляну, чтобы на виду китайцев не слазить, а по канату перебраться вглубь леса. Прикинь, я даже ролики себе сварганил под это дело, давно хотел испробовать.

— Цели мы согласовали, порядок работы тоже, лежим, ждём. А китайцы, словно на параде, вышагивают медленно, руками машут, на красоты окружающие смотрят, чувствуется, обсуждают природу. Таким я себя варваром почувствовал, не поверишь, захотелось снять засаду и в честном бою с ними встретиться. — Палыч чокнулся со мной и опрокинул стопку, не поморщившись, — И тут к генералу китайскому двух аборигенов приволакивают, судя по одежде, дауров, мужика бородатого и бабу. Остановились они, прямо напротив нас и допрашивают дауров, через переводчиков, конечно. Минуты две всего разговаривали, и, вижу, генерал рукой махнул, а обоим пленным тут же головы и смахнули. Это гражданским людям, которые просто живут неподалёку! Тут меня всякие интеллигентские сомнения мучить и перестали. Начали мы с Афоней работать. Две обоймы я высадил, смотрю, все залегли, живых офицеров и советников не видно. У Быкова тоже полный порядок, артиллерийское начальство истреблено. Лучшее враг хорошего, снялись мы по-тихому и ушли спокойно. Пять ребят я оставил приглядывать за китайцами, коли, те вперёд двинутся, мы узнаем, рацию им я оставил.

— А у нас тут вот, какой, сюрприз, — я подробно рассказал о кораблях за мысом. Как раз сегодня вернулись разведчики, обнаружившие огромный лагерь вооружённых китайцев неподалёку от нашей гавани. Не меньше десяти тысяч, правда, без пушек и кавалерии, но, самого количества хватит, чтобы нас задавить.

— Тут, Викторыч, надо спешить, — Иван задумался, — если они лагерь разбили, значит, скоро атакуют, как бы не сегодня ночью. До темноты ещё часов пять, не меньше? Час на сборы, час туда добираться, успеем! Всё, начальник, командовать парадом буду я. Слушай мою идею, берём все миномёты, перевозим к лагерю этих моряков. Сотню бойцов с помповиками и неосколочными гранатами садим на все наши кораблики. Они выходят к лагерю моряков, а мы с берега начинаем глушить тех осколочными минами. Для того, чтобы те не разбежались, с миномётчиками отправим три сотни стрелков с ротой ветеранов. Если, кто и убежит, утром, не спеша, зачистим. Зимой в тайге не сахар, особенно, для нескольких тысяч моряков, сами приползут сдаваться.

— Как-то рискованно это, может, дождёмся пушек?

— Рискованно, как раз, пушек ждать, вдруг эти моряки сегодня ночью нападут? В темноте мы немного своими ружьями навоюем, нас просто вырежут и всё. Подумай, на каждого нашего мужика, не меньше десяти китайцев выйдут, с мечами и пиками. Тут даже помповики не спасут. Нет, Андрюха, надо рисковать, иначе погибнем. Чёрт, вода закипела!

Мы быстро отнесли горячую воду в мой дом и отправились в городскую управу.

— Андрей, когда телефоны установишь, хотя бы нашим командирам, смотри, как неудобно людей по тревоге поднимать, — возмущался Палыч, рассылая бойцов с записками.

— Да, — согласился я, — забросили мы это дело. Нынче зимой всё наверстаем.

Глава десятая

Пока разводили пары наши пароходы, Палыч комплектовал отряды и инструктировал. Я занимался выдачей гранат и патронов, да следил, чтобы не все бойцы убежали с Палычем. Оборону города никто не собирался ослаблять. Сформированные отряды с санями, гружёными миномётами и снарядами, выходили на юг в самый полдень. Одновременно с ними отчаливали два парохода и оба паровых катера, заполненные нашими бойцами. Один из прибывших с последними переселенцами батюшка, отец Гермоген, глядя на них, посоветовал вывести в море десятка два наших корабликов и парусную яхту.

— Зачем? — удивился я, — нас не найдётся столько стрелков.

— Собирать тонущих моряков, ты же не бросишь людей в ледяной воде? А пароходы переполнены, на спасательные корабли достаточно китайцев, да пары человек с оружием.

— Верно, говоришь, — я отправился давать необходимые распоряжения, что-то слишком много хожу пешком, пора телефонизировать Владивосток.

Гермоген приходил на берег благословить наших бойцов перед сражением, только здесь я заметил, что благословляет он всех двумя перстами. Оказывается, оба попа у нас раскольники, вот так номер. Но, заботы скоро вытеснили из головы староверов.

Одновременно с отправкой спасательных кораблей, пришлось заняться подготовкой тюрем для пленников, зима всё-таки, на улице держать людей нельзя. Распорядившись и указав место для быстрой постройки сараев, я заметил, что китайцы строят новые жилища для пленных с нескрываемой радостью. Ма Вань, давно ставший старшим над китайскими рабочими, на моё замечание, охотно пояснил.

— Новые пленные будут делать тязолую лаботу, а сталые пленные пелейдут на лёгкую лаботу. Потому и лады наши лабочие, что зимой уйдут из угольных кальелов в тёплые мастелские.

— Ну, это мы ещё посмотрим, попов наших видел? Креститься будешь?

— Мы все будем клеститься, станем лусскими и дома постлоим, из блёвен, — поклонился Ма Вань.

— Как же с императорскими войсками воевать станете, они тоже китайцы?

— Но мы лусскими узе будем, потому и воевать смозем, не хузе васых людей. С такими лузьями воевать холосо, никто нас не победит.

— Интересная точка зрения, все сразу креститесь?

— Не все, только самые умные, — поклонился Вань.

Примерно через час до города стали доноситься миномётные хлопки, затем пошла ружейная канонада, слышались разрывы гранат. Через полчаса всё стихло, я не находил себе места, чертыхаясь на Ивана, оставившего рацию разведчикам. Потом вспомнил о передатчиках на пароходах и озадачил радиста. Тот быстро связался со своим коллегой на пароходе и прибежал сообщить приятные новости.

— Всё в порядке, собирают пленных и трофеи. До темноты обещают вернуться.

Возвращались наши победители уже в семерках, подгоняя колонны пленных. Задержались, как обычно, по причине переноски раненых и сбора трофеев. У наших отрядов потерь не было совсем, даже раненых. Командам стрелков на пароходах и катерах тоже нашлась работа, после миномётного обстрела самые сообразительные моряки попытались скрыться на своих кораблях. Успели отплыть всего семь парусников, но, сразу напоролись на пароходы, вернее беглый огонь наших стрелков. Под напором свинцового града, пробивавшего бумажные стенки корабликов, моряки принялись кидаться за борт или поднимали руки. Так и насобирали наши спасатели на речных парусниках двадцать пять мокрых пленников, затем повернули обратно. А паровые катера пристали к берегу, пользуясь небольшим весом и осадкой. В темпе, стараясь успеть до темноты, парни перенесли всё самое ценное на пароходы, из-за чего стрелкам пришлось возвращаться в город пешком. Пленников отправили налегке, а на берегу Палыч оставил тридцать стрелков, охранять трофейное имущество. Кстати, китайских кораблей оказалось не так много, как мы предполагали, всего шестьдесят восемь. Пленники успели рассказать, что было ещё столько же, но они отправились обратно. Они же сообщили общее количество морского десанта, восемь тысяч человек. Большая часть их успела скрыться в прибрежных зарослях. Общее количество доставленных пленников едва достигало тысячи, вместе с ранеными.

Уснуть, однако, нам пришлось не сразу, занимаясь до поздней ночи размещением и охраной пленных, установкой миномётов на прежние позиции. Я так забегался, что забыл о рожающей Валентине. И очень удивился, застав у себя в доме пять соседок, натопивших избу до банного жара.

— Что, воевода, — встретила меня повитуха Агафья, — позолоти ручку, дочь у тебя!

Мне вынесли закутанного младенца, дали подержать и утащили в женскую половину. Валентина чувствовала себя легче, чем после первых родов, смогла улыбнуться и пробормотала, — прости, что не сын.

— Да ты, что! — Не удержался я, — когда я такое говорил, даже не думай. Как можно не любить родного ребёнка, не волнуйся, поправляйся. Есть у нас любимый сын, и любимая дочь появилась. Отдыхай и выбрось глупости из головы!

Новорожденная оказалась спокойной, дала нам выспаться до самого рассвета. Но, с первыми лучами морозного солнца, меня разбудил Палыч.

— Вставай, молодой папаша, дела есть, — подождал он во дворе, пока я выйду, — Разведчики передают, китайская кавалерия бросила пушки и рысью движется к нам. Похоже, будут атаковать с хода. Я на передовую, займись снарядами и гранатами, патронов пока хватит.

В оружейных цехах кипела работа, мастера доводили до ума первые пять орудий из местной стали. Обещали к ночи выкатить их на оборонительные рубежи, лафеты к ним были уже готовы. Я занялся отправкой на передовые позиции всех запасов снарядов для пушек и миномётов, не успевая нарадоваться, что вовремя увеличили их выпуск. К обеду мы отправили артиллеристам полторы тысячи снарядов, из них три сотни фугасных, с большей дальностью выстрела, примерно на полкилометра. С этими снарядами мне пришлось отправиться к пушечным расчётам, чтобы на месте объяснить возможности новых боеприпасов. Там я воочию увидел появление передовых отрядов китайской кавалерии.

Отряд за отрядом, всадники в сверкающих латах выстраивались на опушке леса, в километре от нашей оборонительной линии. Судя по отсутствию обозов и каких-либо передвижений вдоль линии конницы, решение о предстоящих действиях уже было объявлено личному составу. Оставалось ждать их атаки, в глубине души у меня возникла идиотская мысль о начале мирных переговоров. Должны же китайские генералы понять, что воевать с нами невыгодно, сплошные убытки. Но, как я догадывался, решать это будут не военные. Тем более, после вчерашнего теракта, особых надежд на мирные предложения от китайцев можно не питать. Скорее всего, придётся добиваться мира американо-английскими методами, как они выражались, «языком линкоров», по-моему? Где-то так, примерно, за точность не ручаюсь. Подходили китайские кавалеристы очень дружно, за час их построения уже перестали умещаться на опушке леса, прилегающей к полям перед сопкой, где мы оборудовали наши позиции.

— Пять тысяч, — подошёл ко мне Иван, — скоро начнут. Ты, Андрей, отправляйся в город, не мешай. Боюсь я за наш тыл, как бы вчерашние убежавшие морячки не вернулись.

— С чего бы? — повернулся я к другу.

— Сколько пленных, вместе с ранеными мы привели?

— Девятьсот восемьдесят три человека, — мы с Вань Ма еле разместили непрошеных гостей по баракам.

— Вот и посчитай, не меньше шести тысяч бегает по нашим лесам, вполне возможно, связались с кавалерией и могут ударить нам в спину, пока мы азартно отражаем конную атаку. Иди, Андрюха, я справлюсь, прикрой нас с тыла.

В военных вопросах пальму первенства у Палыча я никогда не оспаривал, добросовестно исполняя его указания. Так и в тот день, собрал всех свободных мужчин, занялся размещением отрядов самообороны на южной окраине города. Шлюпы и катера, неплохо поработавшие вчера при атаке на моряков, снова вышли в бухту, курсируя вдоль берега. Как хорошо, что льда у берега ещё не было. Наши капитаны наверняка напугают противника своей активностью, не дадут китайцам выйти на открытое место, а в лесу не разгуляешься. Пока мы разместились у южной окраины, с востока послышались первые миномётные выстрелы. Они, видимо, и послужили сигналом для атаки моряков. Опушка тайги моментально расцвела разноцветными одеждами, толпы вражеских воинов повалили в нашу сторону.

— Жаль, пулемёта у нас нет, — успел произнести я, выбирая в оптическом прицеле первую мишень.

Минут пять, пока китайцы подбегали на рубеж прицельного ружейного огня, я стрелял один. Сперва пытался выбирать командиров, потом принялся стрелять по передовым бойцам, опустошая магазины, один за другим. Ребята помогали мне, набивая их патронами, но недолго. Моряки слишком быстро добежали на расстояние выстрела, горожане открыли огонь. На этот раз патронов не жалели и стреляли залпами. Дружные выстрелы трёх сотен «Луш» выкашивали нападавших целыми рядами. Один залп, другой, третий, передовые линии врага попытались остановиться. Но, задние ряды моряков напирали вперёд, выталкивая своих соратников под выстрелы. Вот, когда пришлось пожалеть, что у нас нет минометов, десяток выстрелов по тылам врага мог охладить горячие головы. Увы, бой разгорался, наши мужики перешли на беглый огонь. Китайцы падали, перешагивали через убитых и раненых, не останавливаясь, приближались к нашим окопам. Вот, уже различимы их лица, яростно искривлённые рты, руки с мечами и пиками, напряжённо выставленные вперёд.

— Гранатами, повзводно, огонь! — я привстал, выкрикивая команду в обе стороны по траншее, сорвал чеку со своей осколочной гранаты и метнул под ноги ближайшим врагам.

Дружные разрывы гранат, наконец, заставили наступавших китайцев остановиться, вызвали, видимо, недавние воспоминания миномётных разрывов. Наши парни продолжали кидать гранаты, забрасывая группы врагов, до ближайших из которых оставались считанные метры. Разрыв, ещё два, ещё несколько.

— Уходят! — закричали парни слева от меня.

Китайцы побежали, от нас побежали, к лесу. Наконец-то, устало подумал я, вроде, отбились. В этот момент затишья, со стороны позиций Палыча раздались громкие взрывы, подстегнувшие отступающих моряков. Похоже, Иван активировал наши мины, заложенные перед позициями. Пора его проверить и успокоить. Отдав необходимые распоряжения, я побежал на запад. По пути наткнулся на странную картину, толпа женщин и подростков, стояли вокруг двух прибывших попов и молились на две иконы, что батюшки держали в руках. Молились истово, у многих стояли слёзы на глазах, люди размашисто крестились, а попы тянули псалмы гнусавыми голосами, но, заметно, что с усердием. Многие женщина подпевали, в целом выходило недурно, надо итальянцев к ним подключить, мелькнула тогда у меня мысль. Вот же, циничная моя натура, в самое тяжёлое время тянет на чёрный юмор. А с батюшками надо познакомиться, смелые мужики и толковые, нашли, чем занять женщин, чтобы те не паниковали.

После увиденного молебна бежать стало неудобно, я продолжил путь быстрым шагом, опасаясь встретить скачущих китайских кавалеристов на улицах городка. Но, мои опасения не подтвердились, на передовых позициях всё было в порядке. За одним небольшим исключением, никто не стрелял. Все бойцы на позициях увлечённо наблюдали за зрелищем на поле боя, когда я добрался к Палычу.

— Смотри, — он показал мне на удивительное зрелище.

Огромное поле боя в несколько квадратных километров, усыпанное телами убитых людей и коней, походило на лунный кратер. С нашей стороны снежная поверхность с красно-чёрными пятнами ограничивалась склоном сопки, откуда мы смотрели, как из древнего амфитеатра. Справа и слева, Колизей под открытым небом продолжали склоны соседних сопок, поросшие тёмными хвойными лесами. На западе, за спинами китайских всадников, там, где Палыч подорвал заложенные больше месяца назад мины, взрывом наметались огромные кучи из земли. Эта насыпь чёрного цвета зрительно продолжала естественные склоны амфитеатра под открытым небом. На арене этого амфитеатра замерли тысячи выживших всадников, удерживая своих коней. Они образовали десятки стихийных групп, между которыми сновали посыльные и медленно разъезжали командиры. Очевидно, наши противники, увидев отрезанные пути отступления и уничтоженных генералов, решили подумать о своей судьбе.

— Поспорим? — лениво предложил Иван.

— Сдадутся или нет? — удивился я.

— Ну, это неспортивно. Через какое время сдадутся, вот в чём вопрос, почти по Шекспиру. Засекаем время, в течение часа — я выиграл, если позже — ты.

— Ставка?

— Ну, не знаю, а чего ты хочешь?

— Ну, не знаю, организуешь ежегодные лыжные гонки, на пять, десять и двадцать километров. А ты?

— Коли такое дело, ты оборудуешь футбольное поле и обучишь три команды.

— Договорились, сверим часы, — я засучил левый рукав, глядя на часы, пожалуй, единственное, что у нас сохранилось из прежней жизни. Никита вернул их нам, когда обосновался в столице, продавать их не понадобилось.

— Располагайся, я чайку заварю, — Палыч уселся перед камином, разжигая три полешка, вполне достаточно для закипания трофейного медного чайника. Практически вся посуда в городе была трофейной, разве, что вилки сами штамповали.

Мы неспешно пили чай, поглядывая в амбразуру на поведение блокированных кавалеристов. Прошло сорок минут с начала пари, никакого решения противник не принял. Однако, перемещения командиров подходили к завершающей фазе. Повинуясь поступившей команде, всадники принялись спешиваться и выстраиваться лицом в нашу сторону, держа коней поводу. От группы командиров отделились двое, тоже спешились и шагом пошли в сторону наших заграждений. Я взглянул на часы, прошли пятьдесят девять минут с момента нашего пари.

— Признаю поражение, Иван, только пусти меня принимать капитуляцию, пока эти смельчаки в волчью яму не провалились.

— Хорошо, сейчас переводчика кликну, чур, коней и оружие с доспехами оставят. Для убитых и раненых повозки найдём. И попытайся артиллерию выпросить, сколько сможешь. Ну, что я тебе советую, воевода, лучше меня всё знаешь.

Вышагивая навстречу китайским парламентёрам, я задумался и едва не упал в волчью яму, меня подхватил под локоть Зишур Агеев, наш штатный резидент на озере Ханка.

— Спасибо, Зишур, чего китайцы попросят, как думаешь?

— Известно чего, воевода, чтобы мы сдались, и все крепости наши сожгли, — невозмутимо пробасил мой переводчик, — да ещё дань потребуют, мехами.

— Ну да? Мы же победили, как так? — искренне удивился я.

— Сам увидишь, воевода, — пожал плечами башкир.

Едва мы остановились напротив парламентёров, те начали разговор. Я не знал тогда китайского языка, но имел представление, что высокие тона голоса означают повелительное наклонение и превосходство говорящего перед собеседником. Поэтому, до перевода понял, что Зишур был прав. Как перевёл Агеев, сжечь наши крепости китайцы пока не просили. Но, выплаты дани и беспрепятственного пропуска обратно, требовали. Именно требовали, я уточнил у своего толмача. И попросил перевести, как можно ближе к тексту свой ответ.

— Я согласен выплатить дань вашему императору, но, шкурки соболя для этого слишком малы. Мы отправим в Пекин ваши шкурки, вернее, головы ваших воинов, — я жестом показал на ряды всадников, замерших в ожидании своей судьбы. — А караван с такими подарками доверим вам обоим, не зря вам доверили свою судьбу эти всадники. Думаю, их родные будут рады вас увидеть живыми, а император достойно вас обоих отблагодарит.

Ожидая перевода, я с долей злорадства наблюдал, как цвет лица парламентёров поменялся на ярко красный, затем на иссиня белый. Видимо, поняли мой ответ полностью. Что ж, продолжим.

— Мои условия таковы, вы оставляете здесь всё оружие и доспехи, пленников нам не надо, их больше, чем достаточно. Для перевозки убитых и раненых мы выделим повозки, в них запряжёте своих коней, лишние останутся здесь. Да, пушки и боеприпасы тоже оставьте нам, наших повозок для всех убитых и раненых не хватит, возьмёте артиллерийские повозки.

Судя по цветовой гамме на лицах парламентёров, повторившейся снова, уже в обратном порядке, мои предложения им не понравились. Ждать, пока они отрежут себе пути отступления дерзкими ответами, я не собирался и добавил.

— Артиллерийская обслуга нам тоже не нужна, можете их забрать с собой. Передайте советникам императора, что мы просим прислать посольство для обсуждения условий мирного договора и торговли. В знак своих мирных намерений мы разрешаем забрать половину ваших пушек, выбрать орудия можете сами. Остальные мы всё равно переплавим. Советую обсудить наши условия со своими товарищами, но недолго. Через час, вы знаете, что это? — я убедился, что оба кивнули, и продолжил, — так вот, через час мы продолжим взрывать землю под вами и обстреливать вас пушками.

Мы развернулись и отправились обратно, невольно ускоряя шаг, хотя выстрел в спину нам не грозил, у парламентёров не было огнестрельного оружия. Вернувшись к Палычу, я подробно пересказал ход недолгих переговоров, прокомментировал игру цвета на лицах оппонентов и потребовал, перевирая Стивенсона, — Чаю, Дарби МакГроу, чаю!

Пока мы кипятили на печурке чайник, пока я остужал в руках кружку с чаем, час ожидания пролетел быстро, и мы выглянули в амбразуру. Оба парламентёра стояли на месте, нервно переминаясь с ноги на ногу. Подмигнув другу, я отправился к «нашим китайским друзьям», как говорили президенты России. Когда мы с Зишуром приблизились к парламентёрам, я остановился и, молча, стал рассматривать наших оппонентов. В первую нашу встречу мне хватило цветовой гаммы, на этот раз удалось рассмотреть трёхдневную щетину и мешки под глазами. Наконец, офицеры перестали молчать и решились произнести страшные для них слова признания полной капитуляции.

— Мы принимаем ваши условия.

— Я рад, что мы поняли друг друга. Ваши солдаты могут переходить через взорванные позиции, оставив оружие и доспехи здесь, на поле. Туда уже пригнали сорок повозок, в котлах греется вода для раненых, можете провести там ночь. Часа через два, туда доставят продукты, а вас я попрошу отправить гонца к артиллеристам, чтобы те не волновались и начинали собираться в путь.

Отступали кавалеристы вдвое быстрее, чем наступали, несмотря на то, что шли пешком. Видимо, стыд подгонял, или остатки совести. Хотя, по большому счёту, их было жаль, но такова судьба любого военного. Поступая в армию, любой страны и в любую эпоху, человек продаёт не только свою силу и ум, в отличие от слесаря, например, или любого другого специалиста, но и жизнь. Кавалеристы и моряки, погибшие под Владивостоком, продали свою жизнь давно, когда поступали на службу. Мы лишь погасили вексель. Впрочем, для подобных размышлений у меня тогда не было времени. Мы все поняли, как непрочен мир и работали дни напролёт, оборудуя Владивосток надёжной защитой. И, к моему удивлению, первым делом наши рабочие отстроили церковь, храм Всех Святых. А батюшки наши действительно оказались староверами, оба! И, самое смешное, никто этим не возмущался, все наши русские переселенцы моментально принялись креститься двумя перстами, не говоря о вогулах, которые, видимо, научились креститься лишь во Владивостоке.

Зато работали оба попа за семерых, напоминая мне работника Балду из сказки Пушкина. Они организовали воскресную школу, куда приходили в три смены, так много оказалось желающих. Уже в феврале начали креститься первые китайцы, а после таяния снега они выстроили вторую церковь в городе, Николая-Чудотворца. Все крещёные китайцы получили разрешение отстроить дома в городе, но, не рядом друг с другом. Возникновения китайских кварталов мы с Палычем не допустим. Наш китайский друг Ма Вань, получив крестильное имя, Иван Махов, пришёл к нам просить разрешения на своё дело, торговлю морепродуктами. И тут же его получил, арендовал у нас же десяток трофейных судов, сотню пленных (за небольшую плату мы сдавали незанятых пленников внаём). В результате мы получили небольшие поступления в городскую казну и начали приучать переселенцев к морепродуктам.

Вообще, к весне мы много успели сделать, не просто много, а очень много. Вспоминая те годы, я не могу поверить, как нам всё удалось. С помощью многочисленных «китайских друзей», к весне мы довели выплавку чугуна и стали до тридцати тонн в месяц. Больше того, в двух печах я установил паровые двигатели с насосами, практикуя литьё с принудительной подачей воздуха. Хоть не мартен, но, всё-таки. Полиметаллические руды на северном побережье оказались очень богатыми, вольфрам и хром, марганец и никель, ванадий и титан. Получить эти добавки в чистом виде промышленным способом мы пока не могли, но, с их присадками мне удалось создать великолепные сорта стали, которым мои Прикамские опыты в подмётки не годились. Кузнецы, например, из нашей стали поточным методом научились выпускать такие ножи, топоры и сабли, что спокойно перерубали трофейные мечи и латы. Местные жители после такой демонстрации не жалели за подобный нож двух собольих шкурок. Сормов применил по моему совету нашу сталь в некоторых узлах паровых машин и получил резкий скачок мощности и долговечности двигателей.

Его мастерская выпускала по два паровых двигателя в месяц, планируя расшириться с наступлением лета. Паровые двигатели работали во всех наших мастерских. Они приводили в действие две пилорамы, завалившие горожан дешёвыми досками. Два десятка наших станков тоже работали от паровых приводов. К весне ждали спуска на воду три огромных парохода, двухвинтовые, с двумя паровыми машинами. На этих пароходах я собирался добираться в Санкт-Петербург, по всем расчётам угля они несли с избытком, дозаправка не понадобится. Модели Ползунова, доработанные Сормовым, оказались очень экономными при достаточной мощности. Все пароходы получили вооружение из пяти орудий, два по бортам, одно на корме. Жаль, снарядов мы смогли уместить лишь по три десятка на каждую пушку. Зато расчёты за зиму великолепно натренировались в стрельбе из этих орудий с использованием прицелов, переданных Никитой. Ради дела мы даже расстреляли три трофейных кораблика, убедившись в эффективности фугасных снарядов.

Для пароходов мы удлинили стволы орудий, добившись рассеивания, в пять метров на километр. Учитывая, что прицельная дальность была не больше двух с половиной километров, точность боя нас устраивала. Вряд ли мы будем стрелять за километр в маленькие лодочки, а военные корабли попадем. Вообще, с оружием мы, на мой взгляд, немного переборщили, напугавшись осеннего сражения. Мы окружили город четырьмя батареями по пять орудий и шесть миномётов. На батареях подготовили изолированные провода для быстрого минирования окрестностей. Взрывчатка хранилась отдельно, в специально оборудованных складах, вдали от жилья. Увеличивая производство боеприпасов, мы наварили столько целлюлозы, что пришлось излишки пустить на производство бумаги. Пока она уходила на технические нужды и тетради для учеников, но, я уже заказал по рации Никите небольшую типографию. Будем рекламировать наш образ жизни и продукцию печатным словом. Под это дело я даже нанял себе учителя китайского и корейского языков, усаживая рядом с собой сына. Васе шёл четвёртый год, Пушкин в его возрасте писал стихи по-французски. Насиловать ребёнка стихами я не собирался, но, знание китайского и корейского языков ему будет полезно.

Так вот, пушки мы устанавливали в обязательном порядке на все наши паровые суда. Усилили оборону наших крепостей, доведя их артиллерию до восьми орудий и десяти миномётов, с запасом выстрелов сотню на ствол. Увлёкшись, мы изготовили двадцать три пушки и восемь миномётов лишних, пришлось уложить их на склад, до лучших времён. А оружейники занялись экспериментами по созданию нарезных стволов, большего калибра, с противооткатными устройствами. Пока мы не отработаем эти технологии, в производстве пушек я видел лишь неоправданные расходы. У нас и так самый мощный на Дальнем Востоке военный флот, шесть пароходов с пятью орудиями каждый, два паровых катера с одной пушкой, не считая трёх парусных кораблей и трёх же шлюпов. Только содержание их, обучение и оплата работы персонала съедали огромные деньги. К маю 1777 года я снова оказался на грани банкротства. Это при центнере золота в сундуках и полутысяче собольих шкурок, не считая прочей меховой рухляди.

Выход подсказал Ваня Махов, он предложил продать часть мехов, в первую очередь, тигриные и медвежьи шкуры, китайским контрабандистам, за звонкое серебро. Связи с ними Ваня установил через пленных моряков. Потом, я уже сам сбыл китайцам половину трофейных доспехов за четверть цены, обидно, но, я смог расплатиться по обязательствам и получить средства на эксперименты. Хотя официально никаких налогов мы не брали с жителей, в городскую казну понемногу стекались ручейки, пока тонкие и неуверенные. Но, я не сомневался в быстром экономическом росте Владивостока. Мы снова проходили те же самые ступени развития, как в Таракановке, но, с большим размахом и результатом. Наши ружейные мастерские вышли на прежний, Прикамский уровень производства, в двести ружей за месяц. Это одноствольных ружей только двести, к ним надо добавить полсотни помповиков и сотню двустволок.

С января начали производство револьверов, пока в пределах сорока штук в месяц. Я хотел вооружить револьверами каждого взрослого мужчину в городе, пожелавшего иметь оружие. Как раз на продаже ружей и патронов мы научились зарабатывать серебро и во Владике, продавая их только за деньги и только русским. Весной, в конце мая, за ружьями и патронами приехали три шлюпа из Охотска. Сорок шесть купцов и охотников за мехом морской выдры, раздразнённые рассказами казаков Ерофея Подковы, спешили купить ружья. Серебро оказалось не у всех, пришлось им расплачиваться мехами, причём по нашим расценкам. Так, взамен ста рублей серебром, стоимости ружья, мы брали двадцать шкурок соболя или десять «скальпов» того же калана. Худо-бедно, торговля пошла, к сожалению, в основном на пушнину. Откуда у охотников из тайги будут серебряные рубли? Но, ради обладания нашим ружьём, охотники не жалели десятка и больше собольих мехов. А меня всё больше волновала необходимость налаживания постоянного сбыта мехов в Европе, за звонкую монету. Либо, нужно искать щедрого покупателя на Дальнем Востоке.

За зиму мы неплохо телефонизировали город, я сдержал данное себе обещание. Все присутственные места и дома руководителей и командиров соединили телефонными проводами. Первым из частных лиц провёл себе телефон наш Ваня Малый, заплатив неплохую сумму и постоянную абонентскую плату. Глядя на него, все крестившиеся китайцы первым делом устанавливали телефон, воспринимая его символом власти и высокого социального статуса русского человека. Стекольное производство выросло и разделилось на целых три заводика, исправно поставляя оконное стекло, посуду и зеркала. Батюшки пытались возмутиться против зеркал, но, нам с Палычем удалось убедить их сдержаться ради богоугодного дела. Палыч всю зиму экспериментировал со своими радиолюбителями и добился стабильных радиоламп, трёх новых коротковолновых раций, достаточно мощных для установки на океанские пароходы. Весной он поставил своим ребятам задачу снижения стоимости радиодеталей и их стандартизации, с переходом в массовое производство.

Сам же Палыч занялся идеей электрификации Владивостока, подыскивал место в окрестностях для строительства гидроэлектростанции. Усадил сотню китайцев за изготовление генераторов. Те усердно тянули медную проволоку, изолировали её, создавая ужасные по внешнему виду, но работающие генераторы. Мне Иван заказал отлить не меньше десятка добрых винтов для генераторов, благо, опыт отливки пароходных винтов имелся. Насмотревшись на его ассортимент медной проволоки, я не удержался и три месяца мучился с производством колючей проволоки. Но, добился своего и уложил на склад километров десять этого стратегического товара. Для обороны города больше, чем достаточно, можно и продавать, если появятся покупатели. Не надо думать, что мы только пушки да телефоны делали зимой. Ножи и топоры, косы и плуги, бороны и бытовая мелочь. Кроме наших мастерских новые переселенцы открывали свои производства, конкурируя с китайцами. После крупного поражения китайцев под Владивостоком, в город стали прибывать небольшие группы староверов. Володя, пользуясь радиосвязью, быстро передавал новости раскольникам, особенно им понравилось отсутствие в городе официальной церкви и царских властей.

Мы с Палычем были только рады, что многие вопросы решаются без нашего вмешательства. Шорники и кузнецы, коновалы и пекари, мясники и сапожники, портные и брадобреи, масса новых и разных предприятий возникла в городе за зиму. Да, за зиму, кроме семи небольших групп, к нам добрались сразу два каравана, небольшие, по сто человек, привезли немного товара и серебра. С ними прибыли ещё пять священников-староверов, три лекаря и немец-аптекарь. В основном, караван состоял из раскольников и беглых рабочих с уральских заводов. Но, были и беглые крестьяне, в том числе и остатки пугачевского войска. С крестьянами у нас уже была договорённость об устройстве вокруг города нескольких деревень, под разумные кредиты в виде скотины, инструмента и посевного и посадочного материала. В последнем караване, вняв моим просьбам, прибыли шестьдесят молодых женщин и девушек. Их завербовали в малообеспеченных семьях вдов и среди сирот, некоторых направили староверские общины, осмотреться.

Вогулы уже отстроили три селения и ждали своих родичей с летним караваном. Я передал Кожевникову сведения о готовых домах, он ещё в конце апреля отправил три вогульских рода. Этот караван обещал стать рекордным, в пять тысяч человек, зато практически без груза, одни люди. Я не сомневался, что башкиры, ревниво следившие за вогулами, на будущий год организуют переселение не меньшего количества своих родных. Для наших охотников и скотоводов я уже готовил необходимую базу, в начале мая мы запустили линию по производству листового железа и жести. Жесть я готовил для консервной промышленности, жаль, олова мы нигде не нашли, закупали у китайцев. Но, какие наши годы, найдём олово и завалим консервами весь Дальний Восток и Европу. Слава богу, если не будет мяса, красная рыба и крабы достаточно экзотичны и вкусны, чтобы поставлять консервы в Европу. Думаю, от моряков отбоя не будет, они больше всех нуждаются в полноценном питании, а не в полусгнившей солонине.

Кроме жести, мы с мастерами подготовили к началу лета другой сюрприз для Палыча, линию по производству рельсов и опробовали её, накатали полкилометра железной дороги. Пока всё лежало на складах, ожидая своего часа, как и шесть колёсных пар, отшлифованных и готовых к установке на вагоны. Но, паровоза у нас не было, а изобретать его заново не хотелось. Дорого и долго, я уже несколько раз говорил об этом с Вовкой по радио. Он обещал летом доставить в Питер два комплекта ходовой части паровозов, чтобы Сормов мог скопировать их и пустить в производство. Я попросил с вогулами отправить чертежи, сейчас они везли с собой два ценных тубуса, думаю, Николай разберётся. Первую дорогу вполне логично строить к железному руднику, затем к угольному карьеру. Они увеличат поступление угля и железной руды к нашим печам в десятки раз, снизив одновременно количество занятых в перевозке рабочих и лошадей. Под это дело мастера уже присматривали, как расширят производство чугуна и стали, обсчитывали себестоимость.

Да, чуть не забыл, водоросли я всё-таки не забросил. За зиму с моей помощью, химики научились недорого производить йод и желатин. Спиртовый раствор йода мы выпускали в промышленных масштабах, рассылая по всем крепостям и выдавая пузырьки с йодом нашим переселенцам, не забывая объяснять сферу его применения. Женщины понимали сразу, дети тоже, с мужчинами шло хуже. Ну, тут поможет лишь время. А желатин мы использовали при производстве конфет в смеси с соком ягод. Кислый вышел у нас мармелад, но, только на мой избалованный вкус, наши горожане раскупали необычный товар с прилавка, не давая ему залёживаться. Разноцветные кисленькие конфетки пользовались популярностью не только у детей и подростков, в домах горожан быстро появилась традиция выставлять на стол вазочку с мармеладом. Тем более, что с некоторых пор алкоголь оказался непопулярным напитком.

Наши батюшки не только придерживались принципов старой веры, в которой мы с Палычем внятно различали лишь двуперстное крещение. Учитывая довольно напряжённые последние годы, времени для теологических изысканий я не нашёл. Сами раскольники не распространялись о своём жизненном пути, занимаясь исключительно паствой. Все они оказались поборниками трезвости, здорового образа жизни и отказа от табака. Мы поддерживали их пропаганду, внеся свою лепту рассказами о рождении больных детей у алкоголиков и курильщиков. Нет, до запрета торговли вином в городе не дошло, но, общественное мнение мы изменили, с божьей помощью. Любители горячительных напитков начали отказываться от своих привычек, глядя на соседей и друзей, к счастью, оконченных алкоголиков у нас не было. Зимой Палыч устроил лыжные гонки с наградой для призёров, всколыхнувшие наше общество. До таяния снега все мальчишки и молодые парни усиленно протаптывали лыжню, мечтая выиграть на будущий год первый приз — нашу «Лушу». Придётся теперь мне играть в футбол, спор есть спор.

Но, чем сильнее и защищённее становилось наше общество, я имею в виду всех переселенцев, признававших моё верховенство, и присоединившихся к нам местных жителей, тем больше возникало у нас с Палычем ощущение какой-то ошибки. Что-то мы делали не так, увлекались внешним, техническими новинками, развитием экономики. Всё хорошо, наши люди не голодали, работали, жили свободными и растили детей. Впереди нас ждал небывалый экономический взлёт, способный спасти Россию от многих трагедий её истории. Начиная от последнего дворцового переворота, странным образом, принесшего основные дивиденды не Александру Первому, и без того бывшего наследником своего отца. Главные дивиденды от убийства императора Павла, установившего дружественные отношения с континентальной Францией, получила владычица морей, Британия. Русские солдаты гибли вместо англичан под выстрелами французских пушек, после разгрома Наполеона Россия не получила никаких территориальных и материальных приобретений.

Зато Британия чудесным образом расширяла свои владения в Африке, занимая бывшие французские колонии. В благодарность за освобождение Европы от Наполеона и спасение Австро-Венгерской империи от революции 1848 года, европейцы объединились и устроили Крымскую войну. Указали, так сказать, место варварам-азиатам, примитивным московитам, поверившим, что они равноправные участники Европейского Квартета. Едва русские солдаты, своими телами проложившие дорогу к свободе болгар, сербов и прочих греков, оказались в нескольких верстах от Константинополя, как англичане решили заступиться за бедных турок. Более того, редкий для международных отношений факт, Россию заставили отказаться от условий уже заключённого двустороннего договора с Турцией. Отгадайте, в чью пользу? Конечно, Британия никогда не действовала в одиночку, привлекая в союзники, то одни страны, то другие.

Пресловутая русско-японская война, ставшая началом развала Российской империи, отгадайте, кто продавал японцам новейшее оружие и строил броненосцы? И, как Великобритания и САСШ оказались в числе участников мирных переговоров? Россию, что характерно, не допускали к мирным переговорам Британии с индусами, африканцами, арабами и прочими покорёнными народами. И не надо ссылаться на неуклюжих и глупых русских дипломатов, сплошь подкупленных врагами. Надо полагать, среди европейских чиновников их тоже хватало. Главным аргументом английских дипломатов на протяжении девятнадцатого и двадцатого века оставался «Грэнд флит», военно-морской флот Британии. И свой аргумент англичане создавали именно теперь, в конце восемнадцатого века, где мы в меру своих способностей занимались прогрессорством.

А мировые войны, когда на территорию Британских островов ни разу не ступила нога оккупанта? В обе войны англичане вступили раньше русских, во Вторую мировую, аж на два года раньше. И что, за два года, с сентября 1939 года по июнь 1941 года немецкие войска так и не высадились на Британские острова. Странная война, не правда ли? Вражеские солдаты лет двести не ступали на землю английской метрополии, как и в США. Что не мешало обеим странам вести войны на протяжении девятнадцатого и двадцатого веков, практически каждое десятилетие, и, что характерно, исключительно на чужой территории. По меркам русских людей, конечно, какой-нибудь лондонский клерк и Мальвинские острова считает неприкосновенной землёй империи. Но, речь о том, что враги не приходили в дома этих лондонских клерков, не убивали их семьи, не сжигали население целых деревень в сараях. При всех восстаниях в колониях, массовой резне, и прочих кровавых деяниях, англичан всегда ждал уют и спокойствие метрополии, куда никакие враги не доберутся.

Мы с Палычем много думали об этом, обсуждали с Никитой и Владимиром, даже наметили основные политические ориентиры. Кроме создания в России мощной передовой экономики, мы собирались выстроить на Дальнем Востоке мощный военный флот. Нет, не десятки линкоров и фрегатов, в таких возможностях нас ограничивало отсутствие корабелов и опытных моряков. Мы решили пойти по пути создания мобильного парового флота небольших судов, достаточных для плаванья у побережья и способных добраться до крупных островов Юго-Восточной Азии. Как показали последние испытания, фугасы вполне конкурентоспособны в борьбе с линейными кораблями. Пока лишь испытания, но, внутренний голос подсказывал мне, что не за горами первая практика, интересно, кто станет нашим противником?

Ещё один фактор мы едва не упустили из вида, озабоченные выживанием. Но, с наступления весны 1777 года, после создания крепкого оборонительного пояса вокруг города и наших крепостей, мы с Палычем занялись саморекламой для переселенцев. Первым делом перевели наши предприятия на девяти часовой рабочий день с перерывом на обед, и одним выходным днём в неделю. Затем наняли через контрабандистов бригаду для строительства дворца в китайском стиле, с оборудованием парка вокруг него. Мастера обещали управиться к осени. К этому времени прибудет корабль Никиты с двумя архитекторами, подрядившимися построить у нас несколько дворцов в классическом европейском стиле. В ближайшие годы мы с Палычем решили вылепить из Владивостока конфетку. Чтобы от одного взгляда на берег моряки теряли голову и не могли проплыть мимо.

Хуже обстояли дела с душой, с тем самым неуловимым фактором, что делает порядочным человеком. Вне зависимости от образования, возраста, вероисповедания и уровня жизни. Нет, мы понимали, ответа на извечный вопрос о создании порядочных и честных людей мы не найдём. Потому, договорились, не ловить журавля в небе, а постараться максимально ограничить две национальные русские беды, дураков и дороги. Причём, с дорогами оказалось легче, всего лишь, вкладывать средства и не воровать. Учитывая, что заказчиками и строителями дорог, как просёлочных, так и железных, выступать будем только мы, в одном лице, воровать у себя будет сложно и невыгодно. С первой бедой хуже, пока иных методов, кроме учёбы и воспитания, мы не знали, разве ещё личный пример. Учёбу организовали, в меру способностей наших учителей, добились поголовной грамотности. Дело шло к организации университета и созданию учёной школы, не сразу, конечно. Однако, все мы понимали, что вариться в собственном соку нельзя, не пройдёт и двадцати лет, как наши технически новинки скопируют другие страны и на Дальнем Востоке после нашей смерти воцарится тишина и провинциальное спокойствие. Незаметно переходящие в болото, в котором утонет всё, что мы успеем натворить.

Спасение от болота мы видели в старой вере, жёстко относившейся к пьянству, курению, стяжательству. К нашему удивлению, раскольники технические новинки принимали очень легко, без всякого догматизма, быстро их осваивали. Две трети наших пароходов управлялись именно староверами, за один сезон перенявшими у китайцев способы ловли рыбы. Крещёные вогулы и дауры, тунгусы и айны, легко принимали староверские заповеди, не разбираясь в тонкостях веры. Наша идея устройства университета не встретила сопротивления у всех пяти раскольничьих батюшек. Перед этим мы предложили читать там курс православия, а по возможности устроить теологический факультет, с миссионерским уклоном. Трудно сказать, что выйдет из нашего эксперимента, но, пока мы живы, приложим все силы для развития России.

Content

Виктор Викторович Зайцев
Прикамская попытка — 2

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая