Франц Кафка

Отчет для академии

© Ю. Архипов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Высокочтимые господа из академии!

Вы оказали мне честь, призвав подготовить для академии сообщение о былой моей обезьяньей жизни. Тем более что я вряд ли могу соответствовать высоте поручения. Вот уже пять лет отделяют меня от моего обезьянства – кратенький срок, может быть, в календарном измерении, однако бесконечно длинный для того, кто проскакивает по нему галопом, а ведь я это проделал, сопровождаемый на разных отрезках дистанции великолепными людьми, советами, рукоплесканиями и раскатами оркестров, но, в сущности-то, в одиночестве, ибо сопровождавшие меня оставались всякий раз, чтобы видеть всю картину целиком, далеко за барьером. Ничего подобного не достиг бы я, если бы продолжал упорно держаться особенностей своего происхождения, воспоминаний юности. Как раз отказ от какого-либо упрямства был тем высшим заветом, которому я следовал; я, свободная обезьяна, подчинился этому игу. И воспоминания стали все больше покидать меня. Если в самом начале моего пути возвращение к прошлому, пожелай этого люди, напоминало бы марш через отверстые врата, которые само небо распростерло над землею, то по мере моего вдохновляемого плетью развития врата становились все ниже и уже; все благополучнее и естественнее чувствовал я себя в мире людей; буря, бушевавшая в прошлом, успокаивалась, а ныне это лишь небольшой сквознячок, щекочущий мои пятки; и то отверстие вдали, откуда он дует и откуда я сам вышел, стало так мало, что я, буде пришла бы такая воля и объявились силы, ободрал бы себе всю шкуру, в него продираясь. По правде говоря, господа, хоть я ни на чем не настаиваю, но ваше обезьянство, коли есть оно в вашем прошлом, должно быть не дальше от вас, чем мое от меня. Пятки щекочет ведь каждому из нас, шагающих по земле, малышке шимпанзе так же, как великану Ахиллу. В каком-то более ограниченном смысле я, пожалуй, смогу удовлетворить ваше любопытство, и я даже с превеликой радостью сделаю это. Первое, что я разучил, так это подавать руку для пожатия; рукопожатие есть первый признак открытого нрава; и это так, даже если теперь, на вершине карьеры, я присовокупляю к тому и доброжелательные слова. Все это вряд ли явится чем-то существенным для академии и наверняка не то, чего от меня ожидают и чего я при всем желании не могу дать, но пусть будут приведены здесь хоть эти маленькие указатели пути, который бывшая обезьяна проделала в человечий мир, где смогла закрепиться. Но и те малости, что последуют, я не смог бы вам поведать, если б не был уверен в том, что положение мое на всех больших сценах в варьете всего цивилизованного мира совершенно неколебимо.

Родом я с Золотого Берега. О том, как меня отловили, я могу рассказать лишь с чужих слов. Охотничья экспедиция фирмы «Хагенбек» – с их предводителем, кстати, я с тех пор осушил не одну бутылку вина – залегла в прибрежных кустах, когда я со своей стаей спустился вприпрыжку к вечернему водопою. Раздались выстрелы; я был единственный, в кого попали, причем дважды.

Одна пуля пришлась в щеку, пусть по касательной, но оставила, щеку выбрив, большой красный шрам, что и принесло мне это противное, совершенно вздорное, вот уж действительно обезьяной придуманное прозвище Красный Петер, будто я только этим красным шрамом на щеке и отличаюсь от недавно околевшего, довольно известного по выступлениям дрессированного самца по имени Петер. Но это так, к слову.

Второй выстрел угодил мне пониже бедер. Рана была тяжелая, и она причиной того, что я и по сей день немного хромаю. Недавно я прочел в одной из десятка тысяч статей этих скотов, изгаляющихся на мой счет в газетах: моя, мол, обезьянья природа все еще дает о себе знать, ибо я охотно снимаю штаны при гостях, чтобы показать, где и как вошла в меня пуля. Этому подонку писаке да отрубить бы по очереди каждый пальчик его писучей руки. Ибо есть у меня, есть право снимать штаны перед каждым, когда захочу; и нет там ничего такого, кроме ухоженной шерсти и шрама после – поищем тут подходящий эпитет, не смущаясь мнимым кощунством, – после святотатственного выстрела. Любуйтесь все, никаких секретов; коли речь заходит об истине – не до деликатных манер. Вот если бы этот писака вздумал снимать свои штаны при гостях, то вид предстал бы совершенно иной, и я вынужден признать в нем некоторые признаки разума, раз он не делает этого. Но тогда уж и не суйся ко мне со своими ужимками!

После тех выстрелов я очнулся – и тут начинается, собственно говоря, моя история – в клетке, в трюме парохода Хабенбековой компании. Клетка та не была четырехсторонней; скорее, три стенки были приделаны к ящику, который и образовывал четвертую стенку. Все это устройство было слишком низко, чтобы выпрямиться, и слишком узко, чтобы спокойно усесться. Я сидел скрючившись, подогнув колени, уставившись в ящик от нежелания, вероятно, кого-либо видеть, а ребра клетки упирались мне в зад. Такое передвижение диких зверей с недавних пор признано оптимальным, с чем я, полагаясь на собственный опыт, не могу не согласиться.

Но тогда мне было не до подобных соображений. Впервые в своей жизни я очутился в безвыходности; во всяком случае, впереди пути не было, впереди передо мной был ящик из досок, плотно пригнанных друг к другу. Правда, между двух досок обнаружилась щель, чье обнаружение я приветствовал воплем радости и недоумения; однако в такую щель не просунуть было и хвост, и никакой, даже обезьяньей, силы недостало бы, чтобы ее расширить.

Я, как мне потом рассказывали, вел себя непривычно тихо, из чего заключили, что я либо скоро помру, либо, если целехоньким выйду из кризиса, окажусь весьма способным к дрессуре. Я из кризиса вышел целехоньким. Глухие рыдания, болезненный раздер себя при поиске блох, унылое обсасывание кокосового ореха, простукивание ящика головой, ощеривание, если кто-нибудь подходил ко мне слишком близко, – вот были первейшие мои занятия в новой жизни. И за всем этим одно чувство: безвыходности. Теперь-то я, конечно, могу поведать о том чувстве лишь человеческими словами и поэтому привираю, но даже если закрыт мне уже путь к той, обезьяньей, правде, то хоть намекнуть на нее я по-прежнему в состоянии, это не подлежит сомнению.

У меня ведь столько ходов-выходов было доселе, а теперь вдруг не стало ни одного. Меня накрепко прикрутили. Если б меня прибили к этому месту гвоздями, свобода моих передвижений от этого не уменьшилась бы. Отчего так? Да расковыряй себе хоть всю промежность между пальцами ног, до истины все равно не дочешешься! Продави себе зад прутьями клетки, до истины не доберешься. Выхода не было, но найти его было нужно, потому как без него мне было не жить. Упираясь лбом в этот ящик, можно только подохнуть. И если у Хагенбеков обезьянам полагалось упираться лбом в ящик – значит, я перестану быть обезьяной. Простой и красивый ход мысли, который я, должно быть, выносил в животе, ибо обезьяны думают животом.

Боюсь, не все понимают, что я разумею под выходом. А я употребляю это слово в его самом обычном и полном смысле. Намеренно не говорю: свобода. Не об этом великом чувстве свободы идет речь. Как обезьяне, оно мне, может, и было доступно, и я знавал людей, которые по этому чувству тоскуют. Что же до меня лично, то я в нем никогда не нуждался, ни тогда, ни теперь. Кстати, насчет свободы люди заблуждаются очень часто. И как сама свобода принадлежит к самым возвышенным чувствам, так и заблуждение это относится тоже к самым возвышенным. Нередко перед собственными выступлениями в варьете я наблюдал за парочкой, упражнявшейся под самым потолком на трапеции. Они парили, они раскачивались, они прыгали, они падали в объятия друг друга, один из них держал другого за волосы своими зубами. «Вот она, человеческая свобода, – думал я тогда, – это жалкое самообладание». Насмешка над святой природой! Ни одно дерево на свете не устояло бы от хохота обезьяньего племени при виде эдакой жалкости.

Нет, я желал не свободы. Только бы отыскать выход; справа, слева, где угодно; никаких других требований я не ставил, и пусть выход окажется иллюзорным; требования мои были малы – маленьким будет и разочарование. Только бы выбраться отсюда, только бы выбраться! Только бы не эта припертость руками и ногами к стене.

Теперь-то я понимаю, без внутренней уверенности в себе мне бы никогда не выбраться. И впрямь я, очевидно, только этой спокойной уверенности обязан всем, чего достиг. Уверенности, какую обрел с первых дней пребывания на корабле. А обрел я ее благодаря людям на корабле.

Они хорошие люди – несмотря ни на что. Люблю вспоминать тяжкий гул их шагов, которому я тогда внимал в полудреме. У них была привычка медленности необычайной. Собирался кто-нибудь протереть глаза, то поднимал свою руку так, будто в ней гиря. Шуточки их были грубы, но добродушны. К их смеху всегда примешивалась угрозливая хрипотца, но она не означала ничего дурного. Вечно во рту у них было что выплюнуть, а куда плюнуть, они не разбирали. Вечно они жаловались, что на них прыгают мои блохи, но всерьез они за это на меня не сердились: они ведь знали, что в шерсти моей обитают блохи и что блохи прыгучи, – что тут можно поделать? Кто из них не был занят на вахте, те нередко собирались кружком вокруг моей клетки и, растянувшись на ящиках, лениво переговаривались, курили трубку, били себя по коленкам, стоило мне пошевелиться, а иногда кто-нибудь брал прутик и щекотал меня там, где приятно. Если бы меня пригласили проехаться на этом корабле сегодня, я бы, конечно, отклонил такое предложение, однако воспоминания о том трюме остались у меня не самые противные.

Спокойствие, которое я обрел в кругу тех людей, удерживало меня перво-наперво от любых мыслей о побеге. Теперь-то я догадываюсь, что, видимо, быстро сообразил тогда, что свой выход, если вообще хочу жить, найду не в результате побега. Даже не знаю, был ли побег вообще возможен; думаю, однако, что да – для обезьяны побег возможен всегда. С теперешними моими зубами не так-то легко разгрызть и орех, но тогда мне наверняка бы удалось разгрызть со временем и дверной замок. Я не стал этого делать.

Да и чего бы я тем самым добился? Стоило бы только высунуться моей голове, как меня бы снова поймали и заперли в клетку еще похуже; или я успел бы сбежать к другим зверям-невольникам и испустить там дух, скажем, в объятьях какого-нибудь удава; или если б мне удалось даже добраться до палубы и спрыгнуть за борт, то я покачался бы какое-то время на волнах океана, а потом бы утонул. Такое можно вытворять от отчаяния. Я не просчитывал всего, как человек, однако под влиянием своего окружения начинал вести себя так, как будто просчитывал.

Не просчитывал, но преспокойненько за всем наблюдал. Наблюдал за тем, как туда-сюда ходят эти люди, с одним и тем же выражением лица, с одними и теми же движениями; иногда мне казалось, что это один и тот же человек. Этот человек – или эти люди – расхаживали беспрепятственно. И передо мной забрезжила высокая цель. Хотя никто не обещал мне, что, если я стану как они, прутья клетки передо мной разомкнутся. Кажущегося невозможным не обещает никто. Но когда все вымечтанное сбывается, то начинает казаться, что имели место и несбыточные обещания. Вообще-то, в самих этих людях не было ничего такого, что бы меня прельщало. И будь я поклонником упомянутой свободы, я бы наверняка предпочел океан тому выходу, что маячил мне в сумрачных взорах этих людей. Как бы там ни было, но я ведь долго наблюдал за ними, прежде чем все наблюденное стало выстраиваться в моей голове в определенном порядке.

Было так нетрудно подражать этим людям. Плевать я научился уже в первые дни. Мы взаимно плевали друг другу в лицо; разница состояла лишь в том, что я потом вылизывал свое лицо, а они свое нет. Трубку я скоро стал курить, как старый шкипер, а когда запускал в нее, придавливая, палец, все кругом прыскали от удовольствия; вот только понять разницу между пустой и набитой трубкой далось мне не сразу.

Самым большим испытанием для меня оказалась бутылка со шнапсом. Запах меня изводил; я боролся с собой изо всех сил; но понадобились недели, чтобы привыкнуть. Странным образом, к этим моим усилиям люди отнеслись с большей серьезностью, чем к чему-либо еще во мне. Я и в памяти моей не различаю этих людей, но там был один, который приходил особенно часто, то один, то с товарищами, и днем и ночью, в самое разное время; он вставал передо мной с бутылкой и начинал свои поучения. Не понимая меня, он пытался разгадать тайну моего бытия. Медленно откупоривал он бутылку и смотрел на меня, проверяя, все ли я понял; должен признаться, я следил за ним с небывалым, безумным вниманием; ни одному учителю на земле не сыскать себе такого усердного ученика; открыв бутылку, он подносил ее ко рту; я глазами сопровождал его жест до самого горла; он, довольный мною, касался горлышка губами; я, пронзенный радостью познания, царапал решетку и визжал; он, радуясь вместе со мной, делал глоток; я, вне себя от отчаянного нетерпения повторить за ним им проделанное, делал прямо под себя в своей клетке, что опять-таки доставляло ему большое удовольствие; после чего он сначала отводил от себя руку с бутылкой, а потом резким движением припадал к ней и весь откидывался назад, чтобы мне было лучше видно, как он ее выпивает. Я, в изнеможении от слишком сильного желания, уже не могу следить за ним, а лишь повисаю без сил на решетке, а он, завершая науку, поглаживает себя, осклабясь, по животу.

А затем переходит к практической части. Не слишком ли я устал от одной теории? Конечно, слишком устал. Такова моя участь. И все-таки я хватаюсь, как умею, за протянутую мне бутылку; открываю ее дрожащими пальцами; от успеха прибывают постепенно и новые силы; я поднимаю бутылку, уже неотличимо от оригинала, подношу ее ко рту – и отбрасываю с отвращением на землю – с отвращением, хотя она уже пуста и наполняет ее один только запах. К огорчению моего учителя, к великому огорчению меня самого; и ни его, ни меня самого не утешает то, что, отшвырнув бутылку, я тем не менее не забываю, осклабясь, погладить себя по животу.

Очень часто наш урок протекал именно так. И к чести учителя, он на меня не сердился; да, он осаживал иной раз свою зажженную трубку мне в шерсть, куда мне было не дотянуться, но потом сам же и погашал тление своей могучей доброй рукой; он на меня не сердился, он понимал, что мы с ним на одной стороне сражаемся с обезьяньей натурой и что мне тяжелее приходится в этой борьбе.

Какова же была однажды и для него, и для меня победа, когда я перед немалым числом зрителей – был, верно, праздник, играл граммофон, в толпе расхаживал офицер – подхватил незаметно оставшуюся перед моей клеткой без присмотра бутылку и под нарастающее одобрение окружающих откупорил ее, как учили, поднес ко рту и опорожнил вдруг без всяких колебаний, не кривясь, не моргая, как заправский винодуй, до самого донышка, а потом отбросил ее – уже не с отчаянием, а как артист; и хотя я забыл при этом погладить себя по животу, зато выдохнул вопль, меня переполнявший: «Опля!» – крикнул я человеческим голосом и с этим криком прыгнул в толпу, где эхом раздалось изумление: «Гляньте-ка, да он заговорил!» – и это приросло поцелуем к моему телу, взмокшему от возбуждения.

Повторяю: я не хотел подражать людям, я подражал им, потому что хотел найти выход, а не по какой-либо другой причине. Да и не так уж велика была та победа. Голос у меня тут же пропал, восстановился только через несколько месяцев, а отвращение к бутылке еще и усилилось, Однако же направление мое наметилось раз и навсегда.

Когда меня в Гамбурге передали первому дрессировщику, я обнаружил для себя две возможности: зоосад или варьете. И я не колебался. Я сказал себе: напряги все свои силы, чтобы попасть в варьете, это – выход; зоосад – всего лишь еще одна клетка; попадешь туда – сгинешь.

И я, господа, стал учиться. О, лучше всего учатся те, кому это нужно; те, кто ищет выход; вот тогда учатся беспощадно. Охаживают самого себя плеткой, грызут себя за малейшую неудачу. Обезьянья моя природа лезла из меня, клокоча и брызжа, так что мой первый учитель едва не стал сам обезьяной – вскоре он прекратил учебу, потому что угодил в лечебницу. К счастью, он вскоре вышел оттуда.

Но вообще-то у меня побывало много учителей, иногда и несколько учителей сразу. Когда я уже уверился в своих способностях, а общественность в них убедилась, когда забрезжили мои будущие удачи, я стал сам приглашать себе учителей, рассаживать их в анфиладе из пяти комнат и начал учиться у них одновременно, прыгая из одной комнаты в другую.

О, эти успехи! Это проникновение со всех сторон лучей познания в проснувшийся мозг! Не скрою: это счастье. Хотя не скрою и еще: я не склонен всего этого переоценивать, ни тогда, вначале, ни тем более ныне. Напряжением сил, каковых на земле до сих пор не бывало, я достиг образовательного уровня среднего европейца. Пустячок, может быть, а возможно, и нет, если вспомнить, что благодаря этому я обрел выход из клетки, обрел эту новую, человечью дорогу. Есть замечательное немецкое присловье: чуть что не ладится – беги в кусты; вот я и убежал в кусты, я сделал это. Другого пути у меня не было, раз уж я не выбрал свободу.

Задумываясь о своем развитии и поставленной цели, я могу сказать, что я не жалуюсь, но и не упиваюсь достигнутым. Руки в карманах брюк, на столе бутылка вина, я полулежу, полусижу в кресле-качалке и поглядываю в окно. Придет кто в гости, приму как полагается. Мой импресарио дожидается в прихожей, стоит мне позвонить в колокольчик, он войдет и выслушает мои пожелания. По вечерам всегда представления, успех у меня такой, что превзойти его невозможно. Когда я по ночам возвращаюсь с банкетов, из ученых собраний или дружеских посиделок, меня встречает моя изящная, отчасти дрессированная шимпанзушка, и я предаюсь с ней обычным обезьяньим утехам. Днем я не могу ее видеть; в глазах у нее безумие зверя, сбитого с толку дрессурой; оно заметно лишь мне одному, и я не могу его выносить.

В целом я достиг того, чего желал. Не следует думать, что игра не стоила свеч. Впрочем, людское мнение меня не интересует, я хочу только содействовать знанию, делиться опытом, вот и с вами, высокочтимые господа из академии, я им поделился.

Content

Франц Кафка
Отчет для академии