Ванора Беннетт

Изысканный роман, ни в чем не уступающий «Девушке с жемчужной сережкой»!

«Sunday Times»

Отличный исторический роман, отличающийся оригинальным сюжетом и тонким знанием эпохи!

«Washington Post»

Ванора Беннетт создала один из самых ярких и запоминающихся женских образов современной исторической прозы!

«Booklist»

РОКОВОЙ ПОРТРЕТ

Крису, с любовью

Над этой книгой работала не только автор. Я очень благодарна Сьюзан Уотт и ее сотрудникам из издательства «Харпер коллинз» за их профессионализм, помощь и даже стол, за которым я смогла закончить роман, а также моему милому агенту Тиф Лёнис и всем ее коллегам из фирмы «Янклов и Несбит». Не менее обязана я своей семье. Мои сыновья Люк и Джо проявляли невероятное терпение, когда я пропадала, заканчивая очередную главу. Их няня Керри следила за домом, а мои родители поддерживали меня морально. Мой свекор Джордж оказался великолепным менеджером по маркетингу. У меня нет слов, чтобы выразить всю свою благодарность моему мужу Крису. Он подарил мне блестящие идеи для романа, прочитав первые наброски и главы в немногие свободные минуты между судебными процессами. Но более всего я бы хотела поблагодарить Джека Лесло, чей груд жизни — основанная на изучении картин Гольбейна невероятная теория о том, кем на самом деле был Джон Клемент, — послужил отправной точкой для создания данной книги.

Часть 1

ПОРТРЕТ СЕМЬИ СЭРА ТОМАСА МОРА

Глава 1

В день приезда художника дом стоял вверх дном. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять — мысль о семейном портрете, заказанном немцу, привела всех в состояние крайнего возбуждения. Я могла бы рассказать, в каких странных формах проявляется тщеславие, но меня никто не спрашивал. Никто бы не подумал, что мы так заботимся о мирском. В нашем благочестивом доме никогда не забывали о добродетели скромности.

Поводом для возникшего столпотворения стал первый день весны, ну хорошо, пусть первый январский день, который при желании можно было назвать теплым. В такой день только и убираться — скрести, тереть и полировать все доступные видимые и невидимые поверхности. Дому, стоившему королевского состояния, исполнился всего год, он вряд ли нуждался в дополнительном украшении — и без того прекрасно смотрелся на солнце, — но в большом зале деревенские девушки с самого рассвета натирали пчелиным воском каждый квадратный дюйм дерева до тех пор, пока не засверкали стол на помосте, стенные панели, деревянные двери. Другие работницы трясли наверху подушки, взбивали перины, мыли обивку стен, проветривали комнаты и рассыпали в шкафах ароматические шарики и лаванду. Поменяли сено в уборных. В вычищенные камины положили благовонные яблоневые поленья. Когда мы вернулись с заутрени, солнце стояло еще невысоко, но из кухни уже доносились лязг, скрежет, предсмертные крики птиц и запах бурлящих лакомств. Мы, дочери (все, как одна, в лучших нарядах с лентами и вышивкой — вряд ли случайное совпадение), тоже принялись за работу, сметая пыль с лютней и виол на полках и готовя все для домашнего концерта. А в саду, где величественно, хотя и несколько раздраженно, госпожа Алиса осматривала свои войска (бдительно поглядывая на реку, чтобы не пропустить лодки, направляющиеся к нашему причалу), кажется, собрался весь наличный запас мальчишек из Челси, ревностно подрезавших шелковицу — первое достижение отца на поприще садоводства. Ее латинским названием — morus — он именовал и себя (будучи достаточно самокритичным, он находил забавным, что это слово означает также «глупец»). Остальные подрезали целомудренные кусты розмарина или подвязывали деревья шпалер, украшавшие сад и похожие на отощавших узников. Их груши, яблоки, абрикосы и сливы — плоды нашего будущего летнего счастья — только готовились к рождению и пока представляли собой лишь почки и завязи, уязвимые для поздних морозов.

Взоры всех притягивали сад и река за воротами. Не наш отрезок с бурным течением, о котором местные говорили, будто вода здесь танцует под звуки затонувших скрипок, и где, как все знали, очень трудно пройти на лодке и причалить; не маленькие лодки, на которых деревенские жители выходили за лососем, карпом и окунем; не пологий дальний берег с тянущимися по нему до холмов лесами Суррея с дикими утками и другими водоплавающими Клапема и Сиденема. Нет, все смотрели на реку с любимого отцом высокого плато, откуда открывался прекрасный вид на Лондон — его островерхие крыши, дым, церковные шпили, — где жили и мы до того, как стали богатыми и влиятельными. Без этой панорамы отец, почти так же как и я, не мог прожить и дня.

Сначала появились Маргарита и Уилл Ропер. Под ручку, нарядные, торжественные, женатые, ученые, скромные, красивые и счастливые, они показались мне в то морозное утро невыносимо самодовольными. Старшей дочери Мора и моей сводной сестре Маргарите исполнилось двадцать два года, как и ее мужу (на год больше, чем мне); но они уже настолько обвыклись в своем совместном счастье, что забыли, каково быть одному. Затем Цецилия со своим мужем Джайлзом Хероном и Елизавета, тоже со своим мужем, Уильямом Донси. Все они моложе меня — Елизавете всего восемнадцать, — и все улыбались от тайной радости новобрачных, а также более дозволенной радости людей, счастливо заключивших брак с человеком, любимым с детства, видевших, как карьера мужа при дворе движется семимильными шагами, и предвкушавших прекрасное будущее. Затем дед, старый сэр Джон Мор, важный и торжественный в подбитой мехом накидке (он уже достиг того возраста, когда даже прохладный весенний воздух причиняет беспокойство). Потом молодой Джон, самый младший из четверых детей Мора. Он дрожал от холода в нижней рубашке и, пристально всматриваясь в водную гладь, механически обрывал с розового куста листья и сворачивал их в тончайшие трубочки, пока госпожа Алиса не выбранила его как следует за то, что он губит кустарник, и не отослала потеплее одеться. Затем Анна Крисейкр, еще одна воспитанница, как и я. Она обладала досадным свойством производить впечатление наивной хорошенькой девочки. Я-то хорошо понимала, зачем убранное богатой вышивкой пятнадцатилетнее существо порхает вокруг Джона, но не видела никакой необходимости во всех этих укутываниях длинных конечностей, в нежном мелодичном мурлыканье, в тонких улыбках на милом лице, хотя в присутствии Джона она держалась так всегда. Это бросалось в глаза. Покойные родители оставили ей деньги, поместья, и отец хотел женить на ней Джона прямо в день ее совершеннолетия. Иначе какой же смысл растить богатую воспитанницу? Из всех нас он, кажется, только меня забыл выдать замуж, но, правда, я на несколько лет старше его единственного сына. Анна Крисейкр старалась зря. Ведь Джон и так смотрел на нее как преданный нес и, хоть и не отличался большим умом, все-таки понимал, что полюбил ее на всю жизнь.

Молодой Джон, переодевшись, вернулся, и в глаза ему брызнул резкий солнечный свет. Он поморщился. И вдруг прошло мрачное настроение, не покидавшее меня всю зиму — остальные провели ее в бесконечных праздниках: сначала совместная свадьба Цецилии и Елизаветы, потом Рождество, которое отмечала вся наша недавно пополнившаяся семья, — и во мне зашевелилась симпатия к мальчику, недавно ставшему ростом с мужчину.

— У тебя опять болит голова? — шепотом спросила я его.

Он кивнул, тоже стараясь не привлекать внимания к моему вопросу. Его мучили частые головные боли и довольно слабое зрение. Ему не по силам была учеба, отнимавшая у нас столько времени, но он всегда боялся ударить лицом в грязь, огорчить отца и не произвести должного впечатления на хорошенькую Анну, отчего все выходило только хуже. Я продела руку под его тощий локоть и оттащила с дорожки в сторону, туда, где мы прошлой весной посадили вербену. Она помогала ему от головной боли, но на уцелевших кустах еще не распустились листья.

— В кладовке есть сушеная, — прошептала я. — Когда вернемся, я сплету тебе венок и ты приляжешь после обеда.

Он ничего не ответил, но благодарно прижал мою руку локтем к своим выступающим ребрам. Секундное внимание вернуло ему уверенность в себе; этого оказалось достаточно, чтобы и мой взгляд на мир прояснился. Госпожа Алиса, прогулявшись по саду, присоединилась к остальным, собравшимся как бы случайно и время от времени напряженно поглядывавшим в направлении шпиля собора Святого Павла. Я была тронута, увидев, как мачеха (вторая жена отца, вышедшая за него замуж незадолго до моего появления в доме; она полюбила его четверых детей и воспитанников будто своих собственных) потрудилась над своими волосами. Она любила грубоватые шутки, но огорчалась, когда отец поддразнивал ее за размер носа. Она убрала со своего прекрасного высокого лба волосы с несколькими седыми прядями (она чернила их отваром бузины, который всегда просила меня готовить ей), и гладкая сверкающая кожа предстала во всей красе.

Шутки отца могли быть жестокими. Даже Анна Крисейкр, имевшая стальные нервы, зарыдала с отчаяния над шкатулкой, которую он вручил ей на пятнадцатый день рожденья. Она думала найти там жемчужное ожерелье, которое так долго выпрашивала, но в шкатулке лежали бусы из гороха.

— Не стоит надеяться попасть на небеса, потакая своим прихотям или нежась на пуховых перинах, — только и сказал отец, сопроводив свои слова веселым, хотя и прохладным птичьим взглядом, напомнившим — у него под верхней одеждой власяница и он пьет одну воду.

У Анны хватило выдержки побороть себя и мило проговорить ему за обедом:

— Этого урока я не забуду никогда.

В награду она получила одну из его внезапных золотых улыбок, при виде которых мы всегда тут же забывали гнев и были готовы для него на все. Так что на сей раз все закончилось хорошо. Анне Крисейкр удалось сохранить самообладание. Но мне казалось, с собственной женой стоит быть поласковее.

Однако в столь знаменательный день госпожа Алиса могла делать со своими волосами все, что угодно. Отец куда-то исчез, что после нашего переезда в Челси случалось постоянно: придворные дела, поручения короля, я потеряла им счет. Когда отец, усталый, в новых золотых шпорах — он толком не знал, что с ними делать, и лишь без нужды всаживал их в заляпанный грязью лошадиный круп, — возвращался домой и мы все высыпали в сад ему навстречу, он сразу же удалялся в свой флигель в саду — Новый корпус, его монашескую келью, — молился, каялся и постился. Так было всегда. Но сегодня я слышала: уходя, он пообещал госпоже Алисе вернуться, как только приедет художник. Кроме того, мне удалось подсмотреть, что она выложила его парадную одежду — блестящую, подбитую мехом черную накидку и камзол с пристегивающимися сборчатыми длинными рукавами из лоснящегося бархата, скрывавшими втайне смущавшие его грубые руки. Ему нравилось думать, будто он заказывает этот портрет только для того, чтобы послать ученым друзьям в Европу, всегда дарившим ему свои изображения. Но позировать в такой одежде — совсем другое дело. Даже он полностью не истребил в себе мирское тщеславие.

Итак, мы не отрывали глаз от реки. Я физически ощущала всеобщее напряжение, стремление произвести хорошее впечатление на Ганса Гольбейна, молодого человека, которого направил к нам из Базеля Эразм — наглядное подтверждение, что старый ученый не разлюбил нас, хотя уже давно не жил с нами и вернулся к своим книгам на континент, — в память о добром старом времени, когда отец имел в друзьях людей науки, а не епископов с постными лицами, чье общество он предпочитал сегодня. Тогда идеи были еще играми, и как же жарко отец спорил с Эразмом о том, как назвать книгу о вымышленной стране (она стала такой же популярной, как и все труды Эразма). Нам очень хотелось предстать образованными выпускниками экспериментальной семейной школы, ведь Эразм в присущей ему лестной и обворожительной манере, что даже несколько смущало, всегда расхваливал ее до небес по всей Европе, называя современной платоновской академией. И всем очень хотелось вернуться, по крайней мере на холсте, в те времена, когда мы были вместе.

Кроме меня. Я хоть и таращилась старательно вместе с остальными на реку, но высматривала, уж конечно, не немецкого ремесленника, раскачивающегося на далеких волнах посреди, подпрыгивающих и замызганных после долгой дороги сундуков и тюков. Он все равно вот-вот появится. Куда он денется? Ведь написав наши знаменитые лица, он приобретет вес и шанс сделать себе имя художника. Но я ждала не его. И хоть это был страшный секрет, эдакое ребяческое ожидание — поскольку у меня не было весомых причин верить, что моя мечта осуществится и я увижу столь желанное лицо, — напряжение, с каким я всматривалась в каждую проплывающую лодку, не убывало. Я ждала моего бывшего учителя. Мою надежду на будущее. Человека, которого я любила.

Джон Клемент появился у нас, когда мне исполнилось девять лет, вскоре после того как умерли мои родители и меня на правах воспитанницы переправили из Норфолка в Лондон, в семью Томаса Мора. Он преподавал латинский и греческий в школе, основанной другом отца Джоном Колетом при соборе Святого Павла. Школа вызывала восторг отца, Эразма и их друзей — Линакра, Гроцина и других.

Но энтузиазм и эксперименты всех ученых друзей отца остались позади. Когда короновался новый король и улицы Лондона во время церемонии украсились золотом — верный признак того, что низостей, какие случались при старом короле Генрихе, больше не будет, — они почему-то решили, будто начинается новый Золотой век, где все будут говорить по-гречески, изучать астрономию, очищать церковь от средневековой мерзости, смеяться целыми днями и жить счастливо. Эразм как-то сказал мне, что письмо его покровителя лорда Маунтджоя, где тот призывал гуманиста немедленно ехать в Англию и прилагал пять фунтов на дорожные расходы, попахивает безумием счастья и надежды на нового короля Генриха. «Небеса смеются; земля радуется; кругом молочные реки и кисельные берега», — говорилось в нем.

Все молоко в вымышленных реках немедленно свернулось бы, знай они, как быстро все пойдет прахом. Знай они, что за десять лет их веселые насмешки над отталкивающими явлениями в церкви у нас на глазах выльются в смертельную схватку за религию. Что один из европейских учеников Эразма, брат Мартин из Виттенберга, зайдет в своих требованиях церковной реформы так далеко, что немецкие крестьяне начнут сжигать кирхи, отрекутся от папы и объявят войну всем духовным и светским правителям. Что отец после этого перестанет верить, будто порочную церковь можно реформировать, поступит на королевскую службу, разбогатеет и превратится в рьяного защитника католической веры от новых реформаторов-радикалов, которых он теперь называл еретиками, — перемена настолько впечатляющая, что мы не осмеливались не только обсуждать, но даже упоминать ее. Что Эразм, единственный из всех помнивший, как с восшествием на престол нового короля все надеялись на наступление более цивилизованной эпохи терпимости, уедет из нашего дома, вернется в Европу и оттуда напишет своему великому английскому другу по-стариковски озабоченное письмо, где словно бы в шутку назовет его «вполне придворным» и выразит свое недоумение дурной реальностью, в которую превратились его благородные мечты.

Но и тогда счастливые гуманисты не могли сидеть сложа руки и просто радоваться тому чуду, что еще живы в стране молочных рек и кисельных берегов. Ведь в ознаменование начала Золотого века нужно что-то делать. Так возникла школа при соборе Святого Павла. Потом, подсчитав, сколько детей он собрал в своем доме — четверо его собственных плюс сироты (я, Джайлз и Анна), — отец убедил Джона Колета дать ему школьного учителя и основал домашнюю гуманистическую академию.

Комнаты Джона Клемента располагались наверху старомодного каменного дома в Лондоне, где мы выросли. Дом со скрипучими деревянными полами и немыслимым количеством темных узких коридоров и укромных уголков напоминал корабль, и ему, естественно, дали нежное прозвище Старая Барка. Джон жил в другом конце коридора, рядом с Эразмом и Аммонием. По территории взрослых нам предписывалось во время игр ходить быстро и на цыпочках, чтобы не мешать им думать.

У Джона Клемента, крупного высокого и нежного великана, на длинном смуглом мрачном лице патриция выделялся орлиный нос. Если бы не всегдашний усталый добрый благородный взгляд, можно было подумать, что у его обладателя вечно плохое настроение. В бледно-синих глазах черноволосого Клемента отражалось небо. Ровесник отца был выше его ростом, с мощными плечами воина. Его физическая сила бросалась в глаза — ежедневно после обеда он вместо сна широкими нетерпеливыми шагами мерил Уолбрук или Баклерсбери. Латинские и греческие буквы наш учитель прикреплял на мишень в саду и заставлял нас стрелять в них из лука. Мы, как все городские дети, выросли в среде купцов, бюргеров и олдерменов, а у них лук и стрелы только пыль собирали на стенах. Их принуждал к этому закон; они даже не дотрагивались до мечей. Поэтому стрельба из лука стала нашей единственной попыткой овладеть аристократическим искусством ведения войны. Нам это нравилось. Госпожа Алиса недоуменно приподымала брови, взирая на методы Джона Клемента, но отец только смеялся.

— Пускай они попробуют все, жена, — говорил он. — Почему бы и нет?

Кроме атлетического сложения, тренированных мышц и быстрой реакции, в Джоне Клементе больше ничего военного не наблюдалось. Он обладал прирожденным, вызывавшим у нас уважение достоинством и терпением и всегда, словно любящий отец, выслушивал нас. Он не был похож на других взрослых — блистательных ораторов и мыслителей, собиравшихся за столом у отца, — потому что робел говорить о себе. Он много читал, учил у себя в комнате греческий, но был слишком скромен, чтобы делиться своими мыслями со взрослыми, и сохранял дистанцию по отношению к великим умам Европы, собранным отцом вокруг себя.

Совсем другое дело, когда мы оставались с ним наедине. Он так ловко жонглировал словами, что мы почти незаметно заучивали латинский и греческий, риторику и грамматику. Для нас это была увлекательная забава: словесные мелодии и контрапункты, когда все то и дело смеялись, а один — он — шутил.

Самые занимательные игры, в которых принимали участие и мы, Клемент придумывал на уроках истории. Прежде чем перейти к более высоким искусствам — музыке и астрономии, мы несколько лет изучали риторику и грамматику, делая первые латинские переводы и первые шаги в греческом. Он приукрашивал уличные басни о бесконечных войнах, превращая их в гимн безудержной храбрости, и самым младшим становилось так же интересно, как и нам с Маргаритой. На основе реальных событий нам полагалось придумать связный рассказ, во всех подробностях перевести его на латынь, а затем обратно на английский. Однажды — я была еще совсем маленькая, ужасная лакомка и мысленно любила гулять по саду и обирать поспевающую клубнику — я поддалась этому жадному желанию и в своем рассказе. Я написала, как злой король Ричард III перед какой-то очередной гнусностью говорит епископу Илийскому: «Что за чудесная клубника у вас в Холборнском саду. Повелеваю вам причастить нас ею».

Все смеялись. Отец зашел в классную комнату и помог нам записать эту сцену exertationis gratia — чтобы попрактиковаться. Он пообещал как-нибудь обязательно написать и издать историю Ричарда III, а в основу ее положить и наши игры, и игры Джона с мальчиками в школе при соборе Святого Павла. В тот день на детском обеденном столе стояло блюдо с клубникой.

Но слышали мы не только смех и ели не только клубнику. В Джоне Клементе всегда чувствовалось нечто печальное: ощущение утраты, мягкость, каких мне не хватало у бодрых, выдержанных Моров.

Как-то в дождливый четверг он зашел ко мне в комнату. Я плакала над маленькой шкатулкой, привезенной с собой из Норфолка. В ней лежали печатка моего родного отца — он носил ее на мизинце, толстой-претолстой сосиске — и молитвенник матери. Я никогда ее не видела, она умерла в день моего рождения, но мой отец говорил, что я очень на нее похожа — темноволосая, длинноногая и длинноносая, со смуглой кожей, серьезная, но с каким-то озорством в глазах. Я не очень хорошо помнила своего настоящего отца (кроме того официального факта, что он был рыцарем и оставил мне приличное приданое, позволявшее мне появиться на рынке невест и после его смерти надеяться на удочерение богатыми лондонцами). Но я помнила его тепло. Он был большим любителем пива, с красным лицом и копной темных волос. И в его объятиях, задыхаясь от нехватки воздуха, но млея от счастья, я знала — он никогда не даст меня в обиду. Он обнимал меня, и мы с такой нежностью и любовью говорили о той, кого потеряли, что наша тоска едва ли не воскрешала ее. В наших грезах она всегда стояла на коленях с молитвенником в руках. Иначе я не могла себе ее представить. Такой она была изображена в часовне. Невозможно описать, что бы со мной стало, если бы эта женщина — само совершенство — дотронулась до меня или заговорила со мной.

Любовь к матери связывала нас с отцом, поэтому для меня стало страшным ударом, когда его как-то утром принесли с охоты. Он сломал себе шею во время прыжка с лошади — глупая смерть. Никто меня не утешал: И в девять лет я резко повзрослела. Я сама надела на похороны траурное платье, бросила на гроб горсть земли, и для меня начались годы бесшумной жизни в коридорах: я бдительно подслушивала адвокатов и родственников, строивших планы на мою жизнь; как сорока, подбирала вещи родителей и обрывочные воспоминания, а потом меня отправили подслушивать в коридоры других людей. Моя мать давно знала Томаса Мора: она познакомилась с ним в Лондоне еще до замужества. С его стороны взять меня был каприз — правда, каприз добрый. Но он хотел, чтобы отныне я считала его своим отцом. Об этом, когда я появилась на Старой Барке, он попросил, глядя на меня добрыми глазами.

Конечно, тогда я не знала, насколько знаменит ум этого человека в Европе. Не догадывалась, что, находясь в его доме, тоже стану вращаться в интеллектуальном кругу избранных, где в каждой комнате по гению и кое с кем, если повезет, можно и перемолвиться. Или что из нас, девушек, — со временем я обзавелась новыми сестрами — будут готовить единственных в своем роде гениальных женщин христианского мира. В тот день я заметила только, что у незнакомца, которого мне предстояло называть отцом, мягкое, доброе, полное жизни и света смуглое лицо. Я сразу потянулась к нему, к его улыбке, ко всему существу. Рядом с ним каждый думал, что ему желают добра. И даже если незнакомец так и не вытеснил воспоминаний о моем настоящем отце, одного его присутствия было достаточно, чтобы сельский ребенок отчаянно силился выговорить «отец», всматриваясь в него с надеждой, по малолетству не в состоянии ее понять.

Жизнь у Моров оказалась сопряжена со множеством радостей. В девятилетием возрасте я и понятия о них не имела, а сейчас было бы странно думать о том, что моя судьба могла сложиться иначе и я не очутилась бы в сплоченной компании гениев. Но реальность моих взаимоотношений с отцом не отвечала первым надеждам. Он был добр ко мне, но сдержан и холоден. Никаких объятий, никаких ласк, никакой близости. Он держал меня на расстоянии, а собственных детей — Маргариту, Цецилию, Елизавету и Джона — обнимал и подбрасывал на коленях.

Добродушное подшучивание Мор приберегал для их мачехи Алисы. Отец взял в жены вдову на восемь лет старше его за год до моего появления в доме, прихватив в качестве приданого ее земли и стойкие благоразумные воззрения на жизнь. Иностранцы, гостившие в доме отца, решили: новая мистрис Мор жестче его первой жены, о которой все отзывались очень тепло. Если поздно ночью подняться вверх, пройтись по коридору и подслушать, о чем беседовали Эразм и Эндрю Аммоний, а они шептались по-гречески, то непременно услышишь «карга» или «гарпия с крючковатым носом». Но Мор, отнюдь не такой нежный цветок, как его ученые друзья, давал госпоже (так полусерьезно называли ее мы, дети, что шло к ней) не меньше, чем получал от нее. Он перешучивался с ней словно настоящий лондонец, с удовольствием ел простые блюда, радовался соленым словечкам, а когда его попытки заинтересовать ее латынью не увенчались успехом, ему удалось заставить ее выучиться хотя бы музыке. Новая женитьба отца как-то подходила к его грубоватости, приземленности, хотя и совпала — а может быть, и привела — с разрывом с некоторыми друзьями-гуманистами. Во многих отношениях меня, да и других приемных детей, это устраивало, так как добрее госпожи Алисы никого нельзя было и представить. Никто не сумел бы создать в доме более радушную атмосферу. Но никто и не возился со мной как с любимым ребенком. А я бы все сделала ради человека, давшего мне понять, что я особенная.

Первые годы в доме я почти ни на секунду не теряла бдительности, разве только за книгами (в Норфолке я бы никогда не начала читать). Не чувствуя родственной близости с новым отцом, я не смогла сблизиться с мачехой, сестрами и братом. Пустота в сердце лучше мрака. По ночам я просыпалась от того, что у меня сводило скулы, но не плакала, а в отдельную комнату меня поселили, вероятно, потому, что во сне я скрежетала зубами. Открытая и вместе с тем робкая, я не знала, как быть с тем горячим, темным, слезным, бездыханным, грязным, тошнотворным, воем воющим страданием, накатывавшим на меня, когда я оставалась одна и не должна была ломать комедию.

И вот в комнату вошел учитель — высокий, с длинными темными распущенными волосами. Я, поглощенная своими страданиями, не сразу его заметила. В глазах Клемента тоже стояли слезы.

— Я знаю, каково тебе, маленькая Мег, — мягко сказал он. Джон Клемент понял все, но произнес при этом столь мало слов, что мой стыд уступил место изумлению. — Я сам мальчиком потерял отца. Я такой же сирота, как и ты.

И обнял меня. Словно заблудившийся ребенок, я зарылась, забылась в темноте его груди и рук и выплакалась. Он нашел носовой платок, вытер мне глаза и повел гулять.

— Пойдем, — легко, даже несколько озорно, заговорщически сказал он, когда мы вышли из передней двери, пока все остальные изгоняли обеденную трапезу сном. — Только тихонько, чтобы никто не проснулся.

Мне было тогда лет тринадцать-четырнадцать. Лондонская зима вступила в свои права: колючий мокрый снег бил нам в лицо. На Уолбрук (улицу уже вымостили, но наш угловой дом назвали Старой Баркой еще в те времена, когда по ней действительно текла вода и с Темзы поднимались лодки) стояла вонь — естественно, так как всего в нескольких ярдах пролегала сточная канава. Столь же естественно, нам обоим не хотелось дышать этими запахами.

— Скажи-ка… — начал Джон Клемент, сдвинув брови.

Я подумала, мой взрослый опекун хочет расспросить меня о настоящем отце, но не знает, что говорить и как меня утешить. Мне не хотелось помогать ему: слишком болезненная тема. Так что, вполне вероятно, я сама приняла решение — подобное случалось крайне редко, когда речь шла о других — и повела его подальше от ароматов Уолбрук на сладко пахнущую Баклерсбери-стрит, в тень церкви Святого Стефана, где мостовая оказалась новее и ровнее, запахи приятнее и мы были защищены от принимавшегося время от времени дождя.

На Баклерсбери располагались ряды аптекарей и травников, в окнах лавок стояли весы, а на полках — травы, пряности и домашние заготовки. Некоторые торговали прямо на улице. Всю дорогу за нами по улице шел сумасшедший нищий с выпученными глазами; он смешно взвизгивал и кричал:

— Единорог! Единорог!

Джон Клемент рассмеялся и дал нищему монету, чтобы тот отстал. Но нищий, сообщив, что его имя Дейви, придвинулся к нам вплотную и стал кричать еще громче. Джон сделал мне подарок, но не единорога, не водяную агаму, не патоку, купленную у более солидных торговцев, и не сушеного крокодила, висевшего в лавке под нарисованной арфой. У старой крестьянки, выставившей свои товары на стене подальше от торговой сутолоки, он купил маленькую, премило расписанную цветочками бутылочку.

— Здравствуйте, мистрис, — вежливо сказал он ей. — Я ищу анютины глазки.

Женщина с выцветшими глазами понимающе кивнула старой седой головой.

— Они утоляют печаль… и повышают настроение, — со знанием дела ответила она. — Их добавляют в вино. Два раза в день, утром и вечером, по шесть капель.

Джон вручил мне бутылочку, бодро проговорив — он же был взрослый — свою любимую присказку:

— В печали никогда не оборачивайся назад. Завтрашний день принесет новые радости.

Правда, при этом не смотрел мне в глаза. Взрослый мужчина, мой учитель вдруг заробел как мальчишка.

Я сохранила анютины глазки в красивой бутылочке. (Я не могла заставить себя принимать их, но они прекрасно выполняли свою функцию.) Это был лишь первый подарок и только начало нашего проникновения в тайны улицы, потому что мы пошли дальше. Полоумный Дейви, со своим единорогом, свиными ножками и безумными россказнями, и старая Нэн с красивыми расписанными бутылочками стали моими первыми любимцами, но на Баклерсбери имелось целое множество любопытных персонажей — алхимиков и цирюльников, костоправов и предсказателей, ученых и шарлатанов. Проходили недели, месяцы, и мы узнавали все новых мудрецов и чудаков.

Это случалось по четвергам каждую неделю и было нашим секретом. После обеда я надевала накидку и ждала его у дверей.

(— Ты как собака, они тоже все сидят и ждут, — сказала как-то Елизавета, увидев меня; в восемь лет у нее уже был острый язык. — Так и хочется тебя как-нибудь задрать! — И мерзко улыбнулась. Но мне было на нее наплевать.)

Каждый четверг Джон Клемент дарил мне что-нибудь для сундучка с лекарствами, и тот постепенно наполнялся. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, отец пригласил нашего учителя сопровождать его летом за границу в качестве секретаря. Это была первая дипломатическая миссия отца в Кале и Брюгге, жест доверия, поскольку отец вращался в королевских кругах. Джон с радостью согласился, отметив, что не ожидал этого, и купил мне особый подарок, призванный напоминать о наших прогулках, — медицинские весы. Я рассказывала ему о намерении купить их перед сбором урожая.

Но к осени Джон не вернулся. Отец появился один. Он ничего не объяснил мне, будто не замечал нашей дружбы, только за обедом в день приезда, обращаясь ко всем, произнес несколько общих фраз:

— Джону необходимо расширить свой горизонт. Я нашел ему место в Оксфорде. Не так-то уж много там людей, знающих греческий.

Отец смотрел на меня по-прежнему с любовью, по-прежнему тепло поощрял мои занятия. Но я знала — ему проще говорить о философии и Божьей воле, чем о чувствах, и у меня не хватало духу отвести его в сторону и заговорить о своем. Не хватало мужества спросить, почему Джон, первый взрослый, с кем я подружилась, чья нежность напоминала мне детство в деревне, исчез, не сказав ни слова. Я снова стала бдительной и укрылась за книгами. Однако как я ни грустила, второй раз потеряв близкого мне взрослого человека, в конце концов я нашла в себе силы отнестись к произошедшему философски и даже увидеть нечто хорошее. Моя дружба с Джоном прервалась, но увлечение травами и врачебным искусством продолжилось. Для неуклюжего, поглощенного учебой, но довольно робкого подростка, боявшегося выражать свои чувства, возможность каждый день по мелочам помогать близким была по меньшей мере облегчением, а может, и кое-чем поважнее. Я не думала о своем превосходстве или о крохотной искре собственной гениальности в огромном костре мыслительной энергии, которую генерировал дом Мора. Мне важно было показать мою любовь.

Джон не писал мне, но я ловила его имя в разговорах. Так я узнала, что его уроки греческого признали лучшими во всей истории университета. Также год спустя я выяснила: он снова отправился в путешествие подобно гениям из круга Мора. Он поехал в Италию — Падую и Сиену, — где собирался изучать медицину. Греческий Джон выучил в другом университете, давно, еще до того как начал преподавать, тоже за границей, кажется, где-то в Северной Европе, хотя он никогда об этом не рассказывал. По-видимому, его не тянуло в Лондон. Он не имел ни семьи, ни близких друзей. Меня он, наверное, считал всего лишь нуждавшимся в любви ребенком и просто-напросто забыл.

После Джона мы прошли через руки многих воспитателей. Нас напичкали таким количеством сведений по геометрии, греческому, астрономии, латинскому, а также молитвами и игрой на спинете, что демонстрировали как образец новой системы преподавания. Вся наша жизнь проходила на виду, хотя после переезда в Челси мы жили далеко от двора. Отец издавал всякий исписанный нами клочок бумаги. Все письма, которые мы должны были писать ему в учебные дни, упражняясь в композиции и искусстве ведения диспута, переводя с латинского на греческий, с греческого на английский и обратно, вовсе были не личными. Лучшие из них он тайком отправлял Эразму, уверяя, будто у нас ужасный почерк, и ждал «изумления» нашим остроумием и стилем, а Эразм, по доброте своей, разумеется, восхищался. Даже письма отца к нам — письма на латыни, адресованные schola[1], где он говорил, как глубоко и нежно нас всех любит, вспоминал, как мы сидели у него на коленях, как он кормил нас пирожными и грушами, как наряжал в шелка и прочее и прочее, — тоже издавались и долго еще отшлифовывались после того, как мы их получали.

Когда возникла идея написать семейный портрет, отец почти каждый день за обедом рассказывал гостям о наших блестящих талантах. Он любил повторять, что женские мозги хоть и беднее мужских, но все-таки, если за ними как следует ухаживать, способны давать удивительные плоды; он хвалился, что по своему родительскому добросердечию бьет нас только павлиньими перьями. И в самом деле, мы вошли в такую моду, что Элиоты и Парры начали копировать отцовские методы обучения. Маленькие Екатерина и Уильям Парр рисковали стать такими же умными, как мы, если бы не были начеку. Отец даже заинтересовался моими скромными медицинскими экспериментами — со временем мое увлечение переросло занятия лишь с лекарственными растениями: конечно, я обратила внимание на имена Галена и Гиппократа. Я не сомневалась, что Джон Клемент изучает их теории в Италии. И отец просил остальных читать больше медицинских трудов.

Однако ни один из наших последующих воспитателей не стал мне другом. Кроме того, во всей свадебной суматохе последних месяцев, стоившей отцу стольких усилий и времени, все, кажется, забыли, что мне тоже нужно искать мужа. Я осталась совсем одна и тосковала по Джону Клементу. Я все еще верила, что он любит меня больше всех, хотя, правда, теперь это казалось маловероятным. Ведь за последние годы его лишь изредка упоминали в письмах из Базеля или Брюгге ученые друзья, больше к нам не приезжавшие.

Вплоть до вчерашнего дня. (Мне не верилось, что прошел всего один день. В предвкушении встречи сердце бешено колотилось в горле.) Вчера в конце самого обычного обеда ко мне вдруг наклонилась Елизавета. В отсутствие отца госпожа Алиса не очень ревностно читала Библию, а Елизаветин новоиспеченный муж Уильям Донси ушел писать письма. Елизавета многозначительно покосилась на меня и тихо, обращаясь только ко мне, сказала:

— Вчера в Лондоне я видела Джона Клемента.

Я чуть не поперхнулась поссетом, но лицо мое осталось неподвижным.

— Что ты говоришь? Он ведь в Италии, учится, хочет получить степень доктора. Разве нет?

— Уже нет.

Я бы никогда не могла стать такой, как Елизавета. Не шибко высоколобая, маленькая, хорошенькая и похожа на кошку: она всегда приземлялась на ноги, хотя со стороны казалось, будто ей это не стоит никакого труда. Она считалась самой красивой и самой светской из дочерей Мора. Она дрогнула перед глухим голосом, кадыком и немалым доходом Уильяма Донси после одного придворного бала и его сдержанных ухаживаний. Именно ей Уильям был обязан тем, что сразу после свадьбы отец добился для него теплого местечка в канцелярии Ланкастерского герцогства, и она уже присматривала для него кое-что получше. Еще ребенком, увидев ее, я сразу поняла — мы никогда не подружимся. Я считала ее своенравной и знала — при малейшей неудаче она будет царапаться, как котенок. Мне не хотелось думать, что я просто завидовала ее молочной коже и четким чертам лица. Я утешалась мыслями о ее глубокой непорядочности, которую мне, разумеется, никогда не принять, и теперь моментально сообразила: именно из-за своей непорядочности она ничего не скажет, если увидит, что сведения о Джоне Клементе интересуют меня больше всего на свете. И все-таки не удержалась. Небрежно, очень небрежно я бросила:

— Как интересно. И что же он делает?

— Служит в королевском дворце. Джон вернулся в Лондон прошлым летом, получив степень. — Она замолчала. Елизавета всегда все про всех знала. — Он говорит, это место нашел ему отец. — Ни она, ни я и словом не обмолвились, как часто отец не сообщает нам о важных делах, и эта недосказанность сблизила нас. Некоторые мысли лучше не произносить вслух. После переезда в Челси такие красноречивые паузы стали в нашем доме обычным делом. — Джон присутствовал на обеде, куда отец велел нам пойти месяц назад, сразу после свадьбы. Ну, отчасти для того, чтобы Уильям и Джайлз получили места в следующем парламенте. — Я попыталась, не вполне успешно, подавить в себе зависть, вызванную беглым упоминанием ее семейных планов. — Мы находились в покоях герцога, когда перед самым обедом отца внезапно вызвали, он должен был прочитать что-то королю. — Она опять замолчала, посмотрев на свое золотое кольцо. — И вдруг появился Джон Клемент. Я чуть не умерла… — Она снова замолчала и глянула в окно. Нас заливал солнечный свет. — Обычно в это время года не так тепло, правда? — спросила она, хотя в комнате, еще почти голой, потому что мы не успели повесить ни портьеры, ни картины (отсюда и идея заказать портрет Гольбейну), сквозило и было довольно прохладно. — Он стал старше. — Лицо ее сделалось печальным. Она повернула на пальце обручальное кольцо. — Правда, потом я с ним больше не встречалась.

Елизавета вернулась три дня назад. Отец отправил ее домой с Цецилией в воскресенье вечером, раньше, чем планировалось, помочь подготовить все к приезду художника. Я ее почти не видела. Она редко выходила из комнаты, молилась, болтала с сестрами — о чем там шепчутся между собой молодые замужние женщины, — но меня не искала. Почему она так долго мне ничего не говорила? И почему сказала сейчас? Я чувствовала: она, как всегда, исподтишка проверяет мою реакцию. Не зная, чего она ждет, я встревожилась и решила упорно не сдавать ни пяди.

— А он не стал «вполне придворным»? — спросила я, не сводя глаз со своих рук, не украшенных никакими кольцами.

Прозвание, данное отцу Эразмом, впервые увидевшим его в придворном костюме, закрепилось. Я засмеялась звонким девичьим смехом, хотя, по-моему, вышло принужденно. Елизавета, кажется, не расслышала фальши, но ей смеяться не хотелось. Рассеянно водя ложкой по разоренной тарелке с остатками говядины (уничтоженной с несвойственным ей, обычно птичьим, аппетитом), она только посмотрела на меня мягче, чем я ожидала, и улыбнулась:

— Вроде нет. Хотя Джон научился танцевать, представляешь? Но сказал, что хочет посвятить себя медицине. Пытается поступить в медицинский колледж.

— Он женился? — спросила я. Задержав дыхание.

Наверное, не следовало спрашивать так прямо. Вспомнив, что следует смиренно смотреть на свои руки, я вдруг заметила: они уже не там, где я их видела в последний раз. Пальцы теребили брошь. Пытаясь скрыть смущение, я отцепила ее и положила на стол.

Она отрицательно покачала головой, и на лице ее появилась легкая улыбка, как у рыбака, играющего с рыбой, уже болтающейся на крючке. Затем Елизавета прикусила губу и одарила меня самым смиренным из своих взглядов.

— Он сказал, что хотел бы посмотреть наш новый дом. Обещал приехать в гости.

Я выжидала, поскольку и так зашла слишком далеко. Нельзя спрашивать когда. Я сосредоточилась на бликах солнечного света в саду. Мое молчание выбило ее из колеи.

— Джон спрашивал про тебя, правда, — неохотно продолжила Елизавета, и под кокетливыми ресницами, затенявшими ее лицо, блеснули беспокойные внимательные глаза. — Это когда он сказал, что собирается к нам.

— О, — произнесла я, почувствовав удар в сердце, но мне удалось-таки соскочить с крючка ее вопросов. Я пожала плечами, уже почти получая удовольствие от игры. — Сомневаюсь, что нам будет о чем поговорить, ведь мы уже закончили школу… хотя… — Я неопределенно улыбнулась. — Конечно, я с удовольствием послушаю про его путешествия.

— О нет. Он интересовался тобой особо. Я сказала ему, что из тебя вышло медицинское чудо, что ты сама теперь практически доктор. Рассказала, как ты, читая Галена, вылечила отца от лихорадки. Он был рад.

Пару лет назад я действительно вылечила отца. И действительно читала Галена. Книга называлась «De differentiis febrium» («О различных видах лихорадки»). Отец тогда вернулся после очередной дипломатической миссии во Францию разбитый, в жару, в поту, и ни один врач не сумел ему помочь. Им всем понравились мои слова, что у отца, по определению Галена, трехдневная лихорадка. Хотя на самом деле я была невысокого мнения об этом авторитете; от его «героического», как они говорили, лечения, заключавшегося в мучительных процедурах от слабительных до кровопусканий и очковтирательстве при помощи умных слов, меня самое бросало в жар. И я просто дала ему настойку коры ивы, купив ее на Баклерсбери. Один аптекарь сказал мне, что она понижает жар. Так и случилось — через день отец встал на ноги. Однако я не могла им сказать, как легко все получалось: они сочли бы меня простушкой. Пусть уж и дальше верят в трехдневную лихорадку Галена.

— Джон сказал, это ты пробудила в нем интерес к медицине, так как всегда ходила на Баклерсбери и беседовала с травниками, — продолжала Елизавета, и я опять почувствовала на себе ее взгляд. — Что он очень хочет с тобой повидаться. А потом еще сказал: «Разумеется, в четверг». Правда, смеясь, так что, наверное, это просто так.

Последовало молчание. Я плавно отодвинула тарелку.

— Ну что ж, всегда приятно снова увидеть Джона. Я скучаю по лондонским временам, когда заглянуть к нам на огонек было так легко. А ты? — наконец спросила я, осматриваясь в поисках брошки, которую положила на стол, и проявляя так мало интереса к визиту Джона, что ее тайное любопытство или бог знает что еще увяло.

Но конечно, я уже не могла думать ни о чем другом. И в это утро проснулась раньше обычного, полная надежд, — ведь наступил четверг.

Все случилось намного хуже, чем я могла себе представить. Увидев наконец лодку, повернувшую от излучины реки, мы все сгрудились у задней калитки, как какой-нибудь торжественный комитет по встрече гостей, бросились к причалу и неловко застыли у самой воды.

Но возле пирамиды из тюков и сундуков на дне лодки неудобно сидели не один, а два человека. Казалось, они не были знакомы и даже не разговаривали друг с другом. Одетые как иностранцы, оба стали собирать вещи. Госпожа Алиса в растерянности уставилась на них, недоумевая, который же из них наш гость, и осматривая багаж в поисках треноги и прочих художнических причиндалов.

Один оказался плотно сбитым мужчиной моих лет. Его квадратное лицо с глубоко посажеными глазами, набрякшими мешками под ними, румяными щеками и коротким носом от самого лба до скошенного подбородка было покрыто короткими курчавыми белокурыми волосами. Он осматривался с неуверенной надеждой чужестранца на теплый прием. Лицо другого, высокого мужчины, до самых ушей закрывал поношенный темный плащ. Только когда он резко встал, так что лодка пошатнулась, и на длинных сильных ногах спрыгнул на землю, я узнала его крупный орлиный нос и неопределенную печаль в глазах, отражавших небо. Он ни на день не стал старше.

— Джон? — неуверенно сказала я. И вокруг меня все взорвались.

— Джон! — радостно воскликнула Елизавета, абсолютно забыв про приличия, подобающие замужней женщине, выскользнула из-под руки Уильяма и бросилась к нему.

Он отпрянул, затем взял себя в руки и подхватил ее, широко раскинув руки, словно хотел обнять много детей.

— Маленькая Лиззи! — вскричал он, надев улыбку на лицо, и с беспокойством осмотрелся в надежде, что остальные бывшие ученики присоединятся к ней.

Потом все как-то дернулись, будто вышли утешить себя подобием счастья, а им вдруг предложили полную тарелку действительности, и столпились вокруг приезжих, как голодные звери на охоте. Все, ради чего мы вышли в сад, вылетело из головы. Внезапно всех захватило прошлое. Стоявшие чуть позади Маргарита Ропер и Цецилия Херон бросились к Джону. Кажется, ему были приятны объятия одновременно трех женщин, так приятны, что он собрался подбросить их в воздух, но потом вспомнил: перед ним уже не маленькие девочки, а юные матроны, — или побоялся уронить их в бурную реку и довольно резко отстранился.

— Неужели это Джон Клемент? — спросила госпожа Алиса, и на секунду мне показалось, что у нее в глазах слезы.

Конечно, это невероятно — она была такой выдержанной. Но влажное, выдуманное мной мерцание напомнило мне: они с Джоном Клементом всегда шептались, как лучше вести себя с маленькой девочкой — имелась в виду я. Она ни разу не заметила, что я подслушивала их с галереи. Может быть, он тоже, хотя в этом я была не так уверена. Помню, я говорила себе: эту резкую здравомыслящую женщину волнуют мои ночные кошмары и деланное спокойствие, она доверяет нашему первому учителю и внимательно выслушивает его тихие, продуманные ответы. Они были старыми друзьями.

— Клемент! — изумленно прорычал старый сэр Джон — на более бурное проявление радости старый тиран оказался не способен — и нетвердыми шагами прошел вперед.

Джон Клемент низко поклонился госпоже Алисе (с достоинством, он это умел, его всегда отличали прекрасные манеры), еще ниже — деду. Но затем этикет был забыт и он принялся махать длинными руками во все стороны одновременно. Мне показалось, еще немного, и он начнет подбрасывать всех в воздух. Все заговорили разом, как бывает, когда приезжают гости, рискуя посадить голос. Щеки, руки, пальцы — все обнималось и целовалось. Звучали банальные неискренние фразы: «Вы совсем не изменились!», «Вы помолодели!».

Но все кончилось так же быстро, как и началось. Он осмотрелся, будто кого-то искал, увидел меня, и лицо его вспыхнуло.

— Мег, я приехал в четверг, — начал он.

И вдруг руки его неуклюже повисли, он не попытался обнять меня словно маленькую девочку. Счастье само толкало меня к нему, и я выступила вперед. Но госпожа Алиса уже оправилась от потрясения и повела с неожиданным гостем приличный разговор.

— Ну, мастер Джон, — опередив меня, пошутила она и нежно ущипнула его за щеку. — Балуете наших дочерей, будто каких-нибудь саутворкских принцесс. И вообще, что вы здесь делаете? Столько лет вас не было, никому не писали, а потом выскочили как из-под земли. Ну да ладно. Мы действительно очень рады вас видеть. Нет, погодите, ничего не говорите. Немедленно пойдемте в дом, и там вы нам все расскажете у камина. Невозможно же до бесконечности стоять на берегу. Все-таки январь. Хоть мы и притащились сюда и торчим на холоде. — Она смешно закатила глаза и твердой рукой увела его вместе с дедом. Остальные, галдя как вороны, потянулись следом. Я еще расслышала ее слова: — Ей-богу, как будто весна!

Я осталась на причале одна, на речном ветру, вдруг сделавшемся ледяным. Одна — значит, кроме лодочника, таскавшего тюки и сундуки из лодки, и его второго, плотного пассажира, казалось, пребывавшего в таком же угнетенном состоянии духа, какое охватило и меня, после того как причал опустел. Волосатик поймал мой взгляд.

— Прошу вас, мистрис, — нетвердо сказал он по-английски, шаря по карманам и мешочкам. — Мне нужен дом сэра Томаса Мора в Челси. Это здесь?

Он вытащил многократно сложенное письмо, написанное, как я разглядела даже издалека, дорогими скомканными каракулями Эразма, и молча умоляюще посмотрел на меня глазами спаниеля.

— Боже милостивый! — воскликнула я, и мне стало стыдно. Вдруг я увидела на земле большой деревянный каркас, плотно замотанный шерстью, — художническую треногу. Бедный, он дрожал в своем грубом плаще. И все ушли, бросив его одного. — Ведь вы Ганс Гольбейн?

Через пару минут положение несколько выправилось.

— Простите, ради Бога, простите, — с мучительной неловкостью бормотала я, но крупный мужчина разразился смехом.

У него был громкий утробный смех. Кажется, этого человека вовсе не беспокоили всякие неловкости. Он был деловит, приветлив, с большими руками и толстыми расплющенными пальцами — такими руками только и разбирать порошки. Я не очень хорошо разбиралась в живописи, но почувствовала — он отлично владеет своим ремеслом.

Так что по пути от причала к дому я снова вспомнила о солнце, зная, что домашние радостно суетятся вокруг Джона Клемента и рано или поздно мы найдем возможность поговорить. Подле меня скромно шел Ганс Гольбейн, изо всех сил стараясь, чтобы его большая тренога казалась поменьше, а за ним, согнувшись под бременем тюков, тащился тощий лодочник и кудахтал:

— Я думал, лучше взять обоих, коли уж им сюда. Я думал сэкономить им пару монет, миссис.

Мастер Ганс шел рядом со мной, тренога покачивалась у него на плече как невесомая. Я любовалась видом, открывавшимся перед нами, словно увидела все впервые. Было так хорошо идти по своей земле через калитку (не обращая внимания на сторожки с темными замками у ворот; я старалась не заглядывать в окна), чуть вверх, мимо лужаек и клумб, где я вдруг увидела не только увядшие деревья и съежившиеся кусты, но и будущие ягоды, лютики, лилии, левкои, прекрасные плоды капусты, к строгому фасаду красного кирпича на крыльцо, по бокам которого красовались ниши и два ряда окон. У крыльца уже подросли кусты жасмина и жимолости. Мы посадили их в прошлом году, оставив позади лондонскую жизнь и переехав в новый дом, соответствующий выросшему статусу отца. Совсем скоро мы увидим каскады душистых цветов.

— Мой английский плохой, поэтому простите, — сказал мастер Ганс. Он говорил медленно, и собеседник невольно слушал его очень внимательно, но мне понравилось его подвижное, умное лицо, грудной голос, так что все было в порядке. — И это очень красивый дом, — продолжил он. — Тихий. И я вас поздравляю. Вы, наверное, счастливо здесь живете.

Говорить с ним было все равно что есть большую миску теплого супа — крутого бульона с ароматными овощами и мясным запахом; не самое изысканное блюдо, но более здоровое и сытное, чем почти все утонченные кушанья — какие-нибудь павлиньи языки под медовым соусом. Открывая дверь, я лучилась радостью.

— Да. — Я вдруг почувствовала уверенность, чего уже давно не случалось. — Да, мы счастливы. Давайте ваш плащ, поставьте здесь вещи и пойдемте прямо к столу. Вы, должно быть, голодны, — продолжила я. Со стола за деревянными ширмами, откуда раздавалась разноголосица, доносились и запахи еды.

Он помялся и неожиданно смутился.

— Мистрис, простите. Прежде чем мы сядем за стол, я хочу вас спросить. Скажите, как его зовут?

Я рассмеялась и, как мне показалось, весьма твердо ответила:

— О, это старый друг семьи. Его зовут… Джон… Клемент.

Радуясь возможности произнести дорогое имя, я говорила четко, чтобы иностранец смог повторить. Я хотела провести немца в зал, но он задумчиво и озадаченно медлил.

— Джон Клемент, — повторил он. — Я помню это имя. Как-то я рисовал Джона Клемента. Он теперь должен быть моих лет. Это был первый заказ мастера Эразма. Может, то был сын этого человека?

Я опять засмеялась.

— О нет. — Я решительно покачала головой. — У этого Джона Клемента нет сына нашего возраста. Он не женат. Наверное, то был другой человек или вы перепутали имя. Но в любом случае проходите, мастер Ганс. Вы, наверное, не поверите, но моя семья жаждет видеть вас. И я слышу запахи обеда на столе.

— Да. — Он посмотрел на меня и тоже засмеялся. — Вероятно, я ошибся.

Наконец он двинулся за мной; госпожа Алиса отправила его мыть руки, а потом усадила за стол, где стояли большие тарелки с дымящимися жареными кушаньями, дав кучу объяснений, веселых извинений и рекомендаций. Все кланялись и громко, четко артикулировали для иностранца; царило несколько принужденное приподнятое настроение, которое обычно бывает в присутствии незнакомых людей. Госпожа Алиса быстро набросала отцу записку о прибытии долгожданного гостя, а с ним в придачу и второго, неожиданного, и пошла искать посыльного мальчишку. Все были возбуждены, в том числе и астроном Николас Кратцер, который никак не мог заговорить со своим соотечественником по-немецки. Наконец я уселась за стол — свободным оставался только один стул на той же стороне, где сидел Джон Клемент, но в другом конце. Я его почти не видела, какое уж там поговорить. Он сидел между Елизаветой и Маргаритой, и мне было видно только без умолку болтающую за троих, снова разрумянившуюся Елизавету. Пока мы обедали, я не расслышала ни одного его слова — ведь говорили все одновременно. Моим безмолвным визави оказался мастер Гольбейн. Он молча поглощал огромные порции, однако занят был не только тем, что ловко подбирал соус большими ломтями хлеба. Несколько раз художник, задумчиво, будто корова жвачку, жуя хлеб, долго, пристально, внимательно посмотрел на Джона Клемента. Несмотря на все мои заверения, Гольбейн явно все еще думал о своем.

Глава 2

После обеда все разошлись отдохнуть, и на дом опустилась милостивая тишина, как бывало всегда, когда госпожа Алиса уходила вздремнуть. Я спустилась вниз и нашарила плащ и башмаки. Я делала это каждый четверг в шестнадцать часов. Но сейчас мои руки все время нервно поправляли белую горностаевую шапочку, из-под которой выбилось несколько черных прядей. Сердце колотилось. Все совсем не так, как в старые добрые времена. Я понятия не имела, что произойдет. У Джона Клемента нет своей комнаты, откуда он мог появиться, небрежно постукивая пальцами по балясинам, и, тихонько поругиваясь, найти свой плащ. А вдруг в незнакомом ему доме он сейчас вырастет из-под земли и с улыбкой заберет меня? Но куда? Или он вообще все забыл и я буду как дура стоять и ждать, а потом сниму шапочку и вернусь к себе?

Было совсем тихо, но что-то заставило меня обернуться. Из двери, ведущей в часовню, из другого конца большого холла на меня смотрела Елизавета. Значит, это ее взгляд я почувствовала спиной.

— Ого! — Она мерзко блеснула глазами и снова исчезла в освещенном свечами полумраке.

Значит, она помнила. Знала. Я услышала из часовни гнусавый голос ее мужа, бормотавший молитвы, но дверь тут же закрылась. Я сжала губы и решила — меня так просто не собьешь. Но вдруг, стоя у порога в плаще, в котором уже взмокла, всматриваясь в коридор и вверх на галерею в надежде услышать звуки, а их все не было и не было, я почувствовала себя очень одиноко. Может, пройтись но саду? Никто бы не подумал, что я чего-то жду (кроме Елизаветы). Однако при мысли об этом у меня навернулись слезы.

Но тут открылась входная дверь, и я забыла про Елизавету. С шумом ворвалась струя воздуха, солнечный свет, и на меня мягко посмотрели обычно печальные, а теперь веселые глаза.

— Идемте на четверговую прогулку, мистрис Мег, — легко сказал Джон Клемент сказочным голосом и протянул руку. Он прятался в саду. — Прошло столько времени.

Какое-то время, двигаясь навстречу ветру, мы молчали. Я столько хотела у него спросить, столько ему рассказать. Но торопиться некуда, он шел рядом.

— Иногда так приятно и легко побыть с человеком, которому ничего не нужно говорить, — мягко начал он, глядя вперед. Нас, словно символизируя восхитительное смущение, окутывала таинственная дымка. Мы не смотрели друг другу в глаза. Я лишь украдкой бросала на него взгляды, впитывая каждую черту и с радостью припоминая контуры лица, носа, шеи, подбородка, будто лаская его взглядом. Темные волосы сохранились в точности такими, какими я их помнила, хотя теперь на висках сверкали серебряные нити. И те же глаза — светло-синие, глубокие, с пронзительным намеком на ученую печаль. — Мне этого очень не хватало. Я вообще не много знаю таких людей.

«Легко» я себя в этот момент не чувствовала никоим образом, но удивление от охватившего меня радостного смущения не дало мне рассмеяться. Мне трудно было поверить, что ему действительно со мной легко. Однако, поверив, я почувствовала себя лучше. Он приноровил свой длинный тренированный шаг к моему. Мы шли так близко друг к другу, что его ноги иногда задевали за мою юбку. Отворачиваясь от ветра, я чуть повернула к нему голову, стараясь, чтобы возникшее тепло не растаяло. Всем телом я чувствовала биение его жизни и тихо радовалась.

— Я бы мог идти так вечно, — сказал он почти шепотом. Я замялась. Не могла же я сказать: «Я много лет ждала вашего возвращения, и если бы сейчас умерла, то бы умерла счастливой, потому что снова увидела вас». Но это было не важно: боковым зрением я заметила, что он так же украдкой взглядывал на меня, запоминая лицо, а затем быстро отворачивался и молча погружался в воспоминания обо мне. Счастье еще раз легко стукнуло меня в грудь. — Однако холодно, — засмеялся он. Мы дошли до реки и увидели дуб, а за ним — пологий, покрытый подснежниками берег. Сверкала вода, сильный ветер пытался сорвать черный иностранный берет Джона. — Присядем куда-нибудь, где потише? Может быть, у ворот, здесь?

Я не могла понять охватившего меня чувства, знала только, что больше всего на свете хочу быть с ним, там, где тепло и тихо, чтобы наконец посмотреть ему прямо в глаза и говорить, говорить без конца. Я закивала, невольно прижалась к его руке и вдруг поняла, куда он идет — к западным воротам. Туда нельзя.

— Нет, — вырвалось у меня, и я поразилась собственной резкости. — Туда нельзя, — прибавила я, почувствовав его удивление и попытавшись совладать с голосом. — У отца там… в сторожке… Пойдем отсюда. Я ничего не могу сказать.

Я с силой потянула его за руку, каким-то уголком сознания отдавая себе отчет в том, что его грудь совсем близко. Он, смеясь, поддался и позволил мне увести его. До вторых ворот вверх по реке было триста ярдов.

— А в эту сторожку можно? — задыхаясь, спросил он, когда мы шли к воротам, и обхватил меня рукой за талию. Спиной я чувствовала его руку. Пальцы лежали у меня на бедре. — Что у него там?

В сторожке отец держал своих любимцев: лисицу, ласку, хорька, обезьяну на цепи, кроликов в деревянной клетке, а на крыше голубятню с порхающими белыми птицами. Давным-давно мы с Эразмом ходили смотреть отцовских голубей в сады Баклерсбери. «У них тоже есть свои привязанности и антипатии, как и у нас», — писал он потом. И любил рассказывать про обезьяну, которую сняли с цепи, потому что она заболела. Обезьяна увидела, как ласка пытается приподнять кроличью клетку, перепрыгнула к клетке, забралась на жердочку и, спасая кроликов, опустила заднюю стенку. Гуманизм животных восхищал Эразма. Подобные истории радовали и отца, пока его жизнь не стала такой, какой стала.

В восточной сторожке было тихо. Пахло соломой, хлебом и деревом — мирные деревенские запахи. — Мы открыли дверь, уселись на лавку — его рука по-прежнему лежала у меня на спине — и стали слушать гуляющий по воде ветер. Свободной рукой Джон Клемент расстегнул плащ, посмотрел на меня сбоку и другой рукой развернул меня к себе лицом, чему мое тело независимо от сознания радостно помогло. На его губах играла легкая улыбка. Глаза по-прежнему смотрели вниз, но губы находились так близко, что он невольно заговорил шепотом:

— Ну, повзрослевшая мистрис Мег Джиггз. — Он улыбнулся широко, и я уже не видела ничего, кроме его улыбки. — Я слышал, что, пока я на чужбине пытался изучить медицину, вы тоже стали доктором. — Он пошевелил пальцами и прижал меня поближе. — И я хочу все об этом знать. Но сперва, — он помедлил, — я должен сказать, как вы стали красивы. — И он наконец посмотрел мне прямо в глаза.

А потом, как-то само собой, мы поцеловались, и у меня так закружилась голова, что я невольно прижалась к нему. Я одновременно осязала его плащ, ленты на рукавах камзола иностранного покроя, ощущала жар в крови и странно растворялась в чем-то жестком и мягком, влажном и шершавом, в податливости и возбужденности наших слившихся тел. Я была так горда, что заставила его сердце биться, а руки дрожать.

Задохнувшись, мы отодвинулись друг от друга, растрепанные и покрасневшие, глядя друг на друга из-под ресниц и смеясь обоюдному смущению.

— О, Мег, — прошептал Джон. — Теперь я наконец по-настоящему вернулся домой. Ты всегда была моим домом.

Именно эти слова я мечтала услышать с тех пор, как он уехал, а ведь прошла почти половина моей жизни. Я уже начинала думать, что ни он, ни один другой мужчина никогда не скажет мне таких слов, и проводила пустые призрачные дни, заживо погребенная в деревне, глядя, как другие наливаются счастьем, и с каждым днем становясь все более одинокой, капризной и озлобленной. Мое существо так хотело поверить в эти удивительные слова! Но я не могла заглушить и другой голос — голос Елизаветы, с издевкой говоривший: «Он вернулся в Лондон прошлым летом», — и: «Отец нашел ему место».

Я посмотрела на него, думая, как лучше задать трудный вопрос, заранее ощущая дрожь отчаяния и пытаясь поверить в единственно возможный — простой и честный — ответ, но от желания снова упасть в его объятия и раствориться в поцелуе у меня легонько кружилась голова.

— Скажи… — начала я, чувствуя, что вступаю на неизведанную территорию. Я не могла заставить себя сказать: «Ты вернулся в Лондон полгода назад, тебе стоило лишь сесть на лодку, и через час ты был бы уже здесь; но ты не дал о себе знать; ты уехал за границу десять лет назад и ни разу не написал. И ты хочешь, чтобы я поверила в то, что все эти годы ты бережно хранил воспоминания о прогулках с маленькой девочкой, что ты всегда думал обо мне как о своем доме?» И я спросила как можно мягче: — Каково быть королевским слугой целых шесть месяцев?

Он посмотрел на меня другими глазами, несколько настороженно. Затем пару раз кивнул, будто отвечая на свой собственный вопрос, и, едва коснувшись губами, поцеловал.

— Ну, это придворная синекура. Я пробуду там, пока не встану на ноги. Твой отец ради прошлого по-прежнему добр ко мне. Но я понимаю смысл вопроса. Ты считаешь, я поступил не лучшим образом, эдак свалившись с неба через столько времени. Ты требуешь объяснений.

Я облегченно кивнула — он понял меня. Джон помолчал. Он напряженно думал. Я слышала, как в соломе шуршат кролики.

— Послушай, Мег, — наконец сказал он. — Я не могу объяснить тебе всего. Пока не могу. Но ты должна мне верить. Впервые я просил у отца твоей руки почти десять лет назад, когда он взял меня с собой на лето за границу. — Я затаила дыхание, поскольку не ожидала этого. Сердце забилось быстрее, так быстро, что мне пришлось опустить лицо, чтобы он ничего не заметил (хотя Джон сам отвел глаза). — Он сказал, что, прежде чем думать о женитьбе, я должен встать на ноги. Что, если меня интересуют лекарственные травы, я — должен стать высокообразованным врачом, получить на континенте докторскую степень и привезти новое учение в Англию. Ну, я и поехал. И вернулся в Англию, храня в душе твой образ. Клянусь, это правда. Оказавшись в Лондоне, я сразу хотел помчаться к тебе. — Он вздохнул. — Но твой отец запретил.

Я не удержалась и подняла глаза. Наверное, он заметил, как они вспыхнули.

— Почему? — спросила я.

Я думала, что от счастья, которое я раньше не могла представить своим, меня не будет слышно, но мой голос прозвучал жестко и как-то мстительно.

— Он считает, я должен кое-что тебе рассказать. — Джон снова замолчал. Снова опустил глаза. Глубоко вздохнул, как будто собираясь с духом, и продолжил: — Он говорит, сначала я должен стать членом медицинского колледжа. — Он был явно взволнован. — И не просто членом, а почетным членом. Я делаю все, что могу. Я говорил с королевским врачом доктором Батсом. Это нелегко. Я отсутствовал много лет и теперь должен доказать тем, с кем никогда не работал, что я хороший врач. Но твоего отца не переубедишь. Он говорит, я должен доказать тебе, что преуспел.

Это было так похоже на Мора: все должны преклонить голову перед разумом. Раньше и я так считала. Мне нравилось знать вещи, которых обычные женщины, да и мужчины, не знают. Но сейчас, когда призрак такого простого семейного счастья мучил нас обоих своей недосягаемостью, невозможностью, строгие интеллектуальные требования отца к Джону Клементу вдруг показались мне противоестественными и жестокими.

— Честно говоря, я не должен здесь находиться. Я обещал ему не приезжать. Но, встретив Елизавету… — Он опустил глаза и повозил мыском сапога по соломе. — …Представив себе, как ты близко, всего-навсего час по реке, зная, что твой отец в Лондоне, а скоро четверг — ну, если угодно, назови это порывом влюбленности, — я просто не мог там оставаться, приехал и вытащил тебя на прогулку.

Я не знала, что сказать. Его слова и мои чувства кружили в воздухе, не пересекаясь и лишая меня дара речи. Я попыталась подавить приступ гнева на отца и сосредоточиться на счастье — ведь наконец я говорю с любимым человеком. Он искательно смотрел на меня.

— Скажи, что ты мне веришь, — сказал он.

— Скажи, что ты меня любишь, — неожиданно услышала я себя, с ужасом осознавая, что говорю, как капризный ребенок, который ничего не понимает, но требует счастливого конца.

— О, я правда тебя люблю, — прошептал он. — Я всегда тебя любил, и когда ты была маленькой сиротой, тосковавшей по утраченному прошлому, и когда была быстроглазым ребенком, складывавшим в свой сундучок все, что можно найти у аптекаря, и когда девочкой задавала трудные вопросы, и когда стала красавицей. — Он погладил мои черные волосы, так как белая шапочка собирала на полу солому. — Я всегда любил тебя. Мы очень похожи. И хоть я вдвое старше и еще не встал на ноги даже с точки зрения старческого слабоумия, если ты хочешь, чтобы я был рядом, ничто не остановит меня: я вернусь и буду просить у отца твоей руки. Снова и снова. Пока не получу согласия. Не сомневайся.

Он снова заключил меня в объятия, приблизил ко мне лицо, и его плащ накрыл нас обоих.

— Погоди, — задыхаясь, сказала я. Мне так трудно было оттолкнуть его, но вдруг в голову пришел еще один, более важный вопрос. — Скажи, почему ты позволяешь отцу вот так просто приказывать тебе? Ты знаешь его много лет. Ты знаешь, он любит доказательные аргументы. Ты мог бы попытаться переубедить его.

То, что я увидела, оказалось непереносимо. Джон уронил голову. На лицо легла мрачная тень. Только что прорезавшимися у меня любовными антеннами я почувствовала, как он резко отдалился.

— Я поклялся ему выполнять его просьбы. — Клемент говорил очень тихо. — Ты не можешь себе представить, что он сделал для меня за эти годы. Вероятно, ты удивишься, так как мы почти ровесники, но большую часть моей жизни он был мне мудрым отцом. Я не могу теперь отказывать ему.

— Джон… — неожиданно решилась я, судорожно соображая, как лучше объяснить ему. — Позволь мне показать тебе новую жизнь отца.

Я открыла дверь навстречу холодному ветру и солнцу, и моя сильная молодая рука вывела мужчину со встревоженными глазами из мрака.

Глава 3

— Слушай, — прошептала я и, на цыпочках подойдя к окну западной сторожки, кивком подозвала Джона.

Он удивленно прошел за мной, не понимая, зачем понадобилось возвращаться к небольшому кирпичному строению, так испугавшему меня всего час назад. Но я должна показать ему правду. Я взяла его за руку и подтащила к темному окошку. Мне было так приятно прикоснуться к его длинным тонким нежным пальцам. С сожалением я убрала руку. Не место думать о любви. Ветер играл на наших лицах, вздымал плащи, и в тишине ожидания мы не сразу расслышали по ту сторону окна шепот — потерянный, безнадежный, отчаянный, еле слышный: песню на кокни.

Господи, по Твоему бесконечному милосердию

упокой меня в смерти…

Господи, по Твоему бесконечному милосердию

упокой меня в смерти…

Господи, по Твоему бесконечному милосердию

упокой меня в смерти…

Это продолжалось с утра до вечера, всю неделю, пока отца не было дома. Мне становилось не по себе всякий раз, когда я проходила мимо, отправляясь на прогулку. Я слышала песенку даже во сне. Я видела только спину Джона, но почти ощутила, как по ней побежали мурашки. Медленно он повернул голову и в ужасе беззвучно спросил:

— Что это?

— Загляни, — так же ответила я, — но осторожно. Он не должен тебя увидеть. Не надо пугать его еще больше.

Он всмотрелся в окно. Я знала, что увидят его глаза, привыкнув к темноте: жалобное лицо маленького незнакомца, чьи ноги и руки закованы в деревянные колодки, живой ворох еле покрытых разодранными лохмотьями костей, над которым виднеются полузакрытые глаза и окровавленные распухшие губы, непрестанно шепчущие молитву. Джон отпрянул от окна. Он словно заболел и какое-то время быстро шел прочь от сторожки, а я семенила сзади. Наконец он остановился.

— Еретик? — шепотом спросил Клемент.

Я кивнула.

— Его зовут Роберт Уорд. До прошлой недели — сапожник с Флит-стрит. Его арестовали за участие в пуританском молитвенном собрании на чердаке дубильной мастерской. У него шестеро детей.

— Почему твой отец поместил его у вас дома? — В его тихом голосе послышалась жалость, и это придало мне сил. — Почему не в тюрьме?

— За последние несколько месяцев в сторожке перебывало человек шесть. Отец ничего нам о них не рассказывает, даже не говорит, что они здесь. Но садовнику, который их кормит, он сказал, будто хочет отвести от них зло. Я случайно слышала… — Я покраснела, хотя Джон не заметил моего румянца и не спросил, как это мне удалось услышать разговор, явно не предназначенный для моих ушей, и сколько времени я потом вытаскивала из волос веточки шелковицы. — Он сказал, что решил допросить их здесь «ради их собственного блага».

— Что ж, — Джон остановился и посмотрел мне прямо в глаза, очевидно, пытаясь прочесть мои мысли и подыскивая объяснение, — вероятно, он прав. Кто-то явно бил этого человека. Не исключено, здесь он в большей безопасности.

Милосердные слова звучали утешительно. Мне нравилось, как он пристально смотрит на меня, вслушивается, пытаясь понять, что я на самом деле думаю. Но согласиться с ним слишком легко. Я замялась, а затем выпалила:

— А что, если?.. — Я не знала, как закончить, и попыталась еще раз. — Он здесь уже много дней. Если он такой сейчас, когда же его били?

Джон еще пристальнее взглянул на меня.

— Я слушаю тебя, Мег. — Он был очень серьезен. — Ты хочешь сказать, его бил твой отец?

— Не знаю, — жалобно проскулила я. Самая тяжелая из моих мыслей теперь, когда он догадался и вслух произнес своим знакомым голосом то, что камнем лежало у меня на сердце, показалась невозможной, и все же не вполне невозможной. — Но иногда мне кажется, что это так. Столько изменилось, ты многого не знаешь.

Солнце заливало лужайку мягким золотым светом, но земля стала твердой как железо, и дыхание Джона вырывалось белыми клубами. Больше показывать было нечего. Я подтолкнула его вперед, и он покачал головой, совсем растерявшись. Конечно, он знал, что после того как брат Мартин десять лет тому назад объявил войну испорченным нравам церкви и Европа затрещала по швам, отец сражался с еретиками. Но Джон вполне мог не знать, как глубоко захватила его душу эта схватка со злом. Джон вполне мог не знать, что, ведя аристократический образ жизни при дворе и будучи самым куртуазным подданным, отец являлся не только членом тайного королевского совета и советником короля, свободно входившим в покои монарха, но и спикером палаты общин последнего парламента, а в прошлом году, помимо других отличий, стал еще и рыцарем и канцлером Ланкастерского герцогства, — сэр Томас Мор тратил теперь огромное количество времени, пытаясь заделать любую трещину, через которую в Англию могла просочиться ересь.

Еретиков преследовал не тот отец, которого мы видели дома. Не тот, который ел, смеялся и говорил с нами, только уже не так часто, и по-прежнему имел светлую голову. Лишь случайно, обнаружив узников, я поняла: он изменился, став страшным незнакомцем, устремившим свой взор во тьму.

Узники в сторожке были мелкой поживой, попавшейся в расставленные сети отцовской бдительности в лондонских низах. Их выслеживали его шпионы, рыскавшие по кожевенным и ткацким мастерским и рыбным лавкам города, охотясь за злом, то есть за обычными людьми, откликнувшимися на зов своей совести и собиравшимися в задних комнатах на молитву. А потом сломленным узникам привязывали к спине огромные вязанки хвороста, символизирующие вечный огонь, ожидающий их, если они не отрекутся от своих заблуждений. Я не видела в этом высокого смысла. Я не понимала, как телу и духу Римской церкви могут угрожать запуганные ремесленники. Я не могла не жалеть их.

Но отец занимался не только ими. Другие его противники по воззрениям и верованиям были куда ближе нам. Строже всего он относился теперь, по слухам, к способным молодым студентам университетов, захваченным, как он говорил, «модными идеями» и «склонным к новым фантазиям», способным погубить сам источник веры. Например, к маленькому Катберту Билни, арестованному после страстной проповеди в Лондоне, или шестерым студентам Кембриджа, посаженным в рыбный подвал колледжа за хранение еретических книг. Вероятно, все эти люди действительно несли угрозу. Но при мысли о том, что новое положение отца в свете, возможно, превратило его в защитника не только лучших, но и худших традиций католической церкви, наподобие мрачных чиновников или безмозглых монахов, до хрипоты спорящих о том, сколько ангелов может поместиться на кончике иглы, кого в свое время так остроумно пробрал Эразм, мне становилось холодно.

— Конечно, я хочу верить, что он добрый. — Я все еще задыхалась, хотя мы уже остановились. — Что он вытащил этих людей из тюрьмы, поскольку там они в опасности. Что он тянет время. Что спорит с ними, убеждает отречься и спасает их души. Но что, если на самом деле все не так? Что, если он сам разбивает им в кровь лица там, где этого никто не видит? Если он стал хуже, чем «вполне придворный»? — Я судорожно глотнула воздуха. — Если ему теперь нравится мучить людей?

Джон покачал головой.

— Это невозможно, — твердо сказал он и крепко обнял меня. — Я понимаю, что тебя беспокоит, Мег, но ты должна понять, насколько это нелепо. — А затем, вероятно, чувствуя, что я никак не могу отказаться от своих нелепостей так быстро, как ему бы хотелось, прибавил: — Вспомни, например, как он почти шутливо бранил молодого Ропера. Многие считают это свидетельством мягкости, не подобающей его должности.

От неожиданности мне вдруг даже захотелось рассмеяться. Я понятия не имела, откуда Джон Клемент мог узнать о том, что Уилл Ропер несколько месяцев назад ненадолго увлекся учением Лютера. Я не могла себе представить, чтобы кто-то, кроме нас, знал, что Уилла, недавно ставшего барристером, вызвали к кардиналу Уолси за посещение еретического молитвенного собрания каких-то немецких купцов в Лондоне. Благодаря отцу мужа Маргариты отправили домой, всего лишь устроив ему выволочку, а вот остальных арестованных вместе с ним под улюлюканье толпы заставили присутствовать на торжественной мессе, навалив им на спины вязанки хвороста.

Официально я ничего этого знать не могла. Но в пору увлечения новыми идеями Уилл не раз возбужденно говорил нам, что молиться за мертвых, да еще и платить за это, дурно, поскольку чистилище существует только в головах жадных монахов; что глупо верить в непрекращающееся общение верных, живых и мертвых, объединенных в теле церкви, поскольку вера есть личное дело верующего; что абсурдно видеть в римской церкви божественную цель. Забудьте священников, забудьте монахов; откажитесь от почитания предков; порвите все узы, связывающие вас с прошлым.

Уилл был очень искренним. Он спорил с отцом повсюду — в доме, на улице. А отец отвечал ему очень мягко. Я видела, как он с печальным выражением лица гуляете Уиллом в саду, приобнимая его.

— Споры с твоим мужем ни к чему нас не приведут, — в конце концов сказал он Маргарите. — Так что больше я спорить не буду.

Может быть, именно его терпение и молитвы о душе Уилла в конце концов убедили моего зятя. Его перестал соблазнять запретный плод, и он вернулся к страстной вере в более привычный образ Бога (и в придачу стал страстно восхищаться отцом).

— Разве так бы повел себя фанатик? — мягко спросил Джон. — Разве можно быть более выдержанным?

И он попытался подбодрить меня улыбкой, изгнать из моего сердца страх. Мои губы потянулись к нему. Как сладостно вспомнить о счастье. Я чуть было не сдалась. Но удержалась.

— Дело не только в этом, — упрямо ответила я. — История с Уиллом совсем не похожа на другие его поступки. На то, чем он занимается в Новом Корпусе, куда нас не приглашают, на то, чем он занимается в Лондоне, при дворе. Я не могу этого понять.

Джон опять забеспокоился; впрочем, я волновалась не меньше. Пытаясь вызнать побольше про службу отца, о которой он нам не говорил, я чувствовала себя отступницей, но ведь я была тайным агентом у себя дома с самого переезда в Челси. И поэтому потащила Джона дальше. Я хотела объяснить ему, что меня беспокоит: отец теперь думает не как цивилизованный человек, создавший нашу замечательную книжную семью. Ему уже нельзя доверять или слушаться, его нужно только бояться. Но для этого я должна показать Джону то, что видела сама.

Мы шли к Новому Корпусу — отцовской келье, где он прятался от придворной жизни, к его укрытию, личной часовне, библиотеке, где он предавался размышлениям и молитвам и писал памфлеты. Монашеские голые стены, одна-единственная скамья и простой стол. Он молился, затем садился за стол и писал страшные открытые письма. Я не могла себе представить, как можно даже мысленно произносить такие слова, не говоря уже о том, чтобы писать их, не говоря уже о том, чтобы издавать их:

«После того как Лютер решил, что обладает верховным правом порочить и пачкать королевскую корону дерьмом, и пока он не научится делать корректные логические выводы из предпосылок, разве мы, в свою очередь, не имеем права заявить: сраный язык этого специалиста по говну более всего годен для вылизывания выводящих протоков ссущей коровы?»

Я впустила Джона (в пустом помещении он показался еще выше), закрыла дверь и молча указала на связку потемневших от высохшей крови плетей, висевших на ее внутренней стороне, — еще одно новое доказательство совести отца, его борьбы с плотской похотью, когда-то не позволившей ему стать священником. Его оружие в еще более ожесточенной войне с собственными инстинктами и безрассудством.

За какие тайные похоти и за чьи тела он истязал себя до крови? Мне было больно думать, как из-за этих отвратительных плетей его бедная кожа, и без того расцарапанная и потрескавшаяся от власяницы, гноится и покрывается струпьями. Представлять, как он терзает себя здесь в одиночестве, было почти так же страшно, как видеть истерзанных узников в другом конце сада.

Свои памфлеты он хранил вместе с конфискованными, запрещенными и арестованными книгами, читать и опровергать которые ему поручил епископ Тунстал. Здесь, где он молился, у него скопилась целая библиотека ересей вплоть до перевода Нового Завета на английский Уильяма Тиндела — одного из немногих экземпляров, не угодивших в костер у собора Святого Павла. Все остальные бросил в огонь кардинал Уолси, за чем с радостью наблюдали тридцать тысяч лондонцев и с мрачным удовлетворением — мой отец.

На столе лежал черновик письма, которое отец на прошлой неделе начал писать Эразму, умоляя его не упорствовать и осудить Лютера. Я уже читала его и была поражена яростью. Он писал, что считает всех еретиков «совершенно отвратительными, и, если они не обратятся к уму-разуму, я возненавижу их, — как только может ненавидеть человек». Именно так — ненавидеть. Я задрожала. Это слово заставило меня вспомнить Роберта Уорда, запуганного маленького сапожника, запертого в нашем саду и молившего о смерти.

Отец не жалел чернил, стараясь убедить Эразма. Но я не могла представить, чтобы старик публично поддержал крестовый поход отца против религиозных реформаторов. Он слишком болезненно разочаровался, с одной стороны, в Лютере и Цвингли, с другой — в отце, во всех гуманистах, превратившихся в фанатиков. Эразм мог говорить, что рьяные евангелисты «угождают черни», что им «крайне не хватает искренности», называть их «паршивцами», но еще больше его отпугивал «грубый, желчный» стиль отца, у которого, как он говорил, «Лютер мог бы брать уроки ярости».

Я сочувствовала Эразму. Его покинули все бывшие ученики, они ухватились за новое учение, забыли классическое наследие и увлеклись религиозными крайностями. Он сидел в Базеле и растерянно озирался в поисках единомышленников, которые еще получали бы удовольствие от греческих литературных памятников и арабской геометрии, от умеренности и иронии, от науки и смеха, от любознательности, красоты, правды, ото всего, что составляло забытую мечту последнего поколения. Ту самую мечту, в которой взрастил нас отец и воплощением которой мы должны были стать, ту мечту, которую мастер Ганс завтра начнет воспроизводить на полотне как эталон. Прелестный образ, но если он не перейдет из частной сферы в общественную, то просто исчезнет.

— Посмотри, — шептала я Джону, по очереди доставая запрещенные книги и открывая их на самых страшных страницах. — Вот еще. И вот.

Январского света пока хватало. Джон прищурился и подошел поближе к окну.

— Неужели ты не понимаешь, Джон? — нажимала я, и мой шепот с шипением погружался в голую штукатурку. — Он сошел с ума. Мы прождем целую вечность, пока он позволит нам быть вместе. А может, и никогда не позволит. Он стал просто одержимым. Обезумел от ненависти.

Я так долго думала об отце, не имея возможности ни с кем поделиться, что испытывала облегчение, высказывая свои сомнения вслух, тем более любимому человеку. Но Джон только пожимал плечами и улыбался. Я поняла, что не сумела его убедить, а может, и вообще все неверно истолковала. Он покачал головой.

— Это его работа, — просто сказал он, отложив лист с ругательствами по поводу задних и передних проходов Лютера. — Это говорит Уильям Росс, а не Томас Мор.

Я испугалась еще больше. Слова Джона лишний раз доказывали, как много он знает о деятельности отца. Да, ответить на выпады Лютера против папы отца попросил король; это было не его решение. Да, ему действительно неловко за грубый язык, фанатизм и слабую аргументацию памфлета, который он написал, имея обязательства перед королем и страной. Поэтому он опубликовал его под псевдонимом. И все-таки мне так стыдно читать эти строки. Уильям Росс — агрессивный фанатик, и всем известно: это псевдоним отца. Но если Джон Клемент не ставит знака равенства между двумя именами, может быть, отец не так уж опозорился?

— Он не преувеличивает опасность ереси, — мягко возразил Джон, почувствовав трещину в моих доводах. — Я понимаю, человека в сторожке можно только пожалеть. Но нельзя забывать: он не то, чем кажется. Он часть той тьмы, которая может поглотить христианство.

— Какая глупость! Это всего лишь маленький тощий сапожник с Флит-стрит! — горячо возразила я, снова занимая оборону.

— И тощие маленькие сапожники с Флит-стрит могут оказаться тьмой, — внушительно сказал Джон. — По крайней мере для большинства людей. Вот смотри: ты молода, счастлива, выросла в мире, в ученом доме, где все читали о том, что разные люди в разных странах в разные эпохи верили по-разному и тем не менее жили прекрасно. Твоя голова забита греческими богами, римскими законами, западными учеными и движущимися по своим незыблемым орбитам звездами. Ты думаешь, цивилизация воцарилась везде. Ты уверена, что в тех краях, про которые тебе ничего не известно, то же самое. Ты не испытываешь страха перед хаосом, способным разрушить нашу жизнь и живущим в большинстве из нас. Ты не имеешь ни малейшего представления о жизни других людей. А большинство испытывает смертельный ужас при мысли о безбожном внешнем хаосе, который только и ждет, чтобы поглотить нас. Я даже не имею в виду неграмотных и суеверных бедняков, не познавших с младых ногтей, кто такие Сенека, Боэций или что такое алгебра. Я говорю о тех, кто вырос в тени войны. Обо всех, кто вырос до наступления столь редкой мирной эпохи и не в стенах уникального дома, из которого ты имеешь счастье происходить. Я говорю обо всех, кто старше и менее счастлив, чем ты. Я говорю о людях, подобных нам с твоим отцом.

— Но вы с отцом ученые люди! Вы знаете все то, что знаю я, и намного больше! — в отчаянии воскликнула я, ведь он говорил не о том.

— Да, но мы не были воспитаны в этом, вот в чем разница. — Джон говорил так уверенно, что я запнулась. — Мы выросли в мире, где не было ничего, кроме страха тьмы. Где смерть поджидала за каждым углом. Когда Лондон в любой момент могли окружить войска и солдаты могли повесить любого мужчину, изнасиловать любую женщину, поднять любого младенца на штыки и поджечь любую церковь. Когда книги были заперты в монастырях и нашей последней надеждой на спасение оставалась единая истинная церковь и священники, являвшиеся посредниками между нами и Богом. Разумеется, как только наступил мир и появился досуг, наши ровесники увлеклись новым учением и новой свободой мысли. Но мы не забыли страха, в котором выросли. Он сохранился в умах. И мы не можем радоваться, когда поднимают руку на церковь. Ты не можешь ожидать от нас этого.

Он замолчал, ожидая моего согласия. Но я упорствовала, хотя его уверенность постепенно наводила меня на мысль, что я увидела только одну сторону проблемы.

— Но отец, Эразм, все вы привыкли говорить об испорченности церкви, — заскулила я. — И никого из вас за это не посадили на цепь. Почему же так страшно, когда несколько сапожников собираются на молитву в дубильной мастерской?

Он терпеливо вздохнул.

— Это уже не просто несколько сапожников, не просто несколько молящихся, Мег. Не просто застольные шутки про священников, погрязших в грехах и торгующих индульгенциями. Дело зашло намного дальше. Сейчас осаждают Бога и Его церковь. В Германии толпы крестьян в ярости опустошают земли, сжигают храмы и убивают верующих. Мошенники-монахи нарушают обет целибата и женятся на монахинях, поклявшихся быть невестами Христу. Нам всем угрожает древний хаос, ужас, которого ты никогда не знала. Даже если ты все понимаешь, тебе трудно увидеть опасность в тихой Англии, но всякий, кто бывал в последние годы в Европе, заметит признаки нависшей над христианством тьмы. Это может случиться и здесь. И твой отец имеет полное право на борьбу. Нет лучше полководца, который повел бы нас на войну с еретиками, ведь именно этот ученый и дворянин воспитал нас, именно этот самый добрый, самый тонкий, великодушный и мудрый человек. Поэтому ты никогда не заставишь меня поверить в то, чего испугалась, — что ему может доставлять удовольствие причинять боль. Тебе нужно отказаться от этой мысли. Она не имеет оснований. — Его уверенность оказалась сильнее моей. Его преданность отцу заставила меня устыдиться. Я опустила глаза. — Все проще, чем ты думаешь, Мег. Мы с тобой найдем свое счастье. Теперь мы не одиноки. Но нужно делать, как он говорит. Нельзя отвлекать его. Он ведет войну на нескольких фронтах. Опасны не одни сапожники. Есть кое-что и похуже. Ересь поднимает свою отвратительную голову повсюду — даже при дворе.

Он повел плечами и обернулся к двери, явно не желая дальше без разрешения оставаться в частных комнатах отца. Когда мы вышли на свет, он снова взял меня за руку и поведал великую тайну короля.

«Генрих VIII любит некую придворную даму. Генрих VIII, который любит некую придворную даму, веселится при дворе, который уставлен розовыми беседками и залит канарскими винами. Там танцы до рассвета, мелькание ног, глубокие декольте и кровати с балдахинами и пуховыми подушками. Кажется, двор создан для любви. Генрих VIII так влюблен в придворную даму, которая непреклонна ко всем мольбам пощадить короля в какой-нибудь розовой беседке или на пуховой кровати при дворе, который создан для любви, что хочет избавиться от королевы и жениться вторично.

Король — сверкание золота и роскоши. Для него не существует „нет“. Его одинаково мучают любовь и Книга Левита. „Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно… бездетны будут они“, — говорит Левит. Но король читает в книге Левита то, что хочет прочитать, и, желая избавиться от королевы, припоминает, что когда-то давно королева, будучи еще ребенком, в течение нескольких месяцев считалась женой его брата, короля Артура, который тогда тоже был ребенком, а потом умер.

Первый брак королевы начал беспокоить короля только с тех пор, как он захотел вступить во второй. Тогда никто и ухом не повел, поскольку папа официально заявил: порожний брак детей не считается священным божественным союзом. Но теперь король полон сомнений. И, исполняя все прихоти благоухающей девушки с острым подбородком, очаровательным изгибом шеи и глазами ведьмы, он думает, накажет ли его Господь за греховный брак, не дав сына.

Королева Екатерина, благочестивая, образованная испанка сорока с лишним лет, имеет влиятельных друзей при дворе и по всей Европе, но за двадцать лет, проведенных в постели короля, может предъявить всего одну юную дочь. И она тревожится.

А ее соперницу, хорошенькую остроумную элегантную Анну Болейн, окружила свора тщеславных выскочек, тех придворных, которые, сплотившись, составляют „угрозу“. Они сводят ее с королем, прячутся за портьерами, подмигивают и даже не пытаются скрыть лихорадочный блеск в глазах».

— На Новый год я находился со двором в Хэмптон-Корте и видел их вместе, — мрачно сказал Джон. — Они были в масках. Но никакая маска не укроет короля. И ничто не может замаскировать его чувств к даме в желтом.

— Но какое отношение дама в желтом имеет к нам? — спросила я.

— Не торопись, Мег. В том-то все дело. Из-за дамы в желтом борьба твоего отца с ересью намного опаснее. Король ее слушает, а она заигрывает с еретиками. Короля интересует все, что может ослабить позицию королевы, римской церкви и папы, а она отравляет его, давая ему книги новых людей. Если ее влияние будет расти, кто знает, как широко распространятся еретические мысли? Кто знает, в какой хаос мы можем погрузиться? Мир — иллюзия, договор между цивилизованными людьми, то, над чем твой отец трудился всю свою жизнь. Но человеческая природа такова, что откуда-нибудь из-под земли всегда выглядывает зверь.

Его слова эхом раздавались в моей голове. Я теребила полы плаща. Я не понимала.

— Ты ведешь речь о политике. Не об обычной жизни. Не о том, что мы любим друг друга и хотим пожениться.

— Но, Мег, политика — это и есть жизнь. Если у тебя не будет мира, у тебя не будет ничего: ни любви, ни свадьбы, ни детей, ни дома. Ты должна благодарить Бога за то, что слишком молода и не помнишь, каково было раньше, в войну. Но всякий чуть постарше скажет тебе то же самое. Из-за этого безумия я потерял свою семью, — Джон вздрогнул, — и знаю: хуже ничего быть не может.

Вот как? Ему достаточно лет, он мог потерять семью в войнах, но Джон никогда не рассказывал об этом. Я знала только, что после смерти отца его взяли к себе друзья дома. Как-то я спрашивала его про детские годы. Он лишь покачал головой и моргнул. «Они очень отличаются от того, как я живу теперь, — только и сказал Джон. — И эта жизнь мне нравится намного больше».

— Лучшее, что мы можем сделать в ближайшие недели и месяцы, — его голос набирал силу, — это надеяться, что прихоть короля пройдет и кризис минует. А тем временем попытайся не слишком строго судить отца. Некоторые его поступки кажутся жестокими, но он в состоянии выкорчевать зло, распространяющееся по английской земле, прежде чем оно пристанет к королю. Единственное, что нам остается, — это дать ему возможность сосредоточиться на работе и ждать. — Он положил мои руки себе на плечи, поднял за подбородок лицо и пристально посмотрел в глаза. — О, Мег, не смотри так испуганно. Поверь. Все будет хорошо. Я женюсь на тебе. Как бы я хотел, — прибавил он, наклонившись и очень нежно поцеловав меня в макушку, — чтобы это случилось сегодня.

Я стояла неподвижно, опустив глаза, пытаясь продлить мгновение тихой близости, согретая искренностью его голоса и плащом, трепещущим на усиливающемся ветру, глядя на беспокойные облака, летящие по темнеющему небу и отбрасывающие мелькающие тени на лужайку у меня под ногами. Мне все еще трудно было поверить, что он здесь, говорит, испытывает ко мне те же чувства, что я всегда испытывала к нему. У меня все еще кружилась голова от радости. И я наполовину поверила Джону, поверила его убежденности, что отец не стал мстительным, жестоким, чужим, хотя меня еще снедали тревога и неуверенность. Но я желала — о, больше, чем желала — делать все, что говорит Джон, ведь он говорил, что любит меня, и я любила его.

— Подожди, — прошептала я. Мое лицо приблизилось к его груди, я чувствовала теплый мужской запах. Я пыталась сосредоточиться. Мне нужно получить ответы на некоторые важные вопросы, но они все норовили выскочить из головы. — Подожди. Отец сказал, ты должен что-то мне объяснить… Про медицинский колледж? Или что-то еще?

Джон замялся. Его глаза заметались, словно он пытался что-то утаить. Но затем Клемент улыбнулся и покачал головой:

— Нет, больше ничего. — Голос его звучал твердо. — Ничего, что могло бы тебя встревожить.

Мы прижались друг к другу, глядя на дом и понимая — пора возвращаться. Конечно, меня должна переполнять радость, но наша мимолетная встреча оказалась такой неожиданной, между нами осталось так много недомолвок, что радость была какой-то кисло-сладкой и отдавала печалью. И когда мы, взявшись за руки, пошли по дорожке, я неожиданно сказала:

— Знаешь, мне жалко прошлой чистоты… того времени, когда думалось только об игре, над которой мы будем смеяться после ужина… когда не было ничего страшнее, чем хищный зверек в саду… когда самым страшным прегрешением отца было выслушивание придворных слухов о мелких уличных преступлениях… и когда все, что он писал, было только умной игрой, а не войной, которую ведут словами…

— Любимая, мне кажется, ты хочешь сказать, что тебе жалко Утопии, — улыбнулся Джон, и на какое-то мгновение мне показалось: он смеется надо мной.

Он произнес название самой знаменитой книги отца, написанной им тем летом, когда уехал Джон, где вымышленному образу моего учителя, именуемому в книге «моим питомцем Иоанном Клементом», отведена незначительная роль. Книга повествовала о таком же совершенном мире, как его собственное благополучное прошлое. Мне смеяться не хотелось.

— Да, жалко. — В моем голосе слышался вызов. — А что, нельзя?

Но тут ветер ворвался под плащ, ухватил Джона за бороду, и он очень деловито начал поправлять одежду.

— Пойдем. — Он как будто не слышал меня. — Пока нас не сдуло. — Но он, конечно, слышал и через несколько шагов жестко бросил через плечо: — Ностальгия опасна. Никогда не оборачивайся назад.

А может быть, мне так показалось, ведь когда мы дошли до двери и, спрятавшись от ветра, остановились отдышаться, он уже улыбался и его лицо излучало такой мягкий свет, о котором можно только мечтать. Он пригладил волосы, выбившиеся из-под моей шапочки, и дотронулся пальцем до моих губ. Наверное, мы бы долго стояли на крыльце, сгорая от ветра и любви. Но вдруг, в этот послеобеденный час, донеслись звуки двух лютен: невидимые пальцы неуверенно и очень медленно перебирали струны, наигрывая общеизвестную приторную арию.

— Послушай! — И истинный любитель музыки приоткрыл дверь.

Я все сразу поняла. Этот несовершенный дуэт в Челси мог означать только одно — отец дома.

Глава 4

В зале собрались все. Но одна голова возвышалась над остальными — большая темная голова льва с квадратным подбородком, длинным носом и пронзительными глазами, заглядывавшими вам в душу; голова человека в ореоле славы, приковывавшая взгляды всех, где бы ни находилась. Запрокинув голову и рассмеявшись, как он часто делал, отец заразил собравшихся неожиданным, чистым, звонким весельем. Но когда я проскользнула в комнату за Джоном Клементом, он уже не смеялся. Они с госпожой Алисой сидели на стульях с высокими спинками в окружении почитателей с размякшими лицами и сверкающими глазами и боролись с непокорными лютнями (у него не было слуха, но ему всегда хотелось играть дуэтом с женой). Он пытался ловко перебирать струны пальцами, и широкий рот его расплылся в улыбке. Мор знал свой предел и считал лютневый дуэт, как и многое другое, удачной шуткой над человеческим несовершенством.

Отец магически действовал на меня, как, впрочем, и на всех остальных. Обводя взглядом родных и бесстрастного мастера Ганса, я заметила: он привел Растелов, Хейвудов, своего доверенного клерка сутулого Джона Харриса, суетившегося позади толстого шута Генриха Паттинсона, а в темном углу стоял его слуга Джон Вуд. Сейчас он скорее всего сердится на отца из-за грязных старых башмаков, торчащих из-под накидки, и задумывает очередную портняжную обнову, чему Мор всегда сопротивлялся. Вид отца прогнал все мои мятежные мысли. Когда он находился в доме, сумеречная комната заполнялась и освещалась не только свечами, тепло исходило не только от огня, пылающего за каминной решеткой. Как и остальные, я была готова забыть все и просто радоваться его спокойствию и довольству.

Вдруг спина стоявшего передо мной человека дернулась. Я не могла видеть лица Джона, но, заняв внутреннюю оборону, обратила внимание, как отец глянул поверх грифа лютни и заметил бородатое лицо нежданного гостя. Он впился в него глазами. Не убирая руки с лютни, он перехватил взгляд Джона, в знак обычной придворной вежливости наклонил голову и учтиво проговорил:

— Джон.

Улыбка замерла на его губах. Затем он отвел глаза и вернулся к трудной пьесе. Простое приветствие — но Джон вздрогнул, как будто его ударили кнутом. Он неловко переминался с ноги на ногу и оборачивался к двери, явно желая уйти. Когда наконец музыка растворилась в аплодисментах, отец, все еще держа в руках лютню, встал. Я была уверена, что он направится к нам, отошла в сторонку и, украдкой взглянув на Джона, увидела его бледное виноватое лицо. Но отец не покинул почитателей и не подошел к Джону. Он всегда очень тонко чувствовал ситуацию и теперь повернулся к радостному мастеру Гансу и извинился за жалкий музыкальный дивертисмент.

— Уверяю, вас ждет кое-что поинтересней, — добавил он.

Мой дядя, издатель Джон Растел, и его зять Джон Хейвуд заметно вздрогнули, видимо, понимая, о чем он говорит. За несколько минут отец подготовил нас для импровизированное представление и перенес в минувшую беззаботную атмосферу семейных вечеров.

— Давайте сыграем в монахов! — возбужденно воскликнул юный Джон Мор. Игра, придуманная Джоном Хейвудом уже после отъезда Джона Клемента, долгие годы оставалась нашей любимой. Она представляла собой сатиру на странствующих мошенников-монахов, торгующих фальшивыми реликвиями. Молодой Джон помахал бокалом с канарским вином, и его детское лицо, казавшееся теперь таким маленьким по сравнению с вытянувшимся телом, осветила широкая улыбка. — Это можно взять как свадебный кубок Адама и Евы!.. А это, — он поднял шкатулку для безделушек, ему понравилась шутка, — как большой палец Троицы!

Но взрослые Джоны зашикали на него. Пожалуйста, любые выдумки, только, ради Бога, безо всякой религии. Очень быстро все переоделись для «Двенадцати веселых шуток вдовы Юдифи» с согласия госпожи Алисы, как всегда, добродушно согласившейся сыграть главную роль старой развратницы, развлекающейся со слугами.

— Это мне наказание за мою сварливость, — подмигнув, сказала она. — Придется вести себя скромнее. — Затем, еще раз подмигнув и хлопнув по плечу напустившего на себя вид безнадежного подкаблучника отца, добавила: — Это всего лишь шутка, муженек.

И только когда все засуетились, приготовляя сцену, и остальные Джоны отвлеклись, отец наконец подошел к моему Джону, посреди суеты все еще беспокойно переминавшемуся с ноги на ногу.

— Джон. — Отец распахнул объятия и ошеломил собеседника улыбкой. — Какой сюрприз. Добро пожаловать в наш скромный новый дом. — Он обнял своего ошарашенного питомца, затем медленно отстранился, включая в круг своей улыбки и меня, и нежно похлопал его по спине. — Джон Клемент, — отец слегка усмехнулся в мою сторону, — всегда был человеком сюрпризов. С самой первой нашей встречи. Ты ее помнишь, Джон?

Между ними проскочила какая-то искра, я толком не поняла — что-то вроде угрозы, замаскированной улыбкой. Хотя, может быть, мне только показалось. Джон улыбнулся в ответ, но я чувствовала — он напряженно вслушивается в каждое слово отца. Как и я. Я так мало знала о Джоне, что любые подробности о прошлом моего загадочного избранника до его появления у нас имели для меня огромное значение.

— Это случилось в доме архиепископа Мортона, Мег, мне было тогда, может, лет двенадцать. Я знаю, ты много слышала об архиепископе Мортоне: мой первый учитель, один из величайших людей, которым я имел счастье служить. Человек, чей огромный опыт помог ему стать политиком и мудрецом. Упокой Господи его душу!

Я словно очутилась в волшебном кругу. Голос отца, изящный инструмент ремесла законника, обволакивал нас и погружал в его воспоминания.

Вот отец, еще паж в коротких штанах и подбитом мехом камзоле, поздно ночью перестилает простыни и взбивает подушки архиепископу — лорд-канцлеру старого короля — в западной башне красного кирпича Ламбетского дворца. Отец устал после уроков в домашней школе днем и прислуживания за столом в большом зале вечером и уже собрался присоединиться к другим пажам, сопящим на соломенных матрацах в общей спальне. Но он помнил уроки из книг по этикету, помнил, что, когда с тобой разговаривают, нельзя прислоняться к стене и кашлять, плеваться или корчиться, а нужно отвечать вежливо, с готовностью. (Мальчик Мор быстро усвоил все правила, став любимцем опытного хозяина, хваставшегося гостям за столом: «Если доведется дожить, вы увидите, как из этого мальчишки, ожидающего сейчас ваших приказаний, выйдет замечательный человек».) И когда архиепископ велел ему отнести принесенный из кухни поднос с вином, мясом и хлебом в соседнюю приемную, отделанную полированным дубом и всегда в эти часы пустовавшую, он подавил усталость и как можно учтивее отправился выполнять поручение.

В приемной Мор увидел двух молодых людей — набычившихся длинноногих юношей чуть постарше его в перепачканной с дороги одежде. Их мечи были пристегнуты к сундукам, а сами они устало развалились на натертых воском скамьях. Когда он вошел с подносом, они внимательно посмотрели на него и как-то сердито друг на друга.

Как молодой Мор ни старался, он не мог понять, кто они. Он никогда не видел их ни в школе, ни среди пажей, прислуживавших в большом зале. Да и слишком они были солидными для пажей — уже со взрослой, очень короткой стрижкой. И потом, за пажами не ухаживают посреди ночи, а их манеры казались слишком властными для учеников домашней школы архиепископа.

— Вина, — повелительно сказал старший юноша лет восемнадцати.

Молодой Мор поклонился и налил вина.

— Вина, — приказал младший юноша с черными волосами и энергичными глазами, явно рассердившись, что на подносе оказался всего один кубок, и похлопал по ноге, будто подзывал собаку — словно молодой Мор был псом.

Но мальчик Мор не испугался строптивцев, а лишь вежливо засмеялся.

— Двое жаждущих, и всего один кубок, — сдержанно, как учили книги, отозвался он. — Проблема, которую я быстро могу разрешить, сходив на кухню за вторым.

Здесь их прервали. Раздался громкий смех. Из освещенного свечами дверного проема, в длинной ночной рубашке, за ними наблюдал Мортон, о котором они забыли.

— Браво, юный Томас, — раздался его густой бас. — От твоей выдержанности здесь всем стало стыдно. Вот он, — Мортон указал на младшего юношу, явно смутившегося, ведь его поймали не на самом благовидном поступке, — обидел ребенка — просто забыл, как его зовут.

Черноволосый грубиян неуклюже встал со скамьи.

— Назови свое имя, Джон, — сказал Мортон. — Пусть он тоже посмеется.

— Иоанн, — юноша мялся, как человек, не очень хорошо владеющий латынью, — Иоанн Клеменс.

Иоанн Милостивый. Архиепископ Мортон перехватил взгляд молодого Мора и разрешил ему засмеяться. Маленький Мор присоединился к жесткой насмешке хозяина над контрастом между милосердным именем высокого черноволосого юноши и его жестокосердным поступком. Старший юноша тоже расхохотался. И наконец сам Джон Клемент, к удивлению Мора, вдруг повеселел, хлопнул молодого пажа по спине и с большей элегантностью, чем можно было предположить, тоже рассмеялся над собой.

— …Мне это понравилось. С тех пор мы лучшие друзья, — легко закончил отец. Он обращался не столько к Джону, сколько ко мне, но я чувствовала — по мере того как отец говорил, Джон постепенно успокаивался. Мне даже показалось, он боялся другого конца, который мог бы выставить его в невыгодном свете. — Но, как вижу, ты по-прежнему человек настроения, Джон. Приезжаешь, никого не предупредив. — Отец слегка подмигнул мне, приглашая улыбнуться смущению, отразившемуся на высившемся над нами лице. — По-прежнему оставляешь за собой право удивлять.

— А откуда вы приехали той ночью? — спросила я онемевшего Джона. Мне хотелось еще хоть что-нибудь узнать о его прошлом. — И куда направлялись?

— О, — мягко ответил за Джона отец, — это было вскоре после войны, все еще стояло вверх дном. Джона с братом после смерти их отца воспитывали друзья. Но Джон направлялся в университет и в Лондоне остановился по пути за границу, в Лувен, где собирался стать ученым — милосердным ученым, — он опять усмехнулся, — что в нашей семье все так любили.

В разговор вмешалась Елизавета.

— Не хотите ли сыграть одного из слуг, Джон? — мило спросила она.

Не дожидаясь ответа покрасневшего Джона, она ласково закутала его в грубый плащ слуги и увела. Он обернулся к отцу с немым вопросом в глазах, и тот кивнул, разрешая ему остаться и сыграть, а затем тепло посмотрел на меня.

— Видишь, как получается, Мег, — сказал он. — Давным-давно я обещал архиепископу присмотреть за Джоном Клементом. И не нарушу своего слова. Он пережил много утрат. А страдания иногда оставляют на сердце человека рубцы. Такого человека нельзя торопить, нужно иметь терпение и уверенность, что нет таких скрытых глубин, куда ты не готов заглянуть. Но ты мудрая девушка. Я уверен, ты поймешь, что…

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем было необходимо. Я не поняла точно, что он имеет в виду, хотя его мягкое лицо напомнило мне терпение, которым он победил ересь Уилла Ропера. Я решила — отец хочет предупредить меня.

— Мы хорошо поговорили сегодня. — Я замаскировала обиду дипломатичной улыбкой. Отец, тонкий знаток всяких скрытых глубин, хоть много лет назад и вел тайно переговоры с Джоном Клементом об условиях, на которых тот может взять меня в жены, ничем не выдал, что у него на уме. — Я обрадовалась, увидев его после такой долгой разлуки. Услышав все, что он мне сказал.

Мне понравилось, как отец еще пристальнее посмотрел на меня. Мне показалось, в его взгляде крылся вопрос. Я выдержала этот взгляд. Он первым отвел глаза.

— Ну и хорошо, — как-то неуверенно ответил он и вернулся к гостям.

Оставшуюся часть вечера я почти не обращала внимания на аплодисменты, шумные клоунские проделки, пышность, смех, а следила только за настороженными взглядами. Взглядами Джона Клемента, не смотревшего ни на меня, ни на Елизавету, ни на отца. Взглядами Елизаветы, которая всматривалась в меня и Джона Клемента с каким-то непонятным выражением. Взглядам и отца, нет-нет да останавливавшимися в задумчивости на Джоне Клементе. И конечно, долгими, внимательными, серьезными взглядами мастера Ганса на всех нас. Его пристальный взгляд схватывал наружность и душу одновременно. Когда я ловила его на своих руках, елозивших по коленям, мне становилось неловко. Но скорее всего, решила я с облегчением, художник просто прикидывает, как лучше нас написать.

Джон Клемент пробыл недолго. Как только закончилось представление и костюмы снова упрятали в сундуки, а слуги накрыли ужин и собрались уходить, он подошел к отцу. Я незаметно придвинулась к ним поближе, желая послушать, однако вмешиваться в разговор не хотела. Но отец подозвал меня.

— Джон говорит, ему нужно ехать, — тепло, но явно прощаясь, произнес он. — Как хорошо, что он нашел время навестить нас, вернувшись в Лондон. Мы будем ждать его, не правда ли, Мег? — Он помолчал и еще раз бросил на Джона взгляд, значение которого я не поняла, а потом прибавил: — Если у него будет время навестить нас после столь долгой отлучки. Когда его изберут в медицинский колледж.

Я проводила Джона до дверей и помогла надеть плащ. В полутьме, где нас никто не видел, я осмелилась поднять глаза и встретила его взгляд. Он тоже в первый раз за долгие часы посмотрел на меня с нежностью и любовью, о которых можно только мечтать, и еще с каким-то облегчением.

— Видишь, Мег, — ободряюще сказал он, берясь за дверную ручку. — Я оказался прав. Нужно лишь немного обождать. Доктор Батс говорит, меня изберут весной. Это только кажется долго, но скоро все кончится. И тогда все у нас будет хорошо. — Второй рукой он обнял меня на прощание за талию. — Я напишу. — Он открыл дверь и впустил ночной ветер. — И приеду. Скоро. Обещаю.

И он торопливо зашагал по дорожке черного сада к воде, оставив меня, ну прямо как дуру-служанку, в смущении и надежде, что теперь-то начнется счастливая жизнь.

Когда я вернулась, ко мне тихонько подошла Елизавета и сбоку заглянула мне в глаза.

— Мастер Ганс весь вечер смотрел на тебя как овца. — Она звонко засмеялась, что хорошо умела делать. — По-моему, ты одержала победу.

Вероятно, я смутилась. Одно из ее язвительных замечаний, которые Елизавете так удавались, когда речь шла о других. Но, по счастью, сейчас мастер Ганс не смотрел на меня как овца. Он сидел за столом, сияя от теплого внимания отца, которое, как и во всех прочих, вселяло в него уверенность и располагало. Гольбейн положил на стол миниатюрную копию портрета Эразма, предназначенную для архиепископа Уорема, и ответный набросок старого рельефного лица архиепископа. Его следовало передать Эразму в Базель. Он явно был доволен, что за первые две недели в Англии смог выполнить это поручение (впрочем, Уорем, один из близких отцу епископов, был добрая душа, да в любом случае отдарить Эразма было почти de rigueur[2]). Теперь он увлеченно, с акцентом обсуждал, как писать нашу семью. Мне стало ясно — Гольбейн хороший торговец. Речь шла уже о двух картинах — портрете отца (картину можно послать гуманистам в Европу) и групповом портрете, который, собственно, изначально и планировался. Еще он показал отцу свою готовую работу «Noli те tangere», где целомудренный Христос отстраняется от страстной Марии Магдалины. Я заметила — она не оставила отца равнодушным и могла стать предметом еще одной легкой для художника сделки. Я тихонько села рядом.

— В Мантуе я видел фреску, — говорил Гольбейн, настолько поглощенный своим замыслом, что, иллюстрируя его, начал передвигать на столе солонки и ножи. — Она не выходит у меня из головы. Герцог и его большая любовь — жена, — не отворачивая головы от зрителей, искоса смотрят друг на друга… они в середине… вокруг семья… кто-то слева наклонился вперед, слушает… — Он довольно замолчал, явно ожидая похвалы за хорошую мысль. — А в центре прямо на зрителя, — художник громко рассмеялся, — смотрит карлик герцога!

Я оторопела. Наступило молчание. Мы смотрели на отца, ожидая его реакции. Он немного помолчал. Затем его лицо расплылось, и он открыто, по-детски рассмеялся — щедрая поддержка, которую все так в нем любили.

— Шут в центре семьи! Чудесная мысль! — простонал он, и мы вдруг поняли, что отец отвлекся от всех придворных тревог, а ведь раньше и не осознавали напряжения в его лице. Все облегченно засмеялись, нас сблизили взаимопонимание и нежная, возвышающая любовь. — Давайте посмотрим, как это можно устроить. — Он все еще озорно усмехался, а в голове уже роились мысли. — Генрих! — подозвал он толстяка простофилю. Тот вышел из тени. — Как видите, мы имеем собственного короля шутов, — сказал он мастеру Гансу.

Вдруг меня словно осенило: я увидела в рыжеволосом любимце отца, Генрихе Паттинсоне, карикатуру на золотого короля Генриха с его крупными чертами лица и подумала, не потому ли отец держит его, а если так, то ведь это якобы простодушное замечание весьма дерзко (а может быть, мастер Ганс с самого начала планировал поместить в центр нашей семьи шута Генриха?).

Не успев опомниться, мы сидели и стояли так, как нас весьма умело рассадил и расставил мастер Ганс, все уже продумавший. Генрих Паттинсон, как всегда, с застывшим, тупым, ошалевшим взглядом прямо напротив художника. Отец и его дочь Маргарита Ропер искоса смотрят друг на друга (я поразилась, как быстро Гольбейн понял, кого больше всех любит Мор). Я стояла рядом с Елизаветой, склонившись над дедом и шепча ему что-то на ухо. Все остальные сгруппировались вокруг нас или наблюдали за моделями со стороны. В суматохе Елизавета вдруг прошептала:

— А где Джон Клемент?

— Уехал, — ответила я ей тоже шепотом.

— Как, не попрощавшись? — громко воскликнула она и резко развернулась ко мне, нарушив композицию.

Мастер Ганс посмотрел на нас, одними глазами попросив не выходить из образа.

— Ему нужно было ехать, — пробормотала я, замерев в неудобном положении и глядя на старые, обтянутые бархатом колени деда.

— Не двигайтесь! — прикрикнул Гольбейн.

Елизавета взглянула на него и тихо сказала.

— Простите, мастер Ганс. Боюсь, я неважно себя чувствую. Думаю, мне лучше пойти к себе.

Очень бледная, она вышла из зала, а за ней после минутной нерешительности двинулся, подпрыгивая, кадык ее мужа.

Вроде теперь можно расходиться. Но отец быстро заполнил паузу. Он пришел в такое восхищение от воображения Гольбейна, что не мог позволить композиции распасться. Гольбейн и Мор были счастливы, что им так быстро удалось найти взаимопонимание. Картина начинала приобретать конкретные очертания, и они постоянно смеялись и переглядывались.

— Джон, — улыбаясь, позвал отец (зная, что в комнате несколько Джонов и все готовы подняться), — встань на место Елизаветы.

Мы разошлись только после того, как Гольбейн, словно фокусник достав из кожаного мешка кусочек мела и грифельную доску, закончил молниеносный набросок. Изображение совершенной семьи гуманиста уже необычно, но кроме того, художник, подобно новому учению, откроет новую эпоху в искусстве. Будущий портрет будет так непохож на неподвижные старые изображения благочестивых покровителей живописцев в образе святых. Богачи до сих пор любили украшать ими свои часовни. Мы долго сидели тем вечером, пока, наконец, отец, сказав в оправдание, что должен еще написать несколько деловых писем, не отправился в Новый Корпус. Всем показалось, словно вместе с ним из комнаты вышел свет. Все вспомнили, как устали, и отправились спать.

Поздно ночью, лежа в постели (я не могла уснуть от возбуждения, сердце билось при воспоминании о событиях дня и от планов на совместное будущее с Джоном), я услышала, как Елизавету в ее комнате тошнит, бряцанье ночного горшка и гнусавое бормотание Уильяма. Я не могла разобрать слов, но в его тоне слышались утешительные нотки и нервозность, вполне подходящие для будущего отца. До меня дошло, в чем причина ее внезапного недомогания.

Глава 5

— Елизавета, — прошептала я. — Елизавета, с гобой все в порядке?

Было еще темно, около четырех часов утра, но отец уже давно осторожно прошел по коридору к ранним трудам и молитве в Новый Корпус. Скоро дом начнет просыпаться. Я лежала под теплым одеялом, натянув его на замерзший нос. Я проснулась несколько часов назад в холодной, поскрипывающей тишине и решила помечтать о своей тайной радости и тихой любви. Но из комнаты Елизаветы опять раздались ужасные звуки. Я набросила на плечи шаль, выскользнула в коридор, тихонько постучала в дверь и спросила, могу ли чем-то помочь. У меня ведь были лекарства и кое-какие знания. Она не ответила. Я вздрогнула, услышав, как внизу разводят огонь. Может, она меня не слышала? Я с облегчением вздохнула.

Но тут дверь бесшумно раскрылась и в щель просунулась голова — правда, не Елизаветы, а Уильяма. Взъерошенный, осунувшийся, с глазами краснее обычного: он явно не выспался.

— Мег, — сказал он с хорошо воспитанной сдержанностью, но без особой благодарности. — Чем я могу тебе помочь?

— Мне показалось, — ответила я, — мне показалось, я слышала… кому-то плохо. Я подумала, может быть, Елизавете нужна помощь.

Он улыбнулся. Наверное, его лицо так устроено, но мне показалось, от него дохнуло высокомерием.

— Все в полном порядке. — Он старался говорить терпеливо. — Тебе не о чем беспокоиться. Возвращайся в постель…

Только что не добавил презрительно: «Будь паинькой».

— О, — выдавила я, пытаясь догадаться по его лицу, что случилось, и понимая, что он ничего мне не скажет. — Ладно, если вам что-нибудь понадобится… У меня есть лекарства…

— Спасибо, — закругляясь, сказал он. — Если нам что-нибудь понадобится, мы непременно обратимся к тебе. Не мерзни здесь.

И очень тихо закрыл перед моим носом дверь.

Елизавета не вышла к завтраку. Уильям вместе с остальными отправился по темноте в деревню на семичасовую мессу без нее. Он не дал никаких объяснений. Этим утром, надев стихарь, прислуживал отец. Когда началась служба — Kyrie[3], каждения, «Gloria in excelsis»[4], — он прошел за священником к алтарю. Молясь в семейной капелле (две колонны стояли еще закрытыми, но скоро на камне выгравируют эмблему отца), я украдкой взглянула на Уильяма. Волосы он аккуратно зачесал назад, и, кроме незначительной красноты вокруг глаз, по лицу его, как обычно, ничего нельзя было понять. Даже когда зазвонили колокола, в тяжелом воздухе зажгли свечи и факелы и священник поднял над головой святыню — потир с сошедшими на землю Телом и Кровью Христовой, который простолюдины считали магическим талисманом, способным исцелять болезни и возвращать зрение, и лица всех исполнились радостной надежды, Уильям, преклоняя колени, лишь, как обычно, слегка ухмыльнулся. Холодная рыба, подумала я, даже не очень стараясь притворяться, будто люблю его.

Вообще-то он считался хорошей партией. Его отец был старшим служащим в королевской сокровищнице. Но с ним всегда так скучно, а сам он такой напыщенный и самодовольный, что я никогда не стремилась к его обществу и уже не в первый раз подумала, что же нашла в нем хорошенькая умненькая Елизавета, в угоду отцу выйдя замуж за сына его коллеги. Задыхаясь от собственного счастья, я даже удивилась, почувствовав к ней жалость.

Когда я прокралась в ее комнату после мессы, Елизавета оказалась одна. Она приоделась и, откинувшись, сидела в кресле перед камином. В ее лице не было ни кровинки, и она не сразу меня узнала. Подле нее еще стоял отвратительный ночной горшок, покрытый запачканной тряпкой.

Я поняла, что мое присутствие нежелательно. Но от слабости она не могла сопротивляться тому, что я прослушала ее пульс и потрогала лоб (липкий и холодный). Постепенно мои опытные руки сломили ее нежелание говорить. Она оттаяла и сказала:

— Я, наверное, что-то съела.

Я кивнула. Она имела полное право как угодно объяснять свое недомогание.

— Позволь мне принести тебе имбирного чая, — попросила я. — Тебе станет лете. Может, поешь? — Она поморщилась, положила руку на живот и покачала головой. — Я принесу свой сундучок и сварю в камине чай. — Я старалась говорить бодро. — И посижу с тобой, пока ты будешь пить.

В моем сундучке чего только не было. Лекарства от лихорадки и озноба, средства от простуды и обморожения, от зубной и сердечной боли. Кувшинчики, навевающие воспоминания о Баклерсбери, ножи, мисочки, ступка, пестики, наконец, весы Джона Клемента для взвешивания порошков. И одинокий, увядающий в горшке имбирный корень: дорогостоящее, но очень хорошее средство от дурноты, намного лучше других известных мне, даже ржавого вяза или листьев немецкой ромашки. Я принялась нарезать в маленькую миску тонкие ломтики. Мне нравился спокойный ритуал, уверенность, с которой рука строгала экзотическую приправу из далекой страны. Вместе со снопами искр и медленно сгорающими в камине поленьями он убаюкает и меня, и мою сестру.

Ей было слишком плохо и не до Джона Клемента, и, радуясь спокойной теплой атмосфере, я начала рассказывать ей о лекарственных свойствах имбиря. Он вызывает потоотделение. Сам король считает его средством от чумы. Это верная помощь при коликах, а имбирный компресс налицо или грудь выводит мокроту. Когда я повесила миску с водой на огонь, Елизавета подтянулась повыше и заглянула в мою сокровищницу.

— У тебя так много всяких горшков, — слабо сказала она. — Как ты в них разбираешься? Скажи, ты не можешь перепутать… — она наугад вытащила две бутылочки, — этот и вот этот?

Я покачала головой, уверенная в своих знаниях.

— Никогда. Это слишком опасно. — Я засмеялась, увидев, что она вытащила калину и болотную мяту. — Особенно то, что ты достала, — прибавила я, воспользовавшись возможностью немножко похвастаться. — В левой руке у тебя растение, предотвращающее выкидыш. А то, что в другой руке, вызывает женское кровотечение. Деревенские женщины пользуются им, когда хотят избавиться от нежелательной беременности. Мятное масло. Лучше таких ошибок не делать.

Она испуганно поставила бутылочки обратно в сундучок, хотя и улыбаясь.

— Ух! А что у тебя еще есть? Приворотное зелье?

Я покачала головой.

— За этим лучше обратиться к деревенским колдуньям, — так же легко ответила я, пристально посмотрев на нее. Что-то еще, кроме болезни, читалось в ее взгляде. Если бы я так хорошо ее не знала, я бы сказала — отчаяние угодившего в капкан зверя. — В любом случае тебе не нужно приворотное зелье, — прибавила я как можно спокойнее и теплее. — Ты только что вышла замуж, у тебя блестящий молодой муж.

Опять затравленный взгляд, даже хуже — на самом дне его плескался горячий темный страх.

— …Да… хотя иногда, — она медленно начала формулировать мысль, которую, вероятно, прежде не облекала в слова, — я не уверена… каким мужем будет Уильям. Каким отцом. Мы ведь так мало знаем о людях, за которых выходим замуж… — Она замолчала. Взяла себя в руки. Затолкала затравленного зверя обратно в клетку и улыбнулась мне обычной вежливой улыбкой, одной из тех, что были мне так хорошо известны. — Смотри, Мег, вода кипит.

И вдруг воздух наполнился не сожалениями и невысказанными тайнами, а пряным запахом горячего имбиря.

Имбирный запах преследовал нас все утро. Это был день лекарств. Укрыв уснувшую Елизавету одеялом и спустившись вниз, я обнаружила в гостиной Маргариту Ропер. Она сидела одна и смотрела в окно. На столе лежали ноты и виола, но я не слышала музыки.

— Я почуяла запах имбирного чая. — Маргарита говорила мягко, как всегда. Она была моей любимицей среди сестер, ближе всего по возрасту, кроме того, я чаще, чем с другими, жила с ней в одной комнате и спала в одной постели; эта спокойная, добрая, всегда чуткая девушка теперь, несмотря на всю свою невозмутимость, считалась самой ученой женщиной Англии (эту репутацию ревностно поддерживал отец). — Ты, наверное, помогала Елизавете? Как она себя чувствует?

— Неважно, — уклончиво ответила я. Пусть уж Елизавета сама рассказывает про свои болезни. — Но сейчас она спит.

Глаза Маргариты сияли.

— Сделай мне тоже немного имбирного чаю, Мег. — Она улыбнулась и замолчала, осторожно подбирая слова, собираясь посвятить меня в свою тайну. — По известной причине…

Ее смуглое худое лицо так сияло, что я невольно улыбнулась.

— Маргарита! У тебя будет ребенок! — воскликнула я, всплеснув руками.

Когда в дверь просунулась голова Цецилии, мы варили вторую миску имбирного чая и возбужденно беседовали.

— Какой чудесный запах, — сказала она во внезапно наступившей тишине и мягко, понимающе улыбнулась одними глазами. — Мне сегодня утром было так плохо… У вас найдется еще чай?

Ни одна из трех юных матрон не спустилась к обеду. Но все в доме знали — Маргарита и Цецилия объявили о своей беременности. Отец долго беседовал наедине с мастером Гансом — тот его рисовал, и лорд-канцлеру пришлось сидеть совершенно неподвижно — и узнал обо всем последним. Такой же сияющий и счастливый, он произнес за них и их неродившихся детей — своих первых внуков — особую благодарственную молитву. Он даже нарушил правило и выпил немного вина, чокнувшись с довольными, раскрасневшимися зятьями Уиллом и Джайлзом. За будущих младенцев не пил только Уильям Донси. Он, как преданный супруг, остался наверху со своей женой.

После обеда я дождалась, пока он спустится, и заглянула к Елизавете. Она лежала на кровати, но не спала, лицо слегка порозовело, хотя по-прежнему было печальным.

— Я целый день варила имбирный чай. Ты слышала? Маргарита и Цецилия беременны. Им так плохо, что они пили только этот чай.

Она подняла на меня глаза.

— Так ты знаешь, — без выражения сказала она. — Я тоже.

— Значит, у нас будет трое октябрьских малышей! — воскликнула я, пытаясь притвориться удивленной.

— Да, — вяло ответила она, затем взяла себя в руки. — Мне очень плохо, — жалобно добавила она. — Ты сделаешь мне еще чаю?

Я натянула ей одеяло под самый подбородок и подоткнула его сбоку.

— Лежи в тепле, — сказала я. — Это не займет и минуты.

Пока я терла имбирь и кипятила настой, она лежала тихо. Я даже подумала, что она задремала, и удивилась, услышав усталый, еще более жалобный голос:

— Это к тебе приезжал вчера Джон Клемент?

Я помолчала, размышляя, как лучше ответить. Но когда обернулась, намереваясь поставить ей дымящийся чай и приготовив уклончивый бессодержательный ответ, она уже спала.

Глава 6

— Это будет замечательный семейный портрет, — заявил мастер Гольбейн, ведя меня в маленькую гостиную, превратившуюся в его мастерскую.

Комната имела симпатичный вид, хотя в ней и царил беспорядок. У окна стояла тренога (к ней еще были прикреплены первые, сделанные вчера наброски с отца), повсюду валялись драпировки, предметы, которые он рисовал на своих картинах. На столе, где Гольбейн намешивал краски, громоздилось почти столько же кувшинчиков, порошков, масел, пестиков, ступок, мисочек, как и в моем лекарственном сундучке. Я тут же почувствовала себя свободно и засмеялась.

— Да… Столько детей! Вам придется быстро нас рисовать, а то скоро дом превратится в детскую.

Тут я покраснела и не сразу смогла взять под контроль свои мысли или, точнее, тело. Оно вдруг позволило мне заглянуть в свою тайную мечту о моем округляющемся животе и представить гордость, которую я испытала бы под знакомыми, изящными руками человека, по праву считающего себя собственником брыкающейся, толкающейся будущей жизни. Я пару раз хлопнула себя по щекам, стараясь отогнать видение, но не смогла вернуть лицу хладнокровное, сдержанное выражение. Гольбейн усмехнулся. Он смотрел на меня, но словно не видел ни пылающих щек, ни вообще меня, для него я стала линиями и цветовыми пятнами, он мысленно вертел меня во все стороны, так что я наконец смутилась. Гольбейн указал мне на стул.

— А можно прежде посмотреть портрет отца? — с любопытством спросила я.

На его лицо легла тень. Он покачал головой, подошел к треноге и набросил на нее тряпку, как бы защищая от меня.

— Пока нет, — сказал он. — Еще не готово.

— А когда вы начнете писать, будет можно? — упорствовала я.

Он слегка удивился и посмотрел уже иначе, вдруг увидев меня. Затем как-то неопределенно покачал головой и просто ответил:

— Да. Позже. Это всего лишь первый набросок. Я бы хотел довести его до ума. Надеюсь, это будет важный портрет для моего будущего. Вы понимаете?

Я понимала. И не обиделась на прямоту. У него был всего лишь день, чтобы схватить лицо отца. Тот уже снова уехал в Лондон. Таким образом, у мастера Ганса оказалось больше времени для нас, поскольку мы никуда не отлучались. Но важнее всего ему отец. Я застыла, приняв позу для портрета, у меня все затекло, то и дело что-то чесалось. Порой я погружалась в прострацию, но при этом нетерпеливо представляла, что шаги за дверью принадлежат не слуге или посыльному мальчишке, а Джону Клементу, неожиданно вернувшемуся сообщить всем, что он просит моей руки.

Мастер Ганс о чем-то рассказывал. Он говорил монотонно, может быть, желая успокоить меня и удержать на месте. Время от времени он ловил мои взгляды, перебивая ход мыслей, в которых Маргарита Ропер радостно бросалась в мои объятия, поздравляя нас с Джоном, Цецилия смеялась при виде несвойственного мне девичьего смущения, а молодой Джон Мор был просто поражен. Его, впрочем, поражало все. Но чаще Гольбейн своим странным, невидящим взглядом мастерового все-таки смотрел на картон или на какую-нибудь часть моего тела. Я слушала его из розового облака счастья, откуда-то сверху и издалека.

Сначала он говорил об отцах, вообще об отцах. Банальные фразы вроде того, как многому они нас учат и как они нас любят. Затем, как о чем-то совсем обычном, рассказал о смерти своего отца; о том, какое облегчение испытала его жена оттого, что ей больше не придется посылать старику деньги, выкраивая их из крошечного семейного бюджета; о том, как трудно было выцарапать отцовские художественные материалы у монахов-антонитов в Изенгейме, последних заказчиков старого поденщика.

— Я два года писал бургомистру, прежде чем дело уладилось. Эльсбет этого бы так не оставила.

Гольбейн рассказал также о набросках лица и шеи Томаса Мора, сделанных им вчера. Он уже наколол рисунок крошечными булавками, по две-три дырочки на дюйм, и сегодня, закончив сеанс со мной, подготовит холст для портрета и нанесет на него эскиз — призрак реальности, виденной им так недолго. В малюсенькие дырочки на рисунке он надует угольную пыль и соединит пунктир линией. В результате на холсте получится прекрасный контур. И вот его-то он мне покажет. Затем он умолк, забыл про меня и сосредоточился на работе.

Пауза дала мне время обдумать непростой разговор, состоявшийся у меня вчера с госпожой Алисой. Когда я в ее кухонном царстве искала мисочки для имбирного чая, она вдруг показалась из кладовки, держа в крупных грубых руках светло-серую форму с петушиными мозгами для очередного обеда. За ней, как обычно, толпились поварята, нагруженные петушиными тушками, мешками сахара, корзинами с апельсинами, кувшинами с гвоздикой, мускатным цветом и корицей. Она готовилась наблюдать за тем, как будут подбирать ножи и горшки для варки, кипячения, парки в видах праздничной трапезы. Гостям, особенно таким любителям сытных мясных лакомств, как мастер Ганс, она всегда старалась продемонстрировать свое кулинарное искусство. Госпожа Алиса часто повторяла, что отец равнодушен к ее блюдам: он всегда накладывал себе чуть-чуть с самого ближнего к нему кушанья (хотя мы все знали — втайне он любил ее пудинг из яиц и сливок). Она явно намеревалась наготовить горы для мастера Ганса и думала о второй половине дня.

Но увидев, как я в раздумье стою у вертела над двумя маленькими медными мисочками, которые она так заботливо вычистила песком перед приездом мастера Ганса (конечно, она не ожидала, что он будет вертеться на кухне; это был просто предлог использовать небольшую часть ее неисчерпаемых запасов практической энергии), мачеха услала поварят в кладовку за мускатным орехом. При всем ее недостаточном знании латыни и нарочитом презрении к зубрежке она тонко чувствовала людей и, вероятно, заметила, что я хочу побыть с ней наедине. Поэтому хоть госпожа Алиса и удивилась слегка, увидев меня на кухне, но не задала ни одного вопроса, а просто тепло сказала:

— Для своих отваров возьми маленькую. Большую я использую для сливок.

Я на мгновение смутилась. Конечно, я не хотела рассказывать ей про имбирный чай для всех трех ее падчериц, ведь это равносильно объявлению об их беременности. Пусть уж докладывают сами. Но заметив добродушный взгляд — с тем же блеском, согревшим меня, когда я впервые попала в дом на Баклерсбери, и выражением ненавязчивой приветливости («Как тебе будет угодно»), — я решила поговорить с ней, как с Джоном, о моих тревогах, связанных с отцом. А вдруг она тоже рассмеется над моими страхами, с надеждой думала я. Теперь, когда я чувствовала, что счастье возможно и, пожалуй, даже недалеко, имело смысл узнать, как его достичь и попытаться удержать.

Я решила быть смелее. Но мне не хотелось с ходу спрашивать ее про узника в сторожке. Ведь я даже не знала, известно ли ей о нем, и все-таки рискнула подобраться как можно ближе.

— Ты готовишь для нашего гостя? — спросила я, невинно улыбнувшись в ответ. — Мне понравилось, как он уплетал твои лакомства. И здорово, что отец увлекся картиной. — Я осторожно подбирала слова. — Он уже столько времени только и думает, что о делах короля. Иногда меня тревожит… — Я набрала побольше воздуха и выпалила: — Тебе не кажется, что отец стал… ну, жестче… с тех пор как мы переехали в Челси?

— Жестче? — переспросила она, но легко, как будто ей понравился мой вопрос. Приглашение к откровенности, которое мне попадалось во взгляде, исчезло: она явно думала о другом. Улыбка стала шире, она уперла руки в бедра и по-хозяйски осмотрела свою большую удобную кухню. — Что ж, если и так, давно пора. Я не возражаю, если у нас погостит этот чудной, но добрый и честный мастеровой, да еще с задатками торговца, а вот выставить всех этих бездельников и взяться за карьеру твоему отцу самое время. И с переездом это стало намного проще — ведь в городе первый попавшийся Том, Дик или Гарри мог зайти и застрять на несколько месяцев. И застревали. Нет, не могу сказать, что скучаю по всем этим лондонским глупостям. — Я вздохнула. Не такого ответа я ждала. Она, кажется, вообще не обратила внимания на то, что отец все с большим увлечением охотится на еретиков, и села на своего конька — наших никудышных прежних гостей, иностранных гуманистов. Госпожа Алиса взяла тот полушутливый тон, с помощью которого изображала сварливую вздорную жену. — Эразм, да и все они… — Она как будто не поняла меня и закивала, словно все, в том числе и я, считали их занудами, заслуживающими лишь презрительные насмешки. — Все эти шибко умные расстриги. Слишком умные — себе на голову. Путаются в словах, лопаются от гордости, пускают дьявола через черный ход и иногда даже этого не замечают, и, конечно, все ленивые, почти все. — Она взяла два мускатных ореха, которые ей принес поваренок, кивнула ему, даже не удостоив взглядом, положила орехи на деревянный стол и продолжила говорить, изливая хорошо отрепетированное возмущение: — Взять хотя бы тех, с кем твой отец познакомился, когда был молодым: англичане, Линакр, Джон Колет, — ладно, у них, кажется, сердце было на месте. — Очевидно, она расценивала мое молчание как согласие. — Про них я слышала одно хорошее. Открывали школы для бедных мальчиков, лечили больных. Джон Клемент тоже — скромный добрый мужчина.

Она замолчала и, хотя я резко опустила голову, мне показалось, впилась в меня глазами. Я только молилась, чтобы мне удалось не выдать тайного счастья, захлестнувшего меня при упоминании дорогого имени. Обрывочные воспоминания о губах, жесткой щеке, сильных длинных руках, мужском запахе кожи и сандалового дерева невозможно было разделить с мачехой, пусть и хорошей. Но даже если она заметила предательские знаки любви, то никак этого не показала, а просто набрала побольше воздуха и продолжила:

— Я за всех людей, которое делают в мире добро. Но у меня никогда не было времени на остальных. Иностранцев. Краснобаев. Объедают мой дом и даже не замечают, что перед ними стоит. Сидят за моим столом и мелют языком по-гречески; ни тебе «спасибо», ни «до свидания». Не дают моему мужу спать всю ночь, треплются попусту — о философии, поэтических переводах, требуют церковь к ответу, — но пальцем о палец никто не ударит, чтобы сделать чью-то жизнь лучше. — Она смешно прищурилась, и я засмеялась вместе с ней. Хоть я и знала наперед все, что она скажет, у нее было умение заставить собеседника смеяться в нужных местах. — О, у меня просто руки порой чесались вмазать этому Эразму в ухо, когда он начинал дразнить твоего отца «вполне придворным». — Она подняла руки, как будто собиралась вмазать в это самое отсутствующее ухо. — Твой отец стал лучшим юристом в Лондоне задолго до того, как они к нам понаехали. Лучше бы он думал о карьере, а не убивал время с этими болтунами и не парил в облаках. Как же мне хотелось, чтобы этот высохший голландец убрался подобру-поздорову. Он был хуже всех, но я ничего не могла с ними поделать, — прибавила она уже серьезнее. — Говорят, говорят, говорят, реформируют одно, восторгаются другим, изменяют то, улучшают это. По мне, они воспринимали себя слишком всерьез. Все им не так. Я считаю, бери жизнь, как она есть. Ходи в церковь. Подавай милостыню. Делай свое дело. Живи по воле Божьей. И радуйся тому, что Он тебе дает. Расти детей, люби семью, заботься о стариках. Устраивай по вечерам представления, если хочешь! Играй на лютне, если уж тебе так нужно! Но не носись ты так со своими дурацкими идеями, выбивая остальных из колеи.

Я сделала шаг вперед и подняла руку, надеясь, что теперь, когда ее знакомый монолог достиг логического конца, смогу наконец задать свой вопрос.

— Я об этом и говорю. Ты не думаешь, что теперь отец еще сильнее увлечен идеями, чем когда с нами жил Эразм? — быстро спросила я. — Вся эта охота на еретиков… Его никогда нет, а если и приезжает домой, то запирается в Новом Корпусе и пишет свои гневные обличения. Я никогда раньше не видела его разгневанным. Даже не считала способным гневаться. Раньше от идей, своих и Эразма, он всегда смеялся. Это тебя не беспокоит?

На сей раз она отвела глаза. Госпожа Алиса никогда не стала бы лгать по-крупному, но маленький грешок умолчания свидетельствовал о тревоге. Да, она тревожилась и не собиралась делиться своими страхами со мной, а может быть, признаваться в них даже себе. Я могла бы и догадаться. Слишком практичная, она не станет рыдать и бить себя в грудь из-за того, что не в состоянии изменить. Она слишком любила светлую сторону жизни. Наверное, ее выпад против Эразма объяснялся как раз намерением увести разговор от моего вопроса.

Поэтому я не очень удивилась, когда вместо ответа она взяла петуха и маленький тесак, который перед уходом положил ей поваренок, театрально измерила расстояние между птицей и острием и начала ритмично рубить маленькие ноги и крылья.

— Я говорю, намного лучше быть человеком короля и другом епископов и заниматься приличной работой, — твердо сказала она и изо всей силы хрястнула тесаком. — Архиепископ Уорем, разумный богобоязненный человек. — Она опять занесла нож. — Джон Фишер, Катберт Тунстал. — Хряп. Одобрительный взгляд на точно отсеченную часть. — Тоже хорошие люди. — Она аккуратно уложила куски в кастрюлю. — Даже кардинал Уолси, — добавила она, посмотрев, готова ли я вернуться к шутливому, более приятному ей разговору. — Конечно, может, он слишком жадный и хитрый, этот Уолси, слишком мирской для церковника, но по крайней мере знает толк в хорошей еде, — торжественно закончила она. — Три раза на Сретенье докладывал себе моего петуха в апельсиновом соусе. И всякий раз, как мы потом встречались, расхваливал его до небес.

Выдав под занавес этот кулинарный анекдот, госпожа Алиса с решительной улыбкой пошла к камину, велев стоявшим в ожидании поварятам повесить кастрюлю и начать варить петухов. Ей хоть и нравилось производить впечатление эдакого правдолюбца, на самом деле она не хуже придворных умела пользоваться дипломатической полуправдой и уходить от ответов. Она явно не собиралась обсуждать со мной отца. Все, мне уже не удастся завести речь об узнике в сторожке, наш разговор окончен. По-прежнему избегая моего взгляда, она погнала поваренка за лучиной и водой. И в потоке ее слов как-то растворилась успокоенность, которую я ощутила после слов Джона Клемента о том, будто отец держит узника ради его же блага.

Ганс Гольбейн смотрел на серьезное энергичное лицо высокой, тощей, такой несветской молодой англичанки с проницательными глазами и угловатыми движениями. Она изо всех сил старалась сидеть неподвижно, хотя ее явно что-то беспокоило — все время морщила лоб и, несмотря на все усилия, то и дело ерзала на стуле. Почему-то он вдруг вспомнил Магдалину — мягкое тело, полные плечи, грудь, томные глаза, еле уловимый запах фиалок и роз. И ложь. Следы поцелуев на шее. Смущение, когда он спросил, откуда они. Вздор, произнесенный ею так нежно, что он был почти готов поверить в укусы насекомых. Мятые, теплые, влажные от пота простыни на кровати — он швырнул ее на них в тот последний вечер, после тяжелого дня, проведенного в печатне Фробена с Бонифацием и Миконием, и увидел «укусы насекомых» на груди, животе, ягодицах. И горячий красный след от своей ладони на белой щеке, ее взметнувшиеся к лицу руки. Он хлопнул дверью и бросился вниз по лестнице, чуть не воя от боли. Последнее, что он запомнил, — ее непонимающий взгляд.

Магдалина была тем, кем была. К чему лишние слова! В конце концов, она устраивалась в мире как умела, а времена нелегкие. И когда через несколько месяцев ее покровителем вдруг стал мастер Майер («Молодая вдова… ангельски красива», — лопотал старый осел), Ганс сразу согласился, чтобы она позировала ему для Мадонны Милосердия, предназначавшейся для семейной часовни и призванной оберегать от невзгод самого старика и разных его жен и детей — живых и мертвых. Мастер Майер мог верить в какие угодно глупости. Ганс Гольбейн вовсе не собирался разубеждать щедрого патрона, однако про себя знал — отныне он не сможет с чистым сердцем смотреть ни на одну религиозную картину. А то и вообще не сможет писать их. Хватит с него наряжать женщин сомнительной добродетели в голубые платья и делать из них Мадонн. Все это театр, сказки для детей. Теперь он без всяких театральных костюмов, без подделок хотел писать настоящие лица настоящих людей, какими Бог населил нашу землю, чтобы они радовали и мучили друг друга. Гольбейн хотел пробиться к правде.

Но дома он вел себя как медведь. Рычал на бедную Эльсбет до тех пор, пока ее лицо не становилось таким же суровым и грубым, как и красные от дубления кожи руки в засученных рукавах. Он ненавидел вонь дубленой кожи, она преследовала его, даже еда пахла кожей и нищетой. Ненавидел бесконечное хныканье маленького Филиппа, его запуганный вид, брюзжание Эльсбет, что он не заботится о ребенке. Он возненавидел и долгие душеспасительные разговоры своих друзей гуманистов, раньше приводившие его в восторг. Частично он даже винил их в своем унынии, в том, что они своей заумной болтовней об испорченности клира и очищении церкви затеяли всю эту кутерьму. Посмотреть только, куда завели их идеи! И ведь как запаниковали гуманисты, даже самые решительные реформаторы, от бешеного восторга, в который привели чернь их изящные формулировки. Даже брат Лютер метал с виттенбергской кафедры громы и молнии в тщетной попытке остановить головорезов, разрушающих цивилизацию.

Вдруг Ганс Гольбейн возненавидел глупые и умные лица гуманистов. Присвоенные ими латинские имена казались ему такими претенциозными. Под их влиянием его брат Прози переименовал себя в Амброзия. Ганс не был о себе такого высокого мнения и в нынешнем мрачном настроении категорически отказывался от латинизированного имени, которым они настойчиво продолжали его называть, — Олпей. Если уж они так безнадежны и им непременно нужно придумать что-нибудь классическое, то пусть назовут его, как Альбрехта Дюрера, Апеллесом. Только о таком имени мог мечтать художник. Величайший античный мастер, придворный живописец Филиппа Македонского, знаменитый портретист. И, сидя с ними в кабаке, он в гремящей тишине опрокидывал одну кружку за другой, ненавидя тонкое издевательство желчного Микония: «Бедный влюбленный Олпей топит свое горе в пиве».

И не стало работы, почти никакой. Теперь, когда кругом кипела ненависть, когда все могло измениться за один час, когда крестьянские восстания в деревнях открыли дорогу иконоборцам и те толпами хлынули на городские улицы, бросая камни в окна, сжигая религиозные картины и вдребезги разбивая статуи, состоятельные люди не очень-то хотели выставлять напоказ свое богатство, заказывая фрески. И конечно, не было новой работы в церквях, чьи стены оголились и их замазали белой штукатуркой. Кругом закрывались мастерские художников. А за единичные заказы — жалкие книжные гравюры или вывески для постоялых дворов — приходилось бороться, и в жесткой конкурентной борьбе Гольбейн подошел к черте, казавшейся ему пределом.

А какие надежды кружили ему голову! Но три года назад все планеты сошлись в созвездии Рыб и наступила эра хаоса и разрушения. Это случилось, когда Магдалина не вылезала из его мастерской, с готовностью драпируя свои обнаженные формы каким-нибудь клочком бархата или шелка для позирования. Когда было достаточно работы и он мог объяснить, зачем содержит натурщицу. Когда он просто не мог справиться со всеми заказами. Когда иллюстрировал Новый Завет в переводе Лютера на немецкий, который издавали Адам Петри и Томас Вольф, а от последнего, самого обаятельного в Базеле человека, озорного невысокого блондина с огромными зубами, сверкающими глазами и темным родимым пятном на щеке, помимо ухмылок и благодарности за то, что художник его лучшее издание сделал еще удачнее, Гольбейн получил и дополнительные деньги. На них он накупил Магдалине платьев, и еще осталось Эльсбет на хозяйство. Что ж, по крайней мере он выполнил хорошие работы.

Гольбейн толком не читал раньше Новый Завет (латынь он знал не очень хорошо; за это его особенно высмеивал кружок гуманистов, собиравшийся у издателя Иоганна Фробена). И он рисовал на пределе. Он впервые мог передать божественную правду, действительно, как он теперь знал, заключенную в Библии, не прибегая к помощи священников или проповедников, рассказывавших ему, как они ее понимают. Он почувствовал себя просвеченным, очистившимся, преображенным правдой.

Когда начались беспорядки, Ганс Гольбейн благоденствовал дольше остальных — он работал над заказом на фрески для ратуши. Но бюргеры испугались смелых рисунков, выполненных им для последней стены, — лицемерные, хотя и почтенные иудеи отшатываются от Христа, который, указывая на блудницу, предупреждает их: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». И лицемерные, хотя и почтенные, бюргеры разорвали с ним контракт. Они предпочли голые стены сомнениям в их искренности. И деньги кончились.

Последней соломинкой оставались гравюры к «Пляске Смерти». Сорок одна[5]. Они потребовали от него полной отдачи. Он начал работать над ними после смерти отца. Это была единственная возможность сказать правду о дне сегодняшнем, как он ее понимал, на материале, выбранном им самим, без всяких патронов. Два года труда. В отличных гравюрах по дереву он и резчик Ганс Лютцельбергер безжалостно высмеяли все слабости и прегрешения нынешних испорченных священников и их одураченных последователей — влиятельных и благочестивых. Все они в момент встречи со Смертью оказываются тщеславными мошенниками. Коронующий императора и размахивающий лицемерной буллой папа окружен демонами. Смерть приходит к судье, берущему взятку у богача, на что скорбно смотрит бедняк. Смерть приходит к монаху: монах всегда должен быть готов к смерти, но он, прихватив свой толстый кошель, пытается удрать от нее. Никто бы не издал его гравюры. Курия испугалась. Эразм уговаривал их не выпускать огненные памфлеты, и они — слишком поздно — прислушались к его совету. А прошлым летом Ганс Лютцельбергер умер. Банкротом. Кредиторы как вороны слетелись на его добро. Печатные формы «Пляски Смерти» захватил лионский издатель, запер их на складе, и Ганс Гольбейн не получил за них ни гроша.

— Уезжайте, — флегматично посоветовал Эразм. — Устройте себе Wanderjahr[6]. Поезжайте где потише, где нет всех этих беспорядков. Научитесь чему-нибудь новому, найдите новых благодетелей. Пусть из ваших работ уйдет душевная боль.

Только что после трех лет пребывания в Лувене ученый вернулся в Базель — еще относительно цивилизованный и свободомыслящий город. Лувен стал для него пугающе католическим. Но он начинал опасаться, что Базель бросится в другую крайность. Эразм всегда путешествовал. Хотя ведь он знаменит. Для него везде открыты двери, и каждая сторона упрашивала его остаться и поддержать ее религию или политику. Он легко соглашался.

Ганс Гольбейн перебил старого голландца, не дав договорить его любимую максиму (проживай каждый день так, как будто он твой последний; учись так, как будто собираешься жить вечно), и резко спросил:

— Как же я поеду? И куда?

Дорога Ганса Гольбейна не пугала. Они с Прози перебрались в Базель еще молодыми, когда их отец обанкротился в Аугсбурге, а дядя Зигмунд, старый скряга, затребовал тридцать четыре жалких флорина. Ганс смело брался за все заказы — писал фрески и декорировал часовни, чего он толком никогда раньше не делал и, конечно, не имел большого опыта. Но справился. Ему поверили. А выслушивать похвалы всегда приятно. Все до единого клиенты оставались довольны его работой. Инструменты убирались в небольшой ящик, и он был готов ко всему. Изучая картины южан, он побывал в Италии, Франции — и ничего, вернулся живым и здоровым. Ему нужен лишь практический совет.

— Поезжайте к Эгидию в Антверпен, — не раздумывая сказал Эразм. — Он познакомит вас с Квентином Массисом, который когда-то писал нас обоих. Квентин — талантливый человек, он сумеет помочь. Или к Мору в Лондон. Он выведет вас на заказчиков. В Англии пруд пруди богатых.

Ганс Гольбейн взял деньги, одолженные ему Эразмом, и, не опечалившись ни на секунду, попрощался с Эльсбет, детьми, вонью дубильной мастерской. Эльсбет опять беременна, но она, несомненно, справится. У нее есть дело, оно ее поддержит, а деньги он заработает и перешлет ей. Он немного стыдился своего чувства к более молодой и красивой женщине и хотел сбежать от неприятной правды о своей непорядочности и не видеть все время в глазах Эльсбет обреченность и укор. Он отправился в путь — ехал на повозке, шел пешком, медленно. Питер Гиллес (Ганс Гольбейн отказывался называть его Эгидием) не очень-то помог ему в Антверпене. Но художнику повезло — он сумел быстро получить легкий заказ у архиепископа Уорема. Несомненно, судьба вела его прямо в Лондон. Все случилось так, как и говорил Эразм. Может быть, на лондонских улицах холодно и слякотно, зато спокойно и у людей много денег. О Магдалине он вспомнил за несколько месяцев всего пару раз.

И сейчас, глядя на столь не похожую на нее английскую девушку, он смутился, почувствовав захлестнувшую его волну липких воспоминаний. Длинноносая Мег Джиггз, чьи темно-синие глаза на бледном лице светились умом, слегка наклонилась вперед, пытаясь увлечь его беседой и явно думая, как доступнее объясниться с этим иностранцем, медленно понимавшим ее язык, а с латынью вообще почти незнакомым.

— Вы не считаете, — говорила Мег медленно, четко и серьезно, то и дело механически откидывая спутавшиеся локоны черных волос, выбивающиеся из-под чепца (Гольбейн решил, что она не считает себя красавицей, а ведь могла бы быть неотразимой, если бы хоть чуть-чуть постаралась), — тщеславием… заказывать такие портреты?

За обедом Николас Кратцер, состоявший в Англии на должности астронома, сразу предупредил его, возбужденно прошептав на ухо по-немецки: «Они заведут с вами беседы о философии. Но ради Бога, не пускайтесь ни в какие серьезные разговоры. Прежде нам с вами нужно как следует поговорить — я должен объяснить вам, в чем тут дело. Здесь все не так, как кажется. Любое неосторожное слово может навлечь на вас неприятности». Его слова звучали угрожающе, но Ганс Гольбейн, обезоруженный серьезностью в лице и голосе Мег Джиггз, когда она задала ему свой не девичий вопрос, забыл об опасности и просто рассмеялся.

— Я серьезно, — обиделась девушка и покраснела, отчего лицо ее смягчилось и она похорошела, чего, вероятно, не осознавала. — Мой вопрос не такой уж глупый. — Мег еще больше покраснела и заговорила быстрее и четче. — Ведь призывал Фома Кемпийский отречься от мира и не гордиться своей красотой и совершенствами. «К сему устреми свое намерение, молитву свою, все свое желание, чтобы тебе совлечь с себя всякую собственность, и обнаженному от всего последовать за обнаженным Иисусом, умереть для себя и для Меня жить вечно. Тогда исчезнут все пустые мечтания, все нечестивое смущение мысли, всякое излишнее попечение»[7], — процитировала она. — Вот что я имела в виду. А если это так, то, согласитесь, портрет свидетельствует о тщеславии, граничащем с кощунством, разве нет?

Она замолчала, немного запыхавшись, и вызывающе посмотрела на него. Ганс Гольбейн никогда не видел женщин, которые смотрели бы на него с таким вызовом и вместе с тем без кокетства, он также не встречался с женщинами, читавшими «О подражании Христу». Она бросала вызов его разуму, а не телу. Но Эразм рассказывал ему о домашней школе Мора. Наверное, такими становятся все женщины, изучающие латинский, греческий и риторику. Он уже давно перестал смеяться, положил свой серебряный карандаш и уважительно кивнул. Однако на губах его еще играла улыбка.

— Вы похожи на молодую элегантную знатную даму, — сказал он. Ему понравилось ее упорство, он снова почувствовал себя дома, вспомнил разговоры в печатне Фробена, которых ему теперь так не хватало. — Но, вижу, у вас ум богослова.

Она тряхнула головой, но скорее от нетерпения, чем в благодарность за комплимент.

— Так что же вы думаете? — настаивала она.

Ганс Гольбейн удивился, но подумал все-таки о другом. Он вспомнил рисунки, сотни рисунков лиц, тел, которые они с Прози делали в мастерской отца. Это не приносило денег, надо было просто набить руку, ведь тогда портретное сходство еще не считалось искусством, лишь ремеслом. Еще он вспомнил своего очаровательного дядю Ганса, который провел несколько лет в Венеции и вернулся увлеченный новым гуманистическим учением и новыми идеями о превосходстве реалистической манеры письма, позволяющей видеть в человеке внутреннюю правду — Бога в каждом человеческом лице. Дядя Ганс овладел южным стилем и сделал дома целое состояние. Он писал портреты самых разных людей — от папы до богатейшего аугсбургского купца Якоба Фуггера. Молодой Ганс Гольбейн равнялся на него. Но начинающий художник помнил также — новые люди отрицают живопись. Несколько лет назад Прози вообще прекратил писать, потому что, как он часто говорил в своей непререкаемой манере, стуча кулаком по столу в кабаке и раздражая всех окружающих, не собирается, дескать, больше писать «идольские» лица святых для церквей. А когда Прози публично обвинил весь клир в суеверии, его арестовали и заставили принести покаяние. Вот тут он по-настоящему разозлился, и не он один. Художники друг за другом бросали кисти ради очищения церкви. По крайней мере так они утверждали. Но Гансу некогда было обо всем этом думать. Зря шумел тогда в кабаке раскрасневшийся Прози. Зря под одобрительные возгласы дружков-бездельников грубо ругал священников. Это Прози-то, толком даже не умевший добывать заказы, всегда сидевший на мели и на всю жизнь обидевшийся на отца за то, что тот помогал ему как младшему, более слабому сыну! И он-то теперь кричал на каждом углу, будто искусство — всего-навсего идолопоклонничество. Ганс считал всех бывших художников, отрекшихся от искусства якобы во имя чистоты религии, обычными неудачниками, не умевшими находить заказы, — они просто оправдывали свою несостоятельность.

— Я думаю, — медленно, серьезно сказал он, подыскивая слова и размышляя, как лучше ответить на вопрос странной английской девушки, — я думаю, Эразм был прав, когда заказал свой портрет, вставил его в раму и продал. Мне выпала честь выполнить его изображение. Я не думаю, что правильно отрекаться от мира, если Бог поместил нас сюда. Наше присутствие здесь есть часть Его священного замысла. В человеческом лице можно увидеть Бога. И если Бог радуется своему творению, красоте и талантам людей, которыми Он населил землю, то почему же нам этого не делать?

Он сам слегка смутился неожиданному красноречию. Но вместе с тем был рад. Когда она несколько раз медленно, одобрительно кивнула и задумалась, он почувствовал, словно ему вручили награду. И он рассказал ей о знакомстве с Эразмом, как писал его. Три портрета за последние десять лет. «Если я так хорош, пожалуй, мне следует жениться», — усмехнулся Эразм, увидев свое лестное изображение. Мег улыбнулась, закинув голову, и ему понравилась, как заблестели ее глаза. Ему также показалось, что, пожалуй, она в состоянии понять, как могут увлечь форма и цвет, увлечь до забвения времени и голода, что она в состоянии понять его страсть, его любовь к Богу.

— Я бы очень хотела посмотреть ваши работы, — тихо произнесла она.

Этого оказалось достаточно, чтобы он бросился в угол комнаты, где в куче валялись его блокноты, проиллюстрированные им книги, и принес ей то, чем гордился больше всего. Перебирая кипу, он заметил, что его руки слегка дрожат, и удивился. Наверху лежали копии трех портретов Магдалины. Первым лежала не Мадонна Якоба Майера, а давняя картина, где она изображала Венеру с нежным взглядом, мягкой, привлекательной улыбкой и как бы зазывала зрителя с полотна. Был и портрет, в котором он мстил, работая над образом Мадонны в те тяжелые вечера. Здесь она тоже улыбалась, но на сей раз жестко. Тоже протягивала руку, но словно просила денег. Он посмотрел на картон, и на него впервые не нахлынули прежние чувства. Гальбейн чувствовал, что за ним наблюдают, и с беспокойством думал, как отреагирует Мег Джиггз. Она же если и уловила эмоциональный смысл работы, то ничем не дала этого понять. Ее взгляд задержался на Деве Милосердия.

— Как вы красиво ее нарисовали, — нейтрально сказала она. Но в композиции заключалось смелое новаторство, гуманистический замысел: не столько Дева, сколько Младенец Иисус благословлял и оберегал семью своей пухлой вытянутой ручкой, и это привлекло ее внимание. — Мне нравится композиция, — одобрительно прибавила она.

Ее привели в восхищение богатые красно-алые тона оконных переплетов и ног и итальянский колорит неба, которому племянник научился у дяди Ганса: яркий небесно-голубой цвет, прославляющий земную жизнь, на фоне которого выписаны залитые солнцем ветви и дубовые листья.

И только когда она потянулась к следующей работе, крошечной копии картины Христа в могиле, ему стало не по себе, правда, по более прозаическим причинам. Когда она с восхищением и одновременно ужасом рассматривала уже начавшее разлагаться тело с открытыми мертвыми глазами в невероятно тесном пространстве гроба, посиневшее лицо, рану от копья, Ганс Гольбейн вспомнил Кратцера, предупреждавшего его о том, что нельзя увлекаться философскими разговорами с этими людьми и делиться с ними своими нетрадиционными представлениями о вере. А эта картина, шокировавшая даже самых свободомыслящих гуманистов, не просто говорила, а кричала о реформистских убеждениях автора, о том, что религию нужно освободить ото всего, кроме личных взаимоотношений Христа и человека, что нужно забыть так долго стоявшую между ними церковь. Это было так ясно — ведь на картине изображен не Бог, а Человек. Гольбейн судорожно потянулся к папке, намереваясь ее захлопнуть, но рука Мег помешала ему. Поглощенная созерцанием, она даже не заметила, как близко находится его рука. Он замер и так испугался собственной дерзости, что чуть не коснулся ее. Затем отдернул руку, словно обжегшись. Она перевела на него глаза, не понимая его смущения.

— Вы удивительный художник, мастер Ганс, — тепло сказала она. — Я не думала, что вы такой мастер.

Если она и заметила, что он взмок и тяжело дышит, то, вероятно, восприняла это как реакцию на комплимент, говорил себе Гольбейн. Он смущенно улыбнулся и, когда ее рука отодвинулась, снова потянулся к папке. Ему стало жарко от страха, когда он припомнил, какие работы хранил в ней, вытеснив их из памяти. Следующей оказалась одна из гравюр «Пляски Смерти». Там же должна лежать и его гравюра для фронтисписа Нового Завета Лютера (Элевтерия, «Свободного», как называли брата Мартина, когда он еще состоял членом гуманистического братства). Опасно, если Моры узнают о его взаимоотношениях с ним.

Он протянул руку — причем даже в состоянии, близком к панике, заметил, какие у нее длинные тонкие пальцы, заметил также, что от одного этого его сердце забилось сильнее, — и все-таки захлопнул папку.

— О, я не могу посмотреть остальное? — Она улыбнулась ему, и на щеках образовались ямочки.

— В другой раз. — Он выдавил простодушную улыбку и как можно тверже указал на треногу. — А сейчас за работу.

Он удивился, когда позвали к обеду. Утро пролетело, а он успел сделать всего несколько линий. Ганс Гольбейн дал пройти Мег Джиггз и, когда они шли к залу, увидел в тени Николаса Кратцера. Тот смотрел на него с сардонической улыбкой на скуластом лице. Мег поднялась по лестнице длинными мальчишескими шагами («Я должна привести себя в порядок», — улыбнулась она ему через плечо), а Кратцер схватил его за локоть.

— Вы погибли, — заявил он.

Ганс Гольбейн покачал головой и опустил глаза. Кратцер ему нравился, он был почти уверен, что они станут друзьями, коли оба жили в этом доме. Но были детали, которые ему не хотелось рассказывать. Как-то странно выглядел художник, писавший парадный портрет и плененный такой недосягаемой для него женщиной. Он не хотел казаться идиотом.

— Нет, — твердо сказал он, не глядя на Кратцера. — Я просто делаю свою работу.

Перерыв ночью весь свой сундучок с лекарствами, я так и не нашла мятное масло.

Зато нашла предлог написать Джону Клементу — просьба купить мне кое-что на Баклерсбери-стрит, ради прошлого. В ответ он точно пошлет мне подарок. Какое-то время я размышляла, стоит ли рассказать ему о разговоре с госпожой Алисой об отце, и в конце концов решила этого не делать. Я не хотела, чтобы он думал, будто я сомневаюсь в его вере в отца. А затем с головой ушла в исписанные и разложенные на столе листы бумаги. Я старалась писать как можно изящнее, подробно отчитывалась о работе над портретом и прочем — хотя и не обо всем, — о работах мастера Ганса, о том, что он рассказывал о своем отце, о том, как ему трудно писать моего отца, о бесконечном имбирном чае, о трех беременностях, о том, как этим утром после сеанса у мастера Ганса мы гуляли с молодым Джоном и Анной Крисейкр по берегу и смотрели на волны, быстро исчезающие на гальке. Раньше, когда я брала их с собой на прогулки, они невинно лазали по деревьям и играли в салочки на лужайке, а теперь я вежливо отворачивалась, когда они обнимались. (Моя готовность вежливо и часто отворачиваться сделала меня тогда их любимой дуэньей.) Заканчивая письмо, я поняла — отворачиваться очень легко, но этого не написала, а просто улыбнулась. Меня радовало их учащенное дыхание, раскрасневшиеся щеки, горящие, прикованные друг к другу глаза; я чувствовала, как сама становлюсь таким же счастливым ребенком. Несмотря на все свои усилия, я все равно высматривала в каждой лодке, плывущей в нашу сторону из Лондона, длинноногого и элегантного Джона Клемента, съежившегося от ветра, с небесно-голубыми глазами, томительно прикованными ко мне, и вода с каждой минутой все больше сближала нас.

Но даже блаженно предаваясь розовым грезам, которые каждый влюбленный считает уникальными, я думала, куда подевалась бутылочка с мятой. И когда дом погрузился в ночь, эта мысль смыла мою радость. Постепенно и все остальные тревоги, как пчелиный рой гудевшие в голове — на какое-то время я о них забыла, — стали громче и настойчивее, и глаза Джона Клемента, с любовью смотревшие на меня, растаяли в неприятных воспоминаниях о человеке в саду, о памфлетах отца, о картинах мастера Ганса.

Уснуть не получалось. В голове царила сумятица. Меня распирала нерастраченная энергия. Нужно что-то предпринять. И я спустилась вниз, подождала, пока мастер Николас ушел к себе в комнату с мастером Гансом, и послушала под дверью. Когда раздался звук открываемой бутылки, привезенной мастером Гансом, когда они чокнулись и засмеялись, я тихонько поднялась наверх и прошла в мастерскую. У меня из головы не выходило тело Христа. Я хотела посмотреть то, что он не пожелал мне показать.

Бросив всего лишь взгляд, я поняла, каким простодушием отличался этот человек. Я сразу увидела гравюру с размахивающим буллой папой в окружении демонов. А за ней лежал фронтиспис Нового Завета на немецком языке. Я не знала немецких слов, но как-то поняла, что должно значить «Das Newe Testament»[8]. И стояла дата — 1523 год. Значит, это перевод Лютера. У меня в глазах потемнело, и прошло некоторое время, прежде чем я заметила рисунки мастера Ганса на полях, изображавшие апостолов Петра и Павла. Они были прекрасны и казались таким же «делом дьявола», как и тирады Уилла Ропера поры его увлечения ересью. Но это вовсе не значило, что отец, если он, как я боялась, действительно стал непримиримым, смолчит, обнаружив рисунки его художника, выполненные до приезда в Челси.

С одной стороны, я бы с удовольствием поговорила с мастером Гансом о том, в какого Бога он верит. Я никогда серьезно не беседовала ни с одним из новых людей (поклонник Лютера Уилл Ропер не в счет — это был просто бунт славного глупого мальчишки), и мне хотелось самой услышать, на что похож Бог, если человек верит как еретики. Но с другой стороны, слава Богу, ни я, ни мастер Ганс не завели опасный разговор. Слишком страшно. Я захлопнула папку столь же быстро, как и Гольбейн сегодня утром.

Нельзя забывать о каре, постигшей немецких купцов из Стил-Ярда за провоз еретических книг в Лондон. Мастер Ганс играл с огнем. Буквально. Разумеется, он привез свои прежние работы, чтобы показать возможным патронам в надежде получить заказы. А значит, не имеет ни малейшего представления об опасности, которая нависнет над ним, если кто-нибудь увидит его рисунки. Если наш веселый художник с открытым лицом хочет выжить здесь в наступившие нелегкие времена, его нужно спасать от него самого.

Да, мне нравилась его грубоватая прямота, и все-таки я до конца не поняла, почему решилась ему помочь. Я убрала папку под стол и навалила сверху блокноты с набросками, чтобы никто без разрешения не сумел так просто во всем этом разобраться. Потом нашла череп, поставила его сверху, а на стол кинула какой-то отрез, прикрывший и папку, и блокноты, и череп. Затем без света, стараясь никому не попасться на глаза и избежать ненужных вопросов, я пошла наверх.

И только в комнате, когда мое сердце еще билось быстрее обычного, я вспомнила, что хотела взглянуть на портрет отца для отчета Джону. Но было слишком поздно. Зная то, что я знала, мне не стоило возвращаться в мастерскую.

— Странно, что вы не вышли сегодня ночью на шум, — сказал мастер Ганс.

Он продолжал меня рисовать и не сводил опухших глаз с наброска. Судя по всему, ночь с мастером Николасом оказалась долгой и, наверное, он даже не заметил, что его работы лежат под столом.

— Шум? — переспросила я.

— Ваша сестра упала с лестницы. — Он посмотрел на меня. — Может быть, выпила много жидкости. Это не очень хорошо, учитывая ее положение.

— Я ничего не слышала. — Мне стало не по себе. Должно быть, я слишком увлеклась письмом или заснула. — Вы имеете в виду Елизавету? Она не спустилась к завтраку.

Мастер Ганс кивнул. И вдруг меня осенило, куда делась несчастная мята. Необходимо ее вернуть. Я не сказала Елизавете, что болотная мята не просто вызывает выкидыш. Это опасный яд, который может привести к внутреннему кровотечению и погубить не только нерожденного ребенка, но и мать. Наверное, художник заметил мою тревогу и постарался меня ободрить.

— Она подвернула ногу, но я помог ей подняться в комнату. Я как раз шел от Кратцера. Она упала с самой верхней ступеньки. Но, думаю, все будет в порядке.

— Бедная Елизавета! — Я старалась говорить легко и естественно. Я действительно не слышала ни звука — вероятно, заснула. — Вы простите меня, мастер Ганс? Я бы хотела забежать к ней на пару минут, посмотреть, как она.

Она ничком спала на кровати, дыша столь же легко и естественно, как я пыталась говорить с мастером Гансом. Я не стала будить ее, но пошарила под кроватью. Она все-таки ее украла. Увидев, что бутылочка полная, я вздохнула с облегчением, запрятала ее обратно в сундучок, тщательно заперла его и забрала ключ.

— Все в порядке, мастер Ганс. — Я приняла позу для портрета.

Гольбейн нахмурился и не свернул с темы.

— Мне кажется, ее что-то беспокоит, если она ходит ночью по коридорам, — проговорил он как-то даже наставительно. — Я знаю, она замужем и скоро станет счастливой матерью, но подобное часто случается с женщинами, не желающими ребенка.

Для человека, так блаженно не подозревающего о собственной опасности, он был весьма чуток к другим. Я прониклась к нему еще большим уважением.

— Иногда сестрам трудно говорить с сестрами, братьям — с братьями. — Он засмеялся своим грудным смехом. — Например, моему брату ничего невозможно втолковать! Но вероятно, вам удастся с ней поговорить и образумить.

— Конечно, я поговорю с ней, когда проснется. — Я растаяла от его доброты. — Но она счастлива. Не стоит беспокоиться.

Мне хотелось только одного — чтобы он в это поверил.

Кухарка Мэри вернулась с рынка. Двое поварят выгружали коробы и корзины и относили продукты на кухню. Я увидела ее через стекло, когда мы с мастером Гансом покинули мастерскую. Вышедшая на слабое солнышко Елизавета подошла к кухарке. Мэри полезла в большую сумку, стоявшую возле нее на стуле, и достала оттуда два письма и бутылочку. Большими грубыми руками она всучила их Елизавете. Та взглянула на письма, затем пристально на бутылочку, взяла одно письмо и, прекрасно владея собой, медленно пошла в дом. Она прикрывала рукой глаза от солнца, но, тихо затворив входную дверь, все-таки заметила меня.

— Мэри кое-что привезла тебе из города. — Она опустила глаза и медленно направилась к лестнице.

Когда Елизавета повернулась ко мне спиной, я, выходя на крыльцо за письмом и щурясь от солнца, услышала сдавленное рыдание.

— Вам тоже любовное письмо, мисс Мег, — хрипло сказала Мэри. Она не отличалась тонким чувством юмора: для нее все письма были любовными. — И любовное зелье в придачу, как же иначе, — хмыкнула она.

В бутылочке было мятное масло. Забыв про все на свете, я схватила лежавшее рядом с ней письмо, свернула на главную дорожку сада и, едва сдерживаясь, только бы отойти от Мэри, вскрыла его.

«Моя дорогая Мег, — начиналось небольшое письмо, написанное столь памятным мне заостренным почерком. — Не могу поверить своему счастью. Во-первых, счастью нашей встречи, обещающей столько радости в будущем, во-вторых, счастью получить твое письмо. Посылаю тебе все, что ты просила. По быстрому ответу ты можешь заключить, что я тут же отправился на Баклерсбери. Первым, кого я там увидел, был полоумный Дейви. Он еще жив, хотя у него стало значительно меньше зубов и намного больше морщин. Узнав, что я здесь по твоей просьбе, он просил передать тебе нижайшее почтение и попытался продать мне единорога, который навечно сохранит твою молодость. Я сказал ему, что ты обворожительно хороша, просто эталон молодости, и лучше ему оставить единорога себе. Он уверял меня, будто потерял зубы в уличной драке. Я не стал спрашивать, куда подевались его волосы».

Я громко рассмеялась — в душу хлынул поток солнечного света — и, переворачивая страницу, свернула с дорожки, чтобы никто не заметил моего румянца и, наверное, глупой улыбки.

Я старательно спрятала письмо в платье. Вернувшись в дом и не дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, пошла к себе, засунула письмо в сундучок с лекарствами и заперла его вместе с новой бутылочкой мяты. Из комнаты Елизаветы раздавались голоса, сестра говорила особенно звонко, что случалось, когда она сердилась.

Я не хотела к ней идти. Удерживало неприятное вспоминание о почти невежливом ответе Уилла на мое предложение помочь. Но его не было; он уехал в Лондон. Выглянув в коридор, я увидела, что дверь в ее комнату открыта, набралась мужества и заглянула. К некоторому моему удивлению, у Елизаветы находился мастер Ганс. Он сидел на стуле возле ее кровати. Букетик подснежников увядал от жара в его забывчивых медвежьих руках. Должно быть, сорвал несколько цветков у крыльца и пошел прямо за ней. Художник склонился над ней и что-то ласково говорил. У нее были красные глаза, но она уже почти успокоилась и смогла спокойно мне улыбнуться.

— О, Мег, — бодро сказала она. — Может быть, ты найдешь маленькую вазу? Посмотри, что мне принес мастер Ганс. Чудесные, правда?

— Я говорил мистрис Елизавете, — его широкое лицо выразило некоторое смущение, но он прямо посмотрел мне в глаза, — что ребенок — самое прекрасное, на что только может надеяться человек. Ежедневное чудо. И как ей повезло, что это счастье у нее впереди.

Он слегка покраснел. Я удивилась его деланному энтузиазму.

— Я не знала, что у вас семья, мастер Ганс.

Несколько неохотно, как будто не желая обсуждать со мной эту тему, он кивнул.

— В Базеле?

Он опустил глаза и снова кивнул.

— Скажите же еще раз, скажите Мег, как это было, когда вы впервые увидели Филиппа. — Елизавета избегала моего взгляда. Ее щеки слегка порозовели, она не сводила глаз с мастера Ганса, возвращаясь к разговору, который я перебила. — Когда вам протянула его акушерка…

— Она сказала, что он вылитый отец… а я не мог поверить, что этот крошечный белый сверток — вообще человек. Затем я посмотрел на него, а он с любопытством уставился на меня своими большими, широко открытыми, очень внимательными синими глазами и что-то забормотал. И я увидел — его ручки имеют ту же форму, что и мои огромные немецкие медвежьи лапы, ха-ха! — сказал мастер Ганс, потеплев при этих воспоминаниях. Его глаза заблестели. — Тогда я понял, что такое любовь.

— Прекрасно, — прошептала Елизавета. — А ваша жена — она испытывала такие же чувства?

И они заговорили о родах, молитве, скоротечной боли, о том, что происходит с женщиной, когда она первый раз видит ребенка, которого носила так много месяцев. Я была им не нужна и не могла принять участие в разговоре — я не знала того, о чем они говорили. Но я с удовольствием видела, как Елизавета приободрилась. Вероятно, она просто испугалась предстоящей беременности, мучительных родов, того, что ее собственное детство уходит в прошлое. В любом случае мастер Ганс понял ее. Он нарушил все правила, придя к ней в комнату. Но его визит явно пошел ей на пользу.

Я тихонько вынула увядшие подснежники из его руки и поставила их в маленький стакан. Освобождая для него место, отодвинула лежавшее у постели письмо и вдруг узнала заостренный почерк, который так давно любила. Почерк Джона. Пытаясь дышать ровно, я взяла его и, вполголоса извинившись, вышла из комнаты. Извинение оказалось излишним: мастер Ганс механически посмотрел мне вслед, а Елизавета даже не заметила моего ухода — так глубоко погрузилась в совершенно новый для нее разговор.

Разворачивая письмо, я не испытывала угрызений совести. Я слишком мало знала о Джоне Клементе и не могла упустить возможности узнать чуть больше. В голове у меня не было ни сомнения, ни стыда, а лишь кристальная ясность цели. Но письмо оказалось официальным и короче написанного мне. В нем говорилось:

«Моя дорогая Елизавета,

Спешу поздравить тебя. Я слышал, что у тебя и Уилла осенью будет ребенок. Ты помнишь совет, который я всегда давал вам в классной комнате: смотри вперед и не оборачивайся назад. Твой муж — хороший человек, его ждет блестящая карьера. Я желаю вам обоим счастья в семейной жизни».

Когда я дочитала до этого места, во мне заговорила совесть. Обычно я не задумываясь читала письма, которые могли иметь ко мне отношение: жизнь — сложная штука, как же не подстраховаться всеми доступными тебе способами. Но безобидные официальные добрые слова, не касавшиеся меня, устыдили: я хладнокровно шпионила, а мастер Ганс, чужой в нашем доме человек, проявил такую сердечность. Я вернулась к Елизавете, взбила ей подушки, поправила одеяло и ненароком бросила письмо на пол у кровати. Она решит, будто оно просто упало, и ни за что не догадается, что я его читала. Потом я тихонько вышла, с облегчением оставив их кровавые акушерские байки про воды и хирургические щипцы. Мне это все было как-то не по душе, но обычно рафинированную Елизавету, по-видимому, приводило в восторг. Если бы я была не я — не такая самодостаточная, не такая благоразумная, — я бы, наверное, даже возревновала, что ей удалось полностью завладеть вниманием моего нового друга. Но я никогда не была ревнива. Очень хорошо, если ее утешают его кровавые побасенки, но мне самой не хотелось их выслушивать.

И я вернулась в сад, нашла солнечное место подальше от сторожки и забыла про все на свете, кроме тепла и расцветающей зелени. Я обрывала лепестки маргариток, приговаривая «любит — не любит», как какая-нибудь втюрившаяся молочница, и снова и снова читала письмо Джона, пока не выучила его наизусть.

Ганс Гольбейн испытывал непереносимую жалость к трогательному маленькому комочку женственности, ненавидевшему свою жизнь. Он не вполне понял все ее страстные, высказанные с болью слова: «Это я нашла Джона Клемента и привезла его сюда, а он почти не заметил меня, говорил только с Мег и уехал, не сказав ни слова. Все они такие: говорят о философии с умной Мег Джиггз и по-гречески с образованной Маргаритой Ропер. Ни у кого нет времени переброситься словом с обычной девушкой, которой нечем больше похвастаться, кроме как хорошеньким личиком… А потом прислал официальную записку. Ее мог бы написать любой! Как будто я для него пустое место…»

Но Ганс Гольбейн понял, о чем она говорила: ей очень больно, примерно так, как ему было больно после Магдалины. И когда она закусила губу, а на глазах выступили слезы и она украдкой вытерла их, ему захотелось нежно обнять ее и сказать: любой нормальный мужчина полюбит ее за прекрасные глаза и чудесное лицо. Но он не мог себе этого позволить. Кто он такой, чтобы говорить такие слова дочери патрона? Это дело ее мужа. Однако нетрудно понять — Елизавета полюбила не того человека. А кто же утешит замужнюю женщину, плачущую, что некий мужчина — не ее муж — не очень к ней внимателен (и весьма внимателен к умненькой, книжной сестре)? Даже Ганс Гольбейн с его стремлением к правде не мог ей ничего объяснить. Сам слишком очарованный угловатыми движениями, горящими глазами и необычными речами Мег Джиггз, он мог понять других мужчин, испытывающих к ней интерес.

Лично он не увидел во взрослом мужчине, плывшем с ним в лодке, ничего привлекательного. Конечно, у Джона Клемента точеные благородные черты лица и красивое тело атлета, он знает греческий и медицину, зато его бледные добрые глаза не искрятся умом, которым озорно блестят глаза Мора, Эразма и, коль уж о ней зашла речь, молодой Мег. Сразу видно — он из другого теста, чем окружавшие его люди.

Он производил впечатление человека, имевшего за плечами немало сражений и знавшего горечь поражений. Будучи более объективным, Ганс Гольбейн невольно проникся бы уважением к тому, кто, как он интуитивно чувствовал, научился благодарно принимать поражения и одерживать победы, приспосабливаясь к новым обстоятельствам. Но при мысли об этом человеке Гольбейн ощущал напряжение соперника. Он не намерен давать Джону Клементу никакой форы, в чем-то там сомневаясь. Этот человек — неудачник, он так решил, и обеим женщинам будет лучше, если они это поймут.

Но вряд ли стоило делиться с Елизаветой своими соображениями насчет Джона Клемента. Про женщин он точно знал одно — их страстную, самоотверженную любовь к детям. Самое лучшее, что он мог сейчас сделать для Елизаветы, — это дать ей надежду на счастье, о котором она нынче и помыслить не может, но которое ждет ее за углом. В последующие дни он каждый день гулял с ней в саду, собирал для нее птичьи яйца и красивые камушки, рисовал новорожденных херувимов. И, отгоняя чувство вины по отношению к Эльсбет, оставшейся в Базеле с будущим младенцем и двумя детьми, тоже нуждавшимися в его заботе, он говорил о радостях женщины, дающей миру новую жизнь.

Приятно было творить каждый день это маленькое добро, к тому же работа у Ганса Гольбейна не клеилась. Портрет сэра Томаса не получался. Эразм рассказывал ему об образцовом остроумном, скромном, безупречном гуманисте. И сейчас Ганс Гольбейн жалел, что две ночи подряд пил с Николасом Кратцером, слушая его испуганные рассказы о появлении Мора в Стил-Ярде во главе вооруженных войск. Кратцер услышал об этом от немцев, живших в своей лондонской резервации. Купцы невинно ужинали в цеховом зале на Казн-лейн, что недалеко от причала с деревянным краном. Они целый день разгружали зерно, воск, лен, перетаскивали товары на склады и очень проголодались. И вдруг, окруженный сверкающими мечами, к ним вломился мрачный, заросший щетиной Томас Мор. Он искал еретиков.

— Меня послал кардинал, — сказал он. — Во-первых, кто-то из вас обрезает монеты. Но кроме того, мы располагаем достоверными сведениями, что многие из вас хранят книги Мартина Лютера. Нам известно — вы ввозите эти книги. Нам известно — вы мутите христиан, подданных его величества.

Он арестовал троих купцов, велев увести их прямо ночью. У него находился еще и список, и тех, кто был в этом списке, забрали на рассвете. На следующее утро он вернулся — прищуренные глаза, плотно сжатые губы, — и его злодеи обыскали комнаты и перерыли все сундуки. В тот день для увещеваний к кардиналу Уолси отвели еще восьмерых немцев.

Плохо, что он это знал. Еще хуже — что он знал про Кратцера. Этому умному добропорядочному человеку покровительствовал не только сэр Томас, но и кардинал Уолси. Он мог рассчитывать на влиятельных английских поклонников своей науки, беспрепятственно наслаждаться обществом сэра Томаса и в то же время втайне считать себя самым свободомыслящим из свободомыслящих. Астроном хвастался (правда, шепотом и на всякий случай по-немецки; все-таки не следовало отпугивать патрона, уважаемого всем христианством, даже если он на самом деле не так обезоруживающе мил, как в стенах собственного дома), что написал кумиру Ганса Гольбейна, Альбрехту Дюреру, поздравив его с тем, что «весь Нюрнберг стал евангелистским», и пожелав Божьей помощи в деле упрочения реформированной веры. И вот все то, что Гольбейн не должен был знать, но знал, а также то, что он знать мог (сэр Томас подозревал, будто ересь проникает в Англию главным образом через неугомонных немецких купцов, снующих по Стил-Ярду), вылезало на портрете. И с холста на него смотрело лицо тирана с покрасневшими глазами, тонкими губами и жадными руками.

Не складывалась даже композиция. Гольбейн предполагал в углу поместить memento mori[9], но куда-то пропал череп, с помощью которого он обычно напоминал портретируемым и зрителям о бренности всего мирского. Наверное, кто-то или он сам засунул его куда-нибудь между книгами и сапогами. Гольбейн никогда не умел беречь вещи и не имел ни малейшего представления, где в Лондоне можно достать человеческий череп. Если только сходить в Стил-Ярд? Там он по крайней мере сможет объясниться. Но он знал: идти в Стил-Ярд — хуже чем просто глупо.

Он не мог отогнать тревогу. Она изводила его каждое утро, пока напротив сидела Мег. Он тайно мучился на послеобеденных прогулках. Как одержимый по вечерам смотрел на картину. А она не получалась.

Если он не терзался по поводу портрета Мора, то места себе не находил из-за чувств Мег Джиггз к Джону Клементу. Она светилась изнутри. Гольбейн заметил, что она каждое утро подбегала к телеге и спрашивала у кухарки, нет ли для нее чего из города. Зная ее лучше, он бы понял, действительно ли ее сияющие глаза говорят о влюбленности. Но он не мог читать в ее сердце; она не читалась — как отблеск солнца на воде.

Прямой вопрос Гольбейн задать не решался. Он боялся гнева, который бестактность могла зажечь в ее глазах. Он чувствовал: Мег не любит лишних вопросов. Но когда ее портрет начал принимать очертания, Ганс Гольбейн все-таки сделал осторожную попытку.

— Знаете, — сказал он, стоя к ней спиной и размешивая краску, — больше десяти лет назад в Базеле издали мой рисунок Джона Клемента.

— Вы уже говорили об этом, — с готовностью ответила она; и он с упавшим сердцем отметил, как загорелись ее глаза при упоминании ненавистного ему имени.

— Так вот, выяснилось, что это был не он, — смущенно продолжил Гольбейн. — Ваш отец мне все объяснил. Но тогда я думал, что это он. Понимаете, я рисовал фронтиспис к базельскому изданию «Утопии».

Теперь он полностью владел ее вниманием.

Весь свой первый день в Челси Гольбейн думал, имеет ли этот (взрослый) Джон Клемент какое-то отношение к тому (молодому), которого он рисовал по просьбе Эразма десять лет назад, когда выходила «Утопия». Книга Мора продавалась так хорошо, что ее решил издать Иоганн Фробен. Эразм наладил отношения Мора с базельскими издателями и получил его разрешение. Забавную историю якобы рассказывал моряк, больше всего на свете любивший повествовать о своих приключениях. Он описал Утопию — совершенное общество — Мору, его реальному другу Питеру Гиллесу и Джону Клементу, названному автором «puer meus»[10].

— Поэтому я, естественно, нарисовал мальчика с длинными волосами. От силы лет пятнадцати. Где-то он у меня здесь. — Гольбейн беспомощно кивнул на разрастающийся хаос из рисунков, картин, предметов, удивившись на секунду еле заметной улыбке на лице Мег Джиггз. — А теперь я увидел настоящего Джона Клемента. Он не так уж и молод — в отцы мне годится! И растерялся. Решил, будто запорол ту работу. Думал, ваш отец прибьет меня на месте как плохого художника, ха-ха!

Заметив неуверенность мастера, Мег улыбнулась уже ласково.

— Это всего лишь оборот речи, мастер Ганс, — мягко сказала она. — Отец имел в виду, что Джон Клемент — его протеже, а не возраст. Мастер Джон служил его секретарем во время посольства на континент, когда отец писал «Утопию». Но вы не могли этого знать и, нарисовав мальчика над словами «puer meus», были совершенно правы. Никто не собирается вас в этом винить.

Мег хотела его успокоить, и он был ей благодарен за доброе отношение, хоть мисс Джиггз так и не ответила на его незаданный вопрос — что же она думает о Джоне Клементе?

— Да, — настойчивее продолжил Гольбейн, — то же самое сказал ваш отец, когда я спросил его. Он очень любезен. Но мне все равно как-то не по себе. Я был настолько уверен, что Эразм велел мне нарисовать мальчика…

Ее ответа Ганс Гольбейн не услышал. Не изменив позы, она вжалась в стул и с блаженной улыбкой о чем-то задумалась.

— Ты просто цветешь, Мег, — начала Маргарита Ропер. — Это, должно быть, твои прогулки. Ты бываешь на солнце. Ну буквально сияешь.

Маргарита повернулась за подтверждением к Цецилии, сидевшей с ней рядом на кровати, но та только слабо улыбнулась.

— Это оттого, что ты всю неделю провела у моей кровати, а я зеленее травы. Любой в сравнении со мной покажется сияющим, — сказала она Маргарите.

Я пристроилась у кровати и делала им имбирный чай. Это уже вошло в привычку. Цецилия с любопытством посмотрела на меня. Не такая сообразительная и добрая, как Маргарита, она лишь после ее замечания присмотрелась ко мне.

— Хотя верно. Она права! У тебя исчез этот холодный взгляд, который был всю зиму. Да, действительно… у тебя даже ноздри не затрепетали на меня ни разу за последние дни… — Она подмигнула.

Я вытаращила глаза.

— Что значит «ноздри не затрепетали»? — вскинулась я, подозревая насмешку.

Они переглянулись и захихикали. Две темные головки напоминали щенков на подушках. Обе тряслись от смеха.

— …А вот сейчас опять затрепетали, — сказала Цецилия. — Смотри. — Она надулась, вздернула голову, выпятила губы и так широко раздула ноздри, что побелел кончик носа. — Ты всегда так делаешь, когда злишься. — Она снова приняла обычное выражение лица и засмеялась. — Ты не знала?

— Ты надувалась так всякий раз, когда мы пытались тебя с кем-нибудь познакомить на свадьбе, — подтвердила Маргарита. — То один кандидат в мужья, то другой — все замерзали от твоих взглядов. Неужели не помнишь?

Я в изумлении покачала головой. Я узнала себя в Цецилии. Она действительно здорово меня показала. Ладно, но я и понятия не имела, что со стороны кажусь такой мерзкой недотрогой. А из всех бесконечных зимних праздников я помнила только, как меня хитроумно сводили с кучей скучных молодых людей. Даже те, что стенки подпирают, в здравом рассудке не пустились бы с ними в разговоры. При первой же возможности я вежливо извинялась и старалась улизнуть. Мне и в голову не приходило, что Маргарита и Цецилия пытались таким образом подыскать мне мужа среди своих новых родственников. И сейчас, прежде чем ответить, мне оказалось не так-то просто смирить гордость. Но я все-таки улыбнулась и скорчила покаянную гримасу.

— Я правда все время так делаю? И распугала всех своих женихов? — спросила я, тоже рассмеявшись. — О Господи!

— Мы были в отчаянии, — с облегчением рассмеялась Маргарита.

— …Готовы были поставить на тебе крест.

— …Ты была такая свирепая…

— …Что Джайлз даже начал называть тебя Ледяной Королевой…

— …Пока Уилл его не одернул.

— …Но потом и Уилл расхотел знакомить тебя со своим кузеном Томасом…

— …И перестал за тебя заступаться.

Я упала к ним на кровать, схватившись за живот. Мы стонали и рычали от смеха. Затем Цецилия перевернулась и несколько раз глубоко вздохнула.

— Ой, с меня хватит, — сказала она в перерыве между приступами смеха, — от этого только хуже. — Она вздохнула, посерьезнела, поставила голову на руки и вопросительно на меня посмотрела. — Так что же изменилось? Скажи нам, Мег. Чего ты такая счастливая? — Она помолчала, а потом драматически закончила: — Может быть, ты… влюбилась?

И в этот момент близости и искренности я чуть было не опустила глаза и не пробормотала серьезное «да». В первый раз в жизни я чуть было не открылась своим таким родным сестрам. Но они еще смеялись, и вопрос Цецилии только подзадорил их. Прежде чем я успела что-то ответить, они откинулись на подушки и опять залились невинным, болезненным для меня смехом. Я не знала, радоваться или нет, когда оказалась избавлена от необходимости давать честный ответ, уже готовый сорваться с моих уст.

— Как продвигается портрет отца? — спросила Мег в конце четвертого сеанса. — Вы скоро его мне покажете?

Брезжило серое утро, свет мягче обычного. С таким же мягким светом в глазах она рассказывала Гансу Гольбейну давнюю историю про сэра Томаса. Как-то в Ковентри он встретился с францисканским монахом-мошенником, и тот сказал ему: попасть на небо очень легко, нужно только положиться на Деву Марию и каждый день молиться ей (всякий раз опуская пенни во францисканскую мошну). Монах достал кучу книг, «доказывая», как часто вмешательство Девы Марии творило чудеса. Поскольку юрист Мор знал толк только в логических аргументах, он заткнул монаху рот, резонно заметив: вряд ли небеса достаются так задешево.

— Ridiculum[11], — непререкаемым тоном отрезал сэр Томас.

Ганс Гольбейн одобрительно зарычал.

— Такое действительно мог сказать только друг Эразма, — давясь от смеха, произнес он.

Так мог бы ответить и он сам или Кратцер, если бы у них хватило остроумия и изящества Мора. Однако Гольбейн заметил ее тоскливый взгляд и мимолетную печаль, когда она произнесла лишь короткое «да». Они оба знали — сегодняшний сэр Томас, защитник церкви любой ценой, так бы уже не сказал. И невольно в этот тяжелый момент он инстинктивно кивнул на ее просьбу показать картину.

— Обычно я не боюсь показывать свои работы. Но эта продвигается с большим трудом. — Стоя перед закрытым портретом, он переминался с ноги на ногу. — Я видел вашего отца, разговаривал с ним и знаю, что он умный, добрый, благородный человек, любит смех. Всего пару дней назад я так смеялся, услышав историю о том, как ваша госпожа Алиса подобрала на улице пса, а какая-то нищенка потащила ее в суд, утверждая, будто собака принадлежит ей. Сэр Томас решил, что госпожа Алиса должна купить собаку. И все остались довольны. Вот такую справедливость я понимаю, ха-ха! Но моя картина слишком серьезна. Что бы я ни делал, его лицо никак не хочет смеяться. — Мег встала со стула и подошла к нему, ожидая, что он сдернет покрывало. Гольбейн отвел глаза от ее бледной шеи, неохотно отступил в сторону, но не мог поднять руку, боясь дотронуться до нее, отдергивая покрывало, и сделал шаг назад. — Посмотрите сами. — Он прикрыл глаза.

Гольбейн отвернулся и стал смотреть в окно, не осмеливаясь глянуть ей в лицо, тщетно силясь понять по звукам ее впечатление от картины. Но ровное дыхание могло означать все, что угодно. Наконец он повернулся и украдкой посмотрел на нее. Мег в задумчивости стояла перед полотном, держа в руке покрывало, и очень медленно качала головой. Наверное, она узнала его — на фоне простого зеленого занавеса, в черном берете, черном, отороченном мехом плаще, с золотой цепью лорд-канцлера, — а ее подавленность объяснялась тем, что этот жесткий сэр Томас, чей взгляд устремлялся во мрак, очень похож на ее отца.

— У вас талант на правду, мастер Ганс, — только и сказала она, заметив его нетерпение. В ее голосе сквозила грусть. — У отца тяжелая работа. Она его изменила. Это видно по лицу, не правда ли?

Их взгляды встретились, и Гольбейн вдруг понял — ей известна хотя бы часть слухов о том, как сэр Томас привязывает еретиков к дереву и жестоко избивает или лично участвует в кровавых допросах в Тауэре. Он отвернулся. Мег опять села. Тяжело. Глядя в пол. Снова посмотрела на него. Затем, в порыве внезапного доверия, почти прошептала:

— Об отце сегодня говорят отвратительные слова. Наверное, вам доводилось кое-что слышать.

Гольбейн понял, что она его допрашивает, но не знал, как ответить, и беспомощно развел руками. У него не укладывалось в голове, как об остроумном, обворожительном человеке, служившем ему моделью, могли ходить по Стил-Ярду такие чудовищные слухи. Мор ему нравился. Он полюбил его искрящийся ум и горевшие мыслью глаза. У него не сходились концы с концами.

— Ах, клевета преследует нас везде, — пробормотал Гольбейн. — Если вы действительно хотите узнать правду о человеке, единственно честный путь — высказать ему все сплетни в лицо. И если вы верите человеку и способны потребовать у него правды, то поверите и ответу. И тогда сможете забыть о ложных слухах.

Мег очень внимательно смотрела на свои руки и ответила не сразу. Гольбейн уже решил, что девушка задумалась о чем-то другом, но вдруг она мрачно произнесла:

— Что ж, конечно, в вашем портрете правда. Он не станет этого отрицать. Вам ничего не нужно менять. — И вдруг просияла. — А знаете, я поняла, чем можно его рассмешить. — Пришпоренная мыслью, она встала и бросилась из комнаты, прошептав: — Не уходите.

Гольбейн терпеливо и недоуменно, но с надеждой и радостью от ее вспыхнувших смехом глаза, ждал. Мег вернулась с двумя большими отрезами красного бархата. Улыбка освещала ее лицо.

— Что это? — растерялся Гольбейн.

— Рукава, что же еще, — весело ответила Мег. — Посмотрите.

И она натянула их поверх льняных рукавов его рабочей блузы. Действительно рукава — большие, красивые, из алого бархата, с роскошными пуфами и богатыми складками на локтях, длинные, мягкие, свободные внизу. Сверху пришиты пуговицы, чтобы пристегивать к платью. Но самого платья нет. Гольбейн никогда не видел ничего подобного и беспомощно смотрел на Мег, торопливо привязывавшую пуговицы под кружевами его блузы. Он отгонял от себя мысли о том, что она его раздевает, еще более смелые мысли, она как-то очень выразительно мотала головой, и на лбу у него выступила испарина. Он быстро отвернулся и стал смотреть в окно.

— Ну вот! — И Мег отступила.

Гольбейн с облегчением тоже сделал шаг назад и осмотрел себя. От шеи до пояса он выглядел настоящим грандом. Примерно одна восьмая тела была покрыта драгоценной итальянской тканью. Все остальное обтягивала грубая одежда ремесленника — скромная шерсть и кожа. Она засмеялась.

— Семейная шутка, — весело сказала Мег, мысленно перенесясь в счастливое прошлое. — Вы, конечно, знаете: отец по старой памяти еще работает юристом pro bono publico[12] в лондонских гильдиях. Ну вот: несколько лет назад, накануне войны с Францией, когда в Лондон приезжал император Карл Пятый, отцу поручили сказать речь, дабы восславить дружбу двух монархов, и дали десять фунтов, чтобы он сшил себе новое бархатное платье. Конечно, этого оказалось слишком мало для целого платья. Я не знаю, заметили ли вы, но отец ненавидит наряды, и он заказал одни рукава. Ровно на десять фунтов. Он их любит и, когда едет ко двору, надевает на обычное платье. Его слуга их терпеть не может. Бедный старый Джон Вуд думает, что отец так издевается над своей должностью, но на самом деле он просто веселится. Это у него такое лекарство от тщеславия. У меня тоже.

В ее голосе звучал вызов. Вызов дочери, которая прекрасно знает сильные и слабые стороны любимого отца и не собирается скрывать их от собеседника, смело приглашает его улыбнуться. Но ему вовсе не хотелось улыбаться. Он смотрел на алые бархатные рукава, думая о своем; у него зрела мысль.

— Ладно… просто красные бархатные рукава… из-под накидки? — спросил он. Художник уже видел, как это будет. То, что нужно. Оставалось только… — Да-да… это хорошо. Мне бы вот только найти череп… — размышлял он вслух. — Я хочу поместить в углу memento mori. Понятия не имею, куда он подевался. Вечно у меня все пропадает.

Гольбейн в сердцах начал рыться в своей куче и по рассеянности не заметил, как она прикрыла рот рукой и тихонько засмеялась.

— Мастер Ганс, вы не заметили? Это я пару дней назад убрала ваш череп. Он под столом, на кипе рисунков. Я прикрыла все покрывалом, чтобы там никто не шуровал. Я имею в виду ваши работы, а не череп. У вас могут быть неприятности. — Гольбейн словно прирос к полу и то краснел, то бледнел — она видела его работы. Затем заметил ее улыбку — почти заговорщическую — и вздохнул. Ему показалось, он не дышал целую вечность. — Коли уж мы заговорили об этом, не ходите в Стил-Ярд, если поедете с мастером Николасом в Лондон. — Мег говорила быстро, понизив голос. Предупреждала. — Отцу не нравится то, что там происходит; особенно после того как Уилл Ропер чуть было не сделался еретиком. Вы должны быть очень осторожны. — Он кивнул, посмотрел ей в глаза и убедился — ей известны все слышанные им мрачные слухи. — Не думайте, будто отец всегда такой ученый и благородный, каким вы его видите дома. Заигрывание с идеями Лютера грозит бедой. Вам нельзя рисковать. — Гольбейн опять кивнул, еще глупее. — Если вы мне не верите, загляните как-нибудь в дальнюю сторожку. — Мег замолчала, как будто испугавшись, что зашла слишком далеко, закусила губу и спросила совсем другим тоном: — Скоро ведь обед?

Ганс Гольбейн кивнул, готовый теперь повиноваться каждому ее слову, и вышел следом за Мег из комнаты. Только тут он спохватился, что на нем все еще пышные красные рукава, и кинулся назад. Несколько невеселых минут он расстегивал пуговицы и развязывал тесемочки толстыми пальцами-сосисками, по разным причинам дрожавшими.

Зря я разоткровенничалась! Я поняла это почти сразу. Но меня понесло. Мастер Ганс казался таким чистым, и мне захотелось без экивоков объяснить ему, как серьезно он рискует.

На следующее утро в той части дома, где обитали слуги, парило большое волнение: ночью из сторожки сбежал узник. Поломанные колодки одиноко болтались на петлях. Веревка, связывавшая руки маленького сапожника, валялась на полу. Дверь нараспашку. Кухарка Мэри и наша горничная Нэн только об этом и говорили, что было довольно странно — ведь все мы делали вид, будто вообще ничего не знаем про узника, пока он не сбежал. Они судили да рядили, кто открыл дверь: может, садовник?

Перед последним сеансом у мастера Ганса я сходила на место преступления. Как приятно, что тощие плечи больше не поднимаются в такт мольбы о смерти! Втайне я надеялась — у бывшего пленника хватит ума не пойти прямо домой на Флит-стрит, в объятия стражей порядка, а где-нибудь отсидеться. Я спрятала веревку в мешок, захлопнула дверь и направилась обратно. Вдруг в кустах у ворот что-то блеснуло — нож с одной наточенной стороной, каким пользуются художники. Его я тоже положила в мешок.

Была пятница, отец приехал домой. Не сняв плаща и грязных ботинок, он сидел у камина и смотрел в огонь. Вид у него был усталый, но спокойный. Сойдя с лодки, он сразу направился на поиски садовника, и тому крепко досталось. Я все думала, смогу ли когда-нибудь последовать совету мастера Ганса и прямо спросить отца, кто был этот человек, в чем его обвиняли и, самое главное, почему его держали у нас дома. От таких мыслей сердце начинало бешено стучать. Самым смелым оказался Уилл Ропер — нежнейший Уилл, ныне ярый католик и покорный раб отца. Но когда он робко посетовал, что порученный отцу негодяй сбежал, а мы все закивали и забормотали что-то в том же духе, сэр Томас Мор только засмеялся, словно исчезновение пленника не имело никакого значения.

— Что же я могу возразить человеку, который так долго находился в неудобном положении, что решил немного подвигаться? — легко сказал он.

Сбитый с толку Уилл криво улыбнулся. Мы разошлись по своим делам. Я, не сказав ни слова, немедленно вернула нож мастеру Гансу. Он вспыхнул до корней своих рыжеватых волос и неловко спрятал его.

— Вы помните наш вчерашний разговор? — Я предупреждала его. Гольбейн кивнул и уставился на свои похожие на бревна ноги. Я поняла, что он не на шутку испугался. — Насчет memento mori, — продолжила я теплее, решив, что хватит его пугать. — Я вот о чем подумала. Может, что-нибудь посложнее черепа? — И с ловкостью продавца единорога с Баклерсбери я вытащила из мешка веревку. — По-латински «веревка» будет funis, a funus — это «похороны», «труп», «смерть». Из этой веревки получится прекрасный memento mori. Все будут в восторге от вашего глубокого знания латыни. — Я помолчала. — А вам это поможет избавиться от забывчивости.

Его лицо сейчас могло сослужить отличную службу начинающим художникам — вот как надо изображать растерянность. Губы шевелились, как у выброшенной на берег рыбы. Он тяжело дышал. Милый искренний человек, он так быстро таял, когда дерзал думать, будто ему удался дипломатический трюк или обман. Затем мастер Ганс взял веревку и несколько раз перевел глаза с нее на меня. До него медленно дошло, что мне можно доверять, и в знак признательности он закивал, глаза заблестели, а из утробы, как из глубины колодца, взмыл смех.

— Funus — funis, — хмыкнул Гольбейн. — Просто замечательно.

Недели через две портрет отца был почти готов, а групповой, более сложный, только вызревал. Мастер Ганс последовал моим советам, касающимся изображения отца. На фоне зеленого занавеса, позади его хмурого заросшего лица, он нарисовал свободно свисающую веревку. Красные бархатные рукава выглядели очень эффектно. И все эти разные штуки как-то неплохо смотрелись вместе. Я почти гордилась, глядя на портрет. Как и он — это было заметно.

Я сидела у окна и читала, когда услышала, как он с Елизаветой вернулся с послеобеденной прогулки по саду. У нее уже начал расти живот, она стала мягче и спокойнее, как любая беременная женщина, — даже по отношению ко мне. И была трогательно благодарна мастеру Гансу (как и я) за его бескорыстную доброту.

— Если у меня будет сын, — сказала она, соскребая грязь с сапог и снимая плащ, — у меня есть все основания назвать его в вашу честь, мастер Ганс.

Я улыбнулась. Значит, она не утратила своей страсти к пустым комплиментам. Я не могла себе представить, как высокомерный Уильям Донси полюбит сына с рабочим иностранным именем Ганс. Я думала, что задохнусь от смеха, представив себе эту дикость, как вдруг она весело прощебетала:

— Иоанн. Это по-латински. Но мой ребенок будет англичанином, правда? Значит, он будет носить имя Джон.

Глава 7

Только я привыкла к новому, более приятному ритму жизни в Челси — каждое утро сеансы у мастера Ганса: сначала отец, за ним я, потом все родные дети Мора Елизавета, Маргарита, Цецилия, молодой Джон, его невеста Анна Крисейкр, — потом старый сэр Джон, наконец, как полагается, госпожа Алиса, все по очереди, — как вдруг он нарушился столь же внезапно, сколь и сложился.

В четверг вечером в начале февраля — стояла темная влажная зимняя ночь, река почти залила сад, ветер шумел в ветвях деревьев — отец вернулся со службы, промокнув до костей, но глаза его искрились мыслью. И эта мысль не погасла, даже когда он отбросил все остальное, связанное с дорогой: переоделся, согрелся у камина и присоединился к ужину. Он едва сдерживался, глядя, как госпожа Алиса поддразнивает Николаса Кратцера.

— Ей-богу, мастер Николас, вы уже достаточно долго в нашей стране, могли бы и поприличнее говорить по-английски, — говорила она, привычно помаргивая.

Ей очень нравились мастер Николас и мастер Ганс, их скромность, физическая сила, всегдашняя готовность помочь ей снять что-нибудь с высокого буфета. Они совсем не похожи на жалких скаредных гуманистов, говорящих на латыни, которых она, как выяснилось, всегда ненавидела. Вот эти — настоящие мужчины. Им тоже нравился ее резкий юмор.

— Ах, я учить английский только лет двадцать, — засмеялся мастер Николас, утрируя акцент и радуясь своей грубой шутке. — Как можно говорить хорошо этот ужасный язык за такой маленький время?

Мастер Ганс, до сих пор молча опустошавший тарелку со своим обычным аппетитом Гаргантюа, вдруг ухнул со смеха — он знал, что его английский уж точно оставлял желать лучшего. Он смеялся так заразительно, что все начали всхлипывать и хвататься за бока. Отец одобрительно улыбался, а после ужина увел Кратцера и Гольбейна к себе.

На следующий день, в пятницу, отец заперся в Новом Корпусе, молился и постился всю ночь. Шел дождь, и мастер Ганс решил поделиться со мной новостями.

Ближе к обеду я зашла в его мастерскую, намереваясь позвать художника и модель к столу, но Цецилии, которая вообще-то должна была ему позировать, там не оказалось. Сначала я подумала, что он отпустил ее, так как для работы слишком темно — в большом зале зажгли свечи уже днем. Гольбейн тщательно заворачивал бутылочки в тряпки, запихивая уголки внутрь, чтобы они не подавились. Тренога и серебряные карандаши лежали уже обмотанные и перевязанные. Его плоское лицо сияло, а короткая борода от удовольствия вздернулась вверх. Даже густой запах вареного карпа с кухни — рыбы, которую, как мастер Ганс говорил мне, он ненавидел, — не мог согнать улыбку с его лица.

— Что случилось? — удивленно спросила я.

— Мы едем ко двору! — ответил он немного громче, чем следовало, и немного радостнее, чем следовало. Затем спохватился, опустил голову, усмиряя ребяческую радость, и взял себя в руки. — Кратцер и я. Ваш отец нашел нам работу. — И радость опять вспыхнула на его лице.

— Но, — запнулась я, удивившись своей внезапной эгоистической, детской обиде, — как же портрет отца, который вы так никому и не показали? Как же наш групповой портрет?

— Потом. — Он с любопытством заглянул мне в глаза, словно пытаясь прочесть ответ на какой-то свой вопрос, и несколько мягче прибавил: — Всего на пару месяцев. Мы вернемся. Я доделаю семейный портрет к концу лета. Он будет очень хорошим. Вы… — Он помолчал. — …Будете очень красивой. — Мастер Ганс снова замялся, будто хотел добавить что-то еще.

Я улыбнулась, вспомнив, что нравлюсь ему, и легко сказала:

— Ну что ж, мы будем скучать без вас, мастер Ганс. А что за работа при дворе?

Она имела отношение к мирному договору, обсуждение которого отец и кардинал Уолси должны были начать с французскими посланниками. Отец, настолько уверенный в успешном исходе переговоров и в том, что мастеру Гансу не чужд его озорной юмор и он способен на разные франкофобские шпильки, уже сейчас попросил его с помощью мастера Николаса написать небо в павильоне у Гринвичского дворца, где будет праздноваться подписание договора. (Уильям Донси говорил об этом как-то за обедом; полушутливо-полувосхищенно он рассуждал о щедрости короля, и в его словах находили отражение непростые чувства его собственного отца, пытавшегося привести в порядок королевские расходные книги.)

Нужно еще построить павильон для подписания договора и заключить сам договор, но уже наняли сотни кожевников, литейщиков, оружейников, резчиков, ткачей, художников. Яркие парадные полотна и декор упрочат дипломатическую победу отца. Поэтому он лично был заинтересован в том, чтобы самые талантливые мастера как можно раньше приступили к работе. Ради столь знаменательного события стоило обождать с портретом собственной семьи. Им можно будет любоваться и потом, а сначала следует потрудиться для дела.

Мастеру Гансу заказ открывал широкие возможности, он должен быть весьма признателен отцу. Я видела вежливое письмо отца Эразму, написанное вскоре после приезда мастера Ганса. В нем отец признавал, что это удивительный художник, хотя и сомневался, что ему удастся сделать в Англии состояние. Я не думала, что он станет помогать художнику встать на ноги.

Ведь он мог бы так же ускорить медицинскую карьеру Джона, но я гнала от себя даже намек на обиду. Как и у мастера Ганса, у меня возникло ощущение, будто жизнь начинает складываться. Отец мог не делиться со мной своими планами относительно моего замужества, но я чувствовала: Джон действительно хочет жениться на мне и найдет возможность выполнить условие отца — стать членом медицинского колледжа.

«Мы с доктором Батсом, можно сказать, подружились. — Это письмо Джона я получила утром. — Думаю, он тебе понравится — вполне безобидный, с длинной седой бородой, очень серьезный, страстно любит науку, скорее рассеянный во всем остальном, говорить с ним малоинтересно, но он очень добрый, не оставляет своих подопечных и все время пытается вызволить их из неприятностей. А неприятностей много и дел у него хватает. Медицинский колледж можно, пожалуй, назвать рассадником религиозного радикализма. Он не говорит мне всего, но я слышал, что если доктор Батс загадочно исчезает на целый день, то скорее всего наносит визиты тем, кто, по его мнению, в силах помочь снять с его учеников обвинение в ереси. Недавно он безо всяких объяснений исчез на два дня, а вчера вечером вернулся подавленный. Я пригласил его на хороший обед в кабак „Кок“, стараясь отвлечь, и не задавал ливших вопросов. У меня сложилось впечатление, будто он благодарен мне и за то и за другое. Когда мы уходили, он очень тепло обнял меня и пригласил обсудить, как лучше держаться на заседании медицинского колледжа, чтобы произвести на его коллег выгодное впечатление. Как видишь, действительно хороший человек. И необычный. Во многом не похож на твоего отца. Но мне кажется, в любви к науке и сострадании к людям он не уступает сэру Томасу, хотя у него иные пристрастия, да и ведет он себя иначе. Мне кажется также, он искренне тепло ко мне относится. Может быть, просто мое спокойствие притягивает всех беспокойных гениев. Им всем нужен человек, в которого они, как мячик, могут кидать свои идеи, который с пониманием их выслушает. Так что он был очень любезен. И я действительно думаю, что с его помощью у меня есть шанс попасть в медицинский колледж».

Я думала, что избрание Джона — дело решенное (хотя каждый раз при мысли об этом, отгоняя злых духов, и пальцы скрещивала, и через левое плечо плевала). Очень скоро для меня уже не будет иметь значения, любит ли меня отец так же, как родных детей, или, оказавшись на обочине семьи, я не найду дороги в потемках его души. Очень скоро я уже не буду думать о том, посватает ли меня человек, которого я люблю. Отец перестанет стоять на пути Джона. Теперь я каждое утро просыпалась с надеждой. Счастье казалось только вопросом времени.

— Он сказал, что мне могут заказать большую батальную фреску, — не унимался мастер Ганс, упиваясь своим триумфом. — А кто знает — такое огромное дело! — может, я еще что-то там получу. Нам с Кратцером будут платить по четыре шиллинга в день. Четыре шиллинга в день! Это в шесть-семь раз больше, чем мое самое высокое жалованье. Четыре… шиллинга… в день!

Глаза мастера Ганса жадно сверкали. Я впервые заметила: его бриджи и рубашка умело, аккуратно, но штопаны-перештопаны.

За обедом, несмотря на пасмурную погоду и спартанские пятничные блюда, мастер Николас был возбужден не менее мастера Ганса. Они сидели рядышком в конце стола, улыбались и, поглощая карпа, оживленно шептались по-немецки, испытывая терпение госпожи Алисы, хотя она всячески старалась этого не показывать.

В воскресенье, седьмого февраля, отцу исполнялось пятьдесят лет. Мы намеревались отпраздновать круглую дату демонстрацией хотя бы одного портрета, но поскольку ни один не был готов и большинство моделей не написаны, мы просто помолились утром за успех переговоров с французами, и они уехали. Мастер Ганс спрятал свои картины — скорее всего под кровать или в комнату мастера Николаса. Мастерская опустела (остался только череп, он забыл его под столом), как, впрочем, и весь дом. Отец поехал в Гринвич, где заперся с французскими посланниками и кардиналом Уолси — своим важным, высокомерным, хитрым, ловким, жадным, умным хозяином, который, закутав упитанное тело в алое облачение, нацепив саблю и надев красную кардинальскую шапочку, все время нюхал апельсиновые ароматические шарики с уксусом и травами, защищаясь от запахов и ядовитых испарений, исходящих от простых людей. Уилл Ропер в основном находился с отцом, исполняя обязанности его специального секретаря. Даже Уильям Донси частенько наведывался в Гринвич. Молодым женам оставалось довольствоваться обществом своих новых родственников (которые все, как один, теперь, когда они были в положении, проявляли к ним неожиданно страстный интерес).

Дни обещали быть спокойными, в доме остались только госпожа Алиса и слуги. Жизнь складывалась неплохо, и я не возражала против того, чтобы уединиться со своими мирными мыслями о близком блаженстве. Мне уже не надо думать о западной сторожке, не надо украдкой бегать в Новый Корпус. Я могла в свое удовольствие читать, вышивать и в сухие весенние дни ходить на прогулку. Но мне не хватало мастера Ганса.

Итак, после влажной весны, в начале жаркого лета, когда появились первые сообщения о потной болезни, в доме находились всего две женщины (молодой Джон и Анна Крисейкр, пропадавшие в классной комнате, не в счет).

Я знала о последней вспышке потной болезни в Лондоне не понаслышке. Когда мне было четырнадцать лет и Джон Клемент еще состоял на должности моего учителя, она молнией ударила в наш дом на Баклерсбери. Эндрю Аммоний продержался двадцать часов — он метался в бреду на темном чердаке, а мы метались за врачами, холодным питьем и примочками, — но большинство людей погибали в первый же день, иногда за один час: болезнь растворяла их в жару и обильном поту, вызывая жажду и бред.

В комнате больного находились только я и Джон. Забыть страшный запах болезни невозможно. Все, что я слышала о потной болезни, вылетело у меня из головы. А ведь Клемент рассказывал мне, что впервые она появилась в 1485 году, в начале вялого правления старого короля Генриха. Люди говорили, значит, он будет править весь в поту, покоя не будет. Джон рассказывал и о второй вспышке, в 1517 году, когда мы уже жили на Баклерсбери; в тот год Мартин Лютер объявил войну церкви, и отец утверждал, будто в эпидемии виновны еретики, снова отравившие политику.

Аммоний кричал: «Лжецы! Лжецы! Лжецы!» — и мы не могли понять, кого он имеет в виду. Мы выбились из сил, удерживая его на кровати. В темной комнате валялись груды влажной одежды, ведра, медицинские инструменты. Оставаться с ним было опасно, но нас это не пугало. Самое главное, он страдал, его измученное тело еще жило. Потом он ослабел, тихо сказал: «Я устал» — и вдруг так отяжелел, что мы не могли поднять его, даже подхватив с обеих сторон под руки.

— Не засыпайте, — бормотала я, а по моим щекам катились слезы. — Пожалуйста.

Джон тоже плакал.

— Вам нельзя спать, — уговаривал он. — Послушайте меня!

Но итальянец уже не слышал. Его глаза закрылись, и, как ни старались, разбудить его мы не смогли. Мы оба знали — он больше не откроет глаза.

Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной и жадно хватала воздух. Снизу что-то давило. Я натянула на умирающего простыню, как будто еще оставалась надежда, что он выживет. Видела слезы на лице своего учителя, слышала наше неровное тяжелое дыхание и изо все сил пыталась услышать дыхание третьего человека, но оно прекратилось. Джон говорил мне, что именно в ту минуту решил стать врачом. Конечно, эта смерть усилила и во мне желание уметь лечить. Но тогда я ощущала только запах гибели — темный, всепоглощающий. Отец назвал его запахом ереси.

И теперь, услышав, что люди от новой эпидемии бегут из Лондона в деревни, я решила помочь. В Челси было неопасно, просто много голодных беженцев, нуждавшихся в крыше над головой. Раскачиваясь на волнах предстоящего счастья, я почему-то чувствовала себя неуязвимой. В своих ежедневных письмах я не писала Джону, что регулярно ношу им еду, что мы с госпожой Алисой с помощью старосты отцовской фермы перестроили второй амбар за большим полем и разместили там людей. В тот год его должны были избирать в колледж. Я просила его до избрания даже не отвечать на мои письма, чтобы он ни на что не отвлекался. У него хватало забот. Пусть он полностью сосредоточится на том, как произвести впечатление на членов колледжа, а не беспокоится обо мне.

Когда отец сразу же после подписания мирного договора вернулся в Челси — правда, молодые еще оставались в деревне или, как Уилл и Маргарита Ропер, в городе (к моей зависти, они поселились на Баклерсбери), — госпожа Алиса убедила его, что мне не стоит каждый день ходить к беженцам.

— Ты должна быть осторожнее, Мег, — мягко сказал мне отец, увидев, как я с корзиной отправляюсь в Челси.

Но не положил мне при этом руку на плечо — такой простой жест отцовской любви и заботы. Я столько лет надеялась, что он обнимет меня, и чувствовала себя в стороне, особенно когда он прижимал к себе своих взрослых детей, а до меня не дотронулся ни разу и даже не очень старался разубедить. И я пошла в деревню. Может быть, у него было слишком много забот. Хоть переговоры с французами и увенчались успехом, теперь король просил его помощи в расторжении своего брака. Отец прямо не отказал, но поговаривали, что бешенство, вызываемое у него ересью, удвоилось. Какой-то оборванец из амбара шепнул мне, будто отец лично принимал участие в обыске дома Хамфри Монмаута, одного из покровителей еретика Уильяма Тиндела, но обнаружил лишь бумаги, весело догорающие в каминах. Прочитать их не удалось.

— Помоги ему, Господи, остановить ересь, — пробормотал он, глядя на меня с непонятным выражением. — Посмотрите только, каких бед они натворили — смерть, болезнь, Божье проклятие. Да споспешествует ему Господь!

Он сказал то, что я, по его мнению, хотела услышать, но прозвучало это не очень искренне, и мне стало интересно, какому Богу он молится сам. В Лондоне арестовывали лоллардов, в Колчестере — «христианских братьев». Но сторожка стояла пустой (я время от времени заглядывала туда, но не видела никаких признаков человеческого присутствия; очевидно, отец после того случая сделал свои выводы). И все происходящее не в Челси отодвинулось — другой мир, игра, в которую разные люди играют по разным правилам и которая мало связана с нашей повседневной жизнью. Мир такой же чужой, как временами и отец. Он почти не замечал меня, лишь изредка мы вежливо перекидывались парой слов, как незнакомые люди. Практически все свое время он уделял переписке, в которой, по моим предположениям, речь шла об арестах и казнях. Его глаза остекленели от усталости, а письма все шли и шли. Однако я радовалась его присутствию дома. Утешало уже то, что он сидел с нами за столом, надевал такое знакомое поношенное платье, а не парадные придворные костюмы, и не ездил на службу заниматься делами, которых я не понимала, а днем и ночью ходил по дорожке сада в келью. Можно было верить, что он, его глаза, сиявшие во время бесед за обедом, ворчанье слуги Джона по поводу его небритых щек и неподобающего костюма наполняют дом, отгоняют тени и пустоты и жизнь снова напоминает дни, когда он еще не служил при дворе. Я так надеялась на успех Джона, что могла думать о чем-то еще, кроме холодности ко мне отца. А по временам мне даже удавалось отгонять мысли о том, какие меры он предпринимает, пытаясь поставить преграду ереси.

Весь Лондон говорил о потной болезни — а заодно и о чуме, словно одной Божьей кары недостаточно. Хоть отец и был очень занят, как-то за завтраком он прочитал нам с госпожой Алисой письмо, где ему сообщали о болезни Анны Болейн, причем в его голосе явно слышались нехристианские нотки надежды. (Я почему-то разволновалась, когда на следующий день он получил сообщение о ее выздоровлении и его глаза замутились разочарованием.) Я чуть не прослезилась, когда он сказал, что написал Маргарите, Цецилии, Елизавете и их мужьям, попросив их вернуться в Челси. Он с удовольствием прочел письмо от мастера Ганса, сообщавшего, что он прерывает триумфальное турне (после Гринвича у него появилось множество заказчиков) и возвращается в наш безопасный уголок, где собирается закончить картину. Мне нравилось, что отец собирает вокруг себя семью, друзей, что сердце его сохранило тепло, ведь со стороны могло показаться, что оно стало холоднее, хотя бы по отношению ко мне.

Их возвращения ждал весь дом. Нас следовало встряхнуть. Уже в первые дни весны — жаркой, безнадежной — посевы на полях Челси вдоль дороги высохли, едва пробившаяся зелень пожухла. Всходы появлялись из потрескавшейся земли искривленными, низкорослыми. Коровы отощали, почти не давали молока и кричали словно от боли. Даже яблоневая листва покрылась коростой и посерела от какой-то болезни. В апреле пены на зерно за одну неделю подскочили вдвое.

— Он говорит, — шипела госпожа Алиса, — будто нехватка зерна и молока — жестокая Божья кара за ересь.

Мачеха закатила глаза — как всегда, когда шутила, — но мне показалось, что она говорила почти всерьез, иначе зачем бы ей повторять слова отца? Она не очень любила разговоры о Божьих наказаниях, но теперь все поддались суевериям. В амбаре и на соседней ферме мы кормили более сотни людей. Я ходила к ним каждый день, видела их огрубевшие, отчаявшиеся лица, видела, как они набрасываются на хлеб и бульон, и спрашивала, не заболел ли кто.

Именно там я встретилась с Джоном Клементом.

Я смотрела на бабочку. Она легко порхала на ветру, протискивавшемся сквозь запах человеческих тел, сгрудившихся вокруг котла. Двое ребятишек отошли с ломтями хлеба и кружками к поросли клевера, сели в пятнистом солнечном свете и тоже стали смотреть на нее — недолгая тишина в трескучем, колышущемся мареве. Один из ребятишек заметил меня.

— Мисс, — позвал он слабым голосом. — Эй, мисс!

И изо всех сил замахал рукой. Ему предстояло сделать нелегкий выбор. Я видела, что он не хотел упустить меня, но в то же время боялся остаться без обеда. Он повозил ногами по земле и, вставая, торопливо дохлебал бульон. Я поторопилась к нему.

— У меня сестра заболела. — Он прикончил кружку и, прямо грязную, засунул в мешок, не выпуская изо рта кусок хлеба. — Моя мама велела спросить, не зайдете ли вы ее посмотреть.

Здесь пока случаев потной болезни не было. Мы поспешили по потрескавшейся земле, спотыкаясь о еще не рассохшиеся комья земли, рассыпавшиеся у нас на глазах. Семья мальчика жила в амбаре, но тем утром возле вонючей канавы с теплой водой и гудящими насекомыми мать из одеяла соорудила для дочери палатку и перенесла ее туда, укрыв от друзей и родных. Девочке — белокурому оборвышу с красными глазами — было лет пять-шесть. Откинув одеяло, я увидела, что она тяжело дышит.

— Она проснулась от крика. — Беззубая женщина нависла над девочкой. Она так высохла и исхудала, что ее, ровесницу мне, можно было принять за мою мать. — Так кричала! У нее болела шея, ее трясло. Мы перенесли ее сюда, тепло укутали и положили на солнце. Она почти не двигается.

Я пощупала девочке лоб. Холодная испарина, наблюдающаяся в начале болезни, сменилась жаром, лоб пылал. Моя рука замерла. Бешено забилось сердце.

— Это ведь не может быть потная болезнь. Ведь она холодная, — сказала мать со слезами на глазах и надеждой в голосе. — Вы ведь дадите ей что-нибудь, мисс?

Она неотрывно смотрела на мою корзинку с чистыми повязками и безобидными лекарственными растениями. Там не лежало ничего, что могло бы снасти от потной болезни. От нее вообще ничего не могло спасти.

Я отняла руку и показала матери ладонь, мокрую от прогорклого пота. Капли пота уже стекали с детского тельца, девочка начинала стонать. Мать несколько секунд пристально смотрела на мою руку, пока не поняла, что означал блестевший на ней пот. Она с подавленным криком оттолкнула мою руку, бросилась к дочери, с болью прижала ее к себе и, не обращая на меня никакого внимания, принялась укачивать ее.

— Джейни, Джейни, не волнуйся, любовь моя, Джейни, ты поправишься, Джейни… — бормотала она.

Не зная, что делать, я запаниковала.

— Наполни питьевой водой все кружки, какие только найдешь, и неси сюда, — обратилась я к испуганному, растерянному мальчику, молча стоявшему возле меня и смотревшему, как его мать и сестра ритмично раскачиваются на земле. Нужно было хоть что-нибудь сказать, хоть как-то заглушить ощущение собственной беспомощности. — Она скоро захочет пить.

Он убежал, сверкая босыми пятками. Через несколько секунд — мальчик еще не мог вернуться с водой — я снова услышала шаги, но тяжелые. Кто-то шел в сапогах. Сзади на меня надвинулась тень. Хотя полуденное дрожащее солнце стояло высоко, тень была длинная. Я обернулась через плечо, и солнечный свет ударил мне прямо в глаза. Но его я узнала сразу — длинные ноги, легкая сутулость, орлиный нос, черные волосы.

— Мег. — Это был Джон Клемент. Всего одно слово. Я прикрыла рукой глаза от солнца и, прищурившись, всмотрелась в тень. Мне очень хотелось знать, что с медицинским колледжем, но сейчас был не самый подходящий момент для подобных вопросов, а лицо у Джона стало непроницаемым. Он смотрел на женщину, сидящую на корточках возле ребенка. Я заметила в руках у него корзину с лекарствами. — Я пришел помочь, — в гудящей тишине сказал Джон. Он обращался не ко мне. Женщина перестала выть, пристально посмотрела на него и через несколько секунд поняла его слова. Очень бережно она положила голову девочки на одеяло и встала перед ним, так же молча, покорно, как и я. — Как вас зовут? — спросил Джон.

— Мэри, — пробормотала она.

— Хорошо, Мэри, вот что, — по-деловому продолжил он. — Джейни сегодня будет очень жарко. Если она выдержит, к утру температура спадет. Значит, до утра вам придется набраться терпения и сил. Хорошо? — Она кивнула. — Ваш сын принес воду. Это важно. Она будет хотеть пить. Давайте ей пить — это тоже важно. Ей будет трудно дышать — лучше всего ей находиться в полусидячем положении. Но самое главное — вы не должны дать ей уснуть. Наступит момент, когда она захочет спать, по если вы позволите ей это сделать, она умрет. Тормошите ее изо всех сил. Хорошо? — Она опять кивнула. — У вас есть муж?

Она покачала головой.

— Он умер, — ответила она одними губами. — В Детфоре на прошлой неделе.

— Упокой Господь его душу, — отозвался Джон.

Несколько дней назад в Детфоре вспыхнула потная болезнь. Кто знает, может, именно оттуда она переметнулась на наш амбар. Я перекрестилась.

— Упокой Господь его душу, — повторила Мэри.

Истерический припадок прошел, и она, снова подсев к дочери и положив ее головку себе на колени, решительно сжала губы. Мальчик и двое его друзей принесли три кожаных бурдюка с водой.

— Хорошо, ребята. — Джон говорил твердо. — Идите и возвращайтесь утром. И не разрешайте здесь собираться. Ваше задание — никого сюда не подпускать. Мы и Мэри побудем с Джейни. Все остальные должны остаться в амбаре, понятно?

Они закивали. Мать сжала руку сыну. Мальчику было лет восемь. Говорить они не могли. Но Джон дал им надежду. Он дал надежду мне.

Я с трудом удерживалась от рыданий. Над смертным одром висело туманное марево, а вокруг сиял солнечный весенний день и летали бабочки.

— Мег, как долго ты можешь остаться? — по-прежнему бодро спросил Джон. — Я кивнула. Меня странным образом утешал вид его красивого, упругого, энергичного тела. Мы оба понимали — я останусь столько, сколько нужно. Он тоже кивнул. — А что у тебя там? — Он показал на мой мешок.

— Повязки. Мыло. Ничего особенного.

У меня еще была кора ивы. Бабки утверждали, что она снимает жар. Но он, наверное, считал это суеверием, и я не стала упоминать ее.

— У меня есть пиявки. Мы их поставим, когда начнется кризис, — решил Джон.

Я помолчала. У девочки испорчена кровь. Любой врач скажет — кровопускание очистит ее и восстановит баланс соков. А Джон получил в Сиене великолепное медицинское образование. Больше его знать нельзя. Но лично я не решилась бы на кровопускание, особенно в такой грязи, когда рядом воняет канава, а пыль забивается в ноздри и волосы, — настоящий рассадник инфекции. Я закрыла нос.

— Посмотрим, как пойдут дела, — спокойно сказал Джон и, может быть, заметив мою реакцию, внимательно посмотрел на меня. Именно такой внимательный взгляд я и представляла себе всю одинокую весну. Теперь он пронзил мое сердце. — Когда все закончится, нам нужно будет поговорить, — добавил он.

Я опять кивнула. Сердце у меня сильно билось, но лицо оставалось таким же бесстрастным, как у Джона. Однако в висках стучала кровь, напоминая, что все последние месяцы я как бы и не жила вовсе.

Я протерла худенькое мокрое тело. Я сама взмокла в жаркой палатке. Наступил полдень. Мэри ритмично укачивала девочку и тихонько что-то напевала. Она уже не замечала меня, думая только о том, как облегчить состояние дочери. Но я видела ужас в глазах маленькой Джейни, слышала ее неровное дыхание, хрипы в груди, как будто она тонула. Выдыхая, она испуганно бормотала: «Нет… нет… нет…» Пить она не могла. Ужасная вонь усиливалась. Пахло протухшим мясом и запекшейся кровью. Я услышала шаги и выглянула из-под одеяла.

— Переверните ее и откройте спину. Мы пустим кровь, — распорядился Джон. Я не позволила себе усомниться в его решении. — Мэри, — повторил он, — переверните Джейни и крепко держите ее на коленях. Сейчас мы сделаем ей кровопускание.

Женщина повиновалась, ни на секунду не переставая напевать и покачиваться. Девочка из последних, уже почти иссякших сил прижалась к матери. Я закатала рубашонку и еще раз протерла костлявую крошечную спинку. На коже тут же выступили блестящие капли нота. Надежда таяла.

— Подвинься. — Джон зашел в палатку.

В руках он держал мешок. Он дал мне коробочку с пиявками и медицинские банки и велел бросать по одной пиявке в каждую, а сам принялся ставить их на спину Джейни. Несколько пиявок не хотели присасываться к детской коже, но он терпеливо стучал по ним ножиком, пока все не присосались. Тогда он очень осторожно сделал в некоторых местах небольшие надрезы. От жары и вони невозможно было двигаться и дышать. Мне казалось, еще чуть-чуть — и я потеряю сознание. Вдруг Джейни бессильно уронила голову на материнскую грудь. Та заплакала:

— Она в обмороке, в обмороке… Что случилось?

Джон одернул ее:

— Все нормально. — Он спокойно снял набухших кровью пиявок и наложил на ранки мои чистые повязки. — Не волнуйтесь. Пойте. Она вас слышит.

Мы, как могли, помыли ее и снова перевернули на спину, а мать приподняла девочку и, укрыв одеялом, снова стала укачивать. Джейни задышала легче, шумно, но ровнее, хотя лицо ее по-прежнему покрывала смертельная бледность, а на коже выступал обильный пот.

— Мег, — сказал Джон, — выйди. Отдохни. Вытяни ноги. Береги силы. — Я выползла из палатки и отерла пот, только размазав грязь и кровь. Было почти странно видеть знакомый амбар, котел, людей, сидящих на корточках у входа. Я так много часов не думала о них. — На закате мы снова пустим ей кровь. — Джон говорил спокойно. Казалось, он не терял надежды.

— У меня кончились повязки.

Я могла думать только о таких мелочах. Джон накрыл мою руку своей. Мужества у него хватало на двоих. Я почувствовала, как в меня перетекает его практическая сила.

— Не беспокойся. Я попросил одну женщину постирать в реке первый комплект. На таком солнце они высохнут мгновенно.

Я как в тумане двинулась но аллее. Полуденный воздух несколько прояснил мое сознание, и я уже хотела поворачивать обратно, когда услышала рыдания — отчаянные, животные звуки, означавшие, что Джейни умерла. Я побежала назад. Они сидели в том же положении, как я их оставила — мать укачивала ребенка на руках. Но теперь она кричала: «Нет… нет… нет!» — как будто в легких у нее не оставалось воздуха, и трясла неподвижное маленькое тельце, пытаясь вернуть в него жизнь. Джон сидел позади, так же обняв Мэри, как она обнимала мертвую девочку. Я хотела подойти ближе, но она с самого начала доверилась и подчинилась ему, не мне.

— Найди мальчика, — прошептал он.

Я кивнула и направилась к амбару, устало думая о том, что даже не знаю его имени. Но оно не потребовалось. Мальчик стоял в сторонке, один, с пустыми глазами. Остальные боялись подходить к нему. Спотыкаясь, он шагнул в мою сторону. Я даже не могла себе представить, что он испытывает.

— Ты нужен матери. — Я старалась говорить как можно мягче. — Мне очень жаль.

В сгущающихся сумерках мы пошли домой. Позади, на краю погоста, какие-то люди копал и могилу. От усталости и неудачи у меня болело все тело, но в глубине души я была удивлена, что жива, хотя смерть прошла так близко, и восхищалась настойчивыми усилиями Джона спасти чужую жизнь. Слишком измученная, я не задавалась вопросом, как Джон очутился здесь, а просто радовалась — инстинкт, бессловесное спокойствие самки, когда самец в трудную минуту идет по лесу рядом.

— Больше ничего сделать было нельзя. — Я пыталась утешить его.

Он покачал головой.

— Хотя я многому научился после смерти Аммония, этого оказалось мало, — ответил он. — Мы всегда знаем слишком мало. Ведь сейчас может погибнуть столько людей. — В его голосе звучала такая досада, что я в удивлении обернулась. Он злился на себя за то, что не смог спасти ребенка. Я никогда не видела, как он злится. Но Джон снова погрузился в свои мысли и не обращал на меня внимания. — А все припишут проклятию Тюдоров. Господь-де покарал узурпаторов. Как всегда. — Он обогнал меня и говорил скорее с самим собой — горько, с презрением. — Все тот же старый суеверный вздор. Если бы только люди помнили, сколько куда более страшных событий происходило в прошлом.

— Отец тоже называет это судом Божьим. — Я запыхалась, так как, пытаясь поспевать за ним, чуть не бежала. — Он считает болезнь наказанием за ересь.

— Сомневаюсь, что эту бедную девочку можно обвинить как в одном, так и в другом, — отрезал он и сердито замолчал, переживая свое поражение.

Прошло какое-то время, прежде чем мое дыхание восстановилось и я смогла говорить.

— Ты идешь со мной? — Мы шли по направлению к дому.

Вопрос его удивил. Предварительно мы ни о чем не договаривались. Казалось бы, естественное любопытство. Но мои слова вернули его к действительности.

— Да. — Он растерянно улыбнулся, словно что-то вспомнив. — Меня пригласил твой отец. Двор покидает Гринвич. В Лондоне столько больных, и король испугался. Твой отец решил, что я могу быть полезен здесь, поскольку в Челси множество беженцев. Ему показалось — неплохо иметь рядом почетного члена медицинского колледжа. — Произнеся эти слова, он снова нахмурился. — Хотя бедной девочке не очень-то помогло лечение почетного члена. — Он удвоил шаг, словно наказывая себя.

Но я схватила его за рукав и держала, пока он не ответил на мой изумленный взгляд.

— Это правда? — прошептала я, и мир вокруг меня закружился. — Тебя избрали в колледж? И он просил тебя приехать?

Какое-то время он еще хмурился, а затем нежно улыбнулся. Небо вернулось в его глаза, и он посмотрел прямо на меня.

— Да, правда. Я выехал сегодня такой гордый. — Джон говорил уже ровнее. — Мне не терпелось сказать тебе, каким я стал великим доктором — воистину достойным тебя. — Он вздрогнул, поморщился, но бешенство прошло; осталась лишь печаль. — Что ж, теперь ясно, вовсе я не великий. Однако я действительно выполнил условие твоего отца. — Он положил дрожащие руки мне на плечи, взгляд его смягчился, он смотрел на меня с любовью. — Так что если ты все еще хочешь быть со мной, Мег, я твой.

Я столько раз рисовала себе эту сцену, но сейчас избытку радости не нашлось места. Мимо нас только что прошла смерть, на обоих налипли ее грязь и запах. И я лишь кивнула, обрадовавшись, однако, его серьезности.

— Да, — спокойно ответила я, — я хочу быть с тобой. Пойдем домой.

— А, гости, — сдержанно произнес отец, увидев нас с Джоном, как будто не видел в неожиданном появлении этого, по сути, чужого человека ничего странного. Он, кажется, даже не заметил нашей потной, пыльной одежды. — Добро пожаловать, Джон.

Я пристально смотрела на него, пытаясь разгадать сложную мысль, стоявшую за нейтральным приветствием. Интересно, догадался ли он, что я знаю об условии, поставленном Джону, скажет ли он об этом мне, и если да, то когда? Но отец обнимал гостя и не обращал на меня внимания. Я посмотрела на госпожу Алису. Она не отрывала взгляда от двух горничных, относивших наверх белье.

— Так, значит, тогда нужно больше белья в восточную комнату, — уточнила она, обращаясь к девушкам, словно так и надо. — И чан с водой. — Ей тоже было не до меня, но в отличие от отца она не обладала выдающимися дипломатическими способностями и непроницаемым лицом, и по спокойному, довольному взгляду я догадалась — ее приезд Джона не удивил, не то что меня. — Ужин будет готов примерно через час. Или ты хочешь есть, Джон? Если умираешь с голоду, я велю принести чего-нибудь холодного.

Джон покачал головой; после того, что мы пережили, он не мог думать о еде.

— У нас еще гости? — спросила я, видя, как нагружены горничные.

Она широко улыбнулась, махнув девушкам.

— Мастер Ганс прислал записку, что будет сегодня, а из Лондона только что приехали Уилл с Маргаритой. — Голос ее звучал радостно.

— Мы были в амбаре, — говорил Джон отцу, не обращая внимания на разговоры о хозяйстве. — Я встретил там Мег. Боюсь, у нас плохие новости. — Госпожа Алиса замолчала. Я поняла — она только сейчас заметила мое пыльное, грязное платье. Они с отцом придвинулись поближе к Джону. — Сегодня днем умер ребенок. Скоропостижно.

— Беженцы из Детфора, — прибавила я. — Девочка пяти-шести лет.

Ни отец, ни госпожа Алиса не выразили сильного удивления, но в их внимательных лицах я увидела страх. Наступила долгая тишина. Они думали, как быть, если эпидемия, пожирающая Лондон, уже добралась до нашей тихой деревни. Затем оба заговорили сразу, с таким чувством, что я в который раз забыла все, что они проделывали с моим сердцем, и опять полюбила их.

— Упокой Господь ее душу. — Отец перекрестился. — Потная болезнь?

Но ответ он знал.

— Ее похоронили? — спросила госпожа Алиса. Практичный вопрос человека, обеспокоенного распространением заразы. — А что с остальными?

За ужином все в основном молчали, странно сблизившись. Отец, ласковый, внимательный, помолился, чтобы нас миновала болезнь, и мы ответили дружным «аминь». Он говорил еще, что человек ничего не может знать заранее и что на все Божья воля. Рассказы Джона и Уилла о происходящем в городе не радовали — полупустые улицы, запертые лавки и постоялые дворы, аптекарский рынок забит обезумевшими от страха людьми. И отец молился за Елизавету, Уильяма, Цецилию и Джайлза, находившихся далеко отсюда, в своих новых домах.

— Как я хочу, чтобы у всех все было хорошо, — сказал он. — Но бессмысленно вызывать их сюда. Все, что мы можем сделать, — это поручить их Богу и молиться, чтобы все остались живы. Мы беспомощны перед Богом. Вы можете оставаться у нас, сколько вам угодно и сколько нужно, — прибавил отец уже более буднично, жестом включив в число гостей и Джона. Он твердо сел рядом со мной по другую сторону от Маргариты, очень внимательно, хотя и спокойно слушал отца и накладывал мне в тарелку.

Он смотрел на меня спокойно, долго, как человек, чуть не умерший от жажды, пьет воду. Я отвечала таким же взглядом, а когда передавала ему блюдо — пирог с жаворонками госпожи Алисы, — наши руки встретились.

— Джон, — продолжал отец, — я рад твоему приезду. Ты будешь нужен. И я рад, что Мег будет тебе помогать.

Джон снова посмотрел на меня, задержав взгляд чуть дольше, чем требовалось. Покраснев от такой откровенности, я опустила глаза.

После ужина мы вышли гулять в сад. Стояла жаркая, безветренная погода. Небо усеяли звезды, так что кружилась голова, приторно пахло первыми красными розами, слышалось журчание реки. Опьяняющая, непереносимая красота.

Но позади мерцали огоньки деревни, и высилась холмиком невидимая теперь, маленькая могила девочки, и рыдала мать, и дрожал от ужаса ее сын, и на них враждебно смотрели беженцы, над которыми уже нависло облако эпидемии.

Однако ничто не могло погасить моего внутреннего огня. Тихая истома, мучительно-приятные воспоминания сменились радостью, когда меня обняла сильная рука.

— Наверное, лучше вернуться, уже поздно. — Я решила проверить его.

Джон вздохнул. Я не видела его лица — он был таким высоким, — только выступ твердого подбородка, но рука крепко держала меня за талию. Я всем телом ощущала его близость, было так легко прижаться друг к другу губами и раствориться в поцелуе под парящими звездами.

— Ты права. Рано утром мы должны быть уже там. Нужно немного поспать.

Он отпустил меня. Я вздрогнула. На долю секунды мне передалась его печаль, а потом он опять обнял мое покорное тело и я услышала тихий смех. Оказывается, смех может заполнять изнутри.

— Сейчас пойдем, — прошептал Джон и улыбнулся краешком губ. — Подожди.

Он наклонился и прижался ко мне губами. Я невольно обхватила его голову и притянула к себе.

На погосте снова работали могильщики. Их было четверо. Двое уже стояли в яме трех-четырех футов глубиной, по обеим сторонам которой высилась вырытая земля. Пот с них катил градом, хотя в воздухе еще было свежо, а головы были повязаны платками от утреннего солнца. На сей раз они выкопали могилу подлиннее. Джон остановился, посмотрев на них с немым вопросом. Главный покачал головой:

— На всякий случай. — И перекрестился.

Мы пошли быстрее. Амбар оказался пуст. Мальчишки перетаскивали бревна на другой конец поля. Там же развели новый костер и перенесли котел. Голодные беженцы сидели в теми под живой изгородью. Гул — словно рой потревоженных пчел — доносился даже сюда. У амбара возле вонючей канавы с насекомыми остались только Мэри и ее сын. Судя по всему, мальчик сам принес воды. Два кожаных бурдюка высотой почти с самого парнишку нагревались на солнце. Он был бледен, и у него беспомощно дрожали руки. Казалось, он простоял так всю ночь. Мэри с красными глазами, растрепанными волосами, с выражением ужаса на лице сидела на корточках в палатке, то набрасывая на себя драное одеяло, то снова откидывая его, обезумев от горя и страха. Увидев нас, она с горящими глазами кинулась навстречу.

— Помогите моему сыну! — закричала она. — Эти негодяи не пускают его. Они перешли туда. Отобрали у него кружку. Как же он будет есть?

— Успокойтесь, — сказал Джон, укрыл ее самым большим одеялом, взял у меня повязку и начал обтирать больную. Она обезумела не только от горя и страха. На коже проступал пот. — Мы все сделаем.

Я пошла к котлу, где в жиру булькали овощи и голубиные тушки. Было очень трудно идти по крапиве, лопухам, клеверу, лютикам. Когда я приблизилась к небольшой группке людей, из-за котла выступил мельник Роджер.

— Дай мне кружку супа, Роджер, — ровно произнесла я.

— Прогоните их, мисс, — ответил он, об нам: и в свои единственные два черных зуба. — Они принесли с собой смерть. Мы хотим, чтобы они ушли.

— Суп. Немедленно. — Он покачал головой, теребя в больших мясистых руках веревку, закрепленную на талии, как будто собирался кого-то придушить. — Она уже больна. Она не может двигаться. — Он перекрестился, но еще раз покачал головой. Я шагнула вперед и взяла с земли стоявшую возле него кружку. — Не твое дело Божья воля. — От моей грубости он несколько растерялся. Я зачерпнула кружкой суп, он мне не мешал. — Мальчика я заберу с собой, — добавила я, поворачиваясь к нему спиной.

Я была уверена — мать не выживет.

Мальчик так и не попробовал супа. Когда я вернулась, Мэри уже душил пот. Я поставила кружку на землю. Джон стащил с нее одежду. Я хотела было сказать: «Не надо пускать ей кровь», — но осеклась. В конце концов, что мои зачаточные знания о лекарственных растениях по сравнению с его многолетней учебой и врачебной практикой? Она не жаловалась. Не кричала. Не испугалась ножа, с помощью которого он пустил ей черную кровь. Как мы и предполагали, она потеряла сознание и больше не пришла в себя. Мэри из Детфора умерла через полчаса после нашего прихода. Мальчик стоял, по-прежнему не двигаясь, и растерянно смотрел на испачканные коричневой кровью одеяла, а мы пытались притерпеться к сильному запаху смерти. Джон только обнял меня за талию.

Мой бывший учитель пошел распорядиться насчет похорон. Они не заняли много времени, так как могилу выкопали заранее. Беженцы с радостью опустят ее гуда и засыплют землей. Теперь, когда она умерла, им станет спокойнее. Мы не говорили о том, что могло случиться. Я лишь взяла мальчика за руку и пошла с ним по аллее. Я не могла привести его в дом, но не могла и оставить. Я не очень хорошо соображала, куда иду, и очнулась лишь у реки. Помедлив, я открыла дверь западной сторожки. Кандалы уже унесли, но на полу еще валялись обрывки одеяла.

— Посиди здесь, — бросила я ему как-то грубо, не ласково. Мальчик не отрываясь смотрел на меня. — Здесь тебе будет спокойно, — добавила я, роясь в мешке. Негусто: чистые тряпки, которые я захватила утром, бутыль с настоем коры ивы и кусок хлеба. — Я принесу воды. Вот тебе хлеб. И еще лекарство. — Из ведра садовника я зачерпнула воды. Пот с меня лил градом. Неподвижный взгляд ребенка казался невыносимым. — Сядь. Выпей. — Я протянула ему бутыль. Он не двинулся, но я вставила бутыль ему в руки и поднесла ко рту. Он выпил. — Теперь ляг. Накройся одеялом и постарайся не двигаться. Я приду вечером.

Когда я закрывала дверь, он все так же неподвижно смотрел на меня. Я накинула цепь, чтобы сторожка казалась закрытой, и пошла к дому. Какой смысл изводить себя из-за того, что я не знаю, как спасти больного ребенка, который при этом еще смотрит таким волчонком? Но от жалости к нему у меня сжималось сердце.

Есть я не могла, но к обеду все-таки спустилась. Позвали к столу, и от самых обычных поступков, принятых в цивилизованном обществе, мне стало легче — противоядие от пустоты, разверзнувшейся в злосчастный день под ногами.

— Где Джон? — спросила Маргарита. Я только покачала головой и ничего не ответила. Ей этого было достаточно, она поняла: что-то случилось — и обняла меня за плечи. — Мег, ты делаешь так много добра, но выглядишь ужасно. Пожалуйста, будь осторожна. — Я кивнула. — Мастер Ганс приехал, — добавила она, пытаясь меня взбодрить. — Он прямо цветет, приоделся. И растолстел.

Я опять кивнула. Голова трещала, в ней просто не осталось места для мастера Ганса, резко шедшего в гору. Мне нужно помыться, переодеться, приготовить еще настоя коры ивы. Вспомнить, что бывает чистая одежда. И еще узнать, заметил ли Джон новые признаки эпидемии (или бунта) в толпе у амбара.

Но когда художник со всклокоченной копной светло-рыжих волос прорычал: «Мистрис Мег!» — я снова подпала под его очарование. Он уже сидел за столом и положил себе в тарелку огромный кусок говядины, но, увидев меня, забыл о нем и встал. Он чуть не пританцовывал на полных ногах, ему не терпелось поделиться историями про Норфолк, где он писал портреты местного дворянства (как мне стало известно, там поговаривали, что при дворе он сблизился с родственниками Болейн, но я не хотела расспрашивать — это его дело).

— А знаете, мастер Ганс, ведь я родом из Норфолка. — Я все еще думала о своем и удивилась, что делюсь с ним самым дорогим. Я уже много лет не вспоминала родные места. — Неподалеку от Бернема. Мне все там хорошо известно.

— Бернем! — радостно воскликнул он. — Я был в Бернеме! Если бы я только знал, то привез вам рисунок вашего дома. В Норфолке очень красиво, а теперь я знаю там всех важных людей, писал их портреты! — Его английский стал лучше. Он выучил несколько новых фраз. — Нам бы попутного ветра. — Он с гордостью произнес заученную фразу и довольно осмотрел присутствующих. — Скверно, что мы собрались, когда вспыхнула эпидемия. Но как приятно снова видеть всех вас и вернуться к работе, ради которой я сюда приехал. Я все перезабыл, ха-ха! И чувствую себя как дома.

Он остановил взгляд на мне, и я невольно припомнила давнишнее язвительное замечание Елизаветы: весь первый вечер мастер Ганс смотрел на меня как овца. Я смущенно опустила глаза, но все-таки успела заметить крайне неприязненное выражение на его лице, когда в зале появился Джон и спокойно подошел прямо ко мне. Не обращая внимания на мастера Ганса — а может быть, частично оттого, что могла показать свою любовь, — я посмотрела Джону прямо в глаза, молча интересуясь новостями. Он выглядел усталым, но спокойным.

— Ничего нового, — ответил он на мой невысказанный вопрос. — Я потом еще схожу туда. Пока все без перемен.

Джон взял мои руки. Мастер Ганс тихонько вышел.

И все-таки в тот день случилась беда. Но не в амбаре. После обеда я готовила у себя в комнате настой коры ивы. Вдруг появилась горничная и сказала — мистрис Маргарита очень мерзнет. Когда я добежала до ее комнаты, обогнав горничную, она была уже мокрая. Я выгнала Уилла и послала за водой и полотенцами. Растерянно стоя у ее кровати, глядя, как она извивается под одеялом, я молилась. Я позвала мальчишку и отправила в деревню за Джоном. Полчаса туда, полчаса обратно. Скорее всего, когда у Маргариты начнется кризис, Джон уже придет. Затем я подумала о Мэри из Детфора, о ее дочери, о том, как они умирали, без сознания, истекая кровью, о прекрасных медицинских познаниях Джона, о его восхищении греческим врачом Галеном, прославившимся в Риме. На глазах у онемевшей публики он вскрывал живых свиней и утверждал, будто люди способны понять источник болезни, ликвидировать его и спасти цивилизацию от деспотизма богов, веками обессиливавших человека. Он мечтал сделать медицину общедоступной и превратить в рациональное искусство. Джон с уважением относился к эффектным кровопусканиям Галена и пиявкам, вместе с больной кровью выводившим из человеческого организма вредные примеси.

Каким-то шестым чувством я вдруг ощутила — не хочу, чтобы Маргариту резали. Мальчишка еще не ушел, а мне уже расхотелось вообще посылать за Джоном. Ведь вылечила же я когда-то таинственную лихорадку отца безо всяких галеновских истязаний — просто дала ему обыкновенную кору ивы. Отец тогда спокойно уснул и проснулся, набравшись сил, а жар спал. Я вспомнила, как сегодня утром дала сынишке Мэри из Детфора тот же самый настой, остановила мальчишку и ринулась к мастеру Гансу. У себя в комнате, которая снова должна была стать его мастерской, он распаковывал треногу. Только ему я могла довериться. Гольбейн слишком много говорил, но быстро думал. Он все сделает, не задавая лишних вопросов. Увидев меня, он удивился и хотел было завести разговор.

— Ни о чем не спрашивайте, — яростно прошипела я. — Нет времени. Пойдите к западной сторожке и расскажите мне, что вы там увидите. Никому ничего не говорите. Скорее!

Я вернулась к Маргарите, и следом за мной стремительно вошел отец. Таким бледным я его еще не видела, он плакал. Его было не узнать — совершенно раздавленный, убитый горем человек. Он бросился на колени и прижал к себе влажную голову дочери. Она была не с нами, бредила, бормотала полумысли-полумолитвы, из которых можно было понять только, что ей очень страшно. Я мягко отстранила его.

Больше всего на свете мне хотелось утешить отца, но времени не оставалось. Я села в изголовье, принялась макать в ведро воды повязки и вытирать пот, бросая грязные тряпки за спину.

Отец, стоя на коленях, плакал и молился, затем встал, посмотрел на меня, на нее. Жар усиливался. Отец зашагал по комнате, по лицу его текли слезы. Я никогда не видела его в таком состоянии. Он так любил смеяться, говорить о смехе, всегда выдержанно улыбался миру, а сейчас просто не владел собой, как женщина в горе. Он казался безумнее больной Маргариты.

— Маргарита, — стонал он, — не уходи! О Господи, сохрани ее! Если она умрет, я брошу все мирские дела! О Господи, сохрани ее!

— Отец, — сказала я как можно увереннее, — не мучай себя. На все Божья воля. Мы попытаемся спасти ее.

Он долго смотрел на меня непонимающими глазами, а затем опять начал плакать. В дверь постучали. Это был мастер Ганс. Узнав голос отца, он явно испугался доносившихся из комнаты отчаянных рыданий.

— Я сначала не понял, — пробормотал он. — Мне очень жаль…

— Это не он. Маргарита заболела. Но не важно! — отрезала я. — Что там?

— Одеяло. Бутылка. Ведро воды.

Это означало, что мальчик ушел. Это означало, что он не заболел. Это могло означать, что кора ивы помогла. Это означало, что, пытаясь спасти Маргариту, мне нужно довериться своему лекарству, а не знаниям Джона.

— Благодарю вас, мастер Ганс.

Подчиняясь какому-то импульсу, я быстро поцеловала Гольбейна в щеку. Он изумленно замер, а я бросилась в свою комнату, где уже остыл настой коры ивы.

Настой стекал у Маргариты с подбородка, но половину она все-таки выпила. Я прошептала собственную молитву и снова принялась обтирать ее. Слышалась только молитва отца. Потом одно его тревожное дыхание. А затем даже оно прекратилось.

— Мег, — спросил он таким обычным голосом, что я испугалась, — она умерла?

— Нет, — так же буднично отозвалась я и испугалась еще больше. — Спит. Но мне кажется, это нормальный сон.

Постель была еще влажной от пота, в комнате стоял запах смерти, а краснота не сходила с лица Маргариты, но дышала она спокойно, как младенец. В первый раз за последние несколько часов отец внимательно перевел взгляд на нее, и выражение ужаса с его лица исчезло. Затем он посмотрел на меня, и в глазах его сияла любовь к первенцу. На мгновение мне показалось, что он меня обнимет, но отец только прошептал: «Она жива», — отошел к окну, перекрестился, вернулся к кровати и снова посмотрел на меня.

— Это чудо. Нет, ты чудо. Ты спасла ее.

Он смотрел на меня почти с любовью. От всех событий, усилий и эмоций, аккумулировавшихся в темной комнате возле распростертой на постели Маргариты за это странное, страшное время, мы оба очень устали. Мой ответный взгляд тоже светился любовью. Затем я взяла себя в руки и вернулась к реальности. Разум говорил мне: нежность в глазах отца свидетельствует не столько о его любви ко мне, сколько о потрясении. Скоро он отвернется и все забудет. А мне предстояло сделать еще кое-что очень важное. Я нашла на туалетном столике колокольчик и позвала слугу. Только теперь, сгорая от стыда за умышленную отсрочку (хотя в глубине души пребывая в полной уверенности в правильности своих действий), я послала за Джоном. Чуть меньше чем через час он ворвался с мешком на плече, за ним бежал раскрасневшийся, перепуганный насмерть мальчишка. Я убрала тряпки и ведро. Рано утром, когда Маргарита проснулась, ей было лучше.

— Спасена жизнь, — сказал отец перед молитвой за ужином. Его слабый голос еще дрожал от ужаса. — Милостью Божьей спасена жизнь. Возблагодарим же.

Когда он ласково посмотрел на меня при свете свечей, его покрасневшие глаза сияли.

Маргарита еще спала. Но она проснется и вместе с ребенком (по воле Божьей) будет жить. Уилл Ропер не сводил с отца благодарный и не вполне осмысленный взгляд. Никто прямо не говорил, кто спас Маргариту (хотя мне все еще было тепло от слов отца, сказанных им в отчаянии), но уже потому, что я была там и вытирала ей лицо, все прониклись ко мне уважением — я помогла преодолеть кризис. А мастер Ганс (он ничего не спрашивал, но знал — мое поручение каким-то образом связано с выздоровлением Маргариты) смотрел на меня почти со священным ужасом. Спокойствие хранил один Джон, сидевший рядом со мной. Хотя он радовался выздоровлению Маргариты, ему, я чувствовала, очень неловко, что он появился слишком поздно. Мне хоть и было стыдно, что не позвала его, но я все же радовалась, что доверилась своей интуиции. От кровопускания Маргарита могла умереть. В утешение я под столом стиснула ему руку и испытала облегчение, когда в ответ Джон сжал мои пальцы. В этот вечер я любила всех, что, конечно, объяснялось тщеславием, но настроение у меня было таким же безмятежным, как и песня соловья за окном.

Никто не знал, о чем говорить. Ужин проходил в молчании. Его нарушил мастер Ганс. Даже не вытерев жирные от говядины и голубей пальцы и губы — особого аппетита не было ни у кого, но он ел с обычным своим энтузиазмом, — он прокашлялся, понюхал жимолость и немного смутился:

— Как хорошо, когда есть семья. Ваш портрет почти готов, остались лишь некоторые детали. Я бы хотел пригласить вас после ужина в мастерскую.

Когда у окна в небольшой мастерской мастера Ганса сгрудилось шестеро взрослых, он несколько минут расставлял свечи. Его работы опять в беспорядке валялись на столе. Я закрыла папку и поставила сверху череп. Он благодарно улыбнулся мне и снова занялся свечами и треногой. Картина была прислонена изображением к стене. Установив наконец треногу, Гольбейн поставил на нее полотно, покрытое грубой тряпкой, и каким-то театральным жестом скинул его.

Откровение. Ни одна картина не производила на меня до сих пор такого впечатления. Ничего религиозного в узком смысле слова, только госпожа Алиса стояла в углу на коленях, но Бог дышал во всем. Уменьшенные изображения на холсте прекрасны — наши лица, наши фигуры, большой зал. На переднем плане Маргарита и Цецилия, рядом с ними, едва заметно улыбаясь, госпожа Алиса, ее волосы убраны с благородного лба. Сбоку Елизавета, красивая, но отстраненная. Возле нее я, наклонившись, что-то втолковываю деду с абсолютно неподвижным взглядом. Позади деда, рядом с молодым Джоном — Анна. Отец выглядит торжественно, но не мрачным палачом, каким казался на монопортрете. А в самом центре, насмешливо глядя на нас, рыжебородый шут Генрих Паттинсон.

Я глубоко вздохнула, и не я одна. Ведь композицию придумали как-то вечером в шутку. Но теперь, воплощенная, она навевала нешуточную ностальгию. Каждый из нас был по-своему красив, всех нас написали с любовью. Отец пристально смотрел на чуть склоненную головку молящейся Маргариты. А я не могла отвести глаз от сдержанной Цецилии, ее очаровательного четкого профиля и с трудом перевела взгляд на Елизавету. Как внимательны ее красивые глаза, какой абсолютно прямой нос, как прекрасны губы без улыбки. Да ведь она несчастна, вдруг поняла я. Она, как будто не вписавшись в наш круг, замкнулась в себе. Впервые мне пришло в голову, что родной дочери Томаса Мора дома так же плохо, как порой мне, хотя и по другим причинам: она лучше знает анекдоты, чем историю, и более натренирована в гальярде, чем в греческом. И, удивляясь самой себе, я с таким же наслаждением смотрела на нее, как и на Цецилию, и на их мужей. Мне захотелось поговорить с Елизаветой — иначе, откровенно, — признаться, что иногда я завидовала ее внешности, попытаться наладить с ней теплые отношения.

Я огляделась и поняла — все, сблизившись, перенеслись мыслями в те беззаботные дни. Мне не хотелось нарушать это настроение. Я, конечно, не художник, но, по-моему, картина выглядела законченной — предметы на заднем плане прекрасно гармонировали с полукругом наших голов на переднем. Но наверное, работа считается готовой, когда доволен основной заказчик. Я посмотрела на отца и госпожу Алису. Они казались смущенными и неуверенными, как две стороны одной монеты.

— Может, следовало положить сзади на полку лютни, — сказала госпожа Алиса, нарушив неловкое молчание. Я вздрогнула. В ее голосе звучало недовольство. Я решила, что она, растерявшись от чувств, навеянных картиной, хочет стряхнуть таинственность и вернуть нас на землю. Она не любила плыть по течению эмоций. Пожалуй, ее, как и отца, пугала их неуправляемость. — Отдайте же должное музыкальности сэра Томаса. — Она сухо засмеялась.

Отец посмотрел на нее, затем перехватил инициативу и тоже засмеялся, изо всех сил пытаясь разбить волшебство, под обаянием которого мы находились.

— Если уж писать музыкальные инструменты, почему бы не посадить госпожу Алису на стул? Она жаловалась, что у нее во время сеансов болели колени.

Мы громко рассмеялись.

— Я переделаю все, как вы хотите, — с готовностью откликнулся мастер Ганс.

Я решила, что Гольбейн потом просто допишет лютни и посадит госпожу Алису на стул. Мне и в голову не могло прийти, что он решит переделать все. Картина получилась прекрасной, а отец излишне придирчив. Мы снова замолчали и посмотрели на картину. Я ловила взгляд мастера Ганса. Но даже он замечтался, радуясь своей победе. Художник переводил глаза с одного внимательного лица на другое и тихонько кивал. Он видел, что все мы вспоминаем любовь, хотим вернуть ее, и понял — его картина произвела запланированный эффект.

Когда отец чуть позже извинился и, как всегда, направился в Новый Корпус, я пошла за ним, забыв про Джона и всех остальных, вдруг почувствовав прилив мужества. Сегодня ему придется поговорить со мной.

— Отец… — тихонько окликнула я его.

Он обернулся в темноте посреди колышущегося клевера, удивившись, что кто-то посмел за ним пойти.

— Мег? — тоже негромко, но приветливо отозвался он и подождал, пока я его нагоню.

Я уже давно хотела задать ему множество вопросов, но не осмеливалась. Десятки раз я мысленно беседовала с ним — о человеке в сторожке, о ереси, о политике, о кардинале Уолси, о короле и его влюбленностях, а также — откровенно — о Джоне. Мы не взялись за руки, но в свете звезд, отгоняя мошек, пошли рядом, и разговор получился искренним.

— Какое счастье, что мы все живы и Маргарита с нами, — начал он еле слышно, но торжественно, словно произносил молитву. — Какое счастье, что у тебя есть дар лечить людей.

— Как и у Джона Клемента, — пробормотала я, обрадовавшись и смутившись косвенной похвале и надеясь, что он заговорит о моем, наболевшем, но он умолк. Через несколько шагов я сделала еще одну неуверенную попытку. — У тебя такие талантливые друзья. Ведь картина мастера Ганса удивительна, правда?

Но он лишь вздохнул, как будто ему было неприятно это слышать.

— Я буду с тобой откровенен, Мег. Разумеется, я почитаю талант, как любой Божий дар, но некоторые нынешние таланты и гении только мутят воду. Их работы давят, оглушают, как громкий крик прямо в ухо, — доверительно произнес он. — Вот и картина Ганса Гольбейна. Я смотрел на нее и думал, пытается ли он увидеть мир так, как видят его друзья, или заталкивает им в глотку свое видение?

Отец смотрел не на меня, а в сухую, горячую землю. Я ступала твердо, не желая показать испуга. Я не ожидала, что он увидит такую угрозу в полотне, которое сам же заказал и которое, на мой взгляд, было предельно искренним.

Где-то глубоко, там, где сидело недоверие к отцу и подозрение в его усиливающейся жестокости, я встревожилась: мне захотелось защитить великого, чистого немца, осчастливленного тем, что его картина глубоко тронула нас. Но человек, шедший рядом со мной, говорил откровенно, как может говорить горячо любящий отец со своим ребенком, и я подавила беспокойство, только кивнув и что-то пробормотав, лишь бы он не замолчал и раскрылся. Так и случилось.

— Мои любимые мысли может разделить всякий, ведь они плод умственных усилий множества людей. — Отец будто говорил сам с собой. — Это как собор, чья красота создана трудом сотен мастеров, имена которых нам знать необязательно; как пение хора, где нет доминирующего голоса; как богатства гильдии, идущие на благо каждого ее члена.

Он опять вздохнул, несколько печально, будто дождик пролился на солнечный сад.

— Но, отец, ты горячо поддерживаешь талантливых людей. К тебе ездят все европейские ученые. Они делятся с тобой своими талантами. Ведь ты один из них и можешь оценить их. Они приезжают к тебе, мечтая быть рядом с твоим гением, — осторожно сказала я.

— Ну что ты, — ответил он, отмахнувшись от похвалы. — Какой я гений. Просто скромный юрист, чиновник. А сегодня все чаще и чаще ощущаю себя человеком прошлого. Я не могу не тосковать по тем временам, когда все трудились и люди, правившие миром, свято блюли волю Божью. — Он очень искренне посмотрел на меня. — Как бы это лучше объяснить тебе, Мег? Когда я был мальчишкой, в стране бушевала война и мы не чувствовали никакой уверенности ни в чем, не то что сейчас, в мире и изобилии. Но мы и сейчас ее не чувствуем. Когда я ребенком утром со свечой в руке шел в школу Святого Антония, Лондон казался мне ликом Божьим. Мужские и женские монастыри, гильдии, церкви! Город, где каждый — каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок — знал свое место и свою роль. Жизнь — это любовь к Богу и творчество. Мы знали, сколько весит буханка хлеба, сколько стоит труд белошвейки, сколько денег нужно подать в церкви за усопших, сколько нужно учиться в гильдии канатчиков; мы знали Священное Писание, глубоко уважали старших, светскую и церковную власть. Это было частью нашей жизни, всего того, что Бог создал для нас. И даже если шла война, мы жили в мире с Богом. — Мы дошли до входа в Новый Корпус, он пошарил у себя на поясе ключи. Я что-то бормотала и кивала, радуясь, что он открылся мне, пытаясь продлить это мгновение. — А сейчас мир полон громких нестройных голосов: «Слушайте меня!», «Меня!», «Нет, меня!». Иногда это очень походит на анархию. Некоторые — истинное зло, заговорщики, столько раз пытавшиеся выбить престол из-под наших королей, или развращенные священники, мечтающие разодрать святую церковь. Лютер, Тиндел — тьма. Остальные — вовсе не зло, а обычные молодые люди, пользующиеся всеми возможностями нашего времени и не особо почитающие божественный священный порядок. Они думают, будто на него можно наплевать, и всеми силами пытаются привлечь к себе внимание. Таков молодой Гольбейн. Но в некоторых отношениях именно такие люди, как он, больше всего тревожат меня. Ведь если человек считает делом своей жизни вернуть ушедшую из мира гармонию, создать добродетельный союз человека с человеком и человека с Богом, изгнать тьму, то нельзя не осудить человека, открыто проклинающего все это, например Лютера. А что тебе Гольбейн?

— О, отец… — беспомощно ответила я.

Я не очень хорошо понимала, почему искренний, открытый Ганс Гольбейн так же опасен, как Мартин Лютер или Уильям Тиндел. Его стремления, воспитание совсем другие. С неожиданной нежностью я вспомнила, как почтительно отец относится к нашему деду, вот хотя бы сегодня. Глава семьи, суровый судья, человек старой закалки, державший в ежовых рукавицах своих детей, поровший их, избравший для них суровую школу жизни, всегда занимал почетные места в церкви и за столом. Любое его мнение почиталось, любое желание выполнялось и сегодня, когда он стал сморщенным больным стариком. Даже когда дед, как всегда, недовольно вертел в руках свою палку, отец делал все возможное, чтобы он ни в чем не нуждался. Я знала — отец воспитан далеко не в таких тепличных условиях, как мы. Его отдали кормилице еще до смерти матери и за хорошо выученные уроки не давали ни леденцов, ни марципанов. Зато пороли за нерадивость, и не легким павлиньим пером, которым он со смехом замахивался на нас, а настоящими розгами. Нас отец воспитывал совсем иначе, щедро награждая за неожиданные таланты, и это вроде бы свидетельствовало о его неприятии старых строгих порядков. Но вероятно, он чтил древность больше, чем я думала, чтил все, что не меняется с поколениями, потому что такова Божья воля. И эти-то глубоко укоренившиеся убеждения, возможно, были потрясены бесстрашными экспериментами Ганса Гольбейна в живописи. Однако эти соображения не могли заставить меня согласиться с ним. Я изо всех сил стиснула свой рукав.

— Но мастер Ганс — хороший, добрый человек, отец, — слабо возразила я, — и, конечно же, использует свой талант так, как предначертал ему Господь. В этом нет ничего безбожного.

Он ласково засмеялся, и меня несколько отпустило.

— О, я вовсе не считаю его чудовищем. Я так не говорил. Ты знаешь, я умеренный человек, Мег.

Увидев его мягкое лицо, чуть ли не мольбу в глазах, я с нежностью прошептала:

— Я знаю.

— Конечно же, Гольбейн хороший человек и прекрасный художник, — тепло продолжил отец. — И он мне нравится. Я хотел сказать только, что он помогает мне понять, как со времен моей молодости изменилась жизнь. Иногда мне кажется, Гольбейн слишком категоричен, эгоистичен, ни с кем не считается, а жизнь для него — сплошная свобода. И мне становится не но себе. Такая свобода, боюсь, может разрушить связывающие нас узы и загнать всех прямиком в бездну.

Он отпер дверь и принялся зажигать свечи. На стене виднелась «Noli те tangere» мастера Ганса. Он недавно продал ее отцу. Бесплотный Христос отстранял Марию Магдалину, чьи буйные кудри мерцали в тусклом свете.

— Я ничего не имею против его работ, — твердо добавил отец, перехватив мой взгляд на картину и обернувшись к ней. — В этой, например, очевидно, что художник считает свой дар богоданным. Я люблю ее за скромность, за то, что автор обуздал свой гений, чтобы возблагодарить Господа. Вот такие его работы и позволяют мне признать в мастере Гансе родственную душу…

Я чувствовала себя достаточно уверенно и решила возразить.

— Но, отец, — сказала я, не отпуская его взгляда, — портрет нашей семьи не религиозная картина, и даже если он тебе не понравился, ты не имеешь права возлагать всю ответственность на мастера Ганса. Разве ты не помнишь? Ты ведь сам советовал ему, как писать. Целый вечер вы с ним обсуждали композицию. Ты заставил нас репетировать и хохотал при мысли о том, что в центре семьи окажется шут. Ведь это и твоя идея, не только его.

Наступила тишина. Отец опустил глаза. Затем опять вздохнул, нервно провел рукой по лбу, как будто у него болела голова, и снова посмотрел на меня. Я не отвела взгляд, он кивнул.

— Ты сказала кое-что очень важное, Мег, — печально произнес он, — и права больше, чем думаешь. Меня действительно можно обвинить в том, что мне вовсе не хочется признавать.

В свое время я приветствовал свободомыслие и эксперименты — может быть, слишком. Перемены я считал самоцелью — они так привлекали в золотые годы, когда мы были молоды, а все вокруг казалось таким чистым. И теперь, когда слышу яростные крики «Меня!», «Меня!», тем более когда вижу разрушение и людей, делающих воистину адову работу, я часто думаю, не осудит ли меня Бог за то, что я с радостью принимал все эти мысли и преобразования, и в какой степени мое праздное любопытство ответственно за то, что ящик Пандоры открыли и в мир вылетело столько зла…

В его глазах была такая мука, что у меня выступили слезы. Я не могла найти слов, чтобы избавить его от забот, но набралась мужества и впервые в жизни, протянув руку, дотронулась до его пальцев — робкое утешение. Я только надеялась, он поймет. Пальцы его оказались сухими и холодными. Как же я обрадовалась, когда он не убрал руку, не отвел взгляд и боль в темных глазах, кажется, уменьшилась.

— Мир меняется, вот и все, — пробормотала я. — Не человеческие ошибки тому виной… Не человеческие поступки. Никто не может обратить время вспять… не казни себя. Это не твоя вина.

Отец не сводил с меня глаз, и постепенно к нему вернулась знакомая шутливая игривость, с какой он обычно смотрел на мир. Уже более будничным тоном он сказал:

— Я понимаю, ты тоже дитя нового мира, Мег. И знаю, — он поднял руку, не дав мне возразить, — что такой тебя сделало образование, которое дал вам я. Ты, вероятно, считаешь меня старомодным стариком. Может, так оно и есть. Может, я действительно старомоден.

Он неуверенно улыбнулся. А меня вдруг осенило: этот человек просто не может совершить жестокость. Джон прав. Я сделала поспешные выводы и только зря месяцами изводила себя мыслями о том, что душу отца окутала тьма. На самом деле я просто не знала, с какой целью он поселил узника в нашей сторожке. И сейчас, после столь откровенного разговора, мне стало совершенно ясно отец слишком разумен для того, чтобы превратиться в фанатика. Это откровение принесло такое облегчение, что я онемела. Сколько же мы так стояли? Нас освещала свеча, с картины взирали Христос и Магдалина, а мы смотрели друг на друга почти как влюбленные.

— Ты помолишься со мной, Мег? — нежно спросил он, убирая руку. — Поблагодарим за спасение Маргариты?

У меня ком стал в горле. Я кивнула, и мы опустились на колени. Пытаясь не смотреть на кнуты за дверью, я вместе с ним молилась, чтобы мы все верили в одно и жили в мире друге другом и с Богом. Проговаривая латинские слова, которые христиане произносили вот уже больше тысячи лет, я с ностальгическим чувством пыталась представить себе детство отца в Лондоне — городе, все еще остававшемся молитвой о Божьей милости в камне и дереве, где даже прогулка по отходящим от собора Святого Павла улицам, имеющим священные названия — Аве-Мария, Патерностер, — укрепляла веру. Я не сомневалась — семейный портрет мастера Ганса тоже Божье дело, молитва, но только в новой форме, сотворенной в наши более благополучные времена. Я была благодарна, что отец приоткрыл мне, как он видит Бога, как он пытается вернуть утраченную детскую невинность. Я восприняла это как еще одно доказательство тому, что мой Бог улыбается мне и руководит мной. Конечно, я мечтала о еще большей доверительности, но так близко приемный отец еще никогда не подпускал меня к себе.

— Что скажет отец? — прошептала я, глядя на пятна солнечного света.

Джон вытянул мою руку и очень медленно провел по ней пальцем сверху вниз. Я вздрогнула и закрыла глаза, следя за движением от плеча к запястью и ладони.

— Он все знает, — пробормотал Джон. Его пальцы добрались до моих, он поднял мою руку, нежно поцеловал выемку между большим и указательными пальцами и негромко засмеялся. — Конечно. И ты знаешь, что он знает, Мег.

Самое смешное, я действительно знала. Все стало так просто, когда мы очнулись. Это случилось на следующий день, когда мы возвращались из деревни, где никто больше не заболел. Он повел меня в тенистую рощицу, и я, ни о чем не спрашивая, пошла за ним. Мне было так радостно от звуков монотонно жужжащих насекомых и золотых бликов солнца на речной воде, я шла как во сне. С каждой секундой все становилось проще. Я кивнула. Я действительно все понимала.

Джон снова поднес мою руку к губам, и мне стало щекотно от поцелуя. Другой рукой он обнял меня за талию. Мы будто танцевали, зная каждое движение этого танца. Я прислонилось к стволу дерева, а он прижался ко мне так крепко, что я услышала биение его сердца. Под смятым плащом оно билось так же быстро, как и мое. Его глаза приблизились. С легкой улыбкой на губах он тихо прошептал:

— Он бы высек меня, если бы увидел нас сейчас… разумеется. Но дело в том, что он всех выдал замуж. А тебя сохранил для меня. И он прекрасно знает, зачем я здесь. Чтобы просить твоей руки.

От его слов мне стало еще легче: отец не забыл про меня, когда устраивал свадьбу за свадьбой. Все имело свою цель. Горячий солнечный луч припекал мою руку. Мне было так хорошо, что Джон рядом, обнимает меня, целует в шею.

Я ничего не знала, думала я несколько часов спустя, с изумлением натягивая мятую одежду на липкое тело. Не знала. Я теснее прижалась к его отяжелевшим рукам, вспоминая все произошедшее. Но воспоминания всплывали в ощущениях. Слов не было, просто счастье. На груди у него росли жесткие черные волосы, мысом спускавшиеся но плоскому торсу. Бледная кожа, темные волосы на длинных гибких руках и ногах. Он потянулся, приоткрыл глаза, посмотрел на меня, рукой приподнял подбородок, улыбнулся и поцеловал в нос. Затем провел пальцем по шее и тихонько удивленно засмеялся. Такое же удивление испытывала и я.

— Красиво, — сонно сказал он. — Мое.

И снова обнял меня.

Проснувшись, я увидела, как он, приподнявшись на локте, смотрит на меня, и от его нежной улыбки меня захлестнула волна счастья.

— Значит, у нас будет медицинская свадьба, — пошутил он.

Он даже не замечал своей наготы, не чувствовал легкого ветра, шевелившего его волосы. Словно что-то смутно вспомнив, я опустила глаза и принялась шарить по земле в поисках рубашки. Не только оттого, что вдруг почувствовала себя голой. Я понимала, что поступила нечестно, не сказав ему о том, как вылечила Маргариту, но мне все еще было неловко говорить про настой коры ивы такому ученому человеку. Он засмеет мое деревенское лекарство. Кроме того, на его месте я бы растерялась, узнав, что неопытная девчонка спасла жизнь, которую, наверное, не могла бы спасти его наука. А может, все иначе. Болезнь забирала одних и щадила других: на все воля Божья, а вовсе не обязательно настой, приготовленный мной Маргарите. Никто мужественнее Джона не рисковал своей жизнью и здоровьем, пытаясь лечить больных беженцев из детфорских трущоб. Неловко натягивая на себя белье и не справляясь с рукавами, пуговицами и тесемками, я думала, что мне делать, как вдруг услышала его голос:

— Так скажи мне, что ты ей дала? — В его вопросе слышался неподдельный интерес, больше ничего. — Твой отец говорил про какую-то микстуру. — Я подняла глаза и увидела добрые глаза, столь памятные мне еще по классной комнате. Он смотрел так, когда хотел что-нибудь из нас вытянуть. — Я весь внимание. — Это была правда.

И вдруг я поняла: он не будет надо мной смеяться, — но ответила все-таки несколько смущенно:

— Ну… я ждала тебя… и дала ей кору ивы. Мне о ней очень давно рассказала торговка с Баклерсбери. Говорят, она понижает жар. Один раз она меня уже выручила, а я была в отчаянии. Я подумала, вдруг поможет… Наверное, нам просто повезло…

Мой голос растворился в тишине. Он улыбнулся, но не насмешливо, а искренне заинтересовавшись. Я видела — мой рассказ произвел на него впечатление. Сколько же в нем эгоизма, гордости, но вместе с тем я так любила его простоту. А когда увидела, что он навострил уши, узнав о неизвестном ему, но чудесным образом подействовавшем лекарстве, мне почему-то стало легче. Возможно, его скромность объясняется тем, что он дитя войны; возможно, его сформировали страдания, которые мы, дети благополучного мирного времени, просто не в состоянии понять.

— Кора ивы… вот, значит, как, — пробормотал он. — Ну что ж, у тебя золотые руки и верная интуиция. Пожалуй, расскажу доктору Батсу, я ведь теперь буду с ним работать. Мы сможем повторить эксперимент и попытаться понять, почему она помогает. Ты не возражаешь, Мег?

Конечно, нет. Мне бы польстило, если бы мои доморощенные лекарства хоть как-то помогли в его медицинской карьере. Я покраснела, но теперь от удовольствия, а не от сознания наготы, и продолжила уже смелее:

— Как хорошо, что кризис наступил раньше, чем ты пустил ей кровь. Я боюсь кровопусканий.

Он не осудил мою медицинскую ересь, а лишь задумчиво улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Я тоже иногда сомневаюсь в их действенности.

Он заметил мое смущение и, видимо, чтобы я почувствовала себя свободнее, тоже расправил и спокойно, не торопясь, натянул рубашку.

— Джон… — Я почерпнула мужество в плотской близости, решив задать вопрос, на который раньше не осмелилась бы. — Когда мы поженимся, ты расскажешь мне о своей семье? Я ведь не знаю, откуда ты, кто твои родители. Ты стал нашим учителем, появившись как бы ниоткуда… уже совсем взрослый…

Не то чтобы это действительно было для меня очень важно. Столь многие знакомые нам люди пришли ниоткуда, столь многие поднялись из руин войны, унесшей половину аристократии, погубившей немало состояний, приведшей к хаосу во всей стране. Кардинал Уолси был сыном мясника, управляющий его имениями Томас Кромвель — сыном пивовара, дед отца — пекарем. Джон всегда являлся членом нашего кружка, и этого достаточно. Но если мы соединимся в Боге, конечно же, мне нужно знать о его сестрах, братьях, родителях, откуда он родом.

Он повел глазами, рубашка на поджарой груди трепетала на ветру. Я чувствовала на себе его запах и медленно вдыхала воспоминания о близости. Он начал завязывать тесемки.

— У нас целая жизнь впереди. Конечно, я расскажу тебе свою историю, но не хочу выпаливать все разом. — Он подбирал слова. — Я рано потерял семью. Ты знаешь, мой отец умер. У меня был замечательный отчим, но его я тоже потерял. После этого жил у своей тетки в Бургундии, пока она не умерла, — продолжал он, глядя куда-то далеко-далеко. — Я тогда учился в Лувенском университете. Затем пустился путешествовать. Где я только не был молодым… — Он помедлил. — Все искал хоть кого-то из родных. Искал людей, знавших меня, когда закончилась война. Ты не знаешь и половины. Я ведь бывал не только в Северной Европе, а изъездил все королевство, жил за границей, в Ирландии, в Шотландии, но так никого и не нашел. У меня остался один-единственный брат, но мы никогда не ладили… — Лицо его стало печальным. — Он сейчас в Лондоне, но такой странный. Вернувшись, я хотел наладить наши отношения, но они остались прохладными. Бывают пропасти, которых не преодолеть.

Кажется, я понимала. Глядя на него, я почему-то вспомнила Елизавету и твердо решила при следующей встрече преодолеть отчуждение между нами.

— Вот так! — Джон вскочил на ноги и принялся искать бриджи. — А потом Эразм сказал мне и твоему отцу, что я обрету новую семью в братстве ученых. — Он натянул штаны и подал мою одежду — умело, как горничная какой-нибудь леди. — Я словно вернулся домой. Так началась моя новая жизнь. Сейчас все это, конечно, не важно, сейчас у меня есть ты. — Он засмеялся, завершая разговор. Я с грустью поняла, что не узнала практически ничего нового. Может быть, он навсегда останется загадкой. — Отныне мы будем друг для друга семьей. — Он попытался поцелуем разгладить складки на моем лбу. — И мне этого достаточно. — Он повернул меня и деловито склонился над тесемками. — Вдохни. — Он подоткнул высунувшийся край сорочки под лиф.

Я не была к этому готова. Несколько озадаченная его познаниями в хитростях женской одежды, чуть более язвительно, чем планировала, я пошутила:

— Вам бы в горничные к какой-нибудь леди, мастер Джон.

Он засмеялся и, словно на кукле, затянул тесемки. Джон не стыдился тайных знаний вязаных кружев и проворно, чуть ли не с гордостью пристегнул над тесемками мой скромный воротник, поднял чепец, натянул его мне на голову и ловко приладил, убрав волосы. Может быть, он мне что-то демонстрировал?

— Ну вот и отлично, — весело засмеялся он, наконец ответив на мой вопросительный взгляд. — Во имя правды, Мег, ты должна знать, что я не всегда хранил верность мысли о тебе.

Я неохотно кивнула. Я не хотела ничего знать, но и не хотела казаться наивной. Однако радости моей поубавилось…

— Италия… — Я старалась говорить не безнадежно.

Видимо, не задумываясь о том, каково мне об этом слышать, он возразил:

— Нет. В Италии я действительно вел монашеский образ жизни. А вот здесь, при дворе… Какой же разврат царит при дворе короля Генриха! Слухи о нем ходят по всей Европе. Там только и разговоров, какими способами новые богачи прокладывают себе дорогу, как все пускают друг другу пыль в глаза, с какой алчностью вчерашние ничтожества хватают все, что только могут ухватить. И все это правда. Все увеселения заканчиваются одинаково — безудержным пьянством, исступленными разговорами, вообще буйством. Если бы ты знала, как ужасно, когда с тобой кокетничают респектабельные замужние дамы в масках. А на рассвете, выпив, как положено, полбочонка вина, они готовы на все. Тащи их за портьеры или в освещенный луной сад… Они позволят тебе все, на что ты, тоже разгоряченный вином, способен. И пару раз я дал себя увести. — Воспоминания захватили его. Затем он взял в руки мое испуганное лицо и поднял подбородок. Я невольно посмотрела ему в глаза. Джон сокрушенно добавил. — О, Мег, прошу тебя, не огорчайся… Те встречи привели меня в чувство. Они напомнили о тебе. Я понял — пора все бросить, поехать в Челси, найти там повзрослевшую мистрис Мег и добиться ее руки. — Он поцеловал меня в нос и пристально посмотрел в глаза. — Я тебя обидел. Надо было молчать. Правду в больших количествах всегда трудно перенести.

Я вырвалась и подняла плащ. Его признания сильно меня расстроили, и, как я ни пыталась, мне не удавалось этого скрыть. Я с болью вспомнила, как отдалась Джону здесь, в лесу, как была поругана моя девственность, красные следы от поцелуев на груди и шее, пятна на одежде. И вдруг испугалась — от страха у меня даже остановилось сердце, — что когда-нибудь он так же скажет какой-нибудь другой женщине: «Она напомнила мне о тебе».

— Все в прошлом, Мег, — настойчиво повторил Джон, опуская руки. Конечно, он понимал, что, пока потрясение не пройдет, лучше меня не трогать. Понимал, что со мной происходит. — Никогда не оборачивайся назад. Ты не найдешь ничего серьезного. Теперь мне никто больше не нужен. Я нашел тебя.

Я набросила на плечи плащ. Он стоял неподвижно. Его сапоги и плащ валялись в нашем гнезде из мятой травы и листьев. Он был похож на огромного аиста или ворона — высокий, черный и почему-то встревоженный. Мне вдруг захотелось простить его.

— Разве нам не пора? — спросила я, даже улыбнувшись ему, и обрадовалась, заметив, с каким облегчением он начал натягивать сапоги, смешно прыгая на одной ноге, а затем на другой. — И может быть, тебе наконец пора сказать отцу, — продолжила я, пока он еще не успокоился (доне так хотелось забыть свое былое одиночество и беззащитность), — что я приняла твое предложение, и просить моей руки? Например сегодня вечером?

— Сегодня вечером. — Он набросил плащ и приладил его на плечах. Лицо приняло решительное выражение, он улыбнулся мне и протянул руку, приглашая отправиться домой. — Ты права, жена, — твердо ответил он. — У тебя верная интуиция. Итак, сегодня вечером.

Мы расстались у ворог. Он направился в Новый Корпус на поиски отца. Я пошла к себе, почти не чувствуя земли под ногами, разделась и осмотрела себя в зеркало. На спине и ягодицах царапины, в волосах веточки, розовые пятна на груди и едва заметные маленькие отметины между ног. Очень красные губы распухли, глаза сияли. Когда мне принесли воды, я не сразу зашла в нее, желая сохранить запах Джона. Я натерла себя мочалкой до красноты, зубы стучали от холода. Затем тщательно вытерлась, смазала тело бальзамом и приготовилась к новой жизни, где не будет места тайным чаяниям и страхам. Я надела праздничное желтое платье. Оно было на мне в январе, когда он приехал. Нашла жемчужное колье. Отец подарил мне его к совершеннолетию, но мне почти некуда было надевать эту драгоценность. (Не чувствуя своего тела от нового счастья, я вдруг вспомнила, как расстроилась Анна Крисейкр, когда отец подарил ей вместо жемчуга бусы из гороха, и поняла — мне повезло значительно больше.) Я подрумянила искусанные губы и щеки. Повертелась перед зеркалом, улыбаясь самой себе и получая удовольствие от того, как шелк шуршит в руках и легко взлетает при движении, чего обычно никогда не делала. Я намеревалась выглядеть как можно лучше, когда отец объявит за столом о моей помолвке.

Я никого не хотела видеть до торжественной минуты и уселась на кровать в ожидании ужина, но не могла сосредоточиться ни на вышивке, ни на чтении. Я слышала, как напевает еще не вставшая с постели Маргарита, как рядом в уборной прибирается горничная, как госпожа Алиса внизу пытается совладать с лютней. Я подошла к окну, посмотрела в сад и увидела мастера Ганса и мастера Николаса. Они возвращались в дом. Я отпрянула, чтобы они меня не заметили и не позвали к себе. Сделав шаг назад, я принялась наблюдать за двумя белками, весело бегавшими друг за дружкой по лужайке. Опять села. Солнце стояло еще высоко. Не слышалось даже звона посуды, означавшего приближение ужина.

Наконец бездействие стало невыносимым. Я на цыпочках спустилась и вышла в сад, радуясь солнцу, маслянисто-приторному запаху роз и пению птиц. Я была напряжена до предела, каждая клеточка моего тела напоминала мне о том, что произошло сегодня утром в лесу. Даже черные глаза дрозда, похожие на бусинки и внимательно смотрящие на меня с зеленой ветки, напоминали мне о Джоне.

Увидев отца, с письмом в руке медленно шедшего по дорожке к Новому Корпусу, я чуть не вприпрыжку побежала к нему по маргариткам и лютикам — так легко, что он, кажется, даже ничего не услышал. Когда я мягко положила ему руку на плечо и окликнула: «Отец?», он вздрогнул и обернулся. Мне казалось, он должен быть радостно возбужден из-за меня. Я ждала — вот сейчас он произнесет благословение нашему будущему, но ошиблась. Он был небрит и очень озабочен.

— Отец, ты… — забормотала я и осеклась, заметив дикую мрачность в его глазах и не закончив заготовленной фразы: «…говорил с Джоном?».

Конечно, не говорил. Я поняла это, проклиная собственную глупость. Джон ждал его в Новом Корпусе, а он только шел туда. В лице отца промелькнуло нечто похожее на жалость.

— Я знаю, у вас с Джоном состоялся серьезный разговор, — мрачно сказал он. Не такого я ожидала. Он как будто не слышал моего вопроса. — Но, боюсь, у меня плохие новости. — Он кивнул на письмо. — Умер Эдуард Гилдфорд.

Я была ошеломлена. О чем он говорит? Я даже не знала, кто такой Эдуард Гилдфорд. Отец каждый день получал письма с сообщениями о все новых жертвах потной болезни. Почему его вдруг так обеспокоила смерть незнакомого человека? Какое отношение она имела ко мне и моему важному вопросу? Но он, кажется, собирался мне все объяснить. Заметив мой недовольный взгляд, отец сердито проворчал:

— Ты ведь даже не знаешь, кто это такой, правда? — Уже не так уверенная в своем счастье, как минуту назад, я собиралась спросить «Кто?», но он еще сильнее покачал головой и резко бросил: — Не сейчас, Мег!

До сих пор я видела только учтивого отца. А теперь он, не сказав больше ни слова, повернулся и зашагал к Новому Корпусу. Совершенно растерянная, я смотрела ему вслед. Когда он дошел до дверей, из тени вышел человек и торопливо направился к нему. Джон! Сердце у меня подпрыгнуло, особенно когда он прошел за отцом в дом и закрыл дверь.

Я пошла к реке, томимая смутными тревожными предчувствиями, и стала смотреть на причаливавшие рыбацкие лодки. Когда ко мне, улыбаясь во все свое широкое лицо, подошел мастер Ганс, я без экивоков спросила:

— Кто такой Эдуард Гилдфорд?

Он недавно два месяца искал при дворе заказчиков и должен был знать. Так и оказалось. Мастер Ганс не спросил, почему меня это интересует, а просто зажмурился от удовольствия продемонстрировать свои познания и ответил:

— Вы хотите сказать, сэр Эдуард Гилдфорд. Один из самых влиятельных людей при дворе. Организует церемонию в Гринвиче. Большой человек. С черными волосами. — Он поежился от сознания собственной важности. — Я не раз встречался с ним.

— Спасибо, — кивнула я.

Все еще ничего не понимая, я оставила мастера Ганса на берегу и пошла назад, мимо Нового Корпуса, заглянув в окно. Изнутри доносились голоса, но говорили слишком тихо и разобрать, о чем шла речь, было невозможно. Какое-то время я слонялась возле дома, но так и не услышала ни звука отодвигаемых стульев, ни звяканья ключей. Я направилась к дому и остановилась возле черного хода, глядя, как садится солнце и удлиняются тени. Просто так стоять я не могла, однако не могла и войти в дом. Наконец из Нового Корпуса вышли два человека, отец какое-то время возился с замком, а Джон зашагал по дорожке в моем направлении. Я побежала ему навстречу, но он шел не ко мне. У него были красные опухшие глаза, а по щекам струились слезы. О чем бы он ни плакал — точно не обо мне. Он посмотрел на меня пустыми глазами и прошел мимо.

— Джон! — окликнула я и испуганно поспешила за ним.

— Не сейчас, Мег! — сказал он так же резко, как до того отец.

Он ускорил шаг, удлинив расстояние между нами, и исчез в доме. Мне показалось, он горько плакал.

Отец вышел к ужину с таким выражением лица, что все заледенели. У меня сложилось впечатление, будто никто не понимал, в чем дело. Мастер Ганс покосился на меня и изумленно поднял бровь, но осекся, когда я сделала вид, что ничего не заметила. Джона не было. Все казалось каким-то нереальным, словно в мои грезы вторгался и становился правдой ночной кошмар. Я старалась как можно меньше двигаться, чтобы не привлекать к себе внимания желтым платьем и колье, и опустила глаза, пытаясь не думать о несильной, но непроходящей боли между ног, — память о грехе. Ужин проходил в полном молчании.

— Сегодня вечером мы идем в часовню. — Отец отодвинул тарелку, так и не притронувшись к ней. — На отпевание. Сэр Эдуард Гилдфорд, умерший от потной болезни, будет похоронен рядом с нами. Упокой Господь его душу.

Все удивленно подняли глаза и смущенно переглянулись. Уилл Ропер и Маргарита (она уже встала с постели, но ее худые плечи еще укутывала теплая шаль) в недоумении посмотрели друг на друга. Разве это что-нибудь объясняло? Даже они, конечно же, знавшие, кто такой сэр Эдуард Гилдфорд, понятия не имели, почему он должен быть похоронен в нашей семейной часовне. Никто ничего не понимал, а отец больше не сказал ни слова. Иностранцы забыли про всякую вежливость и с нескрываемым любопытством не сводили друг с друга глаз. Госпожа Алиса резко опустила глаза и уставилась в тарелку.

Мы набросили черные накидки, взяли факелы и направились в деревню. Несмотря на слабость, пошла и Маргарита. Ее под руку вел Уилл. Госпожа Алиса шла с мастером Николасом. В пятидесяти ярдах впереди шел отец с Джоном, вышедшим из дома позже нас и так закутавшимся в плащ, что его было почти не узнать. Он прошел мимо меня, не перемолвившись ни с кем. Его плечи тряслись. И я, поотстав, чтобы не оказаться в унизительном положении, хоть он и плакал, очутилась рядом с мастером Гансом.

— Я ничего не понимаю, — жалобно прошептал он. — Что значат эти похороны? — Я покачала головой, давая понять, что тоже ничего не понимаю, но продолжала смотреть вперед. Меня обливал то холод, то жар, то жуткое смущение, то недомогание, как будто я съела толченое стекло и теперь оно постепенно разрывало меня изнутри. У меня уходило слишком много сил на то, чтобы держать себя в руках, и говорить с кем-то было уже невмоготу. Я хотела, чтобы мастер Ганс замолчал, однако он со своей обычной обескураживающей прямотой, по-прежнему шепотом, хотя и громче, продолжил: — Вы так несчастны из-за этих похорон?

Я опять покачала головой. Несмотря ни на что, меня тронула его забота. Но меньше всего мне хотелось отвечать на подобные вопросы. Наш громкий шепот могли услышать. Заговорив, я непременно расплачусь, а я бы сделала все, чтобы избежать еще и этого унижения.

— Никто ничего не понимает, — шепотом ответила я сквозь зубы.

В часовне все стало еще таинственнее. Не только оттого, что наш священник был одет в черное, гроб с незнакомцем окружали свечи, а дверь окутанного ладаном сырого семейного склепа, поставленного отцом для нас, открылась, чтобы принять человека, которого никто из нас не знал, весьма необычными казались и люди. Когда мы вошли, они уже стояли на коленях и молились. Одни мужчины. Все высокие. Все в черных плащах. И все незнакомые. Ясно, они приехали из Лондона, ведь снаружи их ждали лошади, рывшие копытами землю, шумно храпевшие и покрытые пылью лондонских дорог. Возле них застыли пажи в ярких чулках и с муфтами, прикрепленными к плащам. Значит, они в ливреях. Позади беззвучно стоял вооруженный эскорт, лишь то и дело позвякивал отражавший свет начищенный металл.

Увидев отца и Джона, незнакомцы встали и в пахучей дымке от свечей по очереди подошли к ним. Они обнимались, головы склонялись в шепоте, руки в черном касались плеч Джона. Он все ниже опускал голову. Когда тяжелыми шагами прошли священнослужители, когда священник уже начал читать «De profundis clamai ad te, Domine, Domine» (Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи, услышь голос мой), меня кто-то ущипнул за руку.

— Посмотрите, — прошипел мастер Ганс, так выпучив глаза, что, казалось, они сейчас выскочат из глазниц.

Правая рука с поднятым пальцем замерла. Он энергично указывал на незнакомцев. У того, что стоял возле Джона, с головы сполз черный капюшон. На какое-то мгновение, пока он снова не надвинул его, открылось лицо — квадратное, красное, с крошечными цепкими глазами. Волосы и борода сильно пахли лисьей мочой. Это лицо я единственный раз видела прошлой зимой, когда его обладатель приезжал в Челси и гулял в саду с отцом, «старым другом», обсуждая досадный вопрос о своей женитьбе. Мне никогда не забыть глаз отца — он прекрасно осознавал, какая угроза таилась в том, как мясистая рука оттягивала его плечо и периодически похлопывала по спине.

— Видите? — прошептал мастер Ганс, и его потрясенный шепот завис в воздухе. — Ведь это король.

Он оказался проницательнее, чем я думала. Но хотя я и мало понимала, что происходит, мне думалось, ему не следует знать, что здесь король. Призвав на помощь преданность семье — я и не подозревала, что ее у меня столько, — я собрала силы, открыто улыбнулась ему и покачала головой со всей уверенностью, которую только могла изобразить.

— Но я уверен, это он, — шептал Гольбейн. — Я видел его в Гринвиче. Он и никто иной.

Я не ответила. Как только служба закончилась, я убежала от мастера Ганса, приготовившись уже на последних латинских словах священника: «Боже, если Ты не омоешь наших грехов, кто же, Господи, понесет их?» А когда в ризнице священник и его помощники, разоблачась, пели Kyrie eleison, еще прежде чем всадники легким галопом исчезли в лондонском направлении, я уже бежала по дорожке. Джон, должно быть, ушел раньше, желая остаться наедине со своим горем. Впереди я видела только факел отца. Остальные, смущенно переговариваясь, вышли из часовни и направились следом. Рванув вперед, пытаясь догнать отца, я спотыкалась о камни и корни деревьев, в темноте меня хлестали кусты, а внутри опасно поднимались слезы, которые мне никак нельзя было проливать. Я снова схватила его за руку; почти вцепилась в нее.

— Мег, девочка… — мягко сказал он.

Неужели это лишь мертвая вежливость человека, запретившего дочери брак с человеком, которого она любит? Мне было очень трудно говорить, но я не могла не задать свой вопрос.

— Ты должен мне сказать, — шумно выдохнула я, тщетно стараясь говорить твердо. — Я должна знать. Я ждала всю жизнь. Я не понимаю… — Его лицо напряглось. — Он сказал мне, что говорил с тобой… — Я тараторила, ведь мне нужно успеть сказать все. — Сегодня. После обеда. Но потом… все это… — К своему ужасу, я начала глотать слезы. Отец пошел быстрее. — Я должна знать, отец. Ты выдашь меня замуж за Джона?

Все, сказала. Я была почти уверена: отец отмахнется от меня и уйдет в темноту, оставив без ответа, — и при одной мысли об этом слезы стыда выступили на глазах. Но он так не сделал. Он удивился моему вопросу. Так удивился, что остановился как вкопанный, поднес факел к моему лицу и долго внимательно смотрел на меня. Свободной рукой он нежно вытер струившиеся по щекам слезы и вгляделся в мокрые пальцы, словно не веря своим глазам. Затем положил руку себе на лоб, будто унимая головную боль. Однако его ответ ничего не прояснил.

— Он просил тебя стать его женой сейчас — только сейчас? — медленно выговаривая слова, спросил он будто самого себя. — И не рассказал про Гилдфорда?

И вдруг рассердился. Таким я никогда его не видела. Лицо потемнело, его залила холодная ярость, я подумала — так должны смотреть еретики на своих палачей. Он резко взял меня за руку и, не говоря ни слова, потащил к Новому Корпусу.

Дверь была открыта. В комнате горела свеча. Джон Клемент в комом облепившем его плаще сгорбился на стуле, обхватив голову руками, и, как спящая птица, отгородился от всего мира. Он должен был слышать торопливые шаги, но когда отец втащил меня в дверь, даже не поднял головы. Его привел в чувство лишь голос отца, ясный и резкий как лезвие ножа. Только тогда я поняла — он сердится не на меня, а на Джона.

— Джон, — рубил отец, — Мег сказала мне, что ты сделал ей предложение. Я ответил ей, что ты мог это сделать, только рассказав всю правду. Но ты ничего ей не рассказал. Тебе следует кое-чем с ней поделиться. Хотя бы о Гилдфорде. Вы поговорите, а я зайду позже.

И вышел. Когда захлопнулась дверь, Джон Клемент наконец поднял красные, измученные глаза и тяжело посмотрел на меня.

Часть 2

ЛЕДИ С БЕЛКОЙ И СКВОРЦОМ

Глава 8

Иногда самая что ни на есть материальная реальность менее реальна, чем тени. Джон Клемент моргнул, но не сразу узнал испуганное лицо молодой женщины, стоявшей перед ним, смертельно бледной, с расширенными от страха глазами и подрагивающими уголками рта. Он был не здесь: он опять ребенком играл в бабки со своим братом Эдуардом. Бросая биты, мальчики приседают на тонких ножках. За дверью слышны сердитые голоса взрослых.

Разные голоса в разные годы. Вот его отец рычит от гнева, затем бьет кулаком но столу, расшвыривает стулья или всаживает нож в портьеру. Мать отвечает холодно, хлестко или громко, сердито кричит. Дядья. Дядя Ричард, всегда предупредительный с детьми, мрачный, суровый. И, безжалостно кусая пальцы или губы, глухим голосом северянина так же безжалостно выкладывает нежелательные факты или неприятную неизбежность. Дядя Георг с увядшей миловидностью капризного ребенка, во взрослом человеке превратившейся в свою противоположность… Все его попытки кому-то угрожать, кого-то запугать, подкупить, перехитрить выходят наружу, все измены становятся явными, неизменным остается только нрав. И он воет от ярости. Бабки. У одной голос, как будто скребут по железу; другая все время прибедняется, хнычет, но стоит сказать ей что-нибудь поперек, превращается в ядовитую змею. И спокойный взгляд Эдуарда. Маленький Ричард знал — его собственное детское лицо скоро примет такое же выражение: покорный страх ребенка, не имеющего никакого влияния на взрослых, коверкающих их жизни. В безумии коверкающих собственные жизни.

Им незачем ломать голову над географическими названиями, доносящимися до них во время ссор взрослых за дверью. Они всегда куда-то переезжают, хотя, в сущности, это все одно и то же место. Они вечно отступают или наступают; вечно вырабатывают позицию по отношению к голословному предательству какого-нибудь бывшего друга, союзника или члена семьи. Вечно осаживают детей, пытающихся понять, что же происходит. Вечно грозят проклятиями. Вечно делают всевозможные выводы из реляций о последних сражениях. Речь не о том, кто прав, а кто виноват. Как злобные разумные существа, они знают — виноваты практически все взрослые. Нет никакого смысла в распределении позора или выслушивании лживых, ревностных самооправданий. Детям приходится решать более насущные вопросы: как изменится их жизнь в результате того или иного ожесточенного сражения и в каком новом коридоре они окажутся через неделю. Их жизнь полна неуверенности и страха, но уровень знаний различен. Ричард на три года моложе, то есть на три года меньше достоин доверия. Эдуарду еще хоть что-то говорят (хотя и врут).

— В один прекрасный день ты станешь главой этой жалкой семьи, она принесет тебе много хорошего, — бормотал отец, когда напивался и становился слезливым.

Но обращался он только к Эдуарду. И изливал душу мальчику, который при этом только вздрагивал и кивал. Эдуард не хотел быть главой этой жалкой семьи. Он не хотел знать, кого преследовал, кого хотел убить или на кого хотел напасть его отец и почему вчерашний самый близкий друг сегодня оказывался заклятым врагом. Он не хотел сидеть за столом со вселяющим ужас белокурым ураганом, глядя, как он хрустит костями птицы и опрокидывает бочонками вино. Он рос тихим ребенком, таким тщедушным для своих лет.

Джон Клемент помнил, как он завидовал Эдуарду и вместе с тем испытывал облегчение, что не слышит всех этих словоизвержений. Он помнил, как в детстве всегда хотел, чтобы его обнял отец, даже такой непутевый, чтобы, прежде чем этот крупный человек свалится в забытьи, пошептаться с ним.

Вряд ли мальчик действительно хотел выведать отцовские секреты. Как-то раз, в возрасте восьми лет, бесцельно гуляя по коридору, толкаясь в незапертые двери, тихонько что-то насвистывая, растерянный после похорон Анны, он ненароком заглянул в переднюю и увидел напротив под окном извивающегося человека и кучу шевелящейся одежды. Человек оказался отцом, он лежал на животе, корчился и шумно дышал. Из-под него торчали руки и ноги другого человека. И к нему повернулась голова женщины с длинными темными волосами. Он тихо вышел и направился к себе, продолжая насвистывать, но отец успел его увидеть.

В своих покоях мальчик подошел к окну и принялся играть со шпагой, недавно ему подаренной, — из серебра, с гербом на эфесе. Он вытаскивал ее из ножен, получая удовольствие от скрежета металла, и засовывал обратно, снова и снова, не думая ни о чем. Так что, когда ворвался отец, растрепанный, все время одергивавший одежду, как будто не был уверен, что она в порядке, он удивился. Отец с тревогой посмотрел на сидевшего у окна мальчика и сказал:

— Мне показалось, ты что-то видел.

Все знали — он не пропускал ни одной женщины, и все закрывали на это глаза, но он все еще боялся, что его застигнет жена.

— Нет. — Джон Клемент помнил, как произнес это слово, подняв на красивое раскрасневшееся лицо прозрачные, сознательно лишенные всякого выражения глаза. Холодно, как будто больше говорить было не о чем. Морщась от брезгливости при мысли о возможном разговоре. — Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Крупный человек не сразу понял ответ, а затем кивнул и вышел. Какое облегчение.

Он не знал, благословение это или проклятие — быть младшим сыном, зато намного дольше оставался чистым от самых гнусных излишеств взрослых. Он никогда не позволял озлобленности завладеть своими чувствами к Эдуарду, который в этих испытаниях всегда был рядом, но и не позволял ему взрослеть за них обоих, особенно после того как родные из поколения отца полностью деградировали. Он не позволял ему кричать, стучать кулаками, подобно самоубийце размахивать оружием. А ведь проще всего было покориться и принять ядовитое наследие и безумие, которое они наблюдали все эти годы. Он молчал и мечтал о путешествии на континент, однако затаил пожизненную невысказанную обиду, заполнившую пропасть, которую оказалось невозможно преодолеть, даже когда много лет спустя он признал правоту Эдуарда и то, что ради спокойной жизни стоило кое-чем пожертвовать.

Горькая ирония заключалась в том, что Эдуард хотел похоронить прошлое и начать новую, тихую жизнь. Повзрослев, мальчик научился избегать конфликтов. Но тогда он не признавал компромиссов и, вспоминая это, испытывал отвращение к себе. Именно он настойчиво требовал справедливости и возмездия, считал Эдуарда трусом, потому что тот уступал, и — непростительно — обвинял его в этом. В их ссорах был виноват только он.

Теперь Эдуард умер, и ненависть кончилась. А он, будучи наследником своей семьи, умеет лишь расставлять людям ловушки, он в этом вырос. И не с кем вспомнить детские годы. Теперь только он помнил комнату в Ламбетском дворце, помнил, как архиепископ Мортон ушел спать, помнил, с какой болью в глазах Эдуард отвернулся, тоже намереваясь заснуть. Помнил свои последние слова, произнесенные высокомерным тоном, усвоенным им в малолетстве. Между кроватями повисло: «Трус». Когда он проснулся утром, Эдуарда уже не было. И в черном прошлом он остался один.

Она смотрела на него расширенными глазами — молодая девушка с черными волосами под белым чепцом, освещенная свечой. Она была так напугана, что он затрепетал от жалости. Хватит, в самом деле, нужно взять себя в руки и сосредоточиться на настоящем. Нужно вспомнить, что он взрослый мужчина и в долгой жизни, после того как во всех продуваемых ветрами замках Англии он трал с братом в бабки, она была частью его мечты.

— Мег. — Он с трудом подбирал слова, сперва удивившись, как легко его губы произносят ее имя, затем найдя в нем опору. Он медленно возвращался в настоящее, в котором любил эту женщину. — Это умер мой брат.

Он видел, как она затаила дыхание, как сдвинулись ее брови, когда она задумалась над смыслом сказанных им слов. Затем Мег глубоко вздохнула. Он почувствовал — она все поняла правильно. Ее страх исчез. Она снова начинала верить ему.

Мег стремительно шагнула вперед и склонилась над ним. Ее лицо преобразилось, осветившись почти материнской нежностью. Она обняла его и прижала к себе, как ребенка. Чувствуя себя так хорошо в ее объятиях, он попытался не думать о том, что должно последовать всего через несколько минут. В глубине сознания мелькали воспоминания о ее податливом теле и страстных темно-голубых глазах. Но он не мог задерживаться на них теперь, когда все его надежды уступали место былому отчаянию. Подступившая сзади тьма почти мгновенно отрезала нахлынувшую было радость. Он знал, что вызывает этот страх, хотя и не мог контролировать мутную, повергавшую его в трепет печаль. Теперь ему нужно сказать ей все. Так велел сэр Томас. Но если он скажет, она будет знать. А если она будет знать, то может уйти. От этого ему становилось трудно дышать.

— Мне так жаль, — бормотала она, гладя его руку. — Так жаль. Твой брат. — Ему хотелось заглянуть в ее лицо, но оно было наверху, а он не осмеливался поднять голову. В ее голосе он слышал облегчение, которое она пыталась скрыть. Она проникла в его тайну и надеется на счастье. Он не хотел лишать ее этой уверенности. — Тот самый брат, о котором ты рассказывал? Тот, с которым ты не мог помириться? — мягко прибавила она, и ее рука замерла. — Ты сделал все, что мог… Не кори себя… Я знаю, это не твоя вина. — Затем, будто что-то вспомнив, она встряхнулась и слегка отпрянула. — Но разве об этом просил тебя рассказать мне отец? — Он не мог говорить. Она приняла его молчание за подтверждение своей догадки. — Ты же не сделал ничего плохого. — Он слышал по ее тону, что она оскорбилась за него. — Почему он так рассердился?

Он отодвинулся от нее, одернул плащ, взял себя в руки, встал, обнял ее за плечи и очень ласково притянул к себе. Теперь они оба полусидели на краю стола.

— Я не знаю, как сказать тебе, — прошептал он.

Она смотрела на него с непереносимым доверием.

— Ведь у нас теперь не будет друг от друга секретов, правда? — спросила она — пробормотала — и попыталась выдавить улыбку.

«Я так не хочу иметь от тебя никаких секретов, — молча умолял он, — но моя жизнь по сравнению с твоей была длинной, и мне придется объяснить тебе такие многослойные древние тайны. Я не хочу, чтобы ты думала, будто мне на сапоги налипла глина».

Не отрывая от него взгляда, она накрыла его лежавшую на столе руку своей. Но он видел, как она мечется в догадках, и отвел глаза. Затем посмотрел на ее белую руку и глубоко вздохнул.

— Твой отец прав. Мне нужно рассказать тебе кое-что еще, — сказал он громче, заглушая гулкие удары собственного сердца, — если я хочу быть до конца честным. Но это не должно ничего изменить в наших отношениях, — добавил он, чувствуя, что нужные слова приходят — красноречие отчаяния, позолотившее его речь. — Он хочет, чтобы я рассказал тебе о своем прошлом. Но сперва я должен сказать тебе — нас объединил наш выбор. Мы с тобой — ты и я — решили, как строить жизнь. Это наше настоящее и наше будущее, совместное. Долой все, что каждый из нас оставил в прошлом. У нас обоих темное начало.

Она кивнула, слегка смутившись, но доверчиво, с улыбкой.

— Ты хочешь рассказать мне о женщинах, которых любил? — спросила она. — Я не возражаю.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты помнишь игру, которой я научил вас, когда вы были детьми? Про принцев из Тауэра? — спросил он. — С нее начинается книга твоего отца.

— Принцы, которых убил Ричард. — Она подхватила знакомую школьную тему и хотела вытащить из него улыбку светлым воспоминанием о прошлом. — Коварный свирепый Ричард. Целуя человека, замышлял его убийство.

Нет, не то. Он не знал, с чего начать. Он уже столько времени не вел откровенных разговоров. Почти никого не осталось в живых, а остальным не нужно ничего объяснять. Следовало подойти как-то иначе.

— Моего брата звали Эдуард.

— Да, — ответила заинтригованная Мег. — Я знаю. Сэр Эдуард Гилдфорд.

— Тебя не удивляет, почему у него другое фамильное имя?

Он не сразу понял, что начал рассказ, что теперь остается только закончить его и что, может быть, если он сумеет все правильно объяснить, ситуацию удастся спасти. Она пожала плечами. Она не понимала, почему он спрашивает ее об этом.

— Ваша мать вышла замуж во второй раз? — несколько нетерпеливо спросила она.

— Нет, — быстро ответил он, опустив глаза. — Это не его имя. Не фамильное имя, под которым он вырос.

Он почувствовал, как она напряглась.

— Так его звали сэр Эдуард Клемент? — спросила она, как будто ставя диагноз.

— Нет. — Он закрыл глаза. — Плантагенет. Его звали Эдуард Плантагенет.

Все остановилось, кроме крови, стучавшей у него в ушах. В комнате стало тихо и тесно. Его лоб покрылся испариной. Он почти не дышал. Наконец поднял глаза и заглянул в ее освещенные свечой глаза. Она смотрела на него, открыв рот.

— Принц из Тауэра? — еле слышно спросила она. Он как-то очень неловко кивнул. — А ты? — выдохнула она почти без голоса.

— А я Ричард. Когда я был мальчиком, меня называли герцогом Йоркским.

Я решила, что он сошел с ума, что горе вывихнуло ему разум. А может, он только что выдумал эту дикую сказку, чтобы не рассказывать мне чего-то более страшного. А может быть, и то и другое. А может быть, я просто не знала, что обо всем этом думать. У меня кружилась голова. Я поняла только, что, когда он произнес эти два имени, ему стало легче. Он встал со стола и повернулся ко мне. Он казался еще выше обычного, как будто у него с души свалился камень, а в глазах, неотрывно смотревших на меня, читался даже какой-то вызов. «Теперь думай что хочешь», — говорили они, но вместе с тем: «Верь мне».

— Но они исчезли, — только и пробормотала я, чувствуя себя кроликом в собачьей пасти. Однако голос постепенно набирал прежнюю силу и становился резким, в нем звучал упрек. — Их убили сорок лет назад. Это была игра. Наши уроки по риторике. Так ты нас учил.

В окно из темного сада доносился шорох его ночных обитателей. Вдали раздался пронзительный крик лисицы. В голове теснились воспоминания о домашней школе. Я будто снова слышала его голос, открывающий нам новые книги, открывающий нам мир. Если эта игра была ложью, тогда все остальное в ровном пейзаже знаний, наполненных для меня смыслом, тоже могло оказаться враньем и ловушкой. Если эта игра была ложью, тогда, не обращая внимания на легкую сутулость, заставлявшую мое сердце таять от нежности, на натянутые от напряжения мышцы, я совершенно не знала стоявшего передо мной человека. Новый Джон кивнул.

— Да, игра, — с сожалением, не очень, однако, глубоким, сказал он, как будто игра являлась лишь необходимым обманом, тактикой выживания. Фрагментом, хотя, может, и забавным, большой истории. Наверное, для него так оно и было. — Я знал, что ты спросишь об этом. Идея принадлежала твоему отцу. Я тогда вернулся в Англию, и он взял меня под свое крыло. Он придумал эту историю и велел мне рассказывать ее детям в школе Святого Павла. Попав к вам, я учил ей и вас. Предполагалось, так она распространится и все будут думать, будто мы с Эдуардом погибли. А я, рассказывая ее детям, продумал бы и проговорил каждую подробность, повторил бы ее бессчетное количество раз, снова и снова, добавил бы все недостающие детали. И вы, и смышленыши из школы Святого Павла, знали бы ее с детства и считали бы правдой. Она бы переходила из поколения в поколение и действительно стала бы историей. Но дело зашло дальше, чем мы думали. Даже такой умный человек, как твой отец, не догадался, какую отличную историю смастерят дети. — Он весело засмеялся. — Он всегда гордился талантами своих отпрысков. Но ничем он не гордился так, как они — вы — ничтоже сумняшеся расправились с двумя маленькими принцами.

Я понимала, о чем он говорит. Я знала тихую улыбку на лице отца, когда какая-нибудь его игра становилась реальностью; когда мы доверчиво повторяли и украшали подробностями заучиваемое в качестве правды, он получал тайное удовлетворение. Но я не могла смеяться вместе с Джоном, не могла оценить хитроумность затеи. Мне не хватало воздуха. Мысль о том, что при помощи одной из таких игр мной почти всю жизнь манипулировали люди, которых я больше всего любила, росла в моей груди, как мяч из свиного мочевого пузыря. Он надувался и давил на все внутренние органы. Если это была ложь, сколько еще неправды я невольно приняла? Я вцепилась в столешницу, открыла рот и захватила как можно больше воздуха.

— Это еще не все, — чуть ли не с гордостью продолжил Джон Клемент. — «Убив» в игре Ричарда Йоркского и написав «Утопию», он превратил меня в нового человека. Помнишь, летом он взял меня с собой за границу? И в начале книги я — «мой питомец Иоанн Клемент» — вместе с ним и Питером Гиллесом стою на площади в Антверпене и слушаю рассказ Рафаила Гитлодея про неведомый остров. Все мы ее читали; все мы знаем, что она искрится юмором. Утопия — Нигдевия — стоит на берегах реки Анидр; в ней правит Адем. Но лучшую шутку он выдумал со мной. Ты никогда не думала, почему он назвал меня «мой питомец»? Это не просто речевой оборот. Это спасение. Такая формулировка вводила в заблуждение; никому, кто увидел бы мои седые волосы, и в голову не пришло, что тринадцать лет назад, когда вышла книга, я был мальчиком. Но до своего возвращения в Англию год назад я вел тихую жизнь, вне университетских стен почти ни с кем не общался. Не многие знали мой настоящий возраст. Книга пользовалась в Европе огромной популярностью. Ее прочли тысячи людей. Иоанн Клемент в ней просто упоминается. Никто из читателей не обратил особого внимания на имя. Но услышь они его позже, логика подсказала бы: я намного моложе, чем на самом деле, и слишком молод для Ричарда Йоркского. Особенно если они пользовались одним из европейских изданий, где даже есть мое изображение — длинноволосый пятнадцатилетний подросток. «Утопия» — шутка гения. Она дала мне жизнь Не-Принца.

Я вспомнила разговор с мастером Гансом в его мастерской. Должно быть, это и есть его рисунок. Мальчик Клемент. Мне стало неприятно — невинное удивление мастера Ганса, моя невинная уверенность. А теперь Джон Клемент просит меня разделить его восторг тонким умом отца.

— Если это правда… — начала я, призвав все самообладание, чтобы расцепить руки. Несмотря на жаркую ночь, они посинели и заледенели. — Если ты действительно принц Ричард… — Я видела, как он кивнул с тревогой. Чувствовала, как мои руки, словно отдельно от меня, медленно поднимаются к его груди и сжимают ему плечи; как моя голова падает на скрещенные руки, они-то ее и держали. Я скорчилась как младенец, изо всех сил пытаясь не порвать связи с реальностью, глубоко дыша. — …Тогда что случилось на самом деле?

Он помолчал, собираясь с мыслью. Он не помнил точную последовательность событий. Помнил только угрозу и страх. В том прошлом жили только угроза и страх. Никто не думал, что отец Эдуарда и Ричарда умрет так внезапно. После его смерти все стали интриговать и ненавидеть друг друга. Дядя Ричард выступил против его матери и клана ее хитроумных родственников. Но в первую очередь следовало подчинить Эдуарда.

Девятого апреля все изменилось. Дядя Ричард, герцог Глостер, находился тогда где-то на севере: он правил северными землями из своего замка в Мидлеме. После Рождества Эдуарда вместе с остроглазым братом его матери, Энтони, графом Риверсом, отправили обратно в замок Лудлоу. Мать, готовая на все, лишь бы ее семья воспитывала царственного наследника, пропихивала орду своих родственников и пыталась обеспечить им влиятельное положение. Остальные дети, включая десятилетнего Ричарда, остались с ней в Лондоне. Все случившееся потом он знал от матери с испуганными глазами и подвижными бровями, она быстро дышала и все время прижимала к себе детей. Затем, чтобы ей сподручнее было демонстрировать свою обеспокоенность, их уводили. Тогда она принималась поднимать брови и еще быстрее дышать, словно упиваясь своими самыми важными на свете чувствами.

Через два дня после смерти отца, когда только приступали к организации похорон, городские глашатаи провозгласили Эдуарда королем. Эдуардом V. В их детстве было так много похорон, что, собираясь в церковь, он привык надевать черное и слышать «De profundis clamavi ad te, Domine, Domine». Год назад умерла его старшая сестра Мария. За год до того — маленькая Анна, на которой его женил отец, наложив таким образом лапу на земли ее покойного отца. Но мать любила повторять — бывают события похуже смерти. Ему повезло, резко говорила она, что в отличие от нее и своих сестер он не помнит того страшного времени, когда его отца захватили войска Невила, а дядя Георг надеялся, женившись на дочери Невила, стать королем. Когда его отец бежал во Фландрию, ей пришлось с маленькими девочками прятаться в Вестминстере. Там она и родила Эдуарда. «Совсем одна», — трагическим голосом произносила она. Как будто окружавшие ее люди были не в счет.

Родственники-соперники, подобно шахматным фигурам, двигались теперь на Лондон. Снова вспыхнула застарелая ненависть между кланами его отца и матери: весь гнев Йорков пал на его мать, никчемную женщину с изумительным лицом и гибким, как у ивы, телом. Она нарушила их стратегический план женить Эдуарда на французской принцессе, тайно сочетавшись браком с королем и приведя к власти толпы своих родственников, сместив прежних вождей Англии.

Через две недели после смерти отца Риверс вооружил две тысячи человек и выступил с новым королем из Лудлоу. «Слава Богу, слава Богу, — говорила мать короля, пролив потоки слез после получения этого известия. — С Энтони он в безопасности». Он не был в безопасности. Неделю спустя дядя Ричард и его друг Генрих Стаффорд, герцог Бекингем, отбили Эдуарда и его свиту и взяли Риверса под стражу. Мать рыдала, ходила из угла в угол и заламывала руки. Он помнил, как пытался утешить ее, — наполовину от страха, наполовину от скуки клал свою маленькую руку на ее ладонь и робко, по-детски говорил: «Не плачь, мама, не плачь».

Он помнил ее красивые глаза, медленно, театрально опустившиеся на него и трагически сверкнувшие поверх вдовьего траура, помнил ее элегантные объятия. «Материнская любовь не знает никаких преград, — декламировала она. — Как же мне не тревожиться?» Маленький Ричард решил не говорить, что дядя Ричард лишь выполнял просьбу отца — побыть лорд-протектором, пока Эдуард еще ребенок, и вызволить его из-под влияния клана Вудвилов. Скажи он об этом, разразился бы скандал. А он хотел для себя мира.

Через четыре дня королевская свита в сопровождении герцогов добралась до Лондона. Мать не стала ждать: похороны уже прошли в Виндзоре. Весь город ждал нового короля. Четвертого мая лорд-мэр, олдермены и пятьсот граждан в бархате вышли встречать Эдуарда. В его честь в парке Хорнзби устроили банкет. Несколько дней он провел с дядей Ричардом во дворце Кросби, затем его поместили в королевские покои Тауэра.

Мальчик Ричард ничего этого не видел. Мать сгребла их в охапку, отвела в Вестминстер — однажды такая тактика уже сработала — и загородилась там от судьбы. «Какая трагедия, что мой ребенок попал в руки злодея интригана», — рыдала она. Маленький Ричард заметил, как при этих словах его старшая сестра Елизавета замерла. Он чуть не рассмеялся. Круглолицая жесткая Елизавета уже целую вечность была влюблена в старого сурового дядю Ричарда с длинным, словно топором высеченным лицом и занудством чиновника. Все ее время было посвящено мечтам, как жена дяди умрет и он возьмет в супруги ее.

Через несколько дней его позвали к матери. В руке она держала письмо. Глаза на серьезном лице светились тайной надеждой. «Мой дорогой, — сказала она, — тебе придется перебраться в королевские покои к Эдуарду». Изумление сына, судя но всему, ее обескуражило.

— Я получила вести от Эдуарда и Ричарда. — Она говорила непререкаемым гоном. — Эдуарду очень одиноко. И Ричард говорит, вам нужно давать воспитание. Вы должны быть вместе.

Он не мог напомнить ей ее же слова о дяде Ричарде, сказанные еще так недавно. Это бы только вывело ее из себя. Подавив дурные предчувствия и страх, он позволил провезти себя по городу. Ему было десять лет.

Эдуард действительно страдал от одиночества. Его лицо вспыхнуло радостью, когда в большое гулкое помещение вошел брат. С Рождества Эдуард вырос на шесть дюймов и сильно похудел. Но их с братом не приучили выворачивать душу наизнанку. Улыбаясь во все лицо, Эдуард спросил только:

— В бабки?

И они играли и ждали, играли и ждали, но новости до них не доходили. Позже Ричард узнал: взяты под стражу все влиятельные сторонники Эдуарда — Томас Стенли, Томас Родерем (епископ Йоркский), Джон Мортон (епископ Илийский), Оливер Кинг (старый секретарь отца), который начал работать на Эдуарда, а потом почему-то исчез, и даже Джейн Шор.

Но тогда он считал, что все идет как надо. Облачение для коронации было готово, значит, это произошло до двадцать второго июня. Закрепляя последние булавки и крючки, гвардейцы не смотрели им в глаза. Через воспитателя, коротышку итальянца, каждое утро проводившего в Тауэре службу и уроки, мать прислала им записку, которую учитель всучил им на выходе из часовни. Какие-то каракули. «Распространяются слухи — беспочвенные, вредные слухи — о вашем рождении. Не верьте ничему, что услышите. Все это ложь, ложь. Никому не верьте», — говорилось в ней.

Они прочитали ее вместе. Обменялись многозначительными взглядами и шутливо подняли брови, Детская бравада. Эдуард без всяких комментариев, плавным движением положил записку на стол и открыл книги. После урока латыни, помогая итальянцу, никак не попадавшему в рукава, надеть плащ, он тихо, но с достоинством, обретенным им вместе с новым положением, спросил:

— Доктор Джильи, что это за слухи, о которых говорит мать?

Обычно словоохотливый и болтливый Джованни Джильи вздрогнул, как от резкой боли, и с тоской посмотрел на дверь. Но доктор не стал бы архидиаконом Лондона, не потакай он капризам принцев. Он всегда говорил им все. Так вот, епископ Бата и Уэльса утверждает, будто отец до тайной женитьбы на их матери был тоже тайно помолвлен с другой женщиной. Епископ рассказал: двадцать один год назад отец в его присутствии подписал законный брачный контракт с хорошенькой молодой вдовой, леди Элеонорой Батлер. Он не очень-то нуждался в церковном благословении, уже вступив с ней в брачные отношения, но ни публичного объявления о помолвке, ни папской буллы относительно королевской женитьбы не последовало, а оставшиеся дни своей жизни леди Батлер провела в келье женского монастыря строгого устава. До сих пор Роберт Стилингтон молчал, так как был назначен епископом с ежегодным жалованьем в триста шестьдесят пять фунтов. Но теперь его царственный защитник умер и, очевидно, старика вдруг замучила совесть. Никто ни на улицах, ни при дворе не верит всем этим басням, сказал доктор Джильи, «кроме того, что ваш отец…». Тут ему не хватило знаний английского, он смешно пожал плечами и нарисовал в воздухе женскую фигуру. Если бы толстенький учитель рассказывал это кому-нибудь еще, подумал Ричард, он бы непременно хихикнул.

Доктор Джильи торопливо заковылял из зала, не имея особого желания продолжать трудный разговор. Он с сожалением помахал рукой и даже воздержался от обычной болтовни. Но детям больше ничего не нужно было объяснять. Если это правда, то они — отпрыски многоженца. И незаконные наследники.

— Не волнуйся. — Голос Ричарда звучал натужно бодро. — Вспомни мамино письмо. Это всего лишь слухи.

Но в бабки они больше не играли. Весь оставшийся день Эдуард тихонько молился, а на следующее утро исповедался. Ричард лежал на постели и бездумно бросал кости. На обедне появился мрачный дядя Ричард. Мальчики не знали, что ему сказать. Он внимательно посмотрел на Эдуарда и промолвил:

— Вижу, ты уже слышал. Не будем говорить плохо о покойниках. Но мне жаль. Помолимся. — А уходя, добавил: — Епископ выступит в парламенте. Будут полные слушания. Но начнутся волнения. Пока все не успокоится, я хочу отослать вас из Лондона.

Покорный Эдуард, казалось, даже обрадовался. Но юный Ричард видел глаза дяди. Видел, что, несмотря на лицемерно поджатые губы и опущенные уголки рта, в глубине души тот доволен. Юный Ричард понимал — парламентских слушаний, связанных с голословными утверждениями епископа Стилингтона, никогда не будет. У него также пронеслось в голове, что его сестра Елизавета, влюбленная в дядю Ричарда и постоянно надеявшаяся на смерть его жены (тоже родственницы их отца), будет рада. Теперь она сможет стать королевой.

Их навестил только что выпущенный из тюрьмы епископ Илийский; у него были узкие глаза и лукавый язык без костей (но, как заметил юный Ричард, сознание, что он принимает участие в таких важных событиях, мешало ему дышать). Он не знал, называть ли мать мальчиков вдовствующей королевой или просто леди Елизаветой, но он с ней говорил. Они разработали план.

Для его реализации требовалось время. Назначенная коронация Эдуарда не состоялась, а спустя четыре дня под именем Ричарда III короновали дядю Ричарда. Мальчики в тот момент находились в Тауэре. Они провели там все душное лето. Этим летом, как он узнал позже, дядя Ричард казнил Гастингса, Бекингема, Риверса, Грея и Вона. Они оставались в Тауэре достаточно долго, чтобы юный Ричард, получавший информацию от разговорчивого доктора Джильи, приносившего им лондонские сплетни, окончательно убедился — история епископа послужила лишь дымовой завесой, призванной помочь его дяде захватить трон. А в октябре их увезли.

Джон Клемент понимал, что сейчас, столько лет спустя, Мег хотела знать, что случилось потом.

Он не мог сосредоточиться на военной стороне вопроса, на бесконечных депешах, которые туда-сюда возили неутомимые гонцы, на последующем решении своей матери вверить дяде Ричарду его сестер, на противоречивых слухах о том, что она якобы вела переговоры с ланкастерским претендентом Генрихом Тюдором, замышлявшим вторжение из Франции, планируя выдать за него Елизавету. Его воспоминания были слишком обрывочны. Он помнил, например, свое тихое бешенство, когда его и Эдуарда в грубых темных плащах посадили на лошадей без всяких фалер и эмблем на попонах и те иноходью поскакали по площади Кросби и дальше. Анонимная кавалькада покидала Лондон. Теперь на площади Кросби жил дядя Ричард. Он помнил также свою железную решимость вернуться, отомстить дяде и отобрать у него трон. Но Эдуард мстить не хотел. В отличие от юного Ричарда старший брат поверил, что дядя сказал правду, и сдался.

Сейчас Джона Клемента мучило воспоминание о том, как он долгие месяцы, долгие годы изводил Эдуарда требованиями отстоять свои права, выждать, вернуть трон и отомстить. Юный Ричард сердился, настаивал, приходил в ярость от того, что он младший и не имеет права мстить за несправедливость, в результате которой Эдуард лишился престола. «Это безбожно», — шипел он. Но тот в перерывах между молитвами только шептал в ответ: «Ричард, пусть все остается как есть. Не нам знать, что справедливо, а что нет. Да свершится Божья воля».

Джон Клемент прокашлялся. Горела единственная не погасшая свеча. Ее пламя освещало напряженное лицо Мег. По птичьему пению он понял — до рассвета недалеко. Клемент говорил монотонно, без эмоций, как человек, рассказывающий о трудном прошлом.

— Нас приютил друг семьи. Мы знали его всю жизнь. Малышами мы играли с его детьми. Он приехал из Йорка и забрал нас к себе в Гиппинг, что в Суффолке. Слуги называли нас «лорд Эдуард» и «лорд Ричард» и не задавали вопросов. Все шло удивительно легко. Через два года дядю Ричарда убили, а мы еще долго оставались у него. Его имя сэр Джеймс Тирел.

Взгляд Мег обжег его.

— Сэр Джеймс Тирел убил тебя. — Она словно обвиняла его. — Майлс Форест и Джон Дайтон придушили вас подушками, но заплатил им Тирел.

— Нет-нет, это выдумка. Тирел хороший человек. Один из лучших.

— Если ты выдумал эту историю, то зачем же отплатил человеку, сделавшему тебе столько добра, тем, что превратил его в чудовище?

Он опустил глаза и пошаркал ногами по полу, обдумывая ответ.

— Видишь ли, — после долгой паузы с тревогой продолжил он, не желая вспоминать крупные руки Тирела и теплый голос, которым он учил мальчиков владеть мечом, — я не хотел этого. Так было необходимо. Когда к решению наших судеб подключился твой отец и возникла такая необходимость, сэр Джеймс Тирел уже умер. Выдумка не могла ему повредить, хотя меня она всегда смущала. — Мег мотнула головой. Он видел, что она ему поверила, хотя и насупилась. Это придало ему сил. — Придя к власти, Генрих Тюдор женился на моей сестре Елизавете. Наконец-то можно было провозгласить мир между Ланкастерами и Йорками. Но сперва Генриху требовалось снова узаконить Елизавету. Только после этого брак мог приобрести нужное символическое значение — настоящая принцесса Йоркская выходит замуж за триумфатора из дома Ланкастеров. Однако перед Генрихом стояла дилемма: в ту самую секунду, как он отменил бы Titulus Regulus, то есть статут, по которому Ричард объявил незаконными всех детей моего отца и захватил трон, мой брат Эдуард стал бы королем. И хотя ходило множество слухов о нашем убийстве, Эдуард был жив. Любой король из моих родственников, сочти он это выгодным для себя, недолго думая убил бы нас. Йорков никогда особо не мучили угрызения совести. Генрих, конечно же, расчетливый, жадный, низкий — так о нем говорили, — вместе с тем обладал осторожностью. Не воплощенное зло. И боялся женщин — своей матери, моей матери. Они-то и спасли нас. Моя мать поручила епископу Илийскому переговорить с его матерью. Архиепископом Кентерберийским был тогда Джон Мортон. Он изъездил всю страну, но не забывал, что прежде был человеком Йорков, моего отца. Генрих женился на Елизавете именно в результате его усилий, но нам пришлось сохранить жизнь и изменить биографию. Мы стали людьми благородного происхождения. Он изменил и наши имена и взял нас к себе.

Большого риска в этом никто не видел. Мы уже подросли. Исчезнув во время войны маленькими мальчиками, мы вернулись бородатыми молодыми людьми, притом что половина английских юношей знатного происхождения погибла. Стали жить в новом доме, недавно построенном Ламбетском дворце. В нем поселились новые люди. Семья Гилдфорд радовалась, что Эдуард будет считаться одним из ее членов. Архиепископ Мортон не мог подыскать для меня семьи, которая дала бы мне свое имя — Тирел категорически отказался, — и просто выдумал его. Он считал: даже если кто-то заметит наше сходство с Плантагенетами, ничего страшного — ведь, в конце концов, на свете так много незаконных королевских отпрысков. Семья, в которой мы жили, конечно, все знала, но помалкивала, испытывая благодарность за те крохи власти, что получила в результате замужества Елизаветы. Сэр Джеймс Тирел стал комендантом крепости Гине и переехал во Францию. Моя мать не отличалась особой скромностью, но через год или два она поссорилась с Генрихом и уединилась в аббатстве Бермондси. Я полагаю, все эти монахини из благородных семейств в монастырях Бермондси или Минориз узнали о нас немало. Однако никто из переживших то страшное время не хотел вспоминать прошлое. После войны люди хотели говорить совсем о другом — о торговле, дипломатических альянсах, новом учении. С тех пор как правители Англии перестали пожирать друг друга, страна стала неузнаваемой. Никто больше не хотел войны. — Он печально помолчал. — И мы полгода прожили у Мортона, показывая миру наши новые лица, потом перебрались в Гиппинг. Мы начали все сначала… — В окно уже пробивался свет, в саду послышались шаги но дорожке. — Я познакомился с твоим отцом в Ламбетском дворце у Джона Мортона. — Шаги приближались к дому. — После отъезда из Лондона Эдуард хотел только одного — укрыться где-нибудь в Англии, охотиться и молиться. А я мечтал посмотреть мир. Я не мог отказаться от мысли, что когда-нибудь мы вернем себе трон, хоть Эдуард этого и не желал. Вот тебе правда. Но я не мог говорить о ней вслух и заявил, что мне не терпится ознакомиться с новым учением и найти себе другое будущее. И когда мне исполнилось лет шестнадцать, Мортон разрешил мне поехать в Лувенский университет. Мы знали: у моей тетки Маргариты, герцогини Бургундской, я буду в безопасности (а мне еще грезилось, что она поможет нам вернуть трон — она всегда ненавидела Тюдоров). Перед отплытием я провел несколько дней в Ламбетском дворце, где служил тогда твой отец. Он был просто смышленым пажом, но Мортон не уставал повторять — его ждет великое будущее. Проницательный этот Мортон. «Когда я уйду, — любил говорить он, — надеюсь, вас поведет молодой Мор». — Шаги остановились у двери. — Так и случилось. — Джон Клемент говорил громко, чтобы его услышал Мор, открывший дверь и вошедший в комнату.

Сэр Томас зарос, под глазами залегли черные круги, он не сменил белье. Возвращаясь из Лондона, он часто не замечал беспорядка в своей наружности. Но угроза сошла с его лица. Теперь оно излучало умиротворение человека, много часов проведшего в молитве. Слова, с которыми он обратился к Джону Клементу, продолжили мысль, высказанную им перед уходом из Нового Корпуса, но теперь его голос звучал размеренно и спокойно.

— Рассказал? — просто спросил Мор. — Прости, если был резок, но ты должен понять, как это важно для нас всех.

Джон Клемент невольно вытянулся, отошел от стола, от Мег, даже не заметив этого, и кивнул с обычным, почти благоговейным уважением, которое испытывал к этому человеку.

— Об Эдуарде. Да.

Он не сводил с Мора глаз. Сэр Томас повернулся к своей приемной дочери и заметил, что она тоже автоматически кивает. Мег все еще сидела на краешке стола, нахохлившись как птица, которая, готовясь ко сну, распушила перья на ветке, и крепко держалась руками за столешницу. Мор подошел к ней.

— Теперь ты понимаешь, Мег? — очень ласково спросил отец, и она рванулась было к нему в объятия, но Мор просто уселся рядом, заняв место Джона Клемента. — Ты понимаешь, что тебя ждет, если ты выйдешь за него замуж?

Она повела головой, но так неопределенно, что Джон Клемент не понял, согласие это или отказ. Ее ничего не выражавшие глаза были размером с блюдце. Джон Клемент видел: Мор любит ее — он так сосредоточенно тер себе руки, — но Мег ничего не замечала. Ему стало немного неловко оттого, что его покровитель не умеет выразить любовь, и он отвернулся. Он здесь не в качестве судьи; он очень предан этому человеку.

— Проблема заключается не только в тайне его прошлого. Правда еще жива, и риск разоблачения существует. Бывало трудно, но мы выдюжили и долгие годы сохраняли мир и безопасность. Эдуард жил в деревне, Джон путешествовал.

Сейчас положение нестабильно. Новые опасности подстерегают со всех сторон. В стране ширится эпидемия и проклятие ереси, на улицах шепчутся о Божьем возмездии династии Тюдоров. Теребя старые раны, их называют узурпаторами. А король, с санкции папы или без оной, во что бы то ни стало хочет расторгнуть свой брак с королевой. Боюсь, его легко развратят еретики, сплотившиеся вокруг леди Анны. Если он станет… если он обратит свой взор на ересь, — пристально глядя на Мег, Мор многозначительно помолчал — ораторский прием, — тогда все короли-католики примутся искать человека, который мог бы занять его трон. Тюдоры дали Англии мир и процветание, которых она никогда не знала. Я считал долгом в силу своих скромных возможностей помогать им удержаться у власти. И делал это с радостью. Но они узурпаторы, а не представители законной династии. Если Англия погрузится в религиозные распри и станет известно, что законный Плантагенет жив, католики всей Европы поддержат его в борьбе против Генриха Тюдора. До вчерашнего дня это не касалось тебя непосредственно — их бы интересовал Эдуард. Но теперь бедный Эдуард мертв. — Он перекрестился. — Упокой Господь его душу. И последним Плантагенетом является Джон. — Тот замахал руками и сделал шаг вперед, издавая какие-то гортанные звуки. Сэр Томас властно осадил его. — Знаю, знаю, ты этого не хочешь. Твоя единственная цель — избежать любого участия в государственных играх и королевских интригах, знаю.

Но тайны выходят наружу. Все эти годы нам везло, но тайна известна слишком многим и может еще обрести огласку. А если это случится, тебе придется думать не только о католических монархах Европы. Существует еще и король Англии. Генрих не тот тихий человек, каким был его отец. Я иногда говорю, что, если бы с помощью моей головы он мог овладеть еще одним замком, она бы уже завтра слетела с плеч. И если он решит, что ты ему опасен, то твоя голова слетит уже сегодня ночью.

Джон отступил, закивав в подтверждение неоспоримой истины, высказанной сэром Томасом, но государственный муж вряд ли это заметил. Он по-прежнему неотрывно смотрел на девушку, сидевшую возле него, а она по-прежнему смотрела в сторону. Ее руки все еще не отпускали столешницу, а два пальца так сильно захватили юбку, что на желтой материи образовалась четкая складка.

— Ты понимаешь, Мег? — спросил сэр Томас, перейдя почти на шепот. — Я хотел вашей свадьбы с самого начала, давно избрал Джона тебе в мужья. Поэтому-то и привел его в дом. Как я радовался, видя, что дружба между вами крепнет. Но время стояло иное. Я знал, юношей этот бешеный сорвиголова все время ввязывался в драки. Я ведь не был уверен, что он привыкнет к новой жизни, которой я желал ему. А мне бы не хотелось выдавать тебя замуж за человека, который в один прекрасный день вернется к грязной борьбе за политическую власть, особенно когда религиозные беспорядки угрожают разорвать христианство. К чему тебе такая опасная жизнь? Кроме того, будучи принцем Англии, он не смог бы на тебе жениться. Благородная кровь не терпит нашей, бюргерской. Он стал Джоном Клементом еще до твоего рождения, потом лет пять учил моих детей, но я все еще не чувствовал уверенности в нем. В целом он производил впечатление трезвого, рассудительного человека, но то и дело в нем вспыхивала какая-то искра. Опасная искра. И прежде чем дать разрешение на ваш брак, я должен был твердо знать — он хочет навсегда остаться простым Джоном Клементом. — Сэр Томас помолчал. — А затем наступила ночь после смерти Аммония. — Он сказал это очень спокойно, без выражения, глядя в пол. Но от его простых слов лоб у Джона Клемента покрылся испариной, а в сердце закипел стыд. — Только Джон может рассказать тебе, что случилось в ту ночь, если, конечно, вспомнит. Мне известно лишь, что его приволокли ко мне ночные констебли — он встрял в драку в каком-то кабаке на Чипсайд. Они узнали в нем воспитателя нашего дома, все-таки дома магистрата. Понятно, они привели его ко мне. Он был смертельно пьян. Они сказали, он набросился на двух людей, облил их красным испанским вином, их одежда намокла будто от крови, а затем столкнул головами и угрожал ножом. Его пытались образумить человек шесть, наконец поставили на колени и отобрали оружие. Всех их словно окунули в бочку с вином.

На мои вопросы он отвечать не стал. Просто прорычал, что его, дескать, оскорбили. «Если бы у меня был меч, — ревел он, — я бы продырявил их всех». Констебли сказали, то же самое он кричал в кабаке. — Мор замолчал и покосился на Мег. Не дождавшись ответа, он спокойно повел рассказ дальше. — Устраивать побоища в кабаках воспитателю детей лондонского юриста очевидно опасно, потому что одно дело, когда за нож хватается обычный мужчина, а другое дело, когда этот мужчина поминает какой-то мифический королевский меч. — Джон Клемент водил головой из стороны в сторону, как бы возражая, но Мор безжалостно продолжал: — Вот почему я взял его с собой тем летом за границу. И вот почему не разрешал вернуться к тебе до тех пор, пока он не пройдет проверку временем. Он находился в опасности. Я все время боялся — еще одна подобная вспышка дикой ярости, и он погиб. Или ты.

Но теперь у меня есть основания полагать, что он выдержал испытание. Учитывая докторат, то, что он стал членом медицинского колледжа, и неотступное желание в течение всех этих лет жениться на тебе, я действительно верю — он стал тем, кем хотел. Меня можно считать писателем, юристом, государственным деятелем — но самое крупное мое творение, которым я горжусь больше всего, это Джон Клемент, цивилизованный ученый человек, что стоит перед тобой. Вот тот результат, к которому я стремился в жизни, цель, на его достижение потратил так много сил.

Мег все еще смотрела на складку платья между пальцами и не шевелилась. Лишь молчание ясно говорило о том, что она внимательно слушает. Подними она на секунду глаза, Мег увидела бы, как Мор отрицательно качает головой, а Джон Клемент отвечает умоляющим взглядом. Мор тихонько вздохнул и, снова посмотрев на дочь, ласково продолжил:

— Выйдя за него замуж, тебе придется смириться, что у твоего мужа много тайн, он привык с ними жить. Может быть, ему не захочется рассказывать тебе все о прошлом. Но теперь, когда ты все знаешь, я готов поклясться — мне неизвестно ничего, что могло бы послужить препятствием для вашего брака. — Наконец Мег подняла глаза и посмотрела на отца. Джон Клемент, как ни старался, не мог прочитать ее неподвижного взгляда, но его почему-то несколько утешило спокойствие сэра Томаса. — Ты должна понимать, на что идешь. — Мор не испугался ее молчания. — Ты взрослая женщина и осознаешь возможности своего разума. Я не стану тебе мешать, если, зная теперь все, ты скажешь мне, что по-прежнему желаешь этого брака. — Он замолчал. Отец и дочь неотрывно смотрели друг на друга. Джон Клемент ждал, испуганно втягивая воздух. Мег ничего не говорила, не двигалась. — Ну что, Мег? — продолжал Мор, мягко, но неумолимо. — Ты хочешь выйти замуж за такого Джона Клемента?

Молчание. Долгое молчание. Такое долгое, что Джон Клемент услышал пение птиц и заметил пылинки, пляшущие в первых пробивающихся в окно лучах солнца. Мег пронзила его пристальным взглядом. Опять посмотрела на отца. Закрыла лицо руками. Думая, что она сейчас заплачет, Джон Клемент хотел было броситься к ней, но не успел и двинуться, как она снова опустила руки. Встала со стола. Исступленно посмотрела на них обоих и выкрикнула:

— Я не знаю! Я не знаю! Я его не знаю!

И с рыданиями выскочила за дверь, в буйную зелень сада.

Глава 9

Ганс Гольбейн в задумчивости сидел в зеленой тени под шелковицей и, прикрыв глаза, всматривался в приближавшегося к нему Кратцера. Затем вздохнул, поднял карандаш и вернулся к эскизу. Кратцер еще до завтрака хотел обсудить с художником астрономический трактат, который намеревался преподнести в дар королю. Он просил Гольбейна сделать к нему иллюстрации. Но в саду Кратцер встретил своего симпатизирующего лютеранам приятеля грума и, дойдя до Гольбейна, уже кипел негодованием.

— Они схватили селян из Рикменсворта! — воскликнул астроном, выдвинув нижнюю челюсть. — Их собираются повесить.

Рикменсворт находился недалеко от одной из резиденций кардинала Уолси. Лорд-канцлер с мясистым лицом, жадностью до мирской власти и ароматическими шариками, которые он все время нюхал, спасаясь от человеческой вони, стал воплощением всего дурного в церкви и государстве. (Гольбейн считал так же; обычно он смеялся над яростными кратцеровыми обличениями продажности и алчности клириков — люди, которые должны бы презирать материальные блага, жадно вырывают у крестьян последний кусок хлеба и любые крохи светской власти, — но в глубине души соглашался с ним.) Селяне не просто разделяли их неприязнь, но и пошли дальше. Уже несколько дней по Лондону ходили слухи о событиях в Рикменсворте. Его жители направились в приходскую церковь, завернули распятие в просмоленные тряпки и подожгли.

Гольбейн только пожал плечами. Что бы он там ни думал о кардинале, у него не было времени на самоубийственные дурацкие выходки вроде той, что учинили жители Рикменсворта. Ясно, какую цену они заплатят за свое бессмысленное кощунство. Зачем умирать, когда можно жить? Он начал накладывать на эскиз тени и лишь вполуха слушал возбужденного друга.

Последние полтора дня Гольбейн слонялся по дому и не мог ни на чем сосредоточиться. Он отшлифовал еще несколько деталей на семейном портрете, но вносить изменения, о которых говорил сэр Томас позавчера вечером ему не пришлось. Мор пришел к художнику на следующее утро из сада, где спасался от изнурительной жары, и тепло сказал:

— Я еще раз посмотрел вашу работу, мастер Ганс. — Гольбейн настороженно кивнул. Как он ни гордился своим полотном и эффектом, произведенным почти на всех Моров, когда они увидели себя его глазами, от его внимания не ускользнуло — сэр Томас и госпожа Алиса остались чем-то недовольны. Мор между тем мягко продолжал: — Мег расхваливала ваш талант. Она говорит, у вас дар выявлять Бога в самом простом человеческом лице. Этим утром я целый час простоял перед вашей картиной, и должен признать, что я согласен с ней. Вы создал и шедевр, и мы сохраним его навечно.

И вдруг Гольбейна снова согрело тепло этого человека, согрело и убаюкало, однако довольно быстро он понял: если Мор принимает картину, то его больше ничто не держит в Челси.

— Но, — забормотал он, — разве вы не хотите добавить на полки лютни и виолы и посадить госпожу Алису на стул? — Он видел, как Мор достал плотный кошелек — уже отсчитанное вознаграждение, — но тянул время, не желая брать его и тем самым приближать время отъезда. — Я уже набросал поправки. — Он торопливо уводил разговор в сторону, разыскивая свой блокнот.

Найдя нужную страницу, он вырвал ее и протянул заказчику, но Мор только улыбнулся и покачал головой.

— Ваша картина прекрасна в том виде, в каком существует, мастер Ганс. С моей стороны безжалостно требовать каких-то поправок. Но все же, — его улыбка блеснула озорством, — грустно думать, что плодотворное сотрудничество закончится навсегда. Мне было очень приятно беседовать с вами; приятно видеть, как расцветает ваш талант. Вы, вероятно, сами не осознаете этого. Мне нравится думать, что вскоре вы вернетесь к нам и — кто знает? — может быть, если мы не подыщем вам ничего получше, напишете и лютни. Так что, пожалуйста, оставьте мне эскиз.

Это была не просто вежливость, а доброжелательная, утонченная беседа щедрого покровителя. Но последняя. А значит, Гольбейну оставалось только вставить картину в раму, собрать вещички и уехать: работы в лучшем случае на пару дней. У него просто не было сил заняться этим. Не исключено, виновата жара, а может быть, сияющее от счастья лицо Мег, которая, отправляясь на новую работу, едва удостоила его улыбкой. Она отдалась уходу за больными со всей страстью, какую он мечтал бы испытать. У него возникло неприятное чувство, что Джон Клемент, учитель с неприятно красивым профилем, который с каждым днем нравился ему все меньше и, как он смутно подозревал, вообще был из тех, что любят поиграть девичьими чувствами, и даже влюбил в себя сестру Мег, в конце концов возьмет да и заберет ее. Нелегкое испытание и для святого!

— Так вы говорите, мы должны выразить свое сочувствие селянам и уехать из Лондона? — не очень учтиво спросил он. — Меня ждут дома жена и ребенок, которого я никогда не видел, а базельское разрешение на отъезд почти истекло. Вы тоже не можете оставаться здесь вечно. И все эти россказни, что вы сейчас слышите в Лондоне, такой же вздор, от которого мы бежали из дома. Кровавые идиоты и фанатики вцепились друг другу в глотку из-за того, как понимать Бога. Куда ни посмотри, одно уродство, а мы сидим здесь и делаем вид, будто верим во все то, во что на самом деле не верим. Честнее просто уехать. — Он засмеялся, заметив на лице Кратцера растерянность и негодование. — Но мы не уедем, не правда ли? — Он набросился на своего друга за беспринципность, хотя на самом деле разъярился на самого себя: надо же быть таким дураком, чтобы влюбиться. — Мы будем уговаривать себя, что восхищаемся Томасом Мором, у которого живем, как ни отвратительны его сожжения нашей Библии. Но в глубине души мы оба знаем правду. У нас просто не хватает мужества высказать ее. На самом деле мы здесь потому, что он нам здорово помогает. Наша карьера идет слишком хорошо, чтобы думать об отъезде.

Обиженный Кратцер беспомощно поднял руки и, тяжело ступая, пошел обратно по дорожке, со словами:

— С вами невозможно, когда вы… такой… циник. Не понимаю, что с вами происходит в последнее время.

Гольбейн тут же пожалел о сказанном. Кратцер — хороший человек и не заслужил таких обвинений.

Он опять рисовал ее лицо. По памяти. Медленно водил карандашом, как будто лаская ее (в его мастерской уже скопилось множество ее рисунков). Радовался печальной зеленой тени шелковицы. Лениво размышлял, что делать. Знал, что сделать ничего нельзя. Подштриховал глаза.

Вдруг в траве раздался шорох шагов, прерывистое дыхание (так дышат, когда плачут), и перед ним предстала Мег: бледное лицо, тонкое девичье тело, длинный нос, эти глаза. Она стремительно рванулась в тень, в своем желании спрятаться чуть не повалив его на землю. И заметив человека там, где, по ее расчетам, никого не должно быть, остановилась как вкопанная.

— Мистрис Мег. — Он так обрадовался ей, что не сразу заметил испуганные глаза на мокром от слез лице.

— О… — Она попятилась, намереваясь убежать и явно не желая вступать в разговор. — Я… — И хотела уйти.

Наконец он увидел, в каком она состоянии, и попытался удержать. Бросив блокнот, рванулся вперед и схватил ее обеими руками.

— Вы расстроены. Что случилось? В чем дело? — У нее не было сил бороться. Она ослабла в его руках. Ему казалось, если он отпустит ее, она упадет. Мег смотрела на него с каким-то неземным ужасом в глазах. Зубы стиснуты, словно она боялась, что они застучат. Гольбейн с облегчением понял — она боится не его. — Скажите, — настойчиво повторял он, чуть ли не тряся ее за плечи.

Она всхлипнула, попыталась успокоиться. У нее ничего не получилось, и беспомощные слезы опять потекли по щекам.

— О… ничего, — продолжала всхлипывать она, тщетно стараясь улыбнуться. — Ничего страшного. Это такое потрясение… Я узнала одну тайну… но через минуту все будет в порядке.

При слове «тайна» Гольбейн подумал: «Елизавета». Она поняла — Елизавета любит Джона Клемента. А может, что и похуже.

— Так вы знаете. — Он пытался говорить как можно мягче, а сам уже живо представлял, как набросится на двуличного доктора и даст ему в зубы. Ему понравилась эта мысль.

— Знаю что? — вздрогнув, прошептала она с таким недоумением, что Гольбейн готов был признаться в недоразумении.

Но не сдался. Он так долго ходил с этой мыслью, что уверился в ее истинности и не мог сопротивляться искушению сделать еще одну попытку.

— Ничего, ничего, — торопливо сказал он. — Я ничего не имел в виду. Это просто мой плохой английский, ха-ха! Но… на секунду… мне показалось, будто ваше плохое настроение как-то связано с Елизаветой…

— Елизаветой? — недоуменно повторила она, теряя интерес, и отвела взгляд. Гольбейн видел, что его слова упали в пустоту, и покраснел, так грубо опростоволосившись. — При чем тут Елизавета? — удивленно прошептала она, но ответа и не ждала. Просто выгадывала время, пытаясь побороть свои слезы.

— Тогда селяне? — безнадежно спросил он, но по ее остекленевшему взгляду тут же понял — она и понятия не имеет, о чем он говорит. — Ваш отец и эти люди из Рикменсворта… — буркнул он, но, увидев в ее лице неожиданный холод, умолк.

Она догадалась: это как-то связано с церковной борьбой, но по непонятной причине религиозные вопросы, так занимавшие ее в Лондоне, утратили для нее всякий интерес.

— Мой отец хороший человек, мастер Ганс, — слабо, но твердо ответила она, закрыв глаза. — Не знаю, какие еще сплетни дошли до вас, но он не сделал ничего плохого. — И Мег снова погрузилась в свои мысли, порывисто вдохнула и закрыла глаза. — Сейчас все будет в порядке. — Она взглянула на него, легонько оттолкнув. — Правда, мастер Ганс. Всего несколько минут.

Но Гольбейн не слушал, по крайней мере не послушался. Ему вдруг померещилась что-то куда более важное. Проблеск дикой надежды — а вдруг Джон Клемент вообще отверг Мег, вдруг такое возможно? Возникшая мысль оказалась столь заразительной, что, вместо того чтобы отпустить, он еще сильнее притянул ее к себе, услышал шум ее сердца, почувствовал грудь, теплую спину под руками. Она медленно, как воздух всплывает к поверхности воды, подняла голову, и его лицо невольно склонилось к ней. Он приоткрыл губы, она в ответ…

Мне потребовалось немало времени, чтобы вырваться. Больше, чем нужно. Но в конце концов я все же высвободилась из того клубка, в котором мы вдруг оказались, — предобморочное дыхание, губы, биение сердец, его крупные теплые руки, прижимающие меня к большому плотному телу. Я начала приходить в себя, когда положила дрожащую руку на его голову и поразилась, вместо мягкой темной гривы почувствовав под ладонью грубые, жесткие локоны. А когда Гольбейн сделал полшага назад — он хотел одной рукой обнять меня за плечо, а другой приподнять лицо и заглянуть в глаза, — я увидела большие пальцы с рыжеватыми волосками, сломанными ногтями, почерневшими от угольного карандаша, и поняла — это вовсе не те руки, что имеют право дотрагиваться до меня. Тогда я окончательно опомнилась и убедилась — на своем теле я хотела бы чувствовать только тонкие, изящные руки с длинными пальцами. Руки Джона.

Я терпела на себе эти неправильные руки чуть дольше положенного, свыкаясь с тем, что только вдруг поняла. Мир, которого я до сих пор не знала, проникал в мое сердце. Я вдруг ощутила — ничто из услышанного мной ночью не имеет значения. История Джона потрясала. Его будущее ненадежно. Да, когда я узнала, что одно из самых дорогих детских воспоминаний оказалось ложью, мне стало очень больно. Но нужно признать — создатели лжи руководствовались все же не злым умыслом. Необходимость диктовала Джону его поступки. Он говорил неправду, но не предавал. Он любил меня. И пока я стояла в объятиях нелюбимого человека, мое сердце необъяснимо, нелогично наполнялось радостью — я наконец-то поняла себя! На фоне пронзительных воспоминаний о близости с Джоном ко мне пришло чувство глубокой справедливости, совершающейся в мире, который я еще недавно считала для себя потерянным. Теперь я знала — я снова обрету его.

Бедный Ганс Гольбейн! Он почувствовал, что я отдаляюсь. Улыбка на его лице угасла. Уголки рта опустились, как и рука с моего плеча. По-своему он был старомоден.

— Нет? — прошептал он и сам ответил на свой вопрос, печально вздохнув и покачав головой. — Нет. Я понимаю. Простите.

И отошел на несколько шагов. Какое-то время мы стояли на расстоянии могилы, глядя друг другу в глаза. Он страшно покраснел.

— Простите, — сказала я, искренне не желая расстраивать его. Я не знала более симпатичного, более милого человека, человека, которого я бы меньше всего хотела обидеть, хотя эти объятия и позволяли мне обидеться на него. — Я не хотела… Я не знаю, чего хотела… Мне следовало… — Я покачала головой. — Я хочу сказать, мне не следовало… — Я глубоко вздохнула. — Мне нужно вам кое-что сказать. — Я попыталась придать своему лицу мягкое и честное выражение, желая как можно скорее выйти из неловкой ситуации, но знала — сначала необходимо поставить все точки над i. — Мою тайну. Я выхожу замуж за Джона Клемента.

Он кивнул. Мрачно, но не удивленно. Вероятно, я сама больше удивилась своим словам. Он, кивая, ритмично прищелкивал языком и, скрестив руки на груди, погрузился в свои мысли.

— Да. Я понимаю. Вы его любите.

— Да. — Чувствуя солнечный свет на волосах и в сердце, я заметила его легкую улыбку, когда он смотрел на мои покрасневшие от слез глаза, и решила: с него станется спросить, почему я плакала от таких хороших новостей. — Слезы счастья. — Я торопливо вытерла лицо. — Такое потрясение. Не думала, что это случится так, как случилось. — И замолчала, почувствовав, что сказала слишком много.

Гольбейн продолжал кивать:

— У меня тоже есть тайна. — Он опять мрачно пощелкал языком, не опуская скрещенных на груди рук. — Думаю через некоторое время вернуться в Базель.

Я удивилась. Дома его карьера не задалась, а здесь половина всего английского дворянства стояла у него в очереди на портреты. Отъезд показался мне странным решением. Тем не менее я кивнула, не задавая никаких вопросов и лишь тихонько сказав: «О!» — минимальный ответ. То, что произошло между нами, лишило меня свободы в общении с ним, но не сняло вопросов. Наверное, он скучал по семье. А может быть, существовала еще какая-нибудь личная причина, связанная со мной. И я сделаю все, чтобы он не назвал мне ее.

Может, он так расстроился оттого, что я не попыталась уговорить его остаться? Кто знает. Вдруг в лице Гольбейна промелькнуло какое-то неуловимое выражение, и он запустил руку в большой, как у браконьеров, кожаный баул, где хранил наброски. Мышцы спины вздулись, он весь наполнился энергией. Я испытала облегчение: мастер Ганс отвлекся. Гольбейн вообще относился к тем людям, которые не считают, что жизнь пропала, если попытка кого-то поцеловать не увенчалась успехом. Он удовлетворенно хмыкнул и достал из баула лист бумаги.

— У меня кое-что для вас есть, — объявил он с растерянной улыбкой на лице. — Я довольно долго над этим работал.

Он протянул мне листок. Чудесные линии, яркие краски. На рисунке, одетая в белую меховую шапочку и простое черное платье, стояла я, замерев на фоне синего летнего неба и зеленых, освещенных солнцем листьев и серьезно и задумчиво глядя куда-то вдаль. На одной из ветвей сидел скворец, заглядывая глазами-бусинками мне через плечо, как будто намереваясь прыгнуть, стремясь обратить на себя мое внимание. Через несколько секунд я заметила на рисунке еще одно животное: рыжую белку. Не обращая внимания на цепочку, приковывавшую ее к моей руке, довольная белка сидела у меня на руке и грызла орешек. Каким-то образом Гольбейну удалось придать взгляду скворца напряженное, вопросительное выражение Джона. Я в восторге смотрела на рисунок.

— О, мастер Ганс, это прекрасно, — прошептала я.

— Прощальный подарок, — твердо сказал он. — Здесь меня больше ничто не держит. Пожалуй, поеду на лодке, которая после обеда идет в Лондон. Пора разрывать цепи. — Я вспыхнула, догадавшись, кого он изобразил под видом скворца, удивившись и устыдившись, что он в эти последние дни думал обо мне, работал над рисунком, так тщательно вырисовывал мои руки, шею, лицо, а я почти не замечала его. — Вспоминайте меня, — прибавил он.

Я кивнула, опять чуть не расплакавшись, от нежности ком встал у меня в горле.

— Мне будет не хватать вас, мастер Ганс. — Теперь, когда было уже поздно, я поняла — это правда. Я судорожно соображала, как выразить симпатию и уважение, которые испытывала к нему. — Напишите мне из Базеля, если найдется минутка. Расскажите, как вы…

Мои слова прозвучали неубедительно. Он кивнул, но печально, явно не собираясь этого делать. Да и я понимала, что вряд ли получу от него письмо: я никогда не видела, чтобы он без острой необходимости брался за перо. Мы раскланялись на прощание, чувствуя неловкость. Я пробормотала:

— Благодарю вас… — Он кивнул. — Еще увидимся.

При моих последних словах он мрачно вспыхнул, что означало: «Надеюсь, смогу этого избежать». Я знала, как пройдут наши последние секунды. Важно не уронить достоинство. Я плавно пойду по лужайке с рисунком в руке. Не нужно торопиться, я уже владела собой. Я буду радоваться солнцу и спиной чувствовать взгляд Ганса Гольбейна, а он будет смотреть, как я иду в Новый Корпус к отцу и будущему мужу. Я не вправе испортить себе радость от принятого решения.

Однако на деле все вышло иначе. Первым последние слова произнес Ганс Гольбейн, напряженно и тихо:

— Ну что ж, прощайте.

И, не оборачиваясь, пошел по лужайке к дому. «Никогда не оборачивайся назад», — сказал бы Джон. Прижав рисунок к груди, я неотрывно смотрела на широкие плечи, исчезающие из моей жизни, с горьким чувством потери, которого не могла себе объяснить.

Часть 3

NOLI ME TANGERE[13]

Глава 10

Тогда-то, в эти туманные сумерки в саду, и кончилось мое мучительное одинокое девичество. Как можно выше подняв голову и подойдя к высокому человеку, неподвижно стоявшему в Новом Корпусе ко мне спиной и смотревшему на картину мастера Ганса «Noli те tangere», я вдруг поняла, что не знаю, как его назвать.

— Ричард?.. — нерешительно прошептала я.

Он не пошевелился, но как-то напрягся, а через мгновение опустил утомленное лицо, пристально посмотрел мне в лицо, закрыл глаза и обнял меня, пробормотав в ухо:

— Это не мое имя. Меня зовут Джон Клемент. Так звали меня еще до твоего рождения. Ты всю жизнь знала меня как Джона Клемента.

Замерев в складках плаща, все еще наброшенного на него, я догадалась — к нему возвращается улыбка. Набравшись смелости, я прошептала:

— Я хочу выйти за тебя замуж.

Он выдохнул в ответ:

— Слава Богу!.. Спасибо.

Но о ночном разговоре больше не было сказано ни слова. Я, правда, сделала одну робкую попытку:

— Думаешь, тебя действительно будут искать? Те, кто хочет видеть тебя королем?

Он покачал головой, поскорее завершая разговор, нежели отвечая на мой вопрос.

— Все кончилось, — сказал он твердо, словно убеждая в этом не столько меня, сколько себя. — И давно. Умерло и погребено. Как Эдуард. Это никак не скажется на нашей жизни. Нам не нужно думать об этом, что бы ни говорил твой отец. — Я кивнула. Даже если он не совсем верил в то, что говорил, жить иначе было бы слишком трудно. — Забудь обо всем, Мег. — Его голос зазвучал сильнее и увереннее. — Лично я забыл. Если целыми днями ворошить прошлое, любой сойдет с ума, и я не исключение. Я хочу обычной жизни, обычного счастья. Может быть, нужно было рассказать раньше, но я не хотел тебя волновать. Ничья жизнь больше не будет отравлена тем, что произошло много лет назад. Сейчас это для меня ровным счетом ничего не значит. Я никогда не оборачиваюсь назад, никогда не думаю об этом. И тебе не советую.

И он плотно сомкнул губы. Теперь, когда моя растерянность прошла и я поняла, что по-прежнему стремлюсь в жизни только к одному — выйти замуж за Джона, я хотела знать намного больше. У меня на языке вертелся вопрос, действительно ли там в часовне присутствовал король, но я вовремя остановилась и не произнесла ребяческих слов. Я не хотела показаться простушкой, как мастер Ганс, поскольку понимала: Джону неприятны любые вопросы, он стремится вернуть меня в настоящее, а также догадывалась, что и в будущем не смогу запросто расспрашивать его. И решила попытаться еще один раз.

— Ты не думаешь, — спросила я, тяжело дыша от необычности вопроса и краснея от собственной дерзости, — что… если у тебя… у нас… будет сын… то в один прекрасный день ты посмотришь ему в глаза и подумаешь: «Этот мальчик мог бы стать королем Англии»?

Он вздохнул, немного помолчал, и мне показалось, множество мыслей промелькнуло в лице человека, который, сложись судьба иначе, мог бы стать королем и вести жизнь, где мне не было места. Но очевидно, печаль в его глазах мне лишь померещилась — он ответил твердо, с легкой улыбкой:

— Нет. Я буду счастлив думать: «Вот мальчик, мой и Мег; внук Томаса Мора».

И поцеловал меня в губы, словно умоляя замолчать. Так же тихо он поборол печаль после смерти брата, хотя несколько дней ходил с красными глазами. В то утро он пожелал удалиться в свою комнату, сказав, что хочет выспаться и помолиться, но, шагая к дорожке, послал мне воздушный поцелуй. («У нас впереди вся оставшаяся жизнь; давай соблюдем приличия в ближайшие несколько недель». Когда он произносил эти слова, его глаза улыбнулись, как прежде.)

Постояв еще несколько минут на солнце, чувствуя его ласковое тепло, отгоняющее все ужасы минувшей ночи, я, когда вошла в темный дом, из-за плывущих в глазах цветных пятен не сразу увидела отца, ожидавшего меня.

— Джон получил мое согласие, — произнесла я с максимальной юридической сдержанностью, которой, я знала, он всегда ждал от близких.

Я совершенно не была готова к тому, что последовало. Он судорожно вздохнул и крепко прижал меня к груди, чего не случалось никогда прежде. Щетина колола мне лицо, а его слезы заливали мои щеки.

— Так рад за тебя… за него, — прошептал отец, — за всех нас.

Я крепко обняла его в ответ. Пожалуй, меня больше взволновало его объятие, чем помолвка.

В его теплых руках мне вдруг стало стыдно. Как я могла быть такой мнительной? Ведь все понятно: отец — хороший человек, я могу верить ему, верить вере в него Джона. Я как будто оправилась от неведомой для меня болезни. Невыносимая скорбь расстроила рассудок, превратила меня, как пишут в медицинских книгах, в «одинокого, снедаемого страхами, завистливого, скрытного и темного» человека, или то была истерия, или что-то с маткой, от чего женщины сходят с ума. Но что же мешало мне с самого начала понять — кнуты и власяница отца свидетельствуют лишь о его аскетизме? А бешеные ругательные памфлеты, чья темная сила так испугала меня, — лишь официальная точка зрения, как и говорил Джон. Они выходили под псевдонимом, поскольку не отражали мнение отца. А сапожник, так жестоко избитый за свои религиозные убеждения, скорее всего просто стал жертвой свирепых тюремщиков еще до того, как отец взял его, стремясь составить верное представление о его воззрениях в тиши и уединении нашего сада. Моя память отшатывалась от палок и веревок, валявшихся в маленькой сторожке. Я не вполне могла их объяснить, не могла и совсем забыть. Но они уже не давили как прежде. В конце концов, тот человек убежал, разве нет?

И мои сомнения отошли в прошлое. Отныне покой воцарился в моем сердце. Я пребывала в солнечном состоянии и не могла поверить, что когда-то считала себя измученной старой девой, в сумерках целовавшей художника под шелковицей. Я не понимала, как это случилось, но теперь обитала там, где можно ждать счастья. Казалось, все хотели мне угодить и сделать что-нибудь приятное. Высохли слезы, которые я прежде постоянно чувствовала где-то внутри. Они словно ждали подходящего момента, чтобы залить бдительные, сухие, настороженные глаза.

— Я всю жизнь тебе этого желала, — сказала госпожа Алиса с преображенным улыбкой лицом и над руинами ужина заключила меня в свои мощные объятия. Я видела, как она весело подмигнула через мое плечо отцу. (Отец, по сравнению с Джоном казавшийся карликом, приобнял его за плечо и тоже изменился: его лицо, на котором не было заметно никаких признаков сильных ночных эмоций, стало мягче, — правда, усилия казаться обычным забавником не достигали цели, но, может быть, виновато освещение.) Госпожа Алиса делала вид, будто за спокойной улыбкой Джона не замечает задумчивости, его темного костюма и черных кругов у меня под глазами. Она принялась энергично решать практические вопросы, что всегда доставляло ей удовольствие. — Нужно так много всего подготовить. Белье. Посуду. Ножи. Управляющего. Горничных. Обить стены. Да, там нужно сменить обивку. Ведь промерзший старый амбар совершенно непригоден для жилья. Я всегда это говорила. Вы только и будете что устанавливать дамбы от сквозняков.

— Где? — спросила я, отупев от счастья.

С озорной улыбкой волшебника, исполнившего удачный фокус на глазах изумленной публики, она внимательно посмотрела на меня, затем на отца, на его башмаки.

— Муженек, — притворно возмутилась она, — ты меня поражаешь. Ты что, не мог им сказать? — Она снова посмотрела на меня и покачала головой. — На Старой Барке, разумеется. — Как будто это было ясно уже всем и давно. — Твой отец решил — когда вы поженитесь, вам захочется жить именно там. Это тебе свадебный подарок.

Мы с Джоном посмотрели на отца со смешанным чувством радости и сомнения, но он ничего не сказал, а лишь заключил нас в неуклюжие объятия, означавшие, пожалуй, что отныне мы будем счастливы все и всегда.

Наша свадьба состоялась сентябрьским утром. Мир заливал золотой свет позднего лета. Мы просто обменялись кольцами у входа в церковь Челси. Присутствовали Роперы, Хероны, Растелы, отец с госпожой Алисой, три дочери Мора со своими мужьями, молодой Джон Мор с Анной Крисейкр (теперь они тоже были помолвлены) и старый сэр Джон, с палочкой, но державшийся прямо, как всегда. Когда мы вышли из церкви, он поцеловал нас и, с обычным своим свирепым взором, пожелал нам счастья. Елизавета плохо себя чувствовала и прислала извинительную записку. Я почти не обратила на это внимания. Потом мы сели в лодку и отправились в город на свадебный обед в наш будущий дом, приготовленный Мэри и госпожой Алисой. Я смотрела, как с каждым движением весла удаляется дикий берег Суррея. Мне нравилось, что речная вода ближе к причалу становится грязнее, нравились зазубренные очертания города, открывающего нам свои объятия, и я чуть не засмеялась, когда мы ступили на камни мостовой, туда, где должны были провести свою первую ночь в новом доме.

От важности события, жары, тугой шнуровки, голода, поездки у меня немного кружилась голова. Джон стиснул мое плечо, и, прежде чем осмотреть беспорядочные каменные фасады Баклерсбери и Уолбрук, при виде дома, хранившего почти все наши общие воспоминания, знакомых окон, кладки красного и темно-желтого кирпича, высоких каминных труб напротив церкви со старинными зарубками на стенах, свидетельствовавшими о былых наводнениях, мы обменялись радостными взглядами.

День уже клонился к вечеру, и местным жителям улица, наверно, казалась спокойной. Но мы, непривычные селяне, то и дело вздрагивали от шума реки, от гула Чипсайд. Людей в тускло-коричневых суконных накидках, ярких штанах-чулках и ливреях лондонец скорее всего счел бы последними утренними торговцами, мне же они представлялись толпой. Вдруг из улицы, отходящей от церкви Святого Стефана, что на Уолбрук, выскочил пьяный полоумный Дейви, судя по всему, все еще пытавшийся сбыть легковерным покупателям какой-нибудь дурацкий глаз тритона, хотя, может, он и сам верил в его чудодейственную силу. Валяя дурака, он завопил:

— Маленькая мисс Мег вернулась! Добро пожаловать, миссис! Здорово, мастер Джонни! — И прежде чем Джон угрожающе загородил меня, стащил передо мной шапку. Отец строго посмотрел на него, и старый мошенник тут же исчез в вонючей дыре, продолжая кричать из-за стен. — Благослови вас Господь!

Я почувствовала, что город весело улыбнулся мне в знак приветствия. Когда мы сгрудились в умывальне, отец и Джон все еще смеялись над выходкой полоумного Дейви («И впрямь „мастер Джонни“!» — ухмыльнулся отец, качая головой). Прежде чем сесть за пиршественный стол, накрытый для нас госпожой Алисой, хотелось смыть речную грязь. Даже когда Джон начал накладывать мне в тарелку лебедятину, свинину, требуху, тушеные яблоки и айвовый пудинг и пошли тосты, у меня в ушах все еще раздавались вопли полоумного Дейви. Его трескучий голос казался более реальным, нежели волшебное застолье с людьми, желавшими мне и любви всей моей жизни вечного счастья.

Однако в последующие месяцы я убедилась — все это правда. Джон, прикрыв непроницаемые глаза, в реальности проводил пальцем по моей руке или спине, я оборачивалась к нему, и он целовал меня. Мы действительно могли запереться в спальне, слиться в объятиях, и знала об этом только горничная, украдкой улыбавшаяся утром. Мне все еще трудно было поверить в мое повседневное счастье, когда я собирала в саду сладкие яблоки и смотрела на наливавшиеся золотом листья, когда вешала в гостиной копию портрета отца, подаренную нам госпожой Алисой, карту мира — подарок Роперов — и, после некоторых сомнений, рисунок с меня, над которым так старательно трудился мастер Ганс перед отъездом из Англии. (Я зря волновалась. «Прекрасно, — искренне воскликнул Джон, увидев рисунок. — Мастер Ганс — талантливый художник».) В гостиной также поселились наши мерные мисочки для лекарств и триста книг, собранные Джоном за эти годы. Сюда же я поставила ткацкий станок для лент. Я молола зерно на кухне, иногда пощипывала лютню и вышивала детские рубашонки. Мы стали частью мира. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Работа Джона в колледже с королевским врачом доктором Батсом придавала нашей жизни упорядоченность. Целыми днями он беседовал с учеными и медиками, читал, проводил опыты и лечил самых важных людей страны. Как прежде он был предай отцу, так теперь предан доктору Батсу — рассеянному старику, который по ночам при свече читал трактаты, у которого еда падала мимо рта и который не замечал почти ничего, что нельзя было ампутировать или смазать лекарственной мазью. Джона словно успокаивала его простота. Он говорил, что в жизни научился одному важному делу — не ждать улыбки короля и не рисковать жизнью из-за нахмуренных королевских бровей. Мы не боялись, что доктор когда-нибудь станет близким другом короля, вызвав тем самым целый ряд сложностей в нашей жизни, сложностей, которые познал дом Мора, когда король решил почтить его своим покровительством. Доктор Батс никогда не стал бы придворным.

По сравнению с людьми науки, всегда окружавшими отца, доктор Батс показался мне чудаком, путаником и хвастунишкой. Но я гнала эти мысли, так как мало смыслила в медицине, а Джон, обладавший глубокими познаниями после долгих лет учебы в заграничных университетах, восхищался этим человеком.

— У меня не безграничные способности, Мег, — скромно говорил он. — Мне никогда не придет в голову оригинальная мысль, о которой будут говорить много лет. Я знаю свой предел, я последователь, а не лидер. И все же я люблю работать с мощными умами — твоим отцом, доктором Батсом. Это все равно что греться у огня, который сам никогда не сможешь разжечь.

Я решила, что он слишком скромничает, и испытала гордость, услышав, что Джон и доктор Батс начали переписку с падуанским студентом из Фландрии Андреасом Весалием и Беренгарио да Капри, автором комментариев по анатомии человека, которые они только что прочли с целью критики системы Галена.

— Именно твоя удача, то, как ты вылечила потную болезнь у Маргариты без применения кровопускания, навела меня на мысль написать им, — щедро сказал Джон. — Это привело Батса в восторг. Будь ты мужчиной, наверное, стала бы куда лучшим доктором, чем я. У тебя настоящее чутье на правду. Тот факт, что ты женщина, вероятно, представляет большую потерю для науки. Но, — он зарылся у меня в волосах, — пожалуй, я не против. А ты?

Каждое утро мы ходили на утреню, завтракали, он наспех листал какие-то книги и целовал меня в губы, а если выходила служанка и мы оставались одни, то иногда и в шею. Или садился на корточки, почтительно проводил губами по стопе, щиколотке, голени, нежно смеялся моему изумлению и заалевшим щекам и заговорщически шептал: «До вечера, дорогая, жди меня», — и в темном плаще выскальзывал из дома на свежий воздух начинающегося дня. Все наши разговоры происходили по ночам, в тишине, при свечах или у камина, посреди стираного белья и уставших тел.

Когда мы оставались вдвоем, он оказывался смелее, чем я могла себе представить. Часто рассказывал озорные истории, вызывавшие улыбку. Когда я спросила его, как отцу живется при дворе, он усмехнулся и сообщил мне об уроках астрономии, которые Мор дает теперь ненасытному королю.

— Сейчас он по полночи проводит на крыше, показывая Генриху Марс или Венеру. Если его спросить, он скромно потупит очи и назовет это так, забавой, но втайне счастлив — ведь король дорос до более высокого уровня услуг, которые может предложить Томас Мор по сравнению с кардиналом Уолси. Он так увлеченно интригует, добиваясь расположения короля, будто родился придворным. Мой диагноз: придворная болезнь. Самые независимые в конечном счете ею заболевают.

Но в основном мы говорили о нашей тихой жизни. В ответ на все мои вопросы о его прошлом Джон резко отдалялся, хотя, улыбаясь, говорил: «Никогда не оборачивайтесь назад, мистрис Мег», — и мягко проводил пальцем по моим губам. А я, безмерно счастливая, не пыталась настаивать. Его сдержанность не изменила ему даже на Сретенье. Он пришел домой с мороза, а я, вся в слезах, смотрела на строгий портрет отца работы мастера Ганса (тот самый, с бархатными рукавами), зажав в руке носовой платок.

— Что случилось? — спросил он с порога со стиснувшей мне сердце тревогой и бросился обнимать. — Что случилось, Мег?

Джон запрокинул мне голову, пристально всматриваясь в лицо.

— Мне кажется, у нас будет ребенок, — захныкала я, сама удивившись нахлынувшей на меня печали, смешанной с воспоминаниями.

С другой стороны, я чувствовала себя так гадко: у меня набухла грудь, валила усталость, желудок сдавливали странные спазмы, из-за которых при запахе пищи рвало целый день, а чтобы унять их, все время хотелось есть. Он крепко прижал меня к себе, но я все-таки заметила, как он просиял — прямо как яркий весенний день — и лицо осветилось, словно входной проем церкви Святого Стефана, в котором через наше окно можно было увидеть свечи.

— Я так счастлив!.. — радостно воскликнул он.

— Но я даже не знаю, на кого он будет похож, — слезливо перебила я. В тот момент мне было все равно, что он скажет. Я вся пребывала во власти своих горестных фантазий. — Я не помню свою семью, никогда не знала твою, и когда он родится… — я суеверно перекрестилась, — если все будет хорошо… даже не знаю, на кого он будет похож.

— Тсс, — зашептал он и с гордостью похлопал меня по животу. — Успокойся, тсс.

Он сделал мне имбирный чай, достав корень со дна моего сундучка, сам его почистил, залил кипятком и дал настояться в оловянной кружке. Я все еще скулила, но, тронутая его заботой, выпила чай и в который раз промокнула глаза. Он отнял платок и губами осушил слезы.

— А теперь хватит, — очень нежно сказал он, заставив меня улыбнуться. — Больше никаких слез. Я тебе расскажу, на кого будет похож наш ребенок. — Он опустился на турецкий ковер, осторожно прислонился к моим коленям, бодро посмотрел на меня, как будто утешая любимого ребенка, и поднял палец. — У него будут темные волосы… голубые глаза, как у нас с гобой. Красивый прямой нос. — Он провел пальцем по моему носу. — Смугловатая кожа, как у тебя. — Дотронулся до моей щеки. — Твои розовые губы. — Дотронулся до моих губ. — Мои длинные ноги… быстрая реакция… И он будет знать, как найти счастье с достойной женщиной, — прошептал он, подмигнув. — Но не будет задавать так много ненужных вопросов, как его мама. Он вырастет красивым, хорошим, мудрым и счастливым, и благодарить за это придется только тебя и меня. — Он взял в руки мою голову и наклонил ее. — Запомнила? — прошептал он и засмеялся, и на сей раз я рассмеялась в ответ. Я развеялась, мне захотелось избавиться от глубокого страха. — Важно только то, что будет завтра. Вчерашний день уже кончился. Не думай ни о чем.

И мы не думали. Я перестала расспрашивать его. И всю весну и лето мы жили вдали от реальной жизни, радуясь собственному счастью. Мы не обратили никакого внимания на тот день, когда несчастная поруганная королева встала на колени перед крючкотворами, ведущими бракоразводный процесс, и с испанским акцентом поклялась, что много лет назад подошла к королевской постели девственницей. Мы не обратили внимания на слухи о том, с каким отвращением король прилюдно оттолкнул ее. Мы не заметили, когда процесс зашел в тупик из-за отъезда папского нунция. Мы и глазом не моргнули, когда толпа базарных баб хлынула к дому на набережной, где жила Анна Болейн, улюлюкая и требуя покончить с «кровавой французской шлюхой», на серьезные беспорядки прямо у нас под окнами с участием констеблей. Мы лишь краем уха слышали о священниках, выносивших образы из церквей, дабы опередить вандалов-еретиков, которые в противном случае сделали бы это сами. Мы почти не обратили внимания на рассказы о том, как некоторые прихожане кощунственно тыкали булавками в статуи, некогда почитаемые, желая проверить, пойдет ли из них кровь, или о том, как из церквей Олл-Хэллоуз на Хани-лейн, Сент-Бенет-Грейсчерч, Сент-Леонард-Милкчерч и Сент-Мэгнес люди тащили священников в Звездную палату за якобы незаконные поборы. Мы лишь спали, просыпались, смеялись, любили друг друга, следили, как рос и толкался во мне ребенок, пока наконец не решили — наше полное счастье действительно может длиться вечно. И только когда он родился, я получила первый сигнал — все может сложиться иначе.

Стоял светлый осенний день, по небу резво бежали веселые светло-серые облачка. В моей спальне горел камин. С улицы доносились приглушенные голоса, но у меня не было сил сосредоточиться на том, что там происходило. Я полулежала в кровати, почти не осознавая пронизывающей все тело боли, опершись на локоть и глядя в крошечное гладкое личико, завернутое в белые пеленки, морщившееся на моей согнутой руке и тщетно тянувшееся ко мне. Наконец оно уютно прижалось к моей груди. Мы провели так весь день и всю ночь, маленький Томми и я, спали, свернувшись вместе, просыпались, глядя друг на друга в полнейшем изумлении. Он открывал огромные темно-голубые глаза и очень напряженно смотрел на меня. При виде того, как его малюсенькие пальчики пытаются ухватить мой огромный большой палец или крошечная головка, покрытая мягким темным пушком, склоняется к моей груди, я чувствовала, как у меня так же напрягаются темно-голубые глаза. Акушерка сказала, у него мои глаза. А нос он получил от Джона, хотя она вежливо умолчала об этом — идеальный орлиный носик. Большой клюв Клемента в миниатюре очень хорошо выглядел на его крошечном личике: смешном, но гордом. Я смотрела на него затаив дыхание. Он унаследовал и щедрый рот отца, смугловатую кожу и длинные стройные ножки.

— Какой красивый мальчик! — радовалась успешным родам акушерка.

Весь дом наполнился счастьем. Утром пели на кухне, а сейчас, под журчание воды, которую подогревали для моей ванны, чтобы мне принять мужа, я слышала шепот, такой оживленный, словно все что-то праздновали. На лестнице послышались осторожные шаги и хихиканье.

— Тсс, — прошептал внизу знакомый женский голос, стараясь притвориться строгим. — Нельзя, Томми.

А затем я услышала из гостиной чириканье потревоженных птиц, живших в большой клетке, и тоненький звонкий детский голос:

— Фьють! Фьють! Пцицки! Фьють-фьють!

Две горничные тихонько приоткрыли дверь посмотреть, проснулась ли я: они хотели втащить пустую ванну и поставить ее перед камином. Следом за ними просунула голову и Маргарита Ропер. На руках она держала маленькую Алису, а под ногами у нее путался Томми. Он шумел и был недоволен — его оттащили от увлекательной игры. Она смеялась.

— Твои зяблики в смертельной опасности, — весело сказала она, ероша волосы сына, затем не спеша подошла к кровати и села подле меня посмотреть на младенца.

По сравнению с Алисой он казался куклой. Она, правда, тоже была маленькая, но ее лицо обрамляли черные локоны и от этого оно казалось огромным. Новорожденный что-то забормотал и схватился за палец Маргариты, когда она поднесла его к крошечной ручке.

— Смотри, Томми, — мирно обратилась она к сыну, следом за ней подошедшему к кровати и смотревшему на незнакомца с таким восторгом, как если бы задвигалась кукла. — Вот твой новый двоюродный брат. Еще один Томми. Смотри, малыш. Скажи: привет! — И когда большой Томми потянулся взять ручку маленького и удивился, что тот схватил его, она шутливо ткнула в него пальцем, затем обняла меня свободной рукой и поцеловала. — Ты хорошо выглядишь. Румяная. Спала? Как ты себя чувствуешь?

Я шутливо поморщилась:

— Говорят, роды прошли легко. — Я слабо засмеялась, пытаясь говорить непринужденно. Когда носили воду и перестилали постель, я уже пыталась привести себя в порядок и знала — у меня синяки под глазами и вообще мной можно пугать детей. Но вроде никто не обращал на это внимания. Куда бы я ни посмотрела, меня встречали бодрые взгляды и приветливые улыбки. — Так зачем же возражать?

Маргарита понимающе кивнула:

— Слава Богу, что не хуже.

Я вдруг с ужасом поняла, что пришлось пережить ее худенькому телу в течение мучительных двух- и трехдневных родов, когда появлялись на свет ее дети, и крепко обняла ее в ответ.

— Спасибо, — прошептала я.

Я все еще не могла до конца поверить, что меня все любят и не ставят никаких условий.

Пока я мылась, она держала ребенка. Когда Джон привел отца с мессы, я уже сияла чистотой и пахла розами и молоком в новой, вышитой белым ночной рубашке, которую смастерила для меня Маргарита. Джон сел на кровать и обнял меня. Маргарита пододвинула поближе к кровати стул для отца. Все взоры обратились на младенца, все что-то говорили и не могли на него надивиться. А я оперлась на руку мужа, чувствуя на груди тельце ребенка и сияя от простоты жизни, где все самые важные для меня люди могли уместиться в одной комнате, где я могла бы лежать так еще много недель с маленьким Томми, прежде чем перейти через улицу в церковь и вернуться к нормальной жизни. Молчание нарушила Маргарита.

— Послушайте! — вдруг изумилась она и подошла к окну.

Мы все испуганно посмотрели на нее, поскольку она говорила громче обычного. Маргарита открыла окно.

— Не надо! — резко отозвался Джон. — Там холодный ветер.

Но она не обратила на него внимания и спросила:

— Вы слышите, что они говорят? Слышите?

Она обвела взглядом наши недоуменные лица и попыталась открыть щеколду. Наконец ее изумление передалось и Джону, он встал и всего на несколько дюймов, чтобы вся улица не оказалась у нас в комнате, открыл ей окно. Джон прислушался к гулу, вторгшемуся вместе с прохладным воздухом, и выражение его лица тоже изменилось. Прижимая маленького Томми, чтобы его согреть, я видела на правильном лице Джона изумление — изумление, смешанное с ужасом. Отец тоже вскочил и подошел к окну; я не видела его лица, только темные волосы под бархатной шапочкой. Он внимательно, напряженно слушал. Наверное, я последняя разобрала слова, доносившиеся с улицы, хотя с самого начала было понятно — это не обычные выкрики зазывал с аптекарского рынка.

— Конечно, правда! — услышала я скрипучий голос полоумного Дейви. — Алый карбункул прорвало!

Гул, веселые выкрики вперемежку с улюлюканьем. В толпе кто-то пронзительно прокричал:

— Волк!

Я была в полном недоумении.

— Клянусь всемогущим Богом!

Джон высунулся из окна и крикнул:

— Дейви! Замолчи! Ты мешаешь! Что за чушь ты несешь?

Шум на улице усилился. Люди отошли подальше, задрав головы к нашим окнам. Я будто видела их угрюмые лица. Но полоумного Дейви оказалось не так просто сбить. Он громко возмущался тупостью толпы. Я очень хорошо представляла себе его безумный торжествующий взгляд, когда он завладел вниманием почтенного свидетеля.

— И вовсе это не чушь, доктор Джон! — закричал он, и никаких сомнений не осталось. — Я только что слышал на Сент-Пол-кросс! Все на Чипсайд толкуют об этом! Пойдите послушайте сами, если мне не верите! — Для вящего эффекта он сделал паузу.

— Ну так что же? — нетерпеливо закричал Джон. — Давай валяй, дружище.

— Кардинал Уолси арестован! — раздался снизу торжествующий голос.

И на сей раз возгласы звучали скорее радостно, нежели негодующе. Лондон люто ненавидел алчного пузатого лорд-канцлера, сына пивовара, единственного из королевских подданных, кто стоял к королю ближе отца. Даже отец при всем своем многотерпении не очень уважал кардинала. При всяком упоминании его имени он приподнимал брови и криво улыбался. Джон достал из кошелька монету, бросил ее на улицу и, не сказав больше ни слова, закрыл окно. И все-таки в комнате вдруг стало холодно. Мы уставились на отца, смотревшего на нас без всякого выражения. Маргарита нарушила молчание.

— Это правда, отец? — робко спросила она, положив маленькую белую руку ему на плечо.

Посмотрев в ее лицо под скромным чепцом, он немного смягчился и кивнул.

— Кажется, король срывает свое раздражение на подданных, — сказал он, шутливо поднимая брови, как Эразм. — При всей жуликоватости кардинал оказался не в состоянии показать фокус-покус и уладить дело с разводом к удовлетворению короля.

Он замолчал. Ему больше нечего было сказать.

— Кого же король сделает теперь лорд-канцлером? — смело продолжила Маргарита.

— Маргарита, — ответил отец с легким упреком, — ты прекрасно знаешь, мне нечего тебе сказать. Мне известно одно — сегодня вечером меня ждет король. Потом я, возможно, буду знать больше. — Он никогда бы не признал, что сам метит на эту должность. — Но вот что я вам скажу. — Он встал. — Я бы с радостью согласился, чтобы меня завязали в мешок и утопили в Темзе, если бы это помогло уладить в христианском мире три обстоятельства. Если бы все монархи, ведущие войны, заключили мир… Если бы можно было уничтожить все ереси, раздирающие церковь, и сохранить религиозное единство… И если вопрос о браке короля можно было бы решить достойно.

Он откланялся. Я была уверена — его представление о достойном решении вопроса о браке короля не совпадало с таковым самого короля, но все промолчали. Мы почти не слышали его шагов по лестнице. При желании отец мог двигаться тихо, как кошка.

Позже, клохча над своими детьми и укладывая их спать, Маргарита предположила:

— Ведь его и назначат, правда?

В ее голосе звучала надежда. Затем те же самые слова я услышала от Джона, когда мы остались в комнате одни.

— Ведь его и назначат, правда? — Однако его голос звучал резко. — Умнейший человек может стать полнейшим дураком. Он сам не понимает, насколько стал придворным. Но теперь ему слишком нужна власть, он уже не в силах отказаться от этой должности и с удовольствием забудет, что король потребует от своего канцлера одного — сделать Анну Болейн королевой. Допускаю, он надеется использовать новые властные полномочия и убедить короля изменить решение. — Помню, я не очень всерьез отнеслась к словом Джона, в полудреме целуя макушку Томми. Запах его крошечной головки казался мне запахом счастья, я чувствовала острую боль во всем теле, но не обращала на нее внимания. И все-таки при следующих словах, произнесенных с твердой уверенностью, я подняла глаза. — Ничто не остановит короля в его решимости жениться на этой женщине. Чтобы понять это, достаточно всмотреться в его лицо. Чувственность у него в крови. Мудрый человек предусмотрительно остался бы в стороне от кутерьмы, устроенной Генрихом. — Джон смотрел в огонь, и, может быть, красное мерцающее пламя было виновато в том, что его черты приняли мрачное нездешнее выражение, а может быть, тяжелые мысли. — Боюсь, твой отец подлетит слишком близко к солнцу. — Кончиком сапога он дотронулся до полуистлевшего полена и пошевелил догорающие угли. Пламя зашипело, взвился пепел, часть его высыпалась на железную плиту перед камином. — И рухнет.

Глава 11

— Так напишите ей, мой мальчик, — сказал старик, облокотившись на стол с остатками обеда, к которому он едва притронулся (Гольбейн-то заправился основательно), и его освещенное свечами лицо, живее, чем у большинства молодых людей, сияло непобедимым обаянием. — Например, вы можете ей поведать, в какой восторг привела меня ваша картина.

Гольбейн не удержался и покосился на небольшую копию портрета семьи Мора, прислоненную к кувшину. Он тихо прощался с ней уже целый день. Затем вернулся к пивной кружке и, подобрав под столом ноги, упрямо покачал головой:

— Вы меня знаете. Я не писатель.

После возвращения в Базель он впервые видел Эразма. Старика напугало, что сталось с веселым свободомыслящим городом, который оставался его домом в течение восьми лет, напугали разрушения, нанесенные Базелю фанатиками-евангелистами, напугала перемена в атмосфере города, напугали опустошение, насилие, требования безудержной свободы. Поэтому сразу после того, как смутьяны в апреле добились принятия новых религиозных законов, он закутал свое тощее тело в меха и сменил Базель на мирный Фрейбург, чуть ниже по реке.

— Все испугались до смерти, когда эти подонки завалили рыночную площадь оружием и пушками, — рассказывал он молодому человеку чуть раньше.

Гольбейн понимал — Эразм никогда не сможет простить дикость толпы, разрушившей собор, расколотившей дубинами большой алебастровый алтарь и через витражные окна вышвырнувшей статуи на улицу. Ничего удивительного, что евангелистов стали называть протестантами.

— Они так измывались над образами святых и даже над распятием, что трудно было отделаться от мысли — вот-вот произойдет какое-нибудь чудо, — говорил Эразм с раздражением и презрением, которое человек, изумленный тем фактом, что его разум связан с телом из плоти и крови, естественно чувствует к грубиянам, упивающимся силой своих мускулов и способностью наводить страх при помощи разгоряченного дыхания, бешеных воплей и стиснутых кулаков.

Эразм помнил запах костров. Он никогда не сможет молиться в церкви с голыми белыми стенами. Гольбейн оплакивал отъезд старика из нового благочестивого Базеля — Базеля, принявшего Reformationsordnung[14]. Существовали и другие причины для печали. Во время драки в кабаке был убит Прози. Умер старый издатель Иоганн Фробен. Бонифаций Амербах отошел в сторону, хотя и не уехал; он теперь тоже часто заезжал во Фрейбург. Два главных покровителя Гольбейна — Якоб Майер и Ганс Оберрайд — открыто отказались исповедовать реформированную веру и потеряли места в совете. С началом беспорядков закрыли университет. Издатели подвергались строгой цензуре. Мужество покинуло почти всех людей, которых он ожидал найти в печатнях и кабаках за обсуждением мировых проблем и кружкой пива. Теперь, когда все, о чем они когда-то мечтали и что без конца обсуждали по ночам, исчезало на глазах, Базель перестал быть домом. Протестантские власти следили за общественной моралью слишком ревностно, чтобы в городе жилось радостно. В мире Гольбейна все сместилось по другой причине, но этой довольно убедительной ложью можно легко себя обманывать. И всякий раз в страшные мгновения, когда он с невольной надеждой всматривался в темноволосую женскую головку или когда душа его вспыхивала при виде любой высокой угловатой девушки, идущей по улице, он бормотал вполголоса: «Кровавые фанатики». Ведь всякий раз это оказывалась не Мег, и ответственность за изнуряющую пустоту, пожиравшую его уже столько месяцев, несли власти.

Он смотрел на картину, предназначавшуюся для Эразма, — небольшую копию портрета Моров, подарок Томаса Мора старому другу. Справа — Мег, наклонившись, показывает старому сэру Джону какое-то место в книге. Гольбейн хранил ее в своем бауле. Вынимал по нескольку раз в день и, отгородившись ото всех в кабаке, смотрел с непонятной болью и одновременно гордостью за свое мастерство. Он выпивал при этом слишком много пива, но света в душе не прибавлялось. Мучаясь угрызениями совести — ведь он оказался никудышным семьянином, — Гольбейн написал портрет Эльсбет с детьми и хотел преподнести ей в знак любви, но картина вышла унылая: старая потрепанная Hausfrau[15] и хнычущие дети безнадежно смотрят вдаль, не на отца, любящего не их мать и ненавидящего себя за это.

И все-таки в течение нескольких месяцев Гольбейн не отвечал на письма из Фрейбурга. Он с первого взгляда узнавал паучий почерк и говорил себе, что не собирается бороздить Рейн, просто чтобы посидеть с фрейбургскими изгнанниками и поплакаться на трудные времена. Он твердо вознамерился добиться успеха в Базеле. Хотя для художников действительно наступили трудные времена — все церкви замазали штукатуркой, — он все-таки находил в типографиях кое-какую работу и получал кое-какие деньги. В глубине души он понимал — есть более серьезная причина, по которой он откладывает визит к первому покровителю. Он все еще не знал, как рассказать проницательному философу о пребывании в Англии, не выдав своей тайны и не выставив себя дураком.

Как бы то ни было, он не хотел пока расставаться с картиной и засовывал письма под дубленые шкуры в вонючей каморке под лестницей в предместье Санкт-Йоханнес. Когда маленькая Катерина, с невероятной энергией ползая по полу, нашла их и, играя, начала рвать и разбрасывать клочки, он принялся комкать их и кидать катышки в горлышко большого кувшина, который, кажется, ни разу не покидал верхней полки на кухне.

Тут подвернулась Эльсбет. Она ничего не сказала, но за обедом, разгладив клочки, положила подле него кучкой три письма и стала смотреть своими усталыми, красными, полными упрека глазами. Он не выдержал. Почему она всегда так смотрит? Разве на заработанные в Лондоне деньги он не купил им новый дом? Разве не продал свой бархатный жакет, чтобы купить ей новое коричневое платье?

Не говоря ни слова, он сердито засунул письма в карман, выскочил из дома и, миновав книжный склад Фробена, прошел к реке, так и не съев приготовленное ею для него жаркое. Потом проголодался и купил с лотка мясной пирожок. Под бодрящие запахи пива и свинины, убаюканный приглушенными разговорами одетых в блекло-коричневые сюртуки мужчин, тоже бежавших от своих жен, он успокоился, вытащил письма и прочел их. Со свойственной ему изящной любезностью и лишенный чванства, которое можно было ожидать у такого знаменитого человека, Эразм жаждал узнать новости о Лондоне, Море, его семье и особенно, как подчеркивал ученый, о самом Гольбейне. «Вами интересуются Бонифаций и остальные», — гласила приписка к одному из писем. Гольбейн сдался.

Он не был писателем. Он выражал свои мысли на бумаге с косноязычием, повергавшим его в отчаяние. Оставалось только ехать во Фрейбург. Он вернулся домой, грубовато полуобнял-полуприжал Эльсбет — так он часто извинялся перед ней за вспышки раздражения, — отметил на ее лице принужденную полуулыбку, с которой она обычно если не прощала, то принимала извинения, попросил сложить баул и направился к реке.

И вот он здесь, сытый, довольный, в удобном доме, предоставленном отцами города в распоряжение знаменитого гостя. На обеде присутствовал и Амербах, и он показывал ему копию семейного портрета, привезенную Эразму от Мора. И все расхваливали ее до небес. Он бодро рассказывал про красоты огромного вонючего роскошного Лондона, стараясь как можно подробнее описать блестящий двор, свои успехи на поприще портретиста и уводя разговор от Моров, и все было в порядке. Когда он рассказывал про английскую столицу, город ожил в его воспоминаниях, и блаженный самообман, будто Мег находится на расстоянии одного лодочного перегона или где-то тут, в саду, затмил горькую реальность. Изгнанники даже не слишком плакались. Только во время предобеденной прогулки, задумчиво глядя на реку, Эразм коротко сказал:

— Страсбург, Цюрих, Берн, Констанц, Санкт-Галлен, а вот теперь и Базель: все стали на путь фанатизма. Сегодня трудно найти место, где можно спокойно думать. Но здесь неплохо.

И Гольбейну не пришлось решать, отступиться ли от города, в который он вернулся. Он облегченно вздохнул. Стояла жаркая августовская ночь, но у Эразма горел огонь. Гольбейна разморило, ему уже нравилось тепло огня и возобновленная дружба, он опять с восторгом смотрел, как Эразм кутается в постоянно распахивающееся меховое пальто. Старику было холодно, даже когда холодно не было. На нем же почти не осталось мяса, с благодушной снисходительностью думал Гольбейн, осознавая мощь собственной плоти и расслабленно развалившись на скамье задолго до ухода Амербаха. Впервые после Англии он почувствовал себя дома.

— Расскажите мне поподробнее, дорогой Олпей, — начал Эразм, попрощавшись со своим гостем, энергично сверкнув глазами и откинувшись в кресле. — Умору про Мора, — прибавил он.

Гольбейн помнил — Эразм всегда любил каламбуры. Название его самой известной книги «Moriae Encomium» в переводе означало «Похвала глупости», но этому названию, придуманному в доме Мора, были предпосланы щедрые комплименты хозяину, прославившие его по всей Европе, так что слова эти можно было понять и как «Похвала Мору», которого Эразм называл любезным сердцу другом исключительной прозорливости ума. Эразм сам рассмеялся незамысловатой шутке тихим, сухим, приятным смехом и посмотрел на вспыхнувшее лицо Гольбейна. Он ждал.

Гольбейн полностью расслабился и больше не беспокоился о том, разгадает ли Эразм его тайну. Он поудобнее поставил локти на стол и начал разговор о старых друзьях Эразма — Морах. Он говорил с восторгом, который долгое время пытался забыть. Рассказывал о красивом доме, о саде в Челси, о грубоватом юморе госпожи Алисы, о гибкости ума Мора, о том, какое удовольствие доставляют беседы с ним на любую тему, о лютневых дуэтах, о почете, каким юрист пользуется при дворе.

— Конечно, обитатели Стил-Ярда не в восторге, что он положил конец их торговле религиозными книгами, — в интересах справедливости вспомнил художник, — и мне не слишком приятно вспоминать, сколько времени мы провели с Кратцером, гадая, как он обращается с теми, кто их читает.

Он замолчал, прежде чем двинуться дальше, ожидая реакции Эразма. Тот понимающе кивнул, ничем не давая понять, что осуждает критику своего друга.

— Да-а. То, что он сегодня пишет о религии, частенько и меня приводит в недоумение, — ответил он тонким резким голосом, одобрительно покачав головой.

Казалось, он внимал Гольбейну так благосклонно, что тот даже подумал, а не рассказать ли про узника в сторожке. Но все-таки решил промолчать. Честность честностью, но он не сплетник. Ведь он не знал точно про узника, не знал точно и в какой степени сочувствует несчастным селянам из Рикменсворта. Он не верил, чтобы такой искренний человек, как Мор, мог иметь какой-нибудь не вполне благородный мотив держать в сарае человека с лицом, превратившимся в кусок мяса. Он просто не мог понять, что это за благородный мотив.

— Ну, я не знаю, — хохотнул он. — Но вот что я вам скажу. Я хоть и провел столько вечеров с Кратцером, костеря Мора за зверское отношение к новым людям, но теперь, увидев, что натворили наши новые люди, захватив бразды правления в Базеле, начинаю думать — Мор не так уж и не прав. — Эразм рассмеялся, и Гольбейн поспешил в более надежное укрытие. — Обаяние Мора беспредельно, — улыбнулся он. — Его любят. Там даже латынь в школах преподают на предложениях типа «Мор обладает уникальной ученостью и разумом ангелов».

— Ах, мой старый друг, я еще надеюсь увидеть его перед смертью, — с тоской вздохнул Эразм. — И его детей. Я так хорошо помню этих маленьких темноволосых девочек…

— Теперь все они выросли и замужем, — неожиданно печально сказал Гольбейн. — Вероятно, у них уже свои дети.

— Маргарита, Цецилия… маленькая Лиззи, — вздыхал Эразм. — Даже маленький Джонни. А как удачно мой старый друг выбрал воспитанниц! Какими прекрасными супругами они все стали, как правильно будут растить своих детей. У них хорошая наследственность, хорошее образование, которое дал им он. Удивительно разумное решение. Даже маленькая… — Он замолчал, искоса посмотрев на Гольбейна веселыми птичьими глазами. — Маленькая…

— Мег! — выпалил Гольбейн, оскорбившись паевое предательское сердце — оно бешено забилось. — Мег Джиггз.

— Да-а, — протянул Эразм. — Мег Джиггз. Чудесное дитя. Умненькая. Помню, она поздно попала в дом… — Он задумчиво посмотрел на пылающие щеки Гольбейна. — Я назвал их маленькими, но, разумеется, чисто в силу привычки. Как глупо с моей стороны, ведь на вашем портрете все они сегодня выше и красивее нас с вами. — И он добродушно улыбнулся.

— Ей сейчас за двадцать. — Как громко бьется сердце. К своему тайному ужасу, Гольбейн почувствовал, что подступают слезы. Он яростно принялся тереть нос. — Холодное лето, — скороговоркой извинился он. — Она как раз объявила о своей помолвке, когда я уезжал. Теперь уже прошло больше года. Наверное, она давно замужем.

— За Джоном Клементом… — подсказал Эразм, многозначительно приподняв одну бровь на четверть дюйма.

Гольбейн кивнул, не сильно удивившись, что Эразм в курсе. В конце концов, его почитатели жили по всей Европе.

— Мы подружились. — Он растирал лицо большим полосатым кашне. — Мы с Мег, я хочу сказать. Клемент… В общем, я не понял… — Он замолчал, вдруг осознав, что его голос, как пьянчуга, выбалтывает тайну.

Эразм любезно кивнул. Легкая улыбка на тонком немолодом лице с морщинистой кожей всегда словно намекала, будто он понимает намного больше, чем говорит. Бровь поднялась еще выше.

— Как вы думаете, он хороший муж для Мег?

Гольбейн хмуро кивнул:

— Думаю, да. Во всяком случае, она уверяет, что любит его.

Он замолчал. Не следовало этого говорить.

— Вы поддерживаете с ней отношения? — мягко продолжал Эразм. — С вашей подругой Мег? Где она живет с мужем? Довольна ли замужней жизнью?

Гольбейну стало не по себе, он почувствовал — за простыми вопросами что-то кроется.

— Нет, — буркнул он и отвернулся. — Не поддерживаю. Я не знаю, что ей писать.

Эразм снова засмеялся, на сей раз с едва уловимой насмешкой.

— Дорогой Олпей, вы должны преодолеть ваш страх перед письменным словом. Вы умный человек. Какой же смысл путешествовать, если не расширять свой мир и не сохранять на расстоянии приобретенных друзей? — Зондаж продолжался еще несколько минут. Если бы на месте Эразма сидела Эльсбет, Гольбейн сказал бы, что она его пилит. Он лишь робко кивал. — Ну что ж, жаль. — Эразм наконец изящно признал свое поражение и взял кувшин, собираясь налить художнику нива. — Я познакомился с Джоном Клементом, когда он был совсем молодым, и вот подумал, вы поможете мне возобновить то старое знакомство. И все-таки… — Он сосредоточенно налил гостю пива. Гольбейн заметил, что его руки в пигментных пятнах трясутся. — Ну да ладно. Я намерен попросить вас об одолжении. — Эразм вдруг посерьезнел. — Я бы хотел, чтобы вы написали еще один мой портрет. — Закашлялся. — Разумеется, когда у вас будет время, — прибавил он вежливо. — Я понимаю, вы человек занятой.

Сердце у Гольбейна бешено забилось. Еще раз написать Эразма? И его работа благодаря многочисленным и важным почитателям великого человека станет известна всей Европе? И он получит приличный заработок и на много недель забудет про безрадостные визиты в печатни, забудет, каково это — с трудом добывать даже ту ничтожную работу, над которой в Лондоне он смеялся? И впрямь, не смешно ли: только что ему предложили… навесить городские часы. Вырваться из Базеля, из дома, от семьи? Написать Эразма? Да хоть завтра. Хватит мучиться грезами, где темные головки ускользают от него в дымчатых садах. Он кивнул, стараясь не выдать горячего желания.

— Я приеду в ближайшие месяцы. — Кажется, прозвучало суховато, и он добавил: — Разумеется. Я почтен. Приеду, как только смогу.

— Вы, должно быть, устали, я тоже скоро пойду спать. — Старик смотрел, как одна из трех уцелевших свечей, оплывая, шипит. — Но если вы еще немного посидите со мной и допьете пиво, то я попрошу вас об одном одолжении. Я хочу написать письмо Морам, поблагодарить за картину. Вы не будете так любезны отправить его завтра по пути домой?

Гольбейн кивнул. Старый ученый легко встал со скамьи, поставил одну из горевших еще двух свечей на бюро в углу, где держал чернила, бумагу и перья. Он стоял очень прямо, жилистая рука быстро водила пером по бумаге. Гольбейн смотрел, как снизу, выделяясь во мраке, высвечивается его лицо, как очерчиваются впадины щек, глаза, виски, и восхищался скоростью, с которой Эразм заполнял бумагу, не останавливаясь ни на секунду.

— Ну вот. — Старик разгладил лист на подносе с песком и, повернувшись, кинул на Гольбейна еще один задорный птичий взгляд. — Видите, как легко? Я очень рад, что вы вернетесь и напишете с меня еще один портрет. — Гольбейн энергично кивнул. Если уж в страшном новом протестантском мире, о котором он так мечтал, ему не суждено обрести любовь, то по крайней мере он опять окажется в обществе талантливых людей. Ведь только сегодня вечером, впервые за последний год, он снова почувствовал биение жизни. — И вот еще что. Если до вашего приезда вы найдете время связаться с дорогой девочкой Мег Джиггз… Клемент… — И Эразм снова пристально посмотрел на художника своими глазами-бусинками. — Я бы очень хотел знать, как у нее дела. Конечно, вы рады вернуться домой, к вашей семье, друзьям, но ведь незаметно так можно слегка… м-м-м… увязнуть там, в Базеле. — Он еще раз внимательно посмотрел на Гольбейна, и этот взгляд яснее всяких слов сказал художнику — его тайна раскрыта и Эразм догадался о желании, которое он хотел утаить даже от себя самого: вернуться в Лондон и просить, умолять, кричать или даже насильно заставить Мег изменить свое решение. — Ее отец стал лорд-канцлером Англии, — Эразм со смаком произнес последние слова, напоминая художнику, каким полезным может оказаться это знакомство, — и Моры, как никогда, способны помочь вам в вашей европейской карьере. Хотя кто знает? Все может обернуться и иначе. В Англии, как и в Базеле, трудные времена. Мег и ее мужу скоро могут понадобиться настоящие друзья. Как бы то ни было, мой вам совет, дорогой мальчик: будьте внимательны. Отправляя мое письмо, присовокупите свое. Это ведь ничего не стоит.

Гольбейн медленно кивнул, хотя внутренне уже согласился. Он не мог сказать «нет», если хотел написать портрет Эразма. А выполняя его просьбу, он по крайней мере получит повод обратиться к Мег. Он не совсем понимал, какая муха укусила старика, но неважно. Он услышал ясный приказ, лишь тонко замаскированный под просьбу. Ему оставалось только как можно лучше написать письмо — заставить себя быть на бумаге красноречивым и убедительным, чтобы произвести на нее впечатление.

— Вообще-то я не писец. — Он положил пергамент в баул. — Но вам это прекрасно известно, так что, пожалуй, не имеет значения. Возможно, я напишу. Постараюсь.

Ему стало легче, и даже не хотелось ломать голову почему. И только на следующий день, когда уже сидел в лодке, положив в баул рядом с хлебом, сыром и пивом, которые Эразм настоятельно просил взять его в дорогу, тщательно завернутый пергамент, и смотрел, как головки цапель заныривают в воду за рыбой, когда свежий речной ветер разогнал в его голове туман минувшей ночи, Гольбейн вспомнил — все время, пока он находился в Лондоне, он хотел спросить у Эразма, когда и при каких обстоятельствах ученый познакомился с Джоном Клементом.

Глава 12

Я устроилась с вышивкой в углу гостиной, под окном, и в тусклом свете они почти не замечали меня. Джон сидел за столом и увлеченно слушал доктора Батса, высоким резким голосом излагавшего свою теорию причин и лечения чумы. Я тоже радовалась случаю послушать, как он рассуждает о человеческом теле, надеясь многому научиться у крупнейшего английского врача, беседующего о медицине с моим ученым мужем. Но если честно, первые впечатления от их профессиональных разговоров разочаровывали.

Возможно, мое образование базировалось на излишнем скептицизме, возможно, я была слишком привязана к ученым людям и разумным книгам. Возможно, мои собственные мысли о медицине находились под сильным влиянием простых мудрых женщин с улицы. В медицине меня привлекало исследование болезни — интеллектуальный вызов симптомам — и применение в минимальном количестве любых лекарственных средств, которые могли бы облегчить состояние больного и вылечить его — от aqua vitae, промывания ран, ослабления зубной боли и травяных настоев до сала, выводящего рубцы, оставляемые оспой и корью. Конечно, это простые средства и, может быть, недостаточно изысканные для лечения королей и придворных, с которыми имел дело доктор Батс, но некоторые великие теории, преподаваемые в медицинских школах и занимавшие умы серьезных врачей его уровня (а сегодня я слушала его впервые), подозрительно походили на суеверия чудаковатых уличных торговцев. Они придавали крайнюю важность астрологии, магии, а иногда и единорогу, как полоумный Дейви. Я не могла принимать их всерьез.

Втыкая иголку в самое сердце шелкового цветка, я недоумевала: почему познания доктора Батса вызывают у меня такие сомнения? У меня не было опыта, я не знала, действительно ли человеческий пульс бьется дактилем у детей и ямбом у стариков (открытие, как он только что сообщил нам, ставшее вкладом в медицину ученейшего Пьетро д’Альбано), действительно ли существует девять простых и двадцать семь сложных музыкальных ритмов пульса, являющихся частью musica humana[16] нашего тела, которую можно описать в научных терминах, действительно ли человеческий пульс можно охарактеризовать, сравнив с некоторыми животными, например пульс муравья, козы или червяка, и действительно ли он изменяется, по мере того как мы стареем. И все же, хоть я и не знала, что вызывает чуму, мне трудно было поверить доктору Батсу, утверждавшему, что вопрос о том, заболеет ли человек во время эпидемии чумы, когда все вокруг будут умирать, решают гороскоп и баланс четырех телесных соков в организме.

— Слишком темно для работы, — пробормотала я. — Простите…

И ушла. Вероятно, сильно увлекшись разговором, они почти не заметили моего ухода.

— Спокойной ночи, милая, — рассеянно сказал доктор Батс, когда я дошла до двери, а Джон не сводил с него покорных преданных глаз ученика и даже не обернулся. («Раньше он часто так же смотрел на меня, — вдруг с некоторым раздражением подумала я, — неужели и тогда у него было такое же дурацкое лицо?»)

Я положила работу на стол и как можно тише поднялась по лестнице, обдумывая услышанное. Конечно, Джон обязан следить за каждым ходом мысли своего нового учителя. Конечно, он должен делать это с уважением. Конечно, Джон, как и я, будучи сиротой, всегда искал благожелательного руководства старших. Равным образом, твердо говорила я себе, доктор Батс обязан перепроверять всякое народное средство в свете нового мышления университетских мужей. И все-таки мне казалось, что некоторые их медицинские идеи пустые и в лучшем случае глупые, в худшем — жестокие и непродуманные.

Когда час спустя Джон пробрался в темную комнату и лег рядом со мной, я поняла, что не могу смотреть ему в глаза, зажмурилась и притворилась, будто сплю. Я не хотела увидеть в его лице почтительную глупость, которую, как мне показалось, заметила внизу и которая даже сделала его некрасивым. Не такой взгляд я видела у мужчин, окружавших отца, чей ум всегда оставался острым, как наточенное лезвие меча, и чьи глаза искрились энергичным скепсисом. Это была наша первая ночь без любви.

Маргарита только рассмеялась в ответ на мой вопрос.

— О Господи, нет, — ласково сказала она, положив руки на живот, уже округлившийся следующим ребенком. — Сказать тебе правду, Мег, мне стало намного легче, когда я покинула тепличную обстановку, созданную вокруг меня отцом. Вся эта одержимость… нет, я ничуть по ней не скучаю.

— Не скучаешь по тем разговорам, когда друзья отца пытались добраться до самой сути обсуждаемых ими вопросов? — расстроенно настаивала я. — Не чувствуешь, что мы стали как бы второго сорта, выйдя замуж за тех, кто так не может?

Она мягко улыбнулась. Покинув Челси и переехав в дом Уилла в Эшере, она перестала вести себя как самая образованная женщина Англии. Зато как же похорошела. Просто светилась счастьем. Маргарита покачала головой.

— Я люблю Уилла, какой бы он ни был недотепа. — Она ни в чем не сомневалась и ничуть не обиделась на мой вопрос. — Конечно, я люблю и отца, но это же невозможно, — добавила она, видя, что все еще не убедила меня. — Постоянно в плену идей… некогда поесть… сидит по ночам в Новом Корпусе и пишет… дом заполонили какие-то священники, подопечные, в конечном итоге остающиеся на годы. Алиса с ума сходит от отчаяния, хотя и умеет это скрывать. Она не может распоряжаться ни своим мужем, ни своим домом. Это ли жизнь хозяйки и жены?!

Если честно, Мег, мне бы больше всего хотелось, чтобы Уилл, как Джон, нашел какого-нибудь милого разумного нового учителя, которым бы и восхищался. Желательно за границей, чтобы ограничить контакты перепиской. Уилл слишком много времени проводит с отцом, боготворит его. А мне бы хотелось, чтобы он побольше бывал с нами в Эшере и мне не приходилось таскаться с детьми в Лондон или Челси.

Я просто мечтаю устроить красивый-красивый сад в Уэлл-Холле. — При мысли об этом ее глаза засверкали. — Где детям хорошо бы игралось. И еще, чтобы Уилл гулял в нашем саду, а не слонялся бог знает где, обдумывая последние мысли отца.

Маргарита нежно засмеялась. Она говорила правду. Как бы я хотела иметь ее дар быть довольной тем, что имеешь.

Его принесли к воротам церкви и позвали меня. Уже наступил декабрь, и стоял тот неприятный бесснежный холод, который превращает землю в железо и замораживает птиц на голых деревьях. Пройдя десять шагов по мостовой, я успела продрогнуть даже в наброшенном пальто.

Их было двое: приличные женщины в непонятной одежде из серой шерсти. Одна, судя по комплекции и походке, примерно моего возраста; другая могла бы быть ее матерью, но сейчас от боли обе превратились в безвозрастных привидений, ведьм-близнецов. Еще толком не рассвело; людей почти не было. Скорее всего женщинам пришлось ждать. Полоумный Дейви, прежде чем постучать ко мне, наверняка хотел быть уверен, что отец и Джон ушли. Он даже не улыбался, просто указал большим пальцем на женщин и исчез.

— Он сказал, вы разбираетесь в травах. — Голос молодой женщины дрожал. — Вы можете что-нибудь сделать, миссис?

И она указала на кучу тряпок размером с человека, лежавшую у порога. Женщина тяжело дышала, руки прятала в накинутом одеяле, а в распухших и покрасневших от слез глазах умирала надежда. Та, что постарше, молчала. Она как-то урывками захватывала ртом воздух и держалась за бока. Ее лицо даже на таком холоде — от страха или напряжения — побагровело, говорить она не могла. У меня сложилось впечатление, что они тащили его сами.

Он, конечно, умирал. Это я поняла по их лицам. Я велела отнести его в тихую сухую каморку возле конюшен, где увидела местных жителей, иногда просивших у меня лекарства. (Наверное, кто-то из них слышал, что во время потной болезни я ходила за несчастными, и люди поверили — я могу ставить припарки и перевязывать раны.) Когда носильщики, пыхтя и отдуваясь, ушли, я откинула одеяло. Таких страшных ран, как у закутанного в него человека, я не видела никогда. Я даже не могла себе представить подобные увечья. Несколько мгновений я лишь смотрела и думала, что меня сейчас стошнит. Несомненно, его терзали систематически. Голова болталась словно на ниточке; торс раздавлен; руки сломаны точно по запястьям и локтям; ноги — над щиколотками и коленями. Тело представляло собой месиво из торчащих ребер, покореженного хребта и крупных темных сине-красных вздутий. Из заднего прохода и ушей шла кровь, раздавленные губы покрылись белесой коростой и запекшейся кровью. Глаза, нос почти не выделялись на фоне кровавой лужи. Но он был жив и издавал слабые стоны.

— Я могу промыть раны, — прошептала я, придя в ужас от немыслимых зверств. Они увидели мое лицо, и последние искры надежды в их глазах погасли. — Могу удобно положить… дать маковый настой. Может, позвать священника?

Они переглянулись, посмотрели по сторонам и заметались, словно оказавшись в ловушке. Затем покачали головами, будто от кого-то защищаясь, прижались друг к другу и придвинулись поближе к нему, загородив его от меня, как если бы я вдруг стала частью их беды.

— Тогда я промою, — прошептала я, пытаясь их успокоить.

Из ближайшей конюшни я сама принесла ведро воды, которой поили лошадей. Голова гнедой над барьером повернулась мне вслед. В ее влажных глазах застыло легкое любопытство, а из ноздрей, как и у меня изо рта, поднимались клубы пара. Когда я вернулась с ведром, разбрызгивая на ходу воду, женщины сидели возле мужчины, снова загородив его спинами, и что-то шептали. При моем приближении они шарахнулись в сторону и умолкли. Но я расслышала последнее слово — «аминь».

Когда я подходила к развороченному, булькающему телу, у меня тряслись руки. Я не хотела навредить, откровенно боясь его страшных ран. Но едва я дотронулась уголком полотенца до лица, губы и щелочки глаз приоткрылись. Он произнес несколько слов — или звуков, которые могли бы быть словами, если бы рот не был так изуродован. Женщины снова бросились к нему. Дрожь прошла по его телу, и он замер. Из ушей и рта вылезали пузыри густой крови. Белые облачка, поднимавшиеся от лица, рассеялись.

— Он умер, — сказала молодая женщина.

Белые губы, неожиданно громкий ровный голос. Она обернулась ко мне с некоторой угрозой, как бы приказывая либо молчать, либо возразить ей. Когда я кивнула, она пошатнулась, подошла к нему, протянула руку и дотронулась до окровавленного лба. Ей пришлось нести тяжелое тело, и теперь ее ладонь была почти так же расцарапана, блестела и кровоточила, как и его лицо. Она коснулась распухших щелочек-глаз, словно хотела, чтобы он выглядел спящим, но закрыть их оказалось невозможно. Женщина постарше тоже подошла к телу, нагнулась и поцеловала лоб.

— Мой Марк. — Она распрямилась.

Ни слезинки. Очевидно, это его мать.

— Вы знаете… что случилось? — прошептала я, до мозга костей продрогнув от смерти, подавленного гнева и горя женщин.

Та, что помоложе, обернулась ко мне, и на лице ее отразилась какая-то даже жалость, а может быть, презрение.

— А вы разве не знаете, миссис? — спросила она. — Так-таки и не знаете? — Я покачала головой, но она мне не поверила. — Тогда вам стоит заглянуть к нам, — продолжила она на пределе громкости и грубости. — У нас этого добра полно. — Ее взгляд стал жестче; что-то в ней изменилось. Она засмеялась, точнее, залаяла. — Действительно не знаете? Так ведь его раздавила Скеффингтонова дочурка. Что, не верится? — И поскольку я не отвечала, а только изумленно смотрела на нее, она отвернулась и пробормотала: — Спросите своего отца. Уж он-то знает.

От ее слов у меня мурашки побежали по коже, но я подумала, может, она так говорит из-за того, что я не смогла спасти ее брата. Я положила руку на плечо матери. Оно дрожало.

— Вы хотите похоронить его здесь? — спросила я. Мать покачала головой. Говорить она не могла, но, изо всех сил пытаясь не дать вырваться своему горю, наотрез отказывалась от похорон в церкви Святого Стефана. — Я могу дать вам денег? — Она еще раз отрицательно покачала головой. — Позвольте, я велю отнести его к вашему дому? — Она сначала кивнула, но затем опять замотала головой.

Потом она закрыла грубыми руками сухие глаза и какое-то время стояла так в раздумье. Я вспомнила — они не хотели звать священника, не хотели последнего причастия. Значит, не захотят и католических похорон. До меня медленно начинало доходить. По всей видимости, они еретики. Должно быть, его пытали и вышвырнули на улицу. Его пытали, заставляя выдать свою семью. Вероятно, им опасно показываться дома. Мать не знала, куда идти.

— Мы возьмем его с собой, — сказала она наконец, решительно распрямляя плечи и прилаживаясь к грузу.

Спорить с ней было бесполезно. Она знала, на что идет. Я могла лишь попытаться облегчить им физическую боль.

— Сначала вам нужно перевязать руки, — проговорила я твердо. — Так вы его не донесете.

И прежде чем она успела мне возразить, я почти бегом бросилась по двору, на кухню, даже не взглянув на кормилицу, мирно укачивавшую маленького Томми у камина. Гоня от себя черные мысли о том, что будет, если кто-то перенесет его к моей двери в таком состоянии, я бросилась в кладовку, схватила два ломтя сыра, зажала его булками, завернула их в какую-то тряпку, взяла бутылку слабого пива и самых чистых тряпок для перевязки ран. Когда я зашла в кабинет за успокоительной мазью, у меня уже не хватало рук, но я боялась, что женщины уйдут.

Они, однако, ждали, неотрывно глядя на погибшего сына и брата, или кем он им там приходился. Их нездешние лица не изменили выражения. Они снова закутали его в одеяло — теперь оно уже служило саваном, — как будто там, куда он направлялся, требовалось тепло. Они позволили промыть им руки, втереть мазь и перевязать раны разодранными на полоски тряпками. Порезы и волдыри исчезли под чистыми, теплыми, белыми повязками. Они смотрели, как я укладываю еду в узел, чтобы его можно было закинуть за спину. Старшая женщина даже заглянула мне в глаза.

— Он говорил, вы добрая женщина, — проговорила она. — Он говорил, к вам можно обратиться. Даже в такой беде. Правда, Нэн?

Девушка не ответила и не взглянула на меня. Она подошла к телу и приподняла доску под головой брата, проверяя крепость перевязанных рук.

— Пойдем, мама.

Старшая женщина взяла у меня узелок с едой, повернулась спиной к телу и схватилась за край доски. Мне казалось, у нее не хватит сил. Она еще кивнула мне, прежде чем выпрямиться, и они с трудом вышли за дверь, шатаясь и ударяясь о косяки.

— Благослови, Господи, — выдохнула она.

Может, мне все почудилось? Когда я вернулась на кухню, в глаза ударили яркие цвета, а в нос — вкусные запахи, как будто вообще не произошло ничего жуткого. Но теплый уют показался каким-то нереальным. Пытаясь прогнать воспоминания о двух женщинах, из последних сил бредущих вдаль в поисках места, где похоронить родного человека, я взяла Томми у кормилицы и крепко-крепко прижала к себе. Я ткнулась носом в его носик, смотрела, как выражение личика меняется в зависимости от того, что он видит во сне, и бормотала все молитвы, какие только знала, умоляя Господа сохранить его.

— О Мег, — простонал Джон. — О Мег!

Он откатился, поцеловав меня в нос так же бережно, как я целовала Томми на кухне, и взял мое лицо в ладони. Я уже забыла об отчуждении к нему, ненадолго отравившем меня. Я скучала по Джону те два дня, что он провел в поездке с доктором Батсом. Мне не терпелось рассказать ему обо всем, что случилось.

— В Эссексе, — односложно ответил он, весь перепачканный въехав во двор, когда я спросила, где они были.

Молчаливее обычного, он погрузился в свои мысли и даже не сказал, кого они ездили лечить. А я, сосредоточившись на том, как приступить к рассказу об умершем человеке, его не расспрашивала.

На мгновение, глядя, как его красивые бледно-голубые глаза прищурились от удовольствия, счастливо улыбаясь мне, я забыла обо всем. Я провела пальцем по его спине, любуясь сильными руками, по изящным бровям, скулам, подбородку. Но беспокойство не отпускало. Мне нужно было спросить.

— Джон, — начала я.

— М-м-м? — игриво промычал он, решив, что я собираюсь рассказать ему что-нибудь умилительное про Томми. Потом он, наверное, расскажет мне, что говорил доктор Батс в колледже, и мы вместе будем смеяться. — Я слушаю, — подбодрил он меня.

— Что такое «Скеффингтонова дочурка»? — сжавшись от страха, спросила я.

Характер его внимания резко изменился. Он тоже приподнялся на локте, и взгляд его, хоть он и прижимал меня к себе второй рукой, стал колючим.

— Откуда ты это взяла? — спросил он легко, но серьезно.

Он часто отвечал вопросом на вопрос.

— О… — Я задумалась. — Услышала на улице.

Он посмотрел на меня еще жестче и покачал головой:

— Мег. — В голосе его прозвучал упрек, и я снова почувствовала себя в классной комнате. — Никаких секретов.

И я рассказала ему все, а когда закончила, он перекрестился.

— Как бы я хотел, чтобы это оказалось дурным сном. Как бы я хотел, чтобы ты ничего не знала обо всех этих ужасах. Честно говоря, я и сам не очень хочу про них знать.

Его передернуло.

— Так что же это за дочурка? — упорствовала я.

— Изобретение Леонарда Скеффингтона. Находится в Тауэре. — Он помолчал. — Применяется во время допросов. — Я ждала. Он не хотел продолжать. Он был мыслями где-то далеко; такой взгляд я видела у него только раз, ночью, когда он поведал мне свои тайны, а после опять стал Джоном Клементом, отшучиваясь на все мои попытки выведать что-то о его прошлом. — Знаешь, Мег, мне невероятно трудно об этом говорить. Я просто заболеваю от самой мысли о пытках.

— Но я должна знать; я видела тело, — настаивала я.

Я сама поразилась резкости своего тона, но мне нужно понять. Не глядя на меня, он с неохотой вздохнул.

— Ну хорошо. Железный каркас с отверстиями для рук и ног, крепится на болтах. В него помещают человека и начинают заворачивать болты. Каркас раздавливает конечности и грудь. Ломает кости.

Он говорил сухо, как ученый, явно не пытаясь представить себе, как в реальности ломаются кости, хрустит грудь, сочится кровь.

— Это для еретиков? — так же сухо спросила я.

Их уже несколько недель волокли в Тауэр отовсюду, делая все возможное, стремясь уничтожить литературное подполье, сжигая каждый добытый экземпляр трудов Саймона Фиша и Уильяма Тиндела, трактующих новую ересь. Никто не верил, что главный зачинщик этих крупных облав — король. О нем рассказывали другое. Поговаривали, будто он прочел последнюю запрещенную книгу Тиндела, подсунутую ему Анной Болейн, и заинтересовался ее автором, священником-отщепенцем. Может, Генриху было и наплевать на главную мысль Тиндела (Римская церковь — зло и должна быть уничтожена), но он с сочувствием воспринял убеждение, что клиру не место в политике. Я не знала, Где правда. Но слухи действовали на нервы. Тяжело было видеть узников. Один из них ехал задом наперед на лошади, которую под уздцы вели к Сент-Пол-кросс, а к куртке ему прикололи запрещенные памфлеты. За них его и арестовали. Эдакая ходячая еретическая книга. Пытаясь защититься от комьев навоза и гнилых фруктов, которыми бросали в него уличные мальчишки с Чипсайд, он беспомощно поднимал связанные руки. Улицы города покрывал пепел. Кругом только и рассказывали что про аресты.

— Вот, в общих чертах. — Он не смотрел на меня. — Ты устала? Давай спать.

И, не дожидаясь ответа, Джон задул свечу. В удобной темноте он обнял меня и прижал к груди. Слыша быстрое биение его сердца, я погладила его руку, как будто он был конем, которого мне предстояло объездить. Он пробормотал:

— Обещай мне, Мег.

— Все, что угодно, — прошептала я в ответ, снова убаюканная любовью. — Конечно.

— Не ходи смотреть на беспорядки, — он заговорил быстрее. — Я много думал об этом последние дни, так как сам насмотрелся на них. Ну хорошо, я расскажу тебе. Доктора Батса позвали в Эссекс к кардиналу Уолси, и он решил взять меня с собой. Он благодарен Уолси. У Батса много друзей среди новых людей, и он говорит — Уолси всегда был мягче с ними, чем, может быть, твой отец. Я не мог сказать «нет». Я обязан ему. А бедный старый Уолси при смерти, как ты знаешь. Неизвестно даже, можно ли будет перевезти его в Лондон на процесс. Но я быстро понял: мне не следовало туда ездить. Я обязан Мору не меньше, чем Батсу, и не хочу наживать себе врага в лице твоего отца. Всю дорогу туда и обратно я думал, каким безумием было идти на такой риск и ехать к Уолси, лишь бы не обидеть Батса. Я так зол на собственное безрассудство. Ведь теперь мне нужно думать о тебе и Томми. Я уже не тот порывистый мальчик. И все, чего я хочу, это быть с вами, и защищать от невзгод. И ты должна делать то же самое. Оставь гадости за порогом. Давай будем счастливыми дома. Пожалуйста. Не подвергай себя опасности.

Я пробормотала нечто вроде «да» и продолжала гладить Джона до тех пор, пока не услышала ровное дыхание. Его рассказ отвлек меня от собственных переживаний, я вдруг с удивлением почувствовала уважение к доктору Батсу, ведь он последовал велению сердца и поехал к старому покровителю, хотя кардинал и попал в опалу. Меня тронули и терзания совести Джона. Но я не была уверена, — что послушаюсь его, если еще кто-нибудь постучится ко мне в дверь. Я не была уверена, что смогу отвернуться от человека, нуждающегося в помощи.

Я не могла заснуть. Почему-то самое очевидное пришло мне в голову, только когда Джон заворочался под одеялом. Та женщина сказала: «Спросите своего отца. Уж он-то знает».

Отец и Джон Стоксли, новый епископ Лондона, вели новую кампанию против ереси. Днем отец разбирал накопившиеся судебные дела, не решенные Уолси в Звездной палате и Суде лорд-канцлера, а по вечерам за ужином дома в Челси или у нас в Лондоне сдержанно ворчал по поводу неразберихи, царящей, как он обнаружил, в английском правосудии. Мы видели его улыбающимся, обаятельным, мы видели лорд-канцлера, покорившего короля хваткой и быстротой. Но теперь, когда в его руках сосредоточились огромные полномочия, он всеми доступными ему способами пытался раз и навсегда уничтожить запрещенные книги (что могло привлечь, а могло и оттолкнуть короля; все зависело от того, насколько можно было верить разговорам о том, что король прочел и одобрил Тиндела).

Я, безмерно счастливая дома, в повседневной суете не удосужилась свести воедино доходившую до меня информацию. Но теперь все зловещим образом сошлось и пренеприятно напомнило прежние тревоги, связанные с яростными отцовскими памфлетами против его религиозных врагов, напомнило, как он после долгого трудового дня по ночам бешено обличал ересь, подписывая зубодробительные тексты псевдонимом. Тогда я заставила себя поверить, что он лишь выполнял волю короля, что ненависть в его сочинениях — лишь дипломатическая уловка. Наивность? Ведь именно отец составил новый список запрещенных книг, что означало немедленный арест их владельцев; именно он велел допрашивать всех подозрительных; именно его агенты сновали по докам и кабакам. Возможно — даже наверняка, — именно его ярость привела к тому, что хрустели кости таких вот молодых людей. Я лежала очень тихо. Меня окружал теплый домашний мир, а внутренности разъедала черная желчь. Та женщина обвинила отца, и была права. Сам ли он ломал людям кости или нет, не важно. Важно, что он или кто-либо из его подчиненных приказал пытать человека, свидетельницей смерти которого я стала сегодня утром. Чья бы рука ни закручивала болты, ответственность лежала на нем. Уолси уже не было. Король колебался. Значит, приказы отдавал отец.

В углу комнаты раздался плач. Я подошла к Томми, взяла его на руки и села у камина. Какое-то время я думала только о его трогательных ручках, мнущих мне грудь, и маленьком, сосредоточенно напрягающемся тельце, когда он ритмично сосал молоко. К прежним мыслям я вернулась несколько успокоенная. В голове перемешались тьма и проблески света: вот отец сидит в кресле и смеется при виде голодного малыша, сосущего шнурок его куртки. Вот он после родов на цыпочках входит ко мне с букетиком фиалок. Вот обнимает нас с ребенком. Вот после посещения кабака «Сент-Ботольф-Уорф» сидит возле кровати и посмеивается над женой хозяина, которая, он готов поклясться, может говорить без умолку даже на вдохе. С воспоминаниями пришла надежда. Этот человек, чью любовь я познала после свадьбы, просто не может впасть в безумную ярость. Он не мог приказать заковать человека в железный каркас и закручивать болты до хруста костей, если на то не было острой необходимости. Оставалось только выяснить, в чем же заключалась пресловутая необходимость.

Прежняя я — та, которая не верила, что возможны доверие и счастье, — спустилась бы в гостиную, теперь отданную отцу, и тихонько порылась в бумагах, оставленных им на столе, в поисках улик. Я положила сытого, сонного, вымазанного молоком Томми обратно в кроватку и какое-то время прокручивала эту мысль, но в конечном счете отогнала ее. Я легла в постель и прижалась к тяжелым рукам Джона, собираясь спокойно уснуть, так как теперь знала, что нужно делать. Я выберу счастье, как того хочет Джон. Но иначе. Я все узнаю. Мое новое счастье не придется оберегать трусостью. Я наберусь мужества и спрошу отца, где правда, призову все свое доверие и приму ответ, который он мне даст.

Утром я с Томми собралась в Челси. На улице, не обращая внимания на ледяной ветер, меня ждал полоумный Дейви. Увидев меня, он с широкой идиотской улыбкой на грубом лице, как будто вчера ничего не случилось, отделился от стены, где пялился на прохожих. Дейви, маленького роста, коренастый, беззубый, с кривыми ногами и грязными, мышиного цвета седеющими волосами, жил с матерью-вдовой неподалеку в одном из воровских кварталов. У него не было никаких причин торговать именно лекарствами, а не другим товаром. Я ни разу не видела, чтобы кто-нибудь действительно покупал его темные бутылочки и порошки, издающие запах тухлых яиц, которые он расставлял на разрушенных стенах и карнизах окон. Но Дейви был вездесущ и забавлял всех своей полубезумной болтовней и непристойными прибаутками, так и сыпал ими в толпу. Он всегда первым знал все слухи. Торговцы травами любили старого болтуна. Да и я тоже, хоть немного и побаивалась. Когда он подошел ко мне, дурацкая улыбка исчезла с его лица.

— Вы сделали все, что могли, — сказал он непривычно тихо, чтобы вокруг не слышали, и многозначительно кивнул. — Я им так и сказал. Я знал, что вы хорошая женщина.

Он стащил рыжую шапчонку, и я заметила — руки у него тоже в волдырях и окровавлены. Я не знала, что ответить. С одной стороны, мне хотелось поскорее добраться до лодки — если и говорить про тех женщин, то только с отцом, ни с кем другим, — но с другой — мне было любопытно, что известно Дейви. Я старалась дышать ровнее и соображала, о чем его спросить. Но он меня опередил и заговорил тихо, вежливо, без кривлянья:

— Дела пошли хуже с тех пор, как избавились от старого Волка. — Он испытующе посмотрел на меня, а затем неожиданно добавил: — Говорят, ваш отец в своем саду в Челси пытает людей.

— Нет, — быстро ответила я, чувствуя, как кровь отливает от лица, и стараясь не вспоминать про сторожку.

Нельзя позволить этому сумасшедшему сбить меня с толку. Прежде чем опять терзаться давешними сомнениями, нужно поговорить с отцом. Дейви спокойно кивнул, словно отвечая на какой-то невысказанный вопрос, не имевший никакого отношения к моему лепету. Затем подошел так близко, что я почувствовала запах яиц, мочи и пива, и прошипел:

— Говорят, будут костры.

Я разинула рот. Как костры? Ведь за последние сто лет их горело-то всего пять-шесть. Я посмотрела на него и беспомощно пожала плечами. Томми пошевелился у меня на руках.

— Не знаю, — беззвучно выдохнула я и побежала вниз по улице.

Отец находился в большом зале. В порядке эксперимента он перенес судебные заседания из Линкольн-Инн-холла домой, чтобы быстрее расправляться с делами. Говорили, будто король очень веселился, узнав, что отец унаследовал от Уолси более девятисот незаконченных судебных дел и закрыл уже больше половины. Огромный, покрытый зеленым сукном стол был завален книгами, бумагами, за ним спиной к стене на стульях, сбоку от отца сидели три барристера в полосатой форме. Один из них зачитывал исковое заявление. В комнате присутствовало множество незнакомых мне людей. Все перешептывались. За стеклом я увидела рутинную рабочую обстановку. Когда полосатый юрист закончил читать, отец улыбнулся и что-то сказал, но я не расслышала. Однако все сидевшие рядом с ним рассмеялись.

— Я кормлю их в бывшей мастерской мастера Ганса, — услышала я за спиной голос госпожи Алисы. Она явно гордилась собой. — Дел будь здоров, скажу я тебе. — Она повела меня в маленькую комнату и показала стол, под который я когда-то прятала рисунки художника. Теперь он был заставлен блюдами с говядиной, корзинами с хлебом, пивными кружками, бутылками. — Когда у них перерыв, я просто говорю им, чтобы угощались сами. — Она мерными движениями бабушки укачивала на руках младенца. — Они все голодные как волки, эти юристы. Ты не можешь себе представить, сколько мяса они съедают за день. — Она поймала мой взгляд и возвела очи горе. Это надо было понимать так, что она якобы выбивается из сил, и свидетельствовало о ее полнейшем довольстве новой жизнью. Затем она повела меня в свою комнату. — Правда, нынче мы обедаем здесь. Настоящий горячий обед. У твоего отца сегодня гость. Сэр Джеймс Бейнем. Помнишь его?

У меня сохранились лишь смутные воспоминания об этом человеке. Юрист из Мидл-Темпла, дочь — ровесница нам с Маргаритой. Мы играли вместе маленькими, хотя я забыла, как ее зовут. Я думала, он вышел в отставку. Мне припомнились тонкие седые волосы и высокий беспокойный смех. Как-то раз на пике потной болезни он ходил вместе с Джоном в Челси, пытаясь понять масштаб эпидемии и чем можно помочь. Хороший человек. Правда, я вспомнила также, как поднялись брови отца, когда до нас в прошлом году дошли известия о его вторичной женитьбе. Его супругой стала вдова еретика Саймона Фиша, «прославившегося» после публикации яростного памфлета, где он утверждал, что чистилища не существует, и обвинял священников, набивавших себе карманы за счет легковерных, раскошеливавшихся на молитвы об усопших. Но при мысли о том, что Бейнем здесь, у меня опустилось сердце. Хоть я и находилась во внешне непринужденной атмосфере отцовского дома, но почти заболела от сознания неотложности своего дела. Если единственный свободный час отца мы будем вежливо беседовать с гостем, когда же я смогу задать ему вопросы, на которые мне так нужно получить ответы?

Сэр Джеймс стоял возле места, где госпожа Алиса делала настенные гобелены. Ремизка ткацкого станка была поднята, корзина открыта, а яркие шелковые мотки аккуратно разложены на маленьком рабочем столике. В уютном женском царстве он казался именно тем беспокойным призраком, который я помнила. Узкая спина изогнулась услужливым вопросительным знаком. Он смущался еще больше прежнего, и лоб прорезали складки. Готова поклясться: когда мы вошли в комнату с ребенком на руках, у него вырвался вздох облегчения, как будто он ждал чего-то страшного. Но может быть, кроличьи повадки были просто частью его натуры.

— Как я рад видеть вас, мистрис Мег, — сказал он с безжизненной вежливостью. — Вы так похорошели. И Господь уже благословил вас прекрасным младенцем.

Он умолк, очевидно испытывая примерно такое же желание разговаривать со мной, как и я с ним, и склонил дергающееся лицо к Томми. Тот радостно улыбнулся в ответ, вытянул пухлую ручку и схватил его за длинный, тонкий, вихляющий в соблазнительной близости нос. Стараясь не показать своего испуга, сэр Джеймс отступил назад. Его нервы явно были не в порядке. Он стиснул руки, словно они не слушались его, но с лицом сладить не смог.

Только я всерьез задумалась, что же с ним такое, как услышала позади шаги отца и обернулась в надежде, что, несмотря на всю бурю чувств, от его присутствия в комнате, как всегда, станет светлее. Но лицо отца, необычно мрачное, лишь слегка посветлело, когда он увидел меня. Одновременно я заметила — сэр Джеймс заерзал и еще больше напрягся, словно пытаясь скрыть свои чувства.

— Мег! — воскликнул отец, решительно шагнув вперед. — Какая нежданная радость! — И он теплой рукой приобнял меня и Томми. Затем повернулся к сэру Джеймсу, и по взглядам, которыми обменялись бывшие коллеги, я поняла — что-то неладно. — Не так-то часто меня навещает внук в моем захолустье, сэр Джеймс. Может, поговорим о делах чуть позже?

У меня будто гора свалилась с плеч. Отец, кажется, догадался — я хочу побыть с ним наедине. Сэр Джеймс торопливо кивнул и еще раз поклонился. Как я заметила, он даже не снял пальто. У него был такой вид, будто он готовился к бегству.

— Госпожа Алиса отведет вас в комнату, где мы накрыли скромный обед для юристов, — улыбнулся отец, но улыбка не достигла глаз. — Надеюсь, вы останетесь довольны.

Госпожа Алиса понимала, когда ей приказывают, и увела нескладного гостя.

Отец повернулся ко мне. Я видела усталые складки на его лице, но оно светилось такой нежностью, и я решила, что ошиблась и холодок, с которым он говорил с бедным сэром Джеймсом, мне лишь почудился.

— Пообедай со мной, Мег, — попросил он с непринужденностью, установившейся в наших отношениях после моей свадьбы, и взял Томми на руки. — Мне бы хотелось побыть с тобой наедине.

— Да, — ответила я так же нервно, как сэр Джеймс, и мышцы моего лица под его рукой напряглись. Я не продумала разговор. — Отец, я хотела спросить тебя… — Я замялась. Баюкая Томми, он кивнул — весь внимание. Мне так хотелось прогнать свои страхи и ответить ему таким же взглядом. — К моему дому вчера принесли искалеченного человека. — Я пыталась взять нейтральный юридический тон, как можно тщательнее подбирая слова. — Но он умер. Мне кажется, его пытали. Когда я спросила почему, люди, принесшие его, сказали, что мне следует спросить тебя.

Он только вздохнул и сделал шаг назад, продолжая баюкать Томми.

— Мег, Мег. — В его голосе прозвучал легкий упрек. — Мы живем в отвратительные времена, если дочь считает себя вправе требовать у отца отчета о его действиях. — Мне стало холодно. Наверное, я неправильно поняла. Или он действительно не снимает с себя ответственности? — Сначала Уилл, теперь ты, — печально продолжал отец. — Правда, тот в конце концов понял. Но я и тогда поражался, а сейчас поражаюсь еще больше. Дети, вы вообще имеете представление о том, чему сочувствуете?

— И чему же? — резко бросила я, почти удивившись, как внезапно моим рассудком и речью овладел горячий гнев; гораздо раньше, чем я поняла услышанное. — Почему же мне нельзя спрашивать о том, что я вижу? Мы всегда так гордились мягкостью твоего правосудия, и вдруг этот человек — почти мальчик — истекает кровью и умирает у меня на руках. И мне говорят — в его смерти виноват ты!

Он сделал вид, что не заметил моей резкости, и рассудительно продолжил:

— Не составляет труда судить какого-нибудь пекаря, мухлюющего с весами, или грубиянов за драку в кабаке, — сказал он, и мне показалось, в глазах его промелькнула мольба. — Ты должна понять, Мег. Одно дело быть мягким с воришкой, немедленно отхватывающим у тебя кусок, едва ты зазеваешься, но совсем другое, опустив руки, смотреть, как укрепляется зло, сметающее с лица земли все правила и законы, по которым мы живем. Я не могу перешучиваться с еретиками и брать с них честное слово. Это не те жалостливые мальчики, за которых ты их, кажется, принимаешь. Они — тьма. Они хотят потушить свет, всегда освещавший нашу жизнь. Если мы не уничтожим их первыми, они уничтожат церковь, а мы жили в ней пятнадцать веков. У нас нет выбора.

Он замолчал, ожидая, что я соглашусь с ним, признаю себя глупым ребенком. Но я не могла так поступить, как ни убедительно звучал его медоточивый голос, каким бы искренним он ни казался. Я не могла столь же безоговорочно, как он, приписать все зло врагу. Я видела кровь того юноши.

— Ты приказал костры? — упрямо спросила я.

Это все еще казалось невероятным. Наверное, Дейви бредил. Раньше полусумасшедших лоллардов необъяснимо жестоко сжигали за дерзостный перевод Библии на английский язык. Но это, конечно же, дикость прошлого.

Отец вздохнул и покачал головой. До последней секунды я думала, он скажет «нет». Но он качал головой, продолжая баюкать Томми, и постепенно я поняла: ответ на мой вопрос — страшное «да».

— Это не мой приказ.

— Так это правда, — ответила я, и мое лицо покрылось красными пятнами.

Отец будто не слышал, мягко продолжал, укачивая ребенка:

— Есть такой священник, по имени Томас Хиттон. Его схватили в поле под Грейвсендом. Местные жители решили, будто он украл белье, сушившееся на изгороди. В его пальто они обнаружили потайные карманы, битком набитые письмами еретикам на континент. Одно из них было адресовано Уильяму Тинделу.

Тиндел являлся тенью, призраком, заклятым врагом отца. Никто не знал, как выглядит священник-отступник. Он скрывался на континенте, не видимый ни английским шпионам, ни смутьянам. Но Библия и молитвы, переведенные им на английский язык, оказывались в Англии. Их прятали в бочках, чанах, свертках, ящиках, их разгружали в укромных прибрежных бухтах или в Стил-Ярде, прямо у отца под носом.

— Архиепископ Кентерберийский допросил Хиттона, — продолжал отец, и жесткость, переданная мастером Гансом на портрете, теперь проступила на живом лице, — и в начале недели его передали светским властям. Его казнят в Мейдстоуне двадцать третьего февраля. Хиттон в свое оправдание твердил только одно: «Мессу нельзя выразить словами». Он не священник, он выродок священства. — Отец улыбнулся, хотя глаза оставались серьезными. Он все еще не поддавался моему раздраженному тону. — Я лично не принимал в этом участия. Но если бы это зависело от меня, я бы решил вопрос точно так же. Всякий, кто считает, что неграмотные крестьяне имеют право набрасываться на священников, и дерзает утверждать, будто сам способен понять слово Божье, разрушает церковь, в которой мы живем. Не только современное христианство, но и священные узы, связывающие каждого ныне живущего со всеми христианами, начиная со святого Августина, верившего в то же, во что верим мы, и поклонявшегося тому же, чему поклоняемся мы. Смети их, уничтожь тело Христово на земле… разори красоту латыни, общего языка, объединяющего верующих… и ты останешься лишь с краснобаями и лопочущими безумцами. Anarchos[17].

Он казался убедительным. Я невольно вспомнила Дейви, как он вечно торчит у входа в церковь Святого Стефана, размахивает своим единорогом и выкрикивает бредовые фразы уличного торговца. Неужели я действительно хотела порвать с талантливыми людьми и молиться непонятному «богу» безумцев типа Дейви? Я отвернулась, пытаясь скрыть минутную слабость. На глазах выступили непрошеные слезы. Я надеялась взять себя в руки, посмотрев в окно, но не признала поражение. Я справилась с голосом:

— Я думала, ты гуманист, а не палач.

Моя выходка все-таки его рассердила. Он схватил меня за руку, протащил по комнате и грубо повернул. Лицо его пылало, он заговорил очень быстро.

— Не будь дурой! Подумай хоть секунду, о чем мы сейчас говорим! — кричал отец. Теперь он был возбужден не меньше моего. — Хиттон — зло, вонючий мученик дьявола! — Он с отвращением скривил губы. На лбу блестели капли пота. Он брызгал слюной прямо мне в лицо. — Этот человек так одержим духом лжи, что его гнилая душа после недолговечного огня сразу же попадет в огонь вечный! Он заслужил проклятие!

Отец замолчал и посмотрел на меня, словно опомнившись. Чтобы успокоиться, несколько раз глубоко вдохнул побелевшими ноздрями. Вытер пот со лба. Постепенно снова стал тем добросердечным человеком, с которым я выросла, но образ озлобленного незнакомца, стоявшего передо мной секундой раньше, запечатлелся в памяти. Он увидел на моем лице полуиспуг-полуотвращение и шагнул ко мне, но я отступила назад. В наступившей тишине захныкал Томми. Наверное, его разбудила яростная жестикуляция отца. Мы заговорили одновременно.

— Я не хотел кричать, — сказал он.

— Дай мне ребенка, — сказала я.

Я перелетела через разверзнувшуюся между нами пропасть, выхватила у него Томми и снова отошла к окну, опустив глаза, не желая видеть его щетины, встречаться с ним глазами. Он не сопротивлялся. Я спиной чувствовала: отец стоит и ждет, но говорить было выше моих сил.

— Томми мне очень дорог, — неуверенно начал он, стараясь заглушить захныкавшего малыша. — Как и вы все. — Я не поворачивалась. — Мег, — окликнул он, но я подчеркнуто сосредоточилась на Томми, строя смешные рожицы и не обращая внимания на отца. Но я не могла заставить его замолчать. — Что для тебя гуманизм? В чем ты меня обвиняешь? Мы с друзьями моей юности мечтали лишь примирить церковь, такую, как застали ее, с открытым нами античным учением. Мы хотели снять собравшуюся по углам паутину, соскрести накопившуюся за века ржавчину. Для этого, в частности, следовало приструнить монахов, жирующих за счет тружеников; священников, почти не умеющих читать Библию; торговцев поддельными реликвиями. Разумеется, это было необходимо, ведь случались злоупотребления. Но мы стремились не разрушить церковь, а лишь восстановить ее чистоту, чтобы молиться Богу умнее.

Я ничего не хотела слышать. Он говорил размеренно и четко, как всегда. Если бы я начала его слушать, он бы меня убедил. Но слова, в которые хотела верить покорная дочь, не гармонировали с миром, где из тела того юноши по капле вытекала кровь. Они противоречили и его глазам, крику, этому зловещему «Он заслужил проклятие». И я продолжала укачивать Томми, ритмично, взад-вперед, только бы не думать, только бы успокоить и его, и себя.

— Мег, — снова попытался вовлечь меня в разговор отец, — мы с тобой имеем счастье принадлежать к уникальному кругу избранных, умеющих тонко, умно, но вместе с тем уважительно и смиренно проникать в суть вопросов. Тех людей, которые знают, где нужно остановиться. Эту свободу нельзя предоставлять всем. Нельзя предавать Бога в руки толпы. — Я, хоть и не обернулась, прекратила укачивать Томми. Он перестал плакать и теперь просто тыкался в меня носиком. Я погладила его по головке и что-то пробормотала. — Красивый малыш. — Я искоса взглянула на отца из-под ресниц. Он так стиснул руки, что побелели костяшки. — Ты когда-нибудь думала… — пробормотал он и замолчал, обдумывая мысль. — Ты когда-нибудь думала об опасности, подстерегающей, возможно, и твоего малыша? Неужели хотя бы это, если уж ничто другое, не вызывает у тебя ненависти к еретикам?

Я не собиралась отвечать. Мне удалось не обернуться и не посмотреть ему в глаза, но вопреки своему намерению я все же бросила через плечо:

— Что ты имеешь в виду? — И голос мой прозвучал хрипло и испуганно.

— Ты, наверное, знаешь, король колеблется. Из-за развода он в таком бешенстве на папу, что потерял рассудок и читает книги, которые дает ему эта женщина. Что, если он решит заключить с лютеранами союз?

— И что? — спросила я, повернувшись к нему.

Теперь он говорил тише и, убедившись, что завладел моим вниманием, подошел поближе.

— Какой католический король в Европе обрадуется этому? — сказал он, гипнотически удерживая мой взгляд. — Тюдорам и без того понадобилось немало времени, чтобы за границей их признали законными правителями Англии. Нынешнему Генриху в его золотые дни удалось остановить целую лавину разговоров об узурпации, огромное число претендентов, вторжений и угроз из-за границы. Но теперь у него нет наследника, его блеск померк, а при европейских дворах полным-полно смутьянов, нашептывающих, будто Бог против него. Если он станет лютеранином, его враги первым делом примутся искать католического короля ему на смену. Мы снова будем жить в страхе, ожидая высадки какого-нибудь иностранного флота на наших берегах. А твой страх будет посильнее — ведь какой-нибудь посол может рано или поздно выяснить, кто такой Джон. И если они набросятся на него — а они обязательно набросятся на живого Плантагенета, — Томми тоже окажется вовлеченным в эту борьбу. — Он замолчал и посмотрел на меня. Мое лицо оставалось неподвижным. Он требовал ответа. — Неужели ты не понимаешь?

— Только не пытайся… — спокойно сказала я, и он наклонился в надежде на примирение. Я видела, как эта надежда угасает, по мере того как я медленно, раздельно выговаривала холодные, яростные, решительные слова. — Только… не пытайся… убедить… меня… что ты… сделал… все это… ради меня.

В его глазах застыла боль.

— Я говорил о другом, — ответил он. — Мег…

Но что бы ни отражалось на моем лице, я еще плотнее прижала к себе Томми и выдохнула в детское одеяло:

— Он хочет есть.

Моих слов оказалось достаточно — отец признал поражение. Я услышала, как он идет к двери.

— Покорми его, — услышала я его слова. — Я оставлю тебя и пообедаю с юристами.

Когда я, укачивая блаженно уснувшего после еды Томми, вышла в гостиную, у меня были красные глаза, щеки в пятнах. Я хотела уйти, ни с кем не попрощавшись, побыть наедине со своими мыслями. Увидев торопливо шагавшего по коридору Джона Вуда, я спряталась под лестницей и подождала, пока затихнут шаги. Он нес две красные бархатные мантии, заказанные отцом для новой службы, и они, как темная пена, свисали с испещренных коричневыми пятнами рук слуги. Его старая тощая спина согнулась под тяжестью ноши, но пальцы с любовью поглаживали роскошный ворс, а лицо светилось чистой радостью от столь роскошного приобретения отца. На секунду я даже порадовалась за него, хоть мне и стало больно.

Выскользнуть незамеченной из дома человека, имеющего такой статус, где теперь было полно слуг, оказалось сложнее, чем я думала. Только я хотела выйти из-под лестницы, как открылась еще одна дверь и мимо меня, переговариваясь, обратно в зал прошли полосатые юристы. Я опять юркнула в тень, покрепче прижав к себе сладко спящего ребенка, и сердце бешено застучало от страха при мысли о том, что могу столкнуться с отцом. Я не столкнулась с ним, но из укрытия услышала его голос, звучавший учтиво, как всегда:

— Я присоединюсь к вам через десять минут, джентльмены.

Затем скрипнула входная дверь, и его шаги затихли в ветреном саду. Я подождала еще немного. Наконец все разошлись по комнатам, двери закрылись, наступила тишина и сердце немного успокоилось. Я набралась мужества и тихонько пошла к выходу, но почти сразу же упала в объятия госпожи Алисы. Она шла из гостиной в зал и смотрела в окно. Я чуть ли не впервые видела эту вечно занятую женщину в минуту праздности.

Она услышала мои шаги и обернулась с вежливой улыбкой хозяйки, явно собираясь показать какому-нибудь новому юристу уборную или где взять воды. Бежать было поздно. Однако увидев ее заботливый взгляд, я вдруг расхотела бежать. Она притянула меня на сиденье под окном и крепко обняла полными руками. У меня по щекам опять заструились тихие слезы, но я их не стеснялась. Больше всего мне сейчас была нужна родительская ласка.

— Ччшш, все, все, — приговаривала она, гладя меня по спине. — Что тебя так расстроило? Ну-ка дай мне ребеночка. И вытри-ка глаза… — Я захлюпала в ее вышитый носовой платок. — Ты переживаешь из-за ребенка? — спросила она, глядя то на меня, то на Томми. Но он спал как ангел, со следами молока на губах — значит, поел. Она покачала головой и еще пристальнее посмотрела на меня. — Ты обычно не плачешь. Что случилось?

— Я пыталась поговорить с отцом, — беспомощно всхлипнула я. — Но все кончилось плохо. Мы поссорились…

Она закивала и похлопала меня по руке. Мне показалось, она поняла.

— А у тебя все было так хорошо, — с сочувствием сказала она.

Она не спросила, из-за чего мы поссорились. Она никогда никому из нас слова дурного не сказала об отце в его отсутствие, как бы резво ни бранила его при всех. Она хранила ему бесконечную преданность. Но мне нужно было с кем-то поговорить. Я не знала, что делать.

— Они приказали костры, — выпалила я, и ее лицо напряглось (хотя явно читалось — для нее это не новость). — И отец нашел это правильным. Он ведь никогда раньше такого не делал. В нем появилось что-то, чего раньше не было, что-то жестокое. Ты так не считаешь?

Она покачала головой, но может быть, просто в замешательстве. Таких здравомыслящих людей, как госпожа Алиса, мало интересуют тонкости.

— Ну что ж, — после паузы сказала она, и именно эта пауза убедила меня — она тоже беспокоится. — Я ведь не знаю, что правильно, а что неправильно. Я не государственный человек, но все же я считаю: если люди поступают плохо, их нужно наказывать. Хотя это жестоко. Понятно, почему ты расстроилась. У него тут на днях был новый епископ, ты знаешь, Стоксли, они весь обед только об этом и говорили. Еретики, еретики, опасность, опасность. И каждый раз, произнося слово «опасность», Стоксли втыкал нож в пирог с жаворонками. Когда он до него добрался, на тарелке валялись одни крошки. Не могу сказать, что он мне очень понравился. Неприятные маленькие глазки. Впалые щеки. И так рычал на слуг, если, не дай Бог, они его случайно заденут. Не человек, а бык. Ему страшно нравится, когда его боятся. А Эллен мне потом сказала: он гордится прозвищем, которое ему дали в кабаках, — «молот еретиков». Но ты ведь знаешь, каков твой отец со своими друзьями. Он и слышать ничего дурного о нем не хочет. Что же я могу поделать? — Она беспомощно пожала плечами и снова похлопала меня по руке. — Понимаешь, мне тоже тревожно. — Она посмотрела в окно. — Тут недавно к нему приезжал Уильям Донси и тоже пытался что-то втолковать.

Я с изумлением подняла на нее глаза. Уилл Донси? Я не могла себе представить, как он осмелился высказать что-то своему покровителю. Он слишком прагматичен, наш Уилл. Слишком хорошо знает, кто его прикрывает. Но госпожа Алиса не заметила моего удивления. Она, где могла, искала опору.

— И все-таки, — прибавила она, стараясь говорить со всегдашней уверенностью, — если твой отец и не прав, он наверняка скоро это поймет. Не такой он человек, чтобы не обдумывать свои поступки. Тебе это известно. И в крайнем случае король послушает его. Его, а не Стоксли.

Она поправила мне пальто, тщательно укутала ребенка, обняла нежнее обычного и помахала с порога. И идя по хрустящей морозной траве сада к причалу, я уже чувствовала себя если и не спокойно, то по крайней мере не так одиноко.

Однако все мое спокойствие как рукой сняло, когда я увидела под шелковицей двух увлеченных беседой мужчин. Дул ветер, и можно было расслышать лишь обрывки фраз, произнесенных тонким голосом, обладатель которого старательно пытался подавить раздражение. Я прямо увидела, как Уилл Донси смотрит на отца бледными, как у вареного гуся, глазами.

— …Я только хочу сказать, вовсе не обязательно исполнять каждое желание короля.

Сквозь ветви я увидела разгневанное, как и в беседе со мной, лицо отца; губы плотно сжаты. Они сомкнулись еще плотнее, когда Уилл продолжил:

— …канцлер, отдающий приказы… не крестоносец… его не особенно волнует богословие, когда оно не касается лично его… конечно, он к тебе милостив, но королевская милость переменчива… речь не о похоти, это государственное дело, ему нужен наследник… Англии нужен принц… стоять твердо.

Отец смотрел вдаль. Он не был похож на человека, прислушивающегося к советам. Он не был похож и на человека, считающего своим главным долгом службу королю, который думает не столько о том, как спасти церковь, сколько о том, как родить наследника. Он был похож на фанатика.

Я смотрела, как весла погружаются в воду и на выходе поднимают аккуратные струи брызг, смотрела на прибитые течением к берегу бревна и покачивающийся на воде, уплывающий во мрак мусор. На душе у меня было холоднее, чем на улицах Сити, продрогших в преддверии грядущего снега. В голове стучали произнесенные мной холодные, колкие, гневные слова и зрели холодные, независимые поступки, которые я совершу. И все увидят, что я всё понимаю и не надо больше держать меня за дурочку.

Когда из тени медленно вышел полоумный Дейви и многозначительно всмотрелся в меня, мне захотелось бежать, но я остановилась, посмотрела на него и кивнула. Мы оба знали, чего хотим друг от друга, но ни один точно не знал, как начать разговор.

— Я найду тебя завтра, — наконец сказала я.

Он коротко кивнул в ответ и поскакал вниз по улице со своим мешком, в котором брякали настойки. Я открыла заднюю дверь Старой Барки, одним-единственным ударом дуба о железо заперла в темноте ворота и с облегчением вышла на теплый свет своего двора, где горел костер. Лошади Джона не было — горячего Мола укрыли одеялом, дали ведро воды, расхомутали и отвели в конюшню. Я почти вбежала в дом.

Когда в гостиную с ребенком на руках вошел Джон, я сидела одна и жесткими глазами смотрела на портрет отца.

— Кормилица положила его спать, но он заплакал.

— Отец приказал костры.

Наступила тишина.

— Ну будет, будет, прелесть моя, — нарушая молчание, пробормотал Джон, однако не мне, а младенцу.

Он сделал ему на полу гнездо из кусков меха и осторожно уложил. Их близость пронзила меня болью. Сейчас не время для счастья. Я отвернулась.

— Он не голоден. Он не может хотеть есть. Я кормила его наверху. — Слишком много накопилось у меня на душе, чтобы еще кто-то требовал чего-то от моего тела. — Джон, ты слышал, что я сказала? Отец приказал костры!

— Я знаю. — Он легко встал. — Все так говорят. Я слышал об этом от доктора Батса.

— Но это невозможно!

Джон повернулся и очень нежно, заботливо, как если бы у меня умер ребенок и он утешал меня, подсел ближе:

— Шш, Мег. Ребенок разволнуется.

Я скрестила руки на груди.

— Мой отец, гуманист, собирается сжигать людей на костре.

— Что ж, значит, он считает это необходимым, Мег.

— А что ты считаешь необходимым? — прошипела я.

— Он лорд-канцлер. А кто я такой, чтобы вставать у него на пути?

— Может, он послушает тебя. Ты мог бы его остановить.

— Я не государственный человек. Я не хочу ни говорить, ни делать, ни думать ничего, что могло бы навлечь на нас опасность.

— Значит, ты трус.

— Может быть. — Он смотрел на ребенка и ничем не дал понять, что оскорблен. — Но для меня важна единственно моя семья. Если я чему-то и научился в жизни, так это не рисковать тем, что любишь.

— Сегодня с отцом говорил Уилл Донси. Вот он не боится. А почему ты боишься?

— Потому что я не ребенок, как ты и Уилл, — невозмутимо ответил Джон. — Потому что я помню, каково жить при слабом короле и в постоянном страхе. Потому что твой отец — самый мудрый советник молодого короля, призванный укрепить и сохранить Англию Тюдоров, и я верю — он делает для этого все. Если Томас Мор говорит, что для страны существует некая опасность, я не собираюсь подвергать его слова сомнению. — Он невесело усмехнулся. — При старом Генрихе к нам почти каждый год вторгались войска шотландцев, бургундцев, французов. И всегда во главе стоял какой-нибудь сорвиголова, бивший себя в грудь и уверявший, будто Тюдоры узурпаторы, а он-де настоящий король, намеревающийся вернуть себе трон. Большинство, правда, утверждали, будто законный король — я, что довольно странно. Но не важно, кто они были на самом деле, ведь люди воспринимают только магию королевской власти. Если их войска будут хорошо вооружены и они наберут достаточное количество людей, кому-нибудь из них удача может и улыбнуться. Подумай, серьезно подумай, что это значит, Мег. Не только для меня — для всех. Может, тогда ты поймешь.

Я молчала, хотя еще кипела негодованием. Спокойные искренние слова напомнили мне одну его давнюю импровизацию, связанную с нашей историей о Ричарде III. Память вдруг вынесла на поверхность его голос, ту же бесстрастную интонацию: «Все это игры королей, они словно актеры на подмостках, и большинство ролей заканчивается на эшафоте. В этой пьесе бедные люди являются лишь зрителями, и кто помудрее, не станет вмешиваться. А тот, кто порой выходит на передний план и, когда они не справляются с ролью, начинает играть за них, нарушает правила, что обычно не доводит до добра».

— Ты хочешь сказать: «Кто помудрее, не станет вмешиваться»? — спросила я, зная ответ.

— Точно, — кивнул он, как будто я с ним согласилась, и стиснул мне руки.

— Ты хочешь сказать: «Давайте представим, что этого не было»? — мрачно продолжила я.

Он вздрогнул, но кивнул. Томми что-то залопотал у трескучего камина, и Джон попытался объяснить мне, как он учился жить.

— Я был диким как огонь. — Он смотрел в камин. — Бесшабашный мальчишка, уверенный, что любое его желание будет исполнено, стоит только постараться. Я шел на все. А потом мы все потеряли, осталась только надежда. И вдруг двух мальчиков берут в охапку и увозят в деревню, а как уж они там выживут — их дело. Я пришел в такое бешенство, что до сих пор просто не понимаю, как не взорвался! Меня, как опасную змею, заперли в ящик, но я выжидал момент, когда откроют крышку и я смогу укусить.

Эдуард повел себя иначе. Он сломался. Он плакал. Он заболел. Молился. Теперь я понимаю почему. Он был старше. Возможно, умнее. Он понимал, как нам повезло, что мы живы. Так он обратился к Богу. Но тогда я не мог его понять. Не мог я понять и того, как мой старший брат — единственный оставшийся у меня родной человек — мог отступить перед дядей Ричардом. От мысли, что нас облапошили, я сходил с ума, горел желанием устроить его тайное возвращение. Меня обуревало желание мстить. Не забудь, мне было всего десять лет. Я не задумываясь встал бы во главе отряда головорезов, чтобы вернуть Эдуарда на престол. А у меня еще даже не сломался голос. Безумие какое-то! Но все-таки не имело ни малейшего смысла лазать в окна по ночам и устраивать заговоры, если он этого не хотел. В конце концов, королем был он, не я. А он и слышать ни о чем таком не желал. В отчаянии я решил его убить. Один раз чуть не убил. Меня оттащили, его с трудом привели в чувство… в каком-то очередном мерзком каменном коридоре какого-то очередного замка. Он даже не сопротивлялся.

Гилдфорды охотно взяли бы нас к себе. Но я к ним не хотел. Я попросил Мортона подыскать мне какое-нибудь другое пристанище. Я сказал, что не могу жить с этим трусом. Мне кажется, он немного испугался брыкающегося маленького бычка — меня. Но скорее всего просто пожалел. И я остался в Гиппинге с Тирелами. Я и моя гордыня. Она не принесла мне королевства. А брата я потерял.

Когда он уехал, я остался один. И испугался. Конечно, испугался. Мне не разрешили общаться ни с матерью, ни с сестрами, ни с другими родными, о которых мне позволено было знать. Но я не сдался даже тогда, когда архиепископ Мортон принялся уговаривать меня поехать к Гилдфордам и помириться с Эдуардом. «Нет, — сказал я, — если уж куда-нибудь ехать, то за границу. Лучше к тетке в Бургундию, чем опять жить с братом». Вот куда завели меня тогда гордыня и амбиции. Сначала я потерял брата, а потом и родину.

Но этим дело не кончилось. Перед отъездом в Бургундию я писал матери. Она тогда опять находилась при дворе. Ее распирало от счастья, что в результате сделки, которую она и Мортон заключили с Генрихом, ее дочь стала королевой Англии. Я писал ей ужасные письма, в которых обвинял ее в том, что своим амбициям она принесла в жертву сыновей, упрекал во лжи, в предательстве памяти отца, в том, что она забыла Бога. Она была сложным человеком, но таких упреков не заслуживала. И она встретилась со мной. Умоляла. Однако я, испытывая, как мне казалось, праведный гнев, не простил ее. Вообще-то я не хотел кричать. Я думал, это начало переговоров. Дело не просто в моих плохих манерах. Нас ведь готовили к бешенству и шантажу, соответственно воспитывали. Так поступала и она, так поступали все в моей семье.

Но мы не закончили ссору — Генрих узнал о нашей встрече. А он играл не по нашим правилам. Старый король гневался спокойно, упорно. Он сказал: она нарушила условия пакта и заслуживает наказания. Больше я ее не видел. Меня вышвырнули в Бургундию, а ее отправили в аббатство Бермондси. Они читали ее письма, и мы не могли переписываться. А потом она умерла. — Джон смотрел в огонь. По его щекам текли слезы. Он словно забыл про меня и рассказывал сам себе. — Так из-за своего характера я потерял и мать. А уж она-то потеряла из-за него все. — Я стиснула ему руку. Вдруг он посмотрел прямо мне в глаза — яркая голубая вспышка — и засмеялся, но нехорошим смехом, полным боли и отвращения к себе. — И знаешь что? Бунт одинокого мальчишки ни к чему не привел. Ради идеи я ополчился на всю свою семью, и все обернулось дурной шуткой — шуткой надо мной.

— О чем ты? — прошептала я.

— Они не разрешили моей матери пойти на похороны Елизаветы, но я видел ее перед смертью. Узнав, что она родила мертвого ребенка и сама при смерти, я примчался из Бургундии, взял laissez-passer[18] на имя своего грума, нацепил его одежду и просто ускакал. Мне повезло — я быстро узнал. О моей сестре, королеве Англии, много говорили в Бургундии. Моя тетка следила за всем. А я был уже мужчиной двадцати девяти лет и достаточно помудрел, чтобы услышать свое сердце, сказавшее мне: «Твоя сестра умирает, поезжай к ней». Но прежняя бесшабашность никуда не делась. Я тосковал по родине, хотел быть там, где воздух пахнет жизнью и люди на улицах говорят по-английски. Я сделал это просто потому, что у меня получилось, все еще искал смертельной опасности.

— И что?

Я дрожала. Казалось, Джон меня не слышал. Он весь был в прошлом.

— Я подкупил человека, взявшегося передать записку… Меня провели… Елизавета жила в королевских покоях Тауэра… Она лежала на кровати, очень бледная. Рыжие волосы поседели, под глазами синяки, морщины. Она раздулась и погрубела, и я никогда бы не узнал в ней девочку, которую последний раз видел в Вестминстере почти двадцать лет назад, если бы, завидев меня, она не улыбнулась. От улыбки она помолодела. Лицом Елизавета походила на моего отца — красивая, чувственная, с полными, смеющимися розовыми губами… И вот это все вернулось. Глаза, как солнце, осветили ее лицо. Она села на кровати и сказала: «Ричард… Никогда не думала, что ты придешь так… Господь тебя привел». Потом у нее задрожали руки и искривилось лицо. Она позвала девушку и попросила принести ей сундучок с бумагами. «Я кое-что должна показать тебе, прежде чем умру. — Она погладила мое лицо. — Не думала тебя еще увидеть. По крайней мере так. С миром». Я и представить себе не мог, как она мне обрадуется. Когда принесли сундучок, она всех отослала и велела достать пергамент. Сил сделать это самой у нее не было. «Прочти, Ричард», — попросила она. Тихо, но настойчиво.

При слабом свете мне понадобилось несколько секунд, чтобы разобрать потускневшие чернила ветхого документа. Но когда я начал читать, кровь бросилась мне в голову. Слава богу, я не упал — так у меня все закружилось перед глазами.

Это было письмо, написанное ею мне много лет назад, в самом начале правления Генриха, во время смуты. Она каждый день боялась, вдруг я окажусь во главе каких-нибудь войск, двинувшихся на Англию. Сколько бы Генрих ни уверял ее, будто дядя Ричард убил нас с Эдуардом, до конца она не знала, где правда. Они не верили друг другу. А она даже не была уверена, хочет ли видеть меня живым. Ибо если бы я вернул трон, что сталось бы с ее детьми? И на всякий случай в своем письме она молила меня о защите. Она пыталась сменить гнев возвращающегося отомстить брата на милость. Мужу она письма не показывала.

Она писала о произошедшем много лет назад, до нашего появления на свет. Оказывается, она видела доказательство того, что до тайной женитьбы на нашей матери наш отец действительно подписал секретный брачный контракт с другой женщиной. Именно в этом обвинял его дядя Ричард, отстраняя нас с Эдуардом от власти. Но я всегда считал — он лжет. Однако Елизавета утверждала — Ричард говорил правду. Она видела злосчастный документ: законное обязательство жениться на леди Элеоноре Батлер. Датировано 1462 годом, за много лет до венчания наших родителей. Составлено и подписано Робертом Стилингтоном, женихом и невестой. Правда, епископ Стилингтон под присягой уверял парламент, будто такого документа никогда не существовало. Но к тому времени ему уже никто не мог возразить. Леди Элеонора умерла в монастыре много лет назад. Отцу она, должно быть, обрыдла, как только он добился ее, и, перекинувшись на какую-нибудь хорошенькую вдовушку не очень строгих правил, он, наверное, испугался, как бы леди Элеонора не принудила его выполнить то пустое обещание. Так или иначе, Стилингтон позволил сжечь контракт. — Джон вернулся в настоящее и посмотрел на меня, потрясенный той давнишней историей. — Я глаз не мог отвести от ее письма. «Но, Елизавета… значит… значит…» — начал я, а закончить не смог. Я лишился дара речи. Она ответила: «Да». Елизавета говорила спокойнее меня, но она имела возможность многие годы обдумывать последствия всей коллизии. «Значит, отец, когда женился на матери, не был свободен. Значит, он двоеженец, а мы незаконнорожденные, как и утверждал дядя Ричард». — «Где же ты видела брачный контракт?» — спросил я. «Стилингтон принес его матери. — Она засмеялась нашим семейным смехом — последний слабый волчий вой, вызов судьбе. — После смерти отца. Он сказал, она должна просить Бога направить ее. Может быть, он действительно верил, что из-за какой-то бумажки она откажется от мысли посадить на трон своих детей. Наверное, он плохо ее знал. Конечно, она сожгла контракт. Я это видела и не попыталась остановить ее. Я также не помешала Генриху вернуть мне права на корону, когда мы выиграли войну. Зачем? Меня воспитывали во время войны и вдолбили, что я беспомощная девочка. А я хотела быть королевой Англии. Мы все знали — у Генриха весьма сомнительные права на трон. Я была нужна ему для восшествия на престол. Моя кровь придала ему законности. Он бы никогда не женился на незаконнорожденной». — «Почему ты сейчас мне это рассказываешь?» — спросил я. «Ты единственный, кто еще мечтает о прошлом. Эдуард давно отступился. Остальные умерли. Я сохранила письмо для тебя, ведь, не узнав правды, ты бы и дальше думал, что имеешь право на корону. Ты мог бы погубить моего мальчика. А я этого очень боюсь. Мои дети не похожи на нас. Они не такие жестокие, они родились в мирные времена. Мой сын Артур мог бы стать королем, которым бы все гордились, — королем Камелота. Но он умер. — Сделанная из прочного материала, она и бровью не повела. — Остался только маленький Гарри. Ему девять лет. Он такой же упрямый, как и его отец, но пока еще ребенок. Я не хочу, чтобы ты погубил его. Сбереги его. Ты обещаешь мне, Ричард? Ты помолишься со мной, чтобы Господь благословил правление Гарри?»

Я обещал, и мы помолились. И когда она захотела спать — у нее оставалось совсем немного сил, — я поцеловал ее и положил письмо себе в карман.

На обратном пути я почти не разбирал дороги. Все, что поддерживало меня с детства, рухнуло. Почва ушла из-под моих ног, я как будто летел в пропасть. За одну секунду я перестал быть наследником престола и превратился в обычного человека. За одним исключением — из-за устроенной мною же возни я остался совсем один.

Уезжать из Лондона не хотелось, ведь у меня оставалась только Елизавета. Но разумеется, это было невозможно. Я думал поехать к Эдуарду и попросить у него прощения, но не знал, где его искать, да и, по правде сказать, боялся. Я размышлял о возвращении в Бургундию, но не мог рассказать тетке Маргарите того, что теперь знал.

От безысходности я отправился в какой-то кабак возле Уолбрук, забился в угол, напился до чертиков и, уже совсем пьяный от эля и отчаяния, вытащил письмо и устроил на столе костер. Письмо еще как следует не сгорело, а два огромных головореза с переломанными носами, сидевшие за соседним столом, не успел я опомниться, повалили меня на пол. Они сочли меня крайне подозрительным типом и вопили, что я жгу памфлет лоллардов. Они не умели читать, но выхватили уцелевшие клочки письма и бросили их в кружку с криком: «Богохульство!» Я рассмеялся абсурдности всего происходящего и сказал: «Ну, зови тогда шерифа, ты, вор и убийца». Это нас всех протрезвило. Они отобрали у меня кошелек, но все-таки поволокли к субшерифу, жившему за углом, и завели в конюшню.

Твой отец был еще очень молод и делал первые шаги. В основном он занимался тогда пьянчугами. Я не узнал его. Когда я первый раз видел его у Мортона, он был еще мальчиком, пажом. Но он узнал меня сразу, несмотря на синяк под глазом и сломанный нос. Мор отпустил смутьянов и даже одолжил мне денег для возвращения в Бургундию, а потом пригласил сюда, в эту самую гостиную, и мы полночи проговорили перед камином. Его интересовало, как я живу. Мортон поручил ему присматривать за мной и по возможности помогать. А Эразм (его я знал по Бургундии; он жил у любовника моей тетки) рассказывал мне о нем как о восходящей звезде, гуманисте, молодом юристе. Говорить с этим незнакомым мне человеком оказалось легко. И я излил ему душу. Конечно, я не мог говорить о секрете умирающей сестры — ты первый человек, кому я об этом рассказываю, — но поделился с ним множеством других вещей, которые понял за пивом в кабаке. Что тоскую по родине. Что я англичанин, а не бургундец, и не могу жить в чужой стране. Что стал реалистом и понял — ни я, ни Эдуард никогда не взойдем на престол. Что хочу жить спокойно, помириться с братом. Что готов на все, лишь бы вернуться сюда.

Твой отец слушал и только кивал. Он все-таки отправил меня в Бургундию, но обещал сделать все от него зависящее для моего возвращения. Однако поставил одно условие: я должен вручить свою судьбу в его руки, забыть о государственных делах, не совершать опрометчивых поступков и не лелеять никаких ожиданий помимо личного счастья, которого я в противном случае не узнаю.

После нашего разговора я больше десяти лет провел в Лувенском университете. Мне повезло — Бургундия являлась просвещенным краем, даже несмотря на женитьбу герцога на тетке Маргарите. Мои грубые родные, английские вояки, считали этот двор чудом и называли Камелотом. Удача улыбнулась мне — я попал в мир книг, вел взрослую жизнь, страстно учился. Прошлое отпало за ненадобностью. Моих друзей в ученом мире совершенно не интересовало, кто я и откуда. Порывая с прошлой жизнью, они брали себе новые имена. Кто теперь знает, что Эразм входил в жизнь как Герард Герардсон? Когда Мор предложил мне свою помощь, я вдруг понял — мне этого достаточно, я действительно хочу быть Джоном Клементом — Иоанном Милостивым, — новым человеком нового мира.

Так без особого труда я расстался с мечтой Плантагенетов. Когда я понял, что внушенный мне с детства миф о помазанниках Божьих — всего-навсего прикрытие бессовестной лжи (один король — двоеженец, другой — удачливый узурпатор, королева — незаконнорожденная), он утратил для меня всякое значение. Все эти короли и королевы обманывали Бога и свой народ точно так же, как проходимцы с Фландерс-стрит, шаставшие по европейским дворам и называвшие себя Ричардами, герцогами Йоркскими. Да, я ненавидел бессовестность своих родных. Но поскольку после их смерти я сам повел себя точно так же, мне пришлось бы ненавидеть и себя. И поняв это, поняв, что в жизни мне нужны лишь любимые люди, я решил согласиться на предложение твоего отца. Так я стал «питомцем Мора».

И все получилось. У него все получилось, у него и у Эразма, жившего тогда в Бургундии. Им пришлось ждать, пока умрет старый король, но молодого Генриха они убедили в моей лояльности к монархии Тюдоров, в том, что я совершенно не интересуюсь политикой и никогда не стану для них угрозой. Они дали мне новую жизнь в Англии. Я разрушил свою семью, но они дали мне новую. Самих себя. Тебя.

Так что ты понимаешь, Мег, — Джон нежно провел пальцем по моим губам, — я никак не могу критиковать твоего отца. Он очень умный человек. Он знает, как вести себя с самыми разными людьми и решать неразрешимые проблемы. Он прирожденный политик и поборник мира. Он очень достойно держался во время смуты. Я даже не пытаюсь понять, как устроен его разум. Но одно его существование является гарантией того, что мы можем посвятить нашу жизнь любви, ребенку, работе. Мы должны быть благодарны ему, и пусть он занимается государственными делами.

На полу зашевелился Томми. Я посмотрела на него, затем на моего бедного, измученного, любимого мужа. В его глазах было столько страдания и надежды. Эта надежда стала для меня главным аргументом, и мне, словно старшей, захотелось защитить его. Я погладила его руку.

— О, бедный, бедный… Сколько тебе пришлось перенести. Но ты выжил, и это чудо, — с изумлением прошептала я. — Я понимаю теперь, почему ты так говоришь об отце, понимаю. — Я действительно прониклась его полной уверенностью в отце, даже если сама не могла ее разделить. — Я возьму Томми.

Какое-то время мы сидели перед камином, я убаюкивала Томми, Джон убаюкивал меня, и, украдкой взглянув на мужа, я увидела на его худом лице блаженную умиротворенность. Рассказанная им история была слишком необычной, чтобы воспринять ее сразу, целиком, но я видела — нет необходимости притворяться и демонстрировать сочувствие. Его требования к жизни стали такими скромными, что ему было нужно лишь сознание, что он не один.

— Вот так я и представлял себе нас с тобой, Мег. — Его глаза светились любовью. — Смиренно отдать кесарю кесарево, а Богу Богово, и быть счастливыми.

Какой счастливой вдруг показалась мне моя жизнь. Какой легкой, уютной. Голова у меня еще гудела от его рассказа. Я нежно поцеловала его в губы и наклонилась к Томми, чья головка, покрытая черными шелковыми прядями, пахла молоком.

— Знаешь, доктор Батс всеми силами пытается спасти библеистов, — продолжал Джон, размышляя и морща лоб. — Он торчит перед покоями Анны Болейн, передавая весточки контрабандистам. Я полдня прикрываю его и очень беспокоюсь. Не думаю, что у него будут серьезные неприятности. Он так умен и добр, но, мне кажется, не мудр; мне кажется, он не осознает, что рисковать без необходимости бессмысленно. Он мог бы сделать куда больше добра как врач, чем как защитник библеистов. Безумие с его стороны нарываться на арест.

Я пробормотала что-то вроде «понимаю» или «конечно» и, укачивая ребенка, податливо прижалась к нему, но внутри снова поднималось раздражение. Джон ратовал за публичную лояльность отцу, но в то же самое время позволял себе обсуждать доктора Батса. Это было бы естественно, если бы кровожадная мания отца к религиозной стерильности приводила его в такое же бешенство, как и меня, но несколько противоречило проповеди полнейшего ему доверия. И, еще раз прокручивая его рассказ, я вспомнила — он не сказал отцу всей правды. Или я что-то пропустила?

— Джон, — осторожно начала я, не уверенная, что все правильно поняла, — ты никогда не думал сообщить отцу — или Эразму — о том, что ты узнал… что вы незаконные наследники?

Он наклонился и поцеловал меня в макушку, но его лица я не видела.

— Зачем? — легко спросил он, словно мы говорили о погоде. — Теперь это не важно. История, которую начал переписывать Мортон, лишила данное обстоятельство какого бы то ни было значения. Я уже долгие годы Джон Клемент. — Он развернул меня за плечи и нежно коснулся пальцем моего носа. Он оставался совершенно спокоен: глаза его светились прозрачной невинностью. — Практически это бы ничего не изменило. Мне требовалась защита Мора и Эразма, поскольку по-прежнему существовала опасность, что кто-нибудь узнает мое настоящее имя. Королевская власть покоится на внешних признаках. В ней очень мало реального. Зачем толпе знать, что Плантагенет на самом деле не Плантагенет, знать то, что рассказала мне сестра на смертном одре? Толпе важно только то, что она сама себе вообразила.

Прижимая ребенка к груди, я встала и закивала, будто соглашаясь, но мне было ясно — отцу необходимо об этом рассказать: такое умалчивание сродни предательству. Но если Джон не понимал этого сам, зачем пытаться ему что-то объяснить? Мне теперь столько следовало обдумать. Джон тоже встал и еще раз обнял нас.

— Кроме того, это была не моя тайна, а Елизаветы. Я не мог бесчестить ее память, — очень просто добавил он.

Я видела: он совершенно верит в то, что говорит. Мы втроем поднялись наверх, путаясь руками, ногами, нежно обнимая друг друга. Мысли в моей голове блуждали как в тумане. Рассказ Джона частично вытеснил беспокойство, связанное с отцом и его кострами. Во мне боролись бешенство на отца, не понятое Джоном, и странное желание защитить человека, сделавшего так много, чтобы помочь моему мужу, но обманутого его представлениями о правде.

Бережно укладывая Томми в кроватку, я размышляла: может быть, именно благодаря этому Джон и выжил? Он научился хранить разные правды о жизни в разных отделениях души. Но когда мы потушили свечи и, лежа в темноте, смотрели на огонь в камине, овладевшее мной смущение вдруг вылилось в слова. Все стало так ясно. Я поняла, о чем хочу его спросить, и подскочила в кровати как ужаленная. Джон даже испугался.

— Почему ты не рассказал мне этого раньше? — Он попытался меня успокоить, но я не хотела ничего слышать. — Мне понадобилось два года, чтобы освоиться с мыслью, что ты когда-то был принцем. Я всегда думала — если бы твоя жизнь сложилась иначе, ты мог бы стать королем. Ты можешь себе представить, как трудно привыкнуть с этим жить? А теперь ты заявляешь мне, будто это все неправда…

Джон присел в кровати и обнял меня.

— Мег, послушай, — прошептал он. Его голос был полон любви, но почему-то мне это стало не важно. Вдруг все, что я узнала за длинный день, вернулось черным потоком, как сливаются два грязных мерзлых рукава Темзы. Воды захлестнули меня и унесли доверие, положенное мной в основу замужней жизни. Я верила в Джона; я верила в отца. Но просчиталась в обоих. Я дрожала. — Мег, послушай, — повторил он, попытавшись подтянуть меня к себе, но я упиралась, обняв руками колени. — Теперь ты знаешь все…

— Ты должен был рассказать мне все раньше, — жестко сказала я. — Тогда.

Голос его стал печальным:

— Теперь я это понимаю. Понимаю, какое это для тебя потрясение. Прости. Но когда навсегда прячешь старые тайны и знаешь, что никому никогда не сможешь их доверить, они почти забываются. Когда все это случилось, я не думал, что когда-нибудь кому-нибудь смогу их рассказать. Я давно привык жить в одиночестве. А ты знаешь, расставание с привычками одиночества требует времени. Не сразу и сообразишь, что нужно поделиться с близким человеком тем прошлым, которое ты похоронил. Сперва нужно научиться доверять. Но теперь я рассказал тебе все! То, что не рассказывал никогда и никому. Уже одно это говорит о том, как мы близки. Не обижайся. Прости меня. Пожалуйста.

Я вовсе не собиралась прощать и еще плотнее сжала колени?

— Ты всегда говоришь — между нами не должно быть никаких секретов. Ты повторяешь это каждый день, как молитву. Но у тебя самого так много секретов, что у меня кружится голова. И откуда мне знать — теперь, — сколько их у тебя еще? Если ты так надолго забыл про это, в чем еще ты можешь мне признаться завтра, послезавтра? Как же я поверю тому, кем ты окажешься на следующей неделе?

— О, Мег… — прошептал он, гладя мои безжизненные руки. — Не думай, будто мне на сапоги налипла грязь. Меньше всего я хотел бы обидеть тебя. Ты должна меня понять. Не будь так холодна… Скажи, что прощаешь меня.

В темноте я покачала головой. Мне нужно было время, чтобы все обдумать.

— Пока нет. Я слишком потрясена. Пусть все уляжется.

— Скажи, что ты еще любишь меня.

— Я еще люблю тебя… — прошептала я. Он понял мои слова так, будто я протягиваю ему руку — лучший исход в подобных обстоятельствах, — потянул назад на подушки, поцеловал и уснул. — …Кто бы ты ни был, — договорила я, зная, что он не услышит.

В моей голове мелькали Джон, люди, которых я знала, люди, которых я не знала. Сознанием поочередно овладевали разные образы из его прошлого. Вот мой муж обнимает умирающую королеву, вот он дерется с мужланами в кабаке, вот надевает на голову корону и морщится под ее тяжестью. Потом снимает корону и, что-то насвистывая себе под нос, уходит. Что снилось сейчас мирно лежавшему рядом со мной человеку, которого я думала, будто знаю?

Я не могла совладать с обрушившейся на меня лавиной. Неожиданно передо мной всплыло квадратное чувственное лицо Ганса Гольбейна. Я вцепилась в него с надеждой, с какой утопающий хватается за бревно. Может, Гольбейн и груб, но по крайней мере не боится правды. У него хватило честности написать отца таким, каким он его увидел — с жестокими глазами, смотрящими куда-то вдаль, за пространство над камином в нашей гостиной. Джону не хватало именно такой решимости. Со смутной тоской я думала о том, приедет ли к нам еще мастер Ганс из своей далекой Германии, напишет ли лютни и виолы, стремясь улучшить семейный портрет, поднимет ли госпожу Алису с колен, как она того желала. Его приезд казался маловероятным, но я на него надеялась. Мне хотелось, чтобы он был здесь, хотелось обсудить с ним все, что я узнала. Он был самым прямым человеком из всех, кого я когда-либо встречала. И единственным из моего поколения, кто честно пытался понять, почему мир стоит вверх ногами. Затем я подумала о том, что мне скажет завтра полоумный Дейви.

Глава 13

Это была просто комната. Обычная маленькая комната в задней части обычного маленького дома за церковью Всех Святых. Но в ней присутствовал Бог.

— Может, вам будет интересно посмотреть, как я делаю свои лекарства, — почти с издевкой сказал Дейви, когда я, закутавшись в пальто, обошла с корзиной аптекарей и остановилась возле его низкопробного лотка. Он улыбался прохожим. — Может, вы никогда не видели настоящего единорога, а, миссис?

Уличные мальчишки прыснули со смеху и начали пихать друг друга локтями. Я сглотнула, пытаясь не обращать на них внимания, и кивнула, вдруг засомневавшись, действительно ли он такой безумец. Дейви заковылял на восток, время от времени оборачиваясь на меня, что-то бормоча на ходу. Я не поспевала за ним и разобрала на ветру лишь несколько слов. Они не имели никакого смысла. Один раз он безумно захохотал, достал из кармана грязную бутылку и помахал ею.

— Эликсир правды! — весело закричал он. — Выпьем же!

Затем нырнул в переулок, поманил меня костлявым пальцем и двинулся к своему дому. Там стояла вонь. В глубине комнаты лежали свернутые матрацы, а перед ними на стуле сидела старуха, лениво тыча иголкой в какую-то штопку. В оконной нише виднелся стол, на котором стояло около десятка замызганных бутылок, наполовину заполненных серо-желтой бурдой, и мисочки с той же неопределенной жидкостью. Всю эту красоту прикрыли тряпками, как детские игрушки. Игрушки Дейви, решила я. Старуха подняла голову, увидела меня, и глаза ее расширились, но она неплохо справилась со своим изумлением и не опустила работу.

— Доброе утро, мистрис, — спокойно поздоровалась она.

Войдя в дом, Дейви скинул свое безумие как плащ.

— Мы пройдем, мама. Проведи потом остальных.

Мы прошли через двор, где шипели два кота, в подвальное помещение, заваленное дровами у стен, инструментом, бутылками. Здесь стояло также несколько полок со съестными припасами, а справа виднелось нечто квадратное, покрытое тканью. Комнату перерезали три длинные скамьи.

— Садитесь, пожалуйста. Я могу вам что-нибудь предложить? Вина? — И он засмеялся, но теперь здоровым, хоть и весьма неприятным смехом. — Может быть, эликсир правды?

— Я пришла узнать правду. — Мне стало легче, когда он тоже сел и так же серьезно и просто кивнул. — Думаю, вы все понимаете. Я хочу узнать про женщин, которых вы ко мне послали. Про умершего человека. Про библеистов и почему мой отец их ненавидит. Полагаю, вы мне скажете.

Он кивнул и задумался. В его странных постаревших глазах появился блеск, которого я раньше не замечала.

— Сначала у меня к вам вопрос. Как вы молитесь? — Я замялась. К чему этот вопрос? — Я имею в виду буквально. Какими словами вы молитесь?

И я словно оказалась в церковном полумраке и услышала исполненные силы, продуманные слова Бога.

«Credo in unum Deum, patrem omnipotentem, factorem coeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium. Et in unum Dominum, Jesum Christum, Filium Dei unigenitum. Et ex Patre natum ante omnia secula. Deum de Deo, lumen de lumine, Deum verum de Deo vero. Genitum, non factum, consubstantialem Patri: per quem omnia facta sunt… Pater noster, quis est in coelis; sanctificetur nomen tuum: ad veniat regnum tuum: fiat voluntas tua sicut in coelo, et in tena. Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, et dimitte nobis debita nostra, sicut nos dimittimus debitoribus nostris. Et ne nos inducas in temptationem»[19].

— Неужели вы действительно думаете этими словами: paternosterquisestincoelis? — спросил он, глядя мне в глаза. — Неужели действительно говорите про себя nenosinducasintenationem? — Он молча встал и отошел в заднюю часть комнаты. Я думала, он хочет показать мне книги, похоже, спрятанные на полке под тряпками, в которые обычно заворачивают сыры. Но он до них не дотронулся. Он вытащил несколько нижних поленьев и достал какие-то свертки, тоже обмотанные тряпками. Один из них Дейви развернул на ходу. — Посмотрите. — Книга форматом в восьмую долю могла поместиться в карман или кошель, в нее вложен лист бумаги. Дейви вытащил его и сунул мне под нос. — Это тоже Paternoster, — грубо сказал он. — Я не говорю на латыни. И не много знаю людей, которые говорят. Это слово Божье для тех, кто не знает по латыни. Для всех, кого отстранили от небес священники. Вы узнаете эти слова?

Текст, отпечатанный аккуратным готическим шрифтом. Обычная страница. Я увидела первые простые английские слова: «Отче наш, который есть на небесах, да святится имя Твое», — и лист упал мне на колени. Я испуганно подумала — а вдруг в своих поисках правды зашла слишком далеко? При мысли об опасности, которой я подвергаюсь, у меня заболел живот, но при этом внутри вспыхнула какая-то радость — сердце застучало быстрее, тело стало легче. Если бы я не понимала церковного языка, эти печатные слова перевернули бы меня.

— Покажите еще, — попросила я.

Он пристально посмотрел на меня воробьиными глазами и открыл книгу.

«Я полевой цветок, лилия долин! Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть… Возлюбленный мой начал говорить мне: встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Вот, зима уже прошла; дождь миновал… Встань, возлюбленная моя, выйди!.. Голубица моя в ущелии скалы под кровом утеса!..»[20]

— «Встань, возлюбленная моя, выйди… Голубица моя, прекрасная моя…» — повторила я вслух, изумляясь, как трогает меня неожиданная красота самых простых английских слов.

Дейви довольно кивал.

— Вам понравилось. Я так и думал, долго за вами наблюдал, знаю, что вы за человек. И хоть вы говорите на греческом и латыни и кажетесь такой же, как они, вы чисты сердцем.

Останьтесь, и вы увидите настоящих чистых людей, никогда не понимавших Библии, потому что она на латыни. Простых людей, всю жизнь ходивших в церковь, но не понимавших ни слова из того, что произносили священники. Они просто стояли и повторяли «Аминь» и «Господи помилуй» и считали облатку магическим талисманом. Им говорили: они попадут в геенну огненную, если не будут делать того, чего хотят священники. И они платили, платили и платили, стремясь избегнуть того, что священники называли вечным огнем. За ангела на мессу — плати. За свадьбу — плати. Они жили в смертельном страхе перед священниками, ведь только те понимают слово Божье и всегда хотят денег, больше, чем у них есть. И теперь они приходят ко мне за книгами, которые говорят им, что они сами могут познать истину и она преобразит их.

Я не такой чистый, как они. Мой папаша был лоллардом. Он верил в английскую Библию для всех, кто говорит по-английски. Он умер до моего рождения — на костре. Они время от времени сжигали людей и до вашего отца. Но в конечном счете благодаря отцу я узнал слово Божье. Хотя бы частично. Святой Джеймс. Это он все переписал, и они так и не нашли рукопись. Моя мать спрятала ее. Мы учили ее наизусть.

Церковь — благо для высших слоев общества. Для остальных — мрачная тайна, мучение. Останьтесь, и вы увидите, что происходит с человеком, когда он впервые слышит слово Божье. Увидите, как знание библейской истины освобождает от тирании церкви.

Его лицо горело от напряжения.

— Но, Дейви, — пробормотала я, испугавшись логики и силы его аргументов, — мой отец борется с библеистами, поскольку, как он утверждает, они несут в мир зло. Ты полагаешь, церковь — зло? И мой отец тоже?

При упоминании отца он недовольно хмыкнул, но взял себя в руки.

— Послушайте, я полагаю, в этой борьбе ни одна сторона не есть настоящее зло. Это просто две стороны. На стороне вашего отца люди, верящие в традицию, считающие, что все эти папы, князья церкви, бенефиции, взятки и есть тело Божье на земле; люди, верящие, что владыкам Рима необходимы пантеры, леопарды, слоны, дворцы и войска, что их незаконнорожденные дети обязаны быть кардиналами, что они имеют право на все это, обирая обычных людей и вымогая у них последние деньги за анафемы и фальшивые реликвии; люди, закрывающие глаза на тот факт, что из их частичек «истинного креста» можно построить военный корабль. А на другой стороне те, кто, как я, верит: быть христианином — значит, иметь право на простой разговор с Богом, не платя за эту привилегию священникам, — и полагает, что нужно только искренне верить и грехи будут прощены; что все эти заклинания, «освящения» вина, хлеба, воска, воды, соли, масла, ладана, облачений, митр, крестов, посохов паломников, да сами знаете, — обычное колдовство; что папа — обычный человек и не имеет власти пополнять списки святых; что церковь, набитая амулетами на удачу, ничем не лучше синагоги Сатаны. Это моя сторона. И я не понимаю, почему кто-то называет мою веру злом. Если я не понимаю слов, какая разница, что говорить — Paternoster[21] или «абракадабра», ведь так? Если я не понимаю, что говорят в церкви, а священник уверяет, будто я буду проклят, если не отдам ему всех своих денег, то не лучше ли молиться в поле? Или здесь? — В дверь постучали. — Прикройтесь, — прошипел Дейви.

Я набросила капюшон. В холодный подвал вошел крошечный старичок в потертом пальто, похожем скорее на одеяло. Он испуганно посмотрел на меня.

— Не волнуйся, — сказал ему Дейви. — Она новенькая, но я ее знаю.

Старичок несколько раз кивнул и присел на самый конец дальней скамьи, обхватив себя руками и продолжая бросать на меня настороженные взгляды. Они приходили по двое, по трое — бедные люди, закутанные в толстое сукно и латаную одежду. Последней пришла старшая из тех женщин. Она испугалась, увидев меня, но затем решительно выдвинула подбородок и кивнула.

— Добро пожаловать, миссис, — негромко поздоровалась она, и маленький старичок успокоился и опустил руки.

Почти никто не разговаривал, слышались только тихие приветствия. Когда все собрались, Дейви запер дверь и начал читать маленькую книжку надтреснутым голосом уличного торговца.

— «Придите чистые разумом и, как говорит Писание, с чистым оком, услышьте благодатные слова вечной жизни, которые, если мы покаемся и поверим в них, обновят нас. Мы родимся заново и возрадуемся плодам крови Христовой. Эта кровь пролилась не из-за мести, как кровь Авеля. Она стяжала жизнь, любовь, благо, милость, благословение и все, что обещано в Писании верующим и покоряющимся Господу».

Я взглянула на мать погибшего юноши. По ее посеревшим щекам текли слезы. Она была раздавлена горем, но восторженное выражение ее лица говорило о том, что это слезы радости.

— «И не отчаивайтесь. Примите Бога как доброго и милостивого Отца; и Его дух упокоится в вас и будет силен в вас, и в конце дастся вам обетование».

Вперед выступил маленький старичок. Он забыл о своем испуге, лицо его лучилось счастьем.

— Раньше меня мучило сознание вины за грехи, — тихо начал он, и все повернулись к нему затаив дыхание. — Я чуть было не впал в отчаяние. Но слово Божье возвеселило мое сердце, я обрел удивительный покой, и мои согбенные кости возрадовались.

Церковники бы сказали, что я потерял веру. Но я скажу вам вот что: Писание стало для меня слаще меда. Я понял — раньше я мучился, постился, молился ночи напролет, каялся, ходил в церковь — и все без веры Богу, который один может спасти свой народ от его грехов. А церковники, скажу я вам, только учили меня бегать от правды.

Когда он подошел к Дейви и поцеловал книгу в его руках, раздались тихие всхлипывания, закапали слезы. Кроме шуток мимоходом на улице, когда я что-нибудь покупала у уличных торговцев, или болтовни с горничными, в обычной жизни я не разговаривала с такими людьми. Глядя на их лица, освещенные теперь радостью, я поняла — мне даже в голову не приходило, что они изъясняются не только нахальными прибаутками. Правда, пытаясь лечить их, я помнила: если уколоть бедняка, у него тоже пойдет кровь, — но, разумеется, не предполагала такой глубины чувств, такой жажды истины. Я показалась себе меньше.

Они знали, когда остановиться. Едва единственная свеча догорела до основания, они завернули книги, спрятали их за поленья и по очереди вышли во двор так же тихо, как и вошли, а затем разбрелись по сторонам.

— Ты проводишь меня, Дейви? — умиротворенно спросила я.

— Я не ответил на ваши вопросы словами, — сказал он, когда мы шли по переулку. — Лучший ответ — то, что вы видели.

Я кивнула:

— Хороший ответ.

Я как будто родилась заново. В душе царил полный мир.

— Идите наверх, затем налево и еще раз налево на Уолбрук. Лучше мне с вами не идти. — Он взвалил на плечи свой мешок. — У меня дела. Нужно продавать единорога.

Он подмигнул мне, улыбнулся своей безумной улыбкой и вприпрыжку побежал по грязной улочке, снова превратившись в веселого сумасшедшего. В тот же день, чуть позже он постучал в дверь.

— Полоумный клоун пришел, — презрительно усмехнулась горничная. — Мистер Единорог. Пытался продать какое-то лекарство. И взял с меня пенни, чтобы я передала вам вот это из Стил-Ярда.

Она держала в руках письмо. На воске стояла печать Стил-Ярда (говорили, все запрещенные книги в Англию привозили из Германии). Поняв по подписи, корявому почерку и такому же корявому французскому, что письмо от Ганса Гольбейна, я ахнула. После мятежных тоскливых воспоминаний о мастере Гансе прошлой ночью и странных откровений на встрече у Дейви маленькое письмо показалось мне Божьим знаком. Вполголоса произнеся его имя, я невольно вспомнила его пристальный, гипнотически честный взгляд под шелковицей.

Но тоска продолжалась недолго. Его письмо не представляло собой ничего особенного — всего несколько неуклюжих фраз на одной странице. Они напомнили мне о реальном грубоватом человеке, столько жившем в нашем доме. Я вспомнила, как Гольбейн запихивал себе в рот хлеб и мясо с такой скоростью, что еда, прежде чем провалиться в его вместительную утробу, навряд ли касалась нёба, и в конце каждой трапезы, достойной Гаргантюа, срыгивал в руку.

«Дорогая мистрис Мег, — писал мастер Ганс. — Пожалуйста, простите, что пишу не по-английски — я забыл слишком много слов; французский легче. Мастер Эразм просит меня передать вам поздравления с рождением сына и спросить о вашем здоровье и здоровье вашего мужа. Мастеру Эразму нравится портрет вашей семьи. Он написал об этом вашему отцу. Я живу со своей семьей и пытаюсь освоиться в Базеле. Теперь это протестантский город. Скоро я поеду в другой город, где живет мастер Эразм, и буду писать его портрет. Пожалуйста, ответьте поскорее. Я был бы очень рад передать ему новости от вас».

Я кивнула, чувствуя, как язык от нетерпения прилип к зубам, и с какой-то горестной будничностью вспомнила, как он разбрасывал по столу свои рисунки, наброски или показывал их симпатичным ему людям, а также — с горячей вспышкой смущения, — как уворачивалась от его поцелуя. С грустью покачав головой, я спрятала письмо в фартук. Наверное, его следует сохранить. Все-таки он мне нравился. Но бессмысленно надеяться, что этот человек в состоянии понять мою теперешнюю жизнь или как-то помочь. Смешно делать из него святого. Я решила не отвечать. Спасение нужно искать самой.

Спасли меня тайны. Мои собственные тайны, не чужие, новые тайны. Я глубоко их запрятала. Они защищали меня ото всего, что я еще могла узнать о своих близких. Кончилась зима, наступила весна, затем лето, и я научилась притворяться так же, как все они. В качестве первого тайного бунта я снова пошла на собрание к полоумному Дейви помолиться Богу библеистов.

Это оказалось удивительно легко. Джон вздохнул с облегчением, когда, встретив его вечером в дверях, я со слабой улыбкой задала обычные вопросы и не затронула больную тему. А отец, кажется, перекрестился, что я больше не заговаривала про костры, хотя мое смирение было куплено дорогой ценой. Я старалась бывать в Челси только если собиралась вся семья, и ограничила свои малоинтересные беседы с отцом докладами о первых шагах и словах черноволосого розовощекого Томми. Отец тоже держался на расстоянии. Больше не было никаких горячих объятий, никаких поцелуев на прощание — только холодные внимательные глаза. Мы как будто ходили по льду, в поисках надежной земли осторожно отталкиваясь от трещин и надломов, на которые натыкались. Никто не задавал мне трудных вопросов.

После обеда я на час оставляла Томми горничной и выскальзывала из дома. Я сидела в подвале Дейви и слушала Библию, искренние слова собравшихся, видела слезы радости. Сама я не говорила. Дейви тоже почти не говорил со мной, хотя по блеску в его глазах я видела — само мое присутствие он считал своей тайной победой.

Если бы отец узнал о моих посещениях подвала Дейви, он бы решил, что я мщу лично ему (может, так оно и было, хотя мне больше нравилось думать, что это протест против его жестокости), а Джон счел бы меня непростительно легкомысленной. Я чувствовала себя виноватой, поскольку шла на такой риск, имея ребенка, для которого должна жить, но остановиться не могла.

Прежде всего мне просто хотелось молиться вместе с библеистами. Хотелось слышать, что наша жизнь стоит на вере, надежде и любви. Хотелось, чтобы меня призвали покаяться в моих грехах, и слышать, что тело Христово на земле — это мы, собравшиеся в маленьком подвале, а не высокие церковные сановники. Я уходила оттуда с легкой душой и чистым сердцем. Уходила человеком, которого любит добрый Бог.

Но хотя звучная латынь и торжественные песнопения, которые меня приучили любить, теперь казались мне окрашены жестокостью, в глубине души я знала — даже перестав ходить в церковь, я бы никогда не обрела здесь своего Бога. Я не могла верить в бешенство Лютера больше, чем в ярость отца. Конечно, я искала в подвальных собраниях готовности рыбачек, рыночных торговок, дубильщиков, ткачей рисковать жизнью ради стремления к правде. Я хотела верить — их страстный бунт против того, что они считали вековой ложью церкви, был таким же бунтом, который подняла и я против вскрытой мной лжи. Но в глубине души знала — это не так.

Как будто сам Бог подталкивал меня к следующей тайне. Начало ей положило робкое касание моего платья. Выходя из подвала и не успев даже обернуться, я услышала женский голос, очень тихо повторявший последние слова Дейви, словно тайный, связывавший нас пароль:

— Господь похож на любовь или ветер, Он за пределами нашего понимания, Он бесконечен и слышит любые молитвы. Ему не важно, молятся ли Ему в церкви или в саду, на латыни, английском или греческом, с радостью или слезами.

Это проговорила мать погибшего юноши. Я посмотрела ей в глаза. Я все еще не знала, как ее зовут. Ее лицо сохраняло следы перенесенного горя, но глаза снова обрели проницательность, должно быть, некогда придававшую ей обаяние.

— Я уже давно хочу спросить вас, миссис, зачем вы сюда ходите? — тихо, но просто спросила она, словно мы были старыми друзьями. — Я знаю, кто вы. Что же привело вас к нам? — Наверное, я не смогла скрыть обиду на недоверие ко мне. — О, я не имею в виду то, о чем вы, наверное, подумали, — торопливо сказала она. — Я вовсе не хочу сказать, что вы шпионите. — И она протянула мне добрую натруженную руку. — Я знаю, вы хорошая женщина. У вас должны быть на то причины. Только у меня у самой взрослые дети… — Тень, упавшая на ее лицо, напомнила мне — одним из этих детей был Марк. Но она решительно улыбнулась. Не об этом она хотела со мной поговорить. — И я знаю, на что они способны. Вы не поверите, что они вытворяют, лишь бы вывести родителей из себя. И вот я смотрела на вас и думала: может быть, и вы такая же. Пришли ли вы сюда ради нашего Отца или из-за вашего отца, если вы понимаете, о чем я говорю.

Мы рассмеялись (она на свою остроту, я частично на ее дерзость, а частично — неохотно — на высказанную ею правду). Смеясь, она указала худым пальцем на мою повисшую руку. Я даже не заметила, что изменила ее положение.

— Смотрите, вы перекрестились, — сказала она. — Вы иногда креститесь. Я заметила это там, в комнате. Вы ведь не из наших?

Я глупо улыбнулась. Она отличалась проницательностью.

— Возможно, вы и правы. Я не думала…

— Не навлекайте на себя беду. Не приходите больше. Не впутывайтесь в неприятности. Берегите себя, — быстро говорила она. — Подумайте о семье. — Затем она пристально на меня посмотрела с немым вопросом в глазах. — Как вы думаете, вы могли бы нам помочь? — Я кивнула. Она мне нравилась. Теперь я поняла: она все время готовилась задать этот вопрос. Мне показалось, ей можно доверять. — Осмотрите наших больных, — по-деловому попросила она. — У вас золотые руки. Я покажу вам где, отведу. Это действительно нам поможет.

Так я стала тайной сестрой милосердия лондонских еретиков. И вместо того чтобы идти после обеда в подвал Дейви, я пробиралась к собору Святого Павла, встречалась со своей новой подругой (ее звали Кейт, хотя из предосторожности больше она мне ничего не сказала), шла в Богом забытые улочки Лондона, в сырые комнаты, давала больным гвоздичное масло, ставила травяные компрессы, а иногда просто приносила одиноким людям миску густого супа и пару теплых слов.

Джон не знал, кем являлись мои пациенты, но теперь по вечерам мы опять иногда сидели в гостиной или по очереди толкли в ступке корешки и пряности, и я видела, как он радуется, что я снова принялась за дело, способное заполнить мою жизнь.

Все эти месяцы мы делали вид, будто счастливы друг с другом: подробно обсуждали за столом его дела, наблюдали, как растет Томми, — но перестали быть мужем и женой. На ночь я клала ребенка в постель между нами и всякий раз, когда он пытался дотронуться до меня, жаловалась на головную боль или ломоту в спине. Он казался прежним и вел себя по-прежнему, но я не была в нем уверена. Я не хотела раскрываться перед ним, любя его так, как любила раньше, любовью, сделавшей бы меня уязвимой, если бы в запасе у него еще оставались тайны. На мои извинения он только грустно смотрел на меня и прижимал к себе как ребенка.

— Ты слабее, чем кажешься, маленькая Мег, — шептал он, и я была уверена: он все еще чувствует себя виноватым в том, что обманул меня; и надеется вернуть меня постепенно, мягкостью.

Той мрачной зимой, когда мы обсуждали и сравнивали симптомы моих бедных и его богатых пациентов, сверяясь по его книгам или рассуждая, действительно ли масло скорпиона помогает при головной боли, совместная работа согрела наши отношения.

Когда приходил доктор Батс, я снова теперь иногда оставалась внизу и сама удивилась, почувствовав к старику почти нежность, несмотря на все его высокомерные тирады о том, что медицина — дорогостоящее дело для богатых, несмотря на мои подозрения, что он вовсе не такой великий врач, каким себя считает. В сердце потеплело после рассказов Джона о том, как он защищал своих подопечных, симпатизирующих лютеранам, и ездил к Уолси. По-своему он был смелым. Я также ценила доброту доктора Батса и радовалась, когда он нюхал мои порошки и что-то советовал. Он это делал всегда с добротой и иногда с пользой для дела, а Джон с одобрением смотрел, как сердечно я его благодарю.

Я изо всех сил старалась помочь способной Маргарите найти себе занятие в жизни, как нашла его я. Она повторяла: глупо ломать себе голову над тем, талантлив Джон или нет. Я пыталась последовать ее совету и одновременно искала способы восстановить доверие к Джону. Добавляя в лекарство щепотку еще какого-нибудь снадобья, я все время напоминала себе: все мои мечты осуществились, хотя и не полностью. У меня есть муж, которого я хотела, дом, который я хотела, и еще Томми, освещавший мою жизнь, чего я прежде и представить себе не могла. Конечно, можно научиться жить с реальностью, не во всем совпадающей с мечтами. Конечно, мы найдем компромисс.

Втайне меня раздражало, что Джон и доктор Батс не разрабатывают никаких важных медицинских теорий, а только переписываются с итальянскими учеными (эту мысль, кстати подбросила им я), но я старалась не думать об этом. Размышляя, как пристроить к делу Маргариту, я решила, что всем будет хорошо, если я стану предлагать им темы для переписки с Весалием. Мне понравилась эта идея. Как-то вечером я ненароком спросила:

— Почему бы вам не попросить его подумать над тем, насколько глубоко Гален знал анатомию человека? — Бледные глаза доктора Батса загорелись, он начал потирать руки. — Может быть, его знания были более поверхностны, чем мы думаем.

Джон удивленно рассмеялся, как будто я выдала какой-то важный секрет (хотя все дошедшие до нас теории Галена основывались на экспериментах не с людьми, а со свиньями; это было общеизвестно).

— Да ты иконоборка, Мег. — Джон мягко усмехнулся. — Но мысль верная. Почему бы нам об этом не подумать?

Снова почувствовав себя уютнее в замужестве, я смогла оценить, как свободно, иронично Джон вел себя по отношению к наставнику. Как-то вечером я удивила их, громко расхохотавшись на анекдот о некоем слуге Эдди из медицинского колледжа. Когда его нанимали на работу, Эдди говорил, что его жена умерла в Ворчестере два года назад, и живописал, как горячо молился на ее могиле. Но когда он получил разрешение на второй брак, предположительно усопшая жена приехала его искать. Что-то трогательное было в том, как они хотели рассказать мне эту смешную историю, в том, как старались перещеголять друг друга в остроумии и радовались своим шуткам.

— В конце концов он сказал: «Ну что ж, я счастлив, что она жива, это прекрасная женщина», — хмыкнул Батс.

— А Батс говорит ему: «Да, но боюсь, что вы не столь прекрасны, коли собирались жениться на другой женщине. Разве вы не говорили мне, что она умерла?» — вставил Джон. — Однако Эдди не растерялся. Не моргнув глазом он невозмутимо ответил: «Но в ее смерти меня уверяли в Ворчестере!» Батс рассердился и закричал: «Так, значит, вы лгали, когда утверждали, будто рыдали на ее могиле?»

— И знаете, что он ответил? — выпалил Батс, и оба расхохотались. — «Разумеется, рыдал, но я был так потрясен, что не заглянул внутрь».

А иногда вечерами мы оставались одни. Как будто между нами ничего не произошло, Джон постепенно снова начал рассказывать мне новости о придворных группировках, заговорах и контрзаговорах. Люди королевы Екатерины Арагонской являлись друзьями отца — герцог Норфолк, посол императора Карла V Шапюи, епископ Фишер, епископ Стоксли. Все они, как один, были пылкими католиками, но их влияние убывало. Растущие ряды врагов отца включали почти все окружение Анны Болейн, чья красота расцветала, а власть усиливалась с каждым днем, хотя дело о разводе короля оставалось еще далеко от разрешения.

Джон смущенно посмеивался, передавая ответ Анны Болейн одной из придворных дам, что она бы с радостью сбросила всех испанцев в море, что на королеву ей наплевать и что лучше пусть ее повесят, чем она признает Екатерину своей госпожой. Самый влиятельный в усиливающемся окружении Анны, чужак при дворе, Томас Кромвель, самоучка, сын кузнеца из Путни, прежде чем поступить на службу к кардиналу Уолси, служил наемником в Италии и добывал себе на пропитание торговлей шерстью в Англии. Потом женился на богатой наследнице. Он удержался после ареста и смерти Уолси и, не имея ни одного титула, отражающего размеры его реальной власти, как-то умудрился стать членом тайного королевского совета. Он, как и Анна Болейн, симпатизировал библеистам и принадлежал к тем людям, которые не намерены мучиться сомнениями, помогать или не помогать королю сбросить папское иго, если это посодействует его женитьбе (и поможет продвинуть собственную карьеру).

— У него маленькие свирепые глаза хищной птицы, — встревоженно говорил Джон. — Но он очень умный человек. Манипулятор. Политик, способный потягаться с твоим отцом. И метит на его место.

Как-то апрельским вечером, когда в воздухе снова послышалось птичье пение, я почувствовала: из-за своих секретов и недовольств я слишком отдалилась от мужа и сама стала обманщицей, в то время как он при всех тайнах своего прошлого давал мне лишь чистую любовь. Однажды мы гуляли под расцветающими яблонями, и Джон собрал букетик примул, собираясь посыпать ими кровать. Когда он прижался ко мне, я пробормотала: «Я устала», — но мое сердце стучало уже по-другому. Мы слишком долго были далеки друг от друга, подумала я. И обняла его в ответ. Пора заключать мир. После он пробормотал «спасибо», а встав утром, дольше обычного заботливо суетился вокруг меня, целовал в голову и подтыкал одеяло.

— Не выходи сегодня из дома, дорогая, — прошептал он. — Ты так устала за эти дни, так похудела. Отдохни, побереги силы.

И я чуть было не осталась, но какой-то инстинкт, какое-то недоверие к заботливому выражению его лица вытолкнуло меня на улицу. Я почувствовала удар в сердце и поняла — оставшись дома, упущу что-то важное. И когда он ушел, а Томми под руководством кормилицы опять принялся учиться ходить на кухне, я оделась и вышла на улицу. Там я увидела Дейви. Он решил показать мне, что происходит в Лондоне.

Глава 14

Улица была пуста, как в воскресный день. Не осталось даже аптекарей — у входа в церковь со своими бутылками сидел один Дейви.

— Вот и вы, — сказал он, словно мы договаривались о встрече. — Пойдемте.

И мы пошли. Вокруг Чипсайд бурлила жизнь, люди толпой двигались в одном направлении. Когда за собором Святого Павла мы свернули на север, к госпиталю Святого Варфоломея, толпа сгустилась. Я не хотела отвлекаться от солнца, запаха весны, но все-таки спросила:

— Куда мы идем?

Он не ответил. Надо признаться, глупый вопрос. Я ведь понимала, скоро мы окажемся на Смитфилде. Толпа из горожан и посыльных мальчишек росла. Нам уже приходилось локтями прокладывать себе путь. На месте казни высилась груда поленьев, сложенных для костра. Позвякивали шпорами всадники. Скамья для знатных горожан забита. «Я ведь знала, это случится», — в каком-то тумане думала я, глядя на бочку со смолой, на цепи, дрова.

— Кого? — спросила я.

Он с любопытством посмотрел на меня.

— Бейнема, — ответил он таким тоном, как будто я должна это прекрасно знать. — Сэра Джеймса Бейнема. Друга вашей семьи.

Я опустила глаза, вспомнив, как в прошлом году нескладный сэр Джеймс стоял в нашей гостиной и в ожидании отца пытался найти ласковые слова для моего ребенка. Вспомнила жесткую улыбку отца. На долю секунды понадеялась, что это ошибка. Но конечно, никакой ошибки не было. Все совершенно ясно. Мне стало так больно, что я ничего не могла ни сказать, ни подумать. Глядя себе под ноги, я кивнула. Конечно. А меня со всех сторон толкали и наступали на ноги люди, протискивавшиеся вперед, чтобы лучше видеть казнь.

Бейнем появился без исповедника. Телегу, на которой он сидел, окружали вооруженные люди. Они держали цепи, обмотанные у него вокруг пояса. Полуголый сэр Джеймс, с белыми шрамами и красными полосами на спине, смотрел вниз, и я не видела выражения его лица, но оно было серым. Телега проскрипела и остановилась. Гвардейцам, прокладывавшим дорогу, пришлось с криками распихивать толпу.

— Позор! — прокричал женский голос.

Когда осужденного вели к месту, где были сложены дрова, послышались негромкие неодобрительные выкрики.

— Доктор Саймонс испугался и не пошел с ним. — Стоявший передо мной толстый мужчина сплюнул. — Не смог его обратить. Не хотел, чтобы ему в голову полетели булыжники. Все они трусливые любители падали.

Значит, будут говорить, что это чернь. Они уже намекали — толпа может разбушеваться, глядя, как будут сжигать ее любимца. Сэр Джеймс завел руки за столб. Он стоял на бочке со смолой и смотрел, как подравнивают поленья. Он не сопротивлялся, был спокоен и готов к смерти. Мы стояли близко, и я поняла: Бейнем решился высказаться перед смертью. Весенний ветер подхватил и унес его слова, но первые я расслышала. Когда он возвысил голос, наступила мертвая тишина.

— Меня обвинили в ереси и приговорили к смерти. Моим обвинителем и судьей выступал сэр Томас Мор. — От багрового стыда у меня застучало в голове. — Законное требование… каждому мужчине и каждой женщине… Божью книгу на родном языке… — Голос набирал силу, но до меня по-прежнему доносились лишь отдельные слова. Раздались радостные крики. — Епископ Рима… Антихрист… — Крики становились все громче. — Чистилища нет; наши души попадают прямо на небеса и навечно пребывают с Иисусом Христом.

Аплодисменты. Свист. Я подняла глаза и испугалась: сэр Джеймс смотрел прямо на меня и кивал. Наши глаза встретились. Его взгляд оставался спокоен. Я попыталась дышать неглубоко, чтобы успокоиться. Я не хотела потерять сознание, как девчонка на балу, когда Бейнем так стоически умирал. Раздался голос, призывавший к борьбе. Кто-то, стоявший рядом с сэром Джеймсом, громко выкрикнул официальную позицию Лондона:

— Ты лжешь, еретик! Ты не признаешь благословенное таинство над алтарем!

Не знаю, кому принадлежал этот голос, но в ответ ему послышалось улюлюканье. Дейви пробормотал:

— Это мастер Пейв. Напуган до смерти. Сам не верит в то, что говорит.

— Я не отрицаю таинства, — возвысил голос сэр Джеймс, в последний раз выступая как юрист. — Я только отвергаю идолопоклонничество. С чего вы взяли, что Христос, Бог и Человек, пребывает в куске хлеба? — Он говорил все громче. — Хлеб не Христос. Тело Христово нельзя разжевать зубами. Хлеб — это просто хлеб.

Смех. Гул. Одобрительный топот ногами. Крики.

— Зажигайте, — торопливо проговорил Пейв.

По выложенному дорожкой пороху огонь медленно начал приближаться к столбу. Бейнем смотрел на него. Еще прежде чем его лизнули первые языки пламени, он еще больше посерел, поднял глаза к небу и сказал, имея в виду Пейва:

— Да простит тебе Господь, и да будет Он к тебе более милостив, чем ты ко мне. — Затем еще раз посмотрел на меня через толпу, а может, мне так показалось. — Да простит Господь сэру Томасу Мору! И молитесь за меня, все добрые люди! — И огонь охватил его как лепестки яркого цветка.

Толпа с гулом навалилась вперед и заслонила костер. Дейви крепко схватил меня за руку.

— Давайте выбираться! — прокричал он, но по сравнению с поднявшимся вокруг шумом его крик показался шепотом. Он начал вытаскивать меня из толпы, так как я находилась на грани обморока. — Пойдемте. — Он натянул мне на чепец капюшон. — И прикройтесь. Вас знают. — Когда мы снова добрались до Чипсайд, он спокойно спросил: — Вы действительно не знали? — Он посмотрел мне в глаза и прочел правду. — Господи, упокой его душу. — Он не перекрестился. — Вам рассказать?

Приняв мое молчание за согласие, он начал говорить. Отец велел арестовать Бейнема в Мидл-Темпле вскоре после того, как тот женился на вдове Фиша. Ему инкриминировали отрицание преосуществления и то, что он признавал верующих в Бога и соблюдающих Его законы турок, евреев и сарацин добрыми христианами. Его привели в дом отца. Наверное, именно тогда я его там и видела. Отец пытался убедить его отречься от своих воззрений. Когда Бейнем так и не назвал других еретиков в Мидл-Темпле, лорд-канцлер велел своим поверенным привязать его к шелковице в саду и выпорол, а затем отправил в Тауэр на дыбу. Отец сам присутствовал на допросах. Сэра Джеймса изувечили, но так и не заставили говорить.

Тогда решили использовать жену. Та отрицала, что сэр Джеймс хранит дома переводы Тиндела, и ее тоже приволокли на Флит. Бейнем не вынес этого, отрекся от своей веры, предпочел позор и позволил отвести себя к епископу Лондона, которого должен был просить освободить жену и простить ему ересь.

— Знаете, он захаживал к нам, — на ходу говорил Дейви, то и дело искоса поглядывая на меня. — Не часто. Как вы. Я даже думал, вы когда-нибудь встретитесь. Но в определенный момент перестал приходить. А затем, пару месяцев назад, вдруг неожиданно зашел. Без жены. Со склоненной головой, сгорая со стыда за свою трусость перед Богом. Он плакал и умолял нас простить его за все, говорил, что взвалил на себя тяжкий крест. — Дейви покачал головой. — А где-то через неделю — я сам этого не видел, мне рассказывали — он появился в церкви Святого Августина. Встал со скамьи, помахал Библией Тиндела и признался потрясенной пастве, что, спасая жизнь, отрекся от своего Бога. Хранить Библию на английском языке — уже смертный приговор. Но он еще плакал и просил прощения за трусость, за неискреннее возвращение в церковь. Говорил, что теперь выбирает правду, иначе в день Страшного суда Бог Слово проклянет его тело и душу. А затем пошел домой и написал письмо епископу Лондона, где рассказал о содеянном. Им оставалось только сжечь его.

Глядя вперед и изо всех сил пытаясь взять себя в руки, я чувствовала взгляд Дейви и гнала мысли о том, как плоть сэра Джеймса поджаривается сейчас на костре. Гнала воспоминания, как он во время потной болезни любезно согласился пойти с Джоном в Челси и искал возможности помочь беженцам. Гнала воспоминания о его нерешительности, потерянности у нас в гостиной, когда он делал комплименты Томми. И еще отчаяннее гнала воспоминания об отце. Казалось, у меня оставались силы только идти и слушать. Но где-то в глубине потрясенного сознания мелькнула первая искра подозрения к полоумному Дейви. Чего он хотел от меня, от сэра Джеймса, от всех этих искателей правды, затаскивая нас к себе в подвал и показывая слово Божье? Неужели он рад, что сэр Джеймс избрал смерть? Неужели толкал свою паству на мученичество? По крайней мере тех, чье высокое положение могло привлечь внимание? Может быть, по-своему он тоже хотел крови, как отец?

— А потом? — спросила я.

А потом, как рассказал мне Дейви, епископ Стоксли и отец допрашивали Бейнема, и тот продолжал свое медленное самоубийство. Он держался вызывающе. Говорил, мертвых святых не существует и нет никакого смысла им молиться. Что церковь восемь веков скрывала от народа Библию. Что есть две церкви — церковь воинствующего Христа, которая не может быть злом, и церковь отца и Стоксли, церковь Антихриста, абсолютное зло.

Дойдя до дому, я ринулась в свою комнату, перенесла спящего Томми из колыбельки в кровать, завернулась с ним в одеяло и его мягкими розовыми ручками попыталась успокоить дрожь, сотрясавшую все мое существо.

Не помогло. У меня тянул живот, ноги тряслись, а кровь в висках стучала. Услышав звон колоколов к вечерне, я снова встала, закутала Томми и перебежала через дорогу в церковь Святого Стефана. Так одиноко мне не было еще никогда, меня холодило чувство, что я никогда не смогу поговорить об этом ни с кем — ни с госпожой Алисой, ни с Маргаритой. То, что я стала свидетельницей казни, навсегда отделит меня от их блаженного неведения.

У меня усиливалось ощущение, что Джон сознательно пытался не пустить меня на улицу, чтобы я не узнала о сожжении. Так это или нет, он все равно не захочет слушать о том, что я видела. Я могла бы поискать утешения на собрании у полоумного Дейви, но теперь, когда я подозревала, что он выбрал меня в качестве общественной поддержки своих верований, намереваясь направить в ад, эта мысль вселяла мне новый, неведомый прежде ужас.

Оставались только я и спящий ребенок у меня на руках. Больше я никому не могла доверять. Кроме Бога. Моего собственного Бога. Истинного Бога, которого никак нельзя обвинять в том, что люди так жестоки друг к другу. Вдруг мне больше всего захотелось упасть в объятия чистого Бога, веру в которого и любовь которого я слишком долго отталкивала.

Когда я вместе с другими верующими прошла в теплый мрак, в тяжелый от ладана воздух, Томми пошевелился у меня на руках, но не проснулся. В тусклом свете мерцали библейские сцены. Сзади доносился негромкий говор прихожан, а спереди по-латыни бормотали стоявшие к нам спинами священники. Они молились, как, возможно, молился святой Августин, и эта нить связывала меня и моего ребенка с каждым верующим в истории — она тянулась к самим страстям Христовым.

Мне было совершенно все равно, как молились другие люди — какими словами, в комнате, в поле или на улице. Пусть говорят с Богом как умеют. Для меня же слово Божье здесь. И когда я произносила знакомые слова «Credo in unum Deum, patrem omnipotentem, factorem coeli et terrae, visibiliurn omnium et invisibilium», сердце преисполнилось надежды, казалось бы, пустой надежды. Я не могла быть уверенной ни в чем за стенами этого здания, но упование, что в мире может быть радость, не покидало меня.

«Deum de Deo, lumen de lumine, Deum verum de Deo vero. Genitum, non factum, consubstantialem Patri: per quem omnia facta sunt», — шептала я. И когда зазвонил колокол и все глаза радостно обратились к чаше, которую священник держал над головой — свидетельство Бога на земле, — я не думала о том, что, может быть, половина молящихся в этот момент надеется вернуть себе зрение или сегодня не помереть. Мне нравились возгласы счастья, поцелуи, восторженные нищие, выбегавшие на улицу, хлопая дверьми. Я так хорошо знала происходившее — сладость и торжественность Бога в словах, всю жизнь любимых мной. Как и все остальные верующие, я трепетала перед древними, знакомыми, внушающими священный ужас словами, которые до конца не понимала. Но мне не нужно было понимать. Мне нужно было верить.

Священный трепет, надежда вопреки надежде оставались во мне и когда я с малышом вернулась в дом. Томми, просыпаясь, начал потирать глаза покрасневшими от мороза кулачками. Кормилица встретила меня таинственной улыбкой.

— А вы пойдете со мной, молодой человек. — Она взяла его на руки.

У слуги, пошедшего за ними на кухню, на губах тоже играла легкая улыбка. Освежившись после трудового дня, Джон стоял у окна в спальне и ждал. Я остановилась в дверях и посмотрела на него. Я не ожидала его так рано. Наша спальня. Кровать, усыпанная весенними цветами. У камина ванна, из которой идет пар, наполняя комнату запахом лавандового масла. В воде лепестки. Кровать застелена белым вышитым бельем. Джон игриво, с надеждой улыбался:

— Это мой сюрприз.

Он явно рассчитывал вместе со мной принять ванну, затем любить меня и, обнявшись, уснуть в чистой весенней пене из белого кружева. Облако священного трепета, с которым я вошла в дом, испарилось, и меня накрыла темная туча гнева.

На улицах еще не рассеялся дым, не смели пепел, не выветрился запах человеческой плоти — Джон не мог не знать о сожжении. Так вот что означала многозначительная улыбка кормилицы. Она видела, как слуги часами носили ведра с водой, пытаясь не шуметь и не выдать секрет. А секрет заключался в том, что хозяин собирался взять свою послушную жену. Теперь они все хихикали на кухне, представляя, как он набросится на меня и подомнет под себя. А по улицам в это время тащили сгоревшее тело Джеймса Бейнема и подметали обуглившийся хворост, который ветер поднимал у госпиталя Святого Варфоломея.

— Я не просила. — Я оцепенела. — Напрасно старались. Я не хочу ванну. Слишком устала. — Я отвернулась и, уже стоя на лестнице, добавила: — Знаешь, я ходила смотреть казнь.

Он резко побледнел. Повторил беззвучно, одними губами:

— Ты ходила?

Я стояла на лестнице и ждала, что он сделает. Молчание длилось очень долго. Мне казалось, оно никогда не кончится. Вдруг пронеслось что-то темное, и он схватил меня, прижал к себе как ребенка, покрывая поцелуями голову, которую я упрямо отворачивала.

— Бедная девочка! Бедная девочка! — только бормотал он.

Как будто, если он меня утешит, я приму все как должное. Как будто я поцарапала коленку! Его поведение словно гипнотизировало меня. И только когда он беспомощно, мучительно прошептал: «Мне так жаль. Это, наверное, было ужасно. Я так не хотел, чтобы ты знала. Я так не хотел, чтобы ты расстраивалась», — я нашла в себе силы оттолкнуть его.

— Я расстроилась потому, что от меня скрывают правду. — Я холодно высвободилась, сделала шаг назад и посмотрела ему в глаза. Я не нуждалась в его сочувствии. Наконец он понял — я его обвиняю. Мне показалось, Джон все время знал, что так и выйдет. Он опустил глаза. — Я должна была знать. Ты должен был мне сказать.

Он широко развел руками.

— Как же я мог тебе сказать? — умоляюще спросил он, глядя мне в лицо, но не прямо в глаза. — Ты такая хрупкая… Ты только что стала опять прежней… Мы только начали… — Он остановился, перевел дыхание, опять попытался заговорить. Смятение охватило его. — И потом, что я должен был тебе сказать? Неужели мне нужно было уговорить тебя себя помучить?

— А какой смысл жить во лжи? — отрезала я. — Человека, которого мы знали, привязали цепями к столбу и подожгли. Перед тем как зажгли огонь, он сказал, что умирает из-за отца. — Джон испуганно вскинул глаза, перекрестился и уронил руки. Они безвольно повисли вдоль тела. Опять наступило молчание. — Он ходил с тобой по Челси, — жестоко продолжала я, пытаясь добиться от него ответа. Я почти кричала, но мне было все равно: пусть слуги слышат. — Ты этого не помнишь? Он верил в то же, во что верит доктор Батс. В этом все его преступление. За это отец убил его. Ты прекрасно это знаешь. Как же ты можешь делать вид, что ничего не случилось? Как ты можешь приходить домой и устраивать ванну?

Он зашикал на меня, затащил обратно в спальню и закрыл дверь.

— Послушай меня, — неожиданно твердо сказал он. — Выслушай меня наконец. Мы уже говорили об этом, и тебе известно мое мнение. Я считаю — все кошмары внешнего мира нельзя впускать в личную жизнь. Я не знаю, что говорить или даже думать о казни. Или о Море, коли уж о нем зашла речь. Но мне и не нужно об этом говорить и думать. Я врач. Я мужчина, у которого есть жена и ребенок. Я люблю их и хочу любить всю жизнь. Вот все, что мне нужно знать. Вот почему я велел поставить ванну. Я хочу показать тебе свою любовь, хочу быть с тобой и оставить жестокость мира за входной дверью. Все остальное не важно, если мы есть друг у друга, если можем сделать друг друга счастливыми…

Он бросал на меня умоляющие взгляды и словно надеялся, что я с ним соглашусь. Я не дала ему закончить.

— Не можем. Без правды.

Я вышла из комнаты, спустилась но лестнице и отправилась в сад посмотреть на заход солнца. Спорить дальше было ни к чему. Я могла повторять «Неужели ты не понимаешь?» до потери голоса — он бы все равно не понял. И самое главное, кажется, было уже не прошлое Джона с нагромождением отброшенных масок, не моя неуверенность в том, кто же он на самом деле, не мои опасения, что у него еще есть в запасе секреты. Самое главное заключалось в том, что все люди с лицом Джона были глупы, полагая, будто подожженный вполне конкретными людьми костер можно смыть ванной с добавлением лаванды.

И все-таки я надеялась, что он пойдет за мной. Напрасно. Когда я на цыпочках вернулась в спальню, вода в ванной уже остыла. Поднос с винным напитком и сливками нетронутым стоял под дверью, а Джона не было. Вероятно, он ушел спать в другую комнату.

В сумрачном свете я вытащила из-под кровати свой сундучок с лекарствами. Мне предстояло сделать два дела. Прежде всего я достала бутылочку с болотной мятой и приготовила дозу, вызывающую месячное кровотечение. Я проглотила горькую маслянистую настойку и плотно сжала губы. Я не хотела последствий нашей вчерашней любви. Не хотела чувствовать, как во мне растет его ребенок. Я ошибалась, думая, что мы можем найти общий язык. Затем, засунув руку в отделение, где хранились нож и веревка мастера Ганса, я вытащила его письмо, написанное много месяцев назад.

Я вспомнила о нем, когда стояла во мраке церкви. Милые, свежие, летние воспоминания. Не столько то, как мастер Ганс в саду обнимает меня сильными руками и пытается поцеловать, сколько его руки, в том же саду ударом ножа перерезавшие веревки узника. Руки, высвободившие человека, стали лучом света. Мне бы это и в голову не пришло. Только потом я поняла, что могла устроить побег сама. Мне нравилось думать о том, как он это сделал, а не о морально павшем муже, развлекающемся в спальне ароматными травами. Возможно, Джона нельзя винить за прошлое, которое сделало бы труса из кого угодно. Но я больше не могла уважать его. Мастер Ганс по крайней мере оказался смелым человеком. Самое время ответить на его письмо.

Глава 15

— Вы помните, — начал Ганс Гольбейн, глядя на холст, — что писали в своей первой книге, которую иллюстрировали мы с Прози? — Эразм терпеливо сидел, развернувшись в три четверти к художнику и, не двигаясь, смотрел влево на падавший из окна бледный свет в ожидании, пока Гольбейн подыщет слова. — «…Смешно, когда ученые прославляют друг друга, присваивая себе имена великих древних»?

Эразм едва заметно кивнул и что-то пробормотал. Он еще больше похудел, думал Гольбейн, и боль заставляет его чуть не корчиться на стуле. Он покорно пытается не шевелиться, но сидеть неподвижно ему не под силу. Гольбейн оценил уважение старика к требованиям его искусства, его тронуло смирение мыслителя. Чудо, что он вообще еще жив. (Сам он лишь усмехнулся на свою невесомость: «Глупые врачи прописали мне пилюли, выводящие желчь, и я, глупец, принимал их. Надежнее всего послать всех докторов к черту и вручить себя Христу; тогда выздоровеешь во мгновение ока». Он, однако, не выздоравливал. Он угасал.)

— Я всегда был такого же мнения, — сказал Гольбейн. — Хвастливые идиоты. Кровавые глупцы.

Эразм кивнул и замер. Ему было что ответить, но надо дать высказаться горячему молодому человеку.

Гольбейн принялся честить фанатиков за ухудшения, подмеченные им в физическом состоянии старого ученого. Он ненавидел теперь всех фанатиков — протестантов не меньше других, а может быть, и больше. Он видел — фанатизм беспокоит и Эразма. Они запретили ему как следует питаться. Раздражение их глупостью нарушило его сон.

Эразм и не скрывал, что всю последнюю зиму ему не давал покоя Марбургский диспут, попытавшийся уладить религиозные разногласия между немецкими реформаторами, сторонниками брата Мартина, и множеством несговорчивых швейцарских сект. Каждая сторона настаивала на собственной непогрешимости и категорично заявляла о недопустимости других форм богопочитания.

А все лето он с волнением следил за заседанием рейхстага в Аугсбурге, где протестанты и католики старались остановить происходящий у них на глазах раскол. Разумеется, все оказалось бесполезно. Невозможно уговорить идиотов не доводить дело до крайностей. Можно только, чтобы дать непримиримым бойцам передохнуть, организовать много вкусной еды и часы досуга. Но Эразм, последний благоразумный мыслитель Европы, не мог на это согласиться.

И теперь ученый снова хотел разослать свой портрет всем корреспондентам: ведь одно то, что он еще существует, символизирует умеренность и надежду на единство. Про себя Гольбейн думал, что напоминать кому бы то ни было о чем бы то ни было уже поздно. Но он восхищался усилиями старика, первый заказ которого положил начало его карьере и которого художник с тех пор почти боготворил. Он был счастлив вернуться во Фрейбург, получить великодушное дозволение запечатлеть для потомства эти впалые щеки, проницательные глаза и закутанные в мех тонкие ноги, а по наступлении темноты послушать старика.

— Правда, существует одно имя, — выпалил Гольбейн, — против которого я бы не возражал, если бы мне все-таки пришлось выбирать. — Он робко улыбнулся и опустил глаза, лицо его вспыхнуло. Осторожнее попросить об одолжении он не мог, но почувствовал, что сделал это очень неловко. Дипломатия никогда не являлась его сильной стороной. Эразм моргнул, велев продолжать. — Имя, которым вы в свое время щедро одарили Альбрехта Дюрера, рекомендуя его работы. Апеллес. Мне бы хотелось, чтобы люди думали обо мне как о современном Апеллесе.

Его даже в жар бросило от облегчения, когда он увидел самую щедрую улыбку, которую мог позволить себе Эразм, не меняя положения головы.

— Никогда не думал, что вы так тщеславны, юный Ганс, — добродушно проворчал он.

Гольбейн расслышал в словах Эразма искреннее чувство, и его сердце подпрыгнуло от радости. Оказывается, не стоило так волноваться. Не нужно было, высказывая просьбу, подсмеиваться над собой. Следовало помнить — Эразм любит и доверяет ему. В противном случае старик никогда бы не рассказал того, что поведал прошлой ночью.

Гольбейн все еще не мог до конца поверить в то, что изложил ему Эразм после ужина. Они, как всегда, засиделись допоздна, до последних языков пламени последней свечи. Сам он, наверное, выпил лишнего. Но кто бы не выпил после бесконечных лодочных подскакиваний, потряхиваний и скуки? Однако Эразм, как всегда, оставался трезв. Его бокал стоял нетронутым, а тарелку он отодвинул, как будто вообще питался одним воздухом. Так что его рассказ нельзя приписать неумеренному поклонению Вакху. Несомненно, все правда, хотя и невозможная.

Неторопливая необязательная беседа закончилась, и Эразм с тревогой вспомнил, сколько раз он пытался привести в чувство религиозных маньяков. Когда Гольбейн достал из мешка письмо от Мег Клемент из Лондона, лицо старика преобразилось. Гольбейн знал, Эразм будет доволен, что его приказание исполнено и контакт Гольбейна с Клементами восстановлен. Но он заметил в его лице невиданное им прежде жгучее нетерпение, неодолимую жажду.

— Великолепно. Дайте, — сказал он и протянул руку за письмом.

— Да там ничего особенного, — заколебался Гольбейн.

Когда он отдавал письмо, его руки с нежностью погладили страницы, до которых дотрагивалась Мег. Он боялся, что ее простые светлые фразы разочаруют человека, чьи требования, разумеется, очень высоки.

— Не важно. — Эразм поднес к свече помятое, много раз читанное письмо и разгладил его. Он пожирал глазами каждое французское слово и сквозь зубы втягивал воздух. — Клемента избрали в медицинский колледж… — пробормотал он и одобрительно кивнул. — Мальчика назвали Томасом… Живут они на Старой Барке. — Он посмотрел на огонь, и Гольбейн не мог понять его мыслей. — Давным-давно я провел в этом доме немало дней. — Эразм перевернул страницу. — Что это? — спросил он, указывая тонким указательным пальцем на строчки, выученные Гольбейном наизусть. Ведь, получив письмо несколько недель назад, он каждый день смотрел на них. — Смотрите, вот, она пишет: «Это то, чего я всегда хотела, или думала, что хотела. Но жизнь в Лондоне сегодня сложнее, чем когда я была ребенком, особенно теперь, когда отец служит. Это может показаться странным, но иногда мне хочется, чтобы мы опять оказались в саду в Челси и думали бы только о том, как движется наш портрет. Кажется, в те дни все было проще». Значит, она чувствует угрозу сегодняшнего дня. Она ее чувствует.

И Эразм снова посмотрел на огонь, кивая и думая о чем-то своем. Гольбейн боялся даже пошевелиться, боялся наполнить бокал и почесать ногу, куда его пребольно укусила блоха. Наконец старик встряхнулся и засмеялся своим негромким козьим смехом:

— Вы же решите, будто я нерадивый хозяин! — И, встретившись глазами с Гольбейном, наполнил ему бокал. Гольбейн с жадностью осушил его, испытывая облегчение от того, что напряженный момент миновал, и не понимая, почему Эразм принимает каждое слово Мег, кажется, еще ближе к сердцу, чем он сам. Ведь за эти годы он должен был забыть ее. Эразм снова наполнил бокал художника. — Спасибо. Я очень рад, что вы написали ей. Я и не надеялся. Я беспокоюсь за них. Мне кажется, им скоро может понадобиться помощь. Я долго думал, как же связаться с ними, когда это станет необходимо…

А потом, уже глубокой ночью, неторопливо рассказал художнику историю, в которую Гольбейн не мог поверить. Может, он что-то перепутал? В этой истории Джон Клемент, учитель греческого и врач с холодными, встревоженными бледно-голубыми глазами и невозмутимым достоинством, при виде которого Ганс Гольбейн всегда чувствовал, будто у него двадцать пальцев на левой ноге и расстегнуты штаны, оказывался совсем другим человеком — королевского рода, принцем древней английской крови. Он вырос в доме герцогини Бургундской в Лувене под вымышленным именем, а после восшествия на трон нынешнего короля инкогнито вернулся в Англию. Даже несмотря на утреннюю тяжесть в голове, Гольбейн знал — ему ничего не привиделось. Он прекрасно помнил, как Эразм наклонился и с горящими глазами прошипел ему практически в самое ухо: «Ричард, герцог Йоркский, — вот кто он такой». Да, память возвращалась. Эразм говорил про сделку, заключенную с участием двух молодых людей, представителей нового мышления. Один из них — Томас Мор, бывший паж архиепископа Кентерберийского, готовившийся стать знаменитым лондонским юристом и крупным чиновником.

— Другой, — весело подмигнув, продолжал Эразм, — сирота, бывший священник, никогда не придерживавшийся бесконечных обрядов и молитв церковного устава и поступивший на службу к советнику герцогини Бургундской епископу Камбре. Ваш покорный слуга. — Он ернически отвесил смиренный поклон.

Им обоим, избранным благодаря дипломатическим способностям и умению молчать, поручили всю оставшуюся жизнь тайно оберегать человека, известного теперь под именем Джона Клемента. Сто лет назад Эразм сам учился в Лувене и знал юного англичанина (который вернулся в Лувен; все знали — Клемент благородной крови; в университете его считали плодом любви епископа Камбре и герцогини). Эразм принадлежал к тому же религиозному движению, что и епископ и герцогиня, «devotio moderna»[22], а потому быстро завязал знакомства в высшем свете. В 1499 году епископ послал голландца в Лондон познакомиться с его партнером по тайной миссии. Джон Клемент тогда преподавал греческий и астрономию в Северной Европе.

— Как-то мы шли пешком из Гринвича в королевский дворец в Элтеме. Мор хотел познакомить меня с нынешним королем Генрихом. Младший сын короля был тогда еще принцем. Такой рыжий мальчик лет восьми, — вспоминал Эразм. — Как я понял, Мор уже не раз встречался с особами королевской крови, — продолжал старик с двусмысленной улыбкой. — Он тоже был молод, но знал, как схватить случай за хвост, что сделало из него великого мужа. Мор пришел не с пустыми руками. Он догадался принести с собой стихи. Когда он достал их из кармана и принялся читать принцу, я просто не знал, что делать, я был совершенно не готов к такому повороту. Но понял — Мор сделает карьеру, ибо тщеславен.

Вот так мы и познакомились, — печально закончил Эразм и снова остановил взгляд на пламени свечи, словно увидев то, чего уже давно не существовало на свете. — Все остальное случилось потом. Потом мы стали друзьями, потом возникло новое учение, которое мы полюбили, потом оно захлестнуло мир, потом мы радовались, внеся скромный вклад в то, как люди научились думать. Но моя связь с Томасом Мором, конечно, намного глубже. Даже нынешние события в религиозной сфере не прервали нашей дружбы, хотя должен признать, что считаю некоторые теперешние его воззрения, скажем, спорными…

Гольбейн навалился на стол. Этот вопрос он хотел задать уже много лет.

— Он изменился? Как? Во что он верил раньше?

Эразм помолчал, собираясь мыслями и пристально глядя на свои вытянутые перед собой руки в пигментных пятнах, как будто изумляясь.

— Ну что ж, — наконец сказал он. — Когда я впервые встретил Мора, он был одним из нас. Гуманистом. Никто остроумнее его не мог высмеять бессмысленные интеллектуальные экзерсисы старых священников-схоластов, увлекавшихся вопросами, которые я назвал тогда софизмами и уловками… Знаете, все эти утомительные дебаты, мог ли Христос прийти на землю в образе женщины или мула, можно ли распять мула… В те дни никто красноречивее его не мог доказать необходимость покончить со всем этим, обновить церковь, руководствуясь здравым смыслом. Поэтому я не ожидал, что он с таким гневом обрушится на Лютера. — Эразм вздохнул, скорее печально, чем сердито. — Одна эта ярость…

Знаете, иногда я думаю, что ошибся, поместив его в ряды людей современного мира. В некоторых отношениях Мор всегда оставался старомоден. Я помню очень странный период, когда он хотел стать монахом. Тогда же он увлекся слезливой мистикой. Я никогда не мог понять, что его там привлекало. Слава богу, в конце концов он от нее отошел. Но мой друг по-прежнему глубоко верит в авторитет и является одним из тех юристов старой школы, которые считают законы Божьи и законы государства двумя лезвиями одного меча — и то и другое незыблемо. Он не может допустить никаких посягательств на эти законы. Пожалуй, не следует брать с меня пример и удивляться, что он столь агрессивно реагирует на тех, кто, как Мартин Лютер, утверждает, что важна лишь личная связь человека с Богом и можно обойтись без посредничества церкви. В его призывах он слышит нечто ужасное, более ужасное, чем большинство из нас. Он слышит лязг геенны огненной. Видит, как наступает тьма.

Нас озадачивает его агрессивность, его бурная реакция, поскольку мы считаем его пытливым гуманистом. Но я бы сказал, великодушный человек должен понять — он никогда не был современен. Принцип работы его разума вполне средневековый. — Гольбейн кивнул, оценив слово «великодушный». Он услышал в голосе старика разочарование. Эразм встряхнулся. — Как бы то ни было, — уже бодрее добавил он, — дело заключается в том, что все религиозные распри и мой преклонный возраст — в конце концов, мы не молодеем — препятствуют моему путешествию по Европе. Мне очень сложно повидать семью Мора и исполнить мои обязательства по отношению к Джону Клементу, оставаясь в рамках дозволенного.

Мне так грустно упрекать в чем-то моего старого друга Томаса Мора, но от его писем становится несколько не по себе. Он видит все иначе, чем прежде. Однако я не могу сам написать Клементу. Как знать, кто будет читать мои письма? И тем не менее мне важно знать, как он живет. Если Мор разругается с королем из-за веры, у него возникнут сложности. А мой долг — по-прежнему ограждать молодого человека от неприятностей. Поэтому я благодарен вам, юный Ганс, — он улыбнулся, и свет, падающий от свечи, обозначил на его лице впадины и рытвины, — благодарен так, что вы и представить себе не можете.

На следующее утро они не вспоминали о вчерашнем. Ганс Гольбейн ощущал тяжесть в голове — в первой половине дня такое случалось с ним нередко. Эразм, спокойный, учтивый и несколько сдержанный, кутался в накидку, морщился и елозил на стуле, пытаясь принять нужную позу. Прилаживая старику воротник, Гольбейн думал, может, ему все-таки приснилась вся эта история. Он дольше обычного мешал краски. В голове у него мелькали обрывочные воспоминания о минувшей ночи — фразы, взгляды, гордость, что он удостоился откровений Эразма, уколы болезненной ревности, легкое головокружение при мысли о том, что Мег замужем за человеком, который мог бы быть королем. Но он отбросил все и постарался сосредоточиться на работе. Ему нужно дорожить временем, что он проводит с Эразмом. Нужно гнать все остальные мысли.

Какой смысл сейчас вспоминать, что после печальных слов Мег о саде в Челси он чуть не ринулся к Рейну и не сел на судно, плывущее в Лондон. Какой смысл сейчас вспоминать нудную работу в базельских печатнях или Эльсбет, выяснившую, какую часть вознаграждения городского совета он оставил в кабаке, а сколько заплатил за домик, купленный для семьи.

Проще думать о том, как стать знаменитым художником. Хотя после трех славных лет в Лондоне он действительно опустился, здесь, во Фрейбурге, в удобных комнатах он приобрел дружбу величайшего европейца. Пора прекратить заниматься ерундой и тащиться в хвосте у пресвитеров, жены, всего мира. Пора попросить кое-что для себя. И он решился. Однако высказав свою просьбу, он не знал, что делать дальше, и писал, насвистывая сквозь зубы и все более смущаясь своими непомерными амбициями. Эразм глубоко задумался.

— Хотите отдохнуть? — нервно спросил Гольбейн.

Он не хотел утомлять друга. Старик благодарно кивнул и принялся растирать затекшие конечности. Затем встал и посмотрел прямо на Гольбейна. Художник с облегчением вздохнул, заметив на его лице улыбку.

— Вы никогда не думали вернуться в Англию? — поинтересовался Эразм, пригвоздив Гольбейна взглядом светло-серых глаз. — У вас там неплохо шли дела. Если вам нужна слава, добиться ее вы сможете именно там.

Гольбейн робко покачал головой.

— Мне нужно домой. Семья. И разрешение на выезд истекло.

Он замолчал, так как сказал неправду. Да, все так, но ни одно из перечисленных обстоятельств не могло ему помешать поехать в Лондон, если бы не замужество Мег. Но она ему писала, с тоской вспоминала о прогулках по саду в Челси. Значит, оставаться дома особых причин нет. Старик прав.

— Это все несущественно, — бодро произнес Эразм. — Вы здесь уже три года. Получить разрешение будет не сложно. Вы без труда найдете человека, который вам его выпишет. — Эразм воодушевился, Гольбейн ясно это видел. Его глаза загорелись при мысли об открывающейся перспективе, и художнику так хотелось о ней узнать. Он только и мечтал, чтобы кто-нибудь убедил его в необходимости отъезда в Англию. Но убедить требовалось. — У вас там высокие покровители, в конце концов. Моры, конечно. А теперь еще и придворные. Конечно, новый человек, Томас Кромвель, Мору недруг. Но ловок. Сейчас он пытается реформировать парламент. Теоретически он может направить Англию в русло бескровной, мирной религиозной реформации и избегнуть того кровопролития, что было у нас. Вы подыщете заказчиков. Это прежде всего друзья Анны Болейн. Я переписываюсь с ее отцом, графом Уилтширом, он умный человек. Вы уже переписали половину ее окружения и наверняка найдете работу.

Он улыбнулся, пытаясь подбодрить молодого человека. Гольбейн кивал, жадно впитывая слова, которые так хотел слышать. Его настолько увлекло видение, как он, стоя в тени шелковичного дерева, распахивает руки, а Мег по саду бежит к нему навстречу, что он даже не удосужился задуматься, почему Эразм настаивает на его отъезде. Конечно же, старый ученый понимает — не следует поощрять чувства Гольбейна к Мег, если иметь в виду исключительно интересы ее мужа. Или он настолько далек от всего телесного, что не имеет представления о вихре, гнавшем Гольбейна в Англию? Может быть, Эразм просто не знает, что это значит — любить?

— Вам нужно лишь серьезное покровительство, — добавил Эразм, и его серые глаза сверкнули озорством. Нетвердой походкой он подошел к Гольбейну. — Можно кинуть взгляд? — вдруг спросил старик, заглянув за треногу, и, прежде чем Гольбейн успел остановить его, уже смотрел на картину. Затем кивнул и взял серебряный карандаш. — Что-нибудь в таком роде, — усмехнулся он и, наклонившись, принялся писать в нижней части холста.

Гольбейн собирался выхватить у него карандаш — никто никогда не позволял себе вытворять подобное с его работами, — но остановился. В конце концов, пусть сам себя уродует. И с обидой, нерешительно, Гольбейн молча заглянул ему через плечо. Старик приписал внизу четыре строки по-латыни. Затаив дыхание, Гольбейн с трудом читал: «Pallas Apellaeam nuper mirata tabellam…» Его глаза расширились. Эразм написал: «Палладий, придя в восхищение от полотна Апеллеса, говорит — библиотека должна сохранить его навечно. Гольбейн демонстрирует музам свое мастерство Дедала так же, как великий Эразм демонстрирует сокровища высокого ума». «Он назвал меня Апеллесом, — думал Гольбейн. — Он назвал меня Апеллесом». Ему стало трудно дышать.

— Вы действительно хотите это оставить? — спросил он, боясь поверить в свою удачу. — На полотне? Про меня?

— Вы докажете мне, что я не ошибся? — спросил и Эразм, весело ему подмигнув. — Вы поедете в Лондон?

Глава 16

После казни Бейнема события следовали одно за другим. К концу апреля враги отца сами слетались на огонь словно мотыльки. Дома у нас в этот бурный месяц тоже шла молчаливая война. Я уже не видела в Джоне той красоты, которая когда-то, как прилив к Луне, толкнула меня в его объятия. Я вздрагивала от ужаса при одном воспоминании о том, что любила его мягкость, нежность, печаль. Теперь они возмущали меня так же, как и зло отца. Я видела в Джоне только позорную глупость, стеклянные глаза, трусость и бездействие, возраставшие по мере того, как он безропотно мирился с грехами Мора. И я перестала на него смотреть.

Я не садилась с ним за стол, не спускалась к обеду и ужину, а по утрам велела приносить мне поднос в постель, оправдываясь недомоганием (что было почти правдой; после мяты меня измучили схватки в животе и раньше времени пошла кровь, которая при других обстоятельствах могла бы питать моего следующего ребенка). Нетвердой походкой с сонным, семенившим рядом Томми я каждое утро ходила в церковь молиться Богу, стараясь не заходить в комнаты, где раздавались шаги. Я боялась столкнуться с Джоном.

Позже, усадив Томми с кормилицей и игрушками на кухне или в саду, я снова выходила из дома с корзиной, встречалась с бледной, странным образом успокаивавшей меня Кейт, и мы обходили лачуги ее братьев по Библии. Это могло удивить кого угодно. Кроме Кейт. Она единственная знала о том, чем я занимаюсь. Но я не могла отказаться от обходов. У меня все еще кружилась голова от известного мне теперь ужаса. Может, потом найдется другой способ. Может, я сойдусь с кем-то из родных, хотя Маргарита не выезжала из Эшера, а больше никто не приходил на ум. Помощь придет, говорила я себе. Господь все устроит. А пока латинские молитвы и забота о врагах церкви помогали мне выжить.

Посещая библеистов, я знала все ходившие по Лондону слухи. Маленький Джордж, тот самый старичок в одеяле, который во время моего первого посещения подвала говорил, что Писание для него слаще меда, и которому я всякий раз оставляла блюдечко с медом, представлял собой кладезь информации. Он жил на чердаке над комнатами своей замужней дочери на Чипсайд и основное время проводил около собора Святого Павла, собирая уличные сплетни, или ходил в Гринвич слушать яростные богословские диспуты, в которые превращались проповеди в Королевской капелле. Вряд ли Джордж знал, кто я, но уже давно перестал меня бояться. После молитвы он больше всего на свете любил поболтать. Мы регулярно заходили к нему менять компрессы на ноге, и я с интересом подметила, что теперь он, кажется, вообще ничего больше не боялся. В его больных глазах играли озорство и надежда, совершенно неожиданные у библеиста.

Именно от Джорджа я узнала, что отец проиграл своему сопернику Томасу Кромвелю, который в отличие от Томаса Мора хотел устроить свадьбу короля и Анны Болейн любой ценой, пусть даже разрыва с Римом.

В одно прекрасное майское утро, жадно набросившись на принесенные нами хлеб и мед, Джордж шепотом поведал нам следующую историю. Некий еретик, человек Кромвеля, которого допрашивал отец, бежал за границу, где публично назвал Мора заплечных дел мастером. Отец понял, что не сможет больше работать с Кромвелем. Соперничество между ними было уже не скрыть. Он подал прошение об отставке, но король его не отпустил. Слишком знаменитый Томас Мор являлся очень опасным в качестве открытого противника политики, проводимой королем. Тем не менее Кромвель пытается сбросить его. Он, правда, слишком умен, чтобы нападать прямо на отца, и надоумил короля отменить церковные суды, где хозяйничали друзья Мора, епископы, поддерживавшие королеву Екатерину. Тогда в руках Генриха сосредоточилась бы вся законная власть в стране и он смог бы добиться развода. Но для отца важнее стало бы другое следствие предполагаемой реформы. В случае отмены церковных судов погаснут костры. Епископы не смогут арестовывать за ересь, и влияние канцлера и преследователя ереси Томаса Мора значительно уменьшится.

— Кромвель побьет кровавого Мора в открытой борьбе, — вставил Джордж, доев мед и радостно облизав пальцы. — Мы спасены.

Надежда превратила монахов в хищных воронов, с их противниками то же самое сделал страх. В очередное воскресенье первый проповедник в присутствии Генриха открыто высказался в пользу повторного королевского брака. Это привело следующего проповедника, Генри Элстоу, в страшную ярость, и он потерял самообладание. Джордж, его дочь и все остальные вломились в капеллу и вытянули шеи, наблюдая за реакцией короля.

— «Вы хотите сделать наследниками короны бастардов, рожденных во грехе, — кричал Элстоу. — И тем самым предаете короля на вечную погибель!» Воцарилась гробовая тишина, — жмурясь от удовольствия, вспоминал Джордж. — Король не изменился в лице, не пошевелился. Но сидевший рядом с ним граф Эссекс встал и прогремел в ответ: «Бесстыдный монашек! Придержи язык, или я велю зашить тебя в мешок и сбросить в Темзу!» Элстоу и глазом не повел. «Приберегите ваши угрозы для придворных, — сказал он. — Нас они не запугают. Мы-то знаем, что достигнем небес по воде так же легко, как и по земле». Он держался крайне вызывающе.

— Дай-то Бог, — проговорила Кейт, снимая вчерашнюю повязку и бросая ее в корзину. — Они забеспокоились, правда?

Как-то в мае Дейви разбудил нас криком павлина.

— Даже король их ненавидит! Даже король считает их сторонниками Рима, а не Англии! — вопил он, и собравшиеся вокруг него торговцы хрипло кричали что-то в ответ.

Я бросилась к окну. Одновременно из соседнего окна высунулась взъерошенная голова сонного Джона. Не иначе как он собирался возмутиться поднятым внизу шумом. Затем до него дошел смысл слов Дейви.

— Что ты несешь, Дейви? — крикнул он.

— Приказ короля, доктор Джон, — дерзко ответил Дейви трескучим голосом. — Он велел епископам прикрыть их независимые суды. Прощайте, князья церкви! И никаких костров. Вообще никакой крови.

Джон почесал голову и несколько раз кивнул:

— Понятно. — Он пытался казаться спокойным. — Ну что ж, не кидай так высоко шапку, а то она улетит в канаву.

И испуганный Джон зашел ко мне в комнату, молча, без приглашения, без улыбки. Я напугалась не меньше. Этого было достаточно для объявления перемирия. Мы быстро что-то накинули, бросились вниз и пошли по Чипсайд к Сент-Пол-кросс. Нигде не было ни одного священника, но в переполненных кабаках Чипсайд и Ладгейт-хилл пили, смеялись и кричали от радости.

— Знаешь, что Анна Болейн вышила на своем белье? — услышала я радостное карканье рыночной торговки. — «Это случится, хотите вы этого или нет». Маленькая умненькая авантюристка.

Увидев, как мы выходим из дома, Дейви с усмешкой приподнял шапку. В руке он держал бутылку пива.

Джон не пошел к доктору Батсу. Я не пошла с Кейт. Мы остались дома и сидели в саду, снедаемые каждый своими страхами, что со стороны походило на единодушие. Мы смотрели, как Томми играет под расцветающей яблоней, и каждый думал о своем. Днем, когда мы его кормили — правда, самим в рог ничего не лезло, — принесли записку от отца. Он собирался зайти к нам по пути домой.

Джон отправился к себе в комнату и делал вид, будто читает, а я несколько часов провела на кухне, наблюдая за приготовлением ужина и ощущая какую-то нереальность происходящего. Замечательный летний ужин: забитая вчера птица, баранья нога, свежие овощи, сытные яйца, миндальный суп, сладкий твороге мускатным орехом и сливками. Я вышла на улицу и в шумной толпе купила для Томми пончик. Он любил плотное тесто, посыпанное растолченными семенами, и очень обрадовался такому празднику.

После сожжения Джеймса Бейнема я впервые ждала отца. Я ожидала увидеть черные круги под глазами, морщины, серое, измученное, яростное лицо. До захода солнца меня колола жалость к нему. Он, наверное, в тупике. Мне представлялось, как он, разбитый, придет к нам и смиренно попросит совета. Представлялось, как я с горячими слезами буду умолять его отступить и как он в конце концов согласится и обнимет меня — настоящий отец. Просто удивительно, какие сердечные сцены невольно возникали перед моим взором.

Но когда он появился, его улыбка, как всегда, была теплой и широкой, а жесты уверенными. Его слуга снял накидку, Джон налил ему воды, а нам вина, и мы пошли в сад. Его внешняя уверенность заразила нас. Я не могла понять, что у него на душе. И испытала облегчение, когда мы остались наедине и он перестал улыбаться. Отец зарос, темный подбородок выдвинулся вперед.

— Ужасные дела, — сочувствующе сказал Джон, положив руку отцу на спину, а я грустно прижалась к нему сзади.

Отец кивнул, но промолчал. Он шел, глядя прямо перед собой. Джон не отнимал руки.

— Спаситель говорит, дети тьмы по-своему более умелы в политике, чем дети света, — спокойно начал он, и его голос не выдавал никаких эмоций. — И мне сейчас так кажется. Двор полон предателей, — добавил он уже более горько. — А духовный парламент полон дураков. Я никогда не видел такого количества епископов, не радеющих о своем долге. Я согласился на эту должность, полагая, что смогу продвинуть дело христианства. Но сейчас… — Он уныло замолчал. — Сейчас… — И опять умолк. Затем несколько успокоился и повернул к дому. Рука Джона, которую отец, кажется, не замечал, слегка касалась его плеча, но он даже не смотрел на нас. Может, пытался совладать со своим голосом. — Я чувствую, как постарел. — Он не ждал ответа ни от меня, ни от Джона. Мы и не отвечали. Ужин прошел в молчании. Слуги не сводили с отца любопытных глаз. — Вкусно, — автоматически произнес он, имея в виду дичь и баранину.

До тарелки он даже не дотронулся. Джон дождался, пока двери гостиной закроют, и лицо его исказило почти непереносимое сострадание.

— Вы всегда можете рассчитывать на нашу поддержку любого вашего решения.

Я сжала губы. Я так не считала. Даже если поражение отца означало, что он больше не сможет сжигать еретиков, я хотела от него только одного — чтобы он отступил.

— Еще так много дел.

Его глаза снова загорелись. Загорелись тем светом, который я ненавидела. Я поняла — он не признает поражения и не готов сдаться.

— Ты должен отступить. — Я нарушила молчание, сама удивившись не меньше их обоих. Отец и Джон обернулись ко мне с широко открытыми глазами. — Ты много сделал, отец. Твоя совесть должна подсказать тебе этот выход.

Джон шагнул в мою сторону, бросив предупреждающий взгляд. Но отец обошел его и посмотрел мне в глаза.

— Мег, — легко упрекнул он меня, и улыбка, недостигающая глаз, коснулась его губ, — что тебе известно о политике?

Не обращая внимания на бешено бьющееся сердце, я упрямо ответила:

— Ничего не известно. Зато кое-что известно о кострах.

Джон разинул рот.

— Мег неважно себя чувствует.

— Да. Я заболела, увидев, как сжигают Джеймса Бейнема! — отрезала я, и меня охватило чувство, оказавшееся намного сильнее меня.

Я вспыхнула и шагнула им навстречу. Увидев мои глаза, глаза атакующего, они насторожились. Их страх напугал и меня, но вместе с тем мне стало интересно, что они собираются делать. Не сдвинувшись с места, Джон как бы отступил в тень, а отец вышел вперед, выдвинул нижнюю челюсть и, повторяя мой жест, упер руки в бедра. Я ведь не его дочь; наверное, сказались годы, проведенные вместе, но, честное слово, в тот момент он был пугающе похож на меня. И так же готов к схватке.

— Он должен был умереть! — выкрикнул отец. — Он распространял мерзость, обрекавшую других людей на вечное проклятие.

— Нет! — воскликнула я. — Его личное дело, как он верил! Это ты рискуешь проклятием, творя такое во имя Бога! — Мы неподвижно пристально смотрели друг на друга. Отец покраснел. Обоим отступать было некуда. — Эти люди глумились над тобой, когда сэр Джеймс сказал, что погибает из-за тебя. Лондонцы. Твой народ. Теперь он ненавидит тебя. — Краем глаза я видела, что Джон издали беспомощно пытается успокоить меня, но в схватку вступили двое. — И мне не нужно знать много о политике, чтобы понять — король тоже скоро тебя возненавидит. — Меня несло. Сердце билось бешено. Язык горел. — Ты пытаешься не дать ему сделать того, чего он хочет. Ты перестал быть его верным слугой. Ты ведь всегда говорил: гнев короля означает смерть. — Несмотря на всю мою ярость, в голосе вдруг проскочили умоляющие нотки. — Я не хочу твоей смерти. Ты должен отступить, пока еще есть время.

— Король не отпускает меня, — мрачно, не сдаваясь, сказал отец. — Я пытался. — Какую-то секунду его голос звучал устало, но затем он снова подтянулся и вспомнил о долге. — И прекрасно. Поскольку, полагаю, по Божьей воле я должен остаться. Не только ради борьбы с ересью. Очень много дел. Джон, например.

Эти слова стали последней каплей. Моя минутная слабость прошла. Я взорвалась.

— И ты действительно считаешь, будто все зависит от тебя, да? — с издевкой спросила я. — Ты считаешь, что можешь спасти кого угодно? Ты считаешь, что вместе с Мортоном уже спас Англию от узурпатора Плантагенета и посадил на трон новую честную династию, устраивающую Бога? А теперь ты думаешь, что можешь не просто лишний раз спасти Англию, помешав королю стать, как ты говоришь, еретиком. Ты думаешь, что можешь спасти еще и Джона от участи монарха. Неужели ты правда думаешь, что знаешь все государственные тайны? Так вот, представь себе, ты ошибаешься! — Джон в отчаянии всплеснул руками и пробормотал «Мег…», пытаясь меня остановить. Но я даже не посмотрела в его сторону. Теперь внимание отца было полностью приковано ко мне. — Ты ведь не говорил ему, да, Джон? — Я чуть не рассмеялась от удовольствия, представив себе изумление отца. Я словно стегала их словами. — Никогда не говорил, что ты незаконнорожденный? Он и не подозревал, что все эти годы обманывался. А ты был так… глуп, — это слово я прошипела, задыхаясь от ярости, которую тщетно пыталась сдержать, — что даже не понимал, насколько это важно.

— Мег… — Джон шагнул вперед и неловко попытался обнять меня, стараясь заставить замолчать.

Но я увернулась от объятий и продолжала говорить, обращаясь только к отцу.

— Да. Он незаконнорожденный, отец. Он знал об этом много лет. Он рассказал мне. У него никогда не было прав на трон! Ни у него, ни у его братьев, ни у его сестер. Их отец действительно двоеженец; Ричард Плантагенет не узурпатор. Вся твоя стратегия построена на ошибке. Твой архиепископ Мортон женил Генриха Тюдора на незаконнорожденной, а не на принцессе. И в жилах короля течет не королевская кровь, как и в жилах моего мужа. Ты всегда так гордился владением всеми секретами, но не знал даже всего того, о чем думал, будто знаешь. Ты никого ни от чего не спас. Ты просто жонглировал двумя незаконнорожденными и только удивлялся, почему же Бог продолжает наказывать страну, которой правит один из них. Ты не Бог и не Его посланник. Ты просто человек. Такой же слабый, как и все остальные. И ты проиграл!

Я замолчала, чтобы перевести дух и прочувствовать победу. Джон уже давно не пытался остановить меня и только опустил голову мне на плечо. Лицо у меня горело. Я поняла, насколько важна выболтанная тайна. Меня словно кипятком ошпарило — лицо, горло, плечи. Может, стало стыдно? Отец оторопел. Наступила долгая тишина. Затем он прокашлялся и очень спокойно спросил:

— Она говорит правду, Джон? — Джон поднял голову. Он был раздавлен. По его щекам текли слезы. Его изобличили во лжи, а он даже не понимал, каким образом оказался лжецом. Он искал слова, но напрасно. Не сводя с него глаз, отец минуту-другую подождал. Он осваивался с правдой. — Понятно. — На удивление мягко он положил руку на плечо Джону и похлопал — жест утешения. — Мой дорогой Джон. — Отец с непроницаемым лицом повернулся ко мне. — Спасибо. Ты помогла мне. Если я свободен от долга по отношению к королю и его семье, я наконец могу уйти туда, куда влечет меня сердце.

И он ушел во мрак улицы, оставив меня с преданным мной мужем.

Через два дня я узнала от госпожи Алисы, что произошло после этого в Челси. Отец провел бессонную ночь. На следующее утро за завтраком он загадочно заговорил о том, что если человек видит, как из-за его ошибки гибнет доверенное ему сокровище, то должен отойти и послужить Богу.

— После обеда он вернулся из города, — рассказывала она, изумленно качая головой и понизив обычно такой бодрый голос. — Я как раз пришла из церкви. Он был у короля и подал в отставку, но не знал, как сообщить мне об этом. Он столько времени провел в обществе, все играя какую-то роль, что так и не научился быть открытым с близкими, ты согласна? Он не сказал прямо, а начал шутить. Помахав шляпой, он мне поклонился: «Неугодно ли леди пройти вперед, если лорд ушел?» Я, конечно, сразу догадалась. — Вспоминая разыгравшуюся сцену, госпожа Алиса невесело засмеялась. — Я живу с ним уже достаточно долго и знаю — когда беда, он всегда начинает с шуток. Я догадалась бы даже и без Генриха Паттинсона. Тот тоже все понял и принялся отплясывать и кудахтать: «Канцлер Мор уже не канцлер». Дурак — он и есть дурак.

На следующий день всю семью пригласили в Челси. Когда отец вернул печать, король произнес небольшую официальную речь, предоставив отцу право провести оставшуюся часть жизни в служении Богу. Отец сказал, что именно этого и хотел. Но Генрих дал-таки ему почувствовать свое неудовольствие. Он ничем не наградил отца за годы службы. Йорк-плейс остался пустовать. Нас призвали в Челси с практической целью перераспределения семейного бюджета.

Две ночи Джон провел в другой комнате. Днем он молился в церкви Святого Стефана, на обед не приходил домой, избегал меня и не говорил ни слова, а в глазах затаилась животная боль. Меня мучили угрызения совести: я пришла в ужас от самой себя. Я выдала тайну мужа, сломала ему жизнь. И ради чего? Ради дешевой мести отцу. Я чувствовала — необходимо остановиться и присмотреться к себе. И мне не понравилось то, что я увидела. Разве я не такая же жестокая, как отец? Не такая же глупая и недальновидная, как Джон? Ответы не радовали. Я мстительная, нетерпимая! Одним словом, чудовище.

— Я бы сделала все, чтобы этого никогда не случилось, — рыдала я, царапая его дверь. — Все. Прости. Прости. Я не хотела сделать тебе больно. Я люблю тебя.

Мои извинения, мольбы и признания не производили на Джона никакого впечатления.

— Все в порядке, — только отвечал он из-за закрытой двери. — Я сам должен был понять, как важно ему об этом знать. Мне следовало догадаться. Рано или поздно тайна все равно бы вышла наружу. Не мучь себя.

Он оказался добрым, много добрее меня, даже в отчаянии. Но конечно, не считал, что все в порядке. Его выдавал голос. Я понимала: его сердце разбито. Я написала безумную записку отцу: «Отец, прости, ты прав, я ничего не поняла, я глупая девчонка, пожалуйста, прости меня». И на нее я также не получила ответа.

Никто не знал о скандале в моем доме. Когда в Челси мы с Джоном сошли с лодки, где провели больше часа и не произнесли ни слова, первым я увидела мужа Маргариты Уилла Ропера. У него покраснели глаза, светлые волосы разметались, а симпатичное юное лицо было крайне напряжено. Уилл обменялся с нами рукопожатиями — так он пытался избавиться от мальчишеских манер и придать себе весу как члену парламента. Да пускай! Он заполнил постыдную пустоту между мной и мужем.

— Он хочет поговорить с нами за обедом. Нужно быть очень внимательными и осторожными, — прошептал Уилл. Когда мы вошли в дом, выяснилось, что шепотом говорили все и все говорили только о «нем», не утруждая себя пояснять, о ком идет речь. — Он держится прекрасно, но ему очень тяжело. Он даже говорил о мученичестве! Сказал, что будет счастлив, если жена и дети помогут ему достойно умереть, что он с радостью пойдет на смерть. — Он покачал головой, старой благоразумной головой на молодых плечах. — Я, конечно, понимаю, почему он так держится, — неуверенно прибавил Уилл.

Все уселись за стол (кроме Елизаветы, разумеется; она с детьми находилась далеко, в Шропшире, но Уильям Донси, приехавший в парламент, сидел в конце стола — все то же дурацкое лицо без подбородка и те же энергичные, внимательные глаза). Впрочем, все сидели с красными глазами и напряженными бледными лицами. Даже Цецилия не хихикала. Она лишь крепко сжала руку Джайлза Херона. А молодой Джон, полагая, что на него никто не смотрит, потирал себе лоб, пытаясь унять головную боль. Он хотя и женился на хорошенькой Анне, остался жить в Челси, поскольку в тяжелое для отца время о его карьере думать было некому. Я растрогалась, увидев, как сидевшая рядом с ним Анна, заметив его жест, нашарила у себя в кармане маленький тряпичный мешочек с вербеной: так я советовала ей снимать боли. Все были подавлены, так что мы с Джоном не выделялись на общем фоне: никакой необходимости объяснять наше трудное молчание.

При виде отца у меня защемило сердце. Он сидел во главе стола между Маргаритой и госпожой Алисой и пытался казаться любезным и внимательным, как всегда. Я так долго сердилась на него, что даже забыла его невероятную силу, достоинство и поразительную способность быть обходительным на людях, чем он, разумеется, воспользовался в трудный момент. Он вежливо кивал Маргарите и расспрашивал ее о детях; предупреждая пажей, передавал блюда госпоже Алисе. И только когда он поднял на нас взгляд, я увидела напряжение в его лице и пустоту в глазах. Цепляясь за соломинку, я отметила, что он не избегал меня, ведь в глубине души я все-таки очень этого боялась. Отец встал и подошел к нам с Джоном.

— Добро пожаловать, — любезно сказал он с теплой улыбкой, сажая нас на места. — Мои дорогие дети. Спасибо вам обоим, что приехали. — Он помог мне сесть на стул и тихо проговорил: — Спасибо за записку. Не стоило писать ее. Ты помогла мне принять решение, что мне, вероятно, следовало сделать раньше. Иногда, чтобы понять, как поступить, достаточно легкого толчка. Я ценю твою честность.

Когда он помогал Джону просунуть длинные ноги под стол, его рука задержалась у меня на спине. Отец что-то прошептал Джону на ухо. Я обернулась и поняла: нескольких тихих слов оказалось достаточно, чтобы и Джон почувствовал — он прощен. Отец спокойно прошел к своему месту. Секунду спустя Джон взял под столом мою руку, я стиснула ее в ответ и впервые за долгое время увидела его обращенный на меня взгляд, который мог означать мир.

Еда была простая, проще, чем обычно. Вина не было, только пиво, вода и всего три-четыре блюда. Прочитав благодарственную молитву, отец прокашлялся, привлекая наше внимание, но и без того все украдкой бросали на него взгляды, а за столом царила тишина:

— Думаю, вы все знаете о принятом мной решении, означающем, что мои доходы сократятся. Сегодня я собрал всех своих детей — я всех вас считаю своими детьми, — посоветоваться, как нам жить дальше.

Я не думала о деньгах, а зря: мы все получали от отца какую-то помощь, а оба Уилла несколько дней в неделю проводили в Челси. Никто не знал, что говорить. Я посмотрела на Маргариту, Маргарита на Уилла Донси, Уилл Донси на Уилла Ропера, Уилл Ропер на Джона. Госпожа Алиса, одетая в простое темное платье безо всяких любимых ею побрякушек, играла кусочком хлеба. Отец обвел наши траурные лица таким нежным взглядом, что на секунду я подумала, может, когда все произошло, ему действительно стало легче.

— Тогда позвольте мне поделиться с вами своими соображениями, — продолжил он. — Беспокоиться вам не нужно — нам не придется ходить в лес за хворостом. Просто придется быть чуть внимательнее. Может, вы сочтете возможным давать нам кое-что на домашние расходы. И мы все в состоянии экономить, постепенно научившись питаться скромнее. — Краем глаза я заметила, как Уилл Донси отодвинул локтем тарелку с мясом. — В любом случае я намерен отныне вести более размеренный образ жизни, — спокойно продолжал отец, меняя тему. — Иногда у меня болит грудь. Врачи уже много лет советуют мне меньше работать.

Уилл Донси счел уместным продемонстрировать придворную вежливость.

— Можно спросить, каковы ваши планы, сэр? — улыбнулся он, наклонив голову.

— Я буду… — Отец помолчал, собираясь с мыслями. — …Больше молиться и больше писать… Прислуживать в нашей церкви в Челси и… надеюсь, чаще видеть вас.

Он улыбнулся и ответил поклоном на поклон Уилла Донси, сияя теплотой, на какую только был способен. Скоро Маргарита исчезла из-за стола. Через несколько минут я подошла к ее комнате, зная, что она тоже хочет поговорить со мной, постучалась и, не дожидаясь ответа, открыла дверь.

— Кто там? — почему-то резко откликнулась она. Маргарита на коленях стояла перед камином и в тазу стирала какую-то тряпку с темными пятнами. — А, это ты, Мег, — сказала она, торопливо загородив собой таз.

Я отвела глаза.

— Прости. — Я смутилась, решив, что она застирывает свое белье, и удивившись, почему бы ей не поручить это дело горничной. — Мне следовало дождаться ответа.

— Все в порядке! Ничего, что ты увидела. Я стирала отцу, когда мы жили здесь. А сейчас чувствую себя такой беспомощной! Мне просто захотелось сделать что-нибудь, как-то помочь. Никому не говори. Ему будет неловко.

Я посмотрела в таз. В нем мокла грубая тряпка, годившаяся разве что для мочалки, — отцовская власяница. Мне хотелось плакать. Почему я не мягкая Маргарита, вот так же добровольно долгие годы помогавшая отцу молиться, а не рывшаяся в его бумагах и не раздражавшаяся из-за кнутов и энергичных памфлетов.

— О, дорогая! — Мы обнялись, прижавшись друг к другу мокрыми от сливавшихся в один поток слез щеками. — Ты думаешь, он действительно тревожится о деньгах? — спросила я, когда мы уселись на полу перед камином.

— Не знаю, — ответила Маргарита. — Не думаю. Уилл рассказал, епископы предложили ему сегодня кучу денег — четыре тысячи фунтов, — лишь бы он выступил в защиту клира в парламенте. Но он рассмеялся и отказал. А Уиллу сказал, пусть лучше они выбросят эти деньги в Темзу. Он говорил, что ищет благодарности Бога, а не епископов, и делает свою работу ради него, а не ради них. Знаешь, о чем я думаю, Мег? Мне кажется, ему стало легче. Мне кажется, он хочет жить как можно проще, ведь ему больше не нужно ничего делать. Он всегда хотел посвятить себя Богу. И теперь, когда он освободился от мира, может быть, ему удастся это сделать.

Она посмотрела на меня печальными глазами, и я кивнула. Нам обеим хотелось думать, что это правда. Заслышав шаги Джона на лестнице, я прошла за ним в комнату, отведенную нам на двоих (он не возражал, но я не знала, останется ли он со мной; я покорно молчала, благодарная, что он вообще зашел в эту комнату). И мне уже не верилось, что жизнь отца станет простой. Мыс Джоном стояли у окна, глядя на мерцающую свечу отца, шедшего по дорожке к Новому Корпусу, в долгую ночь, которая будет наполнена молитвой и раздумьями.

— Как ты думаешь, что он будет делать сегодня ночью? — осторожно спросила я. Джон в темноте накрыл своей теплой сухой ладонью мою руку, и мне стало хорошо. Я была благодарна ему за то, что он не злорадствовал, как, возможно, злорадствовала бы на его месте я. Я одна виновата во всем и получаю по заслугам. — Как ты думаешь, что его мучает?

— То же, что и всегда. — Джон явно старался, чтобы в его голосе не прозвучало упрека. — Ничего не изменилось. Я спрашивал его. Он готовится ко второй книге против Тиндела. Это его страсть, Мег! Это для него важнее всего в жизни. Он собирается и дальше охотиться на еретиков.

В наступившей тишине, в беззвездной, безлунной черноте летней ночи я почему-то вспомнила разговор с Маргаритой. Мы говорили еще о том, захотят ли теперь сотни придворных друзей отца знаться с нами, и Маргарита со стыдом призналась — ее это беспокоит.

— Думаю, нас ждет одиночество, — прошептала она. — Наверное, к нам просто перестанут ездить даже те, кто всем обязан отцу. Например… Ты помнишь мастера Ганса, художника? — Невольно напрягшись, я кивнула. — Ну так вот, моя горничная сказала, он вернулся в Лондон. Она видела его вчера на Смитфилде. Но остановился он в Стил-Ярде. Может, я ошибаюсь, но мне кажется, мы не скоро его увидим.

Часть 4

ВСЛЕД ЗА ПОСЛАННИКАМИ

Глава 17

Ганс Гольбейн заметил, как серая крыса драпанула от свечи и ее хвост колыхнул портьеру. Он оглядел маленькие бедные комнаты: в первой голые доски на полу, грубый стол и скамья, два стула у камина, а во второй, возле старого, источенного червями сундука, на каркасе кровати — набитый соломой тюфяк. Но на Мейдн-лейн другого пристанища не найти. Поэтому иностранцы селились вокруг Кордвейнерс-Холла. Требовать чего-то бесполезно. Теперешнее пристанище порекомендовал ему верный друг из Стил-Ярда Дейви, остроглазый приказчик подпольного рынка религиозных книг. Здесь безопасно и рядом со Стил-Ярдом, хотя в лучшем случае можно рассчитывать всего на полчаса дневного света.

— Нет горшка, — твердо сказал он. Старик печально кивнул. — Нет ковра. — Старик, извиняясь, обнажил беззубые десны. — И не на чем есть.

— Да все поломалось. — Старик не говорил, а как-то противно хныкал. Из ноздрей у него текло, но он не вытирал нос. — Нет смысла покупать новое. Понимаете, конец света уже вот-вот!

Гольбейн рассмеялся и положил тюк на пол.

— Ладно, но до Страшного суда мне все равно нужно ходить в туалет и есть, как ты считаешь? — спросил он, радуясь освоенному им лондонскому обороту речи. Старик неопределенно кивнул, но когда Гольбейн вложил теплые, заранее отсчитанные монеты в узловатую руку, засветился от радости. Воспользовавшись этим, художник продолжил: — Так вот, возьми и купи все, что нужно. Пусть мальчишка каждое утро убирается у меня и приносит обед, когда я буду дома. Только я не знаю, как часто это будет. Я снимаю на год.

Когда старик выходил, его походка напомнила Гольбейну ту крысу. Удивительно, как быстро несколько монет перекрыли поток всех ламентаций по поводу Страшного суда, подумал он. В Лондоне за четырнадцать дней произошло четырнадцать самоубийств. Из Темзы вытащили двух гигантских рыб. Два священника церкви Всех Святых на Бред-стрит подрались у алтаря, да так, что кровь забрызгала антиминс. После этого церковь закрыли, а их обоих заключили под стражу. Все эти ужасы он узнал меньше чем за час. Все только качали головами, многозначительно переглядывались, поджимали губы и говорили:

— Грядут страшные времена. Да-а. И меня это не удивляет. Следующей весной полторы тысячи лет, как распяли Христа. Вот Бог и гневается и карает нас за грехи. Сурово карает. Ничего странного, если учесть, что тут творится.

Лучше уж жить без ночного горшка и посуды, чем постоянно выслушивать такое. Но Гольбейн надеялся, что, когда он обживется и начнет регулярно получать деньги, старик забудет про свой Апокалипсис и повеселеет. У художника хватало проблем и без конца света.

Но старик не успокоился. Гольбейн слышал из своей комнаты, как он ворчит на запуганного, похожего на кролика мальчишку, служившего у него на побегушках. Каждый день случалось что-нибудь новенькое, и фантастические истории передавали со смесью ужаса и удовольствия. Картезианцы видели над своим монастырем огромный красный шар. Каждую ночь кто-нибудь наблюдал в небе комету. Кто-то обнаружил в камине конскую голову. Рассказывали про пылающий меч и синий крест над луной. Приверженцы старой веры все время крестились. Но в этом доме не крестились, считая крестное знамение суеверием. Гольбейн ко всему относился с иронией. Он считал тайных лютеран такими же суеверными фанатиками, как и старомодных католиков, почитающих королеву Екатерину. Те только и толковали про «святую кентскую деву», якобы имевшую беседу с королем и пытавшуюся отговорить его жениться на шлюхе. «Если ты это сделаешь, то просидишь на троне не больше месяца, — передавали ее слова. — А в глазах Бога не будешь королем и месяца. Ни одного часа. И умрешь лютой смертью».

Гольбейн уже несколько недель еженощно слышал подобные россказни в пивной (он вернулся в Лондон прошлой весной и собирался писать портреты обитателей Стил-Ярда). А осенью Генрих отправился во Францию на встречу с французским королем и взял с собой Анну Болейн. Он надеялся, тот уговорит папу признать развод. По дороге Генрих и Анна остановились в Кентербери и гуляли по саду. Так что «святая дева» (хозяин Гольбейна называл ее «безумной монашкой», всякий раз негодующе посапывая) вполне могла проскользнуть в сад из часовни, где в присутствии рукоположенных любовников, ловивших каждое ее слово, доводила себя до состояния транса.

— Может быть, это все моя немецкая тупость, но я от нее в восторге, — как-то вечером сказал Гольбейн старику, пытаясь заставить его иначе, более здраво взглянуть на вещи. — Элизабет Бартон. Монахиня. Конечно, никакая она не святая. До всех этих видений — обычная кухарка. А теперь посмотрите на нее. Мы ведь только о ней и говорим. Она стала знаменитой, ей ничего больше не нужно делать. Епископ Фишер плачет, слушая ее, поскольку полагает, будто слышит голос Бога. Неплохой доход с пары пророчеств.

Но старик лишь посмотрел на него с отвращением. Он ничего не имел против повторного брака короля, если правительство перестанет гонять еретиков и он сможет ходить на молитвенные собрания к Дейви, не опасаясь ареста и казни.

— Она такая же сумасшедшая, как и все они, эта Бартон, — презрительно сказал он. — И такое же зло. Она образ грядущего. Сжигать надо таких, как она.

Напуганный, похожий на кролика мальчишка, забившись в угол, засучил ногами, завозил кружкой по полу и, кажется, испугался еще больше. Гольбейну потребовалось довольно долгое время, чтобы понять — лондонцами овладел такой же страх, как в свое время и базельцами. Единственная разница заключалась в том, что здесь еще не знали, чем все кончится. Но все боялись. У кого-то от страха болел живот, у кого-то мурашки шли по коже, кто-то нервозно всматривался в прохожих. На всех надвигался животный ужас.

Сидя по ночам в своей комнате, слушая, как скребутся крысы, а старик бормочет про Мерлина, серых коров и бог знает что еще, при свете единственной свечи пытаясь подготовиться к завтрашним сеансам, он много думал про страх. Не потому, что его беспокоили уличные бредни про Апокалипсис. Об этом говорили везде. Но страх отпечатался и на лицах ганзейских купцов, которых он писал за высокими стенами Стил-Ярда. На сильном лице Георга Гисце, чей портрет Гольбейн только что закончил, страх не был заметен, но художник знал — Гисце тоже боится. Он намеренно не передал это на холсте: не хотел наводить на мысль, что купец провозит в Англию запрещенные книги и знает, что ему грозит в случае ареста.

Как бы поговорить с людьми, не знавшими страха. Но таких крайне мало. Кроме Кратцера, он за прошедший год видел всего двоих. Одним из них был Томас Болейн, теперь граф Уилтшир, отец Анны, гуманист, корреспондент Эразма. Ему Гольбейн привез книгу старого мыслителя. Его веселое лицо напоминало ребенка, ожидающего подарка и знающего, что получит его. Вторым являлся враг и тезка Томаса Мора Томас Кромвель с узкими, внимательно смотревшими на мир глазами. Его влияние в королевском окружении усиливалось. Он ничего не боялся. Он хотел стать советником короля, даже если бы для этого ему пришлось уничтожить половину Англии и собственными руками разорвать Мора. Именно о Море он и заговорил сразу, по-уличному грубо, когда Гольбейн по рекомендации Уилтшира явился к нему с визитом в надежде получить заказ.

— Да. Гольбейн. Я вас помню. Вы ведь писали Мора, не так ли?

И его глаза цвета мерцающего ила Темзы так сверкнули, что Гольбейн испугался: может, его имя уже стоит в списке тех, кого предполагалось подвергнуть допросам? Гольбейн поднял голову, не отвел взгляда и твердо ответил:

— Да.

— И вы виделись с ним после возвращения?

— Нет.

Кромвель похлопал его по плечу:

— Мудро. Не самое лучшее знакомство в наши дни.

И Гольбейн спокойно улыбнулся, как будто соглашаясь. Он не чувствовал угрызений совести, хотя теперь, когда удача повернулась к нему лицом, он из трусости не нанес визита благодетелю. Художник не считал себя человеком, которого легко запугать, но все же ему было не по себе. И ежедневные страшные истории хозяина начали его раздражать. Он как мог высмеивал бредни старого дурака и его уговоры сходить к фанатикам в подвал Дейви. Но в то же самое время поглядывал на небо, высматривая комету. И это ему не нравилось.

— Вам следовало остаться у меня, — говорил Кратцер за кружкой пива в теплой гостиной, где на почетном месте над камином висел его портрет работы Гольбейна. Художник поместил ученого в правую часть картины, откуда он серьезно рассматривал астрономические приборы. Они отмечали окончание Гольбейном работы над его самым крупным заказом в длинном деревянном банкетном зале Стил-Ярда. Он воплотил в образы купеческий девиз: «Золото — отец обмана и дитя печали; тот, кому его не хватает, печален; тот, у кого оно есть, всегда тревожен». Одна из двух огромных картин изображала триумф богатства, другая — триумф бедности. Пока Гольбейн работал, Кратцер частенько заходил к нему, болтал без умолку, что-то без конца советовал, фонтанировал идеями, кипел энергией, приносил своему ближайшему другу еду и эль. — Я не понимаю, как вы можете жить в такой мерзкой дыре. Ваш хозяин не так уж и не прав: небеса действительно полны предзнаменований. Иногда, глядя на звезды, я тоже думаю, что надвигается конец света. Но даже не в этом дело. Там крысы, Бог мой. Блохи. Клопы. Выдохшийся эль. И черствый хлеб.

— На все можно смотреть с разных сторон, — менторским тоном сказал Гольбейн и покачал головой (он уже немало выпил). — С одной стороны, верно, не самая роскошная квартира. С другой…

— Что? — перебил Кратцер, чье грубоватое лицо исказил сарказм. — Что с другой стороны?

— Ну, скажем, — ответил художник, наливая Кратцеру еще пива, — есть обстоятельства, которые меня там устраивают.

Он не мог назвать ученому эти обстоятельства. Он никому не мог их назвать. Его состояние сродни болезни — слишком интимной и постыдной, чтобы о ней рассказывать.

Он думал об этом в тесных убогих комнатках ночи напролет, ворочался и не мог уснуть. Он думал об этом, откидывая грубые одеяла и вставая с пыльного соломенного тюфяка, почесываясь и потирая глаза. Он думал об этом, когда с удовольствием плескался на дворе в холодной воде, оттирая перепачканные краской руки. Он мечтал об этом каждую минуту каждый день, пока не почувствовал — голова его скоро лопнет. Он совершал утренние прогулки по тихим улочкам, стараясь выбирать дорогу, не вызывавшую никаких подозрений, где, огибая углы и пытаясь схорониться от людских глаз, он мог попытаться обмануть даже себя.

Его ежедневный маршрут пролегал к сточной канаве в пятидесяти шагах от входа в церковь Святого Стефана на Уолбрук, куда ему нужно было поспеть вовремя, чтобы увидеть, как она перебегает через дорогу из дома и с опущенными глазами входит в храм. Она. Мег. Мистрис Мег Клемент. (Вспоминая ее новое имя, он всегда вздрагивал, но все-таки упорствовал, пытаясь сохранить способность осознавать реальность.) Затем он долго ждал, делая вид, будто отдыхает, или бродил вокруг, пытаясь согреться, рассматривая лотки уличных торговцев и насвистывая что-то себе под нос. А потом она выходила в облаке ладана с маленьким темноволосым мальчиком и щурилась на солнце. Этот второй раз он тоже видел ее всего несколько секунд. А затем проделывал тот же путь обратно, возвращаясь в свою конуру.

От такой жизни он чувствовал себя грязным. Он приходил в ужас от того, в кого превратился. Он рыскал по городу, как хозяин его вонючей квартирки; со стороны его можно принять за насильника, бесчестящего во дворах юных девушек, или вора, который вспарывает карманы и режет стариков. Но эти несколько секунд каждое утро доставляли ему такую радость, что и думать нечего отказаться от них.

Она стала лучом света в его мраке. Ее образ он носил с собой целый день. Ее скулы сильнее обтянула кожа. Из-под чепца выбивалось несколько преждевременно поседевших прядок. На ходу она что-то нашептывала тонкими губами. Вид ее маленького, семенящего рядом сына причинял ему боль. Как и ее нежные, устремленные на него взгляды, когда она покрепче брала его за руку. Он старался о них не думать. Но они тоже прочно запечатлелись у него в голове. Свидания с призрачной Мег, наблюдаемой как бы через стекло, сделались смыслом и хрустально-холодным светом его жизни.

Он вполне заслуживал упреков, которые Эразм бросал ему в своих письмах Кратцеру. Он, конечно же, оказался неблагодарным, не проявив должного уважения к человеку, приютившему его и положившему начало его карьере. Он должен был поехать к Мору. Он и сам считал себя трусом. (Хотя часто извинял свой позор: он ведь беден, ему нужно думать о будущем, создавать себе имя, искать заказчиков, кормить семью. Он не может позволить себе встречаться с человеком, совершившим политическое самоубийство. А в том, что Мор отказался служить королю, Гольбейн не виноват.) Иногда художник пытался внушить себе, что Эразм был бы доволен своим учеником, если бы знал, что он, по крайней мере частично, выполняет свое обещание и присматривает за Мег и ее родными. Но все-таки ему хватало честности перед самим собой, чтобы понять, почему он не может рассказать об этом Эразму: он следил за Мег не по просьбе старого друга, а потому что не мог иначе. Любовь, в которую он угодил как в ловушку, стала то ли болезнью, то ли безумием.

Не для того он приехал в Лондон, чтобы торчать в этом чистилище в ожидании Бога, указующего путь. Гольбейн хотел опять увидеть ее. Он собирался выполнить просьбу Эразма и пойти к Мору, а затем к Мег. Но, оказавшись в Стил-Ярде и встретив там Дейви, поведавшего ему об отставке Мора (при этом Дейви смотрел на него очень внимательно, как и все вокруг, как будто по его реакции надеялся разгадать какой-то секрет), он понял: ему нужно время, чтобы сориентироваться. Он на чужбине. Разумнее найти квартиру через Стил-Ярд. Он не хотел, афишируя свою дружбу с Мором, рисковать добрыми отношениями с высокими должностными лицами, чье влияние неуклонно росло. Вот когда его положение в Лондоне опять укрепится, тогда можно будет подумать о встрече со старым благодетелем.

Как-то старик хозяин спросил его:

— Вы ведь прежде останавливались у Томаса Мора. Жили у него, разве нет? Его дочь вылечила мальчишку от потной болезни.

И он расценил это как подарок судьбы. Мальчишка рассказал следующее: его отец умер от потной болезни в Детфоре; мать и сестра умерли в деревне; он ждал, что Господь приберет и его. Однако темноволосая леди с потерянным взглядом обняла его, взяла одеяло, бутылку и отвела в сторожку. И содержимое бутылки спасло ему жизнь. Когда стало очень жарко и начала болеть голова, он решил было, что все кончено, но все-таки откинул одеяло и выпил бутылку. На следующее утро проснулся весь мокрый, но живой, и побрел в Лондон к деду. Потому-то он и пошел со стариком на молитвенные собрания: хотел поблагодарить Бога за дарованную ему жизнь. Хорошая женщина. Застенчивая, добрая. Такой строгий взгляд, но чуткое сердце. Она теперь в Лондоне, у нее своя семья. Мальчишка иногда ходит посмотреть на нее к церкви, где она живет, и молится за нее собственными тайными молитвами.

— Я могу вам показать, — сказал мальчишка, как будто доверяя страшную тайну, затем сглотнул, уставился себе на ноги и жутко покраснел.

— Завтра. — Гольбейн дал мальчишке золотого ангела, отчего тот покраснел еще больше.

Все казалось таким простым. Однако, увидев ее, он потерял покой. Он не мог подойти и заговорить с ней. (Что, если она захочет, чтобы он навестил ее отца? Что, если спросит, как долго он уже в Лондоне? Что, если ей известно, что ему на сапоги налипла грязь?) Но не мог и уйти. Капкан захлопнулся. Он слабо надеялся в одно прекрасное утро излечиться. Найти в себе силы не ходить туда и, высматривая ее, не слоняться вокруг церкви. Каждый вечер, ложась в кровать, он говорил себе — завтра не пойду. И каждый вечер знал, что обманывает себя.

Теперь он даже не мог сменить квартиру, хотя у него сложились непростые отношения со стариком и мальчишкой. Они знали, куда он ходит каждое утро. Мальчишка ничего не говорил, но художнику нравилось думать, что они товарищи по своей невысказанной, сокровенной любви к Мег. И этого оказалось достаточно, чтобы скрепя сердце жить под одной крышей со старым козлом и терпеть его гнилое дыхание и ежевечернее нытье о том, что Генриха скинут с трона, или что три дня и три ночи королевством будут править попы, или что белый лев убьет короля, или что папа собирается в Англию. Ну, почти достаточно. Больше-то он все равно никому ничего не мог рассказать. Он словно оцепенел, окоченел, как муха в янтаре.

Кратцер часто внимательно смотрел на него, как бы желая сказать: «Меня не проведешь. Я-то без всяких слов знаю, в чем дело». Но дальше этого не шел. При всех своих неосторожных разговорах он был тонким человеком, этот Кратцер, и понимал, где лучше остановиться.

Гольбейн начал двойной портрет. Заказ добыл для него Кратцер через день после коронации королевы Анны. Епископы сдались и признали первый брак короля недействительным, а Кромвель провел закон, означавший окончание христианской эры. По новому закону королева Екатерина лишалась права обращаться в Рим, оспаривая принятое решение. И 12 апреля 1533 года с кафедры Королевской часовни в Гринвиче Анну провозгласили королевой, и она прибыла в Лондон на коронацию. Как-то перед Пасхой Гольбейн с Кратцером обедали, и последний выдвинул очередную идею, но художник, до Троицы сверх меры загруженный работой, не мог даже и думать о новых заказах. Он на радость немногочисленным угрюмым лондонцам в числе прочих оформлял четырехдневную, перенасыщенную фейерверками церемонию коронации. Ганзейские купцы тоже внесли свой вклад — к Троице они неохотно дали деньги на украшение улицы Грейсчерч.

Гольбейн гордился своим детищем. Он смастерил Парнас с беломраморным фонтаном, символизирующим Кастальский ключ. Четыре источника соединялись в чаше наверху, и с наступлением темноты рейнское вино било вверх, стекая затем вниз (прохожие просто подставляли головы или кувшины, если догадались принести их с собой). На вершине стоял прекрасный Аполлон с золотыми волосами и красавица Каллиопа, а по углам, прославляя новую королеву, играли на музыкальных инструментах Музы. Кратцер, уже давно живший в Лондоне и знавший в городе почти всех, нашел какого-то безработного поэта, и тот сочинил подобающие случаю стишки, эпиграммы и шутки. Он же нашел писца, пострадавшего от тяжелых времен, и последний вывел лучшие места золотом, так что те, кто умел читать, могли оценить их изящество.

С городских улиц еще не разогнали недовольных с плотно сжатыми губами, не очень-то хотевших славить Анну Болейн, а Кратцер уже тащил его знакомиться с важными клиентами. За спиной у астронома болтался большой мешок — предметы для картины, — а на лице сияла широкая улыбка. Французы, которых предстояло изобразить Гольбейну, были моложе художника, лет эдак под тридцать, одеты в чудесный бархат, батист и шелк, оттенявший персиковую кожу. Они обладали благороднейшими лицами, чистейшим французским выговором и длинными, звонкими титулами.

Гольбейн, наверное, заробел бы от непринужденной любезности и аристократических добродетелей в просторном зале дворца Брайдуэлл, уставленной прекрасной мебелью и предметами искусства — на столе красовались тончайшей резьбы бокалы, — если бы не Кратцер с его абсолютной уверенностью в могуществе науки, уравнивающей всех. Астроном низко поклонился — правда, показался при этом менее элегантным, чем обычно, — но болтал без устали, как будто французы являлись его старыми друзьями. Он говорил по-французски так же бегло, как по-английски, хотя и с таким же ужасным акцентом. Это его не смущало: то, что он хотел сказать, было важнее акцента, с которым он излагал свои мысли.

По ответу французов Гольбейн понял — хозяева толком не знают Кратцера, но они выказали любезность, тоже обращаясь к нему как к старому другу. Сын мюнхенского кузнеца стал ученым и уважаемым человеком: служил астрономом при дворе уже пятнадцать лет, учился в Кельне, преподавал в Оксфорде и, кроме того, входил в круг друзей Эразма, Питера Гиллеса, Томаса Мора и многих европейских ученых.

— Нас всех объединяет любовь к науке, — изящно вставил розовощекий посланник французского короля в Лондоне Жан де Дентвиль, владелец Полизи и Байи-де-Труа и распорядитель французского двора. — Мы счастливы познакомиться с вами.

Гольбейну стало чуть легче, и, повернувшись положить мешок, он чуть не забыл поклониться. Художник принялся изучать обстановку.

— У меня есть несколько наметок, — прошипел ему Кратцер. — Не забудьте, я кое-что с собой захватил.

Гольбейн спокойно кивнул и положил на стол, где уже стояли кое-какие принесенные им предметы, блокнот и серебряный карандаш. Руки у него перестали дрожать: он успокоился.

Рядом с Дентвилем сидел Жорж де Сельв, двадцатипятилетний епископ Лавуа. Он недавно приехал из Парижа помогать посланнику утихомиривать ярость Генриха после каждого заявления, что король Франции не может и не станет внушать папе необходимость королевской женитьбы. («О, этот его горячий нрав, — печально сказал де Дентвиль, изящно качая головой. — Он так утомляет. И недели не проходило, чтобы я не слег в постель, с тех пор как приехал сюда в феврале».) Французы хотели иметь внушительный — в человеческий рост — отчет о своей миссии и намеревались щедро за него заплатить. Гольбейн заранее сбил десять дубовых досок, подобающих уровню заказа. Огромный квадрат — восемьдесят на восемьдесят дюймов, — который Картцер уже велел перенести в дом посланника, стоял на треноге.

Гольбейн смотрел, как трое мужчин разговаривают, потягивают вино, и думал, как лучше закомпоновать картину и выгоднее изобразить французов. У епископа были розовые щеки, черная шапочка и платье богатого коричнево-пурпурного цвета шелковицы. У посланника — жидкие глаза, алые рукава и тонкие руки, виднеющиеся из-под кружевных манжет. Прямые спины говорили о привычке повелевать и бесстрашно вести переговоры. Глаза очень умные. Оба — утонченные люди науки, искушенные во всех современных вольных искусствах. Уверенные. Но, шагая по комнате, рассматривая ее со всех сторон и делая наброски, художник почувствовал страх и в этих аристократах.

Заговорили о коронации. Оба француза входили в состав королевского кортежа. Молодой епископ приехал в Лондон, в частности, именно для представления на церемонии Франции. Если ребенок, которого носит королева, окажется сыном — что обеспечит будущее королевской династии, — это событие запомнят многие поколения. Франция, посредник на неудачных пока переговорах короля Генриха с папой, должна была произвести впечатление. Гольбейн слушал вполуха. Несложно отключиться от французских слов, после того как он долгое время слышал только английские и немецкие. Он пытался сосредоточиться на композиции: посланник слева; епископ справа; оба смотрят на зрителя; вокруг них предметы, свидетельствующие об изысканности и учености (как именно их расположить, он пока не знал, как не знал и того, что Кратцер принес с собой), а в центре настораживающий memento mori. Нет, слишком банально, как старый экслибрис. Нужно что-нибудь придумать.

— Он так и не появился, вы обратили внимание? — услышал он и поднял голову. Затем снова осторожно опустил ее и продолжил водить карандашом по бумаге. — Все говорили, он не придет, но я до последнего не верил, что у него хватит духу оскорбить новую королеву.

Они говорили о Море. Гольбейн затаил дыхание.

— Он сказал епископу Тунсталу, будто ему не на что купить новый костюм, — усмехнулся французский епископ, и Гольбейн краем глаза отметил его изумление: Сельв не мог себе представить, как бедность может служить оправданием. — Тунстал и еще двое друзей послали ему немного денег. Они знали, как важно ему там появиться. Он принял от них двадцать фунтов.

Кратцер знал власть денег над человеком. Он покупал в Тулузе дерево, в Гаскони вино (то, что они пили теперь, вполне мог поставлять именно он), а в последнее время заинтересовался залежами металлических руд в Корнуолле. Но астроном уверенно покачал головой.

— Мор — богатый человек, — со своим сильным акцентом сказал он по-французски. — Он не пошел из принципа. Рассказывают еще другую историю. Может быть, вы слышали? — Они отрицательно помотали головами и придвинулись поближе. — Мне недавно поведал ее Уилл Ропер. — Кратцер порозовел от удовольствия, став источником новой информации. — Я встретил его на улице. В ответном письме Тунсталу Мор напомнил ему историю об императоре Тиберии, которому предстояло решить непростой вопрос — казнить ли девственницу за преступление, за которое закон не позволяет казнить девственниц? Советники предложили императору сначала обесчестить ее, а затем казнить. Изложив этот анекдот, Мор порекомендовал Тунсталу следить за собственной девственностью. Он написал: «Я не могу знать, уничтожат ли меня. Но даже если это случится, я умру необесчещенным».

Все рассмеялись, затем вздохнули и покачали головами.

— Гордый, достойный человек, — отозвался епископ Лавуа.

«Почему Кратцер не рассказал об этом мне? — подумал Гольбейн. — Ведь он знает, как я люблю Мора и его семью. Знает, что я восхищаюсь его честностью». Затем вдруг засомневался. Кратцер мог этого и не знать. Он знал только, что Гольбейн не поехал к Морам. Он зачитывал Гольбейну отрывки из писем Эразма, где тот упрекал художника. Может быть, так он намекал, что нужно съездить? Может быть, Кратцер чаще видел Моров, чем ему, Гольбейну, было о том известно? Может быть, Кратцер считает его трусом, но из вежливости молчит? Он съежился и, словно защищаясь, поднял блокнот.

— В какие же опасные времена мы живем, — услышал он одного из французов. — Если уж ученых такой известности, как Мор, травят за отказ верить в предписанное властями — и это здесь, в стране, всегда бывшей образцом умеренности, — то, видимо, наступает конец эры, в которую мы родились.

Он видел, как Кратцер кивнул.

— Побеждают фанатики, — мрачно сказал он. — Фанатики с обеих сторон…

Посланник закончил за него фразу:

— …А ученые проигрывают.

Все покачали головами. Гольбейн посмотрел на свой набросок, затем на собеседников. Он сгорал со стыда. Он вдруг ясно увидел, что, не поехав первым делом к Мору, выставил себя мелким, неспособным на великодушие и высоту духа. Трусом. У него перевернулось все нутро. Он бросил в беде человека, сделавшего для него больше остальных, человека с резким подбородком, светящимися глазами, приятным голосом, человека, восхищающегося идеями и словами, единственного англичанина, с которым он с удовольствием и увлечением мог обсуждать свои замыслы. Может быть, начинал смутно догадываться он, все ученые мужи в этой комнате полагают, что неопределенное будущее Мора симптоматично для века, породившего тревогу, которую он так долго подавлял. А может быть, это пришло ему на ум только потому, что епископ в платье цвета шелковицы, став свидетелем гибели учености, опечалился. Как бы то ни было, у Гольбейна начинал складываться замысел картины.

— Называют разные сроки конца света, в том числе и мои коллеги, всматривающиеся в темное небо… — заговорил Кратцер. — Но знаете, что интересно?

«Шелковица…» — взволнованно думал Гольбейн, толком не понимая еще, что это значит, — он лишь вполуха слушал разглагольствования Кратцера. Morus. На столе позади него лежал череп, который Мег когда-то спрятала под стол в Челси, водрузив на кипу опасных рисунков. Он пока блуждал в потемках, но его охватило воодушевление, означавшее приближение нужной мысли. Она еще витала в воздухе, и он не мог ухватить ее. Она говорила ему о науке и страхе, о том, что скрывают звезды. Вполне возможно, он напишет великую картину.

— Это не просто уличная брехня. Все намного проще. Нынешняя Страстная пятница, — продолжал Кратцер, и его худое лицо с крупными чертами приобрело серьезное и вместе с тем озорное выражение, означавшее, что ему не терпится высказать свою мысль, пусть и опрометчивую. Он хотел знать, что думают остальные. — После смерти Христа прошло полторы тысячи лет, все церкви облачены в траур. Она стала и последним днем вселенской церкви, ведь накануне Анну провозгласили королевой, а Англия порвала с Римом. В какого Бога верю лично я, сейчас не имеет значения. Важно, что в тот день впустили тьму. И только Господь знает, чем все это кончится.

— Кратцер, — нетерпеливо окликнул Гольбейн. Французы еще не успели ответить, а значит, он перебил разговор. Вспыхнув от своей невоспитанности, он пробормотал: — Простите, что перебиваю. — А затем снова взял деловой тон и продолжил чуть громче, чем нужно: — Кратцер, можно я достану кое-что из вашего мешка?

Тот лишь рассеянно махнул рукой. Полностью поглощенный разговором, он хотел рассказать, что поведали ему небеса о тревожном положении дел на земле.

Гольбейн достал из мешка астролога астролябию и белые десятиугольные солнечные часы, которые он уже писал на портрете самого Кратцера. Им овладела мысль, начинавшая принимать конкретные очертания. Он уже не думал о том, что шумит. Да. Два глобуса — Земли и неба. Тут были еще какие-то астрономические приборы, назначения которых он не знал. Да. Книги. Лютня на стуле, она есть в доме. Вот все, что ему нужно, чтобы показать квадривиум — астрономию, геометрию, арифметику и музыку, четыре математических искусства гармонии и точности. Все, что ему нужно, чтобы прославить культуру и науку.

Оглядев выложенные предметы, он открыл свой мешок, где, завернутые в турецкий ковер, лежали краски, бутылочки, кувшинчики и коробочки. Ганс развернул и расстелил ковер на этажерке, радуясь богатому красноватому мерцанию узора. На стене висело распятие; под любящим измученным ликом Христа Гольбейн начал расставлять на ковре предметы. Повыше — астрономические приборы для изучения неба; пониже — все, что связано с земной жизнью: лютню, глобус Земли (он, конечно, поставит его так, чтобы зрителю была видна Франция), книги Кратцера по арифметике и сборник гимнов Лютера. Он уже почти видел картину. Она будет говорить о земном и небесном, но не просто воспроизводя предметы, а намного тоньше. Как именно — ему подскажет Кратцер. Она потрясет крупнейшие умы Европы.

Его руки тряслись. Если картина получится, если он сможет сделать все так, как видит сейчас мысленным взором, она откроет ему путь к славе и богатству. Она помирит его с Мором. Вполне вероятно, она даже даст ему возможность снова видеть Мег. Он поднял глаза, быстро задышал, определяя размер лютни, и потянулся за ней. Он забыл про все на свете и почти удивился, когда заметил три пары обращенных на него изумленных глаз.

Кратцер по голым ступеням поднялся в его комнаты. Гольбейн шел впереди с мешком и молчал, занятый своими мыслями. Как только астроном сел, художник в умирающем дневном свете сунул ему под нос набросок.

— Посмотрите. Вот что я думаю. Вы должны мне помочь.

— Да дайте же мне что-нибудь выпить в конце концов! — слабо рассмеялся Кратцер, не принимая всерьез энтузиазм младшего товарища и даже не взглянув на рисунок. — Мне так лучше думается.

Гольбейн подавил раздражение и глубоко вздохнул. Кратцер сиял от беседы с умными людьми и от удовольствия, что смог помочь другу. Он не понимал: настоящая работа еще и не начиналась.

— Хорошо, — сказал Гольбейн, сделав несколько глубоких вдохов и призывая все свое терпение. Он подошел к двери и нетерпеливо окликнул мальчишку. — Принеси нам пару пирогов и пива. — Затем вернулся к Кратцеру и посмотрел на грубый набросок: де Дентвиль слева, де Сельв справа, а между ними заставленная предметами этажерка. Уже темнело, даже в этот долгий июньский вечер, и набросок казался серым и нечетким. Он зажег свечу. — Смотрите внимательно, Николас, пока совсем не стемнело. — Он чуть не умолял ученого. — Сейчас все принесут.

К его необыкновенной радости, астроном наконец сосредоточился, серьезно кивнул и опустил голову, внимательно изучая рисунок.

Когда мальчишка, спотыкаясь, поднялся по лестнице и поставил перед ними еду, они уже были полностью поглощены работой. Художник и ученый склонились над грубым столом, где лежал карандашный набросок и громко тараторили по-немецки. Мальчишку они не заметили. Еду тоже. Он вышел из комнаты, качая головой. Правду говорят про иностранцев: нервный, непредсказуемый народ; даже монетки не дали.

— Если вы хотите изобразить Страстную пятницу, вам придется позаимствовать кое-какой великопостный церковный инвентарь в часовне Брайдуэлла, — очень быстро говорил Кратцер. — Сейчас июнь, они не будут возражать. Мы могли бы взять, например, завесу, которой на Страстной неделе покрывают распятие, и повесить ее позади этажерки. Может быть, этого будет достаточно.

Гольбейн кивнул, переключившись с главной цели на эту практическую деталь.

— Можно расположить ее так, как она висит под конец Tenebrae, — подхватил он мысль Кратцера.

Tenebrae — «тьма» — обряд, совершающийся в среду, четверг и пятницу Страстной недели. Священник постепенно гасит в церкви все свечи. В пятницу, самый мрачный день, когда все свечи погашены, священник постепенно снимает с распятия наброшенную на него зеленую завесу, и начинается обряд поклонения кресту. С босыми ногами он на коленях приближается к кресту и целует его подножие, за ним следуют миряне. Это поклонение, или, как называют его в Лондоне, «подползание» к кресту, символизирует погребение Христа. Крест омывают водой и вином и до рассвета воскресенья помещают в символический склеп — ящик или ка-кую-либо нишу в церкви, — а затем, согласно обряду, с него в ознаменование чуда этого дня откидывают завесу. Если изобразить завесу так, как она располагается в конце Tenebrae, слегка откинутой, чтобы из глубокой тени выступало распятие, зрители непременно поймут мысль художника. Гольбейн чуть не рассмеялся от удовольствия, но тут же взял себя в руки.

— Но мне нужно кое-что еще, — притворно-строго сказал он, огляделся, заметил пиво, с удивлением посмотрел на него, сделал большой глоток и перевел дыхание. — И здесь мне можете помочь только вы. Я хочу, чтобы вы установили на астрологических приборах время и день, о которых мы говорим. Самый мрачный час: четыре часа пополудни, когда Христос умер на кресте. — Кратцер кивнул, давая понять, что это несложно. — И еще я хочу, чтобы вы показали мне, как изобразить на картине влияние всех небесных тел в этом году, в этот день, в этот час, полторы тысячи лет спустя.

Кратцер отставил кружку, причем на верхней губе у него запузырились забавные усы из пены, и посмотрел на художника. Гольбейн и не думал смеяться. Лицо астронома ничего не выражало. Он думал только о поставленной перед ним задаче.

— Вы что, хотите составить гороскоп на этот день? — задумчиво спросил он.

В принципе гуманисты не верили в гороскопы, но Томас Мор, а до него Пико делла Мирандола так яростно и остроумно обвиняли поклонников астрологии в суеверном безумии, что, наоборот, напомнили многим о предсказаниях. Кратцер, подобно большинству, интересовался астрологией. Гольбейн помнил об этом по совместной давней работе: по королевскому заказу они сооружали подвижной астрономический потолок со множеством астрологических символов. Он не удивился улыбке Кратцера. Астроном взял рисунок и приказал:

— Карандаш.

Быстро, левой рукой он набросал на рисунке символы, знакомые каждому астрологу: квадрат, вставленный в него углом второй квадрат, а внутри второго квадрата — третий, снова под углом. Стороны третьего квадрата оказывались в два раза меньше сторон первого. В результате получалось двенадцать секторов, обозначающих двенадцать астрологических домов, находясь в которых, планеты оказывают свое благоприятное или неблагоприятное влияние.

— Вам придется прибить с этой стороны еще деревянную планку, — бормотал Кратцер, немного ужав крайний сектор. — Если не возражаете, мы поместим распятие прямо напротив квадрата гороскопа. — Гольбейн кивнул. Конечно, Кратцер прав. Неосторожно помещать Христа в центр астрологический карты. Кратцер грубо чертил асцендент и начинающийся от него первый дом — линия горизонта на временной отметке карты. Отправной точкой служила шпага де Дентвиля. — Смотрите. — Кратцер нацарапал на линиях какие-то знаки. — Вот здесь стояли главные планеты. Я намечаю пока лишь по памяти. Потом сделаю точнее. Но я об этом уже думал. Именно это я имел в виду, когда говорил, что небеса предупреждают. — Гольбейн придвинулся поближе. Он не понимал. — Сейчас я скажу вам кое-что важное. Асцендент в самом начале Весов. — Кратцер указал на значок. — Во втором градусе. Первый градус — воин; его изображают в виде мужчины с дротиком в каждой руке. Второй градус — клирик, мужчину изображают с кадилом. Говорят, Христос родился, когда асцендент находился во втором градусе Весов. В такие периоды на уме у людей религия и борьба. Теперь Юпитер. Юпитер ассоциируется с Христом — это самая мощная и самая благодетельная планета. Видите, где он? — Палец астронома сполз на нижнюю сторону квадрата. — Здесь внизу, в третьем доме, в аспекте ко второму градусу десцендента, в низшей, темной точке; самое неблагоприятное положение, хуже быть не может. И наконец, Сатурн. Планета нищеты и злобы. Вот здесь. Палец пополз вверх. — В девятом градусе Рака, вверху, почти в центре неба. В зените, как раз в то время, когда планета Христа опустилась в самую нижнюю точку. — Он поднял глаза и слегка склонил тощее лицо, ожидая похвалы. — Самые темные влияния, — весело прибавил он. Гольбейн смотрел, кивал. В голове его роились мысли. — Хотя много чего еще можно сказать.

Кратцер наклонился, достал что-то из мешка Гольбейна и начал рисовать шестигранник — гексагон.

Когда молчаливый мальчишка пришел забрать пустые тарелки и принес еще пива, к пустым кружкам было приставлено не меньше пяти рисунков: гексагоны, черепа и несколько почеркушек из двух линий в форме куска торта, а в углу — число 27. На сей раз Гольбейн, краем уха услышав шаги, оторвался и догадался запустить руку в кошелек за монеткой. Благодарный мальчишка уже через час пришел снова и забрал пустые кружки. Мужчины храпели прямо на стульях, в одежде, а стол и пол усыпали рисунки. Казалось, в комнате летом вдруг прошел снег. Мальчишка покачал головой, потушил горевшую на столе свечу и, забрав кружки, тихонько вышел.

Кратцер и Гольбейн со стоном проснулись на рассвете от громкого птичьего пения. Кратцер покряхтел и протер глаза, он полусидел на стуле. Гольбейн засопел, встал, сделал два неверных шага к кровати и так же в одежде рухнул на матрац, собираясь отоспаться за ночь. Но было уже поздно. Через десять минут они смотрели друг на друга мутными глазами, чувствуя ломоту в уставших руках.

— Да, уже утро, — сказал Кратцер замогильным голосом. — Никуда не денешься. Пойдемте поищем что-нибудь поесть.

Они собрались, посмотрели рисунки. Вспомнив минувшую ночь, Гольбейн засветился от радости.

— Ради такого стоило посидеть. Хороший материал.

Спускаясь по лестнице с бумагами в руках, они так громко свистели, что разбудили мальчишку, чутко спавшего на кухне возле догорающих углей. День обещал быть прекрасным.

Картина двигалась очень быстро. Думать о чем-то еще времени не оставалось. Кратцер так часто заходил к Гольбейну, что старик положил в комнату второй матрац. На рассвете они вставали, плескались во дворе у бочки с водой и уходили за хлебом и элем, а затем в ярком утреннем свете, жуя на ходу, отправлялись мимо расставляющих свой скарб торговцев в Брайдуэлл. Ему просто не хватало времени слоняться вокруг Святого Стефана в ожидании Мег. Она выходила слишком поздно. Гольбейн даже вспоминал о своих прежних прогулках лишь изредка; его переполнял свет. Слишком занятый и слишком счастливый, он забывал даже о еде. Лишь жестокие спазмы напоминали ему об обеде, и они с Кратцером, мучимые божественным голодом на хлеб, сыр и эль, под жарким полуденным солнцем снова шли на улицу. Посланники пришли в восторг от предложений и остроумных идей художника и астролога. Они велели принести из часовни зеленую завесу и повесили ее на стену. При всей своей католической чувствительности они даже согласились поместить на этажерку сборник гимнов Кратцера, раскрытый на лютеровском переводе «Vent Sancte Spiritus»[23] на немецкий язык, чтобы картина давала представление о ставших приметой времени религиозных распрях.

Посланников увлекали также разглагольствования Кратцера о магической силе гексагонов, разбросанных Гольбейном по полотну. Во время перерывов, которые они скрашивали многочисленными бокалами вина, модели вытягивали ноги, художник садился, а астроном говорил без умолку. И астрологи, и алхимики очень любили шестиугольники. Для первых они означали гармоничное расположение планет, для вторых — единство Солнца, золота, Льва (Leo) и королевской власти, с одной стороны, и Луны, серебра, Рака (Cancer) и женского начала — с другой. Свадьбу иллюстрировали в книгах рисунками, изображающими короля и королеву. Они держали в руках цветы, а еще один цветок в клюве летящей вниз птицы довершал шестиконечную звезду. Вверху располагалась вторая шестиконечная звезда. Гексаграммы и звезды Гольбейна вполне соответствовали предложенному им орнаменту мраморного пола в Вестминстерском аббатстве. Гексагон в центре — именно то место, где во время коронации стоит король, когда на него нисходит Святой Дух, — символизировал шесть дней, за которые Господь создал Вселенную и все в ней. Таким образом, шестиугольники Гольбейна — кульминация творческого акта. Так он изобразил Святой Дух, так выразил слабую надежду на то, что человечество снова сможет одинаково понимать Бога.

Посланники посмеивались, глядя, куда только Гольбейн и Кратцер не умудряются вставлять число 27 и углы в 27 градусов — на этой высоте стояло солнце в момент смерти Христа к вечеру той самой Страстной пятницы. Они только попросили, чтобы Гольбейн купил еще рейку и набил ее слева на картину — почетное место для священного образа распятия, подальше от игрушек гороскопа. Он прикрепил ее сам и невероятно гордился, когда картина начала приобретать конкретные очертания. Его душа пела громче, чем птицы за окном, и мальчишки, продававшие на улицах первую клубнику.

И только через несколько недель, когда деревянные плоскости уже покрылись краской и красная грунтовка для облачения епископа почти высохла, их осенило. Гольбейн не мог потом сказать, кому именно принадлежала идея. Может быть, де Дентвиля позвали к королю, а может, его осматривал врач, что норой случалось, во всяком случае его не было, и де Сельв, Кратцер и Гольбейн разговорились о картине. Работа с этими людьми доставляла радость — они подстегивали друг друга, оттачивали остроумие, как бывало с Томасом Мором и Эразмом. Не важно, кому именно пришла в голову удачная мысль: ему или кому-то другому, — но как ее воплотить, точно придумал он.

— А как насчет memento mori? — спросил француз, вытягивая ноги и разминая руки. На сей раз Гольбейн заставил их стоять слишком долго. — Что вы придумали?

Гольбейн перевел глаза на рабочий стол, заваленный бумагами, тряпками, заставленный бутылками, кувшинами, кистями. Универсальным символом бренности плоти являлся череп. С его помощью очень удобно говорить о тщете учености и власти перед лицом неизбежной смерти. Зрителям нужно напомнить о будущем конце и страхе Божьем. «Я тоже был когда-то таким же, как ты, а ты когда-нибудь станешь таким же, как я, — говорил memento mori. — Молись за меня». Почему бы и не череп?

Но вдруг его охватило сомнение. Он вспомнил давние слова Мег, надоумившие его позабавить ее отца. Он тогда использовал менее очевидный memento mori — веревку, свисавшую на фоне зеленой портьеры. Закончив картину, он покажет ее Мору и Мег и объяснится с ними. Он извинится за то, что не пришел к ним раньше. Хорошо бы их поразить. Пожалуй, череп — слишком просто. Наверное, посланники потихоньку посмеются над его бедным воображением. Он задумался. Заговорил епископ. Это он помнил точно.

— Мне представляется, художник, наделенный таким богатым воображением, как вы, захочет какой-нибудь необычный memento mori, которым мог бы гордиться, — любезно сказал он.

Гольбейн принял этот совет подумать.

— При всех ее тайнах… при том, что она говорит о религии и делах духовных… это очень мирская картина. — Гольбейн с беспокойством почувствовал, что нарушил табу, и старался осторожно подбирать слова. — На ней изображены, — он слегка поклонился, — два высоких аристократа… все, кто будет смотреть на нее, будут потрясены широтой их учености и высоким положением…

Он сам толком не понимал, к чему ведет.

— Вы не знаете, как напомнить нам, что даже таким аристократам, как мы, несмотря на все бархатные одежды, придется умирать, не так ли? — спросил де Сельв, и его молодое лицо осветила понимающая улыбка. — Но, мастер Ганс, да не смутит вас наше общественное положение. Я, конечно, не могу отвечать за собрата, но полагаю, он думает точно так же. Лично я никогда не забываю — в один прекрасный день мне придется встретиться с моим Создателем. В конце концов земная жизнь — лишь пещера, населяющие которую люди считают реальностью тени, видимые ими на стене. Станьте философом, покинувшим пещеру и увидевшим более высокую реальность. — Заметив изумление Гольбейна, он засмеялся. — Вот так-то, мастер Ганс. Пока два человека на вашей картине видят позолоченные тени на стене пещеры и принимают их за реальность. Взгляните на нас!

Когда он обходил треногу, мантия зашуршала у щиколоток. Де Сельв улыбнулся и указал на бархат, тонкую золотую резьбу на шпаге Дентвиля и символ близости к власти — бриллианты на запястьях, шапочке, шее. Не понимая, как он осмеливается на это, Гольбейн тоже рассмеялся и, вздохнув от облегчения, сказал:

— Вы правы. Величественнее и быть не может.

— Так вот, — продолжал епископ. — Хороший memento mori должен, насколько это возможно, не только затмить нас, задвинуть на задний план, но и напомнить, что после всех земных игр мы предстанем перед Господом. Вы так поразительно, жизнеподобно, вдохновенно, остроумно изобразили нас, взирающих на стену пещеры… что придется найти действительно нечто экстраординарное, чтобы заставить зрителя забыть о нас. — Он вернулся на свое место и непринужденно добавил: — Вы полностью свободны в своем выборе. Уверяю вас, мы ни в коем случае не обидимся. Я с нетерпением жду, какие еще открытия преподнесет ваш мощный разум.

И вот уже Кратцер заговорил с нетерпением, хорошо известным Гольбейну. Он сам почти так же судорожно цеплялся за мысль.

— Я знаю! — воскликнул Кратцер, взяв череп. — Кажется, я знаю. Нужно вернуться к двадцати семи градусам. Смотрите. — Он не умел рисовать, но творил чудеса с углами. Взяв блокнот Гольбейна, астроном схематично изобразил двух посланников, между ними этажерку, заставленную едва намеченными предметами, затем с силой провел горизонтальную линию, разделившую рисунок пополам. — Вот нижняя сторона угла, а вот верхняя. — Он взял прибор, измерил угол и провел вторую линию, соединившуюся с горизонтальной осью в подобие куска пирога. Он довел ее до верхнего левого угла, как раз до того места, где за зеленой завесой виднелось затененное распятие. — Смотрите — вот о чем я говорю. Если встать справа и поднять глаза вверх по этой линии, то видно распятие — надежда на Бога, на вечность, на спасение, хотя оно и в тени. А в противоположном углу противоположность надежде и спасению. Что-нибудь… вот здесь. — И он провел линию по диагонали вниз, под ноги моделей.

— Если честно… — Гольбейн все лучше понимал, что ему нужно и как этого добиться. — Проще и лучше черепа трудно себе что-либо представить.

Но не обычный череп, не обычно написанный. Гольбейн уже почти знал, как добиться желаемого. Еще будучи ремесленником, дома, он немало времени уделил созданию особых эффектов, испробовав в иллюстрируемых им книгах всевозможные трюки. Про себя он поблагодарил Бога и своего отца за долгую учебу в искусстве возможного. Они прервались и послали слугу купить кусок хорошего тонкого стекла. Епископ весьма заинтересовался и, вместо того чтобы вернуться к своим книгам или переписке, стал ждать дальнейшего развития событий.

Когда вернулся слуга со стеклом, Гольбейн намешал на палитре краски для знакомого старого черепа: коричневые, серые оттенки. У него чесались руки. На стекле он провел несколько линий — тени глазниц, дыра носа, челюсти. Он чуть не ругался от нетерпения, ожидая, пока краски высохнут. Кратцер и епископ, не желая ему мешать, отошли к окну и смотрели то на мир, то на вдохновенного художника.

— У вас найдется свеча? — спросил Гольбейн.

Он подошел к окну, задернул портьеры и в полумраке вернулся к картине. За ним двинулись Кратцер с епископом. Справа вверх, к распятому Христу, Гольбейн замерил угол в двадцать семь градусов. Точка отсчета находилась много ниже середины полотна. Гольбейн отметил ее где-то около коленей епископа, закрытых бархатом. Затем он отмерил оттуда двадцать семь градусов вниз вправо, провел тончайшую, идеально прямую линию (недаром его называли Апеллесом) и зажег свечу.

— Подержите, — резко попросил он Кратцера. Тот взял свечу, и Гольбейн под углом приложил к картине стекло с нарисованным черепом. — Ближе свечу. — Кратцер повиновался, и свеча отбросила длинную тень по линии угла в двадцать семь градусов вверх. Епископ подошел поближе. — Смотрите.

Все ахнули. Они наблюдали самый загадочный memento mori, который только можно себе представить. Искаженная тень от черепа, отклоняющаяся на двадцать семь градусов от горизонтали. Загадочный, мерцающий, тревожный образ пробуждал какие-то ночные ассоциации еще прежде, чем зритель понимал, в чем тут дело. Затем глаз и мозг ухватывали суть дела и он передвигался в угол. Если смотреть оттуда, череп становился похож на череп, а реальные субъекты — посланники — превращались в плоские незначительные пятнышки. Memento mori представлял собой интригующую загадку. Зритель понимал, что присутствует при какой-то священной мистерии, даже не поднимая еще взгляда к затененной, страдающей вечной жизни и не опуская его к темной, искаженной, но несомненной смерти.

— Тогда так я и сделаю? — спросил он, уже зная ответ.

— Да, — просто ответил Кратцер.

— Великолепно, — отозвался епископ.

— Подержите-ка свечу, я хочу посмотреть справа, — нетерпеливо сказал Кратцер. Они поменялись местами. Кратцер отошел, прикрыв один глаз рукой и косясь влево, поднимая и опуская голову, пока не встал в точку, откуда череп становился единственно реалистически изображенным предметом на картине. Он кивнул и улыбнулся. — Да. Oui, oui, oui! Действительно получается. Это будет самая необычная из всех написанных доселе картин. Вы гений, мой друг!

Какое-то счастливое мгновение Гольбейн и сам это чувствовал. Каждая продуманная ими с Кратцером подробность стала фрагментом мрачного послания. Он показывал мир, когда-то объединенный религиозной гармонией, а теперь разрушенный узколобостью и борьбой группировок. С помощью земных объектов он поведал трагическую историю дисгармонии Божьей Вселенной. Он увидел глубокую правду и показал ее.

Гольбейн отправился домой очень поздно, после кабака, где они с Кратцером выпили за победу. Вдруг он почувствовал себя одиноким. Когда они вышли, астроном сонно рыгнул, решив, что ему пора отоспаться в своей постели. Исходивший от него запах красноречиво свидетельствовал — необходимо срочно менять белье.

— Сегодня я вам больше не понадоблюсь, — пробормотал он. — Все проблемы, связанные с картиной, решены.

И он двинулся по улице в сторону реки. Гольбейн медленно побрел по уличной грязи, слушая пьяные песни и соловьев. Его сердце тоже пело. Никто не догадался о том символическом значении картины, которое он вкладывал в нее с самого начала. Хотя игра была очень несложной: каждая из сильных диагоналей, на которые опиралась картина, вела к облачению цвета шелковицы де Сельва. Для него самым важным в картине являлся именно цвет. Шелковица — morns. Знающие латынь поймут: дерево, которое Мор вырастил в своем саду и — символично — поместил на своем гербе, означает его имя. Он понимал: всех зрителей будет притягивать цвет, — и хотел напомнить им о Море. Memento mori значило не только «Помни о смерти», но и «Помни о Море». До начала интеллектуального путешествия навстречу открытию, сделанному им за последние несколько недель вместе с Кратцером и французами, этого для него было достаточно. Но теперь, учитывая все дополнительные нюансы значений, которые четыре умнейших человека сумели ввести в картину, она станет намного сложнее. Она станет его крупной победой! Дойдя до собора, он улыбнулся, замедлил шаг и наполнил легкие горячим, душистым, радостным ночным воздухом. Нужно больше двигаться, весело подумал он. Скверно задыхаться, одолев какой-то жалкий холмик.

Свернув на Мейдн-лейн, он почти не обратил внимания на высокую тонкую фигуру в плаще, отделившуюся от стены возле его дома. Здесь всегда летними вечерами бродят люди, дышат воздухом, думают, разве нет? Он почти не слышал легких шагов. По крайней мере несколько минут. А затем что-то его насторожило. Улица была пустынна. Если это разбойное нападение, ему вовсе не хотелось драться за жизнь без надежды на подмогу. Он резко обернулся, готовый наброситься на обидчика.

Но лицо с широко раскрытыми глазами, смотревшими на него из-под капюшона плаща, заставило его замереть. Такое знакомое лицо, лицо из грез, хотя теперь совсем незнакомое. Лицо женщины — по крайней мере насколько можно судить при столь скудном освещении. Он оцепенел. Сердце забилось сильнее. Он даже не знал, что, прежде чем заговорил, губы его беззвучно шевелились. Он даже не заговорил, а издал какие-то гортанные звуки. Воздух, вдруг ворвавшийся в легкие, напомнил ему, что он долго не дышал. Он выговорил одно-единственное слово, и разум не принимал в этом участия:

— Мег?..

Но прежде чем он сумел двинуться, чтобы схватить ее за плечи, незнакомка с лицом Мег развернулась и побежала прочь от собора Святого Павла, исчезнув в неверном вечернем свете. У Ганса Гольбейна кружилась голова. Это не могла быть она! Или все-таки она? Или рассудок сыграл с ним злую шутку и его глазам предстал просто мираж? Он ничего не понимал. Он, слегка опьяневший, стоял один, под звездами на Мейдн-лейн, и в руках держал только тени.

Глава 18

Когда я увидела его на следующее утро за домом, как будто он никуда и не исчезал, меня захлестнула волна радости, словно залил солнечный свет.

Я чуть не рассмеялась, увидев, как он, блаженно уверенный в надежности своего укрытия, ждет, когда я пойду в церковь. Это было так похоже на мастера Ганса — он выбрал место возле сточной канавы, словно собирался облегчиться. Скорее всего он искренне полагал сделаться таким способом невидимым для леди: Гольбейн не мог себе представить, что я способна лицезреть такое грубое занятие. Впервые я заметила, как он украдкой из-под золотых ресниц рассматривает меня, почти год назад. Читая псалмы, я улыбалась, и улыбка моя означала не одно облегчение. Он вернулся такой нерешительный, такой застенчивый. Он так нервничал из-за обрушившейся на нас немилости, что не осмеливался зайти, да просто подойти ко мне и поздороваться. Но хотел же возобновить дружбу, связывавшую нас прежде, чем жизнь стала такой темной, и часами нервно обивал углы домов. Его нелепый вид странным образом действовал на меня утешительно. Я не сразу призналась себе в этом, но постепенно, по мере того как становилось теплее, а он продолжал приходить каждое утро, я начала тщательнее одеваться. Мне хотелось выглядеть элегантнее, печальнее, казаться меланхоличной, худой, бледной и трагичной. Проходя мимо и не замечая его, я томно вздыхала. Разумеется, наше безрадостное положение позволяло и вздыхать, и печалиться, и я не совсем притворялась. Но по каким-то причинам, до конца мне непонятным, меня ободряло, что кто-то видит, как мне живется.

И я изумилась, когда в одно прекрасное весеннее утро его не оказалось. И на следующее утро, и потом. Он перестал приходить. Я все время высматривала его, напуганная пустотой внутри при мысли о том, что он больше не придет. Но несмотря на все мои старания и убитый вид, он не приходил. Наверное, ничего странного, что Дейви знал его. Дейви всегда знал все и всех. Как-то после службы, когда я украдкой поглядывала кругом, делая вид, будто беззаботно иду домой, он бочком подошел ко мне.

— Что, пропал ваш поклонник?

Он склонил голову и вопросительно смотрел на меня. Я довольно легко пожала плечами, словно не понимая, о чем это он. В ту пору я не часто его видела. Я перестала покупать лекарства и выходила на улицу только по необходимости, так что шанс встретиться случайно почти равнялся нулю. Из-за опалы отца я старалась держаться подальше от толпы; да и Дейви не очень-то старался сохранить мое расположение. Может быть, цинично, но я решила, что из-за отставки отца. Он теперь не приобретал особой выгоды от обращения меня в ересь, я перестала быть завидным трофеем. Завидев меня с Кейт, он, например, ни разу не дал понять, что знает, куда мы идем. Я по-прежнему лечила больных лютеран, хоть и реже. Они осмелели, а я, наоборот, боялась подвергать опасности свою семью. Дела и без того шли из рук вон плохо. Но я не хотела лишиться дружеского расположения Кейт, потерять искру материнского чувства, которую иногда с удивлением замечала в ее серых глазах, искала других больных, не тех, что посещали подвал Дейви, и иногда, отправляясь перевязывать раны беднякам прихода Святого Стефана или покормить стариков бульоном, брала с собой Кейт. Новые обстоятельства требовали от меня благодарных улыбок. Люди, лишившиеся почти всех друзей, как мы в те дни, не могут себе позволить высокомерно дерзить уличным торговцам, как бы нахально они себя ни вели.

— Я имею в виду мастера Ганса, — продолжал Дейви, слегка кивнув и всмотревшись в мое лицо, оставшееся бесстрастным при упоминании этого имени. — Гольбейна. — Он был похож на городскую птицу — воробья или ворону: это чириканье, грязные перья, понимающие взгляды и внезапные вспышки пристального внимания. — Он живет на Мейдн-лейн. — И Дейви махнул рукой в направлении собора Святого Павла. — Хотя неудивительно, что у него сейчас нет времени. Говорят, он работает где-то на Флит. Рисует французского посланника. Уходит на работу рано утром.

Я знала — французский посланник поселился во дворце Брайдуэлл; на другом берегу Флит, западнее Мейдн-лейн.

— О, — сказала я и вдруг покраснела от облегчения.

Дейви опустил глаза и едва заметно улыбнулся.

— Приятно было повидать вас, мистрис Мег. — Он заковылял прочь не оглядываясь.

Я долго думала, но не могла понять, почему Дейви, если работал на кого-нибудь из врагов отца, что вполне возможно, сообщил мне такие приятные новости. Единственное показавшееся мне более-менее убедительным объяснение заключалось в том, что по доброте душевной ему стало меня жаль. Или я думала так по наивности?

В ту пору меня смущало многое. Может, виновата весна. Может, все пронизывал страх, который я испытывала за отца и всех нас. Может, мне просто не с кем было толком поговорить: старые друзья осторожничали и держались в отдалении, а ненадежные и обидчивые слуги уходили скорее, чем находились новые. А может, дело в Джоне. Он теперь как можно меньше бывал дома, наша любовь утратила чистоту, доверие, стала осторожной, бдительной, хотя военные действия, длившиеся несколько недель, закончились и мы опять заключили перемирие. Правда, теперь я, испытывая угрызения совести, пыталась как-то загладить свое предательство. Я не знала, как согнать печальное, потерянное выражение с его лица. Всякий раз на мои извинения он мягко улыбался и говорил: «Ничего страшного», или «Не беспокойся, Мег», или «Рано или поздно это должно было выйти наружу». Он проявлял ту щедрую доброту, которую — сейчас мне стало это понятно — я любила в нем. Но теплота ушла, и я только теперь осознала, как она мне нужна. Я всячески старалась незаметно вернуть его доверие. Толкла ему лекарства, вышивала белье, распихивала по его шкафам лаванду. А он благодарил меня печальной, холодной улыбкой и целомудренным поцелуем в голову или щеку. После нашей поездки в Челси он снова спал в нашей постели, но, утомившись за день, отодвигался на самый краешек, как можно дальше от меня, и поворачивался спиной. Я не понимала, что с ним происходит. Наши разговоры за ужинами, за приготовлением которых я наблюдала намного внимательнее, чем прежде, стали обрывочными. Утром он уходил раньше, а вечером не приводил больше доктора Батса.

Как я могла настолько не доверять ему? Непостижимо. Но это было непостижимо теперь, когда я уже не так боялась его секретов, которые еще могут сделать мне больно, когда мне больше всего на свете хотелось укрыться от мира в любви и я пыталась вернуть исчезнувшее из наших отношений тепло. Часто мне казалось: безнадежно искать выход из клубка раскаяния, сожалений и уныния. Казалось, шансов на успех слишком мало, а моих собственных ошибок слишком много. Я почерпнула надежду в подслушанном мною разговоре Джона с Батсом. Как-то вечером они прощались под моим окном, держа лошадей за поводья.

— Передайте мое почтение вашей очаровательной жене, дорогой мальчик. — Я подползла как можно ближе к окну, надеясь услышать ответ Джона, но так, чтобы меня не увидели. — Надеюсь, у нее все в порядке?

Он, вероятно, удивился, что его больше не приглашали. Может, хотел что-нибудь разузнать. Может, безобидный старик даже решил, будто чем-то меня обидел. При этой мысли у меня защемило сердце.

— Лучше не бывает. — Джон говорил спокойно, достойно. — Конечно, у всех у нас сейчас трудные времена. — И он усмехнулся, мягко, скорее самому себе, чем Батсу, но искренне и тепло. — Я научился думать, что брак немного похож на лекарство, доктор Батс. Если вы кому-нибудь открываете душу, неважно, врачу или жене, то неизбежно обнажаетесь для боли, потрясений, разочарований. К счастью, я вижу — и в том и в другом случае процесс исцеления также имеет сходство. Если вы верите в лекарство и продолжаете делать все, чтобы вылечиться, то в конце концов поймете, как это сделать.

Они рассмеялись, Батс ласково похлопал Джона по плечу и отправился домой. У меня бешено забилось сердце. Значит, Джон простит меня, как только утихнет его боль? Значит, раны затягиваются? Значит, мир между нами — лишь вопрос времени?

— Мы непременно пригласим вас на ужин, — сходя с лошади, крикнул Джон вслед коллеге. — Скоро!

А тем временем утешением мне служил Томми: ему скоро исполнится четыре года, у него персиковая кожа, изящные руки Джона и элегантный носик, в один прекрасный день обещавший стать большим орлиным носом, как у его отца. Он пришепетывал и шустро бегал по саду. Но будут ли еще у нас дети, даже если Джон обретет во мне прежнюю радость, я не знала. Хотя тогда, разгневавшись и решив очистить свое чрево, я приняла не очень большую дозу болотной мяты, она все-таки вызвала сильное кровотечение и боль. Дальше я не могла лечить себя сама. Я только надеялась, что моя болезнь, как и столь многое в моей жизни, пройдет сама по себе. Поэтому чего удивляться душевным волнениям. Ясные доводы стали не под силу моему перегруженному рассудку.

Может быть, именно поэтому мне настолько не хватало мастера Ганса, нервно высматривавшего меня из-за угла. И как-то вечером я отправилась на Мейдн-лейн. Может быть, мне не хватало его сердечной простоты, жизнерадостности. Если честно, я ходила не один раз, а несколько. Несколько раз, по мере того как весна превращалась в лето, на случай, если спросит хозяин, шепнув горничной, что иду прогуляться, я выходила в теплый мрак и час спустя как можно тише возвращалась. Я увидела его сзади, в тени, и вычислила дом, где он снимал комнаты, только на вторую или третью прогулку. Потом — якобы случайно — я проходила мимо его дома каждый раз, как могла отлучиться. Иногда я видела его плотную спину и целеустремленную походку, но чаще нет. У меня было много времени, а нужно было как-то помогать себе выживать.

Но я отдала бы все, чтобы не столкнуться с ним. Все, что угодно. После той встречи я бежала домой — сердце выскакивало из груди, в горле комом стоял стыд. Я ходила по темному саду, пока город совсем не затих и слышались лишь нетвердые шаги какого-то случайного пьянчуги. Меня тошнило от болезненных воспоминаний, и я то и дело закрывала глаза. Вот он хватает меня, впивается в меня глазами. Его руки у меня на плечах. Его голос, немного глухой, немного пьяный: «Мег?..»

И все-таки я ходила не зря. Он пришел на следующее утро. Я увидела, как он слоняется возле входа в церковь, из окна спальни за десять минут до колоколов к утрене. Когда он поднял глаза, я увидела все того же крупного рыжеволосого сильного решительного мужчину. Он не прятался. Сегодня он собирался подойти ко мне. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке из-за нашей давешней встречи, и мое сердце, правда, безумно колотившееся, потеплело.

— Томми, такое прекрасное утро, тебе лучше поиграть в саду, в церковь я схожу одна, — сказала я, поднимая своего милого маленького темноволосого мальчика с кровати и подбрасывая вверх.

Его маленькое сильное тельце, которое я так люблю, прошуршало по платью.

— Но я хосу пойси с-собой, мама, — возмущенно пролепетал он тонким голоском. — Pater noster quis es in coelis. Я все знаю.

Я поцеловала его в макушку, поставила на пол и дала его руку горничной.

— Да, я знаю, ты умница. Но сегодня вы с Дженнет будете поливать яблони. — Я тут же пожалела о своем решении. — Ты с радостью вспомнишь об этом, когда осенью мы напечем яблочных пирогов.

Они начали спускаться по лестнице, а я подскочила к зеркалу и виновато посмотрела на себя: бледность и подавленность куда-то исчезли, щеки разрумянились. Это от возбуждения, испуганно подумала я. Глаза горели. Губы порозовели. Я впервые выглядела так за многие месяцы. Прежде чем взять псалтырь, я сбрызнула манжеты розовой водой, хотя сделала это механически, клянусь. Затем слетела но лестнице, мои ноги едва касались земли. Я сама не понимала, почему стала вдруг такой легкой. По дороге в церковь я якобы не видела его. Под сияющим солнцем, под милой белизной кружев и чепца я смотрела под ноги, пытаясь казаться печальной. Я не только притворялась: так я пыталась успокоиться, какое-то время побыть наедине с Богом.

Постепенно в успокаивающей атмосфере свечей, теней, ладана, святости и мира я решилась: вышла из церкви и прищурилась на солнце. Улица была заполнена, никто не обращал на меня внимания, и я подняла глаза прямо на Гольбейна. Он ярко вспыхнул, что так не шло к его светлым волосам.

— Мастер Ганс! — воскликнула я, несколько сухо, несколько театрально, но глаза светились радостью, смягчая резкий тон. — Вы опять в Лондоне! Какой сюрприз!

Он долго стоял, будто превратившись в камень. И только его растерянное лицо — как у ребенка, как у ставшего вдруг большим Томми, заметила я вдруг с удивлением и почти материнским чувством, — не могло скрыть теснившиеся в сердце эмоции. На его лице я читала страх и смущение. Он боролся с собой, широко открыл глаза, напрягая шею и кусая верхнюю губу.

Ну и пусть! Благодаря страху, навалившемуся вместе с мраком королевской опалы, я лучше поняла, как людям приходится все просчитывать: с кем общаться, чтобы не повредить карьере; как удержаться на плаву; что делать, дабы не прослыть неудачником. Мне никогда не требовалось думать об этом прежде, пока беда не пришла к нам в дом, пока у нас все было в порядке. Теперь, глядя на мастера Ганса, я сочувствовала его терзаниям. Однако он наконец справился с собой и рванулся ко мне, раскрыв руки, как будто хотел обнять. Чистая, незамутненная радость осветила его лицо.

— Мистрис Мег! — радостно воскликнул он и оказался так близко, что я почувствовала знакомый, всегда исходивший от него запах красок. Но все-таки Гольбейн не решился меня обнять. — Я приехал… — Он замолчал и снова покраснел, переминаясь с ноги на ногу. — Я здесь…

А ведь когда-то я считала его неумелую прямоту и открытость неуклюжими и забавными. Но столь долгое время с гнетущим чувством прожив в доме, где всюду тайны — у мужа, у отца, у сестер, — где все что-то скрывают друг от друга, где мягкие, вежливые слова скользят по поверхности, увидев, сколько людей, завидев нас, незаметно переходят на другую сторону улицы и отворачиваются, я обрадовалась его честности.

— Я шучу, мастер Ганс. — Его смущение сделало меня хозяйкой положения настолько, что я даже осмелилась, подбадривая его, положить ему руку на плечо, с удовольствием почувствовав его мускулы, и увидела, как он вздрогнул при моем прикосновении. — Я видела вас на улице. Я знала, что вы здесь.

Он покраснел еще сильнее, опять открыл рот, хватая воздух. Неужели ему не приходило в голову, что я заметила, как он наблюдал за мной все эти месяцы? Моя уверенность крепла. Мне даже захотелось поиграть с ним.

— Вы хотите сказать, вчера вечером? — выдавил он, и теперь горячая волна стыда накрыла меня. Я забыла про вчерашний вечер. А если и не забыла, то никак не ожидала, что он мне о нем открыто напомнит. — На Мейдн-лейн? Это были вы?

— Я?.. Вчера вечером? — слабо переспросила я, пытаясь протянуть время. — На Мейдн-лейн? — Я собиралась сказать «нет», сделать вид, что ничего такого не было, ведь это так естественно. Но смотревшие на меня глаза все знали. К чему тогда эта встреча, если я и сейчас буду прятаться от правды. — О Господи! Так это вы пытались меня остановить? — спросила я, пытаясь выдавить улыбку. — А я приняла вас за грабителя. Я так испугалась, что убежала, даже не разглядев как следует… — Звучало неубедительно. Мы оба помнили, как смотрели друг другу в глаза. — Я шла со службы у Святого Павла, — неуверенно продолжила я, нащупывая путь к правде. Это тоже прозвучало слабо. — Мне кто-то говорил, что вы там живете, и вот я решила посмотреть…

Когда он понимающе улыбнулся, мне стало больно.

— Вы ходили посмотреть, где я живу? — забыв о приличиях, спросил он так громко, что на нас обернулся проходивший мимо мужчина с бутылкой масла в руках. — Правда?

— Ну, я просто подумала, вот вы уже год живете так близко, чуть ли не на нашей улице, и ни разу не зашли!

Обида придала мне сил, и я перешла в атаку. Он кивнул, затем помотал головой и потер одним мыском большого сапога другой.

— Да, — сказал он, сгорая от стыда. — Знаю. Я объясню… Вы, должно быть, думаете… Знаете, Эразм хотел, чтобы я сразу же пошел к вам… Но я сначала хотел встать на ноги… Чтобы у меня… Чтобы вы могли мной гордиться.

Его английский стал намного лучше. Он даже говорил с легким лондонским акцентом. Но кроме того, он обучился, по крайней мере частично, и английскому лицемерию: он не собирался заговаривать об отце. Я с сочувствием наблюдала, как он пытался уйти от неприятной темы, как и от вопроса, почему не зашел к нам, вернувшись в Англию.

— Но вот я и пришел. — Нетерпеливый, как щенок, Гольбейн просиял и вдруг словно что-то вспомнив, приободрился. — Пришел и хочу кое-что вам показать. Мою картину, которой я горжусь. Думаю, она вам понравится — во всяком случае, очень на это надеюсь — как и вашему отцу. — Он помолчал. — Ну и мужу, конечно, — неохотно прибавил он, глубоко вздохнул и выпрямился. — Я хочу пригласить вас… всех… к себе.

Меня захлестнула волна нежности.

— С удовольствием. — Я знала, что от моей улыбки он растает. — Правда.

Гольбейн сиял, его глаза улыбались. Затем он взял себя в руки, как будто весь наш разговор протекал в приятном послеобеденном сне, а теперь нужно возвращаться к реальности. Он огляделся, посмотрел на солнце, отошел от меня и слегка поклонился, собираясь прощаться.

— Но, мастер Ганс… — Я не хотела завершать разговор, так болезненно напомнивший мне беззаботное прошлое. — Не хотите ли зайти и что-нибудь выпить со мной? Нам так о многом нужно поговорить, ведь прошло столько времени. Я хочу расспросить вас, чем вы занимались.

Я постаралась, чтобы мой голос печально угас. (Поймав себя на этом, я диву далась: неужели мне всегда было свойственно кокетство? Сейчас это казалось таким естественным.)

— Мне нужно идти. — Смущение превратило его в неотесанного увальня. Он с неприязнью посмотрел в сторону моего дома. Я почти обиделась, но потом меня осенило — он скорее всего не хочет знакомиться с моей замужней жизнью, протекавшей в этом доме, и у меня ком встал в горле. — Работа, — отрывисто продолжал он. — Я и так сильно задержался. — Он двинулся как-то бочком, косясь на солнце. — Было приятно повидать вас, мистрис Мег. В воскресенье днем?

И прежде чем я успела ответить, Гольбейн развернулся и пошел, переставляя по каменным плитам мостовой сильные ноги; пошел с такой скоростью, что казалось, еще чуть-чуть — и побежит.

Я тщательно готовилась к воскресному визиту: сказала Джону, что хочу пойти с отцом на службу в собор Святого Павла, и я оставила на мужа Томми. Отцу я наврала, что Джон не сможет пойти с нами в церковь, так как у него много работы, и призналась, что мастер Ганс ждет нас у себя на Мейдн-лейн, только когда мы, исповедовавшись, вышли из собора. Я не хотела обманывать Джона, но мне казалось, мастеру Гансу будет легче, если мы придем вдвоем.

— Наш старый друг Ганс Гольбейн! — Отец говорил со своим новым спокойствием, хотя явно обрадовался. — Вот так сюрприз.

Ему должно было быть известно, что мастер Ганс, отказавшись от заказа нашего друга Томаса Элиота, писал теперь портреты, которые вошли в моду, почти всех врагов отца из круга Болейн. Но больше он ничего не сказал, а, лишь шагая под жарким июльским солнцем, стал мычать себе что-то под нос. В ярком свете он казался таким бледным, что я вспомнила, с какой тревогой госпожа Алиса рассказывала о его болях в груди и плохом сне, однако спросить его не осмелилась: знала, как он не любил выглядеть слабым.

Мастер Ганс, чуть смущенный, ждал на углу. Когда он увидел нас, его лицо осветилось радостью. Не глядя мне в глаза, он с преувеличенной вежливостью поклонился отцу. (Интересно, подумала я, заметил ли он, что отец замкнулся, стал строже, резче, осунулся, а в его черных как смоль волосах появились седые нити?) Но Гольбейн помедлил лишь минуту, пристально всматриваясь в улыбку отца, остававшуюся все такой же магически яркой, и торопливо повел нас к дому. Может, он не хотел, чтобы его видели с нами на улице? Он жил на самом верху. На первом этаже было тихо, с кухни не доносилось никаких приятных запахов.

— Они ушли, — быстро проговорил он, ведя нас но грязной лестнице. — Старик и мальчишка, которые смотрят за комнатами. Но еду оставили.

На столе были расставлены деревянные тарелки с хлебом, сыром, говядиной и стоял большой кувшин с элем, сверкала начищенная оловянная посуда, а над вторым большим кувшином застыло облако маленьких полевых цветов на жестких стеблях. Владелец чисто мужского жилища явно хотел понравиться. Слишком много еды для троих. Мастер Ганс, конечно, мог съесть немало, но я так нервничала, что у меня совершенно пропал аппетит, а отец, всегда очень умеренный в пище, вообще уже давно почти ничего не ел. Довольно быстро я поняла, что одна смотрю на стол и беспокоюсь об этикете. Мастер Ганс думал только о своей картине.

Как только мы вошли в комнату, он, не тратя времени на любезности, взял отца под локоть, подвел к узкой стене, куда через открытое окно падали косые лучи солнца, и торопливо сказал:

— Вот что я хотел вам показать.

Работа стояла на скамье и закрывала почти всю грязную стену, резко выделяясь на ее фоне, — огромный квадрат на больших деревянных панелях, больше дверного проема, выше человеческого роста. На ней по обе стороны этажерки художник изобразил двух молодых людей в придворных костюмах.

Наступила долгая тишина. Я тоже не отрываясь смотрела на картину. С точки зрения мастерства она выглядела совершеннее известных мне ранних работ Гольбейна, но в ней было меньше прежней обезоруживающей прямоты и простоты мастера. Зато более изощренный ум незаметно внушал какую-то мысль. Я ее чувствовала, но не могла сформулировать. Композиция показалась мне перегруженной: в центре слишком много предметов, а нижнюю часть перерезал длинный таинственный шрам, резко шедший вверх вправо.

Отцу картина явно понравилось. Немедленно подхватив, посыл и принявшись расшифровывать тайнопись, он встал правее и покосился на «шрам», затем шагнул еще правее, еще, пока не попал в точку, откуда на него следовало смотреть, и зарычал от удовольствия. Он решил загадку.

— Понятно. — Он как бы размышлял вслух, а затем обратился ко мне. — Если смотреть отсюда, увидишь череп. — Пауза. — И больше ничего на картине не разберешь. Французы превращаются в какие-то тени на стене, как в платоновской пещере.

Молча мы все с грустью вспомнили, с каким восторгом Эразм пересказывал знаменитую притчу о людях в пещере, считавших тени на стене реальностью, и только философ, сумевший выйти на свет, увидел истину. Затем отец отступил назад, внимательно посмотрел на астрономические приборы на этажерке, повернулся к мастеру Гансу:

— Вся штука в углах, правда? Это астрономическая картина.

Он опять подошел ближе, рассмотрел череп и проследил взглядом вверх под тем же углом по диагонали двойного портрета, от руки епископа вдоль руки посланника в красном шелке с разрезами к… Что же там за зеленым покрывалом в углу? Отец передвинулся влево. Я шагнула вслед за ним, невольно втянувшись в игру. Распятие. В глубокой тени. За завесой его почти не было видно. Как в Страстную пятницу, когда священник только начинает откидывать ее. Отец помедлил и одобрительно посмотрел на Гольбейна.

— Вы стали астрономом, мастер Ганс. — Он говорил так легко, как будто не прошло пяти лет разлуки, как будто уже наладились наши отношения. — И богословом. — Отец пристально посмотрел на художника. — А может быть, еще и астрологом?

Мастер Ганс кивнул. Отец снова передвинулся к центру. Он прикидывал, под каким углом приоткрыт на третьей части уравнения и немецком слове dividirt учебник по арифметике. Под таким же углом правая половина сборника немецких гимнов, опираясь на флейты, приподнималась над плоскостью этажерки.

— Угол одинаковый? — спросил он. Мастер Ганс кивнул, следя за быстрой работой ума отца. — И под тем же углом движется взгляд зрителя, когда он переводит глаза от черепа к распятию. Это ваш memento mori? — Мастер Ганс опять кивнул, едва сдерживаясь от возбуждения. Они говорили почти шепотом, так их увлекла игра ума. — Какой угол?

— Двадцать семь градусов.

— А мы скорбим: Великий пост, Страстная пятница, Христос за завесой…

Отец, положив правую руку на пояс и взявшись за локоть левой, пальцы которой теребили подбородок, глубоко задумался, но мастер Ганс не мог ждать.

— Двадцать семь градусов — на такой высоте стояло Солнце в ту Страстную пятницу, в тот час, когда умер Христос! — выпалил он. — Череп расположен так, как тогда падали тени. Не совсем обычный memento mori.

На словах memento mori он улыбнулся мне заговорщической улыбкой. Отец тоже улыбнулся. По-новому. С такой заразительной радостью, которая могла сравниться лишь с радостью самого мастера Ганса.

— В ту Страстную пятницу. Пасха, когда леди Анну провозгласили… — Он не смог произнести слова «королевой», но понял тайный смысл картины: мастер Ганс, как и он сам, с тревогой думал о разрушении единой церкви и мраке, поглощавшем нашу жизнь. Он назвал возвышение Анны Болейн концом нашей цивилизации.

— Да! — воскликнул мастер Ганс, не в силах больше сдерживаться. Как набедокуривший прощеный школьник или друг, он шагнул вперед и своей большой медвежьей лапой схватил отца за плечо. — Я знал — вы поймете.

И почему комната показалась мне грязной? Когда мы садились за стол, воздух был голубым, а эль — золотым. Вдруг мы заговорили, как не могли бы говорить много месяцев. Перед нами светилась картина, и мы с отцом продолжали схватывать новые и новые детали игры, созданной мастером Гансом. Безудержная фантазия и изобретательность художника сводились к его большой мысли о том, что времена полны дурных предзнаменований и жизнь губит религиозная борьба. Узор мраморного пола, означавший союз неба и земли, напоминал Вестминстерское аббатство, где проходили коронации. Вверху и внизу располагались магические гексагоны, математический символ надмирного. Мы не догадались, но мастер Ганс разъяснил нам — в композицию неявно заключен также астрологический квадрат, планеты в котором располагались так, как в тот день, когда решилась судьба отца. Некоторые детали потрясли меня и исполнили такой нежности к мастеру Гансу, что один раз я даже поперхнулась хлебом и сыром и спрятала лицо в пивной кружке, боясь выдать свои чувства. Было что-то очень трогательное в легкой лести французам, заказавшим ему эту картину. Глобус благоразумно повернули Францией к зрителю. Кроме того, мне так понравились ошибки, выдававшие немецкое происхождение художника: он написал «Притания» вместо «Британия», и «Бариж» вместо «Париж».

— Неплохо бы вам как-нибудь приехать к нам, мастер Ганс, и закончить наш портрет, — сказал отец, довольно откинувшись на стуле и отставив деревянную тарелку. — Помните? Правда, это было так давно. Даже не хочется вам напоминать. Вы теперь занятой человек. Наверное, у вас нет времени…

Мы все понимали: доделывать там нечего. Не нужны ни лютни, ни стулья, на которых когда-то настаивал отец. Он просто предложил встретиться, предложил новую дружбу. И мастер Ганс засиял от удовольствия. Я видела — он любит отца. Они обогащали друг друга, оживали вместе. И я обрадовалась, когда благодаря ему у расслабленного, посветлевшего отца снова появилось желание стать счастливым. Он даже перестал казаться вдруг угрюмым отшельником. Но затем мастер Ганс вспомнил о реальности и помрачнел.

— Я был бы очень рад, — чуть более старательно, чем следовало, ответил он, — с удовольствием.

Он не спросил когда, и я почувствовала — отца это очень ранило, хотя он ничего не сказал. И неожиданно для себя я решила все уладить.

— Мы с вами сами договоримся о дне, — обратилась я к мастеру Гансу. — Не стоит утомлять отца деталями. Я вам напишу. У вас, конечно, множество заказов, но, может быть, в конце лета… — Гольбейн колебался, весь во власти ностальгических воспоминаний и вместе с тем слегка встревоженный. Может, он не хотел, чтобы видели, как он направляется в Челси или к моему дому в центре города? Ведь и у стен есть глаза и уши. Следует быть более чуткой. — Например, мы можем поехать к Роперам. Маргарита теперь живет в Эшере, недалеко от дворца, — прибавила я, ухватившись за внезапно пришедшую мне в голову светлую мысль. — В Уэлл-Холле очень красиво. Она разбила чудесный кентский сад. Вам понравится.

Я оказалась права: он хоть и боялся, но хотел побыть с нами. Гольбейн расцвел, и отец вздохнул.

— Да. Эшер. Я вам тоже напишу, — пообещал мастер Ганс и наклонился с таким видом, как будто собирался похлопать меня по плечу. — Недели на две. О, мне так хочется поработать.

И только когда мы ушли, когда отец свернул к реке, а я, накинув капюшон, направилась домой, я вдруг разгадала еще один memento mori, помещенный мастером Гансом в картину, такой простой и изящный, что непостижимо, как я не увидела его с самого начала. Это была дань глубокого уважения к отцу. Сильные диагонали, идущие вниз к черепу и вверх к распятию, в правой части картины обхватывали пурпурно-коричневое бархатное облачение французского епископа. Все предзнаменования, связанные с религиозными и политическими распрями, сходились в одном месте. Платье цвета плодов шелковицы и с таким же узором. Mows — любимая словесная игра отца, связанная с его именем. Гольбейн не забыл нас, хоть и пытался строить будущность в другом лагере, среди людей, которым принадлежал завтрашний день. Его картина еще и еще раз говорила: помни о Море.

Он не видел отца до того, как загорелись костры, и узнал только таким, каким я его ненавидела. Мастер Ганс смотрел шире и выказал истинное великодушие. Его картина была трауром по исчезающему миру интеллектуальной терпимости, частью которого когда-то являлся отец. И хотя Гольбейн так долго молчал, он остался настоящим другом.

Я, находясь в приподнятом настроении от встречи, легко рассказала о ней Джону. Он, как всегда, тактично не спросил, как вообще я встретилась с мастером Гансом.

— Я рад, что твой отец воспрял духом, — сказал он.

Когда он увидел, что у меня словно камень с души свалился, его небесно-голубые глаза потеплели. Джон любил отца и радовался, что я смогла преодолеть двойственное отношение к человеку, вырастившему меня, и быть с ним счастливой. Он простил или не обратил внимания на то, что я попыталась свести отца с Гольбейном втайне от него. Я вдруг с болью подумала, что сама не была бы такой великодушной и столь долго — практически с тех пор, как мне стала неприятна его жизненная позиция «все ради спокойствия», его недостаток энергии и честолюбия и нежелание задавать вопросы о зле, — не замечала непринужденного великодушия в нем. Но теперь вдруг все стало проще. Оказывается, нам не хватало лишь луча радости, чтобы наполнить жизнь солнечным светом. Недолгая минута взаимопонимания в тот день наладила наши отношения. В ту ночь Джон, притянув меня к себе, гладил, говорил, как ему меня не хватало; я ответила поцелуем и задрожала. А потом мы отодвинулись друг от друга, и я увидела в его глазах отраженный свет звезд. Он поцеловал меня и пробормотал:

— Моя любимая.

И я прошептала в ответ:

— Я люблю тебя.

И все тревожное молчание, холод, сомнения прошлого года испарились, как будто никогда и не существовали. Казалось, мы все можем начать сначала: он снова поверит мне, хоть я так подло выдала его тайну отцу. В ту ночь я впервые за долгое-долгое время крепко уснула.

Перед тем как на следующий вечер отправиться в Челси на обед, я написала Маргарите и мастеру Гансу, когда мы приедем в Уэлл-холл. Мне вдруг стало легко, откуда-то взялись силы бегать за Томми по каменным плитам коридора, пока мы оба не упали, задыхаясь от смеха. Я решила, что лучше всего поехать в сентябре, когда поменяется погода, когда кончится лето бесконечного ожидания. Поездка в Эшер отвлечет отца от того, чего он больше всего боялся, — дня появления на свет наследника, вынашиваемого новой королевой. С его первым криком продолжится династия Тюдоров и король выиграет безрассудную игру, где на карту поставлено будущее христианства. И последняя надежда отца на то, что незаконную женитьбу и все с ней связанное можно как-то отменить, окончательно рассыплется в прах. Я думала о том, что нам придется научиться жить с этим будущим. Если ждать не столь многого, не испытаешь сильного разочарования. Это возможно. Может быть, даже для отца.

Госпожа Алиса торопила нас на старомодный ужин: слуги в большом зале сидели за низким столом, а мы повыше. Я привыкла ужинать в более интимной обстановке, в гостиной, где на нас никто не смотрел, и мне уже не нравилось есть вместе со всеми. Я научилась любить семейную жизнь, закрытую от посторонних глаз. Но как приятно было упасть в объятия госпожи Алисы, увидеть ее горящие глаза и веселое открытое лицо.

Отец отсутствовал. Только молодой Джон и Анна, Цецилия и Джайлз проявляли признаки напряжения, не покидавшего нас в эти дни: обкусанные ногти, кривые улыбки. Бедный Джон! Не имея никакой надежды сделать собственную политическую карьеру, он все еще жил здесь на правах ребенка, хотя ему уже стукнуло двадцать и он был женат. Но брат всеми силами старался находить себе занятия. Отец придумывал для него работу. Он давал ему переводить отрывки из трудов с континента, повествовавших о единстве вселенской церкви и важности евхаристии в духовной жизни. Растелы готовили перевод к изданию. Никто не говорил вслух, что приходилось очень тщательно его редактировать, — Джон был перегружен и без этих насмешек. Теперь, когда мне стало легче, я явственнее видела натянутость и неискреннюю веселость остальных, пока мы ждали отца.

— Он еще работает, — притворно-сердито сказала госпожа Алиса, пытаясь развеять тревогу. — Все возится с книгой. Неделями пишет свои апологии. Но ему все-таки нужно есть! Я пошлю за ним.

Однако отец появился сам. Может, он и писал очередное длиннющее письмо людям Кромвеля, объясняя, почему его последний памфлет против ереси, опубликованный на Пасху, на самом деле не является завуалированной атакой на новую политику правительства, более терпимую к ереси, но лицо его не выражало ничего. Его улыбка, как всегда, всех ободрила, всем подняла настроение.

— Добро пожаловать. Поужинаем? — Но что-то было не так. Встреча с мастером Гансом не оказала на него такого волшебного воздействия, как на меня. Когда мы сели за стол, он по привычке открыл Библию. Книга раскрылась на псалмах. Он посмотрел на страницу и перестал листать. — Ну и хорошо. — И опустил голову. От выражения его лица волосы у меня встали дыбом. — «Posuisti tenebras et facta est nox in ipsa pertransibunt omnes bestiae silvae. Catuli leonum rugientes ut rapiant et quaerant a Deo escam sibi»[24], — читал он почти шепотом.

Все растянули шеи, стараясь слышать. Наступила мертвая тишина. Даже у госпожи Алисы, обычно не сразу понимавшей латынь, не возникло сложностей с этими стихами. Мне показалось, она слышала их уже много раз. Может быть, он читал их в утешение, когда с криком просыпался от ночных кошмаров, а может, они и составляли его ночные кошмары. Когда она решилась на свой обычный шутливый упрек, в глазах у нее было страдание.

— Хватит, муженек! Оставь свою кислятину! Сливки свернутся!

Остальные застыли с вежливыми улыбками. Никто не хотел ляпнуть что-нибудь неуместное, боясь сесть в лужу. Все понимали — что-то неладно. Джон под столом стиснул мне руку. В этот момент в дом постучали. Сначала один удар, затем целая канонада, громкая, настойчивая, как будто били железным кулаком. Стук в дверь был даже громче ударов моего сердца. У Анны Крисейкр расширились глаза, и она стала похожа на испуганную сову. Пытаясь унять грохот в груди, я подумала: наверное, у меня такой же дурацкий вид. Слуга ринулся к дверям. Мы слышали его торопливые шаги за гобеленом, скрип засовов, тяжелые мужские шаги. В зал тяжело вошли незнакомцы в плащах.

— Сэр Томас, — громко произнес один из них, шагнув вперед и нашарив в кармане бумагу.

Отец встал. Настоящий государственный деятель, он как-то умудрился изобразить вежливую улыбку. Все остальные как сидели, так и застыли на стульях. Человек пересек зал, подошел к навесу и протянул запечатанный документ.

— От его величества. — Отец взял бумагу, но не вскрыл ее, а молча, с вызовом посмотрел на гостя. — Здесь говорится, что вы поступаете в распоряжение королевских эмиссаров, — продолжил он, а когда отец не ответил, твердо, как будто зачитывал смертный приговор, добавил: — Немедленно.

Это из-за книги, подумала я с отчаянием, стиснувшим сердце; последний протест отца против нового политического порядка, последняя битва в его одинокой войне. Кромвель не простит ему. Все кончено.

Отец очень медленно опустил голову. На его лице все еще играла слабая улыбка. Даже в параличе страха я подумала о том, как же ненавижу эту вечную улыбку, маскировавшую все его чувства, прятавшую его от нас. Так же медленно он поднял взгляд. Госпожа Алиса тоже встала, стряхнув с себя немой ужас. Ее лицо выражало лишь крайнюю решительность.

— Погодите, — сказала она с леденящим душу спокойствием, обращаясь к человеку с бумагой и другому, мявшемуся позади него под навесом. — Сядьте, оба. Мне нужно приготовить вещи, которые муж должен взять с собой. Поешьте что-нибудь, выпейте, вам придется подождать.

Человек, обращавшийся к отцу, очевидно старший, помедлил. Отец кивнул ему, а затем госпоже Алисе.

— Мы поедим на кухне, — решил посыльный и пошел за слугой, который вызвался показать им дорогу.

Они уходили в мертвом молчании. Мы переводили глаза с тарелок на соседей, на отца, все еще стоявшего со странной улыбкой, на госпожу Алису, свирепо смотревшую на всех нас, словно хотела, чтобы мы все оставались спокойными перед лицом катастрофы и лишь осторожно дышали — вдох, выдох, — пытаясь остановить секунды, слишком быстро приближавшие будущее, в которое ни у кого из нас не было сил вступить.

Вдруг раздался плач, перекрывший биение сердец и дыхание, — тоненькое истеричное всхлипывание, перешедшее в беспомощное, безнадежное причитание на одной высокой ноте. Я огляделась, стараясь понять, от кого он исходит, но все растерянно смотрели на меня. Прошла вечность, прежде чем я поняла — звуки исходили из моей груди независимо от моей воли. По щекам из широко раскрытых глаз текли слезы, которые я не могла остановить. Я единственная открыто среагировала на беду.

— Мег, — услышала я голос отца, и все глаза обратились на него. Он больше не улыбался. В его глазах была непонятная мне мягкость, но вместе с тем и жесткость. — Моя дорогая девочка. Перестань плакать. — Я посмотрела на него, попыталась призвать к порядку свое непокорное тело, икнула и замолчала. Джон отпустил мою руку, достал платок и очень нежно вытер мне слезы. — Мег. Вы все… — Наступила мертвая тишина. Отец распрямился. — Нельзя поддаваться страху. Для нас наступили тяжелые времена, и мы не знаем, когда нам потребуется последнее мужество. — Он замолчал, ему трудно было произнести следующие слова. — Но это случится чуть позже, — продолжил он, все еще жутко спокойный, но с видимым напряжением на сильном лице. — Вы присутствовали на репетиции. Эти люди не от короля. Я одолжил их у Джона Растела. Они актеры.

За столом, где сидели слуги, поднялся гул, все задвигались, госпожа Алиса в бешенстве повернулась к мужу. Затем все заговорили разом. То есть все, кроме меня. Теперь от потрясения застыла я.

Ты хочешь сказать, тебя не арестовали? — услышала я голос молодого Джона.

— Ты нанял актеров? — воскликнула Цецилия.

— Вы напугали ее. — Голос моего Джона. Тихий голос. Убийственная, незнакомая мне ярость. — Безо всякой необходимости. — А затем мимо меня пролетело что-то темное. От изумления я не могла даже дышать. Джон с бешеными глазами, которых я никогда у него не видела, подскочил к отцу, занес кулак и прошипел: — Я отучу вас так улыбаться!

И ударил отца по лицу. Раздался глухой стук. Отец отлетел к навесу и схватился за лицо, сплевывая кровь. К его ногам упал зуб. Зажав кулак другой рукой, Джон отступил и как бы с удивлением заметил кровь на разбитых костяшках. Наступила тишина. Первым заговорил отец. Не отнимая руки от лица, но явно рассерженный, он распухшими губами обратился к Джону:

— Вы так и остались диким мальчиком.

Джон молча смотрел себе на руки.

— Так ты это заслужил! — пронзительно крикнула госпожа Алиса, к которой вернулся дар речи, и от ее разгневанного голоса мы все снова задышали и зашевелились. — Ты напугал нас чуть не до смерти! Как ты смеешь говорить мне, что это всего-навсего одна из твоих шуток!

— Тсс, жена, — сказал он, одновременно успокаивая и предупреждая ее, делая видимое усилие, чтобы опустить руку, поглаживающую разбитую челюсть.

Он медленно повернулся к ней, обнял за неподвижную талию и на глазах у всех поцеловал в красную сердитую щеку. В каком-то жутком восхищении я смотрела на кровавый след от поцелуя на ее лице и на его распухший, искривленный, уже посиневший с одной стороны рот. Он не обращал внимания на рану, но мне показалось, что испытывал чуть ли не облегчение от всеобщего гнева. С ним ему было легче справиться, чем с горем, чуть не потопившим всех нас. Теперь он выступал в своем собственном зале судебных заседаний, незаметно подведя нас к финалу задуманного им спектакля.

— Это не шутка, а, как я уже сказал, репетиция. Некоторые из вас слишком легкомысленно относятся к нашему положению. — Он обвел всех твердым взглядом, не исключая и госпожи Алисы. — Тем, что с нами может статься, шутить не приходится. Мы действительно бродим в лесу Божьего мрака и слышим рык львов, требующих пищи. Мы можем подвергнуться испытанию в любой момент. Вам всем следует быть готовыми к худшему и встретить свою судьбу с достоинством. — Он был бледен и непоколебим. В его тоне совсем не осталось шутливости. А когда он посмотрел на меня и Джона, все еще пораженно стоявшего на том же месте, в голосе отца зазвучали почти обвинительные нотки. — Я не хочу, чтобы, когда это случится, лились слезы. Не хочу никаких истерик. Я хочу достоинства. Мы должны черпать утешение в сознании того, что Господь все устроит. — Он смягчился и, обойдя Джона, подошел ко мне. — Не лишай меня мужества, Мег. Обещаешь? — Я молча кивнула, настолько переполненная незнакомыми чувствами, что не находила слов. — Да будет так! Спасибо. — Он поклонился и пошел из зала. — Спасибо, что поужинали со мной. — Будничные вежливые слова звучали очень странно. — А сейчас мне нужно работать. Вы меня простите.

Он вышел. Никто не знал, что говорить. Через окно я видела решительно подпрыгивающую в его руках свечу. Он шел к Новому Корпусу. Еда стояла на столе нетронутая. Есть никто не хотел.

— Ладно! — Даже госпоже Алисе не хватало слов. Она посмотрела на слуг расширенными глазами. — Заканчивайте с ужином, — мягко обратилась она к ним и повернулась к нам. — Пойдемте со мной в гостиную, дети.

Мы с облегчением ушли от чужих глаз и возбужденных голосов, раздавшихся за столом прислуги, как только мы встали. В коридоре Джон ободряюще приобнял меня.

— Ну что ж, по крайней мере мы оба навлекли на себя немилость, — прошептал он хоть и в шутку, но глаза его блестели, а нервы оставались натянутыми как струна. Первый признак пробуждения долго подавляемого инстинкта борьбы, который я и не подозревала в таком мягком человеке. — Ты была совершенно права, что заплакала. Но теперь давай успокоимся.

Немного расслабившись, я всхлипнула и, пытаясь подстроиться под его семимильные шаги, выдавила ответную улыбку.

— Спасибо, что вступился за меня… Никто никогда не делал для меня ничего подобного… Ты поранил руку? — спросила я, испытывая гордость за своего защитника и нежность к нему.

Но он не обращал внимания на руку, все еще воодушевленный борьбой.

— Не сейчас. Может, позже. — Он обнажил зубы в незнакомой, стремительной, сверкающей пиратской улыбке.

— Ну вот все и кончилось! — выдохнула госпожа Алиса, когда мы дошли до мирной гостиной, где горел камин, и расселись на стульях, подушках и переговаривались в странном настроении, сочетавшем возбуждение и панику. — Не думала, что он может быть таким жестоким! Я решительно заявляю — он наконец-то сошел с ума!

— Не уверен, — подойдя к ней, сказал Джон. От него исходила вновь обретенная электрическая энергия, и в голосе звучало столько сдержанной властности, что все остальные голоса в гостиной затихли и мы обернулись на него. — Я догадываюсь, зачем он это сделал. Но сначала, — он мягко посмотрел на взволнованную госпожу Алису, — скажите мне, вы знаете, что ему снится?

Казалось, от необходимости отвечать на вопрос ей стало легче. Она сказала, что отец плохо спит уже несколько недель, но до сих пор никто из нас этим не интересовался.

— Это страшно. — Вдруг я заметила синие круги у нее под глазами. — Не знаю, что с ним делать. Он кричит во сне. Просыпается, выпучивает глаза, а постель вся мокрая от пота. Иногда, прежде чем толком проснуться, что-то бормочет. Ужасные вещи. Про палачей. То его вздергивают на дыбу. То приходят с ножами и собираются его потрошить. То он видит, как у него из груди вырывают сердце и машут им у него перед глазами. Но как только светает, он умолкает. Делает вид, будто ничего не происходит. Это все Елизавета Бартон, монахиня. Кентская дева. Ну, вы знаете, эта предсказательница! Он стал таким, проведя у нее целый день. И ни слова не сказал потом, о чем они говорили. Обронил только, что к ней являлся дьявол и порхал вокруг нее как птица. Тогда-то все и началось. Она уже два раза была здесь, все хотела с ним поговорить. Я, конечно, выставила ее. Еще не хватало, чтобы она шлялась по моему дому и будоражила его своими баснями. Но кошмары ему снятся до сих пор.

Мы с Цецилией обменялись потрясенными взглядами, поскольку придерживались скептического мнения лондонцев о кентской деве, считая ее смутьянкой, подстрекательницей и, возможно, мошенницей. Я не могла понять, чем она заинтересовала отца. Это было настолько ниже того уровня католической мистики, который, как я полагала, способен его увлечь. Всю жизнь он воспитывал нас презирать подобные суеверия. Я отвернулась от Цецилии, не желая, чтобы она по взгляду прочла мои мысли, но заметила, как она потихоньку перекрестилась. Госпожа Алиса хотела услышать мнение Джона.

— Как вы думаете, зачем он это сделал? Эту… штуку… сегодня с актерами? — нетерпеливо спросила она. Описав ночные кошмары отца, она почти успокоилась, хотя глаза еще блестели. — Вы сказали, что догадываетесь.

— Он хотел показать нам, что боится, но не мог найти слов, — просто ответил Джон. — В душе он старомодный человек. Он вырос в эпоху, когда все жили на глазах друг у друга, каждый играл свою роль в обществе, и играл прекрасно. Люди плакали, били себя в грудь и обнажали чувства только на подмостках. Пантомимы, крестьянские праздники, маскарады были единственной возможностью немного побунтовать, только там можно было дать себе волю. Вот что я думаю. А теперь он больше не служит обществу, остался наедине со своими мыслями и попался на крючок всем этим ужасам. Он не знает, как о них говорить, и избрал единственно знакомый ему путь приоткрыть нам свои чувства. Он поставил пантомиму.

Все ошеломленно уставились на Джона. Кроме госпожи Алисы. Она кивала, как будто все хорошо поняла. Они с Джоном тоже выросли в эпоху уличных зрелищ.

— Вы говорите… — Ее лицо смягчилось. — …Он, так сказать, разыграл здесь спектакль, желая показать нам, что у него на сердце…

Никто из нас никогда не слышал от нее таких литературных высказываний.

— Да. — Джон был убежден, что никто не станет ему возражать. Он слишком очевидно был прав. — Я не хотел этой драки, но мне показалось, он поступил слишком жестоко. Вероятно, он в отчаянии.

Я видела, как у Цецилии в глазах показались слезы. Лица всех выражали сочувствие.

— Умно, — пробормотал Джайлз Херон, и его хорошо поставленный голос политика дрогнул от уважения к Джону. — Я бы никогда до этого не додумался.

— О, бедный отец, — прошептала Анна.

— Можно я отнесу ему микстуру от бессонницы? — практично спросил Джон у госпожи Алисы.

Она покачала головой:

— Он не станет ее пить. Даже не могу вам сказать, сколько раз я ему предлагала. Но он только твердит про волю Божью. Он невозможен.

Она перекрестилась.

— Ну, тогда быть посему, — уныло отозвался Джон. Он понял, о чем она говорила. — Хотя разумнее было бы немного отдохнуть.

Когда мы приехали домой, Джон дал мне перевязать ему руку. Он лежал на кровати, неловко вытянув ее, пока я промывала ссадины и накладывала повязку.

— Как тебе удалось так быстро перейти от кулачного боя к проникновению в душу? — нежно, восхищенно, благодарно спросила я.

Но когда я подняла руку, чтобы погладить его лицо, он уже спал.

Письмо от мастера Ганса пришло на следующий день. Он обещал приехать в Уэлл-Холл в последнюю неделю сентября. Я положила письмо на стол. Все надежды с переделкой портрета и возобновлением нашей дружбы я связывала с мастером Гансом, но после волнений предыдущего дня я уже не могла верить (хоть и продолжала надеяться), что эта поездка позволит ему начать все сначала. Превратившись в обычного горожанина, он вовсе не собирался спокойно отходить от дел, возобновлять прежние дружеские отношения или действительно заняться тем, о чем мечтал, выходя в отставку: вернуться к молитве и служить Богу. Он не умел жить частной жизнью. Джон это хорошо объяснил. Отставка означала, что он не обязан больше подчиняться приказам короля, но вовсе не конец общественной деятельности. И я проснулась, мрачно уверенная, что, преодолевая страх, он продолжит упорную борьбу за католическую церковь. Он останется крестоносцем до конца.

В лодке по пути домой я тесно прижалась к Джону и восхищенно посмотрела на него. Он сидел такой гордый. Не знаю, то ли горячий ночной воздух, то ли шорох птиц и летучих мышей на берегу, напомнивший мне о дьяволе Елизаветы Бартон, то ли я немного опьянела от вина и странного вечера, но когда Джон закрыл глаза, я обернулась к Челси и, клянусь, долго с изумлением наблюдала в ночном небе над домом длинный кроваво-красный хвост кометы. Ее видела только я. Лодочник ворчал и смотрел на весла, ритмично погружавшиеся в воду. Я толкнула закутавшегося в плащ Джона, но он ответил не сразу. И когда я прошипела ему на ухо: «Смотри», — заставила обернуться и показала на небо, видение уже исчезло. Лишь целомудренно светила полная белая луна и мелькали клочья облаков и тени.

Глава 19

Когда Ганс Гольбейн выехал из Лондона, неудобно устроившись на незнакомой лошади, одолженной в Стил-Ярде, а позади него о сильный круп животного бились тюки, листва уже стала красной, а дороги — слякотными. Он отправился в Уэлл-Холл раньше, чем предполагал, но и осень наступила раньше — воздух был холодным.

Мастер Ганс думал о поездке все лето. Он перестал ходить на Баклерсбери в надежде увидеть Мег — мужчина должен уметь сдерживаться, — но ничто не могло заставить его продолжать мечтать каждую ночь о том, как двадцать первого сентября он торжественно въедет в Уэлл-Холл и она выбежит ему навстречу, сияя от счастья.

Попытаться увидеть Мег раньше, и не только в мечтах, ему мешала лишь гордость. Та же гордость заставляла его отмечать про себя каждое движение мятежного разума, каждую мысль о том, каким станет их свидание в деревне. «Стоп, — твердо говорил он себе всякий раз, как начинал грезить наяву. — Конец сентября уже скоро. А там посмотрим. Важно доделать картину». Но сдерживался он со все большим трудом. А после беседы утром седьмого сентября с Томасом Кромвелем решил поторопиться.

В первых числах политик пригласил художника, собираясь обсудить свой будущий портрет. Гольбейн проснулся прекрасным золотым утром позднего лета и шел по тихим улицам, погрузившись в мысли о важном заказе и почти не замечая ничего вокруг. Только когда его провели в покои Кромвеля и он отвесил любезный поклон, который мысленно репетировал всю дорогу, до художника дошло — он почти целый час шел под бешеный перезвон колоколов. Звонили все колокола Лондона и Вестминстера.

Узкие глаза на тяжелом квадратном лице смотрели на него с любопытством. Человек, сидевший за столом, перестал писать и отложил перо, однако не встал и не ответил на поклон, а лишь большим пальцем резко опустил окно, за которым безумствовали колокола.

— Вот так. Во славу Божью. — Кромвель улыбнулся своей кривой, но умной улыбкой. Гольбейн смутился, заметив, что его усилия по соблюдению этикета проигнорировали, и осторожно посмотрел на хозяина кабинета, пытаясь догадаться, как лучше себя вести. — Господь улыбнулся королю и королеве, мастер Ганс. — Кромвель говорил с нарочитой медлительностью, и Гольбейн, еще более смутившись, понял — политика раздражает его тупоумие. — Вы слышите колокола?

— Вы хотите сказать, родился принц? — спросил Гольбейн и как можно быстрее растянул губы в улыбке.

Художник нервничал так же, как и при первой встрече с Кромвелем. Политик был из тех людей, что всегда давали понять собеседникам свою превосходящую силу и значительность. Гольбейн в свое время повидал множество таких мускулистых забияк в кабаках и предпочитал с ними не связываться. Ему не доставляло удовольствия бестолково мериться силами. Но рождение наследника на руку Кромвелю. И отныне Гольбейн будет ассоциироваться у него с удачей. Художник обрадовался.

— Не совсем, — еще суше ответил Кромвель, и в его ухмылке появилось что-то волчье, отнюдь не радость. — Сегодня мы празднуем рождение… принцессы. Принцессы Елизаветы.

— Слава Богу! Да здравствует принцесса Елизавета! — торопливо выпалил Гольбейн и опять поклонился.

Он проклинал свое невезение. Не лучшее начало для деловых отношений с таким человеком — прийти к нему в тот самый час, когда родилась дочь. Это означало, что король, оказавшись после разрыва с Римской церковью в центре пристального внимания всей Европы, не имеет наследника и будущее династии Тюдоров под угрозой. И политику Кромвелю, больше других сделавшему все для того, чтобы король встал на опасный путь, наверняка несладко при мысли о том, что его действия явились чудовищной ошибкой. Политик снова обнажил зубы.

— Но, однако, к делу, — продолжил он, как обычно, без особых расшаркиваний и свернул разговор на практические вопросы — какого размера будет портрет и когда он сможет позировать.

— Первого октября, — лаконично определил Кромвель.

Он не предложил альтернативы. Очевидно, он не видел никаких причин, чтобы художник не бросил все и не ринулся писать портрет всесильного вельможи. Гольбейн сглотнул, кивнул и опустил глаза на разбросанные по столу бумаги. Столь желанное пребывание у Моров сокращается до недели.

— Хорошо, — сказал он с готовностью, которой вовсе не испытывал.

Больше обсуждать нечего. Кромвель нашарил бумагу, выписал laissez-passer, посыпал его песком и вручил художнику. Гольбейн поклонился, пробормотал слова благодарности и вышел.

И только на улице, под звон колоколов, засовывая бумагу в карман, он заметил на обороте какую-то надпись. Скорее всего, когда Гольбейн вошел, Кромвель быстро перевернул лист бумаги, на котором что-то писал, затем забыл об этом и выписал документ на другой стороне. Там было одно предложение: «Скоро: поинтересоваться, как развивается дружба мастера Мора с кентской девой».

Может быть, преследуя Мора, Кромвель пытался унять свою ярость, вызванную рождением принцессы? Ведь оно грозило всей его карьере. Гольбейн не знал ответа, хотя по спине у него поползли мурашки. Он чувствовал: над Мором нависла реальная опасность. Внезапно художник решился. Он вернулся домой и быстро написал Маргарите Ропер, спрашивая, может ли приехать прямо сейчас, чтобы подготовить все для работы над портретом, так как ему придется вернуться в Лондон раньше, чем он предполагал. Конечно, не о таком он мечтал — ведь Мег не поедет в Уэлл-Холл на несколько дней, — но по крайней мере он побудет с Роперами и в знак уважения к Мору доделает картину. Он уже знал как. Гольбейн одолжил лошадь, спланировал маршрут, купил кое-какие материалы — в том числе несколько длинных деревянных реек — и упаковал багаж, а там подошло и любезное письмо Маргариты Ропер. Оставалось только тронуться в путь.

Темноволосая Маргарита Ропер не отличалась высоким ростом. Она пополнела после рождения третьего ребенка, которого сейчас держала на руках (вторую дочь назвали Алисой в честь мачехи детей Мора), но сохранила все то же приятное, вежливое, худощавое лицо с длинным носом и желтоватой кожей. Ее задумчивые глаза (а вокруг тревожные морщинки, которых он не видел раньше) и нос напоминали Мег, но она не обладала восхитительной костлявостью и стройностью сводной сестры. Взор ее не сверкал. Душу не раздирали сокровенные терзания, кроме тех, что были вызваны нынешними неприятностями семьи. Милая, добрая женщина, разумеется, хорошая жена — словом, совсем не то, что всегда привлекало Гольбейна.

Маргарита обрадовалась художнику. Увидев его из окна комнаты кормилицы, она выбежала в пышный сад из прочного нового дома красного кирпича. Гольбейн с первого взгляда определил — дом удобен, не продувается, с красивыми обоями, подушками и мучительно вкусными запахами еды.

— Как я рада вас видеть, мастер Ганс! — мягко, всепрощающе воскликнула Маргарита, прищурившись на дневном солнце, а Гольбейн, с непривычки устав от езды верхом, попытался легко перекинуть ногу и элегантно сойти с лошади. — Мы вас так ждали! Вот и вернулись старые добрые времена. — Он соскользнул вниз, прихватив один из загремевших тюков, и сам испугался произведенного грохота. Маргарита весело рассмеялась. — Годы ведь прошли, правда? Столько времени! Но вы совсем не изменились. Конечно, вы теперь такой нарядный, прямо цветете. Но вы устали с дороги. Позвольте мне распорядиться, чтобы грум занялся вашей лошадью, и несите скорее вещи в дом. Вам нужно освежиться и подкрепиться.

Она легонько втолкнула его в приветливый мрак за открытой дверью, где от запаха жареного мяса у Гольбейна потекли слюнки. У Маргариты был дар гостеприимства. Он почувствовал себя легко и понял: даже если под грузом разнообразных новых впечатлений он ответит не на все, что она говорит («Вам вина или эля?»; «Маленькая Алиса прекрасно спит, но Томми и Джейн так ее обожают, что все время тормошат»; «Вы любите голубей?»), не случится ничего страшного.

Ему выделили красивую гостиную. Большое, разделенное посередине окно, куда светило позднее летнее солнце, с одной стороны затенял буйный плющ, отбрасывавший на дверь пятнистые пляшущие тени. Спальня и умывальня располагались за гостиной — простые, чистые, удобные. Он счастливо вздохнул. Ближайшие недели предвещали радость.

— Здесь вам будет очень спокойно, мастер Ганс, — несколько извиняющимся тоном сказала Маргарита, показывая комнаты. В этот момент зашел грум с тюками. — Только я и Уилл, если он не в городе. Отец и госпожа, — и она любовно сощурилась, произнося ласковое прозвище мачехи, — будут где-то через неделю и очень обрадуются, что вы приехали пораньше. Цецилия и Мег тоже постараются вырваться на пару дней раньше. Они, правда, не могут поручиться за своих мужей. А вот брата Джона с Анной дела задерживают в городе. И непонятно, что с Донси, хотя Елизавета пишет, они непременно приедут, если смогут…

Она печально замолчала. Гольбейн не мог понять, в чем дело. Он вспоминал Уильяма Донси без особой симпатии: юноша с кислым лицом, напыщенными манерами, одержимый собственной карьерой, не желающий и слова молвить со скромным художником, чья дружба не могла иметь ощутимого влияния на его продвижение по службе. Ему трудно представить, что такой человек станет рисковать слишком тесным общением с тестем, попавшим в опалу, пусть он и положил начало его восхождению в парламенте. Немец слышал — этой весной Донси единственный из членов парламента (тех, что Кромвель насмешливо называл «группой Челси») не высказался против Акта об ограничении апелляций, покончившего с единством католической церкви и запрещавшего королеве Екатерине обращаться в Рим с прошением восстановить свой брак. Мелкое предательство Донси возмутило Гольбейна. Нетрудно понять, почему его хорошенькая жена увлеклась Джоном Клементом.

— Они ведь живут не в Лондоне, — продолжала Маргарита, как бы извиняя их. — Я знаю, как трудно выбираться, когда ты далеко, и дети, и действительно нет особой причины ехать в город… Правда, я стараюсь, иногда езжу к ним. Но они здесь почти не бывают, а Мег не видела их со дня своей свадьбы, только Уильяма пару раз в Челси во время заседаний парламента. — Она вздохнула. — Это так понятно. У Елизаветы теперь трое чудесных детей — тоже Томми, как у меня, тоже Джейн и еще маленький Генри. Вы ведь их не видели? Они как раз должны приехать к вашему отъезду. Вы будете в ужасе, как и мы все. Это сущее наказание. Неудивительно, что она не любит с ними путешествовать. — Она замолчала и опять улыбнулась. — Ах, я замучила вас своей болтовней про семейные дела, а вы устали. Я только хочу сказать: если они все-таки приедут, мы все будем рады. Ведь впервые за долгие годы мы соберемся вместе.

— Я тоже буду очень рад.

В мягкой атмосфере, создаваемой Маргаритой, он отдыхал. Она нравилась ему все больше и больше. Вдруг на ее лицо легла тень. Маргарита с тревогой посмотрела на вещи, принесенные грумом: ящик с готовыми красками, ящик с инструментами — молотки, пилы, гвозди, — тюк с одеждой, ягдташ с блокнотом и карандашами, турецкий ковер. Гольбейн привез почти все, кроме черепа. Собираясь к отъезду, художник так встревожил старика, что пришлось уплатить ему за месяц вперед в доказательство того, что он еще вернется на Мейдн-лейн. У того же торговца деревом, который доставал ему дуб для портрета посланников, он купил большие доски, аккуратно прислоненные теперь к чистой известковой стене. И как это он умудрился разместить столько вещей на спине одной-единственной лошади?

— Но вы знаете, что картина еще в Челси, мастер Ганс? — виновато спросила Маргарита, как будто ввела его в заблуждение по важному вопросу. — Отец привезет ее с собой. Я так разволновалась из-за вашего приезда и почти забыла, что вы здесь по делу. Вы, может быть, станете думать, что потеряете со мной время. Но я могу показать вам сад, да и места здесь прекрасные. Вот только вы не сможете работать, пока не привезут картину.

Гольбейн засмеялся громким открытым смехом, говорившим не только о желании развеять ее тревогу. Его переполняли мысли о картине, которую собирался писать в солнечном свете, льющемся через окно в замечательную комнату, так щедро предоставленную ему Маргаритой. Она станет его триумфом: бесстрашная, неслыханная правда. Он всю жизнь ходил вокруг да около, боялся и видел только напуганных людей. Ему не терпелось начать.

— Не беспокойтесь, мистрис Маргарита, — сказал он как можно увереннее, словно перед ним стоял милый ребенок, с которым он хотел подружиться. — Посмотрите. — И он указал на доски у стены. — Мне кажется, у меня есть идея. Я теперь работаю лучше, чем раньше. За это время я научился кой-каким трюкам и открыл новые возможности писать картины, вернее отображающие действительность. Бессмысленно вносить какие-то поправки в старую картину и не использовать свои знания. Поэтому я привез все, что мне нужно, и собираюсь написать новое полотно, все с самого начала. А значит, мне придется работать намного напряженнее, чем я предполагал. Проще всего было бы просто закрепить ту картину на треногу и припеваючи провести с вами пару недель. Однако всем будет приятнее, если я напишу другую, а она будет лучше прежней. Но нужно много чего подготовить. Так что мне будет чем заняться, пока подъедут остальные.

От изумления Маргарита открыла рот. Это была совсем не та радостная реакция, которой он ожидал. Может быть, она уже не верит, что люди способны предпринимать усилия, пытаясь сделать что-либо приятное ее семье, которую накрыла тень несчастливой звезды? Или беспокоится о деньгах?

— Послушайте, я жил в вашем доме много месяцев, — торопливо продолжил Гольбейн. — Такую доброту я нечасто встречал в жизни. Это для меня единственная возможность оплатить долг. Ведь… — Он сглотнул. Он ничего не планировал, но разве это не разумное предложение со стороны человека, зарабатывавшего на хлеб кистью и красками? — Вам это ничего не будет стоить. Вы получите две картины по цене одной; может быть, одна останется здесь, а другая поедет в Челси. Это моя вам благодарность. Это подарок.

Он толком не понял, на какой вопрос ответил этим нескладным монологом, но увидев радость на ее лице и порозовевшие от удивления щеки, почувствовал — жест щедрости оказался уместным. Уж если он собрался мужественно высказать свои убеждения и сделать что-то хорошее дорогим ему людям, прежде чем, как он подозревал, их окончательно скрутит судьба, ему нужно идти до конца.

Он в подробностях продумывал свой план, пока пилил, соединял, подравнивал, зачищал песком и грунтовал доски; пока играл с детьми Роперов или слышал их высокие, звонкие, счастливые голоса, когда они играли в саду; пока искал последнюю миниатюрную копию оригинала; пока гулял с Маргаритой под протянувшимся вдоль дорожки навесом из золотой листвы к амбару и обратно, а она показывала посаженные ею цветы и травы; пока делал набросок картины, которую собирался писать.

Его идея была такой глубокой, что все вокруг него закружилось вихрем, а остальной мир затих. Гольбейна буквально разрывала энергия, пока он работал, гулял, ел, говорил; у него гудело в ушах. Будущая картина опрокинет страх. Он использует каждую крупицу своих знаний и расскажет все — и явно, и скрыто, сокровенно, — чему научился во время работы над портретом посланников. Он скажет правду, всю правду и ничего, кроме правды. Он создаст портрет семьи, которую любил и наконец нашел мужество к ней вернуться. Но это будет больше, намного больше, чем простая жанровая сцена вроде первой картины. Это полотно отразит смертельную тоску и тревогу, наполнившие его при виде обезумевшего мира. Он скажет о своей печали, проникшей ему в душу, когда гуманистическая гармония, лелеемая Эразмом, жизнь, полная споров и терпимости, когда-то так радовавшая Гольбейна и вселявшая в него надежду, оказалась не нужна как протестантским фанатикам у него дома — а их крайности и оттолкнули его, — так теперь и английским политикам, готовым на все и верившим во все, что может способствовать их продвижению по службе и удовлетворить похоти короля.

Будучи лорд-канцлером, Мор участвовал в политической борьбе. Его погубила страсть, с которой он защищал старую веру. И все же он остался человеком принципов. У него хватило силы уйти из политики, не потеряв чести. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять — он еще живет в мире Эразма: острый мыслитель, искушенный, но гуманный юрист. Репутация Мора как милосердного и справедливого судьи складывалась десятилетиями и не померкла даже после его недавних резких проархикатолических выпадов. Именно поэтому столько людей на улицах Лондона по-прежнему говорят о нем с симпатией. Гольбейн не мог себе представить, чтобы Мор так же подавлял и запугивал собеседников, как Кромвель, прирожденный головорез, превратившийся в волка, который ни за что не откажется от власти ради принципов. Мор родился умным и добрым. Играет на лютне со своей женой и следит за движением звезд в небе. Да, по его приказу горели костры. Но тех, кто толкнул короля на вторую женитьбу, Господь благословил тоже не особенно щедро. Теперь, когда Бог послал королеве дочь, поставившую на династии крест, они поняли — все их планы рухнули, и озверели.

Гольбейн твердо намеревался отразить в картине все свое разочарование и негодование. Он собирался показать, что из-за выходок Генриха все усилия Тюдоров оказались тщетными, точно так же как насилие и ложь обрекли на гибель предыдущую династию Плантагенетов. Он собирался показать, что гуманизм погубило безумие, что после победы фанатиков судьба Мора и судьба Англии стали незавидными и неразрывными. Он собирался показать, что ум Мора в небрежении и унижен. Он собирался показать гибельность страха. Показать семью, принявшую его в свой дом как родного, и отдать ей дань глубокого уважения, которое заметят все, кого он любил, — Мор, его дети… и, конечно, Мег.

Мег, которую он увидит всего через несколько дней. Мег, не родившая трех детей. А теперь он знал: все ее сестры за пять лет замужества родили по трое детей. Возможно, в ее замужестве нет больше любви (мысль настолько соблазнительная, что он не позволял ей проникнуть в сознание). Мег, об уважении которой он мечтал больше всего на свете. Мег, бывшая предметом его грез долгие годы. Если уж совсем честно, то картина должна стать еще и объяснением в любви, но он не осмеливался много об этом думать. Пока он работал над замыслом картины, которую позже положит к ее ногам. Он не мог прыгнуть выше самого себя.

Он чувствовал невероятную силу, работал без устали, словно летал по воздуху. Его не останавливало даже отсутствие у него огромных знаний Кратцера, которые помогли бы ему ввести в картину тонкие интеллектуальные намеки, как в портрет посланников. Гольбейн был абсолютно уверен — Провидение укажет ему путь; настолько уверен, что, когда судьба посылала ему необходимое, даже не удивлялся.

К обеду в воскресенье вернулся из парламента Уилл Ропер. Он повзрослел и прикрыл свою моложавую белокурость длинной косматой бородой. Когда Гольбейн спросил его, как Лондон отнесся к рождению принцессы, блеск в глазах члена парламента, выдававший его католические чувства («Я же говорил»), на секунду позволил узнать в нем прежнего озорного мальчишку. Но затем он вздохнул и снова стал седобородым старцем, которого пытался изображать.

— Слишком поздно для отца, — тяжело сказал он. — Он подлетел слишком близко к солнцу.

Печальные глаза Ропера напомнили Гольбейну, как ему легко с детьми Мора, любившими своего отца так же мучительно просто, как они любили и собственных детей, и в отличие от порывистой, критичной Мег, которой трудно было угодить, никогда не задававшимися вопросом о том, правильно ли он поступает.

— Икар, — отозвался он и попытался запомнить эту мысль, чтобы потом ее обдумать.

— Я бы хотела, чтобы отец спокойно пожил вдали от пристально наблюдающего за ним общества, — печально размышляла Маргарита, выйдя с Гольбейном в сад, глядя, как падают первые листья. А затем это книжное создание подобрало для своего настроения античную цитату. — «Если бы мне позволили вершить мою судьбу по желанию, я бы нежным зефиром надул свои паруса, чтобы реи не сломались под сильными ветрами. Тихий бриз мягко бы обдувал мой покачивающийся корабль».

Ее голос затих.

— Как красиво, — сказал Гольбейн, в который раз поражаясь эрудиции молодой женщины. — Откуда это?

— «Эдип» Сенеки, — ответила она.

Она не прибавила «разумеется», но посмотрела на него с некоторым изумлением, как будто это всем должно быть известно. У него по спине побежали мурашки. Инстинкт говорил ему — он стоит на пороге какого-то открытия.

— Мне очень нравится. Вы не почитаете мне Сенеку после ужина?

И у камина она рассказала ему о Сенеке, философе и государственном деятеле, советнике Нерона, который, попав в опалу и уйдя с поста крупного чиновника, посвятил себя литературным трудам. Но резкие мысли Сенеки не понравились распутному императору. После «Epistolae morales»[25], отстаивавших стоическую умеренность на фоне общественных пороков, он был вынужден совершить самоубийство.

У того же очага, чуть позже, в таком же беспорядочном вечернем разговоре, в тот ли вечер или другой — в перегруженном сознании Гольбейна они уже сливались, — он услышал еще об одном философе, умершем от руки короля, — Боэции, приближенном остготского короля Теодориха. Когда его за измену бросили за решетку, Боэций написал «Утешение философией». Он писал о добре и зле, о славе и судьбе, о страдании и несправедливости и заключал: счастье состоит лишь в ясном созерцании Бога. Но его все равно казнили. Гольбейн запоминал имена.

Пока Маргарита говорила, он смотрел на ее маленькие руки. Она старалась сохранять спокойствие, иногда замолкала и смотрела на кого-либо из спящих детей, которых любила держать на руках, или прижимала ребенка к себе и не отрывала взгляда от огня. Храбрая женщина. Она хотела быть счастливой. Она вовсе не собиралась сложа руки смотреть, как будут вырывать из жизни ее или ее детей. Но выдавали руки. Беспокойные, дерганые, суетливые руки. Обкусанные ногти. Руки дочери, терзаемой мыслью о том, что ее отцу придется разделить судьбу античных философов, перечивших владыкам. Пальцы все время что-то теребили: прядь волос на голове у ребенка, кисть на подушке, колючку из сада. А закончив рассказ о Боэции, она схватилась за книгу, которую специально принесла показать ему, схватилась так крепко, что костяшки на кистях рук побелели.

Он начал накладывать краски на большую деревянную плоскость, которой предстояло стать его картиной. Он знал ее предшественницу так хорошо, что, пока ждал членов семьи, уже сейчас мог по памяти и своим рисункам выполнить большую часть работы. Гольбейн сохранил примерное расположение фигур. Сохранил те же контуры тел и выражения лиц, окружавших Мора, так же мягко смотревших на Маргариту Ропер. Сначала он изменил руки. Новая картина будет штудией рук. Руки — указующие, требовательные, энергичные — создадут длинную диагональ из верхнего левого угла в нижний правый. Неспокойные, дерганые, суетливые руки. Руки, выдающие страх.

Маргарита Ропер держит на коленях открытую книгу, ее нервные пальцы указывают на слова, говорящие о желании попавшего в опалу и вышедшего в отставку Мора посвятить себя науке и молитве. Он выбрал процитированный ею печальный отрывок из «Эдипа» Сенеки. А на другой странице разворота поместил строки об Икаре. Их также нашла ему Маргарита. В этих строках, служивших еще одним печальным комментарием к судьбе Мора, говорилось о суетности тщеславия: «Безумно он стремится к звездам и, опираясь на свои новые члены, пытается взлететь выше птиц. Увы, юноша слишком поверил в свои ненастоящие крылья».

Гольбейн повернул время вспять, к тем дням, когда писал первый портрет семьи. Буквально. На старой картине были изображены часы, но теперь он выделил их, передвинув в самый центр и приоткрыв дверцу, словно она была сломана или нарочно открыта, как будто только что переставляли время. Одна стрелка циферблата остановилась около двенадцати, намекая на то, что день только что закончился. Дабы ни у кого не возникло сомнений, что время отброшено назад, нижнюю гирю маятника он поместил прямо над числом 50 — день рождения Мора, к той дате писалась первая картина. Зрители должны понять: это искривленный взгляд в прошлое, в жизнь, какой она была за несколько лет до «полудня», до «теперь», в отправную точку свалившихся на них бед.

Символически передать падение Мора со времени создания первой картины было несложно. Гольбейн наклонил розу Тюдоров на подвеске цепи бывшего канцлера и нереалистично вывернул s-образные звенья цепи. Кроме того, он придумал другие странные, вызывающие недоумение детали. Они показывали мир, перевернутый с ног на голову: ваза с одной ручкой горлышком вниз; обезьянка, взбирающаяся по юбкам госпожи Алисы.

Фантазия била ключом. Молодой Джон (мягко говоря, не самый умный представитель своего клана) стоя внимательно читает книгу, но у него такой отсутствующий взгляд, как будто он не может понять, о чем в ней идет речь. Затем Гольбейн с улыбкой написал над головой Джона его имя с характерной для молодого человека ошибкой в правописании — «Johannes Morus Thomae Filuis».

А потом в Уэлл-Холл со своими тремя детьми приехала Цецилия. Ее черноволосому Томми исполнилось столько же, сколько и Томми Маргариты. Все дети спали в комнате, куда накидали соломенных тюфяков, и шумно играли в лошадки. Гольбейн вспомнил — Цецилия всегда была близка с Маргаритой Ропер, и, рассмеявшись от удовольствия, обыграл французскую поговорку, что, по его мнению, оценили бы даже утонченные посланники. «Etre dans la manche de quelqu’un» означало «быть близкими друзьями», но буквально переводилось как «быть у кого-нибудь в рукаве». И он перепутал богатую ткань платьев сестер. Они сидели рядом, и у одной рукава были из той же материи, что корсаж другой, и наоборот. Они оценят его внимание к их дружбе.

— Вас просто невозможно вытащить отсюда, мастер Ганс, — смеялась Цецилия, принося ему кувшин и тарелку с хлебом и сыром. У нее было такое же смуглое заостренное лицо, как и у старшей сестры, и такие же ямочки, когда она улыбалась. — Вы сидите взаперти уже три дня, ни глотка свежего воздуха. Завтра приедет отец, и вам все-таки придется выползти из этой берлоги. Не хотите ли пообедать вместе с нами?

— Позже, — сказал Гольбейн, рассеянно глядя на картину, затем понял, что, вероятно, его ответ прозвучал невежливо, виновато отвел глаза с картины и посмотрел на Цецилию. — Позже, непременно, — мягче прибавил он.

Но он не вышел и позже. Он дрожал от нетерпения высказать правду. Только теперь он начинал понимать, как выразить свою самую большую и опасную мысль, как метафорически передать в картине все беды, которые навлекли друг на друга дома Йорков и Тюдоров, что, в свою очередь, повергло в пучину несчастий Мора. Его картина покажет — кровопролитие эпохи Плантагенетов не принесло блага народу. Несмотря на все усилия, Генрих не имеет наследника, его похоть обрекла на исчезновение и его династию. Кругом царит отчаяние. Гольбейн хотел успеть до приезда Мора написать столько, чтобы можно было ему показать. И в этом художнику могли помочь обитатели дома.

Коренастый рыжеволосый шут Генрих Паттинсон на старой картине располагался между Мором и Маргаритой. Он смотрел прямо на зрителя, как бы дерзко намекая на свое сходство с королем. На сей раз Гольбейн еще сильнее подчеркнул сходство, одев его в платье Генриха Тюдора. Он усилил королевское чванство и уверенную царственную осанку, а на шутовской берет поместил красную и белую розы Тюдоров. На поясе у шута оказался меч, дававший еще и возможность показать руки, нервно поигрывающие эфесом. Итак, династию Тюдоров олицетворял Генрих Паттинсон. Теперь ему требовался человек, символизирующий Плантагенетов. На эту роль годилось только одно лицо.

В верхнем правом углу на первой картине была изображена дверь, ведущая в смежную комнату, где вдали склонился над столом секретарь. Теперь это пространство стало загадочным: оно притягивало взор и заинтриговывало, как какой-то оптический обман. Не очень понятную плоскость можно было интерпретировать и как открытую дверь, и как фрагмент следующего дверного проема. Здесь Гольбейн быстро набросал лицо и фигуру единственного человека, отсутствовавшего на первой картине.

Печальный персонаж, видный до колен, стоял в невозможном дверном проеме, чуть наклонившись вперед, и смотрел на семью, к которой не принадлежал. Гольбейн одел его в темное старомодное платье, снабдил мечом и щитом (символ кровавой королевской власти) и добавил запечатанный свиток (символ тайны). Он придал его лицу то же тревожное напряженное выражение, что и на знаменитом портрете, всегда прилагавшемся к истории горбуна убийцы Ричарда III Плантагенета, вышедшей из-под пера Мора. Его смертельно-бледное лицо контрастировало с живым цветом кожи остальных персонажей. Когда Гольбейн выписывал у призрачного Плантагенета знакомые черные волосы, орлиный нос и небесно-голубые глаза Джона Клемента, рука его дрожала. Еще и еще раз прокручивая в памяти ночные откровения Эразма во Фрейбурге, в дополнение к полнокровному бурлескному Тюдору он создал свой образ, использовав в качестве прототипа человека, известного некоторым членам семьи как потомок Плантагенетов, который никогда не будет королем.

Он понимал весь риск затеянной им опасной игры. Бахвальство. Хвастовство. Знал, что Мор и Мег могут прийти в ужас, оттого что в картине тайна вышла наружу. Но им овладела безрассудная вера, двигавшая кистью по доске почти независимо от его воли. Это откровение докажет Морам — он принадлежит к их кругу. Не уступает им в интеллекте. Он тоже избранный. Он честный человек, близок с Эразмом, ему можно доверить любую тайну. И Мег может обратиться к нему со своими горестями.

Весь взмокший от стремительных перемещений от стола с красками к деревянному прямоугольнику, твердо намеренный воплотить свою идею в жизнь, прежде чем совсем стемнеет, над головой нового персонажа Гольбейн написал «Johanes Heresius» — Джон Наследник. Достаточно ли этого, понятно ли? Его рука вильнула. Возле двери в другой мир, где Johanes Heresius был у себя дома, он нарисовал на столе вазу с цветами. Не настоящими цветами. Говорящими цветами. Невероятные сине-пурпурные пионы (еще один ключ) сочетали в себе французское слово «peon» («лекарь») и цвет королевской крови. Теперь достаточно? Его лихорадочно дрожавшая рука вернулась к беспокойным пальцам Маргариты Ропер. Он затер их и переписал так, что правый указательный палец был направлен прямо на слово «Эдип». После вечеров, проведенных с ней у камина, он лучше знал историю Эдипа, ставшего царем Фив и но неведению убившего собственного отца, что привело к чудовищным трагедиям. Он был убийцей и узурпатором, такими же убийцами и узурпаторами Гольбейн считал Плантагенетов и Тюдоров. Намекая на обреченность обеих династий, он загнул пальцы левой руки Цецилии: они отсчитывали — раз, два.

Двигаясь вверх по диагонали от ее правой руки, он обратился к сэру Томасу. Стремясь подчеркнуть контраст между тканями, он четче прописал грубую поддевку, к которой были прикреплены богатые рукава красного бархата. Еще одна игра французскими словами, способна позабавить посланников. Он думал о выражении «Il fait le richard», намекавшем на стесненное материальное положение Мора после отставки. Оно могло значить «Он выставляет себя богачом» (это очень точно, особенно учитывая контраст между красным бархатом и грязного цвета шерстью), но его можно понять и как «Он делает Ричарда», что вполне подходило к историографу узурпатора Плантагенета. Стремясь усилить это второе значение, Гольбейн изменил положение рук Мора. Теперь из черной меховой муфты выглядывали три пальца — Ричард III.

Он уже почти ничего не видел. Свет померк, и он вглядывался в темнеющую картину сквозь тени. Повернувшись зажечь свечу, он понял, что совершенно обессилел. Ему хотелось пить и есть. Ноги болели от многочасового стояния, а руки — оттого что он столько времени, не прерываясь ни на секунду, держал на весу кисть. Он не помнил, чтобы когда-нибудь так работал. Гольбейн пошарил по деревянному подносу с хлебом и сыром, оставленному Цецилией, и ощутил, что не ел много часов. Пива осталось совсем немного. Он допил его и снова с восхищением и любовью стал смотреть на картину, поднимая и опуская мерцающую свечу, впиваясь глазами в каждую деталь, написанную им в день такого невероятного творческого подъема. Неплохо. Но еще сыро. Еще большие незаполненные пространства. Ничего, он их запишет. А сделанное вполне можно показать Мору.

На лестнице он услышал тихий разговор сестер из гостиной с камином. Но Гольбейн не чувствовал в себе сил присоединиться. Их хватило только на то, чтобы проскочить на кухню, закинуть в рот большой ломоть свежего Маргаритиного хлеба и кусок соленого сыра, опрокинуть вместительную кружку чего-то приятно спиртного и, не раздеваясь, броситься в постель.

Томас Мор долго стоял перед картиной. Он рассматривал ее иначе, чем портрет посланников. Не передвигался из угла в угол, возбужденно выискивая тайны и ключи к ним, а просто смотрел. Гольбейн не отходил от него. Он едва дышал и робко, украдкой взглядывал на ученого. Он достаточно хорошо изучил это неподвижное лицо и заметил — глаза Мора заблестели. Взгляд опускался по диагонали рук, Мор читал тексты, рассматривал краснощекого Генриха VIII и призрачного Ричарда III с лицом Джона Клемента.

С каждой секундой молчания Гольбейну становилось все хуже. Руки стали липкими, в животе разлилась черная кислота. Ему хотелось стонать, спрятать голову в руках и биться ею о стену, чтобы кровь не так стучала в висках. Как он мог так самодовольно завалиться спать? Как осмелился на эту дерзость? Как же не увидел раньше, что работа ужасна? И почему он такой дурак?

Когда Мор наконец обернулся к нему, по-прежнему без выражения, до Гольбейна, готового бормотать извинения, бежать из комнаты, из дома, из жизни, не сразу дошел смысл его слов:

— Так вы все поняли?

Гольбейн крайне удивился, оказавшись в крепких мужских объятиях. Через несколько минут Мор сделал шаг назад. Посмотрел вниз. Стиснул пальцами мощную переносицу. Когда он отнял руку от лица, она была мокрая. Гольбейн не мог поверить, что сэр Томас плачет, пока тот не произнес треснувшим голосом:

— Вино ангелов… Знаете, картезианцы так называют слезы. — Гольбейн покачал головой, стараясь не выдать изумления. Он старался вообще ни о чем не думать, а только смотрел на свою модель и пытался помочь ей вернуть самообладание. — В юности я провел у них целый год, — продолжил Мор. Его голос постепенно снова набирал силу. — Я тогда думал стать монахом — мне и сейчас иногда кажется, что я сделал неправильный выбор, — но Эразм говорил, что я сошел с ума. Он не переносил никаких видений и явлений. Равно как и слез. — Он печально улыбнулся. — И рыбы, коли уж на то пошло. Он все время говорил: «Неужели вы полагаете, что вонять, как выдра, божественно?»

Гольбейн представил, как Эразм, произнося эти слова, брезгливо морщит тонкий нос, и рассмеялся, начиная осознавать, что его не вышвырнули из дома, а обняли как близкого друга. Какое невероятное облегчение!

— Знаете, мне его не хватает, — сказал Мор, улыбаясь художнику, но все еще как-то потерянно. — Он последний из старых друзей того времени. Я не часто получаю от него известия. А это очень трудное дело — одному хранить тайны. — Он замолчал. Взял себя в руки. Улыбнулся Гольбейну со всей силой своего обаяния. — Ну что ж, мастер Ганс, не хочу больше ничего говорить, — увереннее прибавил он. (Хотя не настолько уверенно, чтобы Гольбейн, купаясь в лучах тепла, любви и счастья, вдруг не заметил, как он похудел и сколько у него появилось седых волос. «Как же я не видел этого раньше? — думал художник. — Он стареет».) — Мне нужно привести себя в порядок. — Мор, извиняясь, указал на забрызганные грязью сапоги. — И не хочу вас задерживать. Вам нужно закончить картину! — В дверях он остановился и, глядя Гольбейну прямо в глаза, произнес еще одну фразу: — Я рад, что Эразм рассказал вам.

Художник попытался было вернуться к работе, но заметил, что у него трясутся руки. Он не мог даже ухватить кисть.

Ему следовало успокоиться, и он принялся за старого сэра Джона Мора, умершего пару лет назад. Хорошая, простая, изнурительная работа — именно то, что ему сейчас нужно: никаких интеллектуальных усилий, просто перенесение образа и аккуратные мазки. Но, когда появились дети и комната заполнилась возней и смехом всех этих черноволосых Томми и Джейн, их визгами, топотом, он испытал почти облегчение.

Он их не слышал, просто каким-то чутьем понял — за ним наблюдают, а обернувшись, увидел на пороге озорные, широко раскрытые глаза. Они отпрянули, искусно изобразив испуг, но на самом деле прекрасно поняли — его можно не бояться. Через несколько минут дети уже носились по комнате, залезали под стол, на стулья, стучали по картине, дергали занавески, рылись в мешках, засовывали пальцы в краски, мазали друг друга дорогостоящими материалами и, умирая со смеху, подставляли ему животики для щекотки.

— Эй! — шутливо кричал он, отбиваясь тряпкой. — Нельзя! Ах вы, маленькие непослушные обезьянки!

В ответ они визжали еще громче. В принципе он не имел ничего против. Пускай побегают. Он смотрел на возню у себя под ногами и вдруг понял — их вроде стало больше, чем за завтраком. Вероятно, пока он разговаривал с Мором, приехали еще гости. Он всмотрелся в ребенка, энергично раскачивавшегося у него на ноге и бившего его по голени, явно давая понять, что Гольбейн должен его покатать. У малыша была густая шапка черных волос, темные глаза и длинное худощавое лицо, общие для всех его родственников. Но если у остальных были длинные прямые носы со слегка загнутыми вниз кончиками, что они, судя по всему, унаследовали от Мора, то этот ребенок обладал явно орлиным носом.

Гольбейн готов был поклясться — где-то он уже видел этого мальчика. Он задумался, внимательно рассматривая его проницательным взглядом художника. Ну да. Конечно. Тот самый малыш, которого он столько раз в прошлом году видел с Мег в Лондоне, когда она шла в церковь. Сын Джона Клемента? Томми? У него опять затряслись руки. Как же он мог пропустить приезд Мег? Он с силой подхватил малыша под мышки, поднял повыше и спросил:

— Тебя зовут Томми? — Малыш захохотал и кивнул. — Я так и знал! — победоносно сказал Гольбейн. — И ты приехал сегодня утром? — Еще один кивок и улыбка. — С мамой?

Маленькие ноги радостно брыкались в воздухе.

— Да-а! — радостно завизжал он. — Я плиехал ф мамой!

Гольбейн твердо поставил его на пол.

— Ну ладно, я хочу с ней поздороваться. Прямо сейчас. Пойдем, Томми, отведи меня к ней. А вы все ну-ка выметайтесь!

Он выдворил детей из комнаты, крепко закрыл за ними дверь и следом за визжащей радостной толпой направился в гостиную. Сердце его громко стучало в груди.

Из гостиной доносились приглушенные женские голоса. Виднелись четыре женских затылка. Первой на детский шум обернулась Маргарита Ропер.

— Тихо, дети. Вы слишком расшумелись. — Затем заметила Гольбейна. — Мастер Ганс! — Три остальных чепца тоже обернулись. Он слышал ее голос словно издалека. — Входите, входите.

Гольбейн жадно смотрел на лица под чепцами. Цецилия, госпожа Алиса. Гольбейн отвесил им два вежливых полупоклона и с мучительным предчувствием всмотрелся в четвертую женщину. Моргнул. Может быть, виновато бешено бьющееся сердце, мешавшее думать и видеть, но ему трудно было узнать Мег в расплывающемся перед ним лице. Через несколько секунд он понял почему. Это не Мег, хотя ребенок, цеплявшийся за ее юбку, являлся миниатюрной копией Джона Клемента. На него смотрела Елизавета.

Все встало на свои места. Он всегда знал — Елизавета была влюблена в Клемента, но до сих пор ему не приходило в голову, что тот мог быть отцом ее ребенка. Он бешено метался по саду, его разрывала жалость к слишком легковерной Мег, имевшей несчастье выйти замуж за лжеца. Он чувствовал непонятное постыдное возбуждение при неисчерпаемых возможностях, которые давало это открытие. Как унизительно для нее было все узнать, думал он, тяжело шагая по дорожке. Как, должно быть, она ненавидит своего мужа. Как оскорблена Елизаветой. Такая честная женщина, как Мег, ни за что не дотронется до человека, столь подло ее предавшего. Ничего удивительного, что она ходила в церковь такая грустная. Ничего удивительного, что ее брак после рождения первого ребенка оставался бесплодным.

Когда он тихонько вернулся в дом, от негодования у него все еще кружилась голова. Не привлекая внимания, он осторожно поднялся к себе, словно опасаясь шумом потревожить еще какие-нибудь семейные тайны. Теперь он не мог писать Мег и Елизавету как прежде. Открытие внесло дополнительный смысл в его картину, изображающую бесплодное тщеславие. Все та же история; все та же неумолимая судьба. Не отдавая себе полностью отчета в своих действиях, Гольбейн передвинул их влево. Мег теперь потерянно стояла с самого края и держала в руках книгу с чистыми страницами, а коварная Елизавета, вытеснив ее, решительно снимала перчатку и через весь зал многозначительно смотрела на призрачного Джона.

Получилось. Это обогатило картину. Две женщины — воплощенное разногласие и дисгармония — стали прекрасным контрастом к счастливым, обменявшимся рукавами сестрам, сидевшим в противоположном углу. Стремясь усилить дисгармонию, он пририсовал на буфете позади Мег и Елизаветы перевернутую лютню. Рядом с ней между головами женщин он поставил тарелку. Еще один-французский каламбур. «Pas dans la même assiette» означало «на ножах», «не в ладах», но буквально — «не в одной тарелке».

Как еще усилить свою мысль? Он добавил книги. На буфет возле Мег он положил «Утешение философией» Боэция, а предательница Елизавета со злой иронией зажала под мышкой «Epistolae Morales» Сенеки. Он остановился, почесал голову, раздумывая, что еще можно сделать, и понял, что, кажется, закончил картину. Ганс чувствовал себя разбитым. Осторожно налил в баночки воду и масло и начал медленно мыть кисти. Он не хотел есть, не хотел пить, не хотел больше думать. Ганс не хотел даже спать. Он хотел одного — чтобы приехала Мег.

Последняя в этот день небольшая кавалькада из лошадей и пони прибыла к заходу солнца — молодой Джон, его жена Анна, впереди трое их детей, а за ними Мег и ее маленький Томми. Гольбейн ждал их в саду под шелковицей, посаженной Маргаритой Ропер в честь отца, и терпеливо наблюдал, как удлиняются тени.

Остальные, услышав конский топот и храп и скрип кожаных седел, высыпали из дома встретить родных. Гольбейн сделал все, чтобы первым пробиться к Мег, так что именно за него ухватились ее усталые руки, покрытые простой коричневой шерстяной тканью, когда она наконец-то спустилась на землю. Он стоял перед ней и от радости, что снова видит любимое лицо, забыл убрать руку с ее пояса. Робкую улыбку и взгляд из-под ресниц он счел достаточным вознаграждением за приезд сюда. Мег рассмеялась и, ловко высвободившись, отступила назад.

— Рада вас видеть, — сказала она, прежде чем обратиться к своему сонному сыну с орлиным носом Джона Клемента, с трудом удерживавшемуся на пони позади нее. — Давай, Томми.

И протянув руки, она помогла ему спуститься. В ней появилась какая-то новая застенчивость, думал он, по-хозяйски шагая за ними к дому, но глаза сияют, как будто он дал ей надежду на спасение, о чем она и не мечтала. И это исполнило его воодушевления, которое он не осмеливался назвать по имени. У Гольбейна не хватило духу попытаться овладеть ее вниманием, пока не закончились все приветствия и объятия. Он стоял в стороне, не отрывая от нее взгляда. Сердце так бухало в груди, его так переполняли чувства, что он почти не дышал и старался лишь согнать с лица выражение дурацкого обожания. Наконец она обняла последнего родственника и подошла к нему. Ее лицо светилось счастьем.

— Как прежде, правда? — сказала она. А затем, более пристально посмотрев на него, добавила: — Вы так тихо стоите здесь в углу, мастер Ганс.

Он не знал, что ответить. Он все еще не дышал, но ему уже было все равно, как это смотрится со стороны.

— О! — Он смущенно не поднимал взгляда с ее рук, поскольку не осмеливался посмотреть в глаза. — Я работал. Вы же знаете, как это бывает. Думаю, просто устал.

Но при этом у него было такое чувство, будто он вообще никогда не сможет заснуть.

— Маргарита сказала, вы начали все сначала. — Мег не отводила от него взгляда. — Мне так хочется посмотреть.

«Может, взять сейчас и показать? — с надеждой подумал он. — Побыть с ней наедине?» Но почти сразу же отбросил заманчивую мысль. Она не пойдет. Ей нужно побыть с родными.

— Я сделал уже довольно много. И думал… завтра утром нужно отдохнуть. Сделать паузу. Теперь, когда вы приехали…

Или он слишком поторопился с приглашением? Она опустила глаза. Бросив испуганный взгляд на ее лицо, он увидел его совсем близко, но воспринял только слабый румянец, так красивший ее, и едва заметное движение подбородка. Он не мог поверить, но она кивала.

— Уилл сказал, в этом году огромный урожай яблок. — Она говорила спокойно, легко. — А Цецилия жалуется, что вы не выходили из комнаты с самого приезда. Вам, пожалуй, нужен свежий воздух. Мы могли бы собрать немного яблок. Вернемся к обеду. Возьмем у Маргариты корзины. Я сейчас попрошу ее.

Она улыбнулась, на секунду заглянув ему в глаза, и упорхнула к сестрам. Гольбейн лег спать, не чувствуя своего тела. Завтра он проведет с ней много часов, будет сидеть на яблоневой ветке и восхищаться сухими травинками у нее на юбке и золотым солнечным светом в волосах. Он заснул с улыбкой, уже слыша пьянящее жужжание ос и ощущая терпкий запах упавших яблок.

Я проснулась счастливая, как деревенская девчонка. Чистый утренний свет падал в окно, на улице кто-то насвистывал. Я выглянула в окно и увидела под шелковицей мастера Ганса. Рядом с ним стояли корзины. Наверное, он уже видел хлеб, сыр и бутылки с элем, которые я попросила у Маргариты. При желании мы сможем пробыть там целый день.

— Уже иду! — крикнула я, и радость вспыхнула на его поднятом кверху лице.

Я вприпрыжку побежала к нему по лестнице. С мастером Гансом все так просто, так ясно. Мне хотелось побыть наедине с другом, болтая обо всем, что только взбредет в голову.

По-августовски жаркий день, казалось, никогда не начнется. Ни ветерка, только сонное жужжание насекомых и птичье пение. Тени еще оставались длинными, Мег и мастер Ганс еще робели. Они шли по росистой траве и собирали сбитые ветром яблоки. Многие оказались подпорченными и червивыми, бока, которыми они лежали на земле, потемнели. Большими сильными руками Гольбейн начал пригибать ветви и стряхивать спелые плоды. Он чувствовал ее взгляд, кряхтел от усилий, а вокруг падали яблоки.

— Яблочный дождь! — воскликнула она совсем по-детски, игриво, такого он за ней не помнил; а когда на нее упало яблоко, возмущенно вскрикнула: — Ого!

Он, запыхавшись, остановился и засмеялся, радостно глядя, как она трет голову. Мег присела на корточки, сняла башмаки, подоткнула юбки и забралась на дерево. Он смотрел на ее голые ступни на нижней ветке и был счастлив. Теперь яблочный дождь посыпался на него, и ему пришлось прикрыть голову.

— Вот вам! — шутливо крикнула она, когда он побежал собирать упавшие плоды.

Он мог бы идти так целый день, но они наполнили корзины всего за час, солнце еще даже не добралось до зенита. Он с сомнением посмотрел на нее. Неужели она сейчас скажет, что нужно возвращаться? Но Мег улыбнулась.

— Может, поедим? — спросила она.

Сидя на пахучей траве, она нарезала сыр и подала ему пиво. Гольбейн, прихлебывая его большими глотками прямо из бутылки, принялся рассказывать ей о Базеле, где верх взяли протестанты.

— Они оказались фанатиками и бездельниками. — Принявшись за третий большой ломоть хлеба с сыром, он заметил — она смотрит на него из-под ресниц.

— С вами так легко, мастер Ганс. — Может, она над ним смеется, подумал Гольбейн, смутился и положил хлеб на траву. Может, он слишком жадно ест? — Не смущайтесь. — Она обняла колени руками. Из-под юбки торчали пальцы ног. — Я говорю серьезно. Вы даете людям счастье. Посмотрите на отца. Он просто… — Она опустила глаза и, подыскивая нужное слово, повозила ногами по траве. — Он так ободрился с вами, даже помолодел. Он совсем не такой, как с нами, понимаете? Мне кажется, вы родственные души.

Он вспыхнул, но сердце захлестнула волна робкой гордости.

— О, какое счастье… — пробормотал он. Она была такой красивой и счастливой. Вокруг пели птицы, а позади нее на ветру покачивался клевер. Забыв про лежавший на граве хлеб, он перебрался к ней поближе и тоже обхватил колени руками. — Мне очень нравится ваш мальчик. — Гольбейн пытался как можно осторожнее вызнать, каково ей замужем за Джоном Клементом. — Томми. Теперь вам все известно про счастье.

— М-м-м, — промычала она и опустила голову, словно отгоняя неприятные мысли. — Вы были правы тогда, давно. Дети, безусловно, самое лучшее, чего можно ожидать от жизни. — И она натужно засмеялась. — Правда, замужество не такая простая штука, как мне казалось. Когда минует первая счастливая пора. — Он не знал даже, как вздохнуть, не говоря уже о том, что сказать, и просто продолжал смотреть на нее сквозь легкую золотую дымку. — Но мы все через это проходим, — прибавила она, как будто жалея о сказанном. Он решил, что она не хочет больше разговаривать. Как бы меняя тему, она потянулась, легла на мягкую примятую траву и стала смотреть в синее небо. — Так жарко. Чудесный день.

Мег вздохнула, нежась на солнце, вытянула красивые длинные ноги, положила руки под голову и закрыла глаза. Ганс Гольбейн с трудом удерживался, чтобы не броситься и не покрыть ее поцелуями, как яблочным дождем. Но он достаточно хорошо знал себя, не доверял низким инстинктам и продолжал сидеть и любоваться ее необыкновенной красотой, а когда она заснула, встал и тихонько пошел к плетню по нужде.

Когда я проснулась, он все еще сидел и смотрел на меня самым нежным взглядом, какой только можно было вообразить себе на его крупном лице. Но заметив, что я открыла глаза, мастер Ганс отвернулся. По длине теней я поняла: уже поздно. Пока я спала, он все убрал. А пошарив по земле в поисках башмаков, я увидела, что он собрал и положил возле меня целую охапку полевых цветов.

— Какие красивые… — Я так растрогалась, что чуть не бросилась ему на шею. — Спасибо. Простите, что заснула. Просто иногда… иногда хорошо, когда с человеком так уютно, что и говорить ничего не нужно. Мне этого не хватало. Во всяком случае, у меня не много таких знакомых.

Я произнесла будто чужие слова. И когда мы в томительном молчании возвращались домой, я все думала, где могла слышать их раньше.

Гольбейн увидел Томаса Мора первым. Тот стоял под шелковицей и смотрел на закат. Загорелый — настоящий крестьянин, — он казался спокойным.

— Чудесный вечер, — мягко сказал он, заглянув в корзины. — Хотя говорят, сегодня ночью будет гроза. Вы неплохо поработали. — Гольбейн заметил, что Мег внимательно посмотрела на отца совсем другим, не таким мрачным и беспокойным взглядом, как в Челси, когда еще никто не понимал, что мир начинает меняться. Мор улыбнулся ей. — Интересно, Мег, мастер Ганс уже показал тебе новый вариант своей картины? — спросил он, и Гольбейн вдруг понял, что он, пожалуй, не просто любовался закатом, а ждал их. — Мне кажется, тебе стоит посмотреть на нее раньше остальных.

И приобняв свою удивленную воспитанницу за пояс, он решительно повел ее в дом и дальше, в мастерскую. Гольбейн шел сзади, не понимая, как он мог даже не упомянуть о картине за целый день счастья. По непонятным причинам его охватила дрожь.

Мор не произнес ни слова, пока не закрыл дверь. В комнате было сумеречно, и после солнца у Гольбейна потемнело в глазах. Он, как горничная, засуетился в поисках свечи, желая показать Мег свою картину в наилучшем освещении.

— Конечно, уже темновато — тебе не удастся в полной мере оценить мастерство мастера Ганса, — но сейчас поймешь, почему я хотел, чтобы ты увидела картину прежде остальных.

Гольбейн зажег свечи на стенах и дал гостям по оловянному подсвечнику. В круге золотого света лицо изумленной Мег выглядело по-детски невинным. Она несколько минут смотрела на картину, не видя перемен, затем обратила на что-то внимание, подняла брови, поднесла свечу к самому заметному нововведению — образу Джона Клемента, затем к розам Тюдоров на берете шута, сделала шаг назад, вперед, влево, вправо, пытаясь в небольшой лужице света, который держала, как щит против сгущающегося мрака, увидеть как можно больше. Казалось, прошла вечность, прежде чем она повернулась к своему приемному отцу с немым вопросом на лице.

— Эразм рассказал ему. — Мег нерешительно глянула в сторону Гольбейна, как будто ей впервые пришло в голову, что он может быть опасен. — Хорошо, что он знает, Мег, — заверил Мор. Он говорил почти так же спокойно, как в прежние дни. — Мастер Ганс — наш друг. Ему можно доверять. Я просто не хотел, чтобы ты испугалась от неожиданности. — Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и все еще колебалась. — Без сомнения, опасно показывать картину кому-нибудь, кроме членов нашей семьи. Но ее, конечно же, никто больше не увидит. Это личная собственность; только для нас. Она останется здесь, в Уэлл-Холле.

Гольбейн разочарованно кивнул, но признал мудрость решения Мора. Мег тоже кивнула, хотя слова отца не до конца убедили ее.

— А что скажут остальные? — спросила она, и Гольбейн поразился тому, что даже родные не знали правды.

— Просто случайное сходство, — светски ответил Мор. Гольбейну стало ясно — он продумал все заранее. — Если кто-нибудь спросит, мы скажем, что лицо Джона оказалось довольно похожим на всем нам известный портрет Плантагенета, а мастер Ганс просто «одолжил» его. Почему бы и нет? Он сделал то же самое с Генрихом Паттинсоном.

Мор засмеялся. Мег успокоенно улыбнулась в ответ, и Гольбейн вздохнул с облегчением.

— И правда, чего волноваться? Может, никто и не спросит. Поразительно, как люди не замечают у себя под носом самых невероятных вещей. Я уже много лет не устаю удивляться. — В мерцающем мраке мужчины заговорщически кивнули, понимая, что она имеет в виду. Затем Мег впервые за все это время посмотрела на Гольбейна, как бы спохватившись, что не похвалила картину, потребовавшую от него таких усилий. — Вы смотрите нам прямо в душу, мастер Ганс, — сдержанно произнесла она; затем, уже теплее, накрыв его руку своей, добавила: — Вы удивительный человек.

Теперь Гольбейн был рад сумеркам, зная, что они не позволят разглядеть заливший его лицо яркий, лихорадочный, радостный румянец. Он не мог говорить и только благодарно опустил голову.

— Вероятно, все уже ужинают. — Он постарался скрыть волнение. — Может быть, спустимся?

Но Мег весело покачала головой — так ей понравилось, что он достоин доверия.

— О, подождите, — сказала она, умоляюще стиснув ему руку. — Можно я попытаюсь еще понять, что вы написали? — И она со свечой в руке вернулась к картине. Однако на сей раз, одобрив первую половину, она подошла не к «королям», а левее, туда, где было ее собственное изображение. Он смотрел на нее — неподвижный чепец на фоне пламени. — Ого. — И опять замолчала. Затем слегка встревоженно добавила: — Вы и здесь все изменили, мастер Ганс. На мое место поставили Елизавету. И какая я грустная…

Мор рассмеялся.

— Все сначала смотрят на себя. Этого никто не заметит, Мег. Пойдемте. Мастер Ганс прав. Здесь все ясно. Пора ужинать.

Еще держа свечу, она покорно вышла с ними из комнаты. Но даже в темноте Гольбейн заметил небольшую недоуменную складку, и прежде перерезавшую ее лоб, словно новая тревога потеснила старую.

Вопросительная, настороженная складка не исчезла и за простым семейным ужином. Гольбейн даже не смог как следует поесть. Он ковырял мясо и хлеб и очень внимательно смотрел.

— Мег! — воскликнула Елизавета из другого угла комнаты и улыбнулась. Она подлетела к своей более высокой сестре, элегантно обняла ее за талию и поцеловала. Не самая сердечная встреча, подумал Гольбейн, начиная понимать, что все рассчитано на публику. — Мы так давно не виделись, — защебетала Елизавета с натренированной любезностью жены политика. Ее гладкие нежные пальцы играли бусами. Жемчужины в оправе были сдвинуты от центра шеи. Такую моду ввела Анна Болейн. Говорили, будто она прикрывает темный жировик на своей королевской шее. Она словно хочет привлечь к драгоценностям внимание Мег, враждебно думал Гольбейн. Елизавета, в желтом парчовом корсаже, подчеркивавшем женственные линии, которые придало ей материнство, была одета продуманно и намного наряднее всех остальных в этой деревенской гостиной. — Как ты хороша, — продолжала она, смерив сестру оценивающим взглядом. — Такая же стройная. Как девочка.

Гольбейн вздрогнул от злости, просквозившей в этих словах. Конечно, Елизавета издевалась над Мег, притворно-печально глядя на свои пополневшие грудь, живот, бедра — результат рождения троих здоровых детей. Было ли это женским соперничеством, напоминанием, что Мег родила всего одного ребенка? Он восхитился галантности Мег, когда та сдержанно улыбнулась в ответ и, не отвечая на скрытую колкость, даже без слишком явного вызова возразила:

— Ты по-прежнему первая красавица в семье, Елизавета.

Женщины начали болтать о том о сем, причем больше говорила Елизавета, сопровождая свои остроумные замечания (о спокойной деревенской жизни, о том, что она теперь лучше играет на виоле и вышивает гобелены, об озорных детях, бесстрашно лазающих по деревьям) быстрыми взглядами на сестру. Но Гольбейн обратил внимание, что она ни слова не произнесла о политической карьере своего мужа, которую он, судя по всему, спас от гибели, поглотившей остальных Моров, найдя подход к усилившимся при дворе Болейнам, Кромвелям и Кранмерам. Елизавета пригнулась и понизила голос; ее не слышал никто, кроме внимательного Гольбейна.

— И все-таки я не настолько оторвана от общества, чтобы не знать, как хорошо Джон ладит с доктором Батсом. Королевский врач! Это большая честь для твоей семьи, Мег. Мы так гордимся тобой. Особенно с тех пор, как мне стало известно о трудностях Джона. В его положении очень сложно лавировать между всеми интриганами. — Она вопросительно приподняла брови. — Конечно, не стоит доверять слухам… Но, говорят, доктор Батс стал одним из новых людей… что он в свое время носил записки из университета, от тех, кого допрашивали, ну, из-за ереси, — кому бы ты думала… — Она и без того говорила тихо, а следующие два слова произнесла шепотом. — Королеве Анне. — Елизавета многозначительно замолчала. — Я часто думала, как трудно, должно быть, Джону так тесно работать с ним и все же идти своей дорогой.

Начиная с бровей, она вся превратилась в коварный, выгнувшийся вопросительный знак, вызывая Мег на откровенность.

— Ну что ты. — Мег с незамутненным взором парировала вызов, как будто и не поняла, что он был ей брошен. — Джона никогда это не занимало. Он думает только о медицине. — Ее глаза вспыхнули живым интересом. Гольбейн пригнулся, чтобы лучше слышать. — Сейчас Джон много размышляет о том, стоит ли и дальше опираться на Галена. Ты знаешь, это мучительное лечение. Потоки крови. — Елизавета с отвращением отпрянула. Первая красавица в семье спрашивала совсем не о том. — Они с доктором Батсом теперь против Галена. Джон даже называет его мошенником — ведь Гален всю жизнь анатомировал свиней, а человеческое тело знал не очень хорошо. Джон и доктор Батс изучали копии итальянских рисунков человеческого тела. У них там, не то что в Англии, проходят публичные вскрытия преступников, есть анатомические театры и художники имеют туда доступ. Они читали отрывки трактата, над которым работает их коллега — Весалий из Падуи. Он еще не закончен, но когда будет издан, то полностью изменит наш подход к медицине. Я думаю, Джону интересны только такие новые люди.

Елизавета кивала, но с каким-то отсутствующим видом. Гольбейн восхитился той легкостью, с какой Мег ушла от опасного допроса сестры. Если это действительно была дипломатия. Ее лицо оставалось таким невинным. Он даже подумал, что ее в самом деле занимают медицинские теории, интересующие мужа.

— Вы, наверное, слышали об этом, мастер Ганс? — Мег будто знача, что Гольбейн внимательно ее слушал. — Вы видели рисунки Леонардо или Буонарроти?

Гольбейн так обрадовался, что она обратила на него свои темные глаза, что почти не заметил, как Елизавета с облегчением отвернулась и заговорила с молодым Джоном Мором.

За столом уже зевали и тяжело моргали. Кое-кто извинился и ушел спать. Когда вышли Мор и госпожа Алиса, в комнате словно померк свет и надвинулись тени. В окна бил ветер. На опустевшем конце стола Роперы потушили свечи, как бы приглашая засидевшихся тоже отправляться в постель. Но Елизавета еще говорила с Цецилией о детях, а Мег с Гольбейном продолжали обсуждать итальянские анатомические открытия и нравственные аспекты вскрытий, проводимых для понимания того, как работают мышцы, сосуды и сердце. На лбу у нее все еще виднелась небольшая складка.

Но усталый мир был нарушен. У дверей послышалось приглушенное хихиканье. Гольбейн сразу понял, что это значит. Подняв голову, он увидел выглядывающие из черноты яркие глаза и темные взъерошенные головки. Дети, все в шерстяных ночных рубашках, выбрались из спальни и решили пошпионить за взрослыми. Заметив, что их обнаружили, они с веселым шумом ввалились в комнату, подлетели к столу и стали хватать хлебные крошки и тянуться к блюдам с яблоками. Они со смехом уворачивались от взрослых, пытавшихся схватить их, и прятались за стульями и под столом.

Поднялся гул. Справедливо или нет, все родители тут же решили, что заводилами были именно их старшенькие. Они бросились на поимку озорников.

— Томми! — кричала Маргарита Ропер.

— Томми! — кричала Цецилия Херон.

— Томми! — кричала Мег Клемент.

После неравного сражения Уилл подхватил под мышку двоих или троих маленьких Роперов и с грузом потомства пошел в спальню. Затаскивая их наверх, он со смехом приговаривал:

— Сущее наказание!

Следом за ним отправились Джон и Анна Мор — они тащили за тонкие ручки своих детей. Цецилия и Маргарита наловили больше всех малышей и со строгими лицами и затаенной улыбкой в глазах подталкивали их к дверям. Комната почти опустела. Гольбейн смотрел, как Елизавета (вяло) и Мег (энергичнее) ловили последних беглецов. Конечно же, их поймала Мег. Держа обоих за шкирку, она притянула их к себе. Им уже не хотелось бороться: они понимали — бой проигран. Мальчишки свисали с нее как щенки — одинаковые стыдливо раскрасневшиеся щеки и опущенные глаза, одинаковые орлиные носы.

— Томми, — строго сказала Мег, сердито глядя на более высокого мальчика. Затем замолчала, изумилась и повернулась к младшему Томми. — Томми…

Она переводила взгляд с одного на другого.

— Я больше не буду, — ответил ее Томми, извиваясь от стыда.

Наступила мертвая тишина. Елизавета стояла у камина и неотрывно, с растущим ужасом смотрела на младшего Томми. Мальчики, похожие как близнецы, не понимали, почему вдруг стало так тихо, и виновато захныкали.

— Это не я, — плакал мальчик Мег.

Другой, умоляюще глядя на свою застывшую у камина мать, заныл:

— Это все Томми Ропер.

— Тише! — Мег поцелуем закрыла рот сыну.

Она еще раз всмотрелась в его двоюродного брата, будто вышедшего из сказки, затем обернулась к испуганному Гольбейну. В его глазах она прочла ответ на вопрос, мучивший ее весь вечер, с тех пор как она увидела картину; вопрос, в попытке решить который морщила лоб. Мег кивнула Гольбейну — холодно, решительно.

— Пожалуйста, отведите их.

Это была не просьба, а приказ. Выходя следом за семенящими малышами почти с таким же облегчением, как и дети, почувствовавшие атмосферу враждебности, он услышал ее голос — твердый, уверенный.

— Наши сыновья похожи как родные братья, — говорила Мег. — Мой муж — отец твоего ребенка, так?

Дверь закрылась, он остался в темноте.

Она пришла к нему, в его гостиную. Когда раздался тихий скрип отворившейся двери, он стоял у черного окна, глядя, как по другую сторону стекла ветер мнет плющ и нагоняет тучи на небо, словно набрасывает сено, закрывая звезды надвигающейся грозой. Он не обернулся. Он знал, кто пришел.

— Она сказала только: «Мне нечего тебе рассказывать», — без выражения произнесла Мег.

Он боялся ответить. Со свечой в руках она пересекла комнату и подошла к картине, туда, где была изображена Елизавета, которая выразительно, стаскивая перчатку и устраняя Мег со своего пути, смотрела на Джона Клемента. Мег поставила свечу на стол и еще раз вгляделась в картину. Она медленно кивала, будто все ее подозрения наконец подтвердились.

— Вы знали. — Мег не обернулась. — Вы их видели и все поняли. Поэтому вы переписали картину, да? — Теперь она обернулась, словно заподозрив нечто худшее. Ее глаза впились в лицо художнику. — Или вам рассказала Елизавета? — с вызовом спросила она. — Вы же были друзьями.

Гольбейн почувствовал себя страшно виноватым. Он с самого начала знал, что создает опасную картину, хотя разоблачить собирался вовсе не эту тайну.

— Я увидел ее сына только здесь. Просто догадался. — Он беспомощно развел руками. — Я был уверен, вы знаете.

И вдруг в его сердце не осталось места для слов. Ему неудержимо захотелось обнять ее, прижаться к ней губами. Их тела сплелись, он навалился на нее, ноги яростно мяли юбки. По темным, тревожным листьям плюща, пятнистым тучам и звездам он перенесся во время того, первого поцелуя, под шелковицей. Только теперь она не сопротивлялась. На сей раз она отвечала ему. Он чувствовал ее руки на своей спине, они прижимали его. Чувствовал ее грудь, учащенное дыхание.

Она смотрела на него широко открытыми глазами. Она все понимала. У него сильно колотилось сердце. Одной рукой прижимая Мег к себе, другой он схватил свечу и медленно начал подталкивать ее в спальню. Он жарко целовал ее, чуть не разрываясь от желания, бормоча бессвязные ласковые слова. Он толкнул дверь локтем и повалил ее на пол.

После — когда он еще тяжело дышал, насытившись и задыхаясь от счастья, какого, ему казалось, не вынести человеку, когда его рука еще лежала на ее бледной девичьей груди, — он прошептал:

— Я люблю тебя.

Он всегда хотел сказать это ей. Всегда, сколько помнил. Именно поэтому он оставил жену, именно поэтому жил монахом весь последний год. Это была мечта, ставшая явью. Уверенности ему придали темнота и звуки грозы, едва слышные за окном. Сказав это, он ощутил слабость, радость; он почувствовал себя свободным.

Уткнувшись ему в шею, она что-то прошептала в ответ. Гольбейн не разобрал слов, но ему так хотелось, чтобы это было: «Я тоже тебя люблю». Он готов был поверить, что именно это она и сказала. И только спустя несколько минут он испуганно вздрогнул, ему стало не по себе, он подумал, а вдруг она прошептала: «Я его ненавижу»? Но переспрашивать было поздно. Мег уснула.

Глава 20

Затемно я на цыпочках вышла из комнаты мастера Ганса. Осторожно, как будто боясь ее поранить, я выкарабкалась из-под руки, крепко прижимавшей меня к матрацу, поцеловала его в щеку и с трудом натянула в темноте мятое платье. Открыв глаза, я не ужаснулась, напротив, была абсолютно спокойна. Я понимала, что совершила грех, но в душе царила пугающая ясность. Разум прятался от мыслей о моем, как я теперь подозревала, страшном прошлом — Джон приезжал в Челси не ради меня, а ради Елизаветы, с которой его связывал тайный роман. А я оказалась лишь раком на безрыбье, одной из тех, что обычно подпирают стенки. Меня еще не выдали замуж, и я представляла собой для Джона единственную реальную возможность породниться с человеком, больше других помогавшим ему в жизни. Я бы сошла с ума, без конца думая о немыслимом предательстве. Мне хотелось остаться в солнечном, чистом мире, открытым мною в яблочном саду. После долгих лет борьбы с несовершенствами будничной жизни мысль о том, что я, полюбив Ганса Гольбейна, наконец нашла путь к счастью, наполнила меня огромной радостью. Впервые за долгое-долгое время я почувствовала себя свободной — красивой, опасной и свободной.

В серых предрассветных сумерках я на ощупь, пытаясь не скрипеть ступенями, поднялась по лестнице. Мое тело еще хранило его запах и тепло объятий. Мне хотелось забыть страстные, эгоистические, сытые повадки тела и разума; стряхнуть память об огне этой ночи. Нужно помыться, прежде чем проснется Томми. Нужно перестать лихорадочно сравнивать спокойную осторожность, в которую превратилась любовь с Джоном, с жаркой страстью незнакомых крупных рук. Нужно время, чтобы все обдумать.

В дверную щель пробивался свет. В часовне горела свеча. Вероятно, отец уже стоял на молитве. Я испуганно рванула по ступеням, вдруг сообразив, что чепец я держу в руках, волосы разметались по спине, а лиф не зашнурован. Никто не должен ничего знать.

Я вздохнула, только очутившись по другую сторону двери и набросив на нее крючок. Прислонившись к стене, я так дрожала, что с трудом удержалась на ногах. На шее и груди саднили кровоподтеки, но сердце прыгало от смеха.

Томас Мор пришел в гостиную к Гансу Гольбейну вскоре после рассвета. Помятый, опухший художник сидел у окна и смотрел на свою картину. Для работы света было недостаточно. Хмурое небо затягивали тучи. Увидев Мора, Гольбейн вскочил, поклонился, опустил глаза и опрокинул стоявшую возле него пустую чашку. Тихо ругаясь, он поднял ее и поставил на стол возле чистых кистей.

— Вот родился же неуклюжим, — смутился он. — Мой отец всегда это говорил.

— Простите за вторжение, — мягко отозвался Мор. — Я надеялся, вы позволите мне еще раз взглянуть на ваш шедевр. Я проснулся с мыслью о нем.

Когда Мор подошел к левой части картины и принялся рассматривать изображения Елизаветы и Мег, Гольбейн чуть не задохнулся, испытывая какое-то смутное чувство вины. Но через несколько долгих минут, сделав шаг назад, хозяин лишь несколько печально сказал:

— Чем больше я смотрю на эту картину, тем больше делаю открытий. У вас завидный талант на правду.

Не зная, что ответить, Гольбейн понурил голову. Он заметил — сэр Томас выглядит в это утро еще старше. Несмотря на тревогу, камнем давившую на сердце, он не мог перестать всматриваться в жизнь. Смуглая кожа словно просвечивала, рельефные черты лица заострились, будто богатая масляная краска на его глазах превратилась в едкую кислоту, разъедавшую и без того тонкие линии. Возможно, виной тому холодное серое освещение, а может быть, непонятное состояние самого Гольбейна.

Он проснулся счастливый, потянулся к Мег и обнаружил, что она ушла. И Гольбейн не знал, кто он теперь — самый счастливый или самый несчастный человек на земле. Он помнил запах ее кожи, его губы помнили ее грудь. Но останется ли он еще с ней наедине? Ему нужно срочно ее увидеть. По реакции он поймет все. Однако он не мог просто спуститься к завтраку, где собралась вся семья, хотя живот и урчал от голода. Не зная, что предпринять, он принялся шагать взад-вперед по комнате, а затем уставился на картину. Забыв на мгновение минувшую ночь, он опять засомневался. Может, он впал в грех гордости, изобразив на ней все, что знал и думал о Морах? Он видел много правды, но лишь сейчас начинал осознавать, как мало понимал из того, что видел. Наверное, поднимать всю эту пыль было самой большой его ошибкой.

— Вы когда-нибудь любили, мастер Ганс? — неожиданно спросил Мор, глядя на картину. Гольбейн затаил дыхание, сглотнул, но Мор и не ждал ответа. Он продолжил, как бы размышляя вслух: — Не знаю почему, но этим утром я вспомнил свою первую любовь. — Гольбейн не верил своим ушам. Мор, человек большого такта, прекрасно умеющий вести себя в обществе, никогда не говорил о чувствах. Это прозвучало нереально. — Мне исполнилось шестнадцать… Я только что вышел из университета… Начинал в Нью-Холле барристером… Был полон надежд на будущее… И тут увидел ее. Были танцы, и напротив меня очутилась самая красивая девушка на свете, с самой обворожительной улыбкой. Она приехала к дяде из Норфолка. Меня как молнией ударило. Я горел с головы до ног. Если бы это было возможно, я бы женился на ней тут же. — Мор помолчал, словно подбирая слова. — Из этого, конечно, ничего не вышло. Пара поцелуев украдкой. Несколько свиданий и писем. Ее дядя выставил меня сразу же, как только что-то заметил. Он увез ее в Лондон и заключил помолвку с более выгодным женихом, неким молодым соседом из Норфолка, недавно получившим образование. Моему отцу в недвусмысленных выражениях было сказано, чтобы я перестал с ней встречаться. Какое-то время я думал, что у меня разорвется сердце. Но выжил. И никогда ее больше не видел, хотя, разумеется… — он кивнул на изображение Елизаветы Донси, как бы объясняя, почему сейчас рассказывает эту историю, — …намного позже назвал свою чудесную дочь ее именем. — Он отвернулся от полотна и посмотрел Гольбейну прямо в глаза. — Разумеется, я был молод и глуп и переживал чрезмерно. Даже хотел стать монахом. Но через год меня тоже женили, и в конце концов я полюбил свою жену. Да и вторую жену. Я тогда и представить себе не мог, какое прочное счастье может дать семья. — Он мягко рассмеялся. Гольбейн не мог отвести от него глаза. Мор смотрел пристально, как хищное животное, гипнотизирующее кролика, и художник почувствовал угрозу. — Ведь бури чувств не доводят до добра, не правда ли? Но тогда я был еще слишком молод, чтобы понять то, что раньше или позже понимают все взрослые. Настоящую радость дает только целомудрие.

В окно снова ударил дождь. Гольбейн с облегчением скосил глаза на потоки воды между мокрым плющом. Он пытался согнать жар с лица. Ему это удалось не лучше, чем отбросить воспоминания о теле Мег на предательски мятых простынях в спальне прямо за спиной Мора, видных через дверь, которую он забыл закрыть. Если бы он не был уверен, что Мору ничего не известно о том, как он провел эту ночь, можно было бы подумать, что все раскрыто и его предупреждают. Он ничего не знает, говорил себе Гольбейн. Не может знать. Но ему было бы легче изображать невинность, не знай он, что Мор не хуже его самого умеет разгадывать чужие тайны.

— Как я рад, что раскрыл вам свою душу, мастер Ганс, — сказал Мор, тоже глядя на ручейки воды на стекле. — Мне радостно сознавать, что между нами нет никаких секретов. — И затем вежливо добавил: — Вы уже позавтракали?

Гольбейн кивнул. Он не мог говорить. Его мучил голод, но он никак не мог сейчас спуститься к семейному столу с человеком, только что говорившим с ним так, словно он все понимал и обличал. У Гольбейна всерьез разболелся живот. Вдруг ему стало ясно: покой и уединение нужны ему даже больше, чем хлеб и эль.

Уже стоя в дверях, Мор загадочно добавил:

— Знаете, семья Мег из Норфолка. Отчасти поэтому я и удочерил ее. Она мне очень дорога.

Оставшись один, Гольбейн рухнул на табуретку у окна. Он прислонился горячей щекой к стеклу и невидящими глазами стал смотреть на снова зарядивший дождь. Он постепенно остывал и чувствовал, как его начинает холодить страх.

Она выбралась из-под буйной зелени и постучалась в запотевшее окно, вернув Гольбейна в действительность. Она была без плаща. Волосы прилипли к голове, одежда — к телу. Жестами приглашая его выйти на улицу, она смеялась. Гольбейн выскочил в сад, успев лишь схватить плащ. Он не мог поверить своему счастью и прижал ее податливое тело к дереву, покрывая лицо нежными поцелуями, очень быстро ставшими страстными и нетерпеливыми.

— Ты промокнешь, как и я, — прошептала она, потянув плащ, все еще зажатый у него под мышкой, и заразительно засмеялась.

Он забыл про плащ, рассмеялся, а потом весело набросил его на них обоих. В темноте он прижался к ней носом.

— Мег, — прошептал он с широкой блаженной улыбкой, глядя на прекрасное лицо, которое всегда любил, словно видя его впервые. — Я не могу поверить.

Она молча смотрела на него, пока он не закрыл ей глаза губами. Затем поцеловал. Когда он задрожал, она, прижавшись к нему всем телом, увлекла его по дорожке к зарослям старой бузины за заброшенным амбаром, расстелила на сухом месте плащ и потянула к себе, как будто тонула. Он хотел что-то сказать. Ему так много нужно ей сказать. Но она властно прошептала:

— Не сейчас. Ничего не говори. — И прижалась к нему губами.

Снова обретя способность почти нормально дышать, он оперся на локоть и внимательно посмотрел на нее. В ее волосах застрял лист. Он вынул его. Дождь прекратился. С листьев тихо капала вода. В мире наступил мир.

— Я мог бы провести с тобой так целый день, — произнес он.

Он не мог думать ни о чем, кроме нее. Он хотел добавить: «Я тебя люблю», — но она не позволила.

— Меня, наверное, ищет Томми. Нужно идти, — печально проговорила она и твердо добавила: — И Джон приедет к вечеру. — Мысль о приезде мужа, судя по всему, понудила ее к действию. Она выбралась из-под него, разгладила юбки, поправила лиф, инстинктивно распрямилась. — Я схожу к Томми, а потом вернусь к тебе, — пообещала она. — После обеда. Тогда и поговорим. Обещаю.

— Но… — прошептал он. Надув губы, он стал похож на мальчишку, который вот-вот заплачет. До него медленно доходило. — Клемент приезжает, — пробормотал он.

На него наползал страх. Он не мог находиться в одном доме с этим человеком. И Мег не могла, ведь теперь она принадлежала ему.

— Я знаю. Но пока я не могу об этом думать. Понятия не имею, что делать. — Она говорила бодро и одновременно отчаянно. — Не будем пока сходить с ума. У нас еще несколько часов.

— А потом? — вырвалось у него.

Но тут же закусил губу, ненавидя себя за то, что теребит ее рану.

— Не знаю. Не знаю. — Она растерянно покачала головой. Ему так хотелось прочитать ее мысли. — Мы будем встречаться, — прибавила она, и теперь он слышал в ее голосе мольбу. — В Лондоне. Я буду приходить к тебе. Это не то, о чем я мечтаю. И ты тоже. Но сейчас мне больше ничего не приходит в голову.

Гольбейн встал и помог ей подняться. Он с ходу хотел гневно отвергнуть это предложение, умолять ее уехать с ним, покончить с ее выхолощенным браком, бросить мужа, семью, Англию, начать новую жизнь, где-нибудь. Где угодно. Он приехал сюда распутать тайны Мора не для того, чтобы самому стать одной из них. Но это мечты. Она скажет «нет». И вот ему уже рисовалось будущее, предложенное ею: в комнате на Мейдн-лейн с его постели встает босая простоволосая Мег, идет к окну посмотреть на картину, стоящую на треноге, целует его, шепчет на ухо нежные слова. Счастливые мгновения во мраке. Но даже это лучше, чем беспросветная жизнь без нее.

Они возвращались, держась на отдалении друг от друга. Возле дома она замедлила шаг, и Гольбейн обрадовался. Он тоже не хотел идти в комнаты.

— Ты помнишь свою первую семью? — спросил он, не желая отпускать ее. Он хотел поговорить с ней, хотел, чтобы она стала ему еще ближе. Он будет вспоминать разговор, когда опять останется один. — Родителей из Норфолка?

Она остановилась и с любопытством обернулась к нему.

— Смутно, — осторожно сказала она. — Только отца, немного. А мать совсем нет. Она умерла при родах. Почему ты спрашиваешь?

И чтобы она еще постояла с ним на дорожке, Гольбейн подробно рассказал ей, как этим утром к нему приходил Мор.

— Он приходил еще раз посмотреть на картину, но почти не взглянул на нее, зато поведал историю своей любви. Давным-давно он полюбил девушку из Норфолка, а ее выдали замуж за другого. Он так настойчиво повторял, что любовь опасна, что я было испугался — а вдруг он догадался. — Гольбейн засмеялся, уверенный, что Мег сейчас успокоит его. Но она затихла. — Он не мог догадаться. — Гольбейн смутился. — Ведь не мог?

Но она задумалась о чем-то своем, не собираясь делиться с ним своими мыслями, и со странной улыбкой уклончиво ответила:

— В этой семье, мастер Ганс, трудно догадаться, сколько еще всплывет секретов. — Она быстро сжала ему руку. — Спасибо.

И упорхнула по дорожке, а он смотрел ей вслед, разинув рот от изумления.

— Отец? — выдохнула я в густой мрак часовни.

Было так темно, что сначала я увидела только Мадонну в голубом облачении. Он стоял перед ней на коленях, но, заслышав меня, обернулся. Я не хотела прерывать горячую уединенную молитву. Может, он рассердился? Но отец тут же с трудом поднялся на ноги, словно ждал меня. Меня распирало. Не успел он выпрямиться, как с моих уст уже сорвались единственные слова, придававшие всему смысл:

— Ты мой настоящий отец?

Сквозь слезы я почти ничего не видела. Но он тоже плакал. Всю жизнь мы едва дотрагивались друг до друга, а тут вдруг перед ликом Мадонны слились в неловких, порывистых, счастливых объятиях. Я соображала так же быстро, как только что бежала. Эти слезы и эти объятия служили еще одним фрагментом загадки, которой всегда являлся отец. Они перебросили мостик между отстраненной иронией отца в общении с нами и страшными наказаниями, которым он во имя Бога подвергал себя и других. У него всегда были секреты. Он страстно полюбил, но обстоятельства оказались сильнее его. Девушка из Норфолка забеременела, он хотел жениться на ней, но ее увезли. Он никогда себе этого не простил. И у него не хватило духу поверить в другую любовь.

— Знаешь, ты очень похожа на нее, — шептал он. — Так мучительно похожа… Иногда мне трудно находиться рядом с тобой. Я даже не могу сказать тебе, как сильно я ее любил.

Я забыла все остальное, что произошло за минувший бурный день и ночь, поскольку вдруг исполнилась абсолютной уверенностью — меня тоже всегда любили. Тысячи вопросов теснились у меня в голове. Я никак не могла решить, какой задать первым, и попыталась представить себе, как невероятно сложно ему было, когда я в девять лет осиротела, забрать меня в Лондон, где он уже строил свой дом. Он должен был знать, что моя мать умерла при родах. С тех пор он платил в Норфолк за информацию обо мне. После гибели моего отца он написал королю прошение об учреждении опекунства и заплатил очень большие деньги за право воспитывать состоятельную сироту, которая позже уплатила бы долг, выйдя замуж за его сына.

Я всегда думала, что этому замужеству не суждено состояться, поскольку Бог даровал отцу трех дочерей и всего одного сына, который к тому же намного моложе меня. Теперь я поняла — даже если бы у отца был десяток сыновей, я никогда не смогла бы выйти замуж ни за одного из них. Все они были моими единокровными братьями. Отец с самого начала собирался выдать меня замуж за постороннего человека. Он пригласил Джона воспитателем через несколько недель после моего появления в доме. Но сейчас думать об этом было слишком больно, и я спросила:

— Какой была моя мать?

Ребенком я всегда представляла ее себе на коленях в церкви. Но так было потому, что она в вечной благочестивой молитве сложила тонкие руки на своем изображении в маленькой норфолкской церкви. Отец рассмеялся.

— Как ты. Любознательная. Порывистая. Немного одинокая. Всегда задавала трудные вопросы.

Я тоже рассмеялась сквозь слезы. Я была так счастлива, утопая во взгляде его синих глаз, в тепле его объятий, которых, как я теперь понимала, ждала всегда. Все остальные объятия в моей жизни, даже страсть Ганса Гольбейна, всего несколько минут назад казавшаяся всепоглощающей, отдалились и поблекли.

— Почему ты не говорил мне раньше? — прошептала я.

Он пару секунд помолчал, собираясь с мыслями, а затем очень нежно, хотя и неуверенно, как будто поднимаясь в гору, где на вершине находилась трудная правда, ответил:

— Раньше мне казались куда более важными другие обстоятельства… Видимость. Поведение в обществе. То, что на поверхности. Но мастер Ганс в эти дни показал нам, что нет ничего дороже правды. И я хочу для своих близких счастья жить в правде и не совершать ошибок перед лицом Божьим.

Он замолчал, не отпуская мои плечи, сделал полшага назад и, ожидая ответа, посмотрел мне в глаза. И вдруг я поняла. Рассказав ему о своей догадке, я выдала и свою тайну. Ведь только Гольбейн мог рассказать мне о его первой любви. Все-таки отец умнее, чем я думала. Признавшись в своем давнем грехе, он обнажил и мой. Я испуганно посмотрела на него, но он ласково кивнул.

— Несложно было догадаться, — мягко сказал он и серьезно прибавил: — Не делай этого, Мег. Пожалуйста. Я был так счастлив, что обрел тебя, что появился еще один шанс на счастье. Тебе может так не повезти. Мастер Ганс хороший человек, но он не твой муж. Не дай греху разрушить твою жизнь, как он чуть было не разрушил мою.

— Но все совсем наоборот. — От нечестности его просьбы моя радость куда-то ушла. — Не я первая нарушила обет. Это сделал Джон. — Я думала, он будет потрясен. Но он продолжал улыбаться и, держа меня за плечи, смотрел так, словно запоминал. — Ты ведь помнишь сына Елизаветы?

Я хотела донести до него мою непереносимую боль и даже не старалась говорить спокойно. Но он ничуть не удивился, и я поняла — ему все прекрасно известно про Джона и Елизавету. Отец кивнул, давая понять, что сочувствует мне, но, обняв одной рукой за плечо, снова притянул к себе.

— Это не важно. Только теперь, видя ошибки своих детей, я понимаю, насколько это все не важно.

— Но это важно для меня! — воскликнула я, отбросив всякую сдержанность. У меня тряслись руки, я чуть не выла от того, что узнала. — Мой муж — отец ребенка моей сестры! Как ты можешь говорить, что это не важно?

Он улыбнулся мудрой улыбкой старика и прикрыл мне рот рукой.

— Тсс, ты несправедлива к Джону, — легко сказал он. — Я расскажу тебе, что произошло на самом деле. Мы достаточно долго жили со всякими секретами, правда? — Он подождал моего кивка, порылся в кармане, достал носовой платок, дал мне его, чтобы я утерла слезы, и повернулся к окну. Его серое доброе лицо осветилось бледным светом. Он начал вспоминать. — Я плохо выдал Елизавету замуж. Моя ошибка! Я выбрал человека, которого она по-настоящему не любила. Поняв, что при дворе она пустилась во все тяжкие, я увез ее домой. Джон даже не знал, кто она, а потом было уже слишком поздно.

И он красочно описал костюмированный бал. Я будто сама присутствовала на нем. Джон уединяется с красивой замужней дамой; за гобеленами куча смятой одежды; у него в волосах розовые лепестки. Джон ждет избрания в медицинский колледж и скрашивает свое одиночество празднествами при дворе. Он забрасывает отца письмами с просьбой приехать ко мне в Челси. («Он мучил меня несколько месяцев, Мег; было совершенно ясно, о ком он думает».) Однажды вечером он заигрался, как это было принято при дворе — тайком, развратно. Женщина, с которой он торопливо сошелся, шептала ему:

— Не снимай маску, я и так тебя знаю.

А затем сняла свою. Это была дочь Мора, но не та. Это была моя сестричка Елизавета. И Джон испугался:

— Она бы никогда не сделала этого, если бы я нашел ей хорошего мужа. — Отец погрустнел. — И Джон никогда бы ничего подобного не сделал, знай он, что это твоя сестра. Для него она была незнакомкой в маске. Таков разврат при дворе молодого короля. Это ровным счетом ничего не значило.

— Как ты об этом узнал? — прошептала я.

— Он не знал, что делать. Он вывел ее в розовый сад и умолял никому не рассказывать. Он сказал ей, что собирается жениться (хотя не сказал, на ком), и молил о пощаде. Он говорил, что она повела себя достойно и обещала сохранить все в тайне. Ведь, помимо всего прочего, она тоже была замужем. Он отвел ее к мужу и бежал. — Отец горько рассмеялся. — Так что меньше всего на свете он ожидал на следующий день увидеть меня у себя. Я же услышал совершенно другую историю. Под утро у Елизаветы случилась истерика. Она пришла ко мне, заявила, что создана не для Донси, и потребовала развода, желая выйти замуж за Клемента. Она сказала, что они любовники; говорила, что он будет ее любить вечно. Я потерял дар речи. После долгих лет, что я испытывал Джона, собираясь выдать за него тебя, вдруг услышать такое! Я потребовал объяснений и чуть было не выпорол его. Но Джон находился в еще большем отчаянии. Он пришел в ужас от мысли, что теперь, когда я все знаю, я не подпущу его к тебе. По правде сказать, я так и собирался поступить.

Я снова обрела способность дышать.

— Но ты этого не сделал.

— Нет, — ответил он и покосился на меня. — За свою жизнь я кое-что узнал не только про грех, но и про раскаяние, и могу понять, когда человек действительно хочет загладить совершенное зло. Джон горел любовью к тебе. Он бы скорее умер, чем отказался от тебя.

И я смягчился. Я сказал Елизавете — она должна жить той жизнью, которую выбрала, и с мужем, которого выбрала перед Богом. «Не стоит надеяться попасть на небеса, потакая своим прихотям или нежась на пуховых перинах», — сказал я и отправил ее домой. Прежде чем позволить Джону приехать в Челси просить твоей руки, я собирался тихонько услать ее к родителям Донси в деревню. Так было бы лучше для всех. Но Джон опередил меня и просто приехал к тебе. Честно говоря, он меня удивил. Я полагал, он забыл свою юность и покорно будет делать все, что я ему скажу. Я ошибся. Когда речь зашла о тебе, оказалось, в нем снова вспыхнула частица прежнего огня. Он приехал к тебе и просил твоей руки. — Голос отца раздавался словно издалека. — Он был честным мужем. Он любит тебя. — При этих словах как будто запоздавший луч солнца просиял сквозь осенний мрак. Но на лицо отца еще падали тени от струившихся по окну потоков воды. — Не думай, что Елизавета не страдала, — мрачно прибавил он. — В ней рос ребенок человека, любившего тебя. Чтобы продолжать жить, ей пришлось мириться с такими проблемами, о которых ты и представления не имеешь. И она будет нести свой грех и свое наказание до смертного часа. Полюбив Джона, проиграла Елизавета, а не ты. С твоей стороны было бы теперь ошибкой ворошить эту историю.

Я невольно кивнула, с большей готовностью, чем могла предположить. Ко мне возвращались обрывочные воспоминания: вот Елизавета выбегает из большого зала в Челси и на мои слова о том, что Джон Клемент уехал, белеет как стена; вот она спускается по лестнице и крадет у меня болотную мяту; вот она печально слушает мастера Ганса, рассказывающего ей о материнстве. При всех подозрениях и ревности в наших отношениях в душе зашевелилось нечто похожее на жалость. Буря внутри начала утихать. Я почувствовала какой-то новый мир, теплую тишину, которой никогда прежде не испытывала. Я украдкой посмотрела на отца, ожидая увидеть такое же спокойное лицо, и почти удивилась, заметив его беспокойство. Он смотрел вниз, как бы подбирая слова.

— Они сделали все, пытаясь искупить свой грех, — медленно сказал он. — Теперь ты должна так же честно поступить со своим. — Я затрясла головой. Я еще не думала об этом. На меня нахлынули воспоминания о тяжелом теле Ганса Гольбейна. Красивое будущее спуталось. Не обращая на это внимания, отец решительно продолжил: — Нет, выслушай меня. Ты думаешь, что полюбила гений Гольбейна. Ты полагаешь, это интереснее, чем спокойная жизнь, выбранная Джоном. Я понимаю тебя. У нас было слишком много тайн, и ты увлеклась страстью Гольбейна говорить правду. Я и сам с восхищением наблюдаю, как работает его ум. Он сам иногда этого не понимает.

Но, находясь под таким сильным впечатлением, ты ошибочно считаешь, будто ради этого можно бросить все, чего ты добилась в жизни. Жить с гением — все равно что брать в руки огонь или лед. Гений слишком жесток. Посмотри хотя бы, что случилось за эти несколько дней. Мастер Ганс не задумываясь раскрыл в картине тайну, которая не могла вызвать у тебя ничего, кроме боли. Это его огонь. Его дар согревает и будоражит людей, но того, кто подойдет слишком близко, он просто спалит. Я не сомневаюсь в том, что он любит тебя, но что дала любовь к нему семье, оставленной им в Базеле? Уйдя к нему, ты какое-то время будешь счастлива, но это счастье может оказаться очень непрочным. Ты будешь обесчещена. Наконец, рано или поздно он сделает тебе больно — возможно, погубит, поскольку самая большая страсть Ганса Гольбейна — его живопись.

С Джоном все иначе. Джон познал дикие страсти, но подавил их, пытаясь стать достойным тебя. Иногда, правда, они еще прорываются. Ты это видела, я это испытал. — Он погладил щеку, по которой ударил Джон. — Но его страсть — ты. Так было всегда. Потеряв тебя, он погибнет.

Джон Клемент полностью изменился ради тебя, и это не меньшая ценность, чем гений. Ты можешь обрести с ним истинное счастье, если ради него тоже научишься жертвовать собой. Вы можете построить красивую и благородную жизнь. Если ты найдешь в себе для этого мужество, она преобразит вас и станет тебе наградой, как и ему. — Его лицо избороздили не только тени от дождевых струй; он плакал. — Ты всегда будешь важнее для Джона, чем когда-либо могла бы стать для Гольбейна. И это не все. — Он мягко посмотрел на меня, казалось, не замечая своих слез. — Сохранив брак, тебе удастся сохранить себя. Джон всегда будет радоваться вместе с тобой успехам в медицине, детям, семье. Он не проглотит тебя, он даст тебе дышать, и тебе не придется выбирать меньшее из зол. — Я все еще чувствовала на теле жар Ганса Гольбейна, свои царапины, его щетину, слюну, но эти воспоминания уже начинали казаться горячечным бредом. Отец обнял меня обеими руками, и мы стояли совершенно тихо, слыша лишь дыхание друг друга. — Тебе не будет так трудно, как Елизавете, — прошептал он, будто не видя, что меня больше не нужно убеждать. — Все, что от тебя требуется, — это простить Джона. Простить себя. Вернуться к своей жизни. Научиться жить с человеком, который в отличие от тебя перестал бороться.

— Да, — прошептала я в ответ. — Я так и сделаю.

Слезы по его щекам побежали быстрее, и я услышала глубокий грудной вздох. Через мою шею он дотянулся рукой до лица и вытер слезы.

— Вино ангелов, — пробормотал он, едва заметно улыбнувшись. Слова из моего детства, заставившие улыбнуться и меня. — Я был глупцом. Но теперь пора стать честным или погибнуть. Спасибо.

После долгой паузы под звуки дождя я тихо спросила:

— А ты не можешь сделать кое-что еще, отец? Отказаться от борьбы, от своих памфлетов? Не можешь просто остаться с нами и быть счастливым?

Он поднял на меня влажные глаза, и я поняла — моя надежда несбыточна. Он никогда этого не сделает. Нужно примириться.

— У нас, возможно, не так много времени, — сказал он, вытирая слезы с моего лица. — Давай попытаемся быть счастливы тем, что имеем.

Гольбейн все утро прождал в комнате. Рассматривая свою картину, он мучился все больше, вздрагивал при каждом стуке в окно, но когда подбегал к свету, лица Мег там не видел. Только поломанные ночной грозой стебли плюща.

Прежде у него никогда не пропадал аппетит, но теперь он смотреть не мог на еду. Однако в полдень все же выполз из своей берлоги и, набравшись смелости, присоединился к семейному обеду. Он нестерпимо жаждал просто увидеть ее, даже если бы для этого ему пришлось вытерпеть предательницу Елизавету и мучительные, загадочные намеки сэра Томаса. Ни Елизаветы ни Мора, ни Мег не было.

— Вы совсем не едите, мастер Ганс, — забеспокоилась Маргарита Ропер. — Прежде вы никогда не отказывались от наших блюд. Может быть, хотите требухи? Я могу еще что-нибудь вам предложить?

Он вернулся к себе в комнату как раненый зверь, сел и стал смотреть в окно на холодный день. К нему пришли дети. Они, правда, вели себя тише, чем накануне, но опять хотели, чтобы он их пощекотал, повозил, опять хотели играть и дурачиться с его красками. Он постарался собраться и даже вяло покатал Томми. Но дети почувствовали — что-то не так. Смех постепенно замер, и они неуверенно посмотрели друг на друга. Их спас мерный топот лошадиных копыт на дворе.

— Папа! — с восторгом закричал Томми, которого он катал на спине, и все дети с воплями вылетели из комнаты.

Гольбейн пошел за ними и остановился на крыльце. Перед ним мелькнул усталый, смуглый орлиный профиль, Джон Клемент спрыгивал с лошади. Наконец появилась Мег. Он ожидал увидеть непокорную, хотя и сознающую свой долг жену, с опущенными глазами и тревожно вздернутыми плечами, но она плавно вышла из дома, держа под руку отца, и лицо ее сияло таким счастьем, какого Гольбейн никогда не видел.

— Джон! — воскликнула она, оторвавшись от Мора, рванулась вперед и бросилась в объятия мужа.

Клемент на мгновение удивился, затем обнял ее, поцеловал в макушку, и его красивое лицо выразило почти что обожание, согнавшее усталость. Гольбейн увидел любовь. Смотреть на это дальше было непереносимо. Он скрылся в саду, он почти бежал к промокшей бузине по той самой дорожке, по которой в другой жизни шел вместе с Мег. Бросившись на землю, художник заметил тускло мерцающий мелкий жемчуг. Вероятно, он выпал этим утром из ее чепца. Он обхватил голову руками, скорчился и дал волю своему горю.

Он не знал, сколько прошло времени. Вдруг до его плеча дотронулась мягкая маленькая рука. На долю секунды в нем вспыхнула надежда, но, подняв глаза, он увидел красивое, с заостренными чертами, грустное лицо Елизаветы. Не то лицо. Он опять застонал и закрыл лицо грязными руками.

— Вам плохо, мастер Ганс? — неожиданно ласково спросила она. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

Гольбейн попытался взять себя в руки. Он не знал, что случилось, но доверял своей интуиции, а она говорила ему — он проиграл.

— Нет… нет, — промычал он, отчаянно пытаясь дышать ровнее. — Живот что-то схватило… не беспокойтесь.

Она мягко положила ему руку на лоб.

— Я гуляла и услышала вас.

— Ничего страшного, — снова простонал он, больше всего боясь остаться в одиночестве.

Но он ничего не мог с собой поделать и содрогался от рыданий. Она долго молчала, а затем наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Мне очень жаль, что вам плохо, не важно от чего, — сказала она. — Но вы из тех людей, которые всегда поднимаются, мастер Ганс. Я это знаю. Я тоже такая. Когда-то давно вы помогли мне понять это. Я буду молиться за вас.

На мгновение придя в себя от этих слов, он поднял голову. На него смотрели красивые темные глаза, прекрасно знавшие, что такое печаль.

— А я за вас, — пробормотал он, поднимаясь на ноги.

Мор видел, как Мег с Джоном Клементом вышли из гостиной, на время превратившейся в мастерскую. Он, не двигаясь, стоял в тени лестницы.

— Ты сможешь когда-нибудь простить меня? — спросил Джон Клемент жену, нежно обнимая.

— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? — прошептала она в ответ, прижимаясь к нему.

Бывший лорд-канцлер Англии подождал еще несколько секунд, затем кивнул самому себе и на цыпочках удалился. Дочь и ее муж целовались и не слышали его шагов.

Удивленная Маргарита Ропер просунула голову в дверь общей гостиной.

— Я нигде не могу найти мастера Ганса, а скоро ужин. Не понимаю, куда он мог деться.

— Он уехал. — Ее отец смотрел в окно: У него были заплаканные красные глаза, но голос звучал довольно бодро. — Ему нужно в Лондон.

— Но он оставил все свои вещи! — изумленно воскликнула Маргарита. — И даже не показал нам картину!

— Он очень спешил, — лаконично ответил Мор, отворачиваясь от окна.

Он смотрел на маленькую, сгорбившуюся на лошади фигуру до тех пор, пока она под мерный стук копыт не исчезла за вершиной холма. Он прощался не только с Гансом Гольбейном, человеком, которому он доверял, которого уважал и которого больше не увидит в этой жизни, но и с целым миром разума, куда вступил когда-то вместе с почти исчезнувшим поколением талантливых людей.

Двумя пальцами он ухватился за переносицу и нетерпеливо смахнул слезы. Он больше не нуждался в вине ангелов. Он сделал для своей дочери все, что мог.

Ганс Гольбейн остановил лошадь на вершине холма и повернулся к долине, где стоял Уэлл-Холл. Конь шел на запад, небо над домом уже потемнело и покрылось еле заметными звездами. Гольбейн очень замерз, но в душе установилась покойная тишина, ничем не напоминающая бури, столь часто сотрясавшие его. Ему казалось, он никогда не сможет согреться. Сердце словно умерло.

Без тюков, которыми он нагрузился, покидая Лондон, ехать все-таки было проще. Его единственный багаж составлял внушительный мешок с монетами, час назад обнаруженный им в комнате вместе с запиской от Томаса Мора.

«Мой дорогой Гольбейн, — прочел он. — Слишком большая щедрость с вашей стороны — делать нам такой подарок. Пожалуйста, примите эту небольшую сумму в качестве вознаграждения. И, прошу вас, напомните обо мне Эразму. Вы знаете, с каким неизменным почтением я к нему отношусь».

Хотя записка была написана крайне любезно, художник тут же понял — она прощальная. Он, спотыкаясь, подошел к картине и опухшими глазами уставился на нее. Она закончена. Он все сделал так, как хотел. Затем Гольбейн отправился на конюшню и, не обращая внимания на удивленные взгляды грума, оседлал лошадь.

Он в последний раз оглянулся назад, ненадолго задумавшись, заметили ли его отъезд. Затем развернул лошадь на меркнущий свет, на Лондон и пришпорил.

Неторопливо выехав в Эссекскую долину с плавными очертаниями, Ганс Гольбейн задумался об узких глазах и квадратном красном лице Томаса Кромвеля. Художник размышлял, как лучше закомпоновать их на будущем портрете.

Поэтому он так и не увидел ни кроваво-красного шара, сгустившегося позади над крышей оставленного им дома, ни длинного хвоста кометы, зловеще вспыхнувшего в ночном небе.

* * *

От автора

Исторических фактов, на которых основан роман, больше, чем может показаться.

Юношей Томас Мор состоял пажом в доме архиепископа Джона Мортона, бывшего правой рукой Генриха VII. За обедом Мортон любил рассказывать гостям, что этот остроумный выдержанный мальчик в один прекрасный день станет великим мужем.

Получив степень лондонского барристера, молодой Мор подружился с голландцем Эразмом и вместе с Джоном Колетом вошел в круг английских гуманистов. Его члены помогли Колету основать при соборе Святого Павла школу для городских детей. Она существует и поныне, хотя располагается в Барнсе и Хаммерсмите. Мор разрабатывал учебные программы для талантливых детей эпохи Возрождения. Позже на тех же началах основал домашнюю школу для собственных детей, прославившихся своим образованием по всей Европе.

Мор сделал блестящую карьеру и в 1532 году при Генрихе VIII вступил на должность лорд-канцлера. Он также знаменит двумя книгами. В одной из них, «Утопии», шутливо, с подтекстом описывается совершенная, но несуществующая страна. Автор объясняет в книге, что ему и его помощнику, названному им «питомцем Иоанном Клементом», во время очередной дипломатическом миссии рассказывал про удивительную страну некий мореплаватель, любивший интересные истории. Во второй книге Мор, не вполне правдиво, но увлекательно, изложил историю короля Ричарда III, последнего Плантагенета, погибшего в сражении с Генрихом Тюдором, когда Мору было пять лет. «История» Мора послужила основой для пьесы Шекспира, где Ричард III предстает горбуном, интриганом, узурпатором, в борьбе за трон убивающим своих племянников — принцев из Тауэра. В Новое время книга Мора признана клеветой победившей стороны, но мнение большинства людей о Ричарде III не изменилось.

Сохранилось множество документов, свидетельствующих о том, в какой ужас Мора в конце жизни приводили еретики. Это как памфлеты Мора против Мартина Лютера и его последователей-протестантов, так и письма его друзей и врагов.

Приемная дочь Томаса Мора Мег Джиггз интересовалась медициной и как-то, опираясь на медицинские труды Галена, вылечила его от лихорадки. Джон Клемент, бывший воспитателем в доме Мора, позже преподавал греческий язык в Оксфорде, а затем изучал медицину в Италии. Мег вышла за него замуж через десять лет после того, как он оставил дом Мора. После свадьбы Клементы жили в бывшем доме Моров Старой Барке на Баклерсбери-стрит в Лондоне, где в 1534 году, за год до казни, был арестован Мор (и, ненадолго, Клемент).

Позже по соображениям безопасности Клементы вместе со своими ближайшими друзьями Растелами уехали из протестантской Англии и перебралась в католический анклав в Лувене, где и окончили свои дни.

Старшая дочь Мора Маргарита вышла замуж за Уильяма Ропера, боготворившего Мора и после его смерти написавшего идеализированную биографию тестя. Цецилия Мор вышла замуж за Джайлза Херона, также усыновленного Мором. Его казнили спустя год после гибели Мора. Единственной из детей не пострадала дочь Елизавета. Ее муж Уильям Донси сделал карьеру.

Немецкий художник Ганс Гольбейн приехал в Англию в 1526 году, надеясь сделать себе имя портретиста. Он несколько месяцев прожил в новом доме Мора в Челси и написал портрет его семьи. В 1528 году Гольбейн вернулся в Германию, где верх одержала Реформация и церковные стены сияли белизной. Художник не мог найти себе работу и прокормить семью. В 1532 году он вернулся в Англию. Второй портрет семьи Мор, хранившийся в семье Ропер, а теперь экспонирующийся в монастыре Ностел (Йоркшир), приписывают Гольбейну, хотя на картине стоит подпись Роулендеса Локки.

Гольбейн умер в 1542 году в Англии — по всей вероятности, от чумы — через десять лет после событий, описанных в этой книге. Он стал придворным живописцем и написал портреты многих знатных англичан. Художник похоронен в одной из церквей на Бишопсгейт, в восточной части лондонского Сити.

Потная болезнь впервые вспыхнула в Англии в 1485 году, сразу же после победы Генриха Тюдора над Ричардом III и его восшествия на английский престол. Широкие массы населения сочли это Божьим указанием на то, что Тюдоры не являются законной династией. При Тюдорах болезнь появлялась в Англии несколько раз, а затем исчезла навсегда.

Никому не известно, что сталось с принцами из Тауэра.

Примечания

1

Школа (лат.).

2

Необходимо (фр.).

3

Литания (фр.).

4

«Слова в вышних Богу…» (лат.).

5

Всего Г. Гольбейн Младший выполнил в рамках цикла «Пляски Смерти» 53 гравюры. В первое издание вошло сорок две.

6

Год странствий (нем.).

7

Фома Кемпийский. «О подражании Христу». Пер. К. П. Победоносцева.

8

Новый Завет (нем.).

9

Помни о смерти (лат.).

10

Мое дитя (лат.).

11

Шутка (лат.).

12

Ради общественного блага (лат.).

13

Не прикасайся ко мне (лат.).

14

Порядок Реформации (нем.).

15

Домохозяйка (нем.).

16

Музыка человека (лат.).

17

Анархия (лат.).

18

Пропуск (фр.).

19

«Символ веры» на латыни.

20

Отрывки из 2-й главы «Песни песней».

21

Отче наш (лат.).

22

«Новое благочестие» (лат.).

23

«Приди Дух Святой» (лат.).

24

Псалтырь. Псалом 103.

25

Сенека «Письма к Луцимию».

Content

Ванора Беннетт

РОКОВОЙ ПОРТРЕТ

Часть 1 ПОРТРЕТ СЕМЬИ СЭРА ТОМАСА МОРА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2 ЛЕДИ С БЕЛКОЙ И СКВОРЦОМ

Глава 8

Глава 9

Часть 3 NOLI ME TANGERE

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть 4 ВСЛЕД ЗА ПОСЛАННИКАМИ

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

От автора

Примечания