Калмыков Александр Владимирович

СПАСАТЕЛЬ. ЗЛОЙ ГОРОД

Трудна и опасна работа спасателей. В одиночку и без современного оборудования эти смелые люди отправляются в прошлое, где их ждет сложная работа, полная неожиданностей. Но самое трудное в их профессии, это случайно не нарушить ход истории.

Часть I

После перехода органы чувств, потрясенные случившимся, как обычно, не действовали, и лишь через несколько секунд начали приходить в норму. Сначала заработало обоняние, и голова буквально закружилась от хвойного запаха. В двадцать первом веке такие ароматы можно найти только в самых дальних лесах, где мы проводили тренировки. А здесь, в тринадцатом веке нашей эры, чистый свежий воздух, не испорченный цивилизацией, это обычное явление.

Вскоре включилось и зрение, позволив мне увидеть покрытые снегом деревья и затянутое тучами мрачное небо. Слух обычно возвращался последним, но его я ждать не стал и резво вскочил на ноги. Хотя перед забросом сенсоры просканировали окрестности на предмет наличия крупных живых существ, однако долго рассиживаться незачем. Убедившись, что на месте не оставил ничего из снаряжения, я направился в ту сторону, к которой был обращен лицом после заброса. В лесу можно запросто заблудиться, не имея компаса и не видя солнца, но недалеко отсюда проложена дорога, ведущая прямо к цели.

Вещей у меня немного, куда меньше, чем хотелось бы. Но, к сожалению, из экипировки в прошлое можно брать лишь то, что не является анахронизмом в данном времени. Поэтому вместо современного бронежилета на мне лишь обычная куртка из лосиной кожи с нашитыми железными пластинками, надетая на толстый шерстяной кафтан, служивший одновременно поддоспешником. В таком кафтане тепло, и удары он неплохо смягчает. Шубу я брать не стал, ограничившись лишь теплым плащом. Середина марта даже в тринадцатом веке не слишком холодная, так что гипотермия мне не грозит. Хотя сейчас температура еще держится ниже нуля, но я бы мог даже вспотеть от энергичной ходьбы, если бы не препарат, отключающий потовые железы. Его вкалывают всем спасателям, и надо заметить, это очень удобная штука. Можно не опасаться схватить воспаление легких, да и вообще чувствуешь себя намного комфортнее. Опять-таки, если вдруг по следу пойдут волки или охотничьи собаки, то им будет труднее найти меня по запаху.

К выбору доспехов наша Служба подходит основательно, в зависимости от характера возможных инцидентов. С одной стороны, маленькие чешуйки или кольчуга не сковывают движений, но плохо держат колющие удары. Ведь хотя по твердости они соответствуют лучшим средневековым образцам, но не превосходят их ни на йоту. С другой стороны, крупные пластинки позволяют выдержать удар копья, но в такой броне труднее двигаться. Ее стараются надевать, когда возможно столкновение с тяжелой конницей, например, рыцарской. Но в этой миссии особые опасности не предвидятся, и для выхода в прошлое мне вручили нечто среднее между перечисленными выше вариантами, так сказать, на все случаи жизни.

Главным, что у меня имелось из оружия, и, пожалуй, единственным, был меч. И тоже полностью соответствующий местным образцам. Хороший, достаточно прочный и в меру гибкий, но не более того. Никаких легирующих добавок в нем, разумеется, нет, а то еще потеряю в сече или тьфу-тьфу, снимут с трупа, а ушлые археологи потом откопают удивительную находку. Правда, и здесь попадаются исключительные образцы, обладающие выдающимися характеристиками, копию которых мне могли бы сделать. Однако ходить с подобным сокровищем в одиночку опасно, уж очень дорого они ценятся. Или, бывает, князек какой увидит диковинный меч с чудным узором на клинке, и купит не спрашивая. Может, конечно, и цену справедливую назначить, но спасателю от этого не легче, ведь меч утерян. Вот и приходится отправляться на задание со средненьким в общем-то клинком, да еще чуток подернутым легкой ржавчиной. На такой точно никто не позарится. Под стать ему и кинжал, выкованный отнюдь не из хромистой стали, плюс небольшой ножик для еды. В принципе, вопросами гигиены здесь никто не заморачивается, и во время трапезы дружинники кромсают мясо тем же ножом, которым вспарывают живот врагу или разделывают дичь. Однако, мода на кинжалы уже начала появляться, так что никто удивляться не будет.

На этом список оружия и заканчивался. Я, конечно, слышал, что кое-кто протаскивал в прошлое нечто посовременнее примитивного холодного оружия, но сами понимаете, если археологи найдут… В общем-то, на изумление историков мне наплевать, все-таки жизнь, которую может сохранить пистолет, дороже, да и ученые спишут находку на случайные факторы. Но вот Служба сразу поймет, кто шуровал на данном участке пространства-времени, и выявит виновника. В тюрьму, конечно, не посадят, потому что статьи «контрабанда в прошлое» в уголовном кодексе не существует. Но зато уволят без пенсии и выходного пособия, что будет весьма обидно, ведь практически всю жизнь готовился к этой работе.

Вот так и получается, что топаю по территории древнего княжества, полного опасностей, с самым примитивным арсеналом. Лук не беру принципиально, чтобы не позориться. Конечно, с современным блочным луком, оснащенным оптическим прицелом, можно любого робингуда за пояс заткнуть, но разве ж такой анахронизм сюда протащишь. Впрочем, еще вопрос, кто кого заткнет. Ведь у спортсменов максимальная дистанция стрельбы составляет девяносто метров, а тут лучники начинают прицельную стрельбу с трехсот шагов, а это двести двадцать пять метров. Так что соревноваться с ними нашим современникам не с руки. У молодых курсантов всегда возникает вопрос, почему будущих спасателей, специализирующихся на средневековье, так мало учат стрелять. Но после первого же семестра ответ становится очевидным. Судите сами: мы должны освоить архо-лингвистику, этнографию и историю данного периода на уровне как минимум кандидата наук. Кроме того, еще имеется уйма дисциплин, начиная с теологии, древнего права, прикладной психологии, выживания в лесу, и заканчивая фехтованием кистенем. И по каждому предмету требуется длительная практика. Одна только верховая езда в полном снаряжении по пересеченной местности чего стоит. Специально для нас пришлось возрождать это древнее искусство, ведь без него в прошлом никак. Так что спасатели умеют не только на лошади скакать, но при этом еще и чем-нибудь тяжелым размахивать, без риска свалиться от своего же богатырского замаха. А если ты тяжеловооруженный витязь, то требовать от тебя меткой стрельбы никто не будет. На Руси уже давно произошло разделение конницы на тяжелую и легкую, и если выбирать, кого изображать спасателю — полностью одоспешенного знатного воина или лучника-простолюдина, то обычно предпочтение отдают первому варианту. Бить из лука белку с тридцати шагов тут умеет каждый второй, потому что с детства тренировался. А вот на полном скаку поймать копьем подброшенную шапку сможет далеко не всякий, потому что верховая лошадь стоит как целый терем, а на обычной кляче не потренируешься. В общем, для придания себе солидности и получения веса в обществе, желательно иметь имидж витязя, а не охотника.

Правда, есть маленький нюанс — перебросить в прошлое лошадку технически просто, но очень уж дорого. Для этого половина электростанций страны должны несколько дней работать только на науку. Ведь как известно, при открытии прохода в прошлое, затраты энергии пропорциональны четвертой степени размера портала.

Надо сказать, что теорию перехода в прошлое мы, спасатели, изучаем весьма поверхностно, ограничиваясь лишь практическими аспектами. И не потому, что ленивые или нелюбопытные, таких сюда не берут, а по одной очень веской причине. Стоит углубиться в изучение теории, и становится понятно, насколько несовершенна эта наука, работающая на эмпирических правилах, для объяснения которых придуманы десятки гипотез. После этого прыгать в прошлое будет просто страшно. В общем, самое главное, что спасатели усваивали на учебе — при прыжке нужно минимизировать массу перемещаемого груза и размер канала. Если не свернулся клубочком, а переносишься стоя, то диаметр сферы увеличивается в два раза, объем в восемь раз, а затраты энергии в шестнадцать. Про лошадь и говорить нечего, такие затраты Служба не потянет. Так что от коня у меня остались только шпоры и уздечка — новая, украшенная серебряными пластинками, чтобы все видели, что человек перед ними не простой. Ну, а что лошадь и слуг потерял, так то понятно. Путешествовать по здешним дебрям, да еще во время войны, задача не из легких, и накладочки случаются.

Под стать уздечке у меня и одежда — чуть поношенная, но достаточно нарядная. Богатство также подчеркивали серебряные пряжки и нашейная гривна. Последняя, хотя и несколько вышла из моды, но ничего экстравагантного не представляла, выполняя функции знака отличия, и заодно заначки на черный день. Вот уже после монгольского нашествия, когда запасы серебра поистощатся, мужчины совсем перестанут носить украшения. О высоком социальном статусе свидетельствовали и остроносые сапоги с красной полосочкой, почти как у князя. Довершали снаряжение типичного древнерусского воина маленький щит, висящий на спине, и котомка с притороченным к ней шлемом. Еще имеются наручи и кольчужные рукавицы, но они лежат в мешке, чтобы не пугать прохожих. Доспех-то в любом случае приходится тащить на плечах, это же не кольчужка, которую легко свернуть и спрятать, а вот все остальное надевают только перед боем или грабежом.

Споро шагая по тропинке, натоптанной кабанами или местными дровосеками, я быстро добрался до прорубленной в сосновом бору просеке, ведущей в нужную сторону. По ней всю зиму действовал проторенный санный путь, так называемый зимник. Еще здесь можно ездить летом, когда земля просохнет. А вот как дорога выглядит во время распутицы, просто страшно представить. Скорее всего, в таком состоянии ее вообще никто никогда не видел, потому что не смог до нее добраться. Но сейчас, покрытая утрамбованным снегом, она пригодна и для пешего путешествия, и для езды на санях.

Проверив направление, хотя ошибок быть не должно, я потопал к городу. Усталые мышцы раздраженно напряглись, предчувствуя дальнюю прогулку, но я не обращал внимания на их недовольство. Меня больше волновала миссия. Мне так и не дали толком сосредоточиться на ней перед отправкой, потому что сослуживцы радостно поздравляли меня с двойным юбилеем. Во-первых, это мой десятый выход в прошлое, чем могут похвастаться очень немногие спасатели. А во-вторых, так совпало, что сегодня я прыгаю ровно на восемьсот лет назад, плюс несколько дней. Правда, у нас в двадцать первом веке уже почки распускаются, а тут в 1238 году еще сугробы лежат. Но что поделаешь, глобальное потепление. Впрочем, климатология меня сейчас мало волнует, потому что я размышляю о том, сумею ли выполнить задание, да и вообще, вернуться обратно. При средних потерях личного состава в двадцать пять процентов за каждую операцию, шансы на возвращение не очень-то и большие.

К счастью, сосредоточиться на грустных рассуждениях было трудно. То и дело из кустов вспархивали птицы, нарушая ход мыслей, или дорогу перебегал заяц. Хорошо, что не взял с собой лук, уж очень сильным был соблазн подстрелить какую-нибудь дичь. Хоть и воспитанный в духе гуманизма и сбережения природы, я настолько вжился в свою роль, что поведением полностью соответствовал средневековому человеку. Однако, если увлечешься охотой, то не заметишь, как весь день пролетит. Поэтому пришлось идти дальше, мысленно пообещав птичкам вернуться к ним в будущем с луком. И подумать только, когда-то фантасты утверждали, что при всяком изменении прошлого создается новая вселенная. Наступил на гусеницу — и раз, создал новый мир. Прошелся по лесу, давя насекомых, и целая гроздь вселенных заполонила пространство-время. Да ведь чтобы создать килограмм вещества, нужно потратить столько энергии, сколько содержится в атомной бомбе! Что уж говорить о целой планете, галактике, а тем более миллиардах галактик! Нет, на самом деле все гораздо проще. Если прошлое поменял, то вернувшись обратно, найдешь какие-нибудь изменения. Все это давно проверено, и неоднократно. Наша Служба ставила опыты, совершая безобидные, но бросающиеся в глаза действия, вроде швыряния ботинками и тортами в первых людей Земли. Такие события четко фиксировались в истории, не на что особо не влияя. А вот совершишь глобальные изменения, и обратно тебя уже никто не вернет, потому что ни Службы, ни даже страны уже не станет.

А вот, кстати, и попутка — обычная кошевка, влекомая худенькой, отощавшей за зиму лошадкой. Пассажиры выглядят вполне мирно — из оружия только топор, вилы и маленький лук, чтобы отгонять волков. Прикинув, что с ходу они в меня ничем острым швырять не станут, я перегородил дорогу и вежливо поприветствовал местных жителей. — Здравствуйте, христиане, — только слова естественно произнес на древнерусском.

Покосившись на незнакомца и явно прикидывая, не дать ли деру, крестьяне все же решили, что нарядный молодец, открыто шагающий по большаку, на разбойника не похож, и пригласили меня на свои розвальни. Усевшись на какие-то мешки, я оценивающе осмотрел своих попутчиков. Большие теплые тулупы, на ногах поршни или кожаные лапти, сплетенные из узеньких ремешков. Типичные деревенские жители того времени — не слишком зажиточные, но и не бедные.

Они в свою очередь тоже беззастенчиво меня рассматривали. Порывшись в котомке, самый старший из них, полностью седой крестьянин, достал темную горбушку. Слегка посыпав ее солью, он протянул мне незатейливое лакомство. Кушать сухой зачерствевший хлеб с добавкой мякины очень не хотелось. Но суть ритуала состояла в том, что отведав добровольно предложенный хлеб с солью, я становлюсь гостем, благодарным своим хозяевам. Даже последний тать соблюдал местные обычаи, а я с виду был человеком порядочным. Поэтому пришлось с довольным видом угощение принять и запихать в рот. Довольно кивнув, старик счел процесс «накормил, напоил, в баньку сводил» завершенным, и приступил к вопросам.

— Издалека? — Словоблудием старец явно не страдает, сразу видно, что человек ценит время. Вот бы такого лаконичного к нам в Службу.

Лгать пожилому человеку, конечно, неудобно, но насколько издалека я прибыл, тут никому знать не полагалось, и потому пришлось беззастенчиво соврать. — Из Рославльского монастыря.

Если продолжат спрашивать, то у меня имеется наготове неплохая легенда. Однако, поняв, что гость имеет отношение к сильным мира сего, крестьяне расспросы прекратили, и только водитель саней, видимо, сын старика, с уважением покачал головой, проронив буквально одно слово. — О как.

С восхищением поглядев на мою уздечку, и видимо представив себе, какого роскошного коня я потерял, извозчик прикрикнул на свою лошаденку, заставив ее шагать вперед. После этого ехали молча, лишь изредка бросая скупые фразы, касаемые кочек и колдобоин, которые приходилось объезжать.

Дорога сначала шла вдоль Жиздры, хотя слово «вдоль» здесь не очень уместно. Весело вилявшая река порой умудрялась на километровом участке выписывать пятикилометровые петли. Но вскоре ее фокусы заканчивались, потому что она впадала в Оку. Младшая сестра Волги текла неторопливо, и подобных шалостей не допускала, огибая препятствия степенно и плавно. Здесь, в верховьях, ее путь лежал пока на север, и лишь километров через тридцать Ока сворачивала к востоку.

В месте стечки двух рек и находилась цель моего визита в прошлое — Городец. На узком мысу, зажатым справа Окой, а слева Жиздрой, высилась деревянная крепость, у подножия которой без всякого порядка были рассыпаны домишки. Этот миниатюрный городок появился совсем недавно, лет пятнадцать или двадцать назад, и история его возникновения была совершенно обычной для данной эпохи.

Некогда единое Черниговское княжество уже давно раздробилось на множество мелких уделов. Так вышло, что княжата размножаются намного быстрее обычных людей — что смердов, что вольных кметей. За полтора столетия потомки Олега Гориславича расплодились в огромном количестве, и каждому князю подавай его дольницу — большой кусок земли с городами и селами. А где их столько взять? Хотя городов в богатом и обширном княжестве до ордынского нашествия насчитывалось немало, свыше полусотни, но ведь их не делили поровну, и первейшим князьям полагалось иметь львиную долю. Требовалось срочно возводить и заселять новые городки, однако несознательные граждане предпочитали оставаться на старом месте, не горя желанием уходить в дальние земли. Поэтому Ростислав, младший сын какого-то третьесортного удельного князька, чье имя толком и не установлено, был рад и маленькой крепостице, к которой заодно прилагались все деревушки на десятки километров вокруг.

Кто был отцом Ростислава, пока точно не выяснено. Большинство историков считают его потомком вщижского князя Владимира Святославича, носившего почетный титул новгородского. Будучи не самым старшим из пяти сыновей Святослава Киевского, на солидный удел Владимир рассчитывать не мог. Подался он, было, править в своенравный Новгород, но демократы-новгородцы прокатили его на очередных выборах и он осел в провинциальном Вщиже. На большее князь уже не замахивался, радуясь и тому, что есть. Однако для его пяти сыновей, сонма внуков и неизвестного количества правнуков, владений уже катастрофически не хватало. От непомерного количества дармоедов княжество трещало по швам и княжат распихивали, куда только можно. Вот Ростилаву и досталась самая дальняя глушь, куда кроме него никто ехать не хотел.

Правда, оппоненты выдвигали версию, что отцом Ростислава являлся черниговский князь Рюрик, но они так и не пришли к согласию, который именно из Рюриков — Ольгович или Ростиславич, так что эта гипотеза сомнительна.

Как бы то ни было, но энергично взявшись за дело, новоиспеченный владетельный князь значительно расширил крепость, с расчетом на будущий рост народонаселения. Вместительный терем, двухэтажные клети, обширные погреба и закрома позволяли вместить жителей окрестных весей вместе с припасами и даже частью скота, и при этом еще оставалось место для сотни боевых коней. Оставалось только найти столько переселенцев, желающих обрести здесь новую родину.

Впрочем, князю повезло, и люди действительно к нему потянулись. Не за какие-то особые качества Ростислава, а просто так получилось, что несчастье одних часто оборачивается удачей для других. Дело в том, что прежде великий и могущественный Киев, краса русской земли, давно уже начал терять свое значение. То, что князья чуть ли не ежегодно отбирали друг у друга стольный град, это еще полбеды, хотя военные действия не давали людям нормально работать. Но когда в двенадцатом веке коалиция из одиннадцати князей разорила Мать городов русских, ограбив церкви, поубивав и уведя в полон множество христиан, то это был первый звоночек, что Киев больше не является безопасным местом. Первый, но не последний. Прошло ровно тридцать лет и три года после разорения, киевляне уже забыли прежние недоразумения, и без задней мысли выгнали из города очередного князя, как это часто делалось в то время. Однако князем этим оказался Рюрик Ростиславич, уже участвовавший в том «славном» походе, и помнивший, сколько богатств таит в себе столица. Он быстренько сбегал за помощью к соседям в Чернигов и, заручившись помощью Василия Чермного, старательно вычистил Киев от золота, серебра, а самое главное, от людских ресурсов. Лишь иностранным купцам было позволено сохранить жизнь и свободу в обмен на материальные ценности.

В дальнейшем походы на город стали обыденным явлением. То Рюрик опять приходит, то рассорившийся со своим союзником Чермный, наделавший, по словам летописца «много зла русской земле». Неудивительно, что уцелевшие жители Киева и его окрестностей начали потихоньку разбредаться во все стороны в поисках более спокойного места. Некоторые добрели и до Оки, где нашли много земли, теплый прием и относительно спокойную жизнь.

С названием юного города голову не ломали, назвав его просто «Городец». Таких в каждом княжестве по несколько штук. Например, ближайший из тезок — Городец на Жиздре, основали еще в четвертом веке, то есть он был древнее Киева. Правда, название у него не раз менялось, и как его именовали в древности, неизвестно.

Крепостица, доставшаяся молодому Ростиславу, ставилась для обороны от соседнего княжества, и потому ее основали на левом пологом берегу Оки, в том месте, где встретив Жиздру, река образовала маленький полуостров, вытянутый на север. На его дальней оконечности возвышался небольшой насыпной холм, окруженный шестиметровым валом. Сверху по валу проходила стена — не просто ряд бревен, а современный сруб, засыпанный землей и камнями, поверх которого клался настил. Вместо примитивного зубастого частокола, за который так легко зацепиться арканом, стену венчала двухскатная крыша, закрывавшая галерею и от непогоды и от метательных снарядов, а для стрелков были проделаны окошки. Присутствовало в крепости и еще одно новшество — согласно новейшим разработкам фортификации по углам возвышались стрельницы, служившие одновременно и наблюдательными вышками, и оборонительными башнями. Внизу, у самого рва, из земли торчали надолбы, призванные испортить жизнь нападающим, а перед ними был щедро рассыпан чеснок[1], правда, деревянный, так как железо слишком дорого. Еще один вал, вдвое ниже основного, перегораживал южную часть полуострова, образуя предполье обороны.

Селище у подножия крепости пока не успело вырасти, и в нем насчитывалось едва полсотни домишек. Правда, кроме жилых изб, еще имелось немало складов, амбаров, конюшен, хлевов, и прочих строений. Если со временем посад разрастется, то его тоже обнесут отыненным валом, и получившийся окольный город станет внешней оборонительной линией.

Глядишь, со временем Городец пополнится людьми, население весей тоже вырастет, князь разбогатеет, начнет чеканить свою монету, соберет немалую дружину. Так думал Ростислав, надеясь на лучшее и не зная, что нашествие монголов не только докатится до его города, но и обратит в прах все его начинания. Причем «прах», увы, в самом буквальном смысле слова.

Пока же, хотя и в ожидании войны, жизнь у крепости била ключом. На льду раскинулся и гудел довольно многочисленный торг. Вскоре снег начнет таять, реки вскроются, и связь между поселениями прервется. Никуда нельзя будет добраться ни по воде, ни посуху. Поэтому, пока еще имеется возможность торговать, идут последние ярмарки. Одни селяне сохранили лишние мешки с зерном, а у других, наоборот, не хватает даже для посева. Купцы скупают у звероловов пушнину и мороженые туши лосей. Кто-то из-за нехватки сена спешит забить лишнюю скотину, пока работает природный холодильник. Почти у всех за зиму жены и дочери успели наткать немало льняного или шерстяного полотна, излишки которого можно продать купцам с немалым прибытком.

Подвезшие меня крестьяне отправились на торг закупать зерно для посевной, а мне предстояло проникнуть в крепость, так что мы распрощались.

Проход через внешний вал не охранялся, благо что дворик за ним пока свободен от строений, и ничего ценного тут не хранилось. Сейчас тут стояло несколько запряженных саней, и среди них выделялся красивый крытый возок с вышитыми православными крестами. Похоже, информаторы не подвели, и объект находится в городе. Это радует, но вот пропустят ли меня внутрь? В единственных воротах города, как и следовало ожидать, стоял стражник. Молодой, вернее, просто юный, с еле наметившейся рыжей бородкой. Кого же еще поставят на столь нудную работу, как не салагу? Впрочем, паренек был чрезвычайно горд порученной ему миссией охраны князя. В короткой кольчуге, в блестящем шлеме, кожаных наручах, с копьем в руках и топором на поясе, он, должно быть, полагал себя великим воином. Его куда более опытный и хорошо вооруженный напарник — чернобородый ветеран, с покрытым шрамами лицом, мирно сидел на бревнышке, и казалось, дремал. Однако при моем приближении глаза у бородача чуть приоткрылись, и стало ясно, что он не спит.

Заглянув в открытые ворота, я попробовал найти нужную мне персону. Народа было много. Все суетились, бегая туда-сюда с кулями и тюками, таская бревна, которые здесь же строгали двуручными скобелями плотники, или нося воду, зачерпнутую в глубоком колодце. Однако ни одного монаха во дворе не наблюдалось и пришлось обратиться за информацией к стражнику.

Пожелав пареньку всяких благ со здоровьем и получив аналогичный ответ, я вежливо поинтересовался:

— В городе ли игумен Афанасий из Зубцовского монастыря?

Никакой тайны визит служителя церкви, естественно, не представлял, и паренек тут же выложил все сведенья. — Священноинок у князя. Вовремя ты успел, вон ему уже лошадей закладывают. Подожди у терема, он скоро выйдет. А если срочно, то можно и позвать. — Ну вот, а если бы перед ним был оборванец, а не прилично одетый кметь, то он бы и разговаривать не стал. Вот что значит, «по одежке встречают».

Переставший притворяться спящим чернобородый разрешающе кивнул своему напарнику, и юнец посторонился, пропуская меня. Впрочем, я не торопился беспокоить князя. Без документов, подтверждающих личность и полномочия, дергать власть имущих не стоило, все равно игумен скоро сам подойдет. — Не к спеху, когда закончит сборы, тогда и поговорю с ним. Пойду пока на торг поглазею.

— Мы скажем, что его искали, — предложил отзывчивый паренек. — Звать-то тебя как?

— Гавриил, — спасатели обычно оставляют родные имена, но «Владипут» в это время звучит несколько необычно. В моем времени, впрочем, тоже.

Многоопытный ветеран поинтересовался у меня более практичным вопросом. — Лошадь далеко пала?

Вопрос отнюдь не праздный. Если я успел заколоть конягу прежде, чем он издох, то мясо пригодно в пищу. Не деликатес, конечно, но в пост даже княжьих воинов едой особо не балуют, так что дружинники и коня слопают за милую душу. Тайком, конечно. Да и шкура в любом случае лишней не будет. Но пришлось огорчить запасливого кметя. — Далече пала, два дня добирался.

Чтобы избежать новых каверзных вопросов, я поспешно ретировался, отправившись, как и обещал, на торг. Посмотреть тут было на что, ярмарка сегодня удалась на славу. По последнему насту и еще крепкому речному льду сюда съехался народ с дальних окраин Черниговского княжества. Некоторые добирались за полсотни верст, если считать по прямой, а в объезд это два дня ходу как минимум. Везли все, что было нажито и добыто за зиму, спеша продать излишки натурального хозяйства до начала распутицы. Давешние попутчики, потрясая тощим кошельком, усиленно торговались за мешки с рожью. Продавец серебро брать отказывался, предчувствуя грядущие бедствия и влекомое ими повышение цен. Пришлось седобородому крестьянину отдать по бартеру беличьи шкурки, коробья солода, да еще добавить ценного конопляного полотна.

Прочие участники стихийного рынка также расплачивались в основном вещами, умудряясь мгновенно просчитывать в уме их сравнительную стоимость. Я бы даже с компьютером сразу не сосчитал, можно ли, к примеру, отдать половину коровьей туши и меру овса за две бочки рыбы и полпуда пряжи, если учесть прогнозируемые виды на урожай и вероятность военных действий.

Рынок привольно раскинулся на льду, охватывая город полукольцом, и, шествуя между разложенными товарами, я обошел вокруг Городца. По пути заодно рассматривал укрепления, казавшиеся мощными, но на самом деле не способные выдержать серьезного штурма. Как известно по результатам раскопок, древние строители схалтурили, применив для постройки стен не только качественный дуб, но и обычную сосну. Ох, сэкономил удельный князь, строивший сей оборонительный узел. Однако понять его можно. Хотя дубы в этой местности встречались часто, но все пригодные для стройки деревья, росшие в округе, почти полностью извели на Козельский замок. Этот город, считавшийся по своему значению вторым в княжестве, обладал огромной по местным меркам крепостью. Дело в том, что княжество Черниговское тянулось от Днепра до Дона, а на севере даже доходило до границ современной Московской области. Но столица и большая часть населения находились на юго-западе, а восточная часть, покрытая лесами, была заселена слабо и городов не имела вовсе, если не считать укрепленные селища. Для контроля над столь обширной территорией и был основан Козельск, ставший своеобразной второй столицей черниговщины. Княжить в нем обычно сажали старшего сына черниговского правителя. До постройки Городца Козельск оставался самым дальним городом княжества, и являлся ключевым центром оборонительной системы этого края. Хотя население города было небольшим, но его детинец, достигавший почти километра в длину, не уступал по размеру черниговскому. Учитывая, что стоял он на высоком холме, прикрытым с трех сторон рекой, а с четвертой каналом, крепость можно было бы назвать неприступной, будь она каменной.

Естественно, на строительство и периодическую модернизацию таких огромных стен требовалось очень много бревен, а годилось для этого далеко не всякое дерево. Требовалось прямое, высокое и достаточно толстое. А дуб это не пирамидальный тополь. Пока он бревном станет, у людей пройдет несколько поколений. Вот и оказался Ростислав перед дилеммой. Доставлять подходящие бревна по воде с низовых земель слишком дорого, княжеская зарплата подобной роскоши не позволяет. Волочь полутонное бревно посуху за десяток верст через густые заросли — никаких лошадиных сил не хватит. Конечно, крестьяне могут дотащить что угодно и куда угодно, но кто же тогда вместо них будет землю пахать? Князь все-таки не фараон. Он должен помнить, что смерды с гриднями помимо строительной, несут еще и кучу других обязанностей.

Поэтому, утешив себя тем соображением, что пропитанная смолой древесина хвойных пород меньше подвержена гниению, князь довольствовался эрзацем в виде сосен. Другого выхода все равно не было.

Правда, километрах в пяти отсюда дубовая роща еще осталась, но ее местные жители берегли. Хоть открыто об этом не говорилось, но там, под зелеными великанами до сих пор приносились жертвы древним богам. Хотя прошло уже больше века с тех пор, как в здешних краях убивали миссионеров[2], но язычество лишь затаилось. Даже в «Слове о полку Игореве», не стесняясь, называли руссов Стрибожьими внуками. На местных горшках, украшениях и прочих изделиях, по-прежнему изображались древние обряды, тайком празднуемые не только в тринадцатом, но и в четырнадцатом веке, хотя смысл их потихоньку забывался. Конечно, по закону за моление в роще полагалось наказание, но это в стольном граде. А здесь, среди диких лесов и свободных людей, посадники с князьями старались не придираться по мелочам к своим подданным. Впрочем, что говорить о простолюдинах, если, к примеру, сами великие князья до сих пор пользовались не своими христианскими именами, а языческими. Например, нынешний великий князь Ярослав Всеволодович — сын Всеволода Большое Гнездо и отец Невского. Кто, кроме историков, знает, какое имя он и его отец получили в крещении? Лишь после татарского нашествия, когда понадобилось сплотить общество, с пережитками язычества стали бороться всерьез.

К тому же, в глухом зажиздренском бору, который и поныне, в двадцать первом веке, тянется на десятки километров, еще имеется пещера со светящимся мхом, в которую раньше ходили на поклонение восторженные язычники, а теперь заглядывают любопытные туристы. Такой лес священен вдвойне. Здесь правят волхвы, и нужно иметь очень вескую причину, чтобы идти с ними на конфликт. Так что, пока население исправно платит налоги, дубопоклонников никто не трогает.

Вот так и получилось, что неблагоприятное стечение обстоятельств лишило Ростислава качественных стройматериалов, хотя, казалось бы, источников сырья вокруг имелось достаточно.

Рассуждая на тему выбора бревен для крепостицы, я пожалел, что не обучен различать породы древесины. Нет, конечно, когда дерево стоит с листьями и иголками, я не только дуб с сосной, но даже и вяз с осиной смогу отличить. А вот когда они уже ошкуренные, то для меня все на одно лицо.

Видать, проблема качественного строительства укреплений волновала не только меня, потому что кто-то за моей спиной выдал экспертное заключение. — На углу бревна уже старые, подгнили совсем. А в этой стене вообще сосновые положили.

Эх, хорошо местным жителям, они сызмальства в древесине разбираются, подумал я с завистью, но тут меня что-то толкнуло. А говорит-то эксперт не по-русски, а на заднепровском диалекте половецкого языка. Обернувшись, я, как и ожидал, увидел раскосые скуластые лица. Половцы, они же куманы и кипчаки. И какой горе-ученый придумал, что слово «половцы» означает рыжий, если по изученным погребениям достоверно известно, что куманы относятся к азиатскому антропологическому типу.

Окинув взором знатоков растительного мира, я убедился, что догадка оказалась верной. Так и есть, половецкие купцы. Наметанным глазом я мгновенно подсчитал количество гостей и их транспортных средств: Три человека, двое саней, несколько лошадей. Естественно, все люди вооружены, чай, не на прогулку по бульвару вышли.

Ну что же, замечательно, что встретил иностранных торговцев. Поспрашиваю путешественников, небось, какие новости узнаю. Неспешно, прогулочным шагом я подошел к ним и оценил ассортимент товаров. Помимо стандартного набора мехов, разложенных на санях, еще предлагалось несколько новгородских поделок — сапоги, украшения, отполированные до блеска мечи и даже узкий кинжал, похожий на мой. Не иначе, с севера приехали, спасаясь от нашествия. Сейчас Батый как раз к Новгороду прет.

— Что-то маловато у вас товаров, — искусно завел я разговор издалека, намереваясь повыспрашивать о происходящем в мире.

— Распродали все, — объяснил купец. Говор у него чистый, наверно, не первую зиму он ездит на Русь.

— А где торговали?

— В Новом Торге. Там и новгородских купцов много, и прочих гостей. У них византийские товары ценятся, так что мы всё сбыли с выгодой, и новгородские взяли. А на исходе зимы, пока снег лежит, домой отправились.

— Долго ехали?

— Три седьмицы добирались. А новогородские товары по пути почти все распродали. Вот, только остатки довезли.

— Три недели, говорите?

Купец, до того разговаривавший спокойно, чего-то разволновался и весь напрягся. Ноги прямые, взгляд исподлобья, кулаки сжаты, как будто собирается с кем-то драться. Неужели я чем-то его оскорбил, или он сборщика налогов увидел? Все это я отметил машинально, пока прикидывал возможный маршрут половцев и пытаясь определить, где он мог проезжать.

— Странно, Торжок сожгли на святого Конона[3], а до того две недели штурмовали. Это получается, получается… — Задумавшись о датах и запутанной системе средневековых календарей, я машинально отпрянул назад, потому что перед глазами промелькнуло что-то блестящее. На мгновенье я увидел свои изумленные глаза, отраженные в клинке, и уже потом понял, что это было. Меч. Не сабля, а прямой харалужный меч новогородской работы с заостренным острием. Таким можно проткнуть мой доспех вместе со стеганкой, которой, впрочем, у меня и нет. Но какой, однако, шустрый кипчак. Ведь только что меч лежал на импровизированной витрине, а теперь им усердно тыкают мне прямо в лицо. Ведь так и поранить можно.

Второй половец вместо того, чтобы утихомирить товарища, достал саблю. И тоже мгновенно — только что стоял с равнодушным видом, оружие дремлет за спиной в ножнах, а через миг уже крутит финты перед моим лицом. Спасли только доведенные до автоматизма рефлексы и то, что противники стояли в закутке между санями, мешая друг другу.

Третий, у которого, кроме ножа на поясе ничего не было, попробовал проскочить мимо меня, но не учел навыков, вбитых в спасателя настойчивыми тренерами. Даже не глядя в его сторону, я машинально сделал подсечку, правда, не совсем удачно. Степняк успешно перескочил через мою ногу, однако, тут же споткнулся об оглоблю, так и не дотянувшись до телеги, где лежал сагайдак. Подняться он не успел. Отпрянув назад, я пнул пяткой по голове незадачливого прыгуна и с чистой совестью сосредоточился на схватке.

Жаль, что бронированные перчатки остались лежать невостребованными в котомке, с ними было бы гораздо проще парировать удары. Или можно, к примеру, перехватить лезвие своего меча и, отбив вражескую саблю, ударить рукоятью в лицо. Вот ведь коварные враги, не дали мне времени подготовиться. В честном поединке, надев заблаговременно все свои доспехи, я мог бы спокойно справиться с куманами. Но, увы, ни перчаток, ни наручей мне не достать. Шлем надевать тоже некогда, и даже щит остался висеть за спиной. Перекинуть его вперед — секундное дело при наличии навыка. Навык у меня имелся, а вот секунды не было, потому что противостояли мне настоящие мастера. Я бы оценил мечника на второй разряд, да и саблист от него почти не отставал. Вот только школа у них была несколько странная. Почти никаких уходов, приседаний, отскакиваний. Видно, что степняки привыкли к конному бою. Что еще хуже, ни малейших признаков согласованности между напарниками не наблюдалось. Они махали своими железками, глядя только на меня, то и дело толкаясь локтями. По доспехам у нас наблюдался явный паритет. Под одеждой куманов позвякивали кольчуги, но головы, предплечья и кисти рук железом прикрыты не были.

Биться без щита сразу с двумя сильными противниками очень трудно, но я все-таки с пяти лет занимаюсь фехтованием, да и асинхронность действий нападающих не позволяла им реализовать преимущество.

Наконец, один из купцов догадался перебросить саблю в левую руку, и дело у половцев пошло на лад. Еще немного, и они сумели бы прорваться мимо меня и, вскочив на коней, сбежать прочь от города. Только сейчас я сообразил, что не позвал на помощь, а степняки бились молча, не привлекая к себе внимания. Однако добрые люди, ставшие свидетелями стычки, вовремя позвали стражей порядка. От ворот уже бежали давешние дружинники, оглушительно крича на ходу грозный боевой клич «Уроем!» Каких только версий не было о заимствовании слова «ура». Но если оно использовалось и англичанами, и немцами, и монголами, то как же мы могли заимствовать его одновременно у всех?

Воодушевленный подходящим подкреплением и пользуясь тем, что шпионы бросали тревожные взгляды мне за спину, я решился провести атаку. Отскочив вправо, быстро отвел кинжалом саблю и почти без размаху ударил сбоку, целясь по горлу. Лжекупец все же успел среагировать, и пригнулся, так что кончик меча попал в голову, прямо по меховой опушке кожаной шапки. Однако головной убор не смог спасти своего владельца и, выронив оружие, он без звука повалился на снег.

Теперь уже можно потягаться один на один с мечником. Скрестив клинки, ощутимо прогнувшиеся, я секунду удерживал его меч и за это время изловчился пырнуть противника ножом в живот. Толстая дубленка и кольчуга спасли рыцаря плаща и кинжала от смерти, но эффект был такой же, как если ткнуть палкой в солнечное сплетение. В общем, когда стражники подбежали, причем, грузный бородач с тяжелым щитом умудрился не отстать от мальчишки, трое купцов дружно лежали на земле в разнообразнейших позах и тихо постанывали.

Только сейчас я почувствовал страх, и это хорошо. Совсем не бояться — значит, быть глупым, а бояться во время схватки очень опасно. Впрочем, теперь мне следует опасаться не острой сабли, а руки закона. Возможно, в другое время и при других обстоятельствах меня затаскали бы по судам, но тут к счастью, все ясно, как день — благородный витязь подвергся нападению злобные шпионов и дал им достойный отпор.

Перехватывая инициативу, я сразу отдал «ценные» указания с таким видом, будто имею на это право.

— Вяжите лазутчиков и тащите к князю. Только держите порознь, чтобы не договорились, о чем врать.

Дружинники, не опуская копий, начали поднимать половцев, причем, отнюдь не ласковыми уговорами. Двое сразу же послушались и встали на ноги. Хотя они сильно страдали от ушибов, но получать удары древком и покалывания по мягким местам, усугубляя страдания, им не хотелось. Третий же, мастер сабельного боя, остался лежать ничком там, где принял свой последний бой.

— Преставился, — радостно сообщил рыжий дружинник, явно воспитанный не на принципах человеколюбия и гуманности, и потому не испытывавший к шпиону не малейшего сочувствия.

У погибшего, пропустившего удар в голову, крови почти не было, лишь небольшое пятно на виске. Не повезло ему, подставил под удар самую уязвимую часть головы. Височная кость тонкая, как картон. Небольшого тычка достаточно, чтобы ее проломить. Ну и ладно, у нас еще два языка есть.

Сопровождая стражников, волокущих пленников, я едва не пел от восторга. Да и запел бы вслух, вот только на Высоцкого в тринадцатом веке могут среагировать не совсем адекватно. Отбрехивайся потом, что это за «Яков истребитель» и где находится обитель со странным названием «Небо». Да ничего, и без песен обойдусь. Главное, у меня есть повод наведаться к местному властителю и втереться к нему в доверие. А там с его помощью и игумена обадить будет намного легче. Вот и замечательно, кто ищет, тот всегда найдет.

Осматривать внутренний двор крепости времени не было, и оставив экскурсию на потом, я лишь бросил взгляд в сторону церквушки, маленькой, но добротно построенной, с обитой свинцом крышей. Но из нее никто не выходил, и я поспешил в княжеский терем.

До секретарей в приемной еще не додумались, и князь, заинтригованный необычной процессией, принял нас сразу. Хотя у него шло какое-то совещание с ближайшими помощниками, но все сразу стихли. Ростислав ждал, пока ему объяснят случившееся, а подручные, соблюдая субординацию, не проронили ни слова.

— Лазутчиков схватили, — доложил бородатый витязь, держа кумана так крепко, что тот не мог трепыхнуться. — Вот этот боярин Гавриил словил — честно добавил страж ворот, кивнув в мою сторону. Правильно, скромность украшает, а его светлость князь Ростислав мог процесс задержания шпионов в окошко лицезреть. А что я уже боярин, это хорошо, больше доверия будет.

Недоуменный взгляд князя, как бы вопрошавшего, чего степнякам понадобилось здесь вынюхивать, остановился на мне. Сдернув подшлемник и торопливо поклонившись, я пояснил.

— Половцы это, на службе татар. А что одного до смерти забил, так прости, государь, силы не рассчитал. Я же его по шапке легонько ударил, а он возьми и окочурься.

Князя летальный исход стычки с заграничным гостем ничуть не огорчил и избитый вид выживших куманов сострадания не вызвал. Вместо выражения соболезнования он кивнул своей челяди в сторону печки, причем, вовсе не намекая, что гостей пора кормить обедом. Гридни поняли верно, и побежали нагревать разные инструменты, от шила до огромных щипцов. А вот это зря. Под пыткой человек может рассказать все что угодно, а нам надо узнать не все, а лишь то, что было на самом деле. Придется устроить местным следакам мастер-класс допроса.

Между тем благодарный правитель уже достал маленький шестигранный брусок черниговской гривны и с важным видом протянул мне. В серебре я не нуждался, и так пара кило драгметалла в котомке лежит, и все это добро перед уходом придется выбросить. Стоимость перемещения груза во времени такая, что даже золото возить в будущее нерентабельно. Но князюшко этого знать не мог, так что, поклонившись до земли, я принял награду с таким видом, как будто президент вручил мне звезду героя. Да-да, именно по этой причине, если спасателям приходится вручать ордена, прямой трансляции из президентского дворца никогда не бывает. Только в записи, и зачастую после десятого дубля. Иначе церемония буханья на колени и обнимания президентских туфель произведет немыслимый фурор в мире. Никто же не знает, чем мы занимаемся на самом деле и откуда такие странные манеры.

— Война на носу, — скуповато вздохнул кто-то за спиной князя, — надобно сберегать добро, а не раздавать всем встречным.

— Дондеже тебе повторять? — огрызнулся Ростислав на подчиненного. — Сказано же в напутствии: «Всего же более чтите гостя, и знаменитого, и простого». Еще тиун будет со своим князем спорить.

Пользуясь моментом, я тут же без спроса влез с предложением. — Дозволь княже, расспросить чужеземцев. Только их поврозь надо допрашивать.

Слава Времени, допрос производился без излишних формальностей. Никаких адвокатов, протоколов, зачитывания прав, вежливого обращения. Только упрощенная процедура, экономящая время. Подозреваемого поставили на колени, а я присел перед ним на лавку, задумчиво вперив взгляд прямо в очи. Наконец-то мне представился случай применить на практике все тонкости сыскного дела, так долго изучаемые на спецкурсах.

Помня, что нельзя давать допрашиваемому времени опомниться, я сразу же огорошил его своим всезнайством.

— Тебя прислал Кадан или сам Субетай. Мы знаем, что монги, они же таурмени, взяли Новый Торг, но после понесенных потерь испугались идти к Новгороду и теперь возвращаются в степи. Движутся татары не кучно, а идут, рассыпавшись облавой, добывая зерно для лошадей. Место соединения отрядов с основным войском хан Бату назначил у Козельска. Значит, некоторые отряды пройдут по Оке и выйдут к Городцу. Вас загодя послали вперед разведать укрепления. Верно излагаю?

Половец моей тирадой заинтересовался, но комментировать вышеизложенные догадки не торопился. Что же он, дурак, что ли, сразу всю подноготную выкладывать, кода пытки еще даже не начались? Ростислав тоже был весьма заинтригован, но не перебивал, позволяя довести дело до конца.

С нарочито равнодушным видом, как будто мне не впервой пытать и мучить разумное существо, я достал кинжал и поднес к лицу обвиняемого. Обычно подобный подход быстро смягчает непреклонную позицию подследственного.

— Время нам дорого, так что калить щипцы не будем. Просто выбери, что тебе сначала сделать — глаз выколоть или вот это, пониже пояса, отрезать.

Князь, то ли проникнутый христианскими добродетелями, то ли решив подыграть в древнюю игру про злого и доброго следователя, неодобрительно покачал головой.

— Не по-людски это, боярин. Руки можно калечить, из туловища куски выдирать, но не очи выкалывать, и тем более, не соромно пытать.

Из деликатности я не стал напоминать, сколько князей, захваченных в плен во время усобиц, было лишено драгоценного зрения своими венценосными родственниками.

Впрочем, в данном случае до очевыкалывания дело вряд ли дойдет. По уверениям психологов, подобные угрозы, произнесенные в соответствующей обстановке и в отсутствии правозащитников, не могли не подействовать. Ну, а даже если не подействуют… Зная, что все обитатели города вскоре погибнут, ни малейшей жалости к наушникам у меня в душе не шевельнулось. Коллеги по следствию о своей будущей ужасной судьбе еще точно не знали, но участь захваченных монголами городов секрета не представляла. Так что на всех без исключения лицах читалось явное одобрение незаконных методов допроса. Ну, разве что чело князя омрачало маленькое сомнение, но я поспешил его успокоить.

— Весь грех на себя беру.

Аргумент подействовал, но подумав, Ростислав выдвинул новый довод.

— Так если ему, к примеру, глаз выбить, то он не сразу говорить сможет от боли.

— Ничего, княже, у нас их двое. Пока первый оклемается, побеседуем со вторым. Глядишь, тот все и выложит, глядючи на этого калеку.

Перепалка подействовала на шпиона отрезвляюще, и потенциальный инвалид робко поинтересовался, что ему перепадет в случае добросовестного сотрудничества. Хотя с перепугу куман заговорил на родном языке, но князь и часть присутствующих поняли его прекрасно.

— Пытать тебя не будут, собака, — зарычал высокий богатырь, по всей видимости, командир охраны, — и вместо петли умрешь от железа.

— Погоди, Микула, — остановил князь ретивого боярина. — Слово даю, отпущу живым. — Подумав еще немного, Ростислав великодушно добавил, — и некалечным.

Слово, да еще княжье, в этом мире стоило многого. И пусть князья не раз нарушали клятвы, даже данные на святых реликвиях, но делали это исключительно ради высокой цели. Земли, к примеру, оттяпать у соседей, городишко какой к рукам прибрать. Это все понятно, хотя и непростительно. Но вот губить свою душу из-за какого-то иностранца православный правитель не станет. Поэтому куман сразу проникся доверием к благородному слову и бухнувшись на колени, затараторил без передышки.

— От Неренска вверх по Оке Бяслаг идет с двумя сотнями. Налегке.

Князь довольно улыбнулся, сочтя опасность невеликой, но шпион продолжал.

— А за ним Очирбат ведет полтысячи и обоз. И еще с ним пороки. — Пороки, то есть, зловредные осадные орудия, а точнее, только основные детали и механизмы от них, это серьезно. Монголы походя штурмовали сильные крепости, а большие города брали за несколько дней. В лучшем случае нападающие потратят один день на сооружение осадных приспособлений, а потом захватят Городец за считанные часы.

У всех на языке вертелся один вопрос, и мы вместе с князем и нетерпеливым Микулой спросили одновременно. — Когда?

— Дорога разведана, да и проводников набрали, кони накормлены, так что послезавтра будут здесь. Нам поручили узнать, сколько воинов в крепости и где стены подгнили.

Упоминание о стенах затронуло больную мозоль князя, отчего он недовольно скривился. Отправив в поруб первого разведчика, быстро допросили второго, предупредив, что его товарищ раскололся и предложив добровольное сотрудничество. Проявив мудрость, куман выложил всю правду, повторив ранее сказанное, и лишь уточнив, что подразделение Очирбата формально называется тысячей, но оно уже ополовинено в боях.

Объяснив горе-шпионам, что Бяслаг неласково встретит разведчиков, вернувшихся «похлопывая себя руками по карманам», Ростислав отправил куманов в подвал переждать нашествие, для их же блага, конечно.

Впечатленный моими премудростями, князь решил посоветоваться со мной, надеясь что свежий взгляд со стороны хоть как-то поможет в решении проблемы.

— Гавша, как мыслишь. Кремник на холме, может, устоит?

Врать мне было незачем, и я начал резать правду-матку.

— Нет, княже, татары и каменные города брали. Сам знаешь, что они в низовских землях и залеской окраине все пожгли. Городец за день возьмут.

Венценосный собеседник все это сам понимал, и понурившись, процитировал древнего автора. — «Невеселое время настало, уже степь силу русскую одолела».

Отважный Микула, не желавший заранее мириться с поражением, был более оптимистичен. — Может, татары просто в осаду станут? — предположил он. — Припасов, снеди разной, у нас до осени хватит, если пиры не устраивать.

И хотя в глазах князя теплилась крошечная искорка надежды, я с ходу отмел данное предположение. — До осени они ждать не станут. Если Очирбат сотоварищи не возьмут город сходу, то подождут подкрепление, а оно рано или поздно придет. Впрочем, это не понадобится. Стены у тебя низкие, бревна так себе. Дубовые подгнили, а сосновые непрочные.

Не услышав ничего утешительного, Ростислав махнул рукой, отпуская меня восвояси. Плохо быть черным вестником, люди никакой благодарности не испытывают, слыша горькую правду. Ну и ладно, пойду к игуменскому возку, чтобы не упустить свой объект поиска.

У возов уже топталась небольшая стайка мирян. Они нерешительно переговаривались между собой, не зная, что делать.

— Не едем, что ли?

— Нет, распрягай.

— Погоди распрягать, вон игумен идет.

Ага, вот я и дождался зубцовского настоятеля, и идет он прямо ко мне. Высокий, седой, но, несмотря на возраст, прямой как тополь, старец в черном клобуке. Судя по твердому, оценивающему взгляду, это и есть искомый игумен. Фотографий его, конечно, не сохранилось, но вроде другого иерарха столь высокого сана в захолустном городке быть не должно. Все это пронеслось в голове, пока поспешно сдернув шапку, я подмел ею снег. — Благослови, отче.

Благословив меня, старец, к которому я так стремился через бездну веков, без лишних околотов приступил к делу. Говорил он кратко, без византийских витиеватостей.

— Откуда?

— Из Рославльского монастыря.

— Грамотку давай.

Пошарив за пазухой, я деланно округлил глаза, пошарил сильнее, залез в котомку и с виноватым видом развел руками. — В переметной суме видать оставил, когда лошадь пала.

— Дурень, — расстроено вздохнул игумен.

Ну извиняйте, не смогли наши спецы письмо состряпать, несмотря на все свои цифровые и буквенные технологии. Да и как подделать почерк рославльского игумена, если у нас образцов нет? В этом-то и проблема. Да и вообще, по этому монастырю никаких сведений не сохранилось, кроме того, что монголы сожгли его во время нашествия, и возродится он только через сотни лет.

Но пока все шло по плану. В грех гнева игумен не впадал, и посохом об пол не стучал. Видать, решил, что с неграмотного солдафона спрос невелик. — Что Иннокентий писал-то? — ровным голосом, не проявляя неудовольствия, вопросил старец.

— Летопись просят.

— Вернем. — Всего лишь одно скупо брошенное слово, и мне пришлось затаить дыхание и сжать волю в кулак, чтобы не завопить от радости. Миссия выполнена, и древняя летопись спасена для человечества! — А что в обители происходит? — как бы невзначай, но с неприкрытым интересом поинтересовался Афанасий.

— Готовят монастырь к обороне. Запасы свозят, ратных людей созывают, стрелы делают, посад разбирают.

— Здоровье как у игумена? — плавно перевел разговор в нужное русло мой собеседник.

Понятия не имею как, и вряд ли вообще узнаю, разве что прочитав летопись. Но легенду тщательно проработали, и к каверзным вопросам меня более-менее подготовили, так что ответил я без запинки. — Сам его не видел, он ко мне не выходил. — Ну действительно, мало ли чем там человек занят. Ему же надо службы служить, наставления давать, хозяйство вести. Обороной руководить опять-таки его забота, хотя образование и не профильное.

— Значит так и недужит, — задумчиво протянул игумен. — А про то, кто следующим иерархом станет, не ведаешь?

Да он что, решил, что я доверенный боярин при монастыре? Или полагает, что монахи при посторонних могут языками трепать и свои секреты выбалтывать? Все это я вслух не говорил, и лишь бодро отчеканил заранее заготовленную фразу. — При мне таких разговоров не велось, а сам я, понятно, не спрашивал. Да мне даже переночевать там не довелось. Привез грамоту с поминками от князя, — лишь бы игумен не спросил, от какого именно, — и монастырские попросили меня в Городец съездить. Спешил, коня вот загнал.

— Растяпа, — добродушно констатировал игумен. — Обратно так не спеши, а то не довезешь.

Да пусть хоть матом кроет, хотя Афанасий священнослужителем был праведным, и непотребных слов от него не услышишь. Конечно, следует сделать скидку на то, что категория бранных слов вообще и недопустимых в приличном обществе в частности, за восемь столетий несколько изменилась. Но это неважно. Задача — заставить отнюдь не глупого и далеко не наивного человека, облеченного властью, отдать ценный документ первому встречному, выполнена успешно.

Тяжело вздохнув, Афанасий кивнул мне, чтобы я следовал за ним, и направился в княжьи хоромы.

Для чего Ростислав просил привезти ему летопись, можно только гадать, но явно не для написания научной работы. Очевидно, что он просто решил найти подтверждение своих прав на здешнюю землю.

Надо заметить, что самый дальний, северо-восточный угол Черниговского княжества заселен слабо. Городов за Козельском уже не было, зато эта огромная лесная территория граничила сразу с тремя соседними княжествами. Доселе на нее никто не претендовал, по причине немногочисленности потенциальных данников. Тут сбор налогов обойдется дороже собранного, вот сюда никто из власть имущих и не рвался. Но после появления новых сел, никому прежде не нужная глухомань вдруг стала всем дорога, как родная. Поэтому князья озаботились проблемой точной демаркации границ, и в первую очередь это волновало смолян. Естественно, в те времена, как и сейчас, над всеми законами превалировало кулачное право. Законные притязания обязательно должны подкрепляться силой оружия, или они ничего не стоили. Но лет пять назад в смоленщине уже отгремела война, перед этим прошел мор, литовцы опять зашевелились, да и нынешнее монгольское нашествие не располагало к бряцанью оружием. Вот и решили князья вместо отправки рати пошарить по архивам в поисках доказательств, а в качестве третейского судьи пригласили всеми уважаемого зубцовского игумена. Летопись же попросили в Рославльской обители — новой, но старательно составлявшей списки всех событий, касавшихся черниговско-смоленских отношений. Рославльский монастырь обладал большим скрипторием, в котором доброписцы не только тщательно вели погодные записи, но и составили подробный свод, собирая сведенья из разных источников. С этой книгой Афанасий сначала побывал в Козельске, а потом заглянул в Городец, дав княжьим «хытрецам», т. е. грамотным людям, переписать нужные места, давая основания в тяжбе с соседями.

Теперь летопись уже была не нужна, и ее с готовностью вернули владельцам в моем лице. Завидев сокровище, я едва не грохнулся в обморок, и руки сами открыли доску, заменявшую обложку. Ого, да тут описаны события с начала одиннадцатого века. Быстро пробежав глазами страницу, я бережно, за уголки перевернул желтоватый кожаный лист, пахнущий запахом древних времен. Лишь на третьей странице вспомнил, что я всего лишь курьер, коему надлежит доставить груз из пункта А в пункт Б, и, смущаясь, все так же бережно закрыл книгу. Однако игумен не осерчал и даже улыбнулся. Видать, здешние бояре, кроме деловой переписки, почти ничего и не читают. Небрежно смахнув со стола шахматы, он поудобнее положил фолиант и раскрыл его на том месте, где я остановился.

— Любишь книги?

— Так и есть, отче. Нет на свете дороже сокровищ, чем знания, а летопись повествует о том, что было, открывая нам старинные тайны.

Узрев во мне товарища по тяге к истории, игумен оттаял, и заговорил доверительно, даже по-дружески.

— Знаешь, Гавриил, я тоже не мог оторваться от летописи, когда взял ее в руки. И вроде бы в разных сводах об одном и том же пишут, но все по-своему. Как искренне черниговские летописцы восхваляют Олега, которого у нас иначе, чем Гориславичем, и не зовут.

Это верно, для соседей основатель династии черниговских князей олицетворял само зло в чистом виде. Отчасти они правы. Князь, приводящий кочевников на свою родную землю, симпатий не заслуживает. Но с другой стороны, Владимир Мономах поступал точно также. Ему было бы неудобно рассказывать, как он сжег Минск руками половцев. Святополк же, другой соперник Олега, по свидетельству современников был жаден, туп и спесив. Олега же народ любил, да и полководец он неплохой. К тому же Гориславич старался проводить политику мирного сосуществования с половцами, и его наследники традиционно поддерживали дружбу с кочевниками.

— Отче, а о приключениях Олега в Византии тебе, — как же неудобно старому человеку тыкать, но так здесь принято, — приходилось читать?

В красках и в лицах я изобразил, как в Константинополе непоседливый князь устроил среди славянских наемников грандиозную пьянку, после которой буйные русичи ворвались к императору, изрубив мебель. В самого же Никифора Третьего они, показывая свою удаль, метали стрелы, пришпиливая красное императорское одеяние к стене. Басилевс шутку почему-то не оценил, и мастерство стрелков его в восторг не привело, так что Олег отправился продолжать бессрочную службу на Родос. Видимо, император здраво рассудил, что ежели неугомонный князь что-нибудь еще учинит, то разрушения ограничатся одним островом.

На Родосе Олег не скучал и быстро соблазнил дочку местного патриция, на которой, впрочем, пришлось жениться. Византийцы долго терпели Олеговы выходки, но новый император плюнул на все договоренности с киевским князем и сплавил пленника обратно в Тмутаракань. Правда, этот город уже заняли другие князьки, которые, собрав дружину, вознамерились выбросить бывшего градоначальника в море, откуда он приплыл. Однако не на того они напали. Горожане поддержали любимого правителя, а собравшись с силами, Олег вскоре смог осадить и Чернигов. Правивший там Мономах посидел недельку в осаде, пока его вдруг не осенило, что все конфликты следует решать мирным путем, и что у Святославича действительно есть права на город. Озарение его, впрочем, продолжалось ровно до того момента, как он собрал войска, и после этого весь пацифизм знаменитого князя мгновенно улетучился.

Игумен с интересом слушал мои истории, и также рассказал кое-что занимательное, почерпнутое из древних сводов. Мы еще долго обсуждали аспекты сравнительной историографии, пока монастырские служители почтительно, но прозрачно не напомнили о времени. Развернув миниатюрный складень, отец Афанасий начал готовиться к вечерней молитве, а я отправился искать ночлег.

Пробравшись в молодечную, я нашел свободную лавку и, стянув, наконец, доспехи, завалился отдыхать, укрывшись плащом. Несмотря на поздний час, народ спать не спешил, и свет по местным меркам горел ярко, так что даже читать можно. Все были чем-то заняты. Кто гладил кафтан сковородкой, наполненной углями, кто чистил доспехи и ставил у печки сушиться. Насаживали наконечники копий, точили топоры, чинили оперения стрел. Оставшиеся не у дел обсуждали возможные последствия поимки лазутчиков, или просто что-то жевали. Мне тоже сунули кусок хлеба с мясом и еще один ломоть с теплой кашей. Отдельных тарелок не было, но оно и к лучшему. При отсутствии моющих средств и большого количества горячей воды, чистота посуды была бы сомнительной. Прожевав бутерброды, я закрыл глаза и задремал, сжимая в руках котомку с книгой.

До самого утра кто-то постоянно ходил, звенел и вполголоса переругивался, не давая мне выспаться. Ну да ладно, завтра отправлюсь на прежнюю поляну в лесу, активирую передатчик, сяду на пенек и вернусь домой. В крайнем случае, если там появятся какие-нибудь люди, заберусь в дальнюю чащобу, где меня никто не увидит, и включу передатчик номер два. Уловив сигнал, ученые начнут забрасывать в прошлое большую антенну, чтобы запеленговать направление, и быстро определят мои координаты. Затраты при этом, конечно, возрастут, но результат того стоит. Спасенную летопись сфотографируют и, тщательно упаковав, запрячут в прошлом, чтобы снова откопать через восемь веков. Тогда ее можно будет официально представить научному миру. С такими приятными мыслями я наконец-то крепко уснул.

Часть II

Проснулся я, едва рассвело но, несмотря на ранний час, в помещении уже никого не было, кроме меня. Остывший за ночь терем не располагал к сладкой дреме, и пришлось вставать сразу, не давая себе понежиться в постели. Проверив, что сокровище по-прежнему лежит в котомке, я первым делом сходил в одно весьма неприятное место. Хорошо еще, что холод приглушает все неаппетитные запахи в ватерклозете.

Вернувшись, я сразу начал собираться. Хотя на столе стояли еще теплые горшки, ароматно пахнущие пшенной кашей, но завтракать я не стал, чтобы сэкономить Службе на переброске, ведь каждый лишний килограмм обойдется в миллион евро, и поспешил натянуть доспех. Наручи на этот раз пристегнул сразу, а кольчужные рукавицы, на всякий случай, заткнул за ремень.

На улице, вернее, на площади, потому что улиц как таковых и не было, царил переполох. Несмотря на ранний час, все были страшно заняты, забыв о еде и отдыхе. К моему удивлению, почти все горожане были вооружены. Если вчера в кольчугах щеголяло только несколько стражников, то теперь практически все мужчины, имевшиеся в наличии, расхаживали в доспехах, а остальные были вооружены как минимум щит с топором или луком.

Схимников нигде не было видно. Скорее всего, клирики выехали еще затемно, но они мне уже не очень-то и нужны.

Единственным стоящим без дела человеком оказался вчерашний рыжий парнишка, скучавший на крыльце, да и то, как выяснилось, он выполнял задание. Стоило мне выйти, как отрок тут же подскочил и поманил к лестнице, ведущей на стену, пояснив на ходу:

— Гавриил, тебя князь зовет.

Взобравшись на прясло[4], обращенное на север, я огляделся в поисках князя. Стоявший на полати Ростислав, как и все его люди, был полностью снаряжен к бою, как будто прямо сейчас собирался идти на рать. Вчерашние советники сгрудились вокруг владыки, поглядывая через забороло на заречный лес, и что-то бурно обсуждая, толкаясь при этом бронированными локтями, звякавшими при каждом ударе. Заметив меня, князь удивленно вскинул брови, но вспомнив, зачем звал, просветлел лицом.

— Гаврила, не пешим же тебе идти, возьми двух коней половецких, — великодушно предложил Городецкий князь. — Верховых. Сам выбери самых борзых. — Произнес он это таким тоном, как будто дарил мне как минимум «Арктик-нефть», причем за просто так. — Егорка покажет стойло, куда их отвели.

Изобразив бурную радость, я согнулся в глубоком поклоне, скрывая улыбку. Ну княже, щедрость твоя безгранична. За то, что я один с целой шайкой шпионов справился, мне аж часть их имущества подарили, хотя по-хорошему могли бы и все отдать. Однако неоднократные тренировки в медитации помогли мне подавить смех, и я даже членораздельно высказал благодарность.

— Ступай, боярин, ступай, — нетерпеливо махнул рукой Ростислав и вернулся к прерванному совещанию.

Егорка не только отвел меня к конюшне, но и помог запрячь лошадей. Видимо, важных дел ему как отроку еще не доверяли, и он был рад занять себя хоть чем-нибудь. Возвращаясь к вчерашним событиям, Егор не преминул похвалить меня.

— Это хорошо, что ты лазутчиков изловил, а то князь с семьей вчера уже уезжать собирался, вслед за игуменом.

— Да, и куда же они намеревались ехать? — машинально спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Да пока на реках лед стоит, княгиня с княжичем в Смоленск хотела съездить к сестре своей. А князь их до Серенска собирался проводить, и там на ярмарке меха продать да оружием закупиться.

Нашли время по гостям ездить. Хотя, это как сказать. В преддверии нашествия отправить семью в дальние дебри, подальше от Степи, это очень даже здравая мысль. И ведь угадал Ростислав со Смоленском. Поредевшие монгольские тумены не стали переть на рожон к изготовившимся к обороне войскам, и Смоленск уцелел, в отличие от большинства других русских городов. Правда, из-за вчерашнего происшествия отъезд отложили, а теперь уже неизвестно, состоится ли путешествие вообще. Тут вдруг что-то шевельнулось у меня в голове, и вспомнив, что должно произойти через пятнадцать лет, я подозрительно спросил:

— Это с каким княжичем княгиня в Смоленск собралась, уж не с Ярославом ли? Он что, остался в Городце?

— Ну да, Ярослав. Другого сына у князя нету. Как только половцев схватили, так Ростислав начал готовиться к обороне и поездку отложили.

— Не дело это, — недовольно пробурчал я, перестав затягивать подпругу, — не сегодня-завтра монголы придут. Здесь бой будет, и лучше Ярослава все-таки подальше отправить.

Однако, Егорка весьма оптимистично оценивал боеспособность княжеской дружины и неприступность крепости.

— Раз эти мангалы скоро появятся, то пусть лучше княжич за стенами пересидит, — беспечно ответил он, полагая, что князь и так знает, что делает.

Как же, пересидит. Сожгут татары крепость вместе с жителями, или в полон всех уведут. Так, а если Ярослав Ростиславич погибнет, то кто через пятнадцать лет приведет две сотни ратников на помощь Андрею Ярославичу против Неврюя? Силы, конечно, небольшие, но суть не в количестве. Увидев, что даже из верховского княжества прислали помощь, низовские князьки и бояре устыдятся и тоже выставят свои отряды. В итоге у мятежного князя наберется полторы тысячи дружинников и еще больше ополченцев. Немного, учитывая, что меньше тумена хан не пошлет, но при оборонительной тактике шанс имелся, пусть и чисто теоретический. А теперь выходит, что история может измениться, и непонятно в какую сторону. Возможно, что с малой дружиной Андрей передумает воевать, и Неврюева рать не придет на Русь. Но это вряд ли. Уже предвкушающей добычу орде требуется кого-нибудь пограбить, и разорение русских земель неизбежно. Ну а если отважный князь не передумает рататься с монголами, то ситуация может сильно ухудшиться: Без особых потерь разгромив небольшое войско повстанцев, Неврюй не ограничится захватом Переяславля и Суздаля, а уничтожит еще несколько городов. Как ни крути, но история поменяется, и это мне крайне не нравится. Надо что-то предпринять, и срочно.

Конечно, сперва следует позаботиться о летописи, но… к черту книгу, надо придумать, как увезти княжича. Вот только как? Убедить Ростислава невозможно, уж очень князю не нравится слушать критику в адрес его «неприступной» крепости, а киднеппингу нас, к сожалению, не учили. Отпустив так и не затянутый ремень, отчего седло шлепнулось прямо на ногу Егорке, стоически выдержавшему это испытание, я судорожно начал придумывать выход из положения.

* * *

Егор уже закончил запрягать лошадей, но я стоял столбом и уезжать не собирался. Хитроумные планы, как выполнить задуманное, снизошли на меня в огромном количестве, так что я даже растерялся, какой из них выбрать. Можно просто выкрасть ребенка ночью, пока все спят, или же подкупить его дядьку десятком гривен. А еще лучше наплести местному священнику о пророческом сне, посетившем меня. Учитывая, что вечером со мной долго беседовал сам игумен, байка о чудесном сновидении выглядит вполне естественно. В крайнем случае, следует пригласить княжича на охоту…. хотя нет, он еще маленький. Ну, тогда предложить преподать пару уроков по военному делу где-нибудь за городом, ведь у меня репутация великого воина. А там уж с одним или двумя сопровождающими, не ожидающими нападения, я как-нибудь справлюсь. В общем, планов много, все они хорошо продуманные и учитывая мои способности, легко реализуемые. Остается только выбрать.

— Дым! — Крик часового всполошил всех. Начали отворяться двери конюшен, и уже оседланных, (когда только успели?) коней спешно выводили к воротам. Сноровисто, без суеты, вооруженные латники забирались в седла и по двое выезжали через ворота. Вот и замечательно, когда все уедут, будет легче осуществить коварные планы. Держа под уздцы свою лошадь, я осторожно, чтобы не мешать дружинникам, вышел из конюшни, внимательно осматриваясь по сторонам.

— Гавша! — повелительный оклик сзади заставил слегка вздрогнуть, но проявив выдержку, обернулся я величаво.

— Гавша, погоди! — Голос, вроде, похож на княжий. И действительно, из мешанины людей и лошадей вынырнул Ростислав. За ним вышагивал очень старый, лет шестидесяти, не меньше, воин в посеребренном шлеме, тащивший за руку серьезного мальчонку младшешкольного возраста, наряженного как на праздник. Вслед им спешили, утирая слезы, несколько женщин, вероятно, пресловутые «мамки да няньки». Подняв мальчика и сунув мне в руки, пенсионер серьезно погрозил ему пальцем и на удивление расторопно побежал обратно, спеша присоединиться к формируемому отряду.

Сложив два и два, я быстро пришел к выводу, что держу в руках княжича, а воин преклонного возраста, это его дядька, т. е. воспитатель, решивший присоединиться к воинской потехе. Все же хорошо, что я не успел к нему подкатить с предложением мзды. Судя по его суровому виду, он бы, не моргнув глазом, просто разрубил взяткодателя пополам.

Между тем Ростислав, поцеловав сына, сурово, но с явным оттенком просьбы в голосе обратился ко мне.

— Гаврила, спасай Ярика. Тебе все равно уезжать, а у меня бояре и так наперечет, и все до зарезу нужны. Увези в Серенск, там Тимофей Ратча с людьми, передашь им. Татарва, вишь, пришла, да еще раньше, чем ожидали. Давай, не жди.

Негоже спорить с князем, но придется. Да и чего мне бояться? Это его холопы не смеют господину перечить, а я человек вольный.

— Княже, сожгут Серенск. Нет нам туда хода.

Уже повернувшийся спиной князь резко обернулся, и раздраженно ответил.

— Так пусть Ратча отвезет Ярослава во Вщиж.

— И Вщиж не устоит, он стоит как раз на пути Батыя.

— Ну а Ельня?

— Да сказано же тебе, — теперь уже я начал раздражаться, — татары пройдут по Десне, и после них только пепел останется.

Князь окончательно потерял терпение, и тихо зашипел:

— Ну раз ты такой великий стратег, то сам и решай, где безопаснее, — примерно так я перевел с древне-матерного на современный язык. Надо же, и это говорит знаток русской литературы, цитировавший наставления Мономаха и «Слово о полку Игореве». Ну где, скажите, где в старинных русских книгах можно встретить такое срамословие, от которых женщины даже пискнули и покраснели.

Впрочем, времени на рассуждения действительно нет. Главное, поскорее смотаться отсюда, а там видно будет. Вот только переться через леса без сопровождения страшновато. Одно дело, отъехать на несколько верст и исчезнуть, и совсем другое провезти через дебри ребенка в целости и сохранности.

— Воинов не дашь, хотя бы молодших? — Спросил я с надеждой, хотя судя по тому, что даже людей преклонного возраста отправляют в бой, мобилизационный резерв полностью исчерпан.

— Мало их, — отрезал князь. — Полдружины в Чернигове, а остальные по весям разъехались уроки делать[5] или в дозорах. Не успел я собрать всех, в городе и сотни воев не наберется. Ты, я видел, один целой ватажки стоишь, да еще игумен расхвалил, как ты в воинском деле разбираешься, все древние битвы наперечет знаешь. Хотя… возьми вон Егорку, от него здесь все равно толку нет, а так отрок хотя бы дорожку тебе покажет.

Рыжий парнишка, услыхав свое имя, стрелой метнулся в молодечную, на бегу крикнув мне:

— Езжай, догоню. — Похоже, юноша обрадовался приключению. Как-никак, самого князя сопровождать будет, пусть и мелкого, причем и в прямом и в переносном смыслах. И действительно, должность у него теперь почетная — заместитель командира княжеской охраны. Или даже дружины, так еще солиднее. Будет, что потом девкам на посиделках рассказывать и чем прихвастнуть.

Водрузив мальчонку на лошадь, я задумался, как его лучше усадить, однако Ярик уже пристроился в седле, ухватившись ручонками за луку. Ну да, здесь уже в пять лет сажают на коня, а этому похоже, не меньше семи годков минуло.

Хорошо, дите оказалось вполне транспортабельным и этот вопрос решен, вот только в какую сторону мне лучше двинуться? Вскарабкавшись в седло и пихнув ногами лошадку, медленно потрусившую к выходу, я мысленно представляя себе карту района. Примерное направление мне известно — на северо-запад. Но в местной транспортной сети, состоящей из малозаметных тропинок, с которых легко сбиться и проторенных, а потому опасных зимников, я не разбираюсь. На большую дорогу выходить однозначно не следует, там могут появиться вражеские патрули. В чащобе же хотя и полно троп, но неизвестно, куда они приведут. Ладно, положимся на проводника, да он, кстати, уже скачет, ведя за собой моего второго коня, о котором я забыл впопыхах. Несмотря на спешку, Егор успел раздобыть лук со стрелами, что окажется весьма нелишним в походе. К моему удивлению, вслед за ним ехала и одна из девиц, сопровождавших княжича. Впрочем, скептическое изумление быстро превратилось в восхищение — уж очень непринужденно барышня гарцевала на своей кобылке, и это несмотря на длинную юбку и отнюдь не дамское седло. И личико у девушки очень даже симпатичное, а глаза умные. Не удивлюсь, если она и читать выучилась. Да и стан у красавицы стройный, хотя в древности ценились исключительно дородные женщины. Повезло мне с попутчиками, ничего не скажешь, спасибо князю. Конечно, я не думаю, что Ростислав специально ради меня организовал конкурс красоты. Просто совершенно естественно, что в услужение княжеской семье отбирали самых симпатичных и сообразительных, а в верховой поход неуклюжих не отправят.

Объехав конных дружинников, сосредотачивавших силы на свободной площадке между двумя валами, наш маленький отряд выехал через вторые ворота и покинул город. По пути Егор успел всех перезнакомить, и я узнал, что княжескую няньку зовут Сбыславой. Впрочем, сама девушка представилась Нюшей, то есть в крещении ее назвали Анной.

Форсировав по льду Жиздру и оглянувшись, я увидел, как с холма к реке спустилось чуть больше полусотни всадников. Князь, легко узнаваемый по своему ярко-красному плащу, остался у ворот. Видно было, как он порывался отправиться на битву и гридни буквально за руки оттащили его назад. Оно и правильно. Городу в любом случае еще предстоит выдерживать осаду, а без князя боевой дух обороняющихся будет подорван, да и командовать кому-то надо.

На северном берегу Жиздры все было распахано, и лес начинался почти в версте от реки. Прямо туда и повел нас Егорка. По его словам, именно там начиналась кратчайшая дорога, ведущая к Серенску.

Наезженная тропинка, ведущая через поле, была довольно ровная, и лишь один раз моя лошадка неловко споткнулась, но к счастью, ногу не сломала. Все обошлось и лишь Сбыслава тихонько вскрикнула, видимо, испугавшись за княжича.

Пока мы спокойно ехали шагом в северном направлении, дружина, вместо того чтобы следовать за нами, повернула вправо, легкой рысью устремляясь к Оке. Хотя мы двигались напрямки, но зато конница по ровному речному льду могла мчаться гораздо быстрее, к тому же не теряя строя. Величественная река сразу за Городцом поворачивала к востоку, но затем, передумав, возвращалась обратно, сделав петлю длиной в версту, и снова текла на север. И вот там, у речного поворота, где заканчивались распаханные поля и начиналась пуща, наши пути с дружинниками снова пересекались и, судя по всему, мы снова с ними встретимся встретимся.

Однако, когда лес был уже близок, из-за него вдруг показались татары. Они ехали, не таясь, по льду, как по широчайшей дороге, запрудив Оку от одного берега до другого, и даже не утруждая себя отправкой передовых дозоров.

* * *

Теперь мне все стало совершенно ясно. Видимо, разведчики давно заметили врагов и дружина заранее приготовилась дать им отпор. Но что же они творят-то? Нападать в поле, вернее в реке, ну в общем, в открытом бою на превосходящего по численности противника, не очень разумное решение. Врага надо встречать стоя на стенах. Даже не читая уставов и наставлений по обороне крепостей понятно, что осаждающие несут потери намного большие, нежели осажденные. Но с другой стороны, сидеть в деревянном городе и ждать огненного дождя тоже не дело, а татары наверняка ехали всю ночь, раз так быстро поспели, и измучены долгим переходом. Так что не так уж и глупо напасть первыми, перебить передовой отряд монголов, взять языков и выпытать у них диспозицию вражеских подразделений, а также дальнейшие планы. Если выяснится, что сюда приближаются основные силы противника, то грузить скарб на сани и деру.

Стометровой ширины река, закованная льдом, лишь на пару вершков запорошенным снегом, представляла собой идеальное место для боя. Все шесть десятков городецкой кавалерии выстроились в одну линию, а Бяслаг, если это, конечно, он, построил свой отряд тремя шеренгами по пятьдесят всадников. У него должно быть в наличии две сотни, но, видимо, один взвод остался сторожить заводных лошадей и скарб. Впрочем, и без того численное превосходство у татар значительное.

Однако, шансы на победу у наших имелись. Егорка, видя мое возмущение, пояснил, что когда дозорные заметили ночью татар, то еще затемно в лес отправили лучников — и не только смердов, но и дружинников.

Леший его знает как, но ни одна ворона не взлетела над рощей, в которой прятался засадный отряд. То ли лучники заранее распугали всех птиц, благо, что зимой птенцов нет, и держаться за одно место воронам смысла не было. То ли они неподвижно сидели несколько часов, притворившись камнями, и закрыв морды лошадям. В общем, монголы выстроились всего лишь в полусотне шагов от засады, ничего не заподозрив. Кстати, судя по доспехам, вернее, по отсутствию оных у большинства пришельцев, никакие это не монголы, а обычные куманы, составлявшие едва ли не половину от Батыева войска. Лишь знамя-бунчук из кобыльего хвоста роднило их с завоевателями полумира. Впрочем, не только это. Строгая дисциплина, привитая монголами, отличала этих кипчаков от «диких» собратьев, позволяя одерживать грандиозные победы, прежде немыслимые. Вот и сейчас половцы сидели в седлах, не шелохнувшись, и даже лошади не махали хвостами, отгоняя кровососов. Хотя откуда насекомым взяться, зима на дворе.

Нам с княжичем, конечно, следовало повернуть влево и как можно быстрее уходить в лес. Но пока гнаться за нами никто не собирался, так как у бяслаговцев были задачи и поважнее. Так что я решил остаться, чтобы узнать результаты битвы.

Зрелище изготовившейся к бою рати было завораживающим, и я смотрел, не отрывая глаз, благо, что острота зрения у меня, как и у других спасателей, почти двухсотпроцентная. Кажется, сейчас враги выпустят тучу стрел, а потом сорвутся в галоп и, опустив копья, ринутся в сечу. Стыдно признаться, но мне на миг даже захотелось вытащить меч и безоглядно броситься на помощь нашим, наплевав на все уставы и наставления Службы.

Егорка, не меньше моего очарованный красотой конного строя, тоже не дыша, наблюдал за удивительным зрелищем. Похоже, это первый бой, который ему приходится видеть. Спокойно, как на веселую потасовку во время Масленицы, глядел и княжич, с младых ногтей приученный к выдержке и хладнокровию. Лишь Сбыслава, видимо, сильно заробела, потому что подъехала поближе и в страхе прижалась ко мне своим плечом. Увы, но девушкам недоступно понимание грозной красоты готовящегося к смертельной схватке войска.

Однако вдоволь полюбоваться на прекрасную картину стоящих ровными рядами всадников мне не дали. Из леса вдруг метнулись к завоевателям маленькие иголки, заставив их дрогнуть, а лошадей подняться на дыбы. Все это произошло в полном безмолвии, и лишь через мгновение донеслись звуки древнего сражения. Щелкнули в морозной тишине тугие тетивы, свистнули смертоносные стрелы, заржали пораженные в бока кони и завизжали кипчаки — то ли от возмущения, то ли подгоняя друг друга в битву.

Первая фаза боя началась для нас вполне удачно. Несколько десятков ополченцев, вооруженных охотничьими луками, с огромной скоростью посылали стрелы, оснащенные тяжелыми срезнями, в степных лошадей, неуловимых в бескрайней степи, но очень уязвимых сейчас. Лишь немногие из них были укрыты кожаными попонами, и потому большинство коней остались беззащитны перед стрелками, привыкшими к куда более мелким целям. Еще человек двадцать дружинников, вооруженных тугими составными луками, усиленными сухожилиями, выцеливали кольчужных всадников, не знавших, закрываться им щитами спереди или сзади. Длинная стрела с тонким наконечником в виде шила, летящая со скоростью семьдесят, а то и восемьдесят метров в секунду, без труда пробивала кольчуги, глубоко втыкаясь в тело. Незнатных же воинов, защищенных лишь кожаной броней, тяжелые стрелы могли прошить даже насквозь.

Степняки заметались, пытаясь спрятаться от невидимых лучников, жалящих их стрелами, но требовательный низкий глас рога бросил сотни вперед. Неспешно, чтобы не нарушить строй, куманы начали погонять лошадей. Однако навстречу им уже шла, разогнавшись, железная стена, ощетинившаяся копьями. Дела половцев сразу же стали плохи. Без предварительно залпа, без разгона, на усталых израненных лошадях и с щитами, висящими за спиной, дебют они однозначно уступали. Не успели кипчаки проехать и полсотни шагов, как на них накатилась смертоносная лавина кованой Городецкой рати.

Русские всадники, все до единого одетые в броню, закрытые прочными щитами и вооруженные тяжелыми копьями, представляли, несмотря на свою малочисленность, серьезную опасность для расстроенных рядов степняков. Первая же сшибка окончилась победой с большим перевесом в пользу наших. Лишь немногие из дружинников вылетели из седла, а у куманов первый ряд сразу же уполовинился.

С мгновенным запозданием донесся до нас адский грохот, как будто поблизости ударила молния, и в уши ворвался грохот боя. Нельзя было различить ни отдельных криков, ни ржания покалеченных лошадей, ни треска и звона от ударов. Все слилось в один ужасающий гул. Вот когда я пожалел, что хирургическим вмешательством и новейшими препаратами слух у спасателей делают таким тонким.

Дрались противники нещадно, однако ряды они не перемешали, и общей свалки не получилось. Наши потеряли скорость еще в первой сшибке, когда налетели на врага, а степняки едва только перешли на рысь, и потому столкнувшись, всадники остановились, сохранив некое подобие строя.

Задний ряд половцев, стоявший менее чем в одном перестреле от леса, изнемогал под назойливым, как укусы комариной стаи, дождем стрел. Передний же попятился назад от яростных русичей, пылавших праведным гневом. Копья у них или сломались еще в первые же секунды боя, или же застряли в телах противника, поэтому дружинники вытащили мечи и сабли. Лед, по которому прошла линия фронта, сразу потемнел от крови и забугрился телами павших. Раненые, упавшие с коней, катались от боли, и, наверное, зажимали руками отрубленные конечности и вспоротые животы. Лошади, оставшиеся без седоков, разбегались кто куда, прочь от сшибки. Некоторые назад в крепость, но большинство вверх по реке.

Вражеский командир попытался вывести свой отряд на восточный берег реки, однако заледенелая круча оказалась не по зубам, вернее, не по копытам лошадям. Вторая попытка — уйти через пологий западный берег, окончилась еще более плачевно, так как стрелки засадного отряда сразу же усилили огонь по приблизившимся всадникам. Положение нападающих стало безвыходным. Хотя половцам было не привыкать к лихим набегам, но большинство из них не имело кольчуг и предпочитало воевать на расстоянии, луком и стрелами. Лишь небольшая часть куманских воинов была хорошо подготовлена и экипирована для рукопашной битвы, однако как раз на этих витязей пришелся первый удар дружинников.

Оказавшись меж двух огней, половецко-татарский отряд таял прямо на глазах, и каждого сверженного с коня кумана дружинники провожали яростным ревом, казалось, черпая силы из крови врагов. Еще немного, и оставшиеся в живых противники бросят оружие на землю, покупая себе жизнь ценой неволи.

* * *

Но увы, не взошло в тот день солнце на Городцом, в переносном смысле, конечно.

Монголы не хуже русских знали толк в засадах, а практики у них имелось не в пример больше. И ведь вдалбливали мне в голову преподаватели истории, что опытные чингисовы полководцы избегали фронтальных ударов, предпочитая обходы и маневры. Пройти там, где противник не ждет, и сосредоточить против него превосходящие силы — вот залог победы, что они сейчас блестяще и продемонстрировали. Правда, лишь позже мне стало ясно, что же произошло: Очирбат, за свою жизнь прошедший с боями тысячи километров, и чьему опыту позавидовал бы сам Наполеон, бросил обоз и, проведя с помощью проводников и разведчиков свою полутысячу по лесным тропам, устроил западню.

Но в тот момент все происходящее было полной неожиданностью. Вдруг истошно зазвенело бронзовое било на башне, вынудив обернуться и посмотреть, что там происходит. Но лучше бы не смотреть, уж очень жутким было зрелище. В полукилометре к востоку от места битвы из леса неожиданно вывалила непонятная темная масса, затмившая лед, и сразу же устремилась на помощь погибающим половцам. Почти не снижая скорости, всадники выстраивались в цепи, а потом мчались, на ходу натягивая луки. Еще издалека они обстреляли дружинников, не заботясь о том, что могут пострадать и союзники, а приблизившись на половину перестрела к месту сшибки, дали неприцельный залп по прятавшимся в засаде лучникам.

Первая шеренга уже наклонила копья, готовясь к удару. Хоть и считается, что в бою татары бросают вперед покоренные народы, но тут явно не тот случай. Здесь всадники в передовой цепи через один были в железных масках, и даже головы коней прикрыты чем-то блестящим. И хотя без бинокля подробностей было не разглядеть, лошади у степных рыцарей явно подкованы, иначе они не смогли бы так резво скакать по льду, выбивая копытами вихри снежинок. Пусть и показывают в фильмах, что монгольские воины защищены лишь маленькими щитами и лохматыми шапками, но в реальности, увы, совсем не так. Даже в семнадцатом веке у монголов еще существовал закон, по которому каждые двадцать кибиток ежегодно поставляли правителю железный панцирь. Что уж говорить о Батыевой рати, собравшей трофеи со всей Азии.

Второй ряд шел на некотором отдалении, оставляя себе место для маневра. Копья там тоже уже отстегнули, но держали пока вертикально. Задние шеренги продолжали, пусть и не очень прицельно, засыпать противника стрелами.

К такой перемене в ходе сражения городецкая дружина оказалась не готова. Забыл князь приготовить планы Б, В, и прочие буквы. Плохо он наладил и систему сигналов. Пока увлеченные рубкой витязи обратили внимание на звуки била и гудение рога, пока осмотрелись по сторонам, пока посовещались…. пути отступления уже были отрезаны.

Воевать в окружении при десятикратным перевесе противника — затея безнадежная. Прорваться к крепости также явно невозможно. Единственный выход — одновременно рвануть в лес и уже там, на узких тропинках, где численность нападающих не имеет значения, отступать с боем. В общем-то, дружинники так и сделали, за одним маленьким исключением — они ринулись в лес не все вместе, а порознь, кто куда. Может быть, погиб командующий, или же он не успел оценить обстановку, но вместо планомерного отступления получился беспорядочный отход.

Вспомнив, что передо мной не кино, а суровая действительность, я дернул левый повод и пихнул лошадку шпорами. Сейчас татары пошлют карательный отряд прочесывать лес, так что пора уходить. Без команды, прекрасно понимая опасность ситуации, спутники дружно заторопили коней, и через считанные секунды мы скрылись в зарослях. Впереди всех, как лихой командир, скакал, естественно, я. Впрочем, довольно скоро понял свою ошибку и пропустил вперед Егорку — он-то куда лучше меня знает местность. Девушка не отставала, держась вровень со мной, хотя свою кобылку особо не понукала, да и за поводья держалась едва-едва. Видать, Нюша с детства привыкла к верховой езде, чего, увы, обо мне не скажешь. За считанные минуты лихой скачки я умудрился отбить себе всю нижнюю часть тела. Но уверенный вид Сбыславы, спокойно сидящей в седле, покрытом для мягкости овечьей шкурой, и равномерно покачивающейся в такт лошади, подействовал благотворно. Немного придя в себя, я вспомнил о правильной посадке и перестал судорожно сжимать пятками бока лошади. Ехать сразу стало легче.

На рысях — как можно быстрее, но в то же время, не загоняя лошадей, наш мини-отряд поспешил по тропе.

* * *

Разогнавшись, поджарые степные лошади, застоявшиеся без дела, вошли в раж и радостно скакали, едва не переходя в галоп. Нахлестывать и понукать их не приходилось, только замедлять ход. Отлично выезженные, они прекрасно понимали команды, причем, даже голосовые. Правда, для полноценного управления моей кобылкой нужно уметь говорить по-кумански, но это не проблема.

Зимник, проложенный через лес, был достаточно широким, чтобы по нему могли проехать самые большие сани, а всадники без труда ехали по двое в ряд. Впереди мчался, пригнувшись к лошадиной шее, Егорка, ведущий рядом второго коня, и при этом еще умудрявшийся держать в руке лук. Мы с Нюшей держались в отдалении, чтобы ошметки грязи, вылетающие из-под копыт, не долетали до княжича. Достаточно и ледяного ветра, дующего прямо в лицо, а также падающего с еловых лап снега, норовящего попасть прямо за шиворот.

Дорога слегка петляла, но, в общем, шла в нужном направлении, лишь иногда огибая особо трудные препятствия или спускаясь в балки. Хвойные деревья сменялись березняком, обозначающим места недавних вырубок, а те чередовались с прореженными дубовыми рощами. Затем снова начался густой еловый бор, в котором высоченные деревья затеняли свет, так что казалось, будто наступил вечер. После получаса такой езды ни одной живой души нам еще не встретилось, и у нас забрезжила надежда на благополучный исход путешествия. Похоже, что от потенциальной погони нам уйти удалось. Однако условный рефлекс заставил меня резко притормозить перед крутым поворотом и крикнуть Егорке, чтобы он сбавил ход.

Рефлекс этот получен отнюдь не в ходе тренировок, а на автомобильной трассе за городом. Однажды из-за такого же вот поворота, закрытого деревьями, выскочил на спортивной машине лихой джигит, додумавшийся отключить автопилот и, не сбавляя скорости, совершить обгон на участке с ограниченной видимостью. Естественно, на встречной полосе он лоб в лоб столкнулся с грузовиком, а я с тех пор проявляю повышенную осторожность в таких опасных местах.

Остановились мы вовремя. Как только сдвоенный перестук копыт наших коней стих, встречный ветер донес до нас равномерный гул от движения небольшого отряда всадников. Сбыслава метнула на меня восхищенный взгляд, полагая, что узреть невидимую засаду мне помогло шестое чувство, а Егор машинально поднял руку к плечу, пытаясь нащупать оперенье стрел. Вспомнив, что у наездников боезапас не носится за спиной, а прикреплен к седлу, отрок, наконец, нашел искомое, и откинув крышечку с тула[6], достал бронебойную стрелу.

Топот приблизился и я уже собирался скомандовать отход, но некоторые неповторимые идиомы, громко произнесенные вслух и донесенные до нас порывами ветра, убедили в том, что перед нами свои. Иностранец, даже после обучения в ЦРУ, так сочно выражаться не сможет. От радости я даже потер руки. Вот и замечательно — отдам им обузу и свалю. Меня сюда прислали за летописью, а не детский сад открывать. Послав подчиненного вперед, все-таки Егорку местные ратники в лицо хорошо знают, я с опаской тронулся следом.

Так и есть — городецкие дружинники. Сначала показался дозорный, истово махавший руками и кричавший, чтобы по нему не стреляли, а за ним выехала дюжина всадников. Они, как и мы, убегали от монголов, только параллельной дорогой, пока наконец, наши дорожки не пересеклись. Однако, даже отступая, боеспособности гридни не потеряли. Помятые щиты с иззубренными краями и торчащими обломками стрел никто не бросил. Копий мало, и это понятно — они ломаются в первой же сшибке или остаются в телах врагов. Зато мечи или сабли есть у всех, а у некоторых в комплекте даже имеется второе оружие — булава, кистень или клевец. Правда, лица у ратников усталые, доспехи покрыты бурыми пятнами, пластинки на них измятые или болтаются полуоторванные на одной заклепке.

Интересно, что в фильмах про средневековье киноактеры сплошь и рядом идут в бой без шлема, жертвуя исторической достоверность для того, чтобы дать зрителям насладиться своим гордым профилем. Но люди еще в древности поняли, что голова — самая уязвимая часть тела, и в первую очередь пытаются защитить именно ее. Если, к примеру, у крестьянина имеется парочка железных пластинок, то идя на войну, он нацепит их на шапку, чтобы сберечь самое дорогое. Ни одному дружиннику не придет в голову не закрыть эту самую голову шлемом с бармицей и наносником, а лучше полумаской. Среди встреченных ратников у двоих даже имелись стальные личины, полностью прикрывающие лицо. С торчащими из-под них бородами, богатыри немного походили на гномов из фэнтэзийных фильмов, особенно один низкорослый витязь с топором на длинной толстой рукоятке. Ему бы еще гномий плоский шлем вместо русского конического, и можно сниматься в «Средиземье триста лет спустя».

Бойцы обрадовались еще больше чем я. Конечно, не тому, что с ними теперь целый боярин в моем лице, а своему княжичу, а также возможности под благовидным предлогом удалиться от места побоища. Окажись врагов в два-три раза больше, впрочем, так первоначально и было, они бы не уклонялись от схватки. Но с десятикратным перевесом… тут говорить не о чем.

Взаимное представление много времени не заняло, благо что меня уже многие видели, а новости здесь разносятся быстро. Некоторых воинов я тоже в лицо узнал, но вот самый представительный из них, Фрол Капеца, мне в Городце совершенно точно еще не попадался, хотя физиономия и казалась смутно знакомой. Однако его великолепные доспехи — золоченый шлем, блестящие посеребренные наручи, чешуйчатые оплечья и большая пластина, прикрывавшая грудь, слишком примечательные, и не запомнить их было невозможно. Фрол в свою очередь также пристально вглядывался мне в лицо и, вдруг весело хмыкнув, радостно воскликнул:

— Боярин, ты же схимником недавно был! Но я рад, что ты снова стал ратником.

Теперь стало ясно, что мы действительно уже сталкивались, но только не в этом году, а во время одного из предыдущих заданий. Из моих девяти выходов в прошлое только один пришелся на тридцатые годы тринадцатого века, и тогда я действительно играл роль монаха. Понятно, что в поисках летописей и иных письменных документов спасателям все время приходится отираться возле монастырей. Но обычно мы рядимся в бояр, и лишь иногда приходится переодеваться чернецом. Все бы ничего, но мое поведение во время нашей встречи под Переславлем… хм, несколько выходило за рамки привычного. Но моей вины тут особо нет. Шел себе по лесу в поношенной рясе и, несмотря на прохладную погоду, босиком, рассчитывая, что на мою персону в таком виде никто покушаться не станет. И действительно, встреченные по пути разбойники ограничились лишь презрительными взглядами в сторону монаха-оборванца. Так бы и прошел мимо, если бы тати в это время не грабили несчастных прохожих, на свою беду оказавшихся сравнительно зажиточными. И ладно, если бы разбойничали голодные крестьяне, которых на большую дорогу толкнули неурожай или военные действия. Но нет, эти оказались настоящими профессионалами. Одеты хорошо, бороды аккуратно подстрижены. Кое у кого на голове красуются железные шапки[7], а на кожуки местами нашиты стальные пластинки, прикрывая самые уязвимые части тела. У каждого второго в чехле за спиной висит щит. Вожак, с непроницаемым лицом бывалого воина, вообще блистал новенькими поножами и наплечниками, а шею закрывал высокий кольчужный ворот, сплетенный из больших плющеных колец. Вооружены лихие люди отнюдь не дубинами или крестьянскими секирами[8], а боевыми копьями, топорами, чеканами и даже короткими мечами. И все это железо тщательно начищено и блестит не хуже, чем у княжеских дружинников. Таких вот хорошо экипированных и признающих дисциплину бродяг называют охочими людьми. Обычно они подвизаются на охране купеческих караванов или ходят в Югру за пушниной, а при случае нанимаются к какому-нибудь князю на время похода. Но эта ватажка вместо честной и достаточно прибыльной работы выбрала путь злодейства и разбоя.

К моему приходу как раз этим нехорошим делом шайка и занималась. Двое разбойников держали за локти истошно кричавших мужиков, не желавших расставаться с имуществом, еще двое тщательно их обыскивали, не забывая даже вытряхнуть сапоги и развернуть обмотки. Главарь банды следил за процессом, давая указания, а его помощник время от времени старательно бил крестьян кулаком, видимо, отрабатывая удар. Протестов такое вопиющее поведение ни у кого из товарищей «боксера» не вызывало. Наоборот, его соратников также было решительно невозможно обвинить в гуманизме при обращении с пленными.

Скорее всего, после окончания забавы несчастных селян отпустят, но они почти наверняка станут инвалидами, неспособными содержать семью.

Инструкция гласит, что при встрече с криминальными элементами иноку позволительно скрыться бегством, и лишь в исключительных случаях разрешается прибегнуть к мягкому увещеванию. Именно так я и поступил, постаравшись вложить в слова всю силу убеждения. Большая часть слушателей проповедь проигнорировали, но один из душегубцев, а именно «спортсмен», тренирующийся на живых людях, подошел поближе. Разумеется, вовсе не из желания вступить в диспут с образованным человеком. Нет, он в полном согласии с рассчитанной моделью поведения разбойников и без лишних церемоний попытался отвесить мне оплеуху. Надо сказать, удар по лицу бронированной перчаткой нес серьезную угрозу моему здоровью а, следовательно, и выполнению задания. Поэтому дальше все пошло на автомате. Совершенно машинально я четко отработанным движением саданул посохом прямо в лоб святотатцу. Длинная тяжелая жердина, которую ввиду отсутствия оружия мне приходилось таскать, сделала то, чего не смогли добиться логика и доброе слово, утихомирив нехорошего человека. Молча переглянувшись, пятеро оставшихся разбойников прекратили мучить свои жертвы и дружно схватились за оружие. Видно, что тати привыкли сначала бить, а потом думать. Поэтому они не сразу поняли, что первый смертельный удар схимника не был случайностью, и подходили ко мне по одному, вразнобой.

Самый молодой и самый шустрый из них подбежал первым, стараясь показать остальным свою прыть и доблесть. Еще на бегу, он выхватил из-за пояса топор и выписывал им в воздухе «восьмерку». Взмах посохом и, получив тычок по голени, юнец опрокинулся на траву. Топор он не выпустил и, перекатившись на спину, даже попытался встать, а потому мне пришлось повторить удар, но на этот раз по горлу. Все равно разбойника в ближайшее время изловили бы княжеские кмети, и штрафом за свои злодеяния он бы не отделался. Но о системе наказания в древней Руси я размышлял потом, а в эту секунду ко мне уже летел другой оглашенный, выставив копье. Ну не понимаю такой логики. Вот видел же человек, что инок два раза подряд одолел его товарищей, и все равно прется на рожон, не дождавшись подкрепления. Согласен, что копье с острым железным наконечником лучше простой палки, но и про момент инерции забывать не стоит. Мне достаточно чуть отклониться в сторону, а он бы так и пробежал мимо, если бы не мой посох, оказавшийся у него прямо под ногами. Забавно, что разбойники два раза подряд попались на один и тот же прием.

Увидев, что от первоначального состава банды осталось ровно пятьдесят процентов, грабители поспешно отошли назад, и вожак самолично взялся за лук. Однако выпущенные им три стрелы удивительным образом попали прямо в посох, превратив его в подобие гигантского гребешка. Впрочем, что тут удивительного, если его лук — простая деревяшка, не чета тугому составному луку дружинников. Однако, ничуть не смутившись, разбойник достал сулицу[9] и с размаху швырнул в меня. Дротик опять-таки вполне ожидаемо задел волшебную жердину и рухнул к моим ногам. Затем наступила очередь топора, который, в общем-то, метательным оружием не является, но, тем не менее, в опытных руках приобретает способность метко попадать в цель. Крутящийся и воющий топор, поющий страшную песню смерти, летел мне прямо в лицо, но на самом деле особой опасности не представлял. Жесткие тренировки и полученные на них многочисленные синяки не прошли даром, так что через мгновенье я уже крепко сжимал топорище в ладони. Конечно, проделал это не так ловко, как индейцы в фильмах ловят томагавки, но все же с задачей справился. Помня, что по разработанной в центре легенде вооружаться мне нельзя, я отбросил топор в сторону, постаравшись сделать это с максимально презрительным видом.

Зарычав от злости, бандиты дрогнули и нерешительно начали озираться, раздумывая, не скрыться ли от сумасшедшего монаха в лесу. Но главарь хлесткими фразами и недвусмысленными взмахами меча убедил подчиненных завершить начатую работу. Хотя противники сначала и недооценили боеспособность отдельно взятого монаха, за что и поплатились, но теперь они додумались перейти к тактике окружения. Коротко посовещавшись, причем, вожак повернулся ко мне спиной и я не мог прочитать по губам, что он говорит, разбойники начали обходной маневр. Понимая, что им нет смысла соревновать с мастером фехтования, главарь вооружился клевцом, видимо, рассчитывая зацепить им мой посох. То же самое сделал один из его подручных, и лишь третий, самый старший по возрасту, с пегой от седины бородой, взял короткое копье. Обступив меня с трех сторон, охочие люди закружились в зловещем хороводе, ожидая удобного момента. Признаюсь, мне стало жутко. Одно дело, сражаться, когда тыл закрыт стеной или прикрыт товарищем, и совсем другое ожидать удара в спину.

Атака началась неожиданно, без всякого сигнала. «Пегий» проворно шагнул вперед, выбросив в мою сторону руку с копьем, и я решил, что его ладонь с узловатыми почерневшими пальцами — это последнее, что я вижу в жизни. Но бойцовский навык у меня никуда не делся, и посох мгновенно отбил вражеский выпад. Впрочем, план разбойников себя действительно оправдал. Пока один из них усердно тыкал в меня копьем, остальные успели приблизиться. Отважный тать-копьеносец ценой своей жизни выгадал несколько мгновений, и оставшиеся двое бандитов выхватили у меня посох, наивно полагая, что браться за оружие мне не позволят строгие обеты, а кулаком я им много урона не нанесу. Все это, конечно, так, но они забыли, что бить можно не только руками, но и ногами.

В общем-то, пнуть противника в живот — прием хорошо известный, но вот ударам ногами в прыжке здесь не учат даже дружинников, а тем более, монастырскую братию. Узрев, как инок подпрыгнул, крутнувшись юлой, и стремительно вылетевшая из-под рясы грязная ступня выбила дух из вожака шайки, последний выживший разбойник бухнулся на колени. Довольный оказанным эффектом, хотя и несколько смущенный нарушением устава Службы, я приготовился произнести внушение раскаявшемуся грешнику, как сзади что-то грохнуло и звякнуло. Поддев пальцем ноги валявшуюся сулицу, и подбросив ее в воздух, я мгновенно развернулся, присев в «позу всадника» и выставив вперед левую руку, а правой, не глядя, поймал копье. Но, как оказалось, сделал все это зря, потому что на меня во все глаза смотрели несколько дружинников, явно никогда прежде не видевших стиль Шао-Линя. Ратники, услышав крики несчастных, мчались скорее на помощь, а приехав, стали свидетелями разборок в стиле кун-фу. Разумеется, в монастырях жило немало отставных ратоборцев, но восточные школы боевых искусств на Русь пока не проникли, и чтобы вот так в полете достать голову противника пяткой, такого здесь еще не видели. Потрясенные зрелищем, гридни не проронили ни слова, когда я гордо удалился, подобрав рясу.

Неудивительно, что Фрол надолго запомнил необычного чернеца и горел желанием увидеть, что же инок сумеет натворить, если ему дать меч.

* * *

Только интересно, что Капеца здесь делает, в чужом краю. Впрочем, недоумение быстро разрешил Егорка, который как второе лицо в отряде, почитал себя обязанным все докладывать своему командиру.

— А Фрол неместный, он из дружины боярина рязанского Евпатия Львовича. Тот когда из Чернигова спешил в Рязань, проходил здесь, а Капеца занедужил и у нас остался. Все собирался вернуться, да не успел.

Вот оно что. Евпатий Коловрат, отправленный послом к Черниговскому князю, не дождался от него никакой помощи, и лишь получил разрешение набрать три сотни добровольцев. Желающих воевать с погаными в черниговской дружине нашлось куда больше, чем триста, хотя все и понимали, на что идут. Неудивительно, что выздоровевший Фрол тоже без малейших колебаний присоединился к Городецкой рати.

Однако командовал уцелевшим подразделением вовсе не Капеца, а десятник Василий Плещей — чернобородый здоровяк, невероятно широкоплечий, в полном соответствии своему прозвищу[10]. Он вышел из боя практически без царапины, лишь султан на высоком шлеме сбила вражеская сабля, но вот коня витязь потерял. Зато теперь Василий восседал на великолепном трофейном жеребце самаркандской породы, от головы до хвоста покрытого пластинчатым монгольским доспехом. Меня даже на секунду охватила зависть, ведь у моей лошаденки не имелось даже стального налобника или латного оголовья.

Убедившись, что с Ростиславом все в порядке, Плещей с надеждой спросил, не помешают ли дружинники выполнению моей миссии. Отказываться я, естественно, не стал, но переговорить предложил в более укромном месте.

— Что мы тут на перекрестке торчим как три тополя на Плющихе, — кстати, интересно, откуда это выражение появилось? Судя по недоуменным лицам ратников, оно не из этого периода. — Надо отъехать подальше.

Возражений не последовало, и Василий указал отряду направление, в котором надлежало двигаться. По едва натоптанной тропинке мы углубились в самую пущу, подальше от просеки. Как только тропа стала пошире, десятник повел лошадь рядом со мной. Понизив голос, Плещей без лишних предисловий спросил мое мнение о шансах продолжительного сопротивления города захватчикам:

— Городец все?

Хороший вопрос. Хотелось бы обнадежить соратника, но лучше сказать правду.

— В нем, небось, доспешных почти не осталось, — попробовал я прозрачно намекнуть на безвыходность ситуации.

— Дружинников пару дюжин, — начал считать Плещей, — да среди купцов и слободских еще десяток латников наберется. Остальным город даст щиты и копья, но что черный люд может сделать супротив большой рати?

— Вот, Василий, ты и ответил на свой вопрос.

— Неужели они долго не продержатся? — никак не мог поверить в очевидное десятник, что, впрочем, легко объяснимо. Будь это чужой город, он бы смотрел на ситуацию более объективно. Придется резать правду-матку прямо в глаза.

— Когда мы языка допросили, тот дал показания, что идет Очирбат с полтысячей и везет стенобитные снасти. Как только обозные сани подъедут, татары достанут крючья, ломы, железные наконечники для барана[11], и заодно переметы через ров соорудят. А могут и, не дожидаясь пороков, пойти на штурм. Окружат город со всех сторон, и малочисленные защитники ничего поделать не смогут. Так что теперь полагайтесь только на себя.

Скрипнув зубами от злости и бессилия, десятник взял себя в руки и перешел к текущим вопросам.

— А куда вы ехать намереваетесь, в Чернигов?

— Нет, князь приказал в Серенск, там проживает некий Тимофей Ратча. Вот этому боярину и передадим Ярослава, а он уже отвезет мальчонку подальше.

— Да не боярин Тимошка, а старший дружинник, — снова встрял Егорка, ехавший вслед за мной и ловивший каждое слово. — У нас кузнецов всего двое, вот и послали отроков в другой град, чтобы доспехи им закупить. А Ратча новгородец, и лучше него никто не сторгуется.

Ну что же, вполне разумно устроить примерку брони перед тем, как её купить. Конечно, на дворе не шестнадцатый век, индивидуально подгонять готические доспехи под фигуру не требуется. Но хотя бы примерно выбрать размер весьма желательно, хотя бы по принципу маленький или большой. Кольчуги ведь не от балды делали, а с учетом роста, ширины плеч и длины рук. Шлемы тоже не на всякую голову могут налезть. И что послали не владетельного боярина, тоже понятно. Тем сейчас некогда, надо все время хозяйством заниматься. А Серенск город большой… был. Вернее, еще стоит, но очень скоро сгорит до основания, и уже никогда не возродится. Но это в будущем, а пока что в нем поболе тысячи жителей. Не сравнится с пятитысячным Козельском, но по числу ремесленников ему в здешних местах равных нет. Ювелиры, гончары, кожевенники и, что очень важно для нас — кузнецы. Буквально целый квартал кузнецов.

— Скажи боярин, — снова затеребил меня Плещей, — сколько всего басурмане войск привели? Говорят, их хан один палец согнет, и тьму[12] пошлет. А два кулака сожмет, так это сто тысяч.

— Нет у него десяти туменов, — оспорил я методику подсчета вражеских сил. — Вернее, были, но поубавились. Осталось только пять, хорошо, если семь расчетных диви… туменов.

Изначально Курултай послал в поход на запад тридцать тысяч, и эти силы возросли в несколько раз за счет покоренных народов. К границам Руси монголов подошло вместе с башкирами, половцами и прочими «союзниками», от ста двадцати до ста пятидесяти тысяч. Но это предположительно, а сколько точно войск привел Батый, и как много их осталось к весне, я бы и сам хотел знать, да откуда? Запустить спутник не получится, а проникнуть в ставку монголов, чтобы пересчитать войска, пока никому не удавалось, даже китайцам. Так что есть только оценки, да и те весьма приблизительные.

Но все-таки, куда Ярику лучше поехать, и где он сможет переждать нашествие? В Смоленске безопасно, но отправляться туда, это значит точнехонько попасть под удар Батыя, который, как еще в школе учили, прошел мимо Смоленска на расстоянии дневного перехода. Вот только такого счастья мне не хватало. Проскочить три сотни верст прямо перед носом татар практически невозможно. В той истории Ярослав как-то выкрутился — то ли спрятался в глухой заимке, то ли его отец прихватил с собой полсотни лучших ратников, способных отбиться от мелких отрядов. Кстати, о самом князе в летописях больше не упоминается, так что не факт, что путешествие для Ростислава окончилось благополучно.

Еще известно, что уцелеет Брянск, но опять-таки, путь туда хотя и короче, чем до Смоленска, но тоже неблизкий. Без планшета трудно сказать, но где-то километров сто восемьдесят по прямой. Третий вариант — сбежать на юг, но это лишь временный выход. В следующем году монголы снова вернутся, и уже не спеша и не торопясь, тщательно разорят черниговские города. Вот уж удружил Ростислав Ясно Солнышко, подкинув неразрешимую задачу. Ладно, попробуем подойти к решению с другой стороны. Дите может до лета затаиться где-нибудь в глухой чащобе, а после ухода орды дружинники отвезут его к уцелевшим родственникам. Только вопрос, к каким? Но это несложно выяснить. Местные знают, где Ярослава не только с удовольствием приютят, но и помогут восстановить Городец, а мне известно, какие поселения уцелеют. Объединив наши познания, мы вместе выработаем оптимальный план.

Выехав на небольшую поляну, Василий поднял руку, приказывая остановиться, и осадил коня. Минуту все сидели в седлах не двигаясь и внимательно прислушиваясь, но ни криков, ни посвиста, ни топота до нас не доносилось. Вокруг полная тишина и идиллия. Лишь иногда доносится карканье ворон, да белка, выглядывающая из дупла увешенного убрусами дуба, доедала пойманную мышку. А еще грызун называется. Но чем же несчастному зверьку еще питаться, как не птичками и мелкой живностью, если к весне все орешки и грибочки закончились?

Ратники, кроме двоих дозорных, отъехавших подальше, попрыгали на землю, размять ноги и малость согреться. Теплые плащи взяли с собой не все, но толстые стеганки и кафтаны не дадут никому сильно замерзнуть.

В первую очередь заботясь о лошадях, гридни проверяли подпруги или отваживали запаленных коней, хотя ни одного скакуна, к счастью, не загнали. Пользуясь передышкой, ратники торопливо отхлебывали из бурдюков воды, или что там у них налито. Не успевшие позавтракать, ведь утром всем было не до еды, доставали соты с золотистым медом, или грызли вчерашний хлеб. Пара человек даже бросили, как бы невзначай, крошки к подножию священного дуба, благодаря богов за спасение в сече и прося благословения на новые подвиги. Все-таки у дубам даже в девятнадцатом веке ходили за помощью, а местных вятичей только сто лет с небольшим, как крестили. Но не у всех хватало сил и желания даже поесть. Например, высокий воин с иссеченными наплечниками и помятым шлемом, сняв с трофейной лошади десятника притороченный войлок, бросил его на снег и улегся, приходя в себя от ушибов и усталости. Наскоро перекусив, дружинники, косясь на Нюшу, деликатно отвернувшуюся, потянулись к дальнему краю поляны.

Подождав, пока все ратники переделали срочные дела и привели себя в порядок, я попросил Плещея собрать их вместе и начал совещание.

* * *

— Скажите мне, други, есть у вашего княжича где-нибудь родичи? Нет, я понимаю, что в черниговщине все удельные князья ольговичи[13]. Но вот близкие имеются?

— А то ж, — с гордостью откликнулся Василий. — Почитай половина черниговских князей с ним в близком родстве или в свойстве. И трубчевские, и дебрянские, и сновские, а еще козельский.

— Вот только козельского нам не надо. — Я даже вздрогнул от такого предложения. Захватив Козельск, прозванный монголами Могу-Болгусун[14], степняки уничтожили всех его жителей до единого. Так что советовать спасаться в обреченном городе, не совсем разумная мысль. Однако, десятник послезнанием не обладал, и мой категоричный отказ его несколько удивил.

— А что так, — недоуменно округлил глаза Плещей, переводя взгляд с меня на княжича. — Василий Титович еще малый, и на наши владения не позарится. Он добрый сосед. Да и город его рядом совсем.

— Что малый, то верно, ему, кажись, только двенадцать исполнилось, а вот правит-то за него наместник. — О том, какая судьба ожидает в скором времени Козельск, пока говорить не хотелось, поэтому пришлось на ходу придумывать объяснение.

— Это верно, — подтвердил мои слова рязанец, — всеми делами там заправляет Борис Олферич. И как он повернет, нам неведомо.

Десятник спорить больше не стал и лишь пожал своими широченными плечами.

— Ну а самые близкая родня, — продолжал он перечень, — это щижские дядья Ростислава. К ним ехать надо.

Не знаю, не знаю. Вщиж монголы взяли наскоком, застав жителей врасплох. Если щижцев предупредить, то мощные укрепления города, а там один только ров девятисаженной ширины, отпугнут грабителей. Степняков там была-то, наверно, неполная тысяча. Конечно, произойдет изменение в истории, но если подумать, то минимальное. Все равно через год татары вернутся и наверстают упущенное, а Ярик к тому времени уже займет свою отчину, которую следующие полтора десятилетия никто зорить не будет. Вроде план получается складный, но все же меня продолжали терзать сомнения.

— А щижцам можно доверять? — продолжал я вытягивать сведенья. — Под предлогом малолетства город у внучатого племянника не отнимут?

Василий не стал отвечать сходу и задумчиво потер лоб кольчужной перчаткой.

— Оно, конечно, Городец это вотчина, но дядья сами без городов сидят, а княжеству присмотр нужен, — неохотно признал он мою правоту. Да уж, пока здесь ничего не было, кроме отдельных поселков, сюда силой никого не затащили бы править. А теперь, с развитой инфраструктурой и налаженным управлением, местность стала лакомым куском.

Дружинники растерянно переглянулись, не радуясь перспективе смены власти. Менять князя им решительно не хотелось, и это понятно. Для маленького княжича они свои, родные. Почитай, с пеленок его воспитывали, как сына полка. Ярик вырастет, и во всем их слушаться станет, может, даже землями наградит и боярами сделает. А для нового владыки они чужаки, да еще их могут перевести в дальний гарнизон. Но ведь у всех здесь поблизости родственники живут — родители, дети или невеста, если конечно, они успели спрятаться от нашествия в глухих дебрях.

Сбившись в кружок, гридни начали спорить о путях выхода из кризиса. Егорка тоже активно участвовал в маленьком вече, видимо, считая, что первое боевое задание сделало его равноправным взрослым дружинником. Лишь двое дозорных, впрочем, самых молодых из отряда, не могли покинуть пост для участия в референдуме, да мы с Фролом стояли в сторонке. Понимая, как рязанец мучается неведением о судьбе своей земли, я вкратце пересказал ему о подвигах Евпатия Коловрата и о событиях минувшей зимы, не делясь источником информации. Капеца слушал, окаменев лицом, не проронив ни слова, и даже не задаваясь вопросом, откуда мне все это известно.

Пока я рассказывал, дискуссия разгоралась все сильнее, мне даже жутко стало. Тут одиннадцать человек, и все говорят одновременно, что же тогда бывает на настоящем вече? Впрочем, яростные дебаты шли вполголоса, о войне и необходимых мерах безопасности никто не забывал, и окончились так же неожиданно, как и начались. Кружок распался и, потолкав друг друга локтями, ратники выпихнули вперед самого старшего по возрасту — Лютовида. Последний, вопреки грозному имени, походил скорее на сельского священника, какими их обычно представляют: длинные волосы, слегка тронутые проседью, широкая серебристая борода, благообразное одухотворенное лицо и даже явно проступавшая округлость на уровне пояса, которую нельзя получить только за счет мышц пресса. Лютик, как его называли товарищи, повертел в руках видавший виды шлем, бывший когда-то гладким, а теперь состоявший исключительно из вмятин и царапин, смущенно почесал лоб и, наконец, решительно высказал общую мысль.

— Не надо Ярослава Ростиславича ни к кому везти. Соберем гридней, соберем наших жен по селам, если они выжили. А когда поганые уйдут, будем дань собирать и Городец отстроим, кстати, с той стороны уже дым идет.

Соберем-соберем, плохо у него с выразительностью и ясностью речи. Ладно, идея ничем не хуже других, и я, в общем-то, согласен. Но только кто будет руководить процессом, вот в чем вопрос. Десятник это хорошо, но для управления аж целым княжеством его недостаточно. В домонгольскую эпоху постоянная дружина все время жила при князе, и лишь самых знатных из них, родовитых или выслужившихся, наделяли землей. Имеется в виду, понятно, не приусадебный участок, а села, с которых можно кормиться, собирая дань. Вот на такого владетельного боярина, обладающего весом и авторитетом среди вятших жителей, а так же имеющего преданных лично ему людей, и нужно опираться юному князю. Такому человеку охотно подчинятся воины с ополченцами и он сможет отвадить загребущие ручонки родственников, алчущих чужой земли.

— А скажите-ка, молодцы, — снова обратился я к витязям, — бояре какие-нибудь у князя имеются?

— Микула вел нашу сотню, — грустно вздохнул Лютик, — но он на льду остался. И Радобыл тоже в сече погиб.

— У Микулы детей нет, — вдруг подал голос ребенок, про которого я уже и думать забыл. — Его село Ухошино тебе, Гаврила, в отчину отдаю.

Вот это сюрприз. Стоял «первоклассник» тихонько в сторонке, кормил хлебцем мою лошадку, а сам, оказывается, все слушал и вникал. Да уж. Каким он станет, когда вырастет?

— Благодарствую князь, — говоря это, я заметил, что уже уткнулся носом себе в сапоги. Так вбили в нас привычку кланяться в пояс, чуть скажи князь ласковое слово. Ладно, хоть не в галантную Францию семнадцатого века отправили — там бы замучился целый танец со шляпой отплясывать, только чтобы кого-нибудь поприветствовать.

Но черт с ними, с поклонами, мне вот только проблемы с селом не хватало. Так, подумаем. В первую очередь надо с Микулиной вдовой разобраться. Оставлю ей усадьбу, не облагаемую налогом, и двух девок в услужении. С этим понятно, а вот как быть с казной почившего боярина? Мне же теперь на свои средства воинов кормить, лошадкам овес или рожь закупать, доспехи чинить. Мошна имеется, но небольшая — одна гривна на шее, штук семь весовых гривен в кошеле, еще полкило серебра монетами и чуток золота. Вроде много, но надо учесть дефицит товаров после нашествия и, как следствие, немыслимую инфляцию. Нужны средства, а где их взять, если налоговый период в вотчине уже закончился? Урожай собрали осенью и господскую долю тут же изъяли. Меха, добываемые зимой, тоже наверняка успели продать. Интересно, имею ли я право на дань, собранную в этом году предыдущим владельцам? Что тут местное законодательство говорит о наследстве на движимое имущество? А если он церковную десятину не успел выплатить, то как с ней быть, учитывая, что в этой епархии скоро ни одной церкви не останется? И сколько у Микулы крестьян, и какие у них юридические отношения — в смысле, гридни или холопы?

Так, это что, я уже мысленно примеряю себя на роль пусть и не рабовладельца, но настоящего феодала? Лучше озаботимся текущим моментом и перейдем к наболевшим вопросам. Это только невежественные рядовые могут думать, что могущественная коалиция, состоящая из их десятка и новоиспеченного боярина в моем лице, сможет своротить горы и прогнать захватчиков. И все же на всякий случай оставлю себе зарубку в памяти: ежели действительно получу имение, то нужно ввести там современный севооборот. И еще, завезти из Мурома или Новгорода семена огурцов.

* * *

Но пока агропромышленная революция в масштабах княжества подождет. Ростислав вроде упоминал, что половину ратных отправил Михаилу Всеволодовичу. Войско это нам никто не вернет, но хотя бы одного человека можно отозвать обратно. Вот и прекрасно, спрошу у Плещея, кто в Чернигов городецкую дружину повел.

Десятник в ответ на вопрос как-то странно поморщился и будто выплюнул слова:

— Боярин наш старейший — Тит Цвень.

Ох, и фамилии тут у них. Даже на десятом выходе не могу привыкнуть.

— Этот ваш Цвень человек надежный?

Судя по тому, как скривились дружинники и презрительно фыркнул мальчишка, Тит был просто кладезью недостатков, о чем мне тут же и поведали с подробностями. В общем, стандартный набор — туп, жаден, самонадеян, ленив. Одним словом, ничего необычного. Но вот то, что он еще и трусоват, для средневековья было чем-то противоестественным. Даже князья должны водить войска в бой самолично, лишь перед битвой позволяя себе посиживать на холме, дабы обозреть окрестности. Порой даже великие князья участвовали в битве стоя в рядах пешего войска, чтобы воодушевить ополченцев. Например, именно так погиб киевский князь Изяслав в бою с Гориславичем. Так что заслуги предков вышеупомянутого боярина и большие владения это конечно плюс, но трусость все перевешивает. Видимо, поэтому и сплавил Ростислав своего нарочитого боярина с глаз долой без малейшего сожаления, а тот и рад насладиться удовольствиями большого столичного города. Тут я князя понимаю. Совершенно правильно, что лучших людей он при себе удержал, а сюзерену отослал тех, что поплоше. Ярику этот Тит тоже никаким боком не нужен. Даже Егорку или Нюшу на его место поставь, и то больше толку выйдет.

— Кому же тогда поручить княжича? — растерянно пробормотал я, но риторический вопрос повис в воздухе. Похоже, всех устраивал статус-кво, и оспаривать решение Ростислава о передаче сына в мои руки никто не собирался.

Хорошо, подведем итоги. Городецкие бояре кто уже погиб, кто остался в городе и тоже погибнет. Лишь один, отправленный в дальний дозор, мог теоретически выжить, но где его найдешь? По всему выходит, что функция спасения княжича лежит целиком на мне. И ладно бы, речь шла только об одном человеке. Но ведь в придачу на меня ложатся заботы по восстановлению хозяйства и налаживанию функционирования управленческого аппарата всего княжества. А ведь специализация-то у меня несколько иная. Да еще нужно крепить оборону после предстоящего разгрома. Не скажу, что задача сбора остатков разбитых подразделений и вывода их из окружения для меня совсем незнакомая. На тренировках приходилась выполнять нечто подобное, но только в условиях сорок первого года. Тысяча девятьсот сорок первого, конечно, а там совсем другая специфика. Про тутошнюю экономику вообще молчу, это вам не книжку из библиотеки украсть. В общем, куда ни кинь, всюду клин. Но раз уж из-за меня вся эта каша заварилась, то мне ее и расхлебывать.

Пока я размышлял, гридни тревожно молчали, ожидая моего решения и не осмеливаясь прервать драматичнейший процесс тяжких раздумий. Они тихонько поправляли ремешки на доспехах, рассаживались по седлам и были готовы двигаться за своим князем, ожидая только команды. Наконец, прокашлявшись и набравшись смелости, все-таки решаю судьбы живых людей, я обратился к ним с речью.

— Значит так. Перво-наперво, давайте определим, где нам можно переночевать. Скажи, Плещей, куда мы можем добраться до вечера?

Василий без раздумий и без изучения карт, которых он, как подозреваю, никогда в жизни и не видел, сразу выдал требуемую информацию. — До Веряжа, боярин. Но лучше нам еще немного по темноте проехать, и за ручьем будет Железинка.

— Ну что же, в Железинку, так в Железинку, — согласился я. — Второй вопрос, обсудим конечный пункт нашего путешествия. В Серенск мы, естественно, не пойдем. Поганые города осаждают, а в самую пущу не лезут. Поэтому и нам следует отдалиться от рек и тореных дорог. А за Тимофеем пошлем гонца. Вот ты, — указал я на самого худенького из ратников, назвавшегося Даном[15], - возьми моего приводного коня и мчись лесными тропами к Серенску.

Богдаша передал копье, которое держал на плече, десятнику и взял протянутый Егоркой повод.

— Тебе по пути, кажется, болото огибать, верно? — Карты окрестных волостей я помню наизусть, но населенные пункты на них нанесены весьма приблизительно, так что лучше уточнить. — Поэтому загляни заодно в Проню. Там козельскому посаднику все поведаешь, а он тебе коней поменяет и припас в дорогу даст. В Серенске тоже сначала к наместнику зайди, объясни ситуацию. Расскажешь, что лазутчика поймали. Дескать, скоро к Козельску главные силы татар подойдут и в поисках съестного все окрестные городки разграбят. Серенск, конечно, взять трудно, но вот поджечь, чтобы заставить сдаться…

— Они не сдадутся, скорее сами сгорят, — выкрикнул кто-то из ратных. Видать, родственники там у него живут. Эх, да у кого же теперь родичи или друзья не погибнут, почитая, у каждого первого.

— Знаю, что не сдадутся, но сути дела это не меняет. Тимофею же наказ дашь, чтобы сразу к нам ехал. Место встречи назначим…

— Гусино или Теремово, — подсказал десятник. — Это самые дебри. Мы туда за два дня доберемся, а татарве вовек не сыскать.

— Ага, в Теремово. — Судя по названию, село оборудовано комфортабельным жилищем, что отнюдь не лишнее. — Много с вашим Ратчей отроков?

— Два десятка. Еще как вести о падении Рязани дошли, князь решил дружину увеличить. Всю зиму юнцов обучали, а как меха подкопили, отправили на серенский торг за оружием. Там в городе мастеров много.

Да, мастера. Хорошо, что напомнил. Достав из кошеля пяток длинных серебряных палочек, я протянул деньги Богдану, сокрушенно вздохнув, что маловато средств взял с собой.

— Ого, новгородки, — уважительно присвистнул парень, взвесив на ладони двухсотграммовые бруски.

Услышав, что серебра маловато, Нюша радостно откликнулась: У меня есть, князь в дорогу дал. — Девушка с гордостью вытащила из узелка шестиугольный слиточек киевской гривны, но подойдя поближе и узрев серебристую горку, лежащую на Богдановых ладонях, вдруг остановилась. — Да уж, действительно маловато.

— Да я же просто по делам ехал, зачем мне было с собой много денег брать, — попробовал я оправдаться. — Вот, еще золотую гривну добавлю.

А вот тут я, пожалуй, перестарался. Судя по реакции ратников, мало кто из присутствующих видел подобное, и наверняка никому из них не приходилось держать в руках золотую гривну. Даже рязанский боярин, чье имущество могло стоить намного больше, вряд ли когда-нибудь имел столько наличных за раз.

— Закупите с Ратчей оружия, сколько сможете, только не мешкая. Если сумеете каких мастеров уговорить, пусть грузят скарб и едут к нам. Особенно оружейники — кузнецы там, домники, щитники, лучники, тульники.

Дав все необходимые инструкции, удостоверившись, что дорогу гонец найдет, Тимофея в лицо знает и тот его тоже помнит, я посмотрел вопросительно на княжича. Тот сразу сообразил и с серьезным видом махнул рукой. — Ну, езжай.

Богдана просить дважды было не нужно, и он сразу помчался к цели, быстро перейдя с рыси на скок. Проводив глазами гонца, Василий скептически покрутил пальцем свой длинный ус, фыркнув как кот:

— Не согласится никто к нам идти. У Серенска детинец надежный, да еще стоит на десятисаженном обрыве. Как его взять?

— Взять-то монголы может и не возьмут, а вот закидать огненными стрелами вполне смогут, говорил уже. Ну да посмотрим. Следующая задача — послать двух человек к Оке, встречать уцелевших. До темна пусть сидят в зарослях, а ночью перейдут реку и поищут с восточной стороны. Василий, подбери подходящих кандидатов для миссии половчее.

Десятник, не задумываясь над выбором, снял перчатку и, сунув пальцы в рот, негромко свистнул. Меня аж передернуло, когда я подумал, что руки он не мыл, по крайней мере, с утра.

— Ивашек пошлем, — пояснил Плещей. Вот это тут дедовщина царит. Самых молодых и на пост ставят, и в разведку шлют, пока все отдыхают.

Оба дозорных мгновенно примчались на свист, и даже не пикнули, выслушав новое задание. Инструктировал командир их недолго, закончив распределением целей:

— Доманег, пойдешь в Поречье, а ты, Воибор, в Заболотье. — Надо же, а мне их представил Иванами. Запутаешься тут с двойными именами. — Весь завтрашний день проведете на правобережье и ночью вернетесь. Скрытно доберетесь до Теремово, приведете, кого сможете, и доложите, что видели.

Витязи согласно кивнули, суть задания была им понятна, и собрались уже трогаться в путь, но я их притормозил.

— Припасы у вас есть? — Хотя люди здесь и выносливые, но иногда питаться нужно даже им.

— Сухарей немного осталось.

— Этого мало. Вот, солонинки возьмите и фляжку с брагой. — Так, кажется, прокол. Я сказал «фляга», или все же перевел этот анахронизм на древнерусский? Вроде никто и бровью не повел, значит все в порядке.

Пошарив в мешке, я достал большие куски лосятины, завернутые в старую холстину, аутентичную настоящей. Эх, знали бы зеленые, для чего Академии наук недавно лось понадобился, они бы миллионные демонстрации на улицы вывели. На прощание я напомнил лазутчикам о важности всей информации о противнике, которую удастся собрать: его действиях, местоположении и количестве.

Не успели разведчики скрыться за поворотом, как снова подал голос маленький княжич. — В Козельск надо гонца послать.

— Само собой, — поспешил я успокоить мальца. — Как раз думаю, кому поручить. — Вот кто его за язык тянул, и так уже изменений в истории накопилось немало. Но раз напомнил, будем выполнять. А ведь действительно, кого делегировать? Тут необходим кто-нибудь попредставительней, но Василий мне самому нужен. Остается рязанец. Правда, еще неизвестно, будет ли он подчиняться полузнакомому страннику, так что надо к нему подольститься.

— Фрол, ты у нас самый видный и с нарочитыми людьми говорить привычный. Что воеводе сказать, думаю, сообразишь.

Важно кивнув, как будто ему не привыкать к подобным миссиям, Капеца подтвердил:

— Дело нехитрое. А в Козельск дорогу найду, не заплутаю. Проселок как раз вдоль Жидры идет, только не петляет, а напрямки.

— Все равно возьми одного кметя, тебе для солидности помощник нужен. Да, вам на полдороги какой-то городок встретится, сделаете там остановку. Только недолго, старосту предупредить и коней напоить.

— Да мы уж мы поспешим. Может козельцы помощь успеют выслать.

Как же, успеют. Все-таки далековато, тридцать километров по карте. Да и напрямую через лесной массив, сохранившийся даже в двадцать первом веке, провести рати невозможно. В общем, даже если Ростислав с вечера послал гонца и козельцы загодя собрали войско, да еще правильно поняли, что означает дым над Городцом, то все равно не успеют. В любом случае, раньше, чем к завтрашнему вечеру никого ждать стоит. Да и то, если козельские бояре захотят поспешить на помощь. А то ведь решат, что свой город дороже.

Примерно так, только в более осторожной и завуалированной форме я и пояснил погрустневшим дружинникам. Возразить им было нечего, но насупившийся Фрол, не желая повторения разгрома, подобного рязанскому, упрямо гнул свою линию.

— Если надо, я и в Чернигов поеду. Князь меня помнит по прошлому посольству и выслушает. Глядишь, и дружину пошлет снять осаду. Рязанцам вот войско не дал, так пусть хоть своим поможет. Ну хотя бы Ростиславовых дружинников вернет.

Нашел на кого надеяться. Как можно менее ехидным тоном, хотя боюсь, получилось это плохо, я вкрадчиво поинтересовался у витязя.

— Это который князь, уж не Михаил ли Всеволодович? Боюсь вас всех огорчить, други мои, но у черниговского князюшки появились более серьезные проблемы, чем татары, и ему сейчас не до нас.

* * *

— Что же в Чернигове такого стряслось? — разом воскликнуло несколько человек.

— Как раз в Чернигове ничего, — поспешил я их успокоить, — а вот великий князь Владимирский недавно погиб в битве и, как только эта весть дойдет Ярослову в Киев, то…

— То Ярослав помчится принимать под свою руку Владимирское княжество, — сообразил Фрол, — а Михаил Черниговский, соответственно, поспешит занять Киев.

— А Черниговом попробует завладеть Мстислав Глебович, — подхватил нить рассуждений Василий, — но Михаил захочет оставить обе власти[16] себе и тогда…

— Начнется свара, — тихо закончил Егорка. В калейдоскопе имен он не разобрался, но то, что князья ради новых земель, не задумываясь, затеют усобицу даже во время иноземного нашествия, ясно и ребенку.

— Вот примерно так и будет, — подтвердил я дедуктивные выводы гридней. — И хорошо еще, что войско Батыево уполовинено и у хана пока нет сил, чтобы идти на Чернигов. Разорят несколько городов в княжестве, возьмут Вщижек, Козельск, Городец, а затем вдоль Оки рванут скорее в степи.

А вот про Городец лишний раз можно было и не упоминать. То обстоятельство, что он оказался в числе этих «всего лишь нескольких» поселений, с точки зрения истории сущий пустяк, но для его жителей весьма неприятно. Вон как лица у воев вытянулись. Лишь рязанец, смотревший на происходящее в масштабах всей Руси, вопросил:

— Юрий Всеволодович погиб, а войско его как?

— Не успело изготовиться к битве, — пожал я плечами, — и разбито по частям.

— Странно как-то. Великий князь с юности на ратях. И на немцев ходил не единожды, и на Литву, и на мордву, и на болгар. С братьями и браточадоми опять же воевал. Юрий уже тридцать лет, как полки водит, да и воеводы ему под стать. Как же их так угораздило?

— Подвела самоуверенность. Владимирцы решили, что в лесу их врасплох не возьмут и разошлись по селам. Все-таки зима, а не май месяц, кметям надо греться в избах и отдыхать. Поэтому, хотя Берендея сторожа заметили загодя, но оповестить всех и собрать воинство не успели. Ну и конечно, без предательства не обошлось.

Фрол внимательно ловил каждое слово о роковом для Руси сражении, впитывая в себя подробности о тактике и военных хитростях монголов. Но время поджимало и, отпустив посланников, мы, наконец, тронулись в путь. Отряд не слишком большой, чтобы внушать страх врагам — только десять человек, не считая женщин и детей. Но все же целое подразделение, вполне хватит, чтобы отбиться от случайных налетчиков. Всадники потихоньку прибодрились. У них снова есть символ власти — маленький князь, имеются задачи на сегодняшний день и появились планы на ближайшее время. Есть и надежда на светлое будущее, благо, что о предстоящем двухвековом иге никто из них не знал. Дружинники целеустремленно мчались вперед, так что снежная пыль вылетала из-под копыт лошадей.

Только я один был настроен пессимистично, потому что моя миссия находилась под угрозой и вообще, мое возвращение домой теперь представлялось маловероятным. Ну не могу я оставить княжича без надежного присмотра. Даже если расскажу десятнику, к примеру, о вещем сне, и поясню, куда нельзя соваться в этом году, и где прятаться в следующем, не факт, что без меня так все и сделают. Придется присматривать за Яриком, как минимум, до послеследующей осени, пока монголы не уйдут окончательно из Черниговского княжества, а гарантийный срок аккумулятора — только год.

— Ох, судьбинушка моя, через пень-колоду. — Переполненный жалости к самому себе, я так горестно вздохнул, что не только барышня и малыш посмотрели удивленно, но и покрытые шрамами ветераны округлили глаза. Они, конечно, решили, что мое огорчение вызвано неминучим разорением Городца татарами, но были неправы. Только теперь я понял, почему так много спасателей пропадает в прошлом. Наверняка накуролесили чего-нибудь, вот и остаются исправлять содеянное.

Часть III

Заря только начала робко разгораться, намекая о скором появлении солнца, но козельский наместник и воевода Борис Медлило уже стоял на верхнем ярусе стрельницы, высившейся над отвесным обрывом. Древние строители мудро расположили детинец на высоком мысу, так что его охраняли не только валы со стенами, но и отвесные кручи. Покрытая снегом река, надежнее любого рва огораживающая город, белела в двадцати с лишком саженях внизу. С такой немыслимой высоты открывался чудесный вид, но на башню наместник залез не для любования окрестностями и не с целью астрономических наблюдений. Единственное, что его сейчас волновало — судьба Городца. Глаза боярина уже не так хорошо различали буквы на пергаменте, что уже давало повод злопыхателям утверждать о неграмотности Бориса Елиферича, но дальнее, напротив, различалось отчетливее, чем в юности. Однако ни сигнального дыма, ни густых черных клубов от пожарища, со стороны Городца было не видать. Однако, точно известно, что где-то там бродят поганые.

Моавитян Борис ожидал всю зиму. С некоторой опаской, ведь и дед и прадед нонешнего князя погибли в битве с ними, а сам Борис тогда спасся лишь чудом. Но вместе с тем, и с некоторым нетерпением, желая отомстить татарам. Не только за своих другов, не вернувшихся с роковой сечи, но и за свой тогдашний страх и бессилие. В том роковом сражении у Калки ему даже не довелось преломить копье или скрестить меч с иноземцами. Едва козельская дружина построилась, готовясь отразить вражеский натиск, как отступающие, вернее, бегущие в диком ужасе половцы налетели на русский полк, расстроив ряды всадников и потоптав пешцев. О дальнейшем ходе битвы Борис старался не вспоминать, но желание поквитаться с ворогом с годами не угасало.

А еще лелеял наместник мечту, о которой ни разу даже духовнику не сказал, впрочем, и не почитая ее за грех гордыни. Все было у Бориса Олферыча — и сундуки с серебром, и почет от козлян, и уважение черниговского князя, и преданная дружина. Не хватало честолюбивому боярину только ратной славы. Ну сидит он в крепости, ну копит богатства. А вот хотелось бы, чтобы ценили его не только за умение подобрать честных и хватких тиунов, расставить мытников, да с ремесленниками договориться по-хорошему, чтобы и уроков они достаточно сделали, и в обиде не остались. Разве этим будут потомки до седьмого колена гордиться да песни гусляры петь? Сгинь он на Калке, так хоть остался бы в памяти как герой, навроде Алеши Поповича.

Поэтому и ожидал наместник татар без робости, желая реванша. Численность предполагаемого противника боярина ничуть не смущала. Когда осенью от восточных княжеств пришли злые вести, говорили о трех полчищах, по пять туменов в каждом. Но городов на Руси много, дружин — тоже, так что если агаряне сюда доберутся, то сильно ослабленные. Сколько бы тысяч татары ни бросили на штурм — две, три, или даже пять, крепость им не взять. Постоянной дружины у Козельска полтысячи, еще больше бойцов выставит город, да и среди селян многие предпочтут обороняться за крепкими стенами, а не прятаться в лесах. И надо сказать, это правильно. Козельск с трех сторон окружают реки, над которыми высятся многосаженные кручи. С запада и севера город огибает Другусна, из года в год подтачивающая свой правый берег, образуя с этой стороны высоченные крутяки. С востока Козельск прикрывала полноводная Жиздра. Правда, ее левый берег, на котором располагался город, довольно покатый, но зато и валы тут насыпали помощнее, компенсируя недоделки природы. Каждое лето гридни старательно проверяли, нет ли внизу оползней. Поправляли и оплывший после весеннего половодья ров невиданной глубины. Второго такого во всем княжестве не найти. Отгораживающий южную, напольную сторону города, этот ров выкопали на пятнадцать саженей вглубь, чтобы Жиздра, даже обмелев летом, заливала его не меньше, чем на несколько аршин. Вся земля, поднятая изо рва, пошла на вал, высившийся теперь над кручами. С такой защитой можно без всяких стен отбиваться, но и стены у Козельска всем на зависть. По всему периметру вокруг города высились мощные дубовые срубы с навесным боем. Чтобы эффективно обстреливать осаждавших, верхняя часть стены или башни выносилась вперед, образуя облам — длинную щель шириной в несколько вершков. Если противник перелезет через ров, заберется на вал и подойдет вплотную к стене, то из обламов, нависающих сверху, на него полетят стрелы, копья, камни и бревна. Во время половодья к городу никак не подступиться, но пока, к сожалению, Другусна и Жиздра скованы ледяным панцирем и Козельск можно атаковать с любой стороны. Хотя весна уже давно началась, но речной лед пока крепкий, а теплеет медленно.

Аккуратно отрезав ножом рыжую, почти без следов проседи, завитушку от своей бороды, Борис отбросил ее вниз, внимательно следя, куда понесет ветром. Плохо, очень плохо. Поблескивающее в лучах солнца, золотое колечко относило в сторону захода. Это значит, сильной оттепели пока ждать не стоит. Скорее всего, через неделю во льду наверняка появятся трещины, но пока реки служат надежной дорогой для ворога.

Книжных знаний о гляциологии у боярина не было, но он всю жизнь провел среди рек в постоянных разъездах, отправлял торговые поезда и расставлял сторожу. Поэтому о прикладной гидрологии и речном ледоведении Борис сам мог бы написать целую книгу. Однако, сейчас боярин своему знанию не радовался. Еще несколько дней назад казалось, что ситуация под контролем. Правда, татарва еще в феврале Новый Торг осадила, поди, уже и взяли давно. Но с Новгородом так просто у них не получится — слишком силен город, да и половодье уже не за горами. А там степняки немного промедлят и застрянут в неприветливых болотистых северных лесах, где провизии даже местным жителям зачастую не хватает.

Но потом появились злые вести. Позавчера вечером пришел гонец от Ростислава. Пешком потому, что загнал коня в версте от Козельска. Новости, присланные Городецким князем, буквально ошеломили. В то, что каан татарский назначил место сбора в низовьях Жиздры, Борис поверил сразу — это самый короткий путь от Торжка через Смоленское княжество по Оке и Десне и дальше в Поле. Возвращаться по уже разоренной земле врагам не с руки. Там не найти пропитание для себя и коней, а больших обозов моавитяне не возят. Конечно, можно пройти вдоль Днепра к Чернигову и Киеву, но после нескольких месяцев непрерывных боев татары навряд ли отважатся на столкновение со свежими многочисленными полками.

Не дожидаясь утра, воевода приказал большей части дружины собираться в поход. И потому, едва дозорный заприметил сигнальный дым со стороны Городца, две с половиной сотни всадников и сотня лыжников без промедления вышли на помощь соседям. Заодно послал наказ во все селения княжества. Приказ был жестким — всем селянам, у которых поселки не огорожены тыном, затворяться в городах и ничего не оставлять врагу. Совсем ничего — ни козы, ни клочка сена, ни мешка прелого зерна. Понятно, что многочисленные стога сена и соломы невозможно разместить в градах. Но и татарам давать фураж негоже, и все, что нельзя увезти с собой или надежно спрятать, надлежало сжечь. Даже из козельских пригородов начали перевозить на розвальнях запасы пшеницы и скирды сена, сдавая под расписку княжьему ключнику, не знавшему, куда складывать это богачество.

К вечеру на закате появились новые вестники. Одним из них, как ни странно, был рязанский боярин в дорогой броне и золоченом шлеме, которого он заприметил прошлой осенью. Имя, правда, запамятовал, а вот доспех его запомнил. Такой и воеводе и даже князю к лицу. Известия вестоноши принесли нерадостные. Татарам удалось застать городецев врасплох, и дружина разбита. Только княжичу удалось ускользнуть с малой охраной. Жаль его, пропадет ведь. Почто сюда в Козельск не пошли? Правда, Фрол, так звали рязанца, возразил. По его словам, боярин Гавриил, которому князь Ростислав сына доверил, ратник, каких мало. Второй гонец, Семка, который в присутствии воеводы и козельского князя больше робел и молчал, тоже оценил Гавшу как умелого воина.

На это Борис, почитавший себя умелым администратором и полководцем, скептически улыбнулся.

— Мечом махать, много ума не надо. Княжьему советнику другое уметь надобно.

— Он не только мечом, — Фрол неожиданно запнулся и совершенно не к месту заухмылялся. — Еще бают, он про пути татар заранее ведал. Да и игумен Афанасий как его заприметил, так все дела бросил и целый день с ним беседовал. И Ростислав его слушал внимательно. Так вот, Гавриил советует, чтобы не только села, но и все города в княжестве покинули и ушли. Или в лес, или же в сильную крепость.

Видя, что воевода все равно сомневается, Капеца продолжил настойчивые уговоры.

— Борислав Олферыч, я тоже так полагаю. Сам знаешь, и Рязань, и Владимир поганые захватили, что им какой-нибудь Мещеск, Алнер, или даже Серенск и Брын?

Задумчиво почесав подбородок, умасленный по византийской моде, Борис крепко задумался. Была в тех словах правда, но просто ли заставить жителей укрепленных городов просто так вот взять и бросить свои дома и имущество? Да и судьба посланной дружины начала тревожить. То, что дыма от пожарища над Городцом пока нет, еще ни о чем не говорит. Не для того берут города, чтобы сразу сжечь. Сначала их грабят, потом отдыхают в теплых избах. Так что, может осаду сняли, а может, и наоборот — козельских воинов заманили в ловушку. Не радует и весть о гибели Владимирского князя, которая очень скоро аукнется здесь.

Взяв клятву молчать о судьбе Юрия Всеволодовича, Борис отпустил вестников отдыхать и начал размышлять. Смена наибольших князей — дело беспокойное, а в военную пору очень опасное. Они уходят на новое место, забрав дружину, и защищать землю будет некому. Пока неизвестно, удержит ли Михаил за собой прежнее княжество, или его область достанется другому владетелю. И вряд ли черниговский князь вернет ту сотню, которую козельский наместник отправил ему зимой. Скорее наоборот, чтобы утвердиться в Киеве, он сам потребует подкрепления. Ох, почему на Руси нет постоянной династии великих князей?

Сейчас, стоя на башне, Борис снова вернулся мыслями к битве на Сити, случившейся аккурат в новичок (1 марта, т. е. в первый день нового года. Лишь много позже новый год перенесли на сентябрь). Ничего не скажешь, неудачно пролетие началось. Как сказали посланники, Гавриле об этом побоище поведали пленники. И те, которых намедни в Городце поймали, и другие, с которыми Гавша прежде баял. В Киеве о гибели Юрия пока вряд ли знают. Вестоношей от залеских княжеств еще не было, и если прикинуть, то не меньше месяца уйдет на то, чтобы весть о разгроме донесли до Ярослава и Михаила. Это значит, что только в начале апреля они засуетятся, торопясь занять новый престол. А когда татары осадят Козельск? Боярин этот монастырский, а может, епископский, кто его знает, кто он таков и откуда, так вот, он утверждает, что Бату придет самое большее через три недели после взятия Торжка. Значит, нашествия нужно ждать не позже 25 марта. Если к тому времени черниговская рать успеет подойти, то они сядут в осаду, и обратно Михаил свое войско уже не заберет.

— Борислав Алферич. — Воевода задумавшись, не сразу ответил, и подошедшему гридню пришлось повторить снова. — Борис Алферич, тебя князь зовет.

* * *

Бросив последний взгляд на восток, воевода прервал созерцание и поспешил вниз по высоким ступеням. Во дворе кремника уже упражнялись кмети, метая копья в дубовые чурбаки, или лупя друг друга тяжелыми дубинками. Юный князь, облаченный в легкую детскую кольчугу и железные нарукавья, отчаянно рубился сразу с двумя наседавшими дружинниками, не дававшими спуску своему властителю. Вместо деревянного меча — точной копии настоящего, с которым он обычно тренировался, Василий сегодня размахивал настоящим железным оружием, правда, затупленным. Дюжие молодцы, коих ему назначили в супротивники, уже оттеснили княжича к стене и торжествовали победу. Но неожиданно, поднырнув под щит противника, благо маленький рост позволял проделать этот фортель, мальчик рубанул кметей по ногам и отскочил в сторону. Поножи обычно делались из тонких пластин и сильный удар не держали, так что гридни честно признали поражение.

Бросив горделивый взгляд на воеводу, заметил ли он удаль своего воспитанника, Василий степенно прошествовал в терем. Там уже ждали княжьи советники, рассевшись по лавкам вдоль стен. Отдышавшись, молодой князь невозмутимо, словно ему это не впервой, открыл заседание, посвященное обсуждению текущей ситуации и приему эвакуированных жителей, бежавших от нашествия. Напуганные нежданным вторжением, в Козельск устремились не только свои селяне, но и жители Городецкой волости, а вскоре их прибудет еще больше. Так что следовало подумать, как их всех разместить. Выслушав отчет о предполагаемом количестве беженцев, княжич обратился к наместнику:

— Борислав, морозов нынче нет. Можно пришлых мужиков в сараях и хлевах поместить, не замерзнут. А женок и детей по избам расселить. Полагаю, всех сможем принять.

Машинально кивнув, ведь все это он сам давно уже просчитал, боярин все же порадовался, что хорошо выучил подопечного и бросил наказ стремянному:

— Гонцам ждать наготове, лошадей не распрягать, и еще троих, нет, четверых снарядить в путь. Все о двуконь.

— Так что в грамотах писать будем? — Василек перестал напускать на себя серьезный вид и недовольно скривился, как уставший от занятий школяр. Было от чего серчать. Медлило так и не решил, звать ли жителей Серенска и прочих городков в Козельск. А князю Черниговскому уже целых три письма сочинили, но ни одно из них так и не отправили.

— Погоди немного, — остудил наместник ретивого отрока, — нужно подумать малость. А пока пусть пошлют за священником.

Заметив удивление юного князя, пояснил с усмешкой.

— Попросим разрешения пост нарушить. Гридням сейчас силы нужны. А епитимья за грех, самая строгая, — опосля осады… для тех, кто живота не лишится.

На самом деле Борис просто тянул время, не решаясь совершить выбор: Оставлять ли князя в Козельске, зная, что сюда идет сам каан со всем войском, эвакуировать ли окрестные городки, извещать ли Черниговского князя о битве на Сите, и… еще кое-что. Эту мысль он не хотел даже думать, но понимал, что на то он и правитель, чтобы предусмотреть все варианты. Держаться в столь хорошо укрепленной крепости против даже целого тумена вполне возможно. Но ежели Батый действительно приведет под стены всю свою орду, то не лучше ли спасти город, подчинившись ему?

Посетовав про себя, что ответственность за решение ни на кого переложить нельзя, Борис вытащил из-за пазухи круглый медальон, на котором был выведен яркой глазурью архангел Михаил. Попросив мысленно помощи у древнего воителя, наместник перевернул змеевик[17] обратной стороной, благо, что священника поблизости не было, и воззвал языческим богам, которым поклонялись его прадеды. То ли набравшись мудрости от святого оберега, то ли поняв, что надеяться следует лишь на себя, Борис решительно начал твердым голосом отдавать распоряжения.

— На совет всех козлян созывать, посадских вооружать, к осаде город готовить.

— А надо ли всех звать? — Удивился юный княжич. С горожанами, конечно, советовались по самым важным вопросам, но приглашали только власть города — бояр, именитых купцов, старшин мастеровых, старост волости.

Печально улыбнувшись, воевода наклонился ближе, хотя и так сидел рядом с княжеским креслом, и вполголоса пояснил:

— Теперь все не от дружины зависит, ее не хватит, чтобы даже стены занять, а от посадских. Мы им изложим ситуацию, но они должны сами решить стоять насмерть.

Сказал и задумался — нет ли умаления княжеской власти в созыве веча. Пожалуй, нет. Если город сумеют отстоять, то летописец напишет так, как ему скажут. Ну, а если погибнут все, до последнего человека, то никто не узнает, что тут происходило.

Не прошло и минуты после отдачи приказа, как из ворот выскочило несколько всадников, торопясь разнести весть о предстоящей сходке по всему Козельску и его пригородам. Опережая вестников, подняли тревогу била (деревянные, металлические или каменные доски, по которым стучали, чтобы известить о тревоге или начале службы) городских храмов, сразу всполошив жителей. Сначала громко зазвенело медное клепало, подвешенное на крепостной стене близ княжеской церкви. Пономарь бил в него не так, как к утрене, — размеренно и степенно, а торопливо, ударяя молотком изо всех сил. Вскоре послышалось клепание и со стороны центра города. Последним, низким глубоким звоном, отозвался колокол новой посадской церкви, возведенной недавно из камня на средства купцов и мастеровых. Сначала два дюжих звонаря долго тянули за веревки, раскачивая вал с прикрепленным к нему колоколом, и лишь потом корпус колокола, раскачавшись, начал ударяться об язык, извлекая из него раскатистый звук. Заслышав так и не ставший привычным трезвон, Медлило нахмурился. То, что горожане построили каменный храм, это хорошо. Если бы не частая смена князей, в кремнике тоже давно бы возвели белокаменный собор. Но Борис не одобрял новую моду, заимствованную у латинян — вешать на звонницах кампаны[18]. Правда, в Киеве это новшество уже давно прижилось и даже появились свои русские мастера, отливавшие из бронзы не хуже иноземцев. Но все-таки наместник почитал это нововведение блажью и напрасной тратой денег.

Заслышав торопливый перезвон, мастеровые бросали свои дела и спешно собирались. Останавливались гончарные круги, замирали ткацкие станки, затухали печи, в которых плавилось стекло, откладывались в сторону куски кож. Лишь кузнецы, последние месяцы ковавшие почти только оружие, замешкались, стараясь успеть сделать побольше, пока заготовка еще не остыла.

Вскоре застучали кленовые била в пригородных селеньях, и каждый людин, заслышав тревожный сигнал, бросал свои дела и торопился на сходку.

Через час на торговой площади собралось все взрослое население окрестностей[19]. Пришли не только главы семейств, кои могли решать дела на всенародном вече, но и их взрослые сыновья. Некоторые были ненамного старше Василия, но тоже собирались обороняться от врага и надеялись, что князь даст им оружие. Чтобы такое обилие народа могло поместиться, палатки торговых гостей спешно убрали, освободив место.

Дворовые уже повытаскивали из бертьяниц все вооружение, которое только там было — наконечники копий, щиты, шлемы, наголенники, кольчатые брони, стрелы, топоры, длинные ножи, и раздавали его старостам улиц. Те уже сами делили воинскую справу между своими людьми. Многие пришли не с пустыми руками, принося с собой железные сошники и прочие позарез нужные в хозяйстве инструменты, чтобы отдать их кузнецам для перековки в оружие.

— Пора уже, — нетерпеливо заметил князь, глядя в окно, как обилие народа заполнило всю площадь перед детинцом. — Надо выходить к ним.

Наместник согласно кивнул, понимая, что тянуть больше негоже.

— Сейчас пойдем.

— А городецкого боярина, то есть рязанского, — сбился с мысли Василий, — ну, в общем, Фрола, тоже попросим слово сказать перед людьми?

— Пока не стоит, сам про все расскажу.

Видя, что и в самом деле ждать больше нечего, Борис наконец тряхнул головой, отгоняя тяжкие думы, и решительно поднялся с лавки. Но прежде, чем идти, он поманил поближе верного гридня и еле слышно отдал распоряжение:

— Посланцев городецкого княжича из терема не выпускать. Скажите, тут нужны. А будут серчать, оружие у них поять и держать в повалуше.

* * *

Слабый свет ущербной луны с трудом пробивался сквозь облака, но белый снег, пока еще и не думавший таять, делал ночь не такой темной. Немного рассеивала мрак и цепочка огоньков, мерцавших вокруг Городца. Костры, разумеется, горели на безопасном расстоянии от города. Даже в темноте умелый лучник мог без труда пустить стрелу в разлегшихся вокруг кострища татар и потому осаждавшие держались от валов подальше, за пределами дальности лука.

Город пока еще стоял на своем месте, сравнительно целый и невредимый. Моавитяне, измученные суточным маршем, битвой и сооружением стенобитных снастей, спят за рекой на своих войлочных ковриках, а самые везучие из них даже греются в пригородных избах. Царивший весь день гомон сменился тревожной тишиной, нарушаемой лишь лошадиным фырканьем и петушиным криком. Но это ненадолго. За спящими степняками из леса пристально следили десятки внимательных, ненавидящих глаз. Среди незримых наблюдателей, изучающих подступы к обороне противника, был и воевода Василий Проня. Сравнительно молодой, всего лишь лет тридцать с хвостиком, он уже успел поучаствовать во многих сражениях под стягом черниговских князей. Сначала простым гриднем, а потом десятником и сотником. Когда Василий решил вернуться в родной край, козельский наместник принял опытного воина, прибывшего с приграничья, весьма радушно и доверил командовать сотней. Но все битвы, в которых участвовал Василий, если не считать нескольких засад, происходили днем, и потому сейчас походный воевода находился в раздумьях.

Ночной бой — прибежище слабых и малочисленных. Нет, мысленно поправил себя Василий, это привилегия умелых, опытных и абсолютно уверенных в себе бойцов. И желательно, знающих каждую тропку, могущих пройти по полю боя с закрытыми глазами. Конечно, большое войско в темноте растеряется, но вот отдельные сотни вполне смогут действовать слаженно.

Выведя дружину к Городцу еще засветло, воевода нападать сразу не спешил. Агарян сосчитали, и их действительно оказалось свыше полутысячи, так что численное преимущество за ними. Если бы они лезли на приступ, тогда конечно дружина поспешила бы ударить им в спину. Но степняки не смогли взять крепость изгоном и пока только сооружали переметы, готовясь к напуску. До утра штурм не начнут, так что можно спокойно все обмыслить. Оценив обстановку и посовещавшись со старшими дружинниками, воевода порешил напасть ночью, когда все, кроме стражников, уснут. По-хорошему, бой лучше начать перед рассветом, когда сон самый крепкий, а светлеющее небо помогает отлавливать убегающих вражин. Однако татары искусны в воинской науке и наверняка в этот час удвоят стражу. Да и отдохнут басурмане к утру, ночи-то пока еще длинные.

Татары еще до темноты окружили город кольцом, не оставляя осажденным ни одной лазейки. Почти половина войска вольготно расположилась в селище на мысу, благо, что дружинники Ростислава не успели спалить пригород. Остальные сотни Очирбат расставил за реками. Разбившись по десяткам, монголы наспех поснедали полусырым недоваренным мясом и уснули, выставив дозорных. Спали и защитники города, отразившие сегодня короткий, но жестокий штурм.

Дождавшись полуночи, лазутчики тихонько подкрались к часовым, стоявшим за Окой и Жиздрой. Совиной уханье, далеко разнесшееся на реками, послужило сигналом, и сразу несколько монгольских сторожей упали, заколотые длинными ножами. Там, где лес далеко отступал от реки и вокруг караулов оставалось открытое пространство, дозорных старались снять стрелами. Конечно, не всегда операция проходила бесшумно, но подскочившие дружинники быстро расправлялись с сонными агрессорами.

Сложнее всего пришлось в слободе, где расположились сразу две сотни Очирбата. Туда и добираться приходилось по открытому месту, и концентрация войск противника наибольшая. Поэтому к пригороду дружинники продвинулись стремительным броском, стараясь отрезать татар от конских табунов. Как порыв бури сметает сухие листья, так и рассыпанный строй русичей смел моавитянских дозорных. Пока заспанные степняки не успели выскочить из домов, гридни споро принялись за дело. Одни, подхватив головни из костров, закидали ими переметы и пороки, предварительно разбив о них горшочки с конопляным маслом. Другие поспешили разстреножить и отогнать татарских коней, или же просто переколоть степных лошадей копьями. Некоторые удальцы успели подпереть бревнами двери домов, прежде чем оттуда выскочили разъяренные агаряне. Теперь из запертых изб им приходилось вылезать по одному через узкие оконца. Но, конечно, большинство татар все же успели выбежать из амбаров и домов, служивших им ночлегом, прихватив с собой сабли или копья.

Несколько десятков степняков организованно сумели добраться до лошадей и, вскочив на коней, почувствовали себя увереннее. Мгновенно сбившись в некое подобие строя, комонные устремились прочь от города. Преодолеть ночью крутой обрыв, да еще верхом, дело непростое, поэтому путь у них был лишь один — вдоль мыса на юг, к ближайшему лесу. Как раз там их и поджидал воевода, у которого в резерве на подобный случай осталось полсотни гридней, нетерпеливо ерзавших в седлах и ждавших лишь знака, чтобы броситься на нехристей. Верхоконным лучше встречать вражеских всадников на скаку и, как только темная масса татар начала приближаться, воевода вынул меч и указал им вперед, подавая команду к бою. Прекрасно выезженный скакун, заметив, что хозяин достал оружие, сразу же рванул с места и, ускоряя ход, помчал своего всадника встреч супостатам.

Покрутив клинок над головой, разминая мышцы руки, Василий направил меч вперед и напряг зрение, высматривая подходящего супротивника. Наспех оборуженные монголы не успели воздеть доспехи, но их командир, похоже, и ночью не снимал брони. Пламя от горевших пороков отблескивало на его плечах и шлеме, выделяя среди прочих татар. Этого бохатура Проня и выбрал себе в качестве достойного противника. Тот тоже сумел угадать среди русичей равного себе, и два витязя сошлись в поединке.

Вид всадника, закрытого от лица до сапог блестящим железом, всегда страшен. Но Василий знал, что эта стальная колонна, восседающая на железной лошади и кажущаяся непробиваемой, внутри такая же мягкая и уязвимая, как и обычные люди. Да и сам он со стороны выглядит не менее грозно. Эти мысли лишь на миг промелькнули и исчезли, не отвлекая боярина от битвы.

Татарский нойон нацелил свою пику в щит воеводы но, обманув, в последний миг приподнял оружие и направил урусуту в голову. Однако хитрость не удалась. Отведя мечом вражье копье вверх, воевода тут же рубанул наискосок. Правда, лезвие соскользнуло со стальных пластин, даже не поцарапав противника. Зато монгол, уже было разминувшийся с вопречником, напоследок успел зацепить русского крюком, насаженным на задний конец древка. Но степняк немного переоценил свои силы и с коней слетели оба всадника. Мягкий снежок и толстый поддоспешник уберегли витязей от травм, да и не впервой им было падать, так что, быстро вскочив на ноги, поединщики снова сошлись в схватке. Копье монгол сломал, но сохранил саблю. Василий, даже падая, так и не выпустил меча, зато лишился щита, искать который было недосуг.

Мотнув головой по сторонам, воевода заметил, что кому-то из агарян все же удалось умчаться к лесу. Их не преследовали, потому что и оставшихся вражин хватало с лихвой. Те татары, что благоразумно придержали коней, не торопясь бездоспешными лезть на рожон, сейчас отхлынули назад и остановились, смотря на своего предводителя. Тот, сохраняя лицо, на помощь не звал и вокруг поединщиков воцарилось негласное перемирие, нарушаемое лишь несколькими особо увлекшимися воинами, не замечавшими ничего вокруг.

Судя по выкрикам моавитян, бохатур в блестящем доспехе, украшенном золотом, и был татарским тысяцким Очирбатом. Понимая, что от поединка зависит многое и не рискуя повернуться спиной, чтобы поискать щит, Василий раздумывал, как уравнять шансы. Опытный нойон тоже нападать не торопился, предпочитая дождаться оплошности противника. Сверкали ли глаза татарина гневом, или напряженно прищуривались, в темноте было не разглядеть. Костры пылали далеко за спиной Очирбата и его лицо пряталось в тени.

Ратоборцы стояли друг напротив друга, обдумывая тактику предстоящего боя и, казалось, никуда не торопились. Неожиданно Проня вдруг качнулся к супротивнику и, выбросив вперед руку, ударил мечом в правый край вражеского щита. Тот на мгновение повернулся, открыв свою изнанку, обшитую толстой кожей, и тут же Василий мощным пинком отправил красиво расписанный щит в полет. От молодецкого удара прочные заклепки вылетели и у монгола в ладони остался лишь бесполезный ремешок. В бешенстве, издав какой-то утробный рык, агарянин отпрянул, раздраженный собственной нерасторопностью. Он, конечно, успел полоснуть урусута саблей, но тот ловко отвел наручем смертоносное лезвие и теперь Очирбат понял, что проигрывает схватку. Как в последней сыгранной им партии в согдийской игре, когда он потерял барса и лишь детеныш закрывал нойона от вражеской повозки[20].

К шахматной аналогии мысленно обратился и Василий. Теперь, когда оба противника без щитов, преимущество, несомненно, за прямым мечом. Так же и в шахматах ладья, разящая прямо, стоит двух слонов, бьющих наискось. Свои теоретические выкладки Проня вскоре подтвердил и практикой. Как только моавитянин широко замахнулся, намереваясь рассечь кольчугу воеводы вместе с наплечником, последовал короткий, быстрый как укус змеи, укол в личину. Левая рука агарянина дернулась вверх, стремясь прикрыть лицо, но слишком коротким был путь меча, чтобы можно было успеть закрыться от него наручем. В коротком выпаде воевода не успел вложить в удар всю силу и выкованная на совесть стальная маска даже не треснула. Но тычок тяжелым мечом, хоть и смягченный войлочной подкладкой, ошеломил монгола. Может, он и пришел бы в себя, но русич не дал ему и секунды. Отведя руку назад, он на этот раз ударил со всей силы и угодил супостату прямо в око. Шлем тут же отлетел, так что зрителям, наблюдавшим схватку, на миг показалось, что нойону отрубили голову, а ставший вдруг красным наконечник меча вышел из затылка тысячника. Выдергивая клинок, воевода успел всмотреться в лицо агарянина. Кажется, его ровесник и, возможно, тоже в юности ратовавший на Калке. И волосы также рано поседели.

Между тем в битве произошли изменения. Городецкие ворота неожиданно распахнулись и из них выбежали два десятка одоспешенных воинов, за которыми спешили ополченцы с копьями. Малая горстка людей, которых полтысячи Очирбата смахнула бы, как изголодавшаяся лошадь проглатывает клок прошлогодней травы, эта горсть теперь оказалась тонким кинжалом, протыкающим кольчугу на спине бахатура. Сметя последних татарских командиров, пытающихся созвать своих воинов, городецкая ватажка окончательно преломила ход сражения, лишив остатки агарян воли к сопротивлению. Теперь им осталось только выбрать — бежать или сдаваться. Везунчики, коим посчастливилось оказаться верхом, все как один предпочли попытать счастье в бегстве. Некоторые ускакали живыми, но большинство упали, утыканные стрелами, или слетели с коня, остановленного копьем дружинника. Еще хуже пришлось тем татарам, что против своей воли превратились в пехотинцев. Уже не осталось начальников, могущих собрать их вместе, и сражались они поврозь. Все чаще агаряне бросали оружие, моля о пощаде, рассчитывая на то, что в этом, еще не разоренном княжестве, урусуты пока не столь сильно ожесточились против захватчиков и даруют им жизнь. Сдающихся татар, помня строгий наказ главного воеводы, действительно миловали и, глядя на столь гуманное отношение к пленным, другие моавитяне тоже прекращали сопротивление. Стычки за рекой закончились еще раньше и вскоре битва стихла окончательно.

К этому времени подожженные бревна осадных снастей разгорелись вовсю, освещая окрестности Городца. Пылали и некоторые строения, в которых укрылись упрямые татары, еще не понявшие, что бой уже проигран. Когда от яркого пламени посветлело настолько, что можно стало различать цвета, снег вокруг крепости отливал темно-бурыми. И не от багряного солнца, до восхода которого еще далеко, а от человеческой крови. В основном, агарянской.

Проня собрался обойти поле битвы, но его схватили и усадили на павшую лошадь, крепко держа за руки. Василий сопротивлялся, пока ему не растолковали, что у него в ноге торчит стрела. Когда только успела, мельком удивился воевода, он даже комариного укуса и то не почувствовал. Терпеливо подождал, пока разрежут штанину, наложат пережеванный лист прошлогоднего подорожника и замотают полоской холстины.

Дружинники уже собрали своих раненых и добили беспамятных неприятелей. Сражавшихся врагов уже практически не осталось. Лишь дикие крики сгораемых заживо татар, решивших забаррикадироваться в прочных амбарах, свидетельствовали о том, что последние очаги сопротивления еще не пали. Интересно, что думают они, не раз слышавшие крики умирающих жертв, и теперь сами попробовавшие ту же стезю? Вон, визжат от ужаса, недовольные тем, что не они убивают, а их лишают жизни, да еще таким неблагородным способом. Но черт с ними, с агарянами. Что хотели сотворить другим, то и получили сами в полной мере. Главное, что город отбит, татарская дружина частично вырезана, частично рассеяна по лесам, а потери небольшие. С рассветом надо взять в Городце собак и начать отлавливать утекших. Нечего им по нашим лесам шастать.

— Василий Митрич, — подошел городецкий боярин, казалось, еще не пришедший в себя после нежданного спасения. — Что с полоном делать будем?

Пленных действительно набралось гораздо больше, чем рассчитывали. Сотни полторы агарян, связанных их собственными арканами и уздечками, скучились у подножия вала, ожидая своей участи. Посечь бы их всех, но не велено. Недовольно нахмурившись, Проня твердо повторил приказ наместника:

— Медлило сказал, бросивших оружие не трогать. Погоним всех лиходеев к Козельску.

* * *

За ночь просторный терем постепенно остыл, но утром печь снова растопили и помещение начало быстро прогреваться. Лежка, устроенная из мягких шкур, наброшенных на глиняную лавку, была самым удобным ночлегом за последние трое суток, и вставать мне не хотелось, даже когда все уже пробудились. В оконницы, круглые отверстия, проделанные в ставнях и затянутые промасленной холстиной, уже пробивался свет, но просыпаться я не спешил. Случись что важное, меня бы уж непременно растолкали. Находясь в полудреме, когда человек одновременно и спит, и может логически мыслить, я предавался сладким мечтаниям: Вот монголы походит к Чернигову и княжеское войско встречает его залпом пищалей, а с крепостных стен в упор по нападающим бьют картечью многочисленные пушки. Или даже не так. Порох будет современный, бездымный. Картина сразу изменилась. Клубы дыма над русскими стрельцами стали пореже, а татары начали падать еще за километр от крепости. Оставшиеся в живых степняки в ужасе разбегаются, наплевав на своих теменников и на Ясу, после чего на южной границе наступает долгий мир. Ах, да. Еще огромные осадные орудия перемелют в муку крепости крестоносцев, заповедовав немцам снова ходить на Русь. После столь грандиозных побед благодарные князья пошлют по моей просьбе заморскую экспедицию из десятка двухмачтовых кораблей, которые привезут из Америки… нет, из «Гаврилии», бесценные сокровища — картофель, кукурузу и тыквы, сразу решивши все продовольственные проблемы средней полосы. А еще лакомства — какао и помидоры. Ммм, вкуснятина.

Мечты были сладкими и очень явственными, я даже почуял запах гари от пушек, хотя скорее это просто был дым, пробившийся сквозь щели старого глиняного дымохода. Осталось самая малость — придумать, как изготовить порох. Увы, но эпоха, по которой я специализировался, мне досталась неогнестрельная — от начала 12-го века примерно до Куликовской битвы. Связано это не со временем раздробленности, которая как раз на этот период и приходится, а с языковыми особенностями. Хотя спасатели сносно изъясняются на пяти или семи древних наречиях и понимают еще пару десятков диалектов, но в совершенстве они обычно могут овладеть только одним языком. Ведь для выполнения миссий требуется, чтобы нас считали за своих, и все языковые нюансы нужно знать в точности. Но, к сожалению, из века в век правила словосложения постоянно меняются. Например, ко времени Владимира Мономаха в Древней Руси уже перестал действовать закон открытого слога, что повлекло коренные изменения в филологии. А к концу 14-го века часть русских земель попала под власть Литвы, что наложило сильный отпечаток на речь, да и в верховских княжествах язык не стоял на месте и прогрессировал. К примеру, в категорию одушевленности включаются женщины, да и других изменений случилось немало. Попади я в эпоху правления Святослава или Ивана Грозного, то даже ребенок не поверил бы, что этот косноязычий человек пришел из соседней волости, и сразу распознал бы во мне чужака. Поэтому в другую эпоху меня посылать не станут. А раз в позднем средневековье мне побывать не придется, то зачем же тратить время на изучение ненужных премудростей вроде огневого боя? Так что технологию производства пушек я знал весьма поверхностно, равно как способ изготовления пороха.

Эти соображения разогнали радужные мечты, и постепенно сквозь дрему я стал улавливать происходящее вокруг, хотя еще ясно не отличая явь от грез.

— Кде боярин?

— Сдесь. Тишэ, почивает. Брони превез?

— Один на десяти, один и пол втора десяти[21].

— То лепко. Поснедай пока.

— Нэ емь мясе в пост.

Голос вегетарианца грубоватый и хриплый. Вероятно, преподаватель филфака, уж очень точно воспроизводит невеградский говор. Второй голос по-юношески звонкий, явно студенческий. В словах мешанина — и архаизмы встречаются, и черниговская речь со смоленской перепутаны. Хм, а у «доцента» не просто новгородский акцент, а даже с заметным влиянием Пскова. «Олонись», «жима», «друзина». Наверно, его обладатель выходец из Шелонской пятины. Хотя, какие пятины, они появятся позже, ведь на двор пока только 13-й век. Что, тринадцатый!?

Вскочив с лавки, я с недоумением огляделся вокруг. Уже третий лень торчу в прошлом, а все равно просыпаюсь в холодном поту. До этого ведь дольше одного-двух дней старался не задерживаться и полностью в местные реалии не втягивался, чувствуя себя гостем. Поэтому свыкнуться с мыслью о том, что застрял тут надолго, до сих пор так и не смог. Прогресс, правда, есть, но адаптация идет медленно. Все привычные, такие родные вещи из двадцать первого века — мягкий диван, планшет с сетью, смог, пестициды, генномодифицированные продукты тут отсутствуют напрочь. О комфорте и говорить не приходится. Хоть и добрались мы вчера до пункта назначения, но вместо ожидаемой княжеской резиденции в виде двухэтажного терема с медной крышей и печными трубами получили всего лишь просторную избу. Удобств мало — умываться можно лишь из примитивного рукомойника холодной водой, а баня топится обычно раз в неделю. Конечно, ключница, заведовавшая княжеским хозяйством, мовню для нас затопила, но я чувствовал себя не в своей тарелке, пока не убедился, что Сбыслава мыться вместе с мужчинами не собирается. Не потому, что чурается древних обычаев, а просто из-за тесноты истобки. В общем, Теремово меня разочаровало. Хорошо еще, что все гридни поместились в храмине и никого не пришлось укладывать спать в холодной клетине.

Итак, что там у нас случилось? Юноша, которого я спросонья принял за студента, оказался Егоркой, отлынивавшим от заготовки дров, таскания воды и ухода за лошадьми под предлогом адъютантства у боярина. «Филолог» же предстал передо мной в образе высокого витязя в дощатой броне. Свой теплый плащ он скинул, и даже в тусклом свете печи и масляных светильников было хорошо видно, что вместо традиционной для Чернигова кольчуги, торс воина был затянут ламелляром, а предплечья прикрывали длинные пластинки, наклепанные на кожаную основу. Довершал портрет новгородца бритый подбородок. Надо заметить, что западноевропейские рыцари на зря ввели моду на бритье. Это диктовалось насущными потребностями, ведь в раннем средневековье воины часто закрывали лицо кольчужной маской, и даже коротенькая борода могла защемиться железными колечками. Да и дополнительных бонусов много — борода не попадет в миску с супом, в ней не заведутся вши, ее не надо расчесывать, что особенно актуально во время похода. На Руси подобный обычай распространялся с трудом, прежде всего из-за сурового климата, от которого природа и защищала лицо и шею мужчин естественным растительным покровом. Мерзнуть никому не хотелось, обматываться по-женски платком — тем более. Поэтому на бритых чудиков, даже царей, как например Василий III или Борис Годунов, смотрели с неодобрением. Но в Новгороде, славном своей независимостью и постоянно контактировавшим с заморскими странами, жители могли позволить себе подобные вольности.

В общем, здоровенный детина является по всем признакам Тимофеем Ратчей. Не успел он открыть рот, что представиться, как шустрый Егорка уже все рассказал. — Что доспехи купили, отроков всех оборужных привели, десятка полтора ремесленников с собой идти уговорили. Вся кавалькада скоро прибудет, а десятник поскакал вперед, убедиться, ждут ли его здесь.

Покивав, что малой все пересказал верно, Тимофей добавил, что поначалу никто из серенцев идти с ним не хотел, но из Козельска вдруг прислали наказ оставить город. Большая часть горожан собралась в свою столицу, но некоторые решили отсидеться по дальним селам.

Груз забот, навалившийся на меня с самого утра, не обрадовал. И так уже Воибор привел пяток гридней, уцелевших после битвы на Оке, а тут еще такая толпа нагрянула. Посовещавшись с местной ключницей Звениславой, мы решили молодых дружинников распределить по домам теремовских весняков, а серенцев после отдыха отправить в ближайшие деревушки.

Звенислава помчалась доставать продовольствие для прокорма такой оравы и искать паклю для туалетов, а я проинспектировал княжью дружину. Но все было в порядке. Плещей не дал воям скучать, заняв всех делами — кого чинить снаряжение или строгать древки для копий, а кого отправив в лес за свежей свининкой. Аннушка со своим подопечным, или вернее, наоборот — юный князь, в сопровождении няньки и одного гридня, ускакал в соседнее село, осмотреть свои владения.

Вскоре подошли обещанные два десятка отроков, опередившие основной обоз, продвигавшийся по лесу и болотам довольно медленно. Как я и предполагал, отроки — название собирательное. Тут присутствовали и щуплые подростки, которым можно доверить только роль коноводов или княжьих слуг, и плечистые молодцы повыше меня ростом. Социальное происхождение новиков также весьма неоднородно. Тут, в диком краю, вообще на родовитость дружинников особого внимания не обращалось, а нешуточная татарская угроза вообще заставили вербовать всех желающих. А потому потомственными дружинниками являлись меньше половины отроков. Остальные же — обычные смерды. Но почти все привычные к верховой езде, к тому же вербовщики набирали рекрутов ловких да проворных.

Оружие, что Ратча закупил в Серенске, порадовала как качеством, так и количеством: Дюжина кольчуг, три ламелляра, штук двадцать шлемов, три десятка щитов, куча топоров, пяток мечей, с полста наконечников копий и несколько пудов наконечников стрел. И это помимо того, чем были оборужены все двадцать отроков.

* * *

Полдня затем пролетели, как одна минута. Приходилось бегать туда-сюда, искать, распределять, разводить на постой и знакомиться со всеми. В дописьменную эпоху, когда лишь в больших городах значительная часть населения ведала грамоту, память у людей была куда крепче, чем в будущем. Предполагалось, что достаточно мне один раз представить человека, чтобы я запомнил его в лицо и по имени-отчеству, да еще отложил в памяти род его занятий.

Прибывшие ремесленники, которые своей профессиональной деятельностью пока заниматься не могли, просили дать им оружие, а своих старших сыновей предлагали ввести в постоянный состав дружины. Вернувшийся из поездки княженок также привел несколько новобранцев и пришел в немыслимый восторг, узнав, что его войско разрослось до пятидесяти оборуженных гридней. А вот мне не до восторгов, потому что пришлось думать, кого назначить пятидесятником — проверенного делом Плещея, к тому же отличавшегося рассудительностью, или импонировавшего мне Ратчу — вольнодумца, прогрессора и практичного торговца. Выбор был нелегкий, пока я не сообразил, что должность полусотника автоматически ложится на мои плечи, поэтому новгородец остался командовать молодшей дружиной, а Василий получил верховенство над меньшей по численности, но куда более боеспособной старшей дружиной.

Наконец, все неотложные дела переделали и объявили о начале пира для старших дружинников и вятших серенцев. На случай приезда князя в тереме имелись в запасе козлы, которые и поставили в зале, положив на них доски. Прямо на этих досках и расставляли блюда, герны и плосквы с едой. Утомившись от хлопот, я молча сидел на скамье во главе стола и почти ничего не ел. Впрочем, древнее меню при всем его разнообразии, избалованному пришельцу из будущего не очень-то и нравилось. Но тут больше ценились не изыски, а сытность, а выставленных яств хватало, чтобы накормить всех пирующих.

Посреди стола возвышалась на блюде огромная, килограмм на десять репа. В изобилии имелся и хлеб. Да еще не ржаной, как в залесье, где пшеница не растет, а белый. Правда, особо светлым здешний пшеничный хлеб не назовешь, но придираться к еде, да еще весной, когда подъедаются последние запасы, никому в голову не приходило. Рядками стояли горшки с запеченными кашами из полбы, гороха, гречки, распаренного овса.

Вот кашу я себе в мису наложил, а остальные блюда оглядел с сомнением. Из мяса только старая копченая медвежатина, лежавшая в кладовке неизвестно сколько, и сегодняшняя добыча охотников. Нет уж, плесневелый окорок есть не стану, а специфический вкус дикого кабана, мягко говоря, на любителя. Сыр прошлогодний, копченая рыба тоже. Кто их знает, как они хранились. Мне только не хватало животом маяться при полном отсутствии лекарств. Здешним хорошо, у них желудки привычные, а мне лучше такие опасные опыты не ставить.

Так, что еще? Вот немного свежей рыбки, но какая-то она мелкая. Терпеть не могу кости выковыривать. Горячая похлебка в медянице. Ага, небось с хреном и прочими приправами. Сами ешьте. На латке зеленеет заквашенный щавель. Пожалуй, возьму, витамины не помешают. В ношве высится здоровенная горка крошева из мелко нарубленных овощей. Хм, летом поел бы, когда оно изготовлено из свежих продуктов да еще со сметаной, как настоящий салат. Но сейчас увольте.

А с другой стороны, хорошо, что сейчас не лето, а то пришлось бы давиться местным деликатесом — огурцами с медом. Почетных гостей обязательно этим «лакомством» угощают.

Добавив к своей скромной трапезе кусок редьки, я неспешно пережевывал пищу, закусывая горбушкой и прихлебывая хмельного меда, настоянного на малине. Слава Времени, бочонок с ним выкопали из земли досрочно, лет эдак за пять до окончания выдержки, и напиток сильно не пьянил.

Сотрапезники в отличие от меня комплексами не страдали и насыщались с удовольствием. Лишь Ратча был сдержан в еде и чуть насмешливо, с чувством собственного превосходства взирал на провинциалов, без тени сомнения поглощающих куски свинины. Да и правда, что с них взять — прошло лишь несколько поколений, как местных вятичей окрестили и цивилизовали. То ли дело древний Новгород, приобщенный к византийской культуре еще при Владимире святом. Из всей компании лишь на меня Тимофей посматривал со сдержанной завистью, ибо я даже от рыбы удержался, что он оценил, как огромную силу воли, вызванную благочестивостью. Видно, уже наслышан, что высшие иерархи со мной запросто секретничают, да и за столом убедился в том, что Четыредесятница[22] для боярина не пустой звук.

Сидящий рядом со мной на медвежьей шкуре маленький княжич невольно старался подражать своему воеводе и ел не спеша. Я же вскоре совсем отложил ложку и задумался. Мечты мечтами, но все-таки, почему бы не попробовать изготовить огнестрел. Однако, проблем тут не счесть. Начнем с состава пороха. Самая простая смесь — шесть к одному к одному. То есть селитры поболе, серы и угля поменьше. С углем недостатка не будет, а вот серу где взять? Знаю, что ее добывают в вулканах, но у нас в стране таких природных чудес нет вовсе. Еще слышал о каком-то Серноводске, но это где-то аж за Волгой. Тоже не годится. Протряхнув всю память, вспомнил еще о серных залежах где-то за еще не основанном Львовом, у самой польской границы. Ну, как назло, не везет Руси со стратегическими ископаемыми. Импортировать серу из южной Европы пока не получится, о разработке сего ценного продукта там пока и не думают. Но я так просто не сдамся. Ведь этот ингредиент всего лишь ускоряет возгорание основной смеси и, в крайнем случае, можно обойтись без него. Значит, осталось всего лишь изготовить селитру.

Разложив на обеденном столе ровно обрезанный лист бересты, я приготовился заносить на него формулы, но рука с писалом зависла в воздухе. Что я знаю про селитру? Да почти ничего. Вроде есть несколько разновидностей — натриевая и… а, вспомнил, аммиачная. Хотя, что-то вроде не так. Со школы отложилось, что вонючий аммиак — это на-о-три. Выходит, аммиак сделан из натрия, а значит, аммиачная селитра и есть натриевая. Уф, запишу ценные сведения, пока не забыл[23]. Хорошо, формулу знаю, но как получить ингридиенты?

— Новый чертеж? — требовательно вопросил княжич, в ожидании, что я снова начну рисовать схему местности. Как только мы прибыли в Теремово, сразу конфисковали у хозяйки запасы бересты, приготовленные как для официального документооборота, так и для сугубо хозяйственных надобностей. Рыбку там завернуть, или лукошко сплести. На одном из белых листов я по памяти начертил карту района, включив туда основные реки и города, а десятник подсказал местонахождение сел, лесов и болот.

Ярику идея изображать местность на плоскости была не в диковинку, но столь точную и подробную карту, с соблюдением масштаба и расположением по сторонам света, он еще не встречал. Поэтому береста тут же стала любимой игрушкой юного князя.

— Не, это будут скучные записи. Расчеты припасов и имущества. Вот лучше, возьми, поиграйся. — Достав из туеска требуемый чертеж окрестностей Городца, я отдал его мальцу, и он тут же принялся водить пальчиком по карте, радостно вскрикивая, когда узнавал знакомое место.

Сбыслава, хлопотавшая вместе со Звениславой, наконец, угомонилась, и присев слева от меня на краешке скамьи, тоже с любопытством уставилась в формулы. Понять, конечно, ничего не поняла, я и сам в них не разобрался, но попробовала прочитать написанное по слогам. А вот, кстати, и случай поговорить с Аннушкой. Не то, чтобы влюбился в нее, но состояние какое-то непонятное. Уж очень часто мысли на нее перескакивают. Хм, а о чем бы заговорить? О любимой группе или фильме не спросишь, предложить сходить в парк развлечений тоже не получится. Просто позвать погулять? Куда, если ни парка ни кафе в радиусе нескольких столетий еще нет. Может, спросить о том, что любит читать, так она вряд ли хоть одну книгу в жизни прочитала. Вот если бы на ее месте был игумен или боярин, тогда да. Уж о тонкостях псовой охоты, житии святых и новинках в военном деле могу часами разглагольствовать. Или о прежних войнах и былой славе Русской земли. А, ладно, могут же девушки часами болтать ни о чем, так что тема не имеет значения. Просто буду говорить первое, что в голову придет. Отложив листок и откашлявшись, я твердо взглянул Сбыславе в глаза и открыл рот, надеясь, что нужные слова сами появятся:

— Аня, а ты участвовала в последней войне?

— А тож, — невозмутимо откликнулась княжья нянька. — Княжичу еще пять лет тогда не исполнилось, вот я его и сопровождала.

— И что, такого малютку на бой отправили?

— «Не сильно борется дружина, когда мы не ездим с нею сами», — отчеканил сам предмет разговора вызубренную цитату, проковыривая между делом на карте еще одну дырку, долженствующую означать деревню.

— Со смолянами тогда пря намечалась, — продолжала развивать тему Сбыслава. — Вот и дали нам с Ярославом стеганки и отправили во главе войска. Вернее, его во главе, а меня чтобы нос утирать да с ложки кормить. Сам-то Ростислав в это время на Галич ходил.

Ух ты, а девочка то с боевым опытом, оказывается. Два похода, считая этот.

— Но боя тогда вроде не вышло, так ведь?

— Ага, рати постояли немного, и черниговцы замирились со Святославом смоленским.

Последние слова девушка произнесла уже тихо, видимо, утомившись. И действительно через минуту Сбыслава, видимо, от усталости, положила голову мне на плечо. Какой я разиня, скучно ей со мной. Заболтал девчонку неподходящей темой, и как теперь исправить ситуацию? Хорошо бы ей какой-нибудь подарок найти — бусики там, или колечко. И тут я обратил внимание на одного из серенских мастеров — Лазаря Иванковича. На пальцах ремесленника поблескивали большие стеклянные перстни, а у его жены, разносившей в это время блюда со снедью, на запястьях сверкали витые стеклянные же браслеты. Так, так, а ведь это идея. Осторожно отодвинул Сбыславу и выбравшись изо стола, я подошел к стекольщику, попросив его показать перстенек.

— Сам делал?

— Это ерунда, — пренебрежительно бросил мастер. — Работу с изъяном себе оставил, — без лишней скромности пояснил Лазарь, снимая с пальца отливающее небесной лазурью ювелирное изделие, — а так обычно, неплохо выходит.

Действительно неплохо, мысленно подтвердил я, разглядывая перстень на свет. Калиево-свинцово-кремнеземное стекло, выплавленное точно по науке.

Заметив мое одобрение, Лазарь вытер руку о тряпицу и махнул жене, чтобы подала ему суму.

— Вот, подарок для князя припас. Чай, после разорения и посуды у него не осталось. — Бережно достав сверток, мастер развернул сукно и извлек прекрасный кубок ручной работы.

Презент сразу же был вручен Ярославу, который в благодарность провозгласил здравницу всем серенцам. Кубок пошел по рукам, сопровождаемый восхищенным аханьем. Ну, меня стеклянным стаканом не удивишь, а вот сам мастер может очень даже пригодиться.

— Скажи, Лазарь, а все потребное для производства ты с собой взял?

— Два возка, — довольно кивнул стекольщик. — Тимофей озаботился лошадку найти, чтобы всю мастерскую свезти.

Через минуту мы уже стояли во дворе рядом с розвальнями, в которых Лазарь привез инструменты и сырье для стеклоделанья. Увлеченный мастер начал показывать свои сокровища:

— Вот в этих мешках сурик, в этом песочек отборный, а тут поташ.

От восторга я даже потер рук.

— Поташ это хорошо. Это очень, очень хорошо.

Довольный собой, ну и мастером, конечно, я вернулся за стол и занялся черчением на чистом берестяном листе, используя кинжал вместо линейки, а круглое основание маленького медного кубка вместо циркуля. Получалось не очень, все-таки я больше историк, чем инженер-чертежник, но трудности меня не останавливали.

Между тем пир продолжался. Изголодавшиеся за время скитания по лесам люди поглощали пищу неспешно, но основательно. Громких здравниц не провозглашали, вроде повода нет, но сильно и не грустили. В общем, такой солидный корпоративный банкет. Прервали нас неожиданно. Дверь вдруг резко, как будто ее хотели сорвать с кожаных петель, распахнулась, и в терем буквально влетел Доманег, посланный давеча на разведку. Вместе с ним в помещение ворвался еще один воин, со смутно знакомым лицом. Возможно, видел его среди сотни других Городецких дружинников, а может, и показалось. Эх, почему до сих пор какие-нибудь гербы не ввели, чтобы сразу было видно, какой воин из чьего отряда.

Прежде, чем дверь захлопнули, успел заметить, что ратники прибыли о двуконь, причем лошадки татарские. Меж тем, даже не перекрестившись на иконы, Доманег еще с порога радостно закричал:

— Разбили все войско нехристей! Козельцы прислали дружину и та ночью всех агарян убила. Полона набрали — тьму, а поживы… — Гридень закатил глаза к небу и развел руками, показывая неисчислимость трофеев. — Сейчас по лесам отлавливают тех, кто утек, а горожане добычу в поле собирают.

Хм, простейшая задача с дробями. Если убили всех, да еще больше в плен взяли, да еще часть сбежала… Или я не понимаю в арифметике, или гонец что-то перепутал. Но раз трофейные команды работают спокойно, то разгром Очирбата действительно полный.

Как только радостный гомон несколько поутих, десятник Плещей, опередив меня, первым спросил вестника:

— Что Ростислав нам приказывает делать?

Улыбка на лице Доманега тут же исчезла, чело покрылось морщинами, а плечи подавлено опустились. Все стало ясно без слов — князь погиб.

* * *

Обратный путь к Городцу был куда веселее прежнего путешествия. Уже не горстка беглецов, опасающихся погони, спешила тайными лесными тропами, чтобы спрятаться в глуши и отсидеться до конца нашествия. Теперь победоносное, хм, нет, скорее причастное к большой победе войско горделиво шествовало по своей земле, не боясь встречи с врагом. Уже не было необходимости продираться через частолесье, и мы смело продвигались напрямик. Однако, боковые дозоры и головная походная застава присутствовали, как и положено по уставу. Хотя бояться мы никого не боимся, но стоило опасаться нежданной встречи с разведкой или мелкими боевыми группами противника. Правда, наша внушительная кавалькада из двух десятков саней и такого же количества всадников впечатляла своей численностью, и никто на нее покушаться не торопился.

Юный Ярослав, снова сидевший на моем коне, поминутно оглядывался, проверяя, на месте ли его немаленькая дружина, подобающая князю. Княжеская казна также теперь соответствовала своему названию. Ратча не успел растратить все выделенные ему средства и сдал их остатки вместе с моими деньгами. К счастью, всю меховую рухлядь новгородец распродал и казна была достаточно компактна, так как состояла исключительно из серебра. Мою золотую гривну Тимофей хранил отдельно, бережно завернув, чтобы ни миллиграмма не стерлось.

Небрежно бросив редкостную драгоценность в кошель, я мельком пересчитал разложенные на столе серебряные гривны, подтвердив заявленное количество, а мешочки с монетами просто взвесил на руке. Чтобы не таскать лишнюю тяжесть, свои непотраченные деньги забирать не стал, да еще и высыпал в общую кучу последние гривны, лежавшие в мошне, чем совершенно добил Ратчу, не ожидавшего такого нестяжательства. По его глазам было видно, что свое серебро он никому не отдаст, даже если вздумает уйти в монастырь.

Но мне право же действительно было не до денег. Новость, принесенная гонцом, оказалась как гром зимой, и перевернула уже устоявшуюся жизнь. По-человечески приятно, что столько людей уцелело, но с другой стороны, это взваливало на меня немыслимые заботы. Спрятать одного княжича в дальней глуши, куда и ворон не залетал, это раз плюнуть. Разместить там же десяток человек тоже нетрудно. Обеспечить жильем и едой полсотни человек — проблема, но решаемая. А тут речь идет уже о тысячах людей.

Другая загвоздка в том, как решение наместника Медлило об эвакуации окрестных городков и весей отразится на ходе истории. Ведь теперь у Козельска есть все шансы благополучно пережить осаду. Хотя, ну подумаешь, в учебниках истории поменяется пара слов: Вместо «лишь после семинедельной осады Бытый захватил Козельск», будет «даже после семинедельной осады Бытый не смог взять Козельск, после чего прозвал его „Злой город“». Миру от этого ни холодно, ни жарко. И кстати, это нетрудно проверить. Достаточно слегка повернуть камень в моем перстеньке и дотронуться до него металлическим предметом. Легкое покалывание показывает, что передатчик заработал, и в течение минуты должен прийти ответ. Так и есть, секунд через сорок началось частое покалывание в пальце, — значит рация из будущего, ежеминутно забрасываемая в текущее время, уловила мой сигнал и прислала ответ. Все, поворачиваю камень обратно. Теперь на душе у меня полегчало, да и нашим спокойнее будет. Начальник Службы генерал Карась, наверно, третьи сутки не спит, ждет, вернется ли спасатель.

Подготовка к походу заняла остаток дня и часть ночи. К счастью, наличие серенских мастеров — кузнецов, шорников и прочих умельцев, позволило быстро проделать необходимые мероприятия. Следовало перековать коней, подбить шипами подметки сапог, подлатать одежду, заменить перетертые ремешки упряжи, проверить, не треснули ли клинки, заклепать в доспехах пластины и колечки. Заодно требовалось наготовить достаточно припасов для людей и заготовить фураж лошадям.

Привычные к подобным авралам жители прошлого не оплошали, и точно в назначенный час, а именно, с началом рассвета, колонна тронулась в путь. Еще раз я мысленно прошелся по всем пунктам. Десятники и их заместители назначены; кто и в каком порядке принимает командование в случае гибели командиров, все помнят; маршрут движения, на случай, если кто-то отобьется, все знают; куда отступать в случае засады, согласовали. Уф, вроде бы ничего не забыл. Ну, тогда можно подумать о моей неожиданной и короткой карьере управителя города. Вот что теперь мне с Городцом делать?

Но кроме меня, никто из спутников рефлексировать не собирался. Ишь, как все в бой рвутся. А вот я бы не торопился, ведь контингент у нас в основном необстрелянный. Дружина на шестьдесят процентов состоит из детских. Да, оборужены все поголовно, но надеть доспехи не значит превратиться в воина. Пусть все местные жители, до последнего, жилистые и выносливые, но к любому делу навык и привычка нужны. Например, просто нарубить дрова, и то целое искусство. Когда мне пришлось делать это первый раз, то никаких затруднений я не видел. Что может быть трудного в том, чтобы расколоть какое-то полено? Но после нескольких замахов и с левого плеча, и с правого, стало ясно, что упрямая деревяшка опасный противник и разрубить ее непросто. После того, как мне показали, что колун следует опускать строго вертикально и при этом стараться выцеливать трещины, дело пошло на лад, хотя победа и не обошлась без потерь с моей стороны. Расколов полено, топор не остановился и рассек мне большой палец на ноге, нанеся страшную на вид рану. Хотя от нее потом остался только тоненький шрамик, но после долгой ходьбы он начинает болеть, правда, от врачей я эту тайну успешно скрываю.

Ну а с воинским искусством еще сложнее. Если новобранец держит рукоять меча как топор, то в схватке он будет только мешать своим. Впрочем, к счастью, мечей у нас на всех не хватает, и отроки довольствуются копьями и топорами.

Но все же, должен признать, что с таким боевым настроем, царящим в дружине, можно горы своротить. Княжич, тот кажется, лицом повзрослел и на полголовы выше стал. Теперь даже неудобно звать его Яриком. Даже Егорка сильно изменился. В пластинчатой броне и блестящих наручах, покрытых замысловатым узором, он гарцевал рядом со мной, и нетерпением ждал, чтобы его послали с донесением в голову колонны, или куда-нибудь на разведку. Получив приказание, он мчался стремглав, так что тяжелый плащ развевался по ветру. Чтобы адъютант, или как здесь называли, стремянный, успевал повсюду, я даже выделил ему в помощники отрока из последнего пополнения. Тот уважительно именовал своего непосредственного начальника по имени-отчеству — Егор Влункович, чем еще сильнее повысил самооценку вчерашнего салаги. Егор даже свою коротенькую, в завитках, бороденку каждые полчаса тщательно расчесывал, чтобы она выглядела длиннее.

— Перед Анной так красуешься? — Не упустил я случаю подколоть своего приятеля.

Но Егор шутки не понял и аж поперхнулся от возмущения:

— Да что ты, боярин, ляд с тобой. Она ж перестарок. Я еще под стол ходил, а она уже княжича нянчила.

Вот же странные комплексы у местных, а ведь в целом они вполне адекватные и практичные люди. Вот у нас в будущем двадцать пять лет обычно считается детским возрастом, недостаточным для вступления в брак. А тут если к восемнадцать годам замуж не выскочила, то все, рассчитывай только на какого-нибудь старичка-вдовца.

Сама Сбыслава критику в свой адрес не услышала, задремав в санях. Верховую лошадь у нее, естественно, реквизировали в фонд дружины и посадили в розвальни на стог сена, устроив уютную сидушку. Там она в пути потихоньку убаюкалась и заснула, только маленький носик торчал из меховой опушки.

До Городца мы добрались, как и планировали, на следующий день. Пока гридни водили лошадей, таскали и грели им воду, я, зная неприхотливость своей степной лошадки, просто насыпал ей в поилку рубленой соломы, чтобы она пила, не торопясь, и отправился искать командира козельцев.

Воевода Проня, руководивший операцией по разгрому очирбатового воинства, а затем поиском уцелевших татар, сбором добычи и лечением раненых, охотно передал мне все функции по охране Городца. Ему все равно пора было возвращаться домой. Однако, он счел своим долгом поделиться сомнениями:

— Думаешь удержать град?

Покачав головой, иногда невербальное общение действует лучше всяких слов, я продемонстрировал карту предполагаемых направлений движения татарских отрядов. Все это, конечно, до конца не проверено. Все-таки очевидцы событий, как правило, в живых не оставались, а немногие выжившие непосредственно с летописцами не общались. Да и летописание после нашествия возродилось далеко не сразу. Наша Служба предпринимала попытки послать наблюдателей, чтобы уточнить численность отрядов противника, азимуты маршрутов и даты прохождения контрольных точек. Но потери разведчиков сразу оказались столь велики, что данный проект прикрыли, а генерала Карася вообще хотели отправить в отставку. Поэтому все сведения о нашествии оставались на уровне предположений — «наверно, скорее всего, такой-то тумен прошел в конце месяца в направлении такого-то города, если это был он». Но в случае Городца особых сомнений не было, уж очень удачно его поставили — прямо на перекрестке водных путей. Миновать его захватчики никак не могли.

Задумчиво поводив пальцем по чертежу, козельский воевода с моими выводами согласился. Городец в любом случае лежал на пути татарских туменов и вероятность уцелеть у него стремилась к нулю. Правда, оставался мизерный шанс на капризы погоды.

— Пути скоро рушаться начнут, — предположил Проня. — Может, агаряне и не успеют пройти. Но сам понимаешь, на святого надейся, а к берегу греби.

Не устраивая длительных заседаний и совещаний, мы тут же и порешили все принципиальные вопросы. Приказывать другому княжеству козлянин не мог, только рекомендовать, но с этими рекомендациями я был полностью согласен. Поэтому постановили горожан и всех селян, обитавших в двух днях пути от реки, переселить на выбор или в Козельск, или в дальние пущи. Съестного и кормов захватчикам не оставлять, даже никудышной пшеничной соломы. Все, что не успеют увезти в ближайшие дни, подлежит уничтожению. Времени у нас в обрез. Вот если бы можно было задержать как-нибудь татар, хоть ненадолго, но что тут придумаешь.

— Эх, хорошо в пустыне, — завистливо вздохнул я. — Насыпал в колоды навоза, и никакое войско не пройдет. А тут в речках воды хоть залейся.

— Хорошо бы сено отравить, но чем. У тебя что в мешках? — Кивнул воевода в сторону саней с Лазарем — единственным некомбатантом нашего отряда.

— Поташ там. Не отдам, он мне для других целей нужен.

Да и не сильно поташ и токсичен, чтобы крупное животное отравить, а никотин, который лошадь одной каплей наповал валит, из Гаврилии пока не завезли, хотя оно и к лучшему. Мне, как историку, доводилось смотреть старые фильмы, снятые в 20-м веке, в исходном варианте, необработанном цензурой. Так вот, там оказывается, люди не жуют все время жвачку и мятные конфеты, и не грызут зубочистки, а вдыхают дым от тлеющих табачных листьев.

Вот только представьте себе такую сцену: Идет совещание высшего командного состава страны, и вместо того, чтобы в задумчивости достать из коробки витаминку, главнокомандующий занимается тем, что разводит на столе костер, насыпает туда сушеные листья и втягивает в себя дым. Полный маразм! Пусть костерок крошечный и горит только в специальном устройстве, но действо со стороны выглядит совершенно нелепо. Да еще так и ждешь, что деревянная трубка вот-вот вспыхнет, внеся сумятицу в ряды маршалов и наркомов. Понятно, конечно, что это просто режиссерские трюки, но ведь вредная привычка курить табак действительно существовала, и не так давно.

Но вернемся к нашей отраве. Вот что хорошего есть у людей будущего, так это огромный багаж знаний по способам уничтожения как себе подобных, так и прочих живых существ. Выслушав мое предложение, Василий Митрич содрогнулся, представив мучения несчастных животных, но охотно дал добро. Что поделаешь, жизнь разумных существ гораздо ценнее тварей бессловесных.

— Много сделать не успеем, но и то ладно, — удовлетворенно подвел он итог. — После таких «подарков» татары если и найдут стожок на какой-нибудь заимке, то не станут спешить скармливать его лошадям.

Прежде чем вывезти всех жителей, еще требовалось решить вопрос о судьбе самого Городца — сжигать его, или не стоит. В принципе, чем он может пригодиться супостатам? Разбирать дома для сооружения осадных снастей им смысла нет, слишком далеко тащить к Козельску. А захотят погреться в домах так пожалуйста. Нам рассредоточение противника только на руку. Ну, а будет у вражин плохое настроение, они и без нас все сожгут.

Первые семьи беженцев, нагрузив свой скарб на сани или колымаги и таща за собой привязанную скотинку, тронулись в путь еще засветло. Назавтра уже все горожане должны покинуть свои жилища, а за ними последуют жители окрестных сел. Посланные во все стороны дружинники проследят, чтобы никто не медлил. Батый уже на подходе, и он ждать не станет.

Часть IV

Целую неделю в сторону Козельска тянулись вереницы селян, бредущих то ли к спасению за высокими стенами, то ли навстречу гибели. Но особо сильно я их не жалел. В той истории у них практически не было ни одного шанса, а теперь появился, и весьма солидный. Правда, часть имущества им пришлось бросать, но тут не до жиру, быть бы живу. Хоть наш князь и выделил для нужд эвакуированных свой гужевой транспорт, но это была капля в море. Крестьяне загружали свои розвальни до отказа, так что им приходилось помогать лошадке и подталкивать сани, особенно на подъеме. У кого не было лошади, волокли за собой салазки и несли за плечами пестери — большие плетеные короба, наподобие того, в котором путешествовала Маша в сказке про медведя.

И ведь хорошо еще, что к весне все запасы поели. Но все равно, сельчанам требовалось перевезти семенное зерно, провизию на ближайшие месяцы, одежду, инструменты, а кто жил поблизости, еще и сено. В большинстве деревушек от стогов остались лишь колья или вообще зола, и только кое-где высились «забытые» в спешке стожки, начиненные нашими «подарками». Жаль, правда, что гостинцев успели наготовить немного, но тут нам неожиданно помогли. Откуда-то из глубины зажиздринского бора пришел седой старец, обвешенный амулетами. Узрев такое диво, Ратча сквозь зубы процедил, что в Новгороде с такими вот ведунами не якшаются, а сразу сжигают на костре. Однако, узнав, что старик притащил целый бурдюк отравы, вываренной из ядовитых трав, сразу оттаял.

Осторожно понюхав содержимое бурдюка, неприятного запаха я не почувствовал, лишь аромат травы, а значит, ни лошади, ни их хозяева ничего не заподозрят. Полезный подарочек, ничего не скажешь.

Живой волхв — это находка для ученого, но, увы, вручив дар, старец тут же удалился, и ни о чем его расспросить я не успел.

Между тем население нашего княжества потихоньку перебазировалось в Козельск. Фролу Капеце, ставшему послом при тамошнем князе, наказали всех переселенцев загружать работай — перевозить из ближних сел стога, колоть лед на Жиздре, таскать камни, латать укрепления, дробить ячмень на корм скакунам и, как я особо настаивал, с избытком заготавливать дрова. Княжьим повелением всем подданным Ярослава полагалось пить только кипяченую воду и мыться по два раза в неделю. Такие же санитарные меры, через посланца, настоятельно рекомендовал и Проне, козельскому наместнику.

Постепенно поток эвакуированных схлынул, гонцы, посланные по дальним весям, вернулись, и наш отряд тоже тронулся в путь. Ничего ценного в Городце врагу не оставили и даже всю оставшуюся солому оттащили подальше от города и подожгли.

Путь нашей дружины лежал не обратно в Теремово, а тоже в Козельск. Во-первых, никто не поймет, почему отправив все население за стены, сам князь должен смотаться куда подальше. Обычно, повелители уезжают из своей вотчины, чтобы собрать войско, а тут собирать больше некого. Ну а во-вторых, ситуация несколько изменилась. Ведь после того, как расчетливый козельский посадник очистил от припасов всю округу, татары в поисках пропитания начнут забираться в такую глушь, что и до Теремово смогут добраться. На этот случай Звениславе, конечно, послали несколько лошадок с наказом — ежели увидят татарские дозоры, бросать все и бежать. Но больше бегать и прятаться не станем.

Чудесные пейзажи, которыми изобиловал путь, я проигнорировал, не удостоив их вниманием. Мои думы были куда прозаичнее, чем восторженное восхищение красотами природы, и касались таких неромантичных проблем, как война. Раз уж мы решили ввязаться в драку, то стоит хорошенько обдумать тактику. Главное сейчас — это тянуть время. Вот, исходя из этого, и будем рассчитывать свои действия. Наиболее вероятные пути подхода противника теоретически известны, и различные препятствия на пути движения монгольских отрядов мы вместе с козельцами создали: Фураж почти целиком вывезли, отравив остатки; главные дороги в зимний период, в смысле, реки, основательно раздолбили пешнями. Пусть несколько всадников или даже целый санный поезд проехать по рекам смогут, но усталостная прочность льда величина не беспредельная, и монгольским тысячам придется продираться в обход, через заботливо приготовленные завалы. Само собой, в свежесрубленных засеках будут поджидать замаскированные стрелки. Обстреляв супостатов, они на лыжах быстро отступят к следующей баррикаде и вскоре разовьют у захватчиков чувство лесобоязни. Пусть каждое бревно, лежащее невзначай поперек тропы, вгоняет их в ступор. По крайней мере, так это выглядит в теории. Всего несколько десятков человек, в основном, не дружинников, а добровольцев из местных жителей, смогут запугать тысячи ворогов. Тут главное, правильно рассчитать рубеж вероятной встречи с против-ником, но это не так уж и сложно. Путей в наши края у монголов всего два: Первый, с востока по Оке. Скорее всего, с этой стороны до начала распутицы успеют пройти лишь небольшие отряды, хотя зарекаться не стоит, может и тумен проскочит. Второй путь — миновав Смоленск, спуститься по Десне, разграбив по дороге Рославльский монастырь, сжечь Вщиж и, не доходя до Брянска, повернуть налево. Далее, поднявшись вверх по Болве, дойти до Обловя. Захватив его, татары переберутся через водораздел и спешно прошмыгнув мимо Городца на Жиздре, успевшего изготовиться к обороне, пойдут вдоль реки на восток, прямо к Козельску.

В каком из отрядов находился сам Батый, наука пока точно не установила, потому что все летописцы старались подчеркнуть, что хан подходил именно к их городу. Время прибытия к Козельску также неизвестно но, скорее всего, это случилось в период с 25 марта по 1 апреля.

Переночевав в каком-то заброшенном селе, мы с утра уже вышли к Козельску. Его укрепления, возвышавшиеся над всей округой, внушали трепет. Прежде, чем войти в город, я медленно объехал вокруг, изучая особенности фортификации. Западная часть стены, построенная на крутяке, опасений не вызывала. Карабкаться наверх здесь сродни самоубийству, даже без противодействия защитников. На восточной, Жиздринской окраине города дела обстояли похуже. Холмы тут пологие и невысокие, но зато и валы здесь возвели гораздо выше. Судя по всему, их неоднократно подсыпали и поверху, и с внешней стороны, а во избежание оплывания насыпи, ее нижняя часть была покрыта деревянной облицовкой.

Рекогносцировку, продлившуюся полдня, я закончил осмотром южной напольной части укреплений. Здесь перешеек между Жиздорой и Другусной, шириной метров четыреста, пересекал огромный ров. Над ним, видно, трудилось не одно поколение козлян, зато результат получился впечатляющий. Глубина рва поражала, а вынутая из него материковая глина целиком пошла на возведение высоченного вала. Деревянная стена, высившаяся на нем, подновлялась совсем недавно, о чем свидетельствовали лежавшие недалеко старые столбы частокола. Новые обтесывали тут же, старательно придавая основанию бревен плоскую форму. Заглубляли столбы в землю на глубину косой сажени, то есть больше двух метров.

С внутренней части стены к частоколу примыкали клети, забутованные грунтом вперемешку с камнями. Венчали всю оборонительную систему два перекидных моста, сооруженные из длинных лесин, переброшенных через ров. В случае приближения противника их веревками затащат внутрь, или же просто сбросят вниз.

А вот ворота не слишком обрадовали. Но хотя из металлических частей у них были только петли, зато собранны ворота из отборных дубовых бревен. В общем, подытожив, можно сказать, что крепость превзошла все мои ожидания. Такие солидные укрепления плюс немалые силы, собранные в Козельске, делали его штурм бессмысленным. В начале нашествия монголы кидались на все встречные города, но постепенно их войско уменьшилось и амбиции поубавились. На осаду Торжка у них ушло две недели, к Смоленску, Рославлю и Брянску Субудай вообще решил не подступаться. Глядишь, и тут будет достаточно демонстрации силы и все обойдется. И надо заметить, что такой огромной рати Козельск еще не видывал. Дед нынешнего князя привел на Калку две тысячи вятичей. До трех тысяч воев доходило войско козлян, когда они недавно ратовались со смолянами. Ныне же в городе только оружных — со щитом и копьем или топором насчитывалось тысячи четыре, и из них почти пятая часть в бронях. Плюс четыре сотни боевых скакунов. И это все без учетов трофеев. После битвы при Городце дружинникам Прони удалось не только переловить уйму татарских коней, но и выследить в лесу запасной табун. Правда, большую часть степных лошадок решили отогнать дальше к югу, в Карачаев, ибо в перенаселенном городе места для такого табуна не найти. Еще триста коней Борис Елевферич отправил на запад, на случай, если черниговский князь таки пошлет подкрепление, чтобы ускорить прибытие дружины. По мне, так надеяться на это не стоит. Мало того, что путь от Чернигова неблизкий, так туда еще скоро дойдет новость о битве на Сити. Мы-то с козельским наместником об этом уговорились молчать, но скоро о гибели Юрия узнают все, и тогда никакой помощи от Михаила нам не видать.

* * *

За осмотром ворот меня и нашел рязанец, сразу выложивший свежие новости. Татарское оружие, наконец, подлатали и поделили, но всем желающим его, конечно, не хватило. Придется многим потенциальным воям обходиться одними оскепами[24], или ждать, пока не погибнет обладатель настоящего оружия.

Тут же недалеко Фрол показал наших татар, доставшихся при дележке добычи. Иноземные рабы, собственно говоря, были нам не очень нужны, но Проня все-таки настоял, чтобы мы забрали себе хотя бы два десятка. Впрочем, тогда мне тут же пришло в голову, как можно использовать пленных, и я приказал послать их искать селитру в отхожих местах и навозных кучах. Жаль только, что результаты подневольного монгольского труда оказались напрасными. Ну, собрали они ведро селитры. Но когда посланец привез мне это сокровище в Городец и продемонстрировал, то оказалось, что нужное вещество так перемешено с гм… загрязнениями, свойственными источнику, что у меня просто опустились руки. Как и какими химикатами очищать селитру от примесей, никто в целом мире подсказать пока не может. Вернее, китайцы знают, но от этого час от часу не легче. Хорошо еще, что о неудаче моего эксперимента никто не догадывался. Для чего нужны белые кристаллы я, понятно, никому не рассказывал, и все решили, что это просто такое изощренное издевательство над ворогом с целью сломить волю — гуманное, но действенное. Но ничего, черт с ним с навозом, зато другие начинания, предложенные мной, вроде бы удались.

В настоящий момент монгольские, а вернее, разноплеменные рабы занимались куда менее отвратительной работой, таская землю и бревна. Один, правда, не таскал, а держал плетку, надзирая над своими товарищами по несчастью. Судя по кольцу в ухе, этот тип, вероятно, половец. Наверно, его поставили надсмотрщиком не только за моральные качества, но и за знание русского языка.

Пересчитав двуногое имущество князя, я обнаружил только семнадцать человек, о чем тут же вопросил Капецу:

— Почему троих не хватает?

— Работать не хотели, — пожал плечами боярин, — что же нам кормить их, что ли?

Плещей согласно закивал, мол, нечего дармоедов держать, а убить нехристей — дело богоугодное.

Тут, следует признать, я сам виноват. Не сообразил, что степным воинам стыдно возиться с выгребной ямой. Однако мне хотелось кое-что уточнить:

— То, что лазить по навозным ямам желающих нет, это понятно. Но как вы остальных смогли уговорить, почему они не предпочли быть зарубленными? Ведь гибель от меча для батыров предпочтительней позора.

— Это верно, — согласился Фрол. — Нет для воина почетнее смерти, чем погибнуть от железа. Ну, так мы никого не рубили, а просто самых упертых там же, где работали, и притопили.

Да уж, далеко еще современному миру до конвенции по обращению с военнопленными. Впрочем, и в наше время ее никто не соблюдает, а тут к тому же речь идет о натуральных бандитах. Вот в чем я согласен с нынешним президентом, так это с его словами, сказанными не то в первый, не то во второй сдвоенный президентский срок, что террористов надо мочить в сортирах.

Хотя укрепления города уже казались идеальными, но фортификационные работы все равно активно продолжались. Ни сыпавший сверху мокрый снежок, ни хлюпающая под ногами ледяная каша основанием для прекращения стройки, естественно, не считались.

Детинец располагался в самом дальнем углу города, и пробирались мы через кривоватые, забитые народом улицы довольно долго. Лишь на базарной площади было относительно свободно. Торговля почти не велась, лишь возле одинокого возка толпились бедно одетые люди. Бедно, конечно, по древнерусским стандартам, ибо верхняя одежда у всех без исключения сделана из натуральной кожи. Судя по тому, что из оружия у покупателей имелись лишь секиры и оскепы, здесь собрались небогатые гридни, пытающиеся выторговать себе какое-нибудь вооружение.

Дружинники быстро расчистили нам путь, и я приценился к товару. Наконечники копий, топоры, еще кое-что по мелочи. За это не жалко и десять гривен заплатить.

— Сколько за все? — кивнул я на возок.

— За двадцать пять гривен отдаю, — печально вздохнул гость[25]. — Оно, конечно, дороже стоит, протори[26] большие, но так уж и быть.

От такой наглости я чуть не поперхнулся, а рязанец в гневе схватился за меч и даже успел наполовину вытянуть его из ножен.

— Да за весь твой товар вместе с возком и лошадью больше семи гривен никто не даст! — Проревел Фрол на всю площадь. — Креста на тебе нет.

Похоже, что Ярослав меркантильное поведение торговца тоже не одобрял. Сердито зыркнув из-под капюшона, он уже было поднял руку, намереваясь подать сигнал, но я остановил его, стремясь предотвратив кровопролитие.

Чего там экономить, если казны у нас немерено. Все запасы драгметаллов, накопленные Ростиславом, не только достались его наследнику в целости и сохранности, да еще и умножились за счет доли от добычи, собранной в последней битве. Эх, как хорошо быть князем. Ярик там и рядом не стоял, но козельцы поделились с ним по-честному. А ведь татары очень много успели награбить до того, как их самих прищучили.

Впрочем, жадность должна быть наказуемой, да и вообще, подобные прецеденты необоснованного завышения цен следует пресекать в корне. Поэтому сыграю-ка с купцом небольшую шутку. Напустив на себя доброжелательный вид, я объявил, что согласен на указанную цену и даже предложил заплатить золотом.

Обрадованный уже было торговец, увидев, что я всучил ему только одну гривну, тут же вспылил.

— Ты что, боярин, насмехаешься, или счету не обучен? Твое золото стоит только семь новгородок.

— Это в мирное время, — как можно убедительнее пояснил я. — А сейчас, сам понимаешь, война. Золото в цене подскочило. Ведь посуди, серебро той же стоимости тяжелее, его труднее увезти, вот оно и подешевело.

Купец, недовольно насупившись, мои объяснения во внимание принял, но сделку на подобных условиях заключать отказался. Однако, пока мы пререкались, мужики уже растащили все выставленное на продажу оружие, и торговец гневно заорал на меня:

— Вертай все обратно, коль не хочешь платить. Мой товар и в другом городе с руками оторвут!

— С руками, говоришь, — недобро усмехнулся Фрол. — Эй, братцы, купец просит вернуть ему все. В цене не сошлись.

Недовольно загудев, смерды обступили неуступчивого продавца, сжимая в руках наточенное железо. Торговый гость сразу же побледнел, поняв, что копья ему если и вернут, то прямо в живот, и неожиданно тонким голосом заверещал, оглушая нас своим криком.

— Забирайте! Так все отдаю.

Толпа, жаждавшая крови, отхлынула, и несчастный торговец дрожащей рукой отер пот со лба.

— Грамотку бы составить, — озабоченно предложил я Фролу. — А то потом наместнику пожалуется.

— А, — махнул рукой Капеца на юридические формальности, — видоков вона сколько. Подтвердят, что этот жадоба сам отказался от платы.

Положив обратно золотой брусок, все никак не желавший покидать хозяйский кошель, я направился дальше. Хм, а мне все больше и больше нравится быть великим боярином и правой рукой князя. Это же так здорово — можно купить все, что захочу, с нашими-то сокровищами. А не станут продавать, дозволяется забрать силой на нужды обороны.

Прежде, чем являться к князю, мы заскочили в выделенные нам покои привести себя в порядок. Не идти же на прием к владыке здешнего края в грязной одежде и непричесанными. Где эти самые покои располагаются, показывал Капеца.

Надо сказать, жилищная проблема в Козельске за последние дни стала острой. Городецких весян расселили по всему Козельску — в домах, баньках и даже амбарах. Дружине нашей, еще сильнее разросшейся, разрешили располагаться в детинце, хотя после того, как прибыли гарнизоны окрестных городов, там стало довольно тесно. Ведь по приказу посадника явились брынчане, алнеровцы, серенцы, мещесцы, и на этом список не заканчивался. Хорошо, что гридни пока не сидят сиднем на месте, а сторожат на стенах или ездят в дозоры, а то бы вообще было не проехать. Впрочем, все эти неудобства не касались высшей знати. Нашему князю, обладающему высоким социальным статусом, как только стало известно о его предстоящем прибытии, автоматически выделили отдельную двухэтажную храмину — для него самого и бояр. Заодно это здание служило посольством, и пока Капеца сидел там практически в одиночестве, он мог похвастать лучшими жилищными условиями во всей стране. Вот в этот терем он нас и привел, передав рядовых дружинников на попечение местному тиуну.

Хорошо бы помыться с дороги да покушать, но нас уже с утра заждались. Ну да неприятным запахом тут никого не поразишь, а пир Ярославу точно устроят.

Сняв, причем, впервые за три дня, доспех, я почувствовал, как приятно ходить налегке, без этого вечного груза, давящего на плечи. Егор и Тимофей тоже быстро избавились от своих ламелляров, и лишь Плещей долго возился, стягивая с плеч тесную кольчугу полуторного плетения[27]. Пока Ярослава наряжали в парадные одежды, Фрол притащил мне два продолговатых свертка, один маленький, а второй намного длиннее, и осторожно положил на стол.

— Не все прошло гладко, — пояснил Капеца, — но кое-что у мастеров получилось.

Ярослав тут же навострил уши и обратил взор к непонятным штукам.

— Это что, оружие какое-то?

— Сейчас покажу. — Сбросив жестом фокусника холстину, я продемонстрировал маленькому князю содержимое свертков.

— У, это просто трубки, — разочарованно надул губы Ярик. Однако, немного подумав, смышленый не по годам мальчонка сделал разумное заключение. — Но ведь раз их делали, то для чего-то они нужны. Верно?

* * *

Йисур, командир передовой тысячи, мерно покачивался в седле, пока его лошадь понуро брела через лес, с хрустом ломая копытами ледяной наст. Даже привычному к постоянным кочевкам и дальним походам монголу было немного не по себе, когда они год за годом шли на запад. И зачем, спрашивается, чтобы в самом конце похода ввязаться в эту ненормальную войну с урусами? Каждый город приходилось брать штурмом. Битвы настолько ожесточенные, что убивали даже командующих. Редкостный случай, почти беспрецедентный, чтобы в бою пал чингизид, да еще родной сын Чингис-Кахана. Не думал, что такое возможно. Что уж говорить о простых воинах, которые погибали тысячами. И хотя потери в основном затрагивали кыштымов[28], а в его отряде все до одного воины были панцирные хошучи, но и им крепко досталось. А ведь каждый погибший отзывается болью в сердце, как утрата близкого родственника. Они, в общем-то, и были семьей Йисура. Его отца Мугэ, нойона из прославленного племени Хонгирад, Тэмучжен лично назначил сначала сотником, а затем тысячником, и эта должность по наследству перешла сыну. С малых лет Йисур кочевал среди кибиток мингана[29] его отца и рос вместе с сыновьями цириков[30]. Вполне естественно, что после службы в ханской ставке он вернулся занять отцовское место.

Вместе со своей верной тысячей Йисур прошел через множество стран и несчетное количество битв, но в такие переделки, как в этой стране, попадать еще не приходилось. Вдобавок, в этом походе на них свалилась еще одна напасть. Нет ничего хуже, чем когда над тобой властвует целая орава начальников, и между ними нет согласия: Во-первых, минган Йисура входит в тумен[31] Будура. Полууйгур Будур монголов втайне презирает, считая неучами и гордясь тем, что завоевать Уйгурию им так и не удалось. Задается он, конечно, зря. Ведь все нойоны, кроме, может быть, самых старых темачи, воевавших с Тэмучженом еще до того, как он стал каханом, знают уйгурские буквы и умеют писать. Даже в ханской канцелярии уже сидят не только уйгуры и ханьцы[32], но и природные монголы. Но командир Будур, в общем, неплохой, и искренне переживает, чтобы остатки войска поскорее вернули домой, в Чагатаев улус. Примерно так же считает и возглавляющий Чагатайский туг[33] Бури, правда, совсем по другой причине. Он ненавидит Бату и не имеет желания своими стараниями увеличивать его славу и его владения. Мысли, в общем-то, здравые, но что у мудреца на уме, то у Бури на языке, которым он к тому же мелет направо и налево, полагая, что внуку Кахана ничего не грозит. Наглый мальчишка, только сел на коня, а уже строит из себя невесть что. Где же это видано, чтобы во время похода хулить своего командира? Видит небо, дождется он, что рано или поздно Бату ему отомстит, и отомстит жестоко. Правда, казнь своему двоюродному брату он выберет почетную. А вот щенку Аргасуну, который даже не чингизид, наверняка просто забьют рот камнями. Не сейчас, нет. Вот скончается кахан Огодай, тогда, глядишь, каханом назначат законного наследника, а по закону наследовать должны потомки младшего сына Тэмучжина — Толуя. Вот тогда на белой кошме поднимут Менгу и Бату поквитается с обидчиками, никого не забудет. Но, по крайней мере, на военном совете Бури слушается своего дядю Байдара. Тот за него все решает и сам отдает приказы, иногда даже напрямую, если время не терпит, без официального утверждения племянником.

Ну, а над всем войском стоит Бату, а это тоже не подарок. Считает себя старшим из чингизидов, хотя какой же он сын Чингис-Кахана, если его отец Джучи родился от безродного меркита, пока мать была в плену. И пусть Тэмучжин признал в нем своего сына, но родственники Борте, хунгираты, знают истину. Правда, они ее никому не откроют. Но лучше бы Тэмучжин от него отказался, уж очень много хлопот доставлял непокорный старший сын своему отцу. Терпение великого Кахана лопнуло, когда Джучи не подчинился отцовскому приказу немедленно явиться в ставку, отговорившись болезнью, хотя сам в это время охотился. Тотчас войско подняли по тревоге и отправили к своенравному принцу. Но закончилось все хорошо, монгалам не пришлось воевать с монгалами. На этой же самой охоте Джучи очень своевременно и погиб. Ага, видно, дикая коза забодала или косуля затоптала своими копытцами. И нукуров[34] его, не иначе, куланы истребили. Как все произошло на самом деле, Йисур знал не понаслышке, ведь он тогда был в числе кешиктенов[35], посланных водворить мир в ханской семье. Все обошлось малой кровью и конфликт был быстро исчерпан, а окровавленное тело Джучи с отрубленной рукой и рассеченной ударом сабли головой торжественно похоронили в роскошной гробнице.

Бату — вот единственный, кому нужен поход. Он торопится расширить свои владения, пока кахан не отозвал тумены обратно, и выжимает все соки из войска, как воду из творога. Но, надо признать, Бату не худший из правителей. Куда хуже свирепый Гуюк, беспощадный не только к врагам, но и к своим воинам. И он еще хочет стать каханом! Трудновато будет Гуюку этого добиться, а уж долго править он тем более не сможет.

Но хотя Бату официально и руководит походом, на деле верховодит старый урянкат Субэдэй. Тот и не рад своему назначению, хотя такое огромное войско под его началом еще не собиралось. Но до сих пор он заботился только о сражениях, а теперь нужно сберегать чингизидов, вмешиваться в их свары, да еще опасаться, как бы на него самого не затаили обиды. Да еще походы через леса обошлись очень дорого. Даром, что несколько туменов набраны из лесных народов — киргизов, ойратов, бурятов, толосов, и еще множества племен.

Начали поход споро, но постепенно завязли, как телега в песке. У последнего осажденного города, причем не очень-то и большого, проторчали целых две недели. Затем Бату хотел идти к Новограду, считая его главной опорой северной Руси, но все военачальники воспротивились, считая, что уже пора возвращаться в степи. К тому же Бурундай, возглавлявший разведку, донес, что пока войско топталось у Торжка, новгородцы изготовились к обороне, перегородив все пути засеками. Да и сам город крепкий, с отважными жителями, привычными к боям. Говорят, когда им не с кем воевать, новгородцы делятся на две части и сражаются друг с другом. Осада столь мощного города продлится долго, и припасов на это не хватит. Да еще откуда-то с запада, где недалеко находится море, подул влажный ветер, обещая скорую оттепель. Бату не стал упрямиться и согласился с соратниками, предоставив одноглазому полководцу действовать по своему усмотрению.

Субэдэй показал, что не зря Кахан поставил его управлять войском. Он провернул дело так, что не придерешься. Гуюка и Бури, вопящих о немерных потерях, отправили обратно по своим следам, в уже разоренные земли. И возразить-то им нечего. Сами же говорили, что обескровленные тумены воевать больше не в силах. Вот пусть и идут в рязанское княжество, в котором войск уже не осталось, правда, пропитания тоже. Бату же достались еще нетронутые земли к югу от Селигера. Разделив туг на две части, Субэдэй отправил одну из них, во главе с Бурундаем, налево, к востоку от водораздела, а вторую повел к западу. Вступать в сражение с большими уцелевшими княжествами, такими, как Смоленское, Киевское и Черниговское, пока не планировалось. Задача состояла только в поиске провизии, которую можно найти в селах и мелких городках. Обойдя водораздел с двух сторон, тумены снова встретятся на Оке, примерно у жиздринского устья, и самой короткой дорогой рванут в степи, подкормившись по дороге Курском.

На прощание Бату все же не утерпел, и уколол Гуюка с Бури, потребовав выделить по лучшему аймаку[36]. Воинов своего улуса Бату бережет, не хочет зря тратить, хотя у него их больше, чем у остальных чингизидов в этом походе, вместе взятых. Так Йисур оказался временно прикомандирован непосредственно к ставке командующего.

Поначалу задача казалась не слишком сложной. Смоленская дружина затворилась в столице, отдав села и загородные монастыри в руки супостатов[37]. Дозорная тысяча шустро скакала впереди войска, выискивая лучшие тропы, высматривая места для стоянок и убивая всех встречных, дабы никто не предупредил о нашествии. Первый раз неудача случилась у Вщижа. Когда йисурова тысяча подошла, пригороды опустели и город закрыл ворота, как будто кто-то предостерег горожан. Лезть на высокие валы столь малыми силами Йисур, конечно, не стал, и прошел мимо. Субэдэй, постояв пару дней под стенами и внимательно рассмотрев широченный девятисаженный ров, тоже решил, что не очень-то хотелось и, сняв осаду, заторопился дальше.

Верст через сорок вниз по течению Десны путь на юг преграждала сильная крепость Дебрянск. Взять ее можно, но какой смысл. Потерять людей, потерять время, и остаться во время распутицы между двух сильных дружин — черниговской и смоленской? Так как идти дальше на юг вдоль реки все равно не собирались, то орда развернулась к северо-востоку и пошла вдоль Болвы. Впереди среди лесов лежал следующий город — Обловь. Но и тут урусутов предупредили. Монголов ждали опустевшие села и закрытые ворота города.

Бату с Субэдэем остались штурмовать Обловь, желая непременно завладеть его запасами зерна, а дозорный минган устремился к Рессете и дальше на восток, к Жиздре. И тут ни одной живой души! Не ведающий страха тысячник ежился, находя повсюду только пустые дома. Ни овса, ни ячменя, ни ржи, ни репы, ни одного стога сена и даже ни единого клочка соломы. Явственно запахло смертью. Даже выносливым монголам надо чем-то питаться, а ни сухих лепешек, ни вяленого мяса, ни хурута не осталось. Все припасы, что везли на верблюдах, уже закончились. Лошади начали грызть ветки и еловый лапник, но этого им мало даже для того, чтобы весь день идти шагом, а тем более, скакать рысью. Славные монгольские лошадки как-нибудь выдержат даже такой рацион, но что делать куманам, башкирам, кангарам, и прочим союзникам, чьи огромные ненасытные кони не смогут довольствоваться столь скудным кормом? После Облови монголы лишь несколько раз видели живых людей, да и то мельком, когда они, выпустив пару стрел из засады, стремглав скрывались в дебрях. Даже маленький, всего сотню шагов в длину, но очень хорошо укрепленный городок, воздвигнутый на холме посреди болот, оказался заброшенным. Нигде ни души. Никого и ничего.

Хотя Йисур доверял военному гению Субэдэя, но он не на шутку перепугался. Где взять зерно, где найти сено и где теперь набирать хашар[38], если нигде нет ни презренных тариячи, копающихся в земле и пригодных только в качестве живого щита, ни урадов[39], способных быстро изготовить стенобитные снасти? После осады Торжка всех пленных перебили, ведь тащить полон в такую даль, когда еды и самим не хватает, а в день приходится проходить полсотни ли[40], просто невозможно. А Бату все время шлет улачи[41], требуя найти пропитание если не людям, то хотя бы коням.

Но за два дня обнаружили только несколько собак, тут же съеденных, и пару стогов. Но в джегун[42], которой досталось сено, вдруг начали болеть и издыхать лошади, причем болели как-то странно. Монголы сами прекрасно разбирались в ядах, не брезгуя при случае отравить источник, смазать ядом стрелы, а то и подсыпать отраву гостю, но подобных симптомов еще не видели. Когда павших животных разделывали, случайно заметили, что желудок у одной из них проткнут чем-то острым. Оказалось, хитрые тариячи прятали в сене куски проволоки, из которой делают кольца для илчирбилиг куяк[43]. В следующий раз цирики тщательно перебрали весь стог, и не найдя сюрпризов, отдали сушеную траву своим скакунам. Но через час лошади все равно начали хрипеть и бить ногами в конвульсиях. После этого тысячник приказал просто сжигать все стога, встреченные на пути.

К вечеру, сберегая силы лошадей, Йисур приказал остановиться на ночевку пораньше. Нукеры из его нукуда[44] быстро развели огонь и, сварив в горшке куски свежей конины, принялись жадно грызть, даже не посолив. Присоединившись к телохранителям, тысячник присел на кошму и, макнув кусочек конины в плошку с соленой водой, нехотя пожевал. Но кусок не лез в горло. Воистину, это проклятая земля, и им не выбраться отсюда. Солнце уже начинает склоняться к лету и снег заметно просел. Еще пара дней, и придется остановиться. Войско не успеет вырваться из лесного плена до распутицы, а пережить месяц до свежей травы весьма проблематично.

Когда из передового харагула[45] примчался, подгоняя плетью коня, посыльный, тысячник уже не ждал ничего хорошего, и оказался прав.

— Йисур, нашли большой город, как раз там где, по словам куман, должен находиться Ко-зелск. Множество людей и высокие стены. И еще, на протяжении тридцать ли от него урусуты раздолбили лед на реке.

* * *

Нарядив Ярослава, Сбыслава отправилась искать себе светелку, благо, что размеры терема предполагали наличие большого количества комнат. Запоздало сообразив, что не стоило весь день таскать с нами девушку на осмотр стен, я почувствовал угрызения совести, тем более, что она пожаловалась, как у нее плечи болят. Шутка ли, провести два дня подряд в седле, да еще при такой прохладной погоде.

Тимофей с Фролом начали составлять программу отдыха, включая туда баню, пирушку, и еще кое-что, но не тут-то было. К нам явилось сразу трое посланников от местного князя с официальным приглашением на пир. Кого попало к князьям, конечно, не зовут, но тут кроме меня с Яриком подобной чести удостоились Капеца и оба младших воеводы, еще вчера бывших обычными десятниками. В общем, гостеприимные хозяева позвали весь начсостав Городецкого княжества, пусть и существующего в данный момент чисто номинально.

Практичный новгородец тут же поинтересовался, какой сегодня день. Я, впервые в жизни оставшийся на долгий срок без мобильника и планшета, столь сложную задачу решить не смог. Плещей тоже за время скитаний сбился со счета дней, и лишь Фрол, приобщенный к цивилизации, помнил, что сегодня Лазарева суббота, то есть 27 марта. Спросил расчетливый Тимофей, конечно, не просто так, а с определенной целью. Поняв, что в такой день потчевать нас мясом точно не будут, да и рыбой наверно, тоже, Ратча извлек из мешков с припасами небольшой шмат копченой свинины, намереваясь заранее подкрепиться. Все-таки утром мы не завтракали, рассчитывая поесть в городе, но из-за продолжительной экскурсии вокруг Козельска так и остались голодными. Плещей охотно помог товарищу прикончить ветчину, а затем они начали извлекать из мешков свою лучшую одежду. Естественно, эвакуируясь из Городца, самые ценные вещи жители прихватили с собой, и лишь у попаданца никаких пожиток быть не могло. Меня эта проблема не очень-то смущала но, увидев, какими нарядными стали облачившиеся в парадное платье Василий с Тимофеем, Капеца критически осмотрел меня и сокрушенно покачал головой.

Да, действительно, моя одежонка малость пообтрепалась. Для деловой встречи еще сойдет, но вот для праздника уже не подходит. И ведь одолжить-то наряд не у кого, а шить новый слишком долго. Но к счастью, Фрол уже обзавелся знакомствами в городе и, пообещав найти для меня что-нибудь подходящее по размеру, рязанец убежал. Слава Времени, фигура у меня, как и у прочих спасателей, не слишком выдающаяся. Рост, конечно, по местным меркам высокий, но плечи, скажем так, средненькие. Здоровяков, весящих под центнер, финансовая служба в прошлое не пропускает, считая расточительством платить кучу евро за лишний вес.

Между тем разговоры о еде напомнили мне о воеводских обязанностях. Хорошо бы сразу проверить, как разместили наше воинство, чтобы, если что, поднять этот вопрос на совещании с козельским командованием. Сочтя свое предложение разумным, я совершил обход по отведенному нам зданию, превращенному теперь одновременно в посольство, штаб и казарму городецких войск.

Фрол заранее подсчитал, сколько гридней поместится в предоставленный ему терем, и решил, что места как раз хватит для старшей дружины. Младшую распихали за пределами Детинца и ее мы проинспектируем завтра.

Темные комнаты и коридоры, тускло освещенные маленькими окошками и лучинами, казались необжитыми. Но дружинники уже вольготно расположились в отведенных им помещениях, постелив на лавки шкуры, и спокойно отдыхали, жуя остатки сухпайка, в ожидании горячего обеда. На втором этаже, где было посветлее, помещения зарезервировали для руководства, то есть для нас. Самая лучшая комната, тщательно вымытая, очевидно, предназначалась княжичу, а маленькую каморку рядом заняла Сбыслава. Не теряя времени даром, девушка сидела на полу и раскладывала привезенные хозяйские вещи, сортируя их по разным кучкам.

— Эээ, — начал я, — Сбыся, как плечи, болят?

— Еще как, — печально вздохнула девушка. — И шеей повернуть не могу.

— Сейчас вылечим, — уверенно заверил я, полагаясь на могущество медицины будущего.

Анна заинтересованно уставилась на меня, гадая, чем ее собираются лечить, а я усадил страдалицу на сундук, повернул спиной к себе, откинул в сторону толстую косу и начал усердно массировать соратнице шею. Пациентка поначалу жалобно пищала, жалуясь, как ей больно, но потом сведенные судорогой мышцы расслабились, перестали болеть и Сбыслава пришла в восторг. Все-таки про искусство массажа в Древней Руси почти ничего не знают — вениками в бане по спине, правда, хлещут, но на этом все и ограничивается. Поэтому демонстрация чудес мануалотерапии оказала потрясающее воздействие на юное создание.

— Гавша, у тебя руки прямо волшебные, — щебетала Сбыслава. — Ты так все замечательно делаешь. Вот твоей жене будущей повезет. — Ага, кто же спасателю жениться разрешит. Это же страховку какую семье платить, если что. Финансовое управление лучше удавиться, или, что более вероятно, уволит неразумного сотрудника по первому попашемуся поводу. Ну, например, по медицинским показателям.

— А еще, — продолжала Аннушка, — у меня вот тут болит…

Продолжить она не успела, потому что в коридоре кто-то сильно закашлял. Странно, у нас в отряде вроде никто не болеет.

— И спина вот…

— Кха! Кха! Кха! — загромыхало за дверью. Черт, надо посмотреть, кому так неможется.

Приоткрыв дверь, я узрел нашего посла, от нетерпения подпрыгивающего и машущего руками, чего за ним ранее не наблюдалось. До сих пор Капеца старался блюсти боярское достоинство, вел себя солидно и как неразумный отрок не скакал.

— Фрол, да что такое случилось? — изумленно спросил я.

— Новость узнал, — нетерпеливо выпалил рязанец. — Черниговский князь все же послал в Козельск полтысячи комонных дружинников.

Услышав такую замечательную весть, я сразу же сник. Войску я конечно рад, но ведь с дружиной наверняка прибудет Тит Цвень. Этот тип обязательно станет претендовать на воеводскую должность, положенную ему по праву. Я за место, конечно, не держусь, но отдавать княжича в столь ненадежные руки слишком опрометчиво. А что поделаешь, родовитость и богатство этого боярина перевешивает заслуги пришлых чужаков. Черт бы побрал устаревшие догмы, тормозящие прогресс и ведущие общество в тупик. Если рассуждать логически, то заслуги предков не основание для получения высокой должности. Исполнительная власть должна вручаться рассудительным и теоретически подкованным гражданам, пользующимся всеобщим доверием, и в таких вопросах нельзя доверяться нелепой случайности рождения.

Так, о чем это я рассуждаю? Что-то меня уже далеко занесло. Эдак можно додуматься и до отмены княжеской власти, а если подобное ляпнуть при всех, то… Но вопрос с Титом как-то решать надо. Может, устроить боярину несчастный случай во время какого-нибудь сражения? Нет, не выйдет. Судя по отзывам хорошо знающих его людей, Цвень постиг современную концепцию ведения войн, согласно которой полководец должен находиться позади своих войск и не лезть в гущу схватки. Тогда что? Яд, нож, стрела из самострела в спину, зашибить «случайно» во время пьяной драки? Эх, не хватает мне нужной квалификации. Ни интриговать, ни устраивать тайные убийства не умею. Вот еще одна заморочка на мою голову.

Между тем, пока я решал глобальные проблемы, Фрол настойчиво втолковывал мне о чем-то не менее важном:

— Только бы дружину не отозвали обратно, — беспокойно вздыхал рязанец. — Боже упаси, если до Михаила дойдет весть о битве на Сите. Ведь он же тогда начнет созывать рати для похода на Киев.

Да, тут боярин прав. С черниговского князя станется отменить решение и оставить подчиненный город без защиты. Плевать ему, что тут, у Козельска, соберется вражья рать во главе с Батыем, готовая полностью уничтожить черниговских подданных в этом районе. Если появится хотя бы намек на то, что место Великого князя освободилось, то тут же начнется передел земель. Многие, очень многие Рюриковичи захотят получить жирный кусок, а для этого нужны не столько неоспоримые наследные права, сколько военная сила. Как там сказал поэт?

Не смолкает вдали властелинов борьба,

Распри дедов над ширью земель.

И из-за княжьих амбиций Козельск останется один на один перед всей силой великой степи.

Наряд, который раздобыл наш расторопный посол, действительно оказался мне впору — и кафтан, и ногавицы, и рукавицы, и все остальное. В другое время я бы целый день с удовольствием рассматривал затейливые узоры и изучал импортную ткань, покрывавшую шубу. Но сейчас лишь равнодушно натянул новенькую одежонку, даже не удостоив ее взглядом. Вопросы этнографии для меня как-то отошли на задний план. Впрочем, Фрол, не менее моего озабоченный проблемами геополитики, не забыл строго предупредить, чтобы я не заляпал одежку на пиру.

Метров тридцать, которые нам предстояло преодолеть, не такое уж большое расстояние, и княжич решил, что лучше пойти пешком. Ну в самом деле, глупо собирать огромную кавалькаду, если вереница всадников, приглашенных и слуг, как раз растянется от нашего терема до княжьего.

Прошествовав торжественно до пункта назначения, мы отпустили сопровождающих, которых брали для важности, и остановились перед крыльцом. Здесь наша честная компания несколько минут старательно вытирала ноги об солому, специально положенную для этих целей. Пусть сапоги и чистые, все-таки двор в детинце замощен деревянными плахами и регулярно чистится, но надо же показать свою воспитанность. Тем более, что стучаться нам, боярам, несолидно, а просто стоять под дверью, ожидая пока её откроют, скучно. Но нас вскоре заметили и отворили дверь, с поклонами пригласив войти внутрь. Степенно поднявшись на крыльцо, мы повторили процедуру вытирания ног в сенях, где был постелен коврик.

Затем наша делегация чинно прошествовали в княжеские палаты, не забыв перекреститься на иконы, и только затем мы огляделись. В просторной светелке, освещенной плошками, активно пировали дружинники. Веселье, похоже, перешло в последнюю стадию, когда на ногах держались лишь самые крепкие. Несколько музыкантов тренькало на гуслях и гудело различными духовыми инструментами. Сидящие за столами гридни хлопали в ладоши в такт «музыке», а несколько парней помоложе лихо отплясывали, нещадно топая по деревянному полу тяжелыми сапогами, подбитыми железными подковками. Но нам не сюда, а на второй этаж, к вятшим людям Козельска.

Тут обстановка куда официальнее. За длинным столом сидели гости и хозяева, почти все с постными вытянувшимися лицами, как на похоронах. Впрочем, надо заметить, юный князь и ближайшие к нему бояре особо огорченными не выглядели. Причиной всеобщего расстройства, очевидно, являлись два обтрепанных гридня, стоявшие посреди зала и вещавшие какую-то грустную историю. При ближайшем рассмотрении в рассказчиках можно было угадать бояр, только сильно поизносившихся и неухоженных. Видать, немало приключений выпало на их долю за последнее время. Козельцы напряженно слушали печальную повесть, не оборачиваясь на нас. Лишь сидящий во главе стола княжич кивком головы дал понять, что займется нами, как только злые вестники закончат свой рассказ.

Говорил в основном один из гонцов — Жирослав. Он описывал несчастную для русской земли битву на Сити, в которой погибли Великий князь владимирский Юрий, а также князья ярославский и ростовский. От другого Великого князя — Ярослава Всеволодовича, сидевшего в это время в Киеве, никто на помощь не пришел, равно как и от Александра Пока-еще-не-Невского, затворившегося в Новгороде. Последний, по словам Жирослава, отделался письмом, что, дескать, отец не велел ему распылять силы и наказал защищать свой град. Тактика, надо признать, достаточно продуманная. Ведь к Новгороду монголы так и не рискнули подступить, а пошли Александр помощь своему дяде, то его постигла бы та же участь.

Надо заметить, что князь Юрий был очень опытным полководцем но, не ожидая внезапного нападения и ввиду холодной погоды, он расселил собранные им войска по селам на протяжении «семидесяти верст». Последнее, впрочем, можно трактовать как поэтическую гиперболу. Однако сосредоточенным в одном месте и боеспособным оказался лишь сторожевой трехтысячный полк, который полег в битве практически полностью, но своей гибелью так и не спас остальных. Рассеянные дружины не смогли соединиться друг с другом и большей частью погибли вместе со своими князьями. Среди немногих спасшихся был Углический князь Владимир, сумевший уйти от погони. Он переждал в лесах, пока Бурундай не ушел на запад, а потом послал гонцов в Киев.

Реакция слушателей была разной. Те, что сидели поближе к властителю, уже наверняка были в курсе, хотя и не подавали виду. Но большинство козлян непритворно охали и сокрушенно вздыхали. Я же рассматривал гостей, пытаясь понять, кто из них кто. Из двух десятков человек, присутствующих на трапезе, ибо пиром эти постные кушанья назвать затруднительно, в лицо я знал только троих — городецкого священника, воеводу Василия Проню и его зама, носившего вполне современное имя Иван Андреевич. Но при желании можно угадать, кто есть кто из приглашенных: Паренек, восседающий во главе стола, разумеется, сам князь. По правую руку от него наместник Борис Медлило. По левую — княжий исповедник отец Григорий. Вид у него не очень-то блондинистый — черные глаза, темная кожа и обильно посеребренная сединой черная борода. Явно из греков, что, впрочем, не удивительно. Князь может себе позволить позвать на службу ученого человека из самого Царьграда.

Выслушав мрачную историю с недрогнувшим лицом, благо он все это уже знал, козельский князь пригласил вестоношей к столу. Угличане поблагодарили, но решительно отказались, мотивировав тем, что им надо спешить, пока татары путь не закрыли. Раз уж дозорные заметили передовые разъезды у Городца на Жиздре, то лучше поспешить, а то басурмане все пути перехватят.

Вот это новость! А я и не знал, что монголы уже так близко подошли. До Городца на Жиздре почитай, всего семьдесят верст по прямой. Да пока вестники с этим известием доскакали, сколько времени прошло. Выходит, завтра монгольские дозоры уже могут подойти к самому Козельску. Кажется, ничего хорошего это нам не сулит но, тем не менее, узнав о появлении противника, я вздохнул с облегчением. Ведь не появись монголы здесь, то это значило бы, что они нацелились на другое княжество. Смоленское, к примеру, или Новгородское. Последствия такого поворота событий были бы просто катастрофическими. Собрав вместе тумены, Субудай запросто мог захватить Смоленск, а в большом городе, полном фуража, монголы спокойно переждали бы распутицу. Затем, по первой траве, захватчики не торопясь пройдутся по русской земле, методично осаждая и сжигая города. Нет уж, пусть лучше они сидят в наших замерших лесах. Холодом их, конечно, не удивишь, все-таки монгольские степи находятся как раз посреди зимнего Сибирского антициклона, в котором температура опускается намного ниже, чем в Арктике. Но, по крайней мере, с фуражом в Монголии все гораздо проще. Малоснежные или вообще бесснежные зимы позволяют лошадям пастись в холодное время года, досыта наедаясь прошлогодней травой. А что их кони будут кушать в наших лесах? Опавшие листья да хвою и кору с деревьев? Ведь все зерно и сено в окрестных весях козляне выгребли подчистую, что сулит если не захватчикам, то их транспорту голодную смерть.

Что-то я прослушал. А, понятно, князь распорядился выделить вестоношам усиленную охрану и сопроводить до Карачаевской границы. Жирослав благодарно поклонился едва ли не до пола и, не тратя лишних слов, развернулся к выходу. Его помощник, чье имя так и осталось тайной, тоже отвесил благодарственный поклон и потопал следом. Усталые и голодные, угличане все-таки преодолели соблазн и решили трогаться в путь. Понятно, торопятся скорее проскочить последний опасный участок пути. А что, шанс у них неплохой. Монголы сейчас рыщут по распаханному левобережью Жиздры, а в правобережные чащи наверняка стараются не соваться. Так что через густые леса за рекой угличане смогут ехать практически в безопасности. Однако, взглянув на Медлило, я свое мнение тут же переменил. По тому, как равнодушно он смотрел в спину гонцам, стало ясно, что ни до Киева, ни до Чернигова добраться им не удастся.

* * *

Выпроводив вестников, козляне наконец-то смогли честь по чести принять нашу делегацию. Юный князь Василий поднялся с места и, сделав несколько шагов, торжественно встретил «гостей званых», нас то есть, особо поприветствовав своего «брата» Ярослава. Впрочем, они действительно какие-то не очень дальние родственники по всем линиям. А если копнуть поглубже, то в пятом-шестом колене практически все властительные князья придутся родней нашему Ярику. Например, его прабабка Пребрана доводилась внучкой Юрию Долгорукому, то есть он пятиюродный братан Александру Невскому.

Как и положено по правилам мы, включая княжича, скромно присели на самом конце стола, дожидаясь, пока нас не рассадят согласно социального статуса. Ярика местный князь усадил по правую руку от себя, турнув наместника, а меня рядом с ним. Наших воевод и посла местами тоже не обошли, определив в середину стола. Правда, для этого всем пирующим пришлось подняться и рассесться заново по чину.

Так как наша компания к началу пира не поспела, то специально для Городецких гостей отец Григорий заново провел церемонию открытия трапезы, начиная с восславления Святой Троицы. За это время расторопные слуги как раз успели заменить всю посуду. Правда, порадовать желудок особо было нечем. В связи с тем, что помимо бояр на торжественном пиру присутствовали священники, пища подавалась строго по канону. Если дружинники внизу открыто трескали рыбу и, возможно, мясо, то здесь ограничились кашами, овощами, блинами и засоленной икрой. Такая вот вегетарианская пирушка. Но зато в обилии имелись заморские вина нескольких сортов, хранившиеся в так называемых викиях.

Когда освящение трапезы завершилось и еда была наготовлена, возникла маленькая заминка. Я полагал, что Ярик первым потянется к блюдам, княжич ждал сигнала козельского князя, а Василий, в свою очередь, считал, что начинать пиршество должен почетный гость. Наконец, недоразумение уладилось и, не успел Ярослав проглотить первый кусок, как все дружно застучали ложками. Но надо честно признать, наша делегация, с самого утра ничего не евшая, своей активностью заметно выделялась на фоне пирующих, сидевших за столом уже не первый час.

Осмотрев поданный мне инструмент для еды и убедившись, что ложка абсолютно чистая, все-таки в приличных домах посуду моют горячей водой, я тоже налег на съестное, хотя и не так споро, как мои товарищи. Все-таки давала знать привычка человека будущего, избалованного изобилием пищи. В нашем веке ты всегда знаешь, что в любой момент сможешь пойти в магазин и купить сколько угодно еды, а потому нет надобности наедаться впрок.

Дав нам утолить первый голод, слуги подали здравные чаши и, торжественно поднявшись, Василий провозгласил всяческие пожелания дорогому гостю. Выслушав здравницу в свою честь, Ярик пригубил чару с настоящим импортным вином, за ним выпили все остальные, и пир пошел веселее.

Лишь я, избалованный обильем двадцать первого века, ограничился житной кашей с вареньем, а запивал еду киселем и бесхмельной брагой. Ну не могу, хоть убейте, есть прошлогоднюю икру третьей свежести и пироги с репой. О спиртном и говорить не приходится. Для придания кислому вину, предназначенному на экспорт, лучшего вкуса, недобросовестные производители подслащали его свинцовым сахаром[46]. К тому же, для лучшей сохранности, чтобы вино не скисало, в него добавляли в немереных количество смолу. Поэтому, покрутив в руках стеклянный кубок и подозрительно его понюхав, я лишь чуть пригубил напиток сомнительного состава. Так же поступал и с едой. У меня все-таки желудок не чугунный, как у наших предков. Но так как я не забывал громко нахваливать поданные яства, то никаких претензий ко мне не было. Даже наоборот, духовные лица посматривали с одобрением, а миряне с нескрываемой завистью. Надо же, какой боярин — и вежливый, и сдержанный. Я, кстати, заметил, что княжий исповедник, мой тезка, тоже держал прозрачный бокал в руке, рассматривая его на свет. Похоже, что в Византии считается хорошим тоном любоваться оттенками благородного напитка и наслаждаться тонким букетом винного аромата.

Но лишь кравчие снова наполнили кубки, все послушно перестали кушать, слушая ответную здравницу в честь хозяев. Произнеся длинную речь, Ярослав кивнул мне, намекая, что пора преподносить хозяину бесценные подарки. Я взял у слуги, которого в начале пира попросил подержать свертки, свои сокровища и протянул княжичу.

Первым впечатлением от них было легкое недоумение — какие-то трубы из березовой коры. Но когда Василий взял меньшую из них и заглянул внутрь, прищурив один глаз, то ахнул на весь терем. Ведь вроде бы такая простая вещь — три плоских куска зеркала и две стекляшки, между которыми насыпаны разноцветные бусины, а получаются сказочные узоры.

Дав маленькому властителю время, чтобы налюбоваться чудесной красотой, я предложил посмотреть в калейдоскоп отцу Григорию. Если церковь одобрит оптические иллюзии, то можно демонстрировать и следующее изобретение. Священник сперва сурово насупил брови но, взяв осторожно в руки предмет и внимательно рассмотрев, ничего языческого в нем не нашел. Даже сдержано похвалил полученную красоту, которую сравнил с лучшими цареградскими мозаиками.

Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, мы сняли с торца трубки кольцо, фиксирующее стекла, и показали всем желающим устройство нехитрого чуда. Василий самолично собрал калейдоскоп заново и убедился, что качество работы устройства ничуть не ухудшилось. Затем он вопросительно посмотрел на огромный тубус, который Ярик пока не торопился ему вручать. Мы заранее условились, что перед началом презентации следует провести краткую лекцию о принципах работы телескопа и убедить всех в его полной безвредности.

— Вот это, — похлопал я по калейдоскопу, — всего лишь игрушка, чтобы радовать взор. А вот это, — Ярослав поднял над головой здоровенную трубу, — вещь крайне полезная. Полагаю, великий князь за нее и сотни коней не пожалел бы.

Обзорную трубу, так мне кажется, ее правильнее называть, тоже сделали легкоразборной. Вытащив объектив, Ярослав протянул стекло греку, а я попробовал объяснить основы оптической физики.

— Скажи отче, используют ли в Царьграде отшлифованные стекла?

— Верно, — согласно кивнул отец Григорий, — для улучшения зрения пользуются шлифованными стеклами, а патрикии даже драгоценными камнями. Обычно их вставляют в удобную оправу. А в Риме, я слышал, появилась мода делать оправку с двумя стеклышками, на оба глаза сразу. Только они не такие большие как это.

— А можно ли, — продолжал я гнуть свою линию, — такими стеклами приблизить то, что вдали?

— Не получится. Все просто расплывется и ничего не разглядишь.

— А если взять два стекла?

Усмехнувшись, византиец объяснил, что тем более ничего не будет видно.

— Но если держать одно стекло перед глазами, а второе, побольше размером, отодвинуть подальше?

Священник с ответом не спешил и, поразмыслив, предложил попробовать. Перед демонстрацией я заранее предупредил, что изображение перевернется вверх ногами.

— Мы же, когда в бадью с водой смотримся, то у отражения левая рука кажется правою, как будто человека перевернули. Верно? А тут два стекла и все еще сильнее переворачивается.

Василию теоретические основы оптики были не столь интересны, сколько практические результаты и, взяв обзорную трубу, он направил ее на дальний угол горницы. Подвигав под моим руководством тубус назад и вперед, юный естествоиспытатель добился четкости изображения и восхищенно выдохнул. Затем княжич подскочил к окну и, самолично отворив ставни, начал обозревать Козельск. Насладившись полученным эффектом, я самодовольно улыбался, не забывая страховать трубу от падения на пол. Пусть с порохом пока не получилось, но зато полным успехом увенчался мой проект «Оптика». Отборные материалы, припасенные Лазарем, и немалый опыт, вкупе с наработками местных мастеров, позволили ему за седьмицу изготовить несколько увеличительных стекол приемлемого качества. Удовлетворительная чистота стекла, почти без вкраплений пузырьков воздуха, делала его пригодным для конструирования подзорной трубы. Гораздо труднее было изготовить линзы нужной формы, но из сотни заготовок Лазарь выбрал парочку подходящих под мои описания, после чего отдал ювелирам для полировки. В результате получился настоящий телескоп с семи- или восьмикратным увеличением. Конечно, изображение довольно мутноватое, а по краям почти неразличимое. Но для практических нужд прибор вполне пригоден.

Надеюсь, со временем удастся изготовить вогнутый окуляр, чтобы лицезреть нормальное, а не перевернутое изображение. Но пока и альфа-версия трубы вызвала фурор в рядах местной аристократии, столпившейся у окна. Вслед за князем смотреть в трубу взялся Борис Елевферич. За ним выстроились в очередь из лучших бояр, но следующим снова оказался князь Василий, причем никто не осмелился перечить. Вот она, автократическая деспотия в действии! Изучив свой город вооруженным глазом, князь вполне ожидаемо захотел обозреть окрестности с высокой стрельницы, куда не совсем вежливо и удалился с частью своей свиты, оставив гостей одних.

* * *

Поснидав еще немного, я степенно обсудил с отцом Григорием, когда лучше провести панихиду по дружинникам. Война — войной, но о традиционном чинопоследовании забывать нельзя. Ситуация усугублялась тем, что помимо погибших в битвах гридней, которых отпели согласно канону, еще двое умерли позже от ран. К тому времени эвакуация уже началась, и не священников, ни причетников рядом с усопшими не оказалась, так что пришлось ограничиться скромной литией. К счастью, городецкий священник отец Симеон уже заранее обговорил с местным клиром все вопросы, сняв с меня эту заботу.

Присматриваясь друг к другу, мы с греком еще немного поговорили на нейтральные темы. Я охотно согласился с его мнением, что в Русской земле не ценят такие лакомства, как зайчатина или журавлятина, и даже смог удивить священника, похвалив константинопольские медовые торты и пирожные. Наконец, мы перестали ходить вокруг да около и, как наиболее образованные люди из всей здешней элиты, решили обсудить насущный вопрос, а именно, что делать дальше.

Татары со дня на день выйдут к городу и, узрев высокие стены, возможно, захотят сначала отправить посольство и начнут улещать жителей. Сдавать Козельск нехристям, конечно, никому в голову не придет. После горького опыта, полученного недавно русичами, никто добровольно открывать ворота перед захватчиками не станет. Но вот выиграть с помощью переговоров время, а то и отворотить агарян от города, вполне возможно.

Пока высшая знать княжества игралась с телескопом, мы с отцом Григорием успели кулуарно обсудить состав переговорной команды, не забывая при этом, что живыми дипломаты могут и не вернуться. Как монголы обращались с послами, секретом не было. Но все-таки, высокие крутяки и мощные стены должны подействовать на пришельцев умиротворяющее, так что риск минимален.

Моя личность даже не обсуждалась. Во-первых, я единственный человек во всем княжестве, сносно говорящий на старо-монгольском. Это умение, конечно, не обязательно, ибо половецких толмачей у пришельцев будет с избытком, но неплохо бы знать, о чем нойоны между собой талдычут. Вторая причина то, что у меня имеются некоторые представления о монгольских обычаях. Чисто теоретические, конечно. Ну и, разумеется, какой исследователь отказался бы от возможности вживую пообщаться с представителями такого малоизученного этноса.

Княжий исповедник также идет вне конкурса. Как-никак, отец Григорий ромей, а византийская хитрость вошла в поговорку, тут мне с ним не сравниться. Максимум, на что хватало моих умений — это выцыганить книжку или попросить разбойников пропустить бедного монаха без боя, да и то не всегда получалось.

А вот остальные персоны следовало тщательно выбрать. Лишать город всего высшего начсостава глупо, так что, естественно, князь Василий останется дома вместе с наместником Медлило. Нечего вводить монголов в искушение. Все-таки убив руководящую верхушку Козельска, они тем самым наполовину одержат победу. А вот Ярика, после некоторого душевного колебания, я взять согласился. Одно дело укокошить на переговорах простых бояр, и совсем другое — поднять руку на помазанного владыку. После такого скандала дипломатические пути решения конфликта будут напрочь закрыты, а сейчас монголы не такие ретивые, как полгода назад. Конечно, в начале похода они убивали или пленили послов без колебания. Но после нескольких месяцев непрерывных сражений, выйдя на полудохлых конях и с растраченным боеприпасом к сильной крепости, захватчики волей-неволей начнут вести себя более вежливо.

Мнение Ярика мы спросить забыли, но никакого неодобрения мальчик не высказал, а наоборот, подбоченился и в буквальном смысле задрал нос, гордясь доверенной ему миссией разговаривать с царем, пусть и басурменским.

Из козельских командиров, пожалуй, понадобится Проня. Пусть он опытным взглядом оценит численность и боевой дух вражеских солдат.

Еще стоит прихватить с собой Капецу. Ненавидящий захватчиков, разоривших его Рязань, излиха осторожный и недоверчивый к монголам, Фрол сыграет роль злого дипломата. Если татары попросятся на ночлег в город, можно будет приводить рязанца как живой пример жертвы степного коварства.

Между тем, живой пример и будущий переговорщик пил уже третью чашу. Привычки напиваться допьяна за нашими богатырями не водилось, но Плещей, а возможно, и Ратча, пили вино первый раз в жизни и старались его хорошенько продегустировать. Естественно, Капеце приходилось поднимать кубок вместе с ними и допивать до дна, чтобы никого не обидеть. Все-таки Типикон хотя и ограничивает кушанья, но вино не запрещает. Правда, обычай разбавлять вино на Руси как-то не прижился, вот и получалось, что формально выполняя все заповеди, люди могли напиваться допьяна.

Итак, делегатов мы назначили, и осталось только определить, какой позиции придерживаться на переговорах, если они, конечно, состояться. Впрочем, особых сомнений у меня и не было. Задобрить степняков подарками и, возможно, пообещать в будущем постоянную дань. Установит Батый свое иго, козлянам действительно придется платить дань, а если что, так от обещаний еще никто не умирал. Грек мою точку зрения полностью разделял. Все-таки византийцы издревле предпочитали успокаивать варваров золотом, а не мечами. Базилевсы считали, что чем рисковать жизнями подданных, лучше выжимать из них налоги на оплату подарков степным вождям. С оседлыми врагами, понятно, проще. Там всегда можно нанести ответный удар по городам, перебив или пленив население. А вот с кочевниками такой фокус не пройдет, и приходится с ними заигрывать и задабривать. Итак, единовременные подарки, так сказать, взнос в фонд Батыя и его нойонов, мы сделаем, хотя щедрость монголы и не оценят. А вот продовольствием делиться не стоит, не для того мы затевали тактику выжженной земли. Пускать «гостей» в город тем более не будем. Дело осталось за малым — узнать, что думают на этот счет сами монголы, как они оценивают свои шансы захватить город, и какой уровень потерь посчитают приемлемым.

Закончив с серьезными делами, «серый кардинал» шепнул виночерпаю, и тот приволок бутыль, изготовленную из мутного стекла. Пошире и немного повыше современной, она еще отличалась от привычных бутылок наличием маленьких круглых ручек, сделанных в подражание амфорам.

Слуга поставил перед нами чистые стеклянные кубки и, выковыряв ножиком обмотанный промасленной тряпицей кусок коры, закупоривавший горлышко бутылки, плеснул нам немного драгоценного напитка.

Никаких наклеек и надписей на бутылке не было, но судя по тому, что она была наполовину пуста, хранили ее давно, и содержала она в себе нечто особенное. Пытаясь скрыть подозрение, я помахал над чарой ладонью, как над колбой с реактивами на уроках химии, и принюхался. Понятно, что сушеные мухоморы византийцы туда класть не станут, как и полынь, но мало ли какие у них понятия о вкусе и пользе.

Так, судя по аромату, это спиртовая настойка каких-то трав. Угадывается запах укропа с петрушкой, и еще целый гербарий. Прямо целая аптека в одном флаконе.

— Вино из подсушенного винограда, — пояснил грек. — Целебное, сам настаивал его на лечебных травах. Раз Создатель сотворил сии нужные растения для лечения хвороб, то грех ими не пользоваться.

— Сам настаивал? — не удержался я от вопроса.

— А что поделаешь, — вздохнул грек. — В нашей земле после воцарствия схизматиков былые ремесла заброшены, приходится самому настойки готовить. И без гордыни скажу, напиток получился воистину патриарший. — Уловив мой удивленный взгляд, тезка смущенно улыбнулся. — Просто этот рецепт мне сам Герман поведал, еще когда простым дьяком был в Святой Софии.

Это он про нынешнего Константинопольского патриарха что ли говорит? Образованнейший человек своего времени, надо признать. Полагаю, такой плохого не посоветуют. Ладно, надеюсь, если что, меня врачи откачают. Осторожно втянув губами маленький глоток, я робко попробовал напиток языком. Привкус необычный — сладкое и острое перемешано вместе. Так греки часто делают, они любят экспериментировать с вином. А что, настойка мне нравится.

— Да, действительно как настоящее византийское вино старых времен, — соврал я, желая польстить, и тут же прикусил язык. Империя пала под ударами крестоносцев тридцать лет и три года назад, когда меня еще не было, так что помнить былые времена я не мог.

— Такое сейчас редко делают, — с сожалением вздохнул священник. — Но, думается мне, не вечно схизматикам чинить беззакония в стольном граде нашем.

Не вечно, конечно, но ждать еще долго. А что, если как-нибудь ускорить изгнание латинян из Греции? Вот был бы для нашей Руси надежный союзник.

— Да, наши страны могли бы вместе одолеть и басурман и латинян. — Он мысли читает, или просто я высказал вслух то, что думал? — Но собрать осколки рухнувшей империи нелегко, даже если не брать в расчет татар, которые фактически уже стоят под нашими стенами, да и в Малую Азию скоро доберутся. Что-то сейчас в Греции делается?

— Думаю, — небрежно брякнул я, как о чем-то само собой разумеющемся, — фессалоникийского императора скоро свергнут, и Никейцы попробуют подчинить Фессалию. Правда, неудачно.

— Грех междоусобной борьбы император творит, — перекрестился священник, — но ради благого дела. Скорей бы Господь даровал никейцам победу, но вряд ли доживу до этого момента.

А вот не надо зарекаться, святой отец. Конечно, по обычной хронологии до сего радостного момента еще двадцать три года. Но парочка точных пророчеств и вовремя поданных советов смогут все ускорить, и глядишь, через несколько лет Иоанн Ватац прибьет свой щит на врата Цареграда. О, придумал! Вот откуда можно взять океанский флот для сообщений с Гаврилией. У союзных греков! А потом мы… Ладно, хватит, а то скоро до галактической империи домечтаюсь. В ближайшее время штурмовать Царьград и открывать континенты нам точно не придется. Наверно, я с непривычки и голодухи немножко перепил. Да и наши ребята, похоже, свою норму уже употребили.

Городецкие бояре пока не буянили, но разговаривали уже на повышенных тонах. Особенно шумел новгородец, которого, наверно, было слышно на улице.

— Ваш князь? — Громогласно спорил он с козельцами, утирая пот с раскрасневшегося лица. Хотя Тимофей Ратча распахнул шубу, но все равно тяжело дышал от жары и выпитого. Когда же здесь, наконец, гардеробы изобретут? Жарко же пировать в верхней одежде. — Василию тринадцатый год уже, а сколько раз ему приходилось на рати бывать? Вот то-то. А какой у нас в Новгороде князь Александр, ты слышал ли? Он в его возрасте уже малую дружину, что ему отец доверил, самолично водил. И литовцев и ливонцев повоевал, эвона как.

— Коли твой князь так хорош, — с еле скрытой насмешкой переспросил кто-то из козлян, — отчего же ты от него ушел?

Ратча осекся и невнятно пробормотал, что козельского князя обидеть не хотел, он тоже малый хоть куда, а ушел, дескать, потому что проторговался и лихву не смог выплатить.

Пресекая конфликт, Тимофей предложить спеть, и затянул красивым, хотя и не очень хорошо поставленным тенором песнь об Илье Муромском. Все охотно присоединились к концерту, и хотя музыкальное сопровождение отсутствовало, получилось очень даже неплохо. Но следующая чара вина, добросовестно выпитая нашими бардами до дна, внесла разлад в певческое сообщество. Фрол затянул балладу о степях широких, по которым словно серые волки скачут сведомые кмети. Тимофей подхватил, но получилась у него, почему то, песнь об отважных купцах, бороздящих синее море. Василий же и вовсе завел что-то про темные дубравы и текущие мимо них тихие реки.

Допев, причем все трое были уверены, что горланят одно и тоже, бравые бояре опрокинули еще по кубку, которые слуги зачем-то наливали практически до краев. Но справедливости ради надо отметить, что вышколенная княжья челядь, заметив, что клиенты уже лыка не вяжут, приняла меры. Прислужники деликатно встали за спинами приглашенных и слегка придерживали их за плечи, чтобы они не извазюкали дорогие шубы и кафтаны, брякнувшись лицом в салат.

Ярослав тоже понял, что с пьянкой подчиненных пора завязывать. Он как бы нехотя встал, похвалил все яства, поблагодарил за отсутствием хозяев отца Григория и не оглядываясь, пошагал к выходу. Бояре, слегка пошатываясь и опираясь на предусмотрительно подставленные плечи холопов, зашагали за княжичем, умудрившись устроить на прощание кучу малу, разбирая сложенные у дверей шапки.

По возвращению в нашу резиденцию, когда я уже надеялся, что все хлопоты позади, дежурный гридень, стоявший на посту у входа, протянул мне берестяную трубочку, загадочно при этом улыбнувшись.

— Тебе грамотка, боярин, — подмигнул он, вручая бересту.

Развернув свиток, я убедился, что письмецо действительно мне:

«Поклон от Переславы к Григорию».

Интересно, интересно. Поднеся текст ближе к масляной лампе, я быстро пробежал глазами строчки. Нацарапано коряво, все-таки не ручкой по бумаги писали, но зато почти без ошибок. Смысл послания сводился к тому, что некая Переслава просила меня зайти к себе в гости. Судя по грамотности, писала знатная девица, а не просто какая-нибудь купчиха. Перечитав письмо еще раз, я растолкал рязанца, который, к счастью, еще не успел крепко уснуть, и обратился к нему за консультацией.

— Фрол, кто такая эта Переслава?

— А, дак это вдова боярская, — не открывая глаз, пробормотал Капеца. — Из княжьих мамок. Ты ее мельком видел, когда мы в Детинец въезжали. Синий кокошник, сама высокая такая да тощая. И в годах.

Да, верно, припоминаю. «Высокая», это, конечно, по местным понятиям, то есть примерно метр шестьдесят пять. «В годах», значит лет тридцать с хвостиком — моя ровесница. А «тощая», означает, что у нее модельная фигура. Как раз то, что надо. В конце концов, я же не монах. Почему бы мне не хм…, не изучить местные будуарные обычаи. Тем более, что скоро начнется война, так что другого случая может и не представиться. Ну что же, конечно схожу в гости. Но сначала в мыльню. Чтобы не выделяться среди местных жителей, я чаще двух раз в неделю старался не мыться, но как раз три дня после последнего купания и прошло.

После баньки, одевшись во все чистое, тщательно причесался, склонившись над бадьей, заменявшей зеркало. Потом, напевая под нос что-то из современной попсы, большими пружинными ножницами поправил бородку. Вот бы еще раздобыть маленькие ножницы, чтобы ногти ровно обрезать, а то приходится их ножом кромсать. Жуть, меня от этой процедуры аж в дрожь бросает.

Ну до чего все-таки жизнь бывает прекрасна! Чисто вымытый, переодетый в новое белье, накормленный горячей пищей, не отягощенный броней и оружием, я почувствовал себя цивилизованным человеком. Даже показалось на секунду, что снова очутился в двадцать первом веке.

Терем вдовствующей боярыни находился совсем рядом с детинцом — всего в полусотне метров. Местный гридень, которого я взял в проводники, указал нужные ворота, и не успел он занести кулак, чтобы хорошенько постучаться, как открылась калитка. Встречавший гостя слуга провел меня через заполненный овцами и козами двор, а на крыльце передал девушке. Очень юной, скорее девочке, лет четырнадцати от силы, но ведущей себя здесь как хозяйка.

— Боярин Гавриил? — важно насупившись, спросила отроковица.

— Он самый, — подтвердил я.

— Пойдем, мама ждет.

В светлицу к вдовствующей боярине я вошел с радостной, и наверно, глуповатой улыбкой, которая быстро исчезла. Увы, но позвали меня вовсе не для маленьких приключений, а для делового разговора. Слухи быстро распространяются и, прослышав о том, что я разбираюсь в политической обстановке, боярыня решила спросить у меня совета, как поступить с движимым имуществом.

Большую часть своей скотины Переслава, вопреки княжеским указам, оставила за городом, правда, отогнав на правый берег в дремучую пущу, верстах в двадцати отсюда. В козельском дворе боярыни столько коров физически не поместятся, а резать их жалко, да и сохранить все мясо было проблематично. Холода заканчиваются, а засолить столько говядины не успеют, да и нечем. Соль нынче идет чуть ли не по цене серебра, так что еще подумаешь, стоит ли с солониной заморачиваться.

Попеняв местной олигархине, что ослушалась повелителя, я посоветовал отогнать стада к Карачаеву. Туда татарва не дойдет, а под растаявшим снегом коровенки авось, найдут какое-нибудь пропитание. Да и несколько возов сена можно с собой взять, а то и у местных прикупить. Дочку и всех неспособных держать оружие тоже от греха подальше стоит отправить.

Переслава и ее тиуны согласно кивали, слушая наставления, и немедля принялись составлять письмо пастухам, да обсуждать возможные пути отхода стада. Сообразительная боярыня предложила скооперироваться с другими скотовладельцами, чтобы минимизировать ущерб от перегона стад. Времени на все про все у них оставалось с гулькин нос, но они сами виноваты. Не вняли вовремя призыву готовиться к осаде, а как с запада подошли татарские разъезды, вдруг поняли, что это все не шутка.

Засиделись мы на совещании допоздна и когда, наконец, закончили перетирать правовые и финансовые проблемы скотоводства в условиях войны я, пожелав всем здравия, прихватил шапку и отправился домой. Идти до терема было всего ничего, так что от провожатого с факелом отказался. Ну как-то не привычно человеку, выросшему в условиях демократии и толерантности пользоваться услугами холопов, да еще чужих.

Выйдя за ворота, я еще немножко постоял, дожидаясь, пока зрачки расширятся и глаза полностью привыкнут к темноте. Луны за тучами не видать, а большинство горожан, шнырявших по улице, несмотря на поздний час, факелами не пользовались, так что темень всюду царила непролазная. Когда тени вокруг стали более отчетливыми, и дорога стала различимой, я зашагал в сторону детинца. Но едва отошел от тына, окружавшего боярский двор, как встречный прохожий неожиданно ткнул мне в живот чем-то острым.

Часть V

Наверно нет работы труднее, чем придумывать новшества, в чем я лично и убедился, полдня работая над изобретением, которым собрался удивить мир. Ну, если честно, большую часть времени я просто сидел, обхватив голову руками, и напряженно думал. На первый взгляд ничего сложного, все-таки речь идет не об адроном коллайдере, а о примитивном изделии, изготовляемом нашими предками давным-давно. Если раньше люди без всякой современной техники, приборов и станков могли изобретать разные штуки и доводить их до ума, то для образованного человека из будущего создать работоспособную реплику раз плюнуть. Но вот беда, мое образование заканчивается технологиями середины четырнадцатого века, и воссоздать изделие из более нового времени мне трудно. Нужно знать соответствующие разделы химии, физики, материаловедения и, самое главное, технологию изготовления нужных деталей подручными средствами.

Ох, опять рана побаливает. Хотя, какая там рана, просто царапина. Хорошо, что я успел рефлекторно поставить блок, замедлив руку нападающего, а потом толстая одежда смягчила удар. Если бы злыдень целил чуть ниже, то попал бы в толстый широкий ремень, и даже царапины не было бы, но и так все обошлось. Хотя лезвие пробило шубу и вошло в тело сантиметра на полтора, но ни мышцы, ни органы не задело. Спасибо хорошей системе подготовки в нашей Службе. Надо заметить, что здесь, в прошлом, греческих, а тем более современных канонов красоты не знают, как не знают и о том, что спортсменам нужно избавляться от жировой прослойки. Поэтому даже тренированный боярин после зимы, проведенной большей частью в тереме, должен иметь небольшой животик. У меня он имелся в полном соответствии с легендой, что меня и спасло. И моего убивца, кстати, тоже. Дурень подумал, что я к боярской дочке Улиане решил свататься и пришел предварительно все обсудить с её мамашкой. Паренек заметил, что кто-то побежал с грамоткой, проследил и вбил себе в голову, что мы собираемся сыграть свадебку сразу после поста, вот и пошел на крайние меры. Тьфу ты, ей же только лет четырнадцать, да и время для свадеб не подходящее! Ну ладно, он легко отделался, а виру за него боярыня Переслава внесла, наказав впредь и близко к терему не подходить.

Но и мне, в сущности, тоже повезло. Появился предлог увильнуть от торжеств и длинных служб. Конечно, любопытно было бы увидеть местный праздник и узнать, как на него повлиял византийский священник. Но как-нибудь в другой раз. Празднества, к слову, в городе провели с размахом, даром что Козельск почти уже осажден. Даже снарядили поход за вербочками, правда, гражданских не пустили, доверив такое опасное мероприятие военным

Но хотя торжества я пропустил, зато у меня впервые появилась возможность спокойно в одиночестве все обдумать. И как жить дальше, и как город оборонять. Конечно, тут кроме меня и поопытнее воеводы имеются, но у них нет такой теоретической подготовки. Да еще нужно эти новинки технические обмозговать. Может они и не сильно помогут, но не зря Суворов говорил «удивить — значит, победить». Противник всегда опасается неизвестного. Вот и кроплю над схемами и чертежами, хотя инженерного образования, к сожалению, нет. Время от времени я просил слуг позвать ко мне мастеров нужной специализации, и когда их приводили, расспрашивал местных кустарей, могут ли они сделать требуемое, и что для этого нужно. Посылал к купцам с наказом найти нужное сырье и купить по любой цене. Впрочем, торговцы и ремесленники не жадничали, понимая, что сейчас их товар никому не нужен, и отдавали по дешевке.

Так весь день и занимался изысканиями, торопливо перекусывая рыбным пирогом и продолжая свои расчеты. Кроме вызванных по делу, никто не беспокоил. Правда, улучив минуту, ко мне заглянул отец Григорий проведать пострадавшего, но ему я был рад, считая родственной душей и единственным ученым во всем городе. Оглядев светлицу, заваленную какими-то мешками, тюками, свертками и бочонками, он задумался, размышляя, что из всего этого может получиться. Из вежливости вопрос священник не задал и лишь удивленно вскинул брови.

— Если удастся соорудить новшество, в первую очередь покажу тебе, — пообещал я, — и без благословения ничего делать не стану.

— А не получится, — добавил уже про себя, — так и нечего зря смущать умы техническими новинками.

Снова углубившись в научные расчеты, я просидел за ними до вечера, пока меня не отвлекли ликующие крики с улицы:

— Чудо! Чудо случилось!

Что там еще такое? А, пришли наши избавители из Чернигова. Все-таки успели. Добирались по густым правобережным лесам, куда татары пока не совались, и вышли к реке только у самого города. Тут единственно место, где лед пока оставили нетронутым. Выше и ниже по течению его подолбили пешнями. Не так уж и сильно, но конным лучше на потрескавшийся лед не ступать, а возок тем более не пройдет. Надеюсь, это сильно замедлило продвижение монгольских войск — вместо того, чтобы комфортно передвигаться по ровному льду, они должны переться через леса.

Свернув бересту с расчетами, я стрелой метнулся в штабной терем выяснить ситуацию. Как и было обещано, Михаил Всеволодович прислал сорок дюжин воинов, из них половину комонных, а остальных на санях. Вот же радость, но где нам столько народа размещать, тем более что за вернувшихся городецких дружинников отвечать мне? На коротком совещании Медлило быстро раздал поручения, благо все было решено заранее, и лишь уточнил кому, кого и где размещать. Тесновато конечно станет, но перетерпим. К тому же, раз теперь в городе собран такой большой полк, то одну сотню из козлян, знающих местность, пошлют на южный берег. Пусть перехватывают лазутчиков, которые дорогу в Карачаев разведают, да и сами с высокого правого берега следят, скрывшись в зарослях, за противником. За рекой, да еще во время скорого половодья, бойцы будут в относительной безопасности, и в то же время смогут принести пользу. Правда, встал вопрос, как прокормить целую сотню в течение, как минимум, месяца. Но тут Борис Елевферич долго не думал и предложил закупить у говяжьих олигархов стадо коров, спрятанное в лесу. И им хлопот меньше, и дружине не надо скотину перегонять туда-сюда. Порешив на том, мы вышли встречать гостей, которые уже въехали в город.

Парад усталому войску устраивать не стали, сразу разведя сотни на постой по выделенным помещениям, и с черниговскими воинами я познакомиться не успел. Зато встретил боярина, появления которого я так опасался.

Тит Цвень оказался гораздо опаснее, чем я думал. Во-первых, это был весьма габаритный мужчина, раза в полтора шире меня и даже выше на ладонь. И хотя пузо, говорящее о любви к яствам, у него имелось, но чувствовалась в боярине небывалая мощь. Хорошие гены, усиленное питание, положенное богатому землевладельцу, и более-менее частые тренировки сделали Тита настоящим богатырем. Я, конечно, драться с ним не собираюсь, но мало ли, как оно обернется. Ростислав, должно быть, легко ставил Цвеня на место, но Ярик еще маленький, а у меня авторитета недостаточно. И если вдруг между нами возникнут серьезные разногласия, то спор может решиться божьим судом, то есть поединком. И наверняка Тит сможет устроить так, что условия поединка будет выбирать он.

Во-вторых, Цвень не шел напролом, сразу начиная конфликт, а как опытный царедворец, начал присматриваться к новым персонажам и льстить всем подряд. Юного князя он похвалил, одобрив, что Ярослав уже носит кольчужку и стальной меч. Я-то, положим, тоже заметил, что у Ярика появился новый клинок, видимо, подаренный кем-то на праздник, но посчитал неприличным говорить об этом. Как-никак, князю положено быть богатым, и какой-то там меч для него не событие. Но Ярослав еще не понимал таких тонкостей и благодарно засиял. Как же, его фактически признали взрослым.

Отца Григория Тит поздравил с окрещением десятка язычников, пожелав вскорости довести счет до тысячи. В глазах княжьего исповедника промелькнуло удивление, но поняв, с кем имеет дело, византиец поддержал игру, и в свою очередь захвалил Цвеня.

Фролу хитрый боярин посочувствовал, пообещав отомстить поганым за разорение Рязани.

Перед Ратчей делано изумился, не понимая, зачем Невский, не оценивший такой талант, выгнал Тимофея из города. Впрочем, слово «Невский» добавил мысленно я сам, а Цвень новгородского князя называл просто Олексашкой.

Василия заверил, что всегда предрекал Ростиславу великое будущее десятника Плещея.

Меня же хитрый боярин наедине, хотя какое уединение в такой толпе, уверял, что вовсе не претендует на верховодство и даже готов попросить Медлило передать мне командование черниговской дружиной, временно подчиненной ему князем Михаилом. И при том говорил все так убедительно. Если бы меня не предупредили заранее, мог бы и поверить. Ведь он даже улыбался искренне — так, что левая и правая половины лица растягивали губы совершенно симметрично. Обычно, при неискренней радости, улыбка получается кривая, и только опытные политики могут изображать восторг вполне натурально. Кстати, пока он меня улещал, его гридни невзначай расспрашивали обо мне — кто таков Гавша, да откуда взялся и почему монах-расстрига снова боярствовать вздумал.

Ночка выдалась беспокойная. Сначала размещали дружинников, знакомились с десятниками, вводили всех в курс дела, а потом, после всех беспокойств, я долго не мог уснуть. Может быть мне дали бы утром выспаться, учитывая мою «немощь», но на рассвете к стенам города подъехал монгольский разъезд, и какой-то кипчак на хорошо понятном русском языке позвал на переговоры к ихнему нойону.

Помаргивая заспанными глазами, я стоял на стрельнице, глядя на пришельцев, и пытался сообразить, что случилось. А когда понял, мне как-то сразу расхотелось познавать загадочные монгольские обычаи, особенно отравление гостей и различные способы казни. Рассматривая в обзорную трубу десяток одоспешенных всадников, я вдруг подумал, что переговариваться ведь можно и стоя на стене, и незачем для этого куда-то ехать. И плевать, что монголы могут это счесть неуважением, у нас все-таки война на дворе. Но Медлило уже приказал посольству отправляться, и повода отказаться у меня не было. Слово не воробей, сам давеча предложил свою кандидатуру, и её одобрили.

Ярик совершенно буднично, как если бы собирался в соседний город, вскарабкался на коня, и только вблизи было видно, что его лицо покраснело, а ручонки слишком сильно сжимают луку седла. Отцу Григорию вместо возка тоже подали верховую лошадь. Полагаю, не столько из-за состояния дорог, а на случай, если понадобиться передвигаться быстро и вообще без дороги, напрямик. Священник, несмотря на возраст и неподходящее для верховой езды облачение, в седло влез сам, без помощи посторонних.

Дождавшись, что все послы расселись по коням, Ярик хотел что-то сказать, но не смог и просто махнул рукой вперед.

* * *

Большие ворота города чуть приоткрылись, пропустив всадников, и снова захлопнулись за нашими спинами. Часть лесин, переброшенных через большой ров, загодя убрали, и ширины мостика едва хватало на то, чтобы по нему проехала лошадь.

Десяток монголов ждал нас чуть поодаль. Самые отборные, какие и должны быть в передовом отряде — и сами одоспешены, и лошади упакованы в панцири. Все, естественно, вооружены до зубов — мощные луки, толстые копья, топорики, палицы и слегка изогнутые сабли. Доспехи, как и оружие, разномастные. У одних пластины брони полированные и блестящие, у других лакированные. Страшноватый вид степных рыцарей портили только низкорослые лошадки, непропорционально маленькие даже для невысоких монголов. Высокие же, а такие среди татар тоже встречались, казалось, могли, сидя на лошади, достать ногами до земли.

Не говоря ни слова, арбан[47] развернулся и поскакал вперед, указывая дорогу. Ярик, как обычно сидевший передо мной на седле, тут же шумно выдохнул и, пытаясь храбриться, завел речь о постороннем:

— Гавша, правда, что в Красную неделю нечистая сила выходит из-под земли и начинает буянить?

— Не, это только сказка, которой малышей пугают.

Мне тоже хотелось похрабриться, и я начал ну очень актуальный разговор с отцом Григорием о проблемах перевода библии на церковно-славянский. Тема была неисчерпаемой, и до конца пути мы перемывали косточки и семидесяти переводчикам, и их последователям. Досталось и древним арамейцам. Ну зачем они называли верблюда и веревку одним словом «гамла», долженствующим означать условную единицу груза, привязанную веревкой к транспортному средству? Из-за этого до сих пор во многих языках слова «канат» и «верблюд» звучат похоже, привнося путаницу в вопрос, что нужно продевать через игольное ушко. Бояре и даже слуги старательно прислушивались к ученой беседе и вставляли излишне громким голосом свои реплики. В общем-то, средство помогло, сняв состояние стресса, и встречу с монголами я ожидал уже скорее с любопытством, чем с робостью.

Через пару верст, миновав небольшую рощицу, мы подъехали к татарскому становищу. Огромных толп тут не видно, шатры комсостава довольно простенькие. Навскидку, тут квартируется никак не больше тысячи человек. У самого большого шатра — некогда синего, а теперь грязновато-бурого, нас ждал куман-переводчик.

Сняв Ярика с коня, я важно представил его:

— Князь городецкий Ярослав Ростиславович! А мы воеводы городецкие и козельские.

Монголы не стали томить нас ожиданием и сразу же пригласили внутрь. Там уже ожидал нойон, которого представили как Йисура, и два неназванных седых старичка, наверняка помнивших самого Чингиса. Все трое демонстративно были без брони, в одних длинных халатах, показывая, что никого не боятся.

На поднесенный тикмак[48] — сундучок с монетами, нойон даже не взглянул, рассматривая посольство. Мы же откровенно пялились на него, благо компания подобралась не робкого десятка, и прятать глаза никто не собирался.

На первый взгляд Йисур — монгол как монгол. Безбородый, узкоглазый, с тонким противным голосом. На вид нойон весьма молодой — лет двадцати пяти. Но надо помнить, что знатные воины начинали службу уже лет с четырнадцати, так что этот Йисур мог служить еще Батыеву отцу Джучи. Или наоборот… участвовать в его ликвидации. Так, насколько известно, темника с таким именем в этом походе не было, а значит, он всего лишь тысячник. А, следовательно, полномочий убивать князя у него нет. Эта мысль прибавила мне уверенности и я заулыбался.

Не дождавшись, пока закончится игра в гляделки, толмач подсуетился и объявил:

— Нойон приглашает вас отобедать с ним.

На самом деле Йисур ничего подобного не говорил, но видно это предусматривалось по сценарию. Ох, плохо, ведь сегодня началась Страстная неделя, во время которой пост особенно строгий. Мы растерянно взглянули на священника, но тот мигом решил проблему, громко объявив:

— Хоть и началась Святая седмица, но дабы не обидеть отказом, разрешаю вам вкушать все, что дадут, — и добавил вполголоса: — Мне же не по чину нарушать заветы.

Обед скорее походил на походный завтрак. Двое нукеров, кстати, облаченных в доспехи, внесли подносы, поставили прямо на пол и сами уселись рядом, протянув жадные ручонки к еде. Но первым трапезу начал нойон, подбросив один кусочек мяса в воздух. Затем он пиалой зачерпнул меда из кадки, плеснул вверх и на все стороны света, отпил сам и дал священнику, как самому старшему из гостей.

Лишь после такой церемонии монголы приступали к еде, если её так можно назвать. Да уж, плоховато кормят моавитян, хотя, по идее передовому отряду должны доставаться все трофеи. Но благодаря нашим стараниям, во всем княжестве мародерам нечем поживиться, а обозы идут с основным войском, так что на завтрак сегодня только дичь. Но не какие-нибудь рябчики или зайцы. На одном блюде лежали большие куски, которые Проня назвал медвежатиной. Вот их он вместе с Яриком и Капецой и взял. Мне же, чтобы не сердить попусту хозяев, пришлось питаться со второго блюда, хотя, судя по неприятному запаху, то была волчатина. Эту гадость мне один раз вкушать уже приходилось, на курсах выживания, и ни малейшего желания повторить кулинарный эксперимент не было. Но дипломатия прежде всего. Стараясь не морщиться, я насколько мог быстро прожевал твердые горьковатые комки, надеясь, что те лекарства и вакцины, которыми меня пичкали перед выходом, еще действуют. Монгольские кулинары не уделяли должного внимания тщательной термообработке сырья, и, не за едой будет сказано, всяческие бактерии, а также эхинококки с трихинеллами могли доставить немало неприятностей.

Отдав долг «яствам», я смог сосредоточиться на мыслях о Йисуре. Это имя мне встречать приходилось только в хрониках семидесятых — восьмидесятых годов. Но, скорее всего это он и есть. Повернувшись к переводчику, я нарочито громким шепотом спросил у него:

— Не тот ли это Йисур, отцом которого был сам великий Мугэ? — Чем Мугэ был знаменит, кроме того, что стал тысячником-темачи, получившим свою тысячу лично от Чингисхана, я не знал. Однако не сомневался, что мои собеседники точно знают и при необходимости расскажут о его подвигах.

Ага, судя по тому, как монголы поперхнулись, я попал в точку.

— Значит передо мной Йисур, сын Мугэ из славного племени унгират, родственник Алчу-нойона? — А тут уж пятьдесят на пятьдесят, может родственник, а может и нет. Но с большой степенью вероятности они в родстве, пусть даже и в седьмом колене. Не так уж много в одном племени нойонов.

Опять-таки громким «шепотом» я пояснил своим непонимающим спутникам:

— Алчу-нойон — это брат Борту, главной жены Чингисхана. А свою дочь он отдал замуж за Джучи, отца Батыя. То есть этот нойон близкий родич Батыя.

Делегаты впечатлились, важно покивали головами, а Ярик произнес загодя приготовленную фразу:

— Как здоровье великого хана Бату?

Ханом Батый, понятно, не является. Кахан у монголов только один и это Угэдэй. Но Бату главнокомандующий в великом западном походе, и чуть подольстись к нему не мешает.

Йисур важно ответил, что все в порядке, толмач перевел, а я перешел к батыевым детям:

— Здоровы ли блистательные сыновья Бату Сартак и Тукан?

Еще бы знать, родился ли уже Абукан. Ведь метрических книг монголы не вели, а наших исследователей в ханскую ставку заслать не удавалось. Ну и черт с ним, не может же житель лесного города знать всю генеалогию степных правителей!

— А как его блистательная дочь Алчу? — А тут даже непонятно, как её зовут. То ли Алчу, в честь великого предка, то ли Алсу — заимствованное у тюрков имя. — Она тоже участвует в походе?

— Как и вся семья Бату, — подтвердил Йисур и, усмехнувшись добавил: — Не хочет в повозке сидеть, скачет на лошади и куропаток из лука бьет. Думает, воином станет.

Перечислив всех чингизидов, участвующих в походе, кроме погибшего Кулькана, я перешел к Субедею и его сыновьям, а потом к темникам. По лицу нойона нельзя было понять, удивлен ли он такой осведомленностью и не надоели ли ему расспросы. Он отвечал стандартными фразами и не торопил меня.

Наконец, когда любезности закончились, началась основная часть игры.

— Можно у вас закупить продовольствие? — с невозмутимым видом поинтересовался отец Григорий. — У нас в городе народа набилось прорва, и сидеть им тут месяц, пока половодь не пройдет. У вас-то наверняка трофеев немеряно, а мы серебром заплатим.

— Нету трофеев, — искренне вздохнул нойон. — Серебро, рухлядь меховая в избытке, а ни зерна, ни скотины не осталось. Все, что было, поели. У вас хотели…

Подумав минутку, Йисур вежливо закончил:

— Взять в качестве дани. И еще в домах остановиться отдохнуть.

Плещей, услышав такое желание, сдвинул брови и, наклонив голову, угрюмо и твердо сказал, как поставил точку:

— Пустить в град не можем.

* * *

Монгольский тысячник почему-то не обиделся, видимо, заранее ожидая отказа, и не разгневался.

— Счастье монгола — беспредельная степь, и его дом там, где он бросил на землю кошму. Не очень-то нужен нам ваш вонючий град. Вы только признайте власть хана и дайте припасы. Ни вашего серебра, ни людей нам не надо.

— Мало же у нас еды, — простодушно соврал Ярик. — Как бы самим не оголодать.

— Как ни суши кизяк, он пахнет, — захихикал Йисур. — Блеяние и мычание скота отсюда слышно.

Отсмеявшись, темник попробовал нас утешить:

— Вы, нойоны, всегда найдете кусок для себя и дружины. А если кто-то из тариячи и помрет с голода, так еще останутся или других добудете. Все лучше, чем если возьмем город на щит.

— Мелка река, да круты берега, — удачно напомнил Фрол распространенную поговорку кочевников. К Козельску эти слова подходили как нельзя лучше.

— Нет непроходимых гор, — подал голос один из седовласых монгольских советников. — Решись и перейдешь. Нет непереходимых рек — решись и переплывешь.

— Сколько там ваш Батый войска ведет? — насмешливо вопросил Капеца. — Четыре тысячи, пять? А тут еще половодье на носу. Все ваши кони падут от бескормицы, а вас мы в лесу переловим как зайцев.

Йисур примирительно поднял руку, призывая дискутирующих к молчанию, и продолжил торг:

— Птица всегда находит свое гнездо, а человек — выход из положения. Дайте половину скота и весь ячмень, что есть в городе, и Батый посчитает это как мал[49] за три года. Это тоже самое, как если бы вы продали все на вес серебра. А бросать камень вверх не стоит, он может упасть на голову. Спадет вода, и все тумены к граду соберутся.

Видя нашу нерешительность, нойон вкрадчиво, насколько это возможно при таком визгливом голосе, добавил:

— И еще, пройдет лето, округлятся бока коней, и мы снова придем на Русь. Батый повоюет непокорных князей и поставит новых, ясак собирать. Василию даст ярлык на Чернигов, а ты, Ярослав, сядешь править в Козельске. Каково, а? Вчерашнее яйцо сегодня уже птенец.

Темник довольно рассмеялся, хлопая себя по коленям.

— Черниговский князь дружину прислал с наказом сидеть за стенами, — как бы с сомнением произнес Проня, честно глядя в глаза нойону.

— Знаем, — кивнул монгол. — Проскочило за рекой пять сотен. Далеко, перехватить их не смогли. Ну и в чем проблема? Вы их командиров перебейте, а нукеры слова против не скажут.

Проня задумчиво потеребил бороду и начал размышлять вслух:

— У кахана Угэдэя много врагов. Напасть открыто бояться, а отравить могут. Тогда походу конец, чингизиды на курултай поедут.

— Девять лет правил, а теперь вдруг отравят? — недоверчиво покачал головой Йисур. — Но даже если поход прекратится, что с того? Из собачей пасти не вынешь обратно кости, у монголов не отнимешь уже завоеванное. Мы много княжеств захватили, пусть Василий выбирает любое. Будет люб Батыю, так со временем и великим князем назначит. Ну а вам, нойоны, если придем к согласию, подарки вручу.

По его знаку слуги проворно шмыгнули в дальний угол, хотя, в общем-то, углов как таковых в юрте нет, она круглая, и вытащили оттуда два тяжеленьких сундука. Они откинули крышки и поднесли ближе светильники, чтобы мы получше рассмотрели сваленные вперемешку драгоценные камни и золотые предметы, награбленные по всей Азии. Тут лежало огромное богатство, равного которому никогда не имелось в казне не то что у городецкого, но даже и у козельского князя. Видно, монголы трезво оценили ситуацию и поняли, что ближайший месяц им придется очень туго.

Однако реакция послов была отнюдь не восторженной: Проня взглянул на Йисура с неприкрытым удивлением, не веря, что он всерьез предлагает совершить измену. Фрол демонстративно хмыкнул как можно презрительней и что-то пробормотал про Рязань. Ярик, по юности лет не питавший тяги к стяжательству и никогда не знавший нужды, взирал на драгоценности равнодушно. Отец же Григорий вообще не заметил сундуки, как если бы там лежала куча прошлогодних листьев. Только у меня выставленные образцы ювелирного искусства вызвали толику любопытства. И вдруг среди горы золота я заметил серебряную цепочку из плоских пластинок с изображением верблюдов. Она затесалась тут лишь потому, что к ней был прикреплен синий кристалл силиката алюминия, считавшийся в эту эпоху драгоценным. Конечно, я не выдержал и с горящими глазами вытащил сокровище из сундука, показывая своим спутникам:

— Это же украшение из Ургенча времен Афригидов, ему сотни лет! Вот только камень явно вставили недавно, он всю красоту портит.

Куман посмотрел на меня как на сумасшедшего и, выковыряв ножом топаз, отдал мне цепочку, не представлявшую с точки зрения варваров никакой ценности. Я смущенно поблагодарил и запихал раритет за пазуху, вернувшись к переговорам. Впрочем, как раз в эту минуту никто не решался ничего сказать.

Пауза затянулась, и брови Йисура хмурились все сильнее. Наконец, устав ждать конкретного и ясного ответа, подал голос второй старик, доселе молчавший:

— Упущенное время арканом не поймаешь. Хотите воевать, так и скажите. Мы сегодня начнем готовиться к осаде.

Йисур кивнул, соглашаясь с советником, и прямо спросил:

— Что решили?

Отец Григорий откашлялся и демонстративно встал, показывая, что собирается уходить.

— Мы передадим слова нойона нашему князю и главному воеводе. Они решат, как быть.

— У них глаза не закрытые, уши не заткнутые, — раздраженно пресек наши увиливания темник. — Они к вам прислушаются и сделают так, как вы им скажете. Так что вы им посоветуете?

* * *

Что же ответить? Врать нельзя, этого монголы очень не любят. Сказать прямо — можно головы лишиться. Спасибо греку. Изворотливый византиец, умудрившись прямо не солгать, заверил нойона, что наши князья соблюдают клятву верности, и пока Михаил не оставит Чернигов, Ярик с Василием будут ему преданы. Но сидеть Михаилу в Чернигове недолго, ибо Ярослав Всеволодович хочет покинуть Киев и уже собирается в путь. Залеские окраины, даже разоренные войной, внуку Долгорукого куда дороже, чем древняя столица Руси, давно утратившая свои богатство и великолепие. Вот тогда Михаил Всеволодович ринется скорее занять опустевший киевский стол, а наиболее вероятному претенденту на Чернигов, Мстиславу Глебовичу, мы роты не давали. Вот тогда и можно будет поговорить о смене сюзерена.

Йисур, поразмыслив, согласился с доводами и даже решил послать гонца к хану, посоветовать не мешать Ярославу проехать к себе во владения. Впрочем, помешать монголы и не могли. Путь князя лежал вверх по Днепру, через смоленские земли, и дружина Ярослава легко сметет малые татарские дозоры, которые только и могли встретиться ей по пути.

Вернувшись целыми и невредимыми, послы ринулись в церковь ставить свечи, а я засел за расчеты. Для постройки аэростата у меня уже имелся приличный запас шелковых тканей, прикупленных по дешевке, но воплощению проекта в жизнь должно предшествовать цифровое моделирование. Припоминается, что подъемная сила горячего воздуха составляет примерно триста граммов на один кубометр. Для какой температуры воздуха эта константа рассчитана мне, правда, неизвестно. Неясно также, насколько мы сможем разогреть воздух в шаре, так что эта величина, можно сказать, среднепотолочная. А еще надо учесть, что процесс, происходящий внутри аэростата, отнюдь не изотермический, а скорость охлаждения рабочего тела современной, то есть древнерусской науке также неизвестна.

Ну ладно, подъемную силу пока примем за константу, а как рассчитать вес корпуса летательного аппарата? Тут на помощь пришли школьная формула расчета площади поверхности шара и полузабытая книжка об истории аэронавтики: пять метров шелковой ткани, пропитанной сколькими-то слоями лака, весят ровно один килограмм. Что за дымонепроницаемый лак тогда использовался я, понятно, никогда не узнаю, но можно оттолкнуться от этой цифры.

Итак, считаем. Сначала попробуем узнать параметры маленького четырехметрового шара. После недолгого кропления над берестой и вычислений столбиком у меня получилось, что его объем равен тридцати трем кубометрам с подъемной силой десять кило. Площадь же составляет пятьдесят метров драгоценного шелка, который потянет ровно на те же самые десять килограммов. То есть, если формулы я вспомнил правильно, наш шар не взлетит.

Ладно, возьмем тогда вдвое больший аппарат — восьмиметровый. Вес оболочки увеличится в четыре раза, а подъемная сила в восемь раз. И тогда, если расчеты не врут, первый в мире летательный аппарат поднимет сорок килограмм груза. Взрослым мужчинам стать первыми аэронавтами не суждено, а вот какой-нибудь подросток легко поднимется в воздух и провисит там, хм, некоторое время. Хорошо бы построить девятиметровый аэростат, но сырья недостаточно. Вообще-то шелка у меня набралось даже поболе, чем двести квадратных метров, но мы же не можем просто сшить все куски вместе. Их придется обрезать, так что хорошо, если этого хватит.

Не откладывая дела в долгий ящик и собрав ближайших советников, пригласив заодно отца Григория, я объявил им, что собираюсь строить монгольфьер.

— Монголы чего? — недоуменно переспросил Фрол

— Эээ… огромный мешок, заполненный дымом, который взлетит вверх вместе с грузом.

В старинных деревянных городах пожары были постоянным бедствием, и все не раз наблюдали, как из пламени вылетали целые головешки, так что в подъемной силе горячего воздуха никто не сомневался. В качестве наглядного примера я достал заранее приготовленный шелковый кулек и поместил его над курильницей, заполненной горячими углями. То, что модель воздушного аппарата взлетела к потолку светлицы, никого особо не удивило, хотя мысль приподнять таким способом человека показалась занятной.

— Так значит, если такой мешок сшить очень большим, он и с человеком вспорхнет? — Переспросил Плещей.

— С тобой нет, — ухмыльнувшись, поддел товарища Тимофей. — Тебя и лошадь-то не всякая увезет.

— Гридня действительно не осилит, — подтвердил я. — Шелку у меня маловато, и шар только отрока поднять сможет.

Грек между тем сдернул воздушный шарик вниз, благо, что к нему была привязана прочная нить. Осмотрев нехитрую конструкцию, мой тезка начал держать её над углями, проверяя, насколько сильно миниаэростат потянет вверх.

— Ну а если закупить шелку в достатке, то он и взрослого мужа вознесет. Так ведь? — Уточнил византиец. — И как высоко, на версту вверх сможет воспарить?

— Когда хорошо научимся аэростаты делать, да жаровню снизу подвесим то и на версту сможем. Кстати, с такой высоты открывается видимость на сотню верст вокруг и с обзорной трубой можно за врагом следить.

Возможность использования военно-воздушных сил для дальней разведки вызвала одобрительный гул среди бояр, но византиец думал о своем.

— А еще выше… — священник поднял глаза вверх, — туда… можно долететь?

— Ну, на пару-тройку верст еще можно подняться, а дальше в заоблачную высь уже нет, — виновато покачал я головой.

— Жаль, — сокрушенно вздохнул отец Григорий и отпустил шарик, наблюдая, с каким ускорением он поднимется к потолку.

Итак, возражавших не было, и мы сразу наметили план действия, заодно назначив ответственных за претворение проекта в жизнь. Во-первых, требовалось собрать у кожевников и ткачей как можно больше квасцов. Ремесленникам сейчас все равно дубить кожу и красить пряжу не нужно, так что пусть сырье пойдет на пропитку оболочки аэростата. Еще нужно отобрать самых умелых портных, чтобы разрезать ткань по лекалам, а потом, после пропитки, тщательно сшить все куски вместе. А какой формы нарезать куски? Задача нетривиальная. Ратча предложил детали для шара кроить ромбиками, как на куполе новгородского собора. Хотя в Козельске на церквях куполов-луковиц не было, но в Киеве подобная экзотика имелась, и все, кто бывал в столице, поняли, о чем идет речь.

Священникам — и козельскому отцу Григорию, и нашему отцу Симеону досталась миссия морально готовить прихожан к чуду, читая лекции из Библии на тему воздухоплаванья. Им следовало напомнить все случаи, когда люди воспаряли на небо, и вообще различные чудеса, имевшие место в библейской истории. В осажденном городе таким историям внимать будут охотно. Кстати, городецкий священник своевременно напомнил, что на аэростате следует изобразить православный крест, дабы ни у кого не возникло сомнения в благодатности сего чуда.

Следующие дни прошли, в общем, спокойно. Как и ожидалось, подошли пять с лишком тысяч всадников плюс обоз и разместились недалеко от города. Нас опять позвали на переговоры, но желающих идти в гости к Батыю не нашлось, и мы ограничились повторением своих тезисов с безопасной высоты крепостного вала.

Татары рыскали по всему левому берегу, но на правый поначалу не совались. Однако вскоре они соорудили плоты и переправили пять сотен, занявших позицию напротив города, на расстоянии перестрела. Теперь связь с нашим подвижным резервом почти прервалась, остались лишь кодовые сигналы дымом и огнями. К сожалению, азбуку Морзе внедрить пока не удалось. Во-первых, я её практически не помнил, а во-вторых, в нынешнем алфавите слишком много букв. Замучаешься придумывать для них точки-тире, а потом заставлять гридней их заучивать. Но дюжины сигналов, имевшихся в арсенале дружинников, хватало для передачи наиболее срочных вестей.

Хотя под боком у нас, всего в одной версте, сидел Батый, но страстная неделя шла однообразно, даже можно сказать, скучно. С самого рассвета начинались тренировки. Многочисленное ополчение следовало приучить и к дисциплине и основным навыкам ведения боя, да и младшим дружинникам не грех было подучиться. Получив для обороны участок стены возле торга, Ярик в случае вражеского штурма был обязан выставить на прясло половину воинов и часть ополченцев, остальные же находились в резерве. Соответственно, и обучение наши свежеиспеченные ратники проходили по разным программам. Бездоспешные будут просто таскать камни и бревна да разжигать костры под котлами. Им нужно только запомнить место на валу и выучить команды. Другим воинам предстоит, стоя на стене и прикрывшись щитами, отстреливать противника, колоть копьями да сталкивать вниз лестницы. Самые же проворные да удалые смерды городецкого княжества получили трофейные доспехи и обучались по ускоренной программе на младших дружинников. Таких гоняли нещадно с утра до вечера и даже с наступлением темноты при свете факелов.

Проводить весь день на плацу мне, конечно, не приходилось, ибо и других забот хватало. Надо всех накормить — и дружинников, и эвакуированных городецких гражданских; проследить, чтобы щитники да кузнецы вовремя чинили вооружение; убедиться, что коням всего дали вдоволь да пускали гулять по городу хотя бы на часок. Баню опять-таки всем каждый день следовало топить. Живем-то в тесноте и скученности, а смерды вообще в хлевах вместе со скотиной. Хорошо еще, что дров по моему совету наготовили изрядно. И конечно, нужно следить за настроением личного состава. Кто-то излишне горяч и рвется в драку очертя голову. Таких надо охладить. Других, нерешительных, наоборот, приободрить. В первую очередь это, конечно, касалось ополченцев. Кто-то впал в депрессию после потери всего имущества, и ему уже все равно — жить или умереть. С такими субъектами требовалось поговорить основательно и применить все хитрости прикладной психологии.

Заодно присматривался и к Цвеневской сотне. Большинство дружинников из неё не любили своего наибольшего боярина, а про Гавшу, то есть меня, слышали много хорошего. Такие сразу высказали лояльность и своему юному князю, и его новому полководцу. Но вот пара дюжин гридней из числа старой знати, чьи отцы сидели на местных землях еще до прихода Ростислава, составляли явную оппозицию.

Правда, Цвень внешне выказывал перед князем и воеводой почтительность, но до меня потихоньку доходили нехорошие разговоры. Сам Тит не злоязычил, но вот его кмети охотно распускали языки, нашептывая всем разные гадости про меня: а почему верховодит пришлый монах-расстрига и боярами чужих поставил? А почему Гавша и после часового махания мечом не потеет, и даже в бане не взмокнет? И штуки его бесовские, коих добрые христиане отродясь не видывали, до добра не доведут. И церкви-то он стороной обходит, и молитву ежедневно не творит. И знаки ведьмовские кажный день на бересте выцарапывает. И откель столько языков поганых знает? С моавитянами говорит как родной. И тут же, после обвинений в тесном общении с монголами новое обвинение: а почему, когда царь поганых предложил Ярику отдать все Козельское княжество, Гавша отказался? Стал бы тогда каждый гридень из старшей дружины боярином.

Тратить слишком много времени на улещивание небольшой части дружины я посчитал зряшним и просто старался игнорировать подобную клевету. Правда, молитвы начал сотворять вовремя да и обоих протоиереев — Симеона и Григория попросил поговорить с сомневающимися.

И вот тревожная неделя, прошедшая в опасной близости с погаными, подошла к концу и началась пасха. Сославшись на коварство моавитян, норовящих нападать во время праздников, я опять увильнул от длинных служб, добровольно взвалив на себя функции дозорного. С комфортом устроившись на юго-западной башне, ближайшей к вражескому лагерю, я наблюдал через зрительную трубу за действиями противника.

С утра ничего необычного монголы не делали. Рубили деревья на стенобитные снасти, собирали жухлую траву и прошлогоднюю ботву на корм лошадкам, сновали туда-сюда мелкими отрядами. Но потом началось…

После долгого поста горожане стали резать скотину и тут же её готовить. Беженцев и неимущих кормили за счет князя, что было весьма мудрым шагом. Сена все равно оставалось маловато, а в преддверии битвы людям следовало набраться сил. Мясо варили в больших котлах прямо на улицах или запекали на углях.

Вскоре ветер донес аппетитный запах до изголодавшихся монголов, давно уже питавшихся подножным кормом. Им лишь изредка перепадала тощая, павшая от недокорма лошадь или пойманый лесной зверь. Почуяв соблазнительные ароматы, татары замерли, бросив свои дела. Сначала не выдержал заречный отряд, вышедший из леса и подошедший к берегу Жиздры. Потом потихоньку начали подтягиваться батыевы тысячи. Подхватив лестницы, жерди и тараны, каштымы и хошучи торопливо брели к крепости. Сначала один джугун потопал, за ним еще несколько, и вот уже не меньше мингана идет в нашу сторону с явно недружественными намерениями.

Видно было, как командиры метались между воинами, не понимая, что делать. Приказа наступать не было, но ведь и воины не разбегались и не отступали. Наоборот, они шли на штурм. Ага, вот со стороны ханской ставки, (ну привык я называть Батыя ханом), примчалась стайка нукеров с ценными указаниями. Отважных штурмовиков приостановили, выровняли их ряды и перераспределили осадные снасти. Вскоре уже все войско, кроме заречных сидельцев, так и оставшихся на правом берегу, шло на приступ. Отдельно конные отряды лучников, отдельно «саперы», везущие на арбах пороки с переметами, и вслед за ними ударные части. Шли они, понятно, не к одному месту, а охватывая город полукольцом с запада и севера.

Великолепное зрелище! И позиция чудесная, отсюда я смогу воочию наблюдать процесс средневекового штурма города. Хотелось даже кричать от восторга! Эх, жаль камеры нет. Отсюда такой обзор открывается — полная панорама предстоящих боевых действий. Так, а что это сотник показывает копьем с вымпелом в мою сторону? В обзорную трубу с расстояния полверсты все прекрасно видно. Ага, дает указание лучникам обстреливать угловую башню, на которой я как раз и сижу. А какая у них вероятность долететь до меня? Посчитаем. Максимальная скорость полета стрелы для составного лука — восемьдесят метров в секунду. У средних воинов — семьдесят. С учетом высокой влажности сбросим десяток метров в секунду. Высота стрельницы от уровня земли метров двадцать. Соответственно, долетев до верха, стрелы потеряют в скорости еще двадцать метров в секунду. Но остается еще сорок-пятьдесят, то есть как у длинных английских луков, то есть убойная сила тяжелых стрел будет вполне приличная. Время замри! У меня же не сплошной готический доспех, и как минимум каждая третья стрела воткнется в тело. Одного прицельно залпа хватит, чтобы покончить с бедным историком. Так, а почему наши не торопятся на стены? Ах, да. Я же сам вызвался в начальники караула.

— Что встали, трубите!

* * *

Воин, стоявший рядом, торопливо схватил огромный рог и загудел в него так, что уши у меня заболели. Егорка же метнулся к бойнице, ведущей в сторону города, и заменил зеленый вымпел, означавший, что все спокойно, на желтый. Вообще-то тут прежде был другой порядок подачи знаков. Но обрадованный невиданным оптическим прибором князь Василий разрешил мне внедрить свою светофорную систему: зеленый — хорошо, желтый — внимание, красный — тревога.

Обернувшись к Егору, я указал ему в сторону Детинца:

— Мчись к воеводам. Доложишь, что татары идут на приступ всеми силами, — потом вспомнив, добавил: — И еще нашим скажи, пусть аэростат запускают.

Не успел стремянный скрыться из виду, как по ступенькам раздался топоток и появилась запыханая Сбыслава. Вот не вовремя-то.

— Чего тебе? — бросил я ей недовольно.

— Поснидать принесла. Вот мясо парное и писанки[50].

Потупившись, Сбыся тихо добавила:

— Сама разукрашивала. Сначала варила яйца с содой, с зеленью, да с ягодами, чтобы разные цвета получить, а потом кисточкой на них узоры рисовала.

Вот ведь барышни какие непредсказуемые. Чтобы получить повод залезть на стрельницу и поглазеть на лагерь моавитян, готовы придумать разные хитрости. Но не до неё сейчас, война на носу.

Между тем подготовку к осаде монголы вели спокойно, не суетясь, полагая, что мы от них все равно никуда не денемся. Правда и им особо выбирать не приходилось. Ворота в городе одни, и к ним через огромный ров не подобраться. Наступать со стороны Жиздры по расколотому льду невозможно. Можно разве что спуститься по реке на плотах, но это глупо. Остается штурм через узенькую Другусну, и сейчас это для атакующих наиболее приемлемый вариант. Речка мелководная и, пока не началось половодье, её нетрудно загатить и перейти как посуху. Конечно, затем татарам нужно преодолеть крутой естественный обрыв, вал и стену наверху, но других вариантов просто нет.

Стена вдоль Другусны, повторяя извивы речушки, тянулась версты на две, и монголы видимо решили идти на приступ сразу на всем её протяжении, то есть с запада и с севера Козельска. Конечно, это не значит, что атакующие выстроятся двухкилометровой цепью. Нет, они сгрудились отдельными отрядами, чтобы напасть там, где почуют слабину.

Надо признать, что в своем стремлении устроить захватчикам как можно больше неприятностей, мы немного перестарались. Движение монголов замедлили, всех соседей предупредили, еды захватчиков лишили и даже лед на Жиздре разбили. Теперь Батый если и захочет, то уже не сможет уйти отсюда из-за начавшейся оттепели и отсутствия фуража. Лесные тропы развезло, на реках начинается ледоход, лошади обессилили, и остается хану только куковать у Козельска. И если раньше его войско имело возможность подкормиться, грабя окрестности, то теперь может просто откинуть копыта, не дождавшись конца распутицы. Вот и приходится Батыю посылать своих солдат на стены, просто другого выхода у него нет. А ведь воины, что при хане, далеко не самые худшие. Все чистокровные монголы, опытные, прекрасно вооруженные, замотивированные. Намаемся мы еще с ними.

Но не все так плохо. Не зря в той истории Батый больше месяца проторчал под Козельском, ожидая подкрепления. Наша крепость ведь тоже не из последних. А тут еще к полутысяче местных воинов, сидевших в Козельске, прибавились гарнизоны Брына, Серенска, Городца на Жиздре и других мелких городков. Мы с Яриком опять-таки еще в Теремово насобирали пять десятков гридней, а потом в Городце увеличили это число почти вдвое. Правда, в основном за счет новиков. С приходом же черниговского полка, включавшего в себя одну городецкую сотню и четыре собственно черниговских, наши силы возросли неимоверно. Тех, кто носил гордое имя княжьего дружинника, насчитывалось едва ли не полторы тысячи, хотя понятно, что многие из них стали таковыми буквально на днях. Однако за счет трофеев и тотальной скупки у оружейников всех запасов экипированы витязи довольно неплохо. Кроме этого имеется порядка тысячи более-менее оборуженых и защищенных легким доспехом ремесленников и ополченцев. Ну и конечно в рабочей силе недостатка нет. Ведь все окрестные волости обезлюдили не от того, что их, как в нашей истории, монголы порубали, а потому что население укрылось в Козельске.

Еле дождавшись, когда на стрельнице появился ответственный за данный участок обороны, я сломя голову помчался к нашей «торговой» стене.

Для простоты управления мы заранее порешили Цвеня почти со всеми воями, что ходили с ним в Чернигов, выделить в общий резерв козельскому воеводе. Отроков же следовало сразу ставить на стену для крещения огнем. Оно и для новичков полезно, и сразу видно будет, кто из молодежи к воинской службе непригоден.

«Городецкий» участок, расположенный на северо-западном крае Козельска, протянулся метров на двести между двумя большими башнями. Примерно посередине высилась небольшая стрельница, нависающая над валом. Жалко, стена не прямая, но, по крайней мере, изогнута не сильно. В остальном же место для обороны вполне подходящее. Общая высота вала с деревянными клетями приличная, тын не трухлявый. Еще мы заранее приколотили навесы, закрывавшие сверху от стрел, так что продержимся против любого противника.

В первом эшелоне, как и планировалось, стояли лучшие стрелки. Дружинники, лесовики-охотники и просто пахари, в свободное время ходившие на охоту. Они ждали, когда агаряне подойдут чуть ближе, чтобы угостить их залпами смертоносных стрел. Конечно, у смердов луки попроще, чем у дружинников. Обычно это простые деревяшки. Ведь не нужна мудреная конструкция для того, чтобы в лесу подстрелить оленя или глухаря. Но со ста шагов, да еще при стрельбе сверху вниз, врагам даже стрелы, выпущенной из деревянного лука, мало не покажется.

Если татары все-таки залезут на вал, то стрелки потеснятся и в бой вступят камне- и бревнометатели. Это, понятно, обычные весняки. Гридням же предстоит метать сулицы, а если кто из татар сумеет взобраться на полати, то дружинники начнут рубиться с ними мечами и копьями.

Все точно расписано, и даже если бояр выведут из строя, десятники своевременно проведут ротацию воев, ставя на стену тех ратников, что наиболее потребны в данный момент. Ну а если враждебники навалятся всей гурьбой, и случится так, что мы не сдюжим, то в дело вступит запасный полк. Сверху было видно, что разбитый на отдельные части, он уже контролирует ключевые точки города, готовясь блокировать наметившийся прорыв

Мои аэронавты тоже времени зря не теряли. Полунадутый шелковый баллон, практически доделанный, но еще ни разу не испытанный, уже поднялся над землей, готовясь до ужаса напугать неприятеля. Без человека на борту воздушный шар взлетел быстро, а висящий под ним жаровник с углями даст аппарату возможность продержаться в воздухе некоторое время.

Хм, а интересно, что монголы замышляют. Стоят в трехстах шагах с натянутыми тетивами и ждут. Что же задумали? Стоп, у нас же в плену есть монгольский десятник, можно у него спросить?

— Егорка, быстро найди среди наших пленных монгола Ивана.

— Так их, когда крестили, всех Иванами назвали.

— Ох, горе мне со здешними именами. Ну, которого прежде Онгуром кликали.

Нужного языка вскоре привели и поставили пред мои очи. Прищурившись, Онгур не спеша оглядел приготовления противника, а потом, обернувшись, посмотрел на аэростат, уже вознесшийся выше городских стен. Меня так и подмывало спросить, как монгол оценивает психологический эффект невиданного оружия, но я терпеливо сдерживался.

Иван-Онгур тем временем пошарил в котомке, вытащил яйцо-крапинку и скептически сравнил с монгольфьером.

— Пасха ваша мне понравилась, — подытожил десятник. — И шествия торжественные, и храмы красивые, и еда замечательная. Но вот это огромное яйцо какое-то блеклое. У чжурчженей на праздник таких шелковых драконов запускали — залюбуешься. Все яркие, разноцветные. А этот шар хоть и огромный, но не разрисованный. Только крест намалевали и все.

Да уж, с психологическим оружием не получилось, монголы и не такое видывали. Не все, конечно, но они могли слышать о воздушных змеях от товарищей, побывавших в Китае. Как говорит степная пословица — глупец рассказывает о том, что он ел, мудрец рассказывает о том, что он видел. Да и наивно было надеяться испугать потрясателей мира подобной ерундой.

* * *

Дав наиболее важный, с его точки зрения совет, монгол взглянул на соплеменников, стоявших на подступах к городу, и критически поцокал языком.

— Не возьмут крепость, сил не хватит. Но вы бы пореже из бойниц высовывались. Куманы и найманы стрелки не из последних.

То, что не возьмут, я согласен, но меня все же глодали сомнения.

— Онгур, неужто Батый с Орду не понимают, что только зря положат здесь своих нукеров?

Бывший воин чингисовой армии флегматично пожал плечами, дескать, а что им еще делать.

— Лучше изнашивать черпак, чем подушку. Сидя в юрте, победу не добудешь. Да и гибнут обычно араты, а не кэшиктэны.

Понятно, примерно так мы и полагали. Чем умирать с голоду, татары предпочтут попробовать добыть продовольствие в городе. А не получится, так хотя бы у них едоков убавится.

У меня еще мелькнула мысль завербовать Ивана в дружину, но, поразмыслив, я отправил новокрещеного монгола обратно на хозяйственные работы. Хотя ничего хорошего попадание в плен к сородичам ему не сулило, но все-таки вынуждать Онгура стрелять по своим, пусть и бывшим, не стоило. Да и без того народа хватало. Направо и налево от меня виднелись длинные шеренги воинов, изготовившихся к обороне. Процентов сорок из них оружных, но большинство в данный момент составляли крестьяне, сжимавшие луки или ожидавшие сигнала у кучек камней. Котлов наготовили мало, потому что маслом не запаслись, а кипяток пока пролетит с такой высоты, успеет охладиться. Зато любой камушек или даже полено, упав с высоты пятнадцати а то и восемнадцати саженей, превращается в смертоносный снаряд, от которого нет спасения. А еще мы затащили наверх целые бревна. Вот с таким оружием селяне легко управятся и нанесут немало вреда лиходеям. Но на всякий случай они имели при себе еще и топоры или копья. Например, ближайший ко мне дюжий парень, облаченный в не слишком роскошный тулуп, горделиво сжимал древнюю рогатину с очень старым, наверно выкованным еще прадедом, наконечником. Бывший когда-то красивым узор на лезвии сейчас почти неразличим, но наточено копье старательно, не придерешься. Примерно так же, с бору по сосенке, вооружены и остальные ополченцы. Из защиты у них в лучшем случае стеганый наголовник да кожаный доспех. В поле с такими боевыми единицами, не обученными фехтованию и не способными к сложным маневрам, лучше не выходить. Но для обороны города воинского умения селян вполне хватало. Чтобы защищать стену, стоя на одном месте и швыряя вниз тяжести, особой выучки не требуется.

Кроме смердов на полотях стояло немало кметей, наготовивших метательные рогатицы или составные луки. Едва только показался противник, как стрельцы, зажав лук ногами, начали сгибать свое мощное оружие и набрасывать тетиву. Льняная, а у некоторых даже припасенная для особого случая шелковая тетива, слегка смазанная воском, вставала на место и нетерпеливо звенела, как бы требуя битвы. Коробы и тулы с боезапасом принесли и расставили у бойниц еще загодя. В них отдельно лежали толстые, клееные из четырех планок и снабженные прочным хвостовиком стрелы для тугих луков и простые березовые стрелы для ополченцев.

Экипировка у дружинников имелась самая разнообразная — от коротких кольчуг и кожаных наручей, вроде тех, что были раньше у Егорки, до новых доспехов. Сейчас наверху собралась в основном молодь, а панцырников старшей дружины, с головы до ног закрытых броней, приберегли для основной схватки. Они поднимутся на стену, когда дело дойдет до рукопашной. Несколько старших мужей тут, конечно, присутствует, чтобы командовать десятками и полусотнями.

Левым участком стены заведовал Тимофей Ратча, чья высокая фигура возвышалась над шеренгой бойцов, а правое крыло я, конечно же, доверил Фролу Капеце. Свой золоченый шлем рязанец надевать не стал, уж слишком он приметный, чтобы разгуливать в нем на глазах у сотен снайперов. Но, тем не менее, старый воин нашел применение своему шелому, приказав стремянному держать его на палке, отвлекая вражеских стрелков. Старый как мир трюк, но почему-то всегда срабатывает.

В общем, на недостаточную численность войск и неопытность командования жаловаться мне не приходится. Фортификация тоже продумана. Можно стрелять через бойницы, можно и через обламы[51], а еще можно перебрасывать крупные предметы через верх стены. Правда, еще хотелось бы поставить стрельцов на башни, но две большие капитальные стрельницы, служившие границей нашего рубежа обороны, защищали другие отряды. Нам досталась лишь небольшая, чисто символическая башенка — установленная на четырех столбах маленькая площадка, на которой едва могли поместиться несколько человек.

Ох ты, только теперь вспомнил, что забыл произнести напутственную речь! Ну и ляд с ней, войско и так замотивировано хуже некуда. Супостаты половину страны пожгли, а теперь до нас добрались, так что все готовы врага даже зубами грызть. Поэтому все вои без исключения с нетерпением ждут брани. Помимо подданных Городецкого князя на нашей стене попадались и беженцы с других волостей, а также с десяток козлян. Мастеровые, торговцы, слуги. Даже затесался один дьячок, решивший отстаивать правду не только добрым словом, но и весомой дубиной. И хоть войска перед нами тьма-тьмушая, но назад никто не оглядывается. Да и то сказать, куда бежать из крепости? К тому же тех, что поробчее, для обороны не привлекали.

В ожидании битвы ратники смотрели с ненавистью на врага, поглядывали с нетерпением на командиров и с гордостью бросали искоса взгляды на юного княжича. Ярик стоял спокойно, лишь иногда поджимая губы, и приветственно кивал воинам без различия их социального статуса. Потом самый последний смерд сможет с гордость сказать, что воевал плечом к плечу с самим князем.

А солнце тем временем постепенно перемещалось по небу, уже начиная слепить глаза левому крылу нашего отряда. А еще западный ветер усилился, и ожидавшие того агаряне сразу зашевелились. Вот ведь нехристи, прибегают к таким низким уловкам. Но им все равно ничего не поможет, град в полной безопасности. В свое время Батый не решился идти на приступ Козельска даже при меньшем гарнизоне, а когда подошли его тумены, то монголы несколько дней безуспешно штурмовали укрепления города. Но надо признать, один важный бонус у татар сейчас все же имеется. Текущая в глубоком овражке Другусна, промерзшая зимой до дна, почти не видела лучей солнца и еще не оттаяла. Правда, лед уже на полвершка покрыт талой водой, стекавшей со склонов, но это не проблема. Достаточно набросать хвороста, и можно перейти речку, не замочив ног. Надо сказать, именно вязанки хвороста мы сейчас и наблюдали у передовых татар, изготовившихся к атаке. Обычно опасную роль саперов поручали пленным, но так как полон монголы набрать не смогли, то пришлось посылать на смерть кыштымов — всяких там куманов, курдов, башкиров и прочих «союзников». Да, плохо им без хашара, приходится самим под пули, то есть под метательные снаряды лезть. Но если монголы хотя бы в одном месте сметут со стены защитников своими стрелами и заберутся наверх, то плохо станет уже нам. Стены города, как уже упоминалось, изогнутые и соответствуют рельефу местности. Естественно, супостаты выбирали для нападения не вогнутые участки стены, где они попадут в огневой мешок, а выгнутые, как наш. Поэтому поддержать огнем соседи нас не смогут. Поток агарян хлынет на валы, оттуда басурмане ворвутся в город и все. Просто задавят нас численностью. Оно, конечно, мужчин в Козельске сейчас больше, чем монголов, но в открытой схватке считать нужно только оружников. В общем, если не сдюжим, то закончится осада не через семь недель, а через семь дней, то есть сегодня, и Козельск даже в летописях не упомянут.

Вот и накаркал. Варвары ударили в бубны, загудели в трубы, и передовые сотни, тащившие осадные снасти, трусцой ринулись к стенам. Вражеские стрелки, следовавшие по пятам за саперами, пускать стрелы пока не начинали, стараясь подойти поближе. Наши тоже медлили. Противник закрыт павезами, и нужно аккуратно выцеливать щели между щитами, поэтому часто стрелять пока не получится. Но вскоре передовая группа противника подошла к берегу, рассыпалась, начав переправу, и наши стрельцы зачастили, стремительно опустошая тулы. Как опытный исследователь я отметил про себя, что манера стрельбы у воев сильно различалась. Вымуштрованные дружинники становились к бойнице боком под углом почти девяносто градусов и хладнокровно ждали команды, чтобы ударить залпом. У простолюдинов же общепринятой стойки для стрельбы не было, и метать стрелы они начинали по готовности.

Всего в нашем отряде имелось десятков семь или восемь лучников, и хотя, конечно, боеспособность стрелков далеко не равноценна, но тысяча стрел за минуту, выпускаемых ими, это не шутка. От берега до берега Другусны всего саженей три-четыре; овражек, по которому она протекает, ненамного шире. Так что сотням саперов, спустившимся в опасную теснину, пришлось сгрудиться в кучу, а сосредоточенный огонь на близком расстоянии по местам скопления вражеской пехоты всегда очень эффективен. И самое приятное для нас, что от обстрела агарянам деваться некуда. Пока авангард не выполнит миссию, отступать ему не дозволено. А выполнить задание скоро не получится. Шутка ли, от воды до вершины вала нужно преодолеть метров тридцать, а затем еще взобраться на трехсаженную бревенчатую клеть.

Легковооруженные кыштымы, защищенные лишь кожаным куяком или просто толстой шубой, прекрасно понимали, что чем меньше времени проведут под обстрелом, тем больше шансов выжить. Поэтому они торопились как могли. Сперва с левого берега опустили вниз широкие плахи с большими засечками. По этим лестницам осаждающие спустились на лед Другусны, но это был лишь первый, самый легкий этап штурма. Затем следовало приставить длиннющие лестницы к обрыву, даже в самом низком месте высившемуся метров на пятнадцать. Правда, склоны у него не отвесные, жители Козельска позаботились крутизну обрыва уменьшить. Понятно, не для удобства нападающих, а чтобы ликвидировать мертвую зону, закрытую от обстрела сверху.

Далее неприятелям, забравшимся на правый берег Другусны, останется только приставить последнюю партию лестниц к валу или хотя бы вбить в землю деревянные клинья, служащие ступеньками. На саму стену можно просто забросить веревки с крюками. Только после этого воины головного отряда, если таковые останутся, имели право вернуться и уступить поле боя тяжелой пехоте. В ожидании этого момента панцирные хошучи, занимавшие позицию позади лучников, изготавливались к битве, готовя для рукопашной схватки топоры, булавы и мечи. Судя по синим халатам, накинутым поверх броней, это нукуд — отборные нукеры Батыя. Дойдет ли до них очередь, еще неясно, уж очень несладко пришлось кыштымам на негостеприимном льду. Пока они топтались на левом берегу Другусны, до них долетали только стрелы. Но стоило спуститься вниз, как на вражин обрушилось кое-что поувестистей.

Бумс! Вот что, оказывается, значит «пробный камень»! Пудовый булыжник, обкатанный речными струями до овального состояния, быстро скатился по крутому откосу и пропал в темной массе, запрудившей реку. На месте его исчезновения возник людской бурун — татары приостановились, чтобы переступить или обойти искалеченных товарищей, и мгновенно возник затор. Но это еще цветочки. Вдохновленные удачным опытом ополченцы сбросили вниз небольшую груду каменюк, приостановив натиск супостатов. Многочисленные жертвы камнепада завопили, вынудив цириков стрелять чаще. Но неприцельная стрельба особой точностью не отличалась, и смертоносная лавина продолжала крушить деревянные щиты вместе с их владельцами. Правда, каменьев у нас не то чтобы завались, все-таки здесь равнина, а не горы. Но ничего, теперь попробуем поленья, уж этого добра у нас достаточно, на всех хватит. Миг, и расколотая пополам чурка, весом фунтов с десять, легко смяла поднятый щит, разломав заодно кости несчастного арата. Очень даже неплохо, а ведь еще у нас есть бревна, боезапас которых почти не ограничен. Во-первых, в ожидании осады козляне свезли в город немало колод деревьев, а во-вторых, при необходимости можно разобрать некоторые амбары и сараи. Итак, гости нежданные, принимайте посылку.

Отпущенное на свободу бревно сначала ровно катилось вниз, но, задев торчащую в основании вала рогатицу, не долетевшую до цели, закрутилось. Оно слетело с обрыва, грозно вращаясь, словно лопасти вертолета, и впечатало в лед целую кучу захватчиков. Насколько я мог рассмотреть, несколько человек выбыло из строя навсегда и еще столько же срочно нуждались в медицинской помощи. Оставшиеся в живых ринулись под защиту обрыва, стараясь вжаться в землю, и наготовленные было лестницы попадали на лед.

Начало хорошее. Правда, и у нас уже восьмерых ратников отвели или отнесли вниз, под стену. Пятерым пытаются остановить кровь, а еще трое лежат в сторонке. Печально, но цену за их гибель противник заплатил несоразмерную. Как и следовало ожидать, почти все пострадавшие — легковооруженные ополченцы. Только один из погибших дружинник. Вроде, это Семка. Только у него был такой граненый шлем. А нет, вспомнил. Ему давеча новый доспех вручили, а плохонькую старую броню передали новику.

Оторвав взгляд от усопших, я попробовал разглядеть, что творится на других фронтах. К югу, то есть по левую руку от меня, следующее прясло нападению не подвергалось. Еще дальше, метрах в трехстах, уже шла серьезная заварушка, но, увы, с моего наблюдательного пункта эти участки вала почти не видны. Что делается справа, тоже не разобрать. Вот часть западной стены просматривается хорошо. Ого, а там уже вывесили желтый флаг! Так, значит, зажиздринский монгольский отряд все-таки решил действовать. Ну ничего, там есть кому разобраться с ворогом. В засадном полку, изрядившемся[52] на торговой площади, мгновенно среагировали, подняв и развернув знамя, после чего половина дружинников скорым шагом направилась к угрожаемому участку обороны.

* * *

До рукопашной на нашей стене дело так и не дошло. Прикинув потери, нойоны, руководившие минганом, приказали протрубить отступление. Конные латники и лучники сразу отхлынули от Другусны и, повинуясь сигналам начальников, устремились к югу, где шансы прорваться казались выше.

Оставив вверенный мне участок обороны на бояр, я поспешно побежал по стене в ту же сторону, торопясь посмотреть на штурм, но, наткнувшись на непроходную башню, поспешно спустился вниз и побежал вдоль вала. Добравшись наконец до нужного места и взобравшись на полати, я смог увидеть самое интересное: осаждавшим удалось поджечь небольшой участок стены, и они усилили натиск на этом направлении. Плюс к этому постоянными маневрами монголы вынуждали наше командование раздергать весь резерв по всему фронту. Запасной полк буквально умаялся, бегая то туда, то сюда.

Но хитрости не помогли. Сжечь все оборонительные сооружения монголы не могли в принципе, так как те состояли из валов и обрывов, лишь самая верхушка которых венчалась срубами. А постоянные маневры утомили в первую очередь нападавших, потому что им пришлось бегать или скакать в обход города по бездорожью, а наши резервы шагали напрямик по улицам, мощенным деревянными колодами.

На все происходящее я взирал с нескрываемым любопытством историка, тем более что полевые сражения мне видеть приходилось, а вот оборону города еще нет. События, творящиеся вокруг, отдаленно напоминали какую-то стройку. С той стороны стены тащут шесты и жердины, и с этой накопился целый склад лесоматериалов. Вспотевшие мужики, скинув тулупы, споро затаскивали на стены бревна и камни, откуда ополченцы сбрасывали все это добро на головы штурмующих. Сбрасывали, понятно, не без успеха, и потери монголов на порядок превышали наши. Хотя степные лучники подтвердили свое реноме лучших стрелков, но при стрельбе снизу вверх, да еще с расстояния свыше сотни метров реализовать свой потенциал они не смогли. Лишь немногие из выпущенных стрел находили бойницы, да и они не могли поколебать решимость защитников. Жители осажденного Козельска, а также серенцы, брынчане, жиздринцы, алнеровцы и селяне, зная, что у них за спиной их семьи, ни на шаг не отступали от тына.

В какой-то момент особо отчаянным татарам, боявшимся казни за отступление больше, чем гарнизона крепости, почти удалось добраться до бревенчатых клетей. Но тем дальше им пришлось лететь вниз. Приятно было смотреть, как несколько самых ретивых монголов, поднявшихся было на самый верх, падали с лестницы, кто в ужасе размахивая руками, а кто сваливаясь безжизненным мешком. Конвейер смерти работал исправно: атакующие лезли на вал, карабкаясь по кривым ступенькам сделанной наспех лесенки или цепляясь ножом за промерзлую землю. Сверху на них летели вперемежку тяжелые и острые предметы, а потом все это валилось в ров. За ними, повинуясь крикам и бубнам сотников, взбирались другие смертники, которых защитники методично свергали обратно. Овражек Другусны, где сгрудились более робкие татары, тоже безопасностью не отличался. В него то и дело плюхались тела убитых и ухали тяжеленные бревна.

Шум и гвалт во время сражения стояли невероятные, наверно не тише, чем в современном сражении с выстрелами и взрывами. Однако отдельные фразы различить было можно, и к своему удивлению я услышал немало новых слов — как древнерусских, так и монгольских, а также узнал удивительные идиомы, о существовании которых ученые даже не подозревали.

Становилось ясно, что лобовой штурм мощных укреплений провалился. Не принесла успеха захватчикам и тактика запутывания и обмана. Сколько не метались лихие всадники вокруг города, как мошкара вокруг слона, но ужалить не могли. Сил у нас хватало везде, и найти слабину в обороне вороги так и не сумели. Пять сотен поганых, сидевших на том берегу Жиздры, также лишь запугивали, но не решились перейти реку. И, надо сказать, правильно сделали, ведь наши лесные партизаны могли ударить им в спину.

Наконец с наступлением сумерек атакующие полностью прекратили попытки взломать оборону и отошли, бросив осадные снасти. Синехалатные нукеры и панцирники Йисура, опасаясь подвоха, отходили последними, прикрывая пехотинцев.

Вернулись татары только ночью — собрать своих погибших командиров, раненых бойцов, оружие и заодно все ценное, что осталось на трупах. Наши, в свою очередь, пускали зажигательные стрелы, обмотанные смоляной паклей, чтобы отпугнуть нехристей. На дне рвов в изобилии остались строительные материалы — хворост, жерди, доски и бревна, которые быстро занялись и запылали, освещая монгольских санитаро-мародеров. Агаряне недовольно отступили, но вернулись снова, когда костры угасли. Закрытая облаками луна, несмотря на все старания, была не в силах осветить землю, а на темных проплешинах и грязноватом снеге, перемешанном копытами с грязью, ползущих агарян было невозможно разглядеть, они полностью сливались с фоном.

Впрочем, наши тоже не дремали. Некоторые удальцы спускались по веревкам вниз — поискать трофеи — и возвращались кто с украшенным самоцветом мечом, кто с серебряным поясом, а кто даже с мешочком окаменевшего сыра. Еда для монголов в настоящий момент являлась наивысшей драгоценностью, поэтому, если таковая имелась, они держали её при себе даже в момент штурма. Но незадачливый сокровищеискатель не оценил находку и, в сердцах швырнув ее вниз, под громкий хохот товарищей снова полез в овраг.

Часть VI

Пока простой люд праздновал победу, священники во всех церквях торжественно несли службу, а лихие юноши лазили по рву в поисках приключений, в княжеских палатах проходило итоговое совещание по результатам сражения.

Теперь мне было совершенно непонятно, как я раньше мог сомневаться в благополучном исходе битвы. Особенности природного ландшафта и продуманная система фортификации взяли верх над выучкой, вооружением и настойчивостью татар. Потери убитыми и тяжелоранеными у них составили не меньше двух тысяч, у нас же раз в двадцать меньше.

Да вот только высший комсостав Козельска бурной радости не проявлял. Мы уже битых два часа сидели за длинным столом, иногда отщипывая кусочки от лакомств, разложенных на блюдах, и лишь изредка обменивались скупыми фразами. Причины для торжества у нас не было. Формально это как бы и победа, тут не поспоришь. Да только по факту выйти из крепости мы все равно не сможем, а Батый, избавившись от лишних едоков, причем, в основном, легковооруженных, увеличил свои шансы протянуть до конца паводка. А там подоспеют его тумены, и останутся от нас только рожки да ножки. И если еще вчера мы надеялись на продолжение переговорного процесса, то после кровавой бойни хан с нами разговаривать уже не станет. В общем, никакого улучшения ситуации пока не наблюдается, а на вопрос — что делать дальше, никто ответить не мог. Выйти и добить более сильного врага мы не в состоянии, пойти на мировую не можем, а пересидеть и подождать, пока кочевники вернутся в степи, не получится.

Нет, нельзя сказать, что никаких мыслей вообще не было. Идеи-то выдвигались, но вот разумных — ни одной. То предлагали выйти всем темной ночью за стены и перерезать агарян спящими, то удумали женить одного из князей на монгольской царевне Алсу Батыевне, то намеревались послать за помощью в Киев. Кто-то высказался за то, чтобы бросить имущество и прорываться всем в правобережные леса. А один боярин даже внес предложение переодеть единственного востоковеда в наших рядах, то есть меня, в татарское платье и подослать в ханскую ставку, чтобы зарезать Батыя.

Подобную чушь даже не рассматривали. План разгрома отборной степной рати прямо в её лагере был просто абсурдным. Намерение заключить династический брак немножко припоздало, ведь теперь Козельск стал для монголов «злым городом». В далеком Киеве князья сейчас начнут меняться с калейдоскопической быстротой, и кроме своих интересов они ничем заниматься не станут. Перспектива разом отправить как минимум тридцать тысяч человек в зимние леса тоже никого не вдохновила. Ну а задумка сделать из меня ниндзю-шахида откровенно идиотская.

Утром, на свежую голову, тоже ничего не придумывалось, и, когда наместник распустил совещание, я, поглазев еще раз на гору павших захватчиков под стеной, потопал испытывать свой шар. Увы, но то ли расчеты оказались неверными, то ли я что-то неправильно вспомнил, или же конструкция оказалась далека от совершенства, но аэростат оказался негодным для использования. Он не только не мог оторвать от земли самого худосочного из дружинников, но даже оказался не в состоянии взлететь с щуплым подростком, которого я выбрал в добровольцы.

* * *

После великого штурма прошла почти неделя. Сугробы постепенно осели, а на освещенных солнцем полях вообще превратились в отдельные островки. Начался ледоход, вода в речках значительно поднялась, и татары постоянно чинили свою переправу через Жиздру, удлиняя и укрепляя её.

Хотя я полагал, что уже никогда не пойду ни на какие переговоры с дикарями, но на второй день после сражения мне снова довелось побеседовать с Йисуром. Дело в том, что из санитарных соображений следовало куда-нибудь убрать тела павших монголов, и мы решили договориться о гуманитарном перемирии. На эти переговоры Батый и прислал нашего старого знакомца, справедливо полагая, что мы уже смогли найти с нойоном общий язык. И в результате все остались довольны. Нам достались трофеи, а противнику — возможность достойно похоронить своих павших.

В остальном также жаловаться было не на что. В городе запасов хватало, неимущим хлеб и сено раздавали из княжьих запасов, дров тоже припасли немало. Вот монголам, тем приходилось несладко. Они разослали многочисленных фуражиров во все стороны, надеясь хоть на какую-то поживу, но больших обозов, везущих провизию, что-то не наблюдалось.

С Титом Цвенем я старался не сталкиваться и, от греха подальше, попросил командование поселить боярина в другом районе города. Чем реже мы будем встречаться, тем лучше. Сетовать на его мелкие козни некому, не Ярику же, в самом деле, жаловаться, а если дело дойдет до конфликта, то спор решится отнюдь не философским диспутом.

Единственно, что плохо — из-за воцарившегося спокойствия я стал замечать мелкие бытовые проблемы: постоянно спать на деревянной кровати, хоть и прикрытой тонкой периной, но довольно жесткой, не иметь возможности искупаться в ванне, нормально почистить зубы, да и просто умыться с мылом. Борода, правда, уже не так надоедала, как поначалу. От нее даже имелась некоторая польза. Например, когда мне задавали трудный вопрос, я мог тянуть время, солидно поглаживая бородку. Еще доставляло неудобств отсутствие сменной одежды, но Сбыслава перешила на меня старые рубашки Ростислава, так что я мог менять их каждый день.

В общем, тишь да гладь. Тем сильнее я удивился, когда неожиданно меня разбудили до зари с сообщением, что заречная сотня рапортует о начале атаки. Ерунда какая-то, как они собираются нападать при пятикратном превосходстве монголов? Верно, им просто не хватило заранее оговоренных сигналов, и сказать они собирались совсем другое. Скорее всего, просто намереваются прорываться к нам.

Рассвет я встретил на юго-восточной башне. Все кмети уже облеклись в броню, но ждали под стенами. Лишь сотни две лучников поднялись наверх и осторожно, стараясь остаться незамеченными, заняли места у бойниц. До татарского лагеря на том берегу отсюда из лука не дострельнуть, но если наши начнут переправляться под стенами крепости, то мы сможем их прикрыть. Затащили наверх на всякий случай и небольшие лодки-долбленки. Мало ли, вдруг пригодятся.

Горожане, привыкшие вставать рано, недоуменно рассматривали военные приготовления, не понимая, почему не бьют в набат и не зовут всех к оружию. Впрочем, я тоже мало что понимал, продолжая строить разные гипотезы, а когда татарское становище на том берегу накрыло градом стрел, удивился еще больше. Нападение было столь стремительным, что заняло считанные минуты. Сразу вслед за первыми залпами на сонных противников навалилась целая армия, и мало кто из татар успел схватиться за лук или топор. Неизвестные дружинники сумели подкрасться незаметно и сражение, вопреки законам и обычаям войны, начали без боевого клича. В общем, операция прошла идеально. Сбор трофеев и то занял больше времени, чем сама стычка.

Торопясь узнать, кто к нам пожаловал, Медлило приказал спустить пару лодок и отправить вестоношей. Хотя мне, как и прочим боярам, следовало ждать на месте, но вечный зуд исследователя звал вперед. Скинув броню, я ухватил покрепче веревку и соскользнул по ней вниз. Первая лодчонка уже коснулась жиздринской глади, и я сразу занял в ней место. Двое кметей из Городецкой дружины, спустившиеся вслед за мной, отвязали весла и погребли вверх по течению. Справа от нас проплыл высоченный вал, потом ров, а через несколько сот метров, где берег становился сравнительно пологим, находилась татарская переправа. Через неё уже пошли таинственные дружинники, и когда мы высадились на берег, там уже стоял высокий воин, оглядывающий далекий лес, где таился основной монгольский лагерь.

Мои спутники тут же поклонились в пояс загадочному гридню, хотя ничего необычного я в нем не заметил. Вытертая до блеска кожаная куртка с выцветшими швами и стоптанные сапоги не вязались с имиджем высокопоставленного лица. Но по тому, как товарищи незнакомца поторопились прикрыть его щитами, стало понятно, что персона эта очень важная. Даже меня так никогда от стрел не закрывали. Хм, а физиономия у князя-оборванца смутно знакомая. Он чем-то похож на покойного Ростислава.

Так кто это такой добренький, что рвется нам помочь? В древней Руси все тутошние правители сидят по своим уделам и, если великий князь не позовет, дерутся каждый сам за себя. Но у нас в Козельске великих князей нет, а в альтруизм сильных мира сего я верю не больше, чем в холодный термояд.

Вскоре загадка разрешилась. Один из щитоносцев, удивившись, что я не кланяюсь его повелителю, просветил меня:

— Князь Святослав се. Из Вщижа.

Ага, не «щижский князь», а «из Вщижа», то есть какой-нибудь младший брат владетельного князя. Понятно, пришли те, кого я так боялся — дядья Ярика. Хотят захапать его владения. Небось, рассчитывали, что маленький Городец монголам на один зуб, и его князей в живых не останется. Думали, наверно, что Батый уже ушел и можно спокойно вступить во владение выморочным имуществом. Ан шиш вам, Яриково наследство никому не отдадим.

Закончив изучать окрестности, Святослав кивнул моим кметям и уставился на меня, хитро улыбаясь. Видимо, зная весь немногочисленный комсостав городецкой дружины, он быстро сложил два и два, поняв, кто этот новый воевода:

— Уж не ты ли боярином-монахом Гавриилом будешь?

— Ага, — вспомнив об учтивости, я изобразил легкий полупоклон, не сводя глаз с подозрительного князя. Но тот не рассердился на столь холодный прием, а наоборот, расплылся в улыбке.

— Ну, благодарствую тебе Гавриил. Агаряне наш град чуть изгоном не взяли, но услышали небеса твои молитвы, и гонец доскакал вовремя. Успели мы исполчиться, окрестных весняков за стены загнать да ворота закрыть. Спешили басурмане и не стали приступать к стенам. За первым отрядом потом все татарское войско подошло, но и они не ставали в осаду. Ну, а как ушли супостаты восвояси, мы сразу же дружину снарядили, Ростиславу на подмогу. Долг платежом красен, не станем же родича в беде бросать. Только шли мы кружным путем, да ростепель началася, вот и припоздали чуток.

Подозрительности во мне немного поубавилось, и уже более приветливо я махнул рукой в сторону города.

— Милости просим, пусть гридни в Козельск заходят. Всех накормят и обогреют. В баньке попаритесь да одежду от вшей отмоете.

— Да какие вши, чай не лето, — весело откликнулся один из ратников, закрывавших князя. — Рубаху снял, подержал на холоде, а потом вывернул наизнанку. И все, паразитов нет. С агарянами бы так легко сладить.

— Ничего, — обнадежил князь. — С полутысячей легко сладили и других одолеем.

Чтобы целое войско, в котором насчитывалось почти семьсот человек и триста лошадей, могло зайти в город, Медлило повелел снарядить через ров мостик. Сначала несколько человек перебралось на ту сторону, им закинули веревки, и вскоре через обрыв перекинули десятисаженную лесину. Вслед за первой, уже гораздо быстрее, перебросили вторую, и вскоре надо рвом уже был готов настоящий мост, по которому могли проехать в ряд двое всадников.

Святослав нежиться в парилках не стал. Едва его дружина оказалась за стенами, он передал её на попечение местных квартирмейстеров и устремился в палаты к наместнику. Медлило ждал его и уже собрал большой совет обоих княжеств обсудить изменения, случившиеся в нашей диспозиции. Говоря языком шахматной аналогии, у нас появилась новая ладья, которая, к тому же, смахнула с доски фигуру противника. Шесть сотен щижских воинов, из которых двести конных, и наша разблокированная сотня были мощным подспорьем. А татары, недавно потерявшие две тысячи, лишились еще пятисот воинов. Знать бы только, сколько людей они направили за продовольствием, и как далеко те находятся.

Обрисовав вкратце ситуацию, Борис Елевферич с места в карьер предложил немедленно захватить Батыево становище. Дать полчаса на отдых вновь прибывшим, подготовить лошадей и сразу идти на приступ.

Ну, уж нет. Нет, нет и нет! В той истории Медлило уже совершил ужасную ошибку. Тогда монголы не смогли захватить Козельск штурмом и притворно отступили. А когда воевода устремился с дружиной в погоню, нежданно напали и перебили всех воинов. После этого они легко ворвались в город и перерезали его жителей. Но теперь я ни за что не дам повторить прежнюю оплошность. Войска выйдут из города только через мой труп!

Опустив некоторые подробности, ибо о послезнании говорить явно не стоило, я резко раскритиковал необдуманное предложение наместника. Несколько удивленные яростной речью князья и княжьи советники особо не возражали. Ярик во всем доверял своему воспитателю. Капеца, Ратча и Плещей также не имели причин сомневаться во мне. Святослав еще не успел изучить обстановку, но знал, что в округе полно лощин и лесов, где татарва может спрятать свое войско. Священники, коих вопросы обороны никак не касались, все-таки тоже сказали свое слово, а слово пастырей имеет большой вес у средневековых людей. Кого протоиереи поддержали, думаю, понятно. Конечно же, самого образованнейшего и начитаннейшего. Большинство полководцев Козельска также стало на мою сторону: Василий Дмитриевич Проня не рвался атаковать очертя голову и настаивал сначала провести разведку. Его помощник Иван Андреевич также опасался засады и считал разумным сперва разузнать численность и расположение противника.

В конце концов, Борис Елевферич остался один при своем мнении. В принципе, будучи наместником города и главным воеводою, он мог бы отдать любой приказ, даже несмотря на возражения своего малолетнего князя. Но на практике, как пойти против воли всех офицеров и целых трех князей, пусть двое их них еще недееспособные, а третий вообще нездешний?

— Такой случай упускаете, — сокрушено вздохнул Медлило, увидев, что все возражают против необдуманной вылазки. — А ведь могли бы Батыя убить. А без хана что его войско делать станет? Нойоны свару начнут за первенство да по домам разойдутся.

* * *

Согласен, случай для атаки действительно подходящий. Но у монголов все еще осталось численное преимущество, и они прекрасно понимают, что сейчас мы можем отважиться напасть на их лагерь. Там нас наверняка ждут, и отнюдь не хлебом с солью.

Казалось, что на том все и порешили, но хитроумный византиец вдруг неожиданно спросил:

— Гавша, твой монгол-виер на какую высоту поднимался?

— На полтораста саженей, — недоуменно ответил я, удивляясь вопросу. На кой ляд нам в данной ситуации шар, если человека он не подымет, а видеокамеру еще не изобрели. — Можно и выше, если взять подходящую веревку.

Видя мое непонимание, отец Григорий попробовал пояснить свою мысль:

— Послушай, я в молодости, еще до пострига, занимался ремонтом собора и в подъемных механизмах немного разбираюсь. А шар, это тот же подъемник, только новой конструкции. Так вот, мне кажется, если добавить еще пуд веса, то на сотню саженей твоя сфера взлетит.

— Не пробовал, но думаю да. С отроком шар оторваться от земли не смог, но пуд легко осилит. Может, и полтора.

— Значит, легкого человека эта машина поднять в состоянии? Скажем, маленького ребенка.

— Запросто, только толку от этого не будет, — изумился я бестолковости казалось бы умного человека. — Вестимо, с такой выси позиции супротивника просматриваются на значительную глубину, это так. Мы для этого аэростат и мастерили. Но дите же не сможет пользоваться обзорной трубой, в которой к тому же, изображение перевернуто. Не сумеет он и сориентироваться на местности, не сможет разобрать, что далекие точечки означают всадников и верно оценить их численность, а потом еще все это записать и изобразить на плане.

Княжий исповедник выслушал мои аргументы внимательно, но почему-то не кивнул, соглашаясь с разумными доводами, а посмотрел на князей, восседавших во главе стола. Все бояре тоже зачем-то повернулись к князьям, а Святослав с Василием, в свою очередь, уставились на Ярика.

Медлило довольно потер руки и усмехался в бороду, радостно глядя на княжича, как будто это танк или боевой вертолет из двадцать первого века, прибывший на подмогу. Ярослав, с детства привыкший к всеобщему вниманию, ничуть не смутился и, гордо подняв голову, степенно встал и подошел к протоиерею за благословлением.

Время побери, да тут, похоже, все с ума посходили.

— Вы что, господари, удумали? Я за него головой отвечаю. Мне поручили Ярика охранять, а вы из него хотите летчика-испытателя сделать!

Все ясно, старшие князья задумали угробить Ярослава, чтобы расхитить его земли и казну. Вслух, правда, я этого не сказал, потому что за минуту ситуация переменилась кардинально. Теперь уже я остался в одиночестве против всех, и пришлось уступить общественному мнению. Только Цвень, понявший, что его князя хотят живым вознести к небесам, вдруг заволновался, но спорить тоже не стал.

Приняв решение, все в спешке забегали. Медлило с товарищами мгновенно отдали приказ дружинам выступать за ворота, надеясь, что новые сведенья, добытые Яриком, подтвердят его правоту. Для вида, гридней отправили сторожить переправу, причем часть из них сложила все оружие в телеги и притворилась рабочими. Предполагалось, что, наблюдая издали, монголы решат, будто мы задумали расширить и укрепить мост для связи с тем берегом. Уловка слишком примитивная, чтобы она не могла не сработать. Впрочем, если супостаты решат сделать вылазку, то, пожалуйста. Лучше сражаться с ними в поле, да еще недалеко от крепости, чем штурмовать становище.

Князь Святослав, не желая попасть к шапочному разбору, ринулся поторапливать своих кметей, уже начавших гигиенические водные процедуры.

В общем, все вели себя так, как будто вопрос решен, разведданные получены, и осталось только поделить ханские сокровища. Мы же, ближайшее окружение городецкого князя, помчались к стартовой площадке с невиданной прытью, не проявляя должной солидности и степенности.

К счастью, отроки, приставленные следить за воздушной техникой, свою обязанность выполняли четко и зорко следили, чтобы шар постоянно наполнялся горячим дымом. Остывший воздух стекал вниз через широкую горловину, уступая место теплому, и с самого утра аппарат был готов к опытам. За прошедшие после первого испытания дни в конструкцию была внесена только одна поправка — добавлено место крепления для маленькой жаровни с углями. Еще, памятуя замечания пленного монгола, мы постарались шар разукрасить. Правда, мастеров аэрографики, готовых взяться за рисование многометровых икон, не нашлось. Но, по крайней мере, решили раскрасить православные кресты в яркий алый цвет. Готовой краски нашлось ровно на полтора креста, а оставшиеся незакрашенными ждали, пока наготовят новый сурик.

Ах да, имелось еще одно изменение — пеньковую бечеву заменили сплетенным шелковым тросиком. Длина у него правда, не превышала сотни саженей, так что рекорд высоты с ним не поставишь, но нам и такой хватало. Зато вес у новый веревки намного меньше, при большей прочности, что крайне важно для полета.

Отец Григорий едва ли не бегом обошел шар, окропляя его святой водой и освящая перед полетом. Глядя на церемонию, я почувствовал, что забыл что-то жутко важное. Ну точно! О ужас, мы же позабыли дать название воздушному кораблю! Ну, там какой-нибудь «Рассекающий воздух», «Парящий в зените», а на худой конец просто «Зоркий» или «Стерегущий». Грядущие поколения не простят нам такой оплошности.

Тем временем в спешке притащили сделанную на днях новую обзорную трубу, с двадцатикратным увеличением. Все необходимые для наблюдения инструменты — берестяную карту, писало, трубу и сигнальный флажок, крепко привязали веревками.

Памятуя, что хоть погода и солнечная, но наверху холодно и дует сильный ветер, аэронавта облачили в несколько кафтанов, надели вторую пару ногавиц, дали теплые варежки, а на голову нахлобучили пушистую зимнюю шапку.

Я напоследок дал летчику важные наставления, советуя куда смотреть и где лучше искать. Конечно, лесные массивы с воздуха не просматривались, но в поисках припасов захватчики кучковались на открытых местах, возле жилья. А вот там-то всевидящее око князя их и застукает.

Ну, все, экипаж к полету готов. Еще раз подергав веревки, которыми для надежности опутали юного пилота, я скомандовал обслуге шаролета отдать швартовы. Веревки отвязали не одновременно, и первое мгновение шар немного накренился, но тут же выпрямился и степенно начал взмывать ввысь. «Ура» мы не кричали, боясь спугнуть удачу, и барабан с намотанным на него линем вращали не спеша. А вот когда уже тросик высвободился почти на всю длину, то есть двести метров, тогда уже начали орать, обниматься, устраивать чехарду и махать руками. Кто-то даже от восторга хлопал по плечу протоиерея, а тот, не заметив урона своему достоинству, громко читал какой-то псалом, подходящий к ситуации.

Меня, правда, не покидали опасения, что наверху может быть сильный ветер, порывы которого унесут шар. Но ветерок лишь немного отклонял аэростат в сторону и, успокоившись, я постепенно присоединился общему ликованию.

Минут через двадцать шар начал потихоньку оседать вниз, жаровня помогала плохо, но воздушный наблюдатель усердно крутил трубой, разглядывая невидимые отсюда подробности. Все уже буквально тряслись от нетерпения, ожидая вердикта: Если монголов действительно осталось мало, то одним наскоком мы положим войне конец. А если их много, то лучше о последствиях и не думать. Медлило раз пять посылал вестоношей, как будто сам не видел, что аэростат пока не приземлился, а княжич Василий самолично прибежал, узнать что увидел его коллега.

Когда мальчонка замахал флагом, гридни начали медленно, боясь оборвать леер, крутить ворот. Еще пять минут, и можно поздравить всех с мягкой посадкой.

Первого воздухоплавателя в истории человечества встречали без оркестра и вообще без всяких торжеств. Торопливо нахлобучив на замерзшего Ярика шубу, мы принялись рассматривать чертеж с отмеченными на нем значками, а юный пилот комментировал свое писание:

— За Окой большой отряд — сотен шесть или семь лошадей. Сколько всадников, не разглядеть, далековато. У нашего Городца полторы сотни заметил, видимо на поле брани павших коней ищут, чтобы сожрать.

— Или людей, — флегматично заметил Василий Плещей.

— В сторону Гусино, — продолжал Ярослав, — идет сотня агарян при трехстах конях. В Серенске вражин очень много. Город не сожгли, видно поселись в домах.

— Копают небось, — предположил Фрол. — Ищут спрятанное зерно.

Выслушав доклад, мы попробовали оценить численность всех отрядов. Получалось, что на выезде, на расстоянии свыше дня пути, находится не меньше двух тысяч ордынцев, а скорее две с половиной. Ничего себе, а наблюдатели докладывали, что насчитали только человек пятьсот. Выходит, хитрые кочевники отправляли фуражиров мимо Козельска по ночам, чтобы наши дозорные со стрельниц их не заметили. Сколько татар осталось в лагере, оценить трудно, потому лишь полтысячи монголов болтались на виду, а остальные грелись и лечились в шатрах. Но, полагая, что в княжество вторглось шесть с половиной тысяч поганых, с учетом потерь должно остаться тысячи полторы или две. Это, конечно, все равно грозная сила, если бы не одно «но» — из них половина, если не большинство, раненых.

Нацарапав итоговую цифру, вернее, букву, потому что в этом веке числа обозначались буквами, я вприпрыжку побежал к наместнику докладывать свежие разведданные.

* * *

Наступление развивалось спонтанно, без долгой предварительной работы штаба, расчета потребных сил и времени. План составили на ходу и особо не мудрствуя решили просто как можно незаметнее окружить агарян и напасть со всех сторон. Совсем незаметно, конечно, подойти к становищу не получится, но хотя вблизи города лесов осталось мало, зато имелось немало балок и лощин. Используя овраги как скрытые подступы к обороне поганых, дружинникам надлежало обойти опорный пункта недруга, совершить его охват с двух сторон и уже тогда атаковать с фронта основными силами. Конечно, все в низинах не спрячутся, и татары заметят несколько сотен гридней, но столь ничтожные силы их не обеспокоят. Мало ли кто куда едет, может, это дружина Святослава домой возвращается. Опять-таки фальшивые рабочие, починявшие переправу, отправятся в лес якобы за стройматериалами.

Всего в поле вышли почти три тысячи человек — почти все вои, имевшие хоть какие-нибудь доспехи, и даже некоторые бездоспешные лучники. Считая, что в лагере моавитян, даже при самом благоприятном для них раскладе, не наберется и тысячи здоровых воинов, а маневр конницей в данной местности затруднен, козельский полк должен с задачей справиться. Вопрос стоял только в том, удастся ли удрать хану.

Какие варианты остаются у Батыя? Первый, это запереться в укрепленном лагере и попытаться дождаться подкреплений. Однако, кроме телег, никаких фортификационных сооружений в монгольском становище не имелось, а раньше чем через сутки подмога не подойдет. Второй вариант — бросить обоз вместе с ранеными, а всем способным держать оружие прорываться в сторону наиболее крупного отряда своих войск. И, наконец, третий вариант — почти то же самое, только на соединение с резервом отправится один Батый, а его нукуд останется прикрывать отход своего повелителя.

В последнем случае еще нужно угадать, в какую сторону хан может навостриться. Но явно не на юг, к Жиздре, и не на запад, к Днепру. Скорее, он побежит на северо-восток, где сейчас рыщут татарские фуражиры. Значит, правое крыло нашего войска необходимо усилить конницей, чтобы в случае необходимости догнать и перегнать Батыя. А вот в центре комонных пойдет мало. Состояние раскисших дорог не способствовало быстрой езде, а на дне оврагов, где нерастаявшие сугробы перемешаны с грязью и талой водой, сам черт ногу сломит.

Место для Яриковой дружины отвели в условном центре. Условном, потому что мы исполчимся не по науке, расставив полки по линии, а подойдем к противнику разрозненными группами, стараясь выстроиться полукругом.

Почти все передвигались пешком, лишь бояре и полсотни мобильного резерва, набранного из наших лучших витязей, ехали верхом. Также на лошади гарцевала и Сбыслава. Её я собрался отослать прочь, но эта бестия умудрилась где-то раздобыть трофейную монгольскую кольчугу, так что формального повода для репрессий у меня не нашлось. Если девица в доспехах и оборужная, то как же запретить ей идти в поход вместе с воинами? Впрочем, кроме постоянной дружины шли и ополченцы, накануне стоявшие с нами на валах. Так же, как и при обороне Козельска, левое крыло возглавлял Ратча, а правое — Капеца. Правда, пока крылья еще не развернулись и шли в общей походной колонне. На этот раз оба воеводы водрузили на головы блестящие шлемы с красными флажками. Хоругвь у нас имелась только одна, княжеская, а у крыльев никаких значков не было, так что роль знамен играли сами полководцы.

Центр мне пришлось оставить на своего фактического зама, курировавшего старшую дружину — Василия Плещея. Цвень, конечно, побурчал, что какой-то вчерашний десятник оттеснил великого боярина, но возмущался чисто для проформы. Рваться в битву вперед всех Тит не спешил.

Что же касается моей персоны, то специально для меня Борис Елевферич придумал особую миссию — первым подойти к монгольским дозорам и заговаривать им зубы, пока все не подтянутся. А если повезет, то и склонить противника к сдаче в плен. Не знаю, то ли это он от простоты душевной, дескать, кто же в переговорщика стрелять станет, то ли затаив на меня обиду.

Нет, конечно, изъясняться по-монгольски я умею, но вот что я им должен сказать? Что мы пришли с миром, а оружие несем, чтобы на зайцев поохотиться? Или крикнуть грозным голосом: «Копья на землю, руки вверх»? Увы, но верховный командующий детали оной операции не продумал, великодушно оставив их проработку мне. В мирное время я бы поспорил и, скорее всего, убедил бы воеводу в непрактичности подобного риска. Однако прямо в разгар развертывания всех сил перед генеральным сражением пререкания неуместны. Их никто и слушать не станет. Так что, дав наказ Плещею со Сбыславой беречь княжича, я напоследок хлопнул Ярика по плечу и помчался к вражескому становищу. Вернее, не помчался, а неспешно потрусил по хляби, сопровождаемый всего лишь полусотней городецких всадников. Дабы показать, что намерения у меня исключительно мирные, конная дружина поотстала, пропустив меня вперед, и никакого оружия я в руках не держал.

Чем ближе мы подъезжали к становищу, тем мрачнее я становился. Никаких исторических прецедентов на подобный случай не имелось, а гениальные идеи, как силой разума одолеть злобных дикарей, в голову не приходили. Единственной приятной думой в тот момент была мысль о том, что не зря я разрешил Сбыславе остаться при войске. Если вдруг обстоятельства сложатся, скажем так, неудачно и Ярослава придется эвакуировать, то витязи могут постесняться спасаться бегством, пусть даже вместе с князем. А вот нянька своего подопечного выручит охотно, просто схватит в охапку и увезет в крепость. Она же как раз для охраны княжича и пристала к дружине.

Конный дозор степняков численностью тоже примерно в полсотни в нерешительности стоял на месте, гадая, зачем мы приперлись. Поняв, что едущий впереди войска человек что-то орет по-ихнему, монголы сразу стрелять не стали и подпустили меня метров на тридцать. Но затем им стало ясно, что никаких конструктивных предложений у толмача не имеется, и интерес слушать меня у них сразу пропал.

Видя, что сразу с десяток монголов подняли луки и направили в мою сторону, я пришпорил коня, вдобавок с силой огрев его плеткой. Как ни странно, но ни малейших угрызений совести за издевательство над бедным животным в тот миг я не чувствовал. Все-таки в ближайшие секунды и меня, и коня утыкают стрелами, а если мы разгонимся, то вражины, может, и промахнутся.

* * *

Нет, большинство монголов, конечно, не промахнулись. Три стрелы проткнули щит и уперлись в пластины брони, а еще две со звоном отрикошетили от наплечника и наруча правой руки, не прикрытой щитом. В голове звенело, возможно, от чиркнувшей по шлему стрелы. Но коняге, ничем не защищенному, окромя собственной шкуры, пришлось намного хуже. Он принял на себя большую часть метательных снарядов, предназначавшихся мне, и хотя не погиб сразу, но споткнулся и на полном ходу опрокинулся набок. Вот тут я первый раз в жизни помянул добрыми словами наших тренеров, зверски мучивших меня сначала на тренажерах, а потом и на живых лошадях. Я еще не успел сообразить, что падаю, а ноги уже мгновенно выдернулись из стремян. Плюх, и сгруппировавшись, я покатился по земле. На этот раз обошлось без переломов и вывихов, но правой руке, на которую пришлось приземлиться, опять досталось. Однако на ушибы настоящие витязи внимания не обращают, и вытащив дрогнувшей дланью свой старенький меч, я изготовился к обороне.

К сожалению, супостаты не оказались столь любезными, чтобы дать мне хоть несколько секунд, дабы прийти в себя. Раз, и наскочивший всадник со злостью ткнул в меня копьем. Удар был мастерский, и, проткнув щит насквозь, наконечник вышел с другой стороны. Но ничего, на мне пока ни царапины, а похожую ситуацию на тренировках разбирать приходилось. Рванув щит в сторону и помогая правой рукой, я удачно лишил противника копья, правда, оставшись при этом без щита. Два, и ничуть не смущенный потерей пики монгол обрушивает мне на голову топорик. Но, конечно, подставлять под удар голову или даже меч я не собирался. Одно дело, когда воин стоит в общей шеренге и деваться ему некуда, и другое, если он волен двигаться в любом направлении, как ферзь по шахматной доске. Сокрушительный удар пришелся в пустоту, а я тем временем успел сделать пару шагов, обойдя монгольского коня сзади, и рубануть по задней ноге несчастного животного. Все, топорщик пока занят своими проблемами и ему не до меня. Большинству монголов, кстати сказать, тоже. Сначала они получили пару разрозненных залпов от городецких дружинников, а потом сошлись с ними в ожесточенной сече. Ни та, ни другая сторона не успела толком построиться, и бой принял характер общей свалки и отдельных стычек. Меня могли в этой толчее просто затоптать, но гридни, атакуя, старательно объезжали боярина, а монголы по привычке обращали внимание в первую очередь на конного противника, по их мнению, более опасного.

Но зато спешенные цирики считали своим долгом уничтожить в первую очередь именно меня. Спереди неспешно, переваливаясь с ноги на ногу, наседал широкоплечий приземистый батыр. Ни шлема, ни щита у него не осталось, но зато он держал обеими руками полутораметровый обломок копья. Справа подходил бронированный хошучи с длинным мечом, а слева спешенный мною противник торопливо шарил в грязи в поисках орудия убийства.

Приехали, и что мне теперь делать? Я только раз дрался по-настоящему сразу с несколькими противниками. Правда, в тот раз все обошлось, но расправиться с доспешными воинами — это не то же самое, что с легковооруженными разбойниками, тем более считающими тебя безобидным монахом.

Что следует делать, когда у нападающих численное преимущество? Во-первых, можно построить стену щитов, но я-то один, да и щита лишился. Второе, можно убежать. Но тут, помимо этической стороны вопроса, имеется серьезное возражение: в бегстве можно запросто получить стрелу в спину, а если сойтись с монголами в рукопашной схватке, то враги стрелять в меня не станут. Значит, остается третий вариант — атаковать самому, постаравшись разбить противников по частям, то есть по одному. И вот тут сказался дурацкий гуманизм двадцать первого века. При здравом размышлении мне следовало сразу прикончить безоружного монгола, а не ждать, пока он ударит в спину. Но времени на раздумья не оставалось, и въевшиеся на уровне инстинктов этические нормы заставили пожалеть несчастного арата.

Хорошо, начну с хошучи. Вот только как же его быстро убить за несколько секунд? Это в спортивном фехтовании достаточно легонько дотронуться рапирой, и укол засчитан. А в реальном сражении требуется очень сильный удар, чтобы проткнуть броню или сломать кость, или же нужно точно попасть тяжелым мечом в незащищенное место.

Агарянин рассуждал аналогичным образом, и вместо того, чтобы тыкать в мой доспех оружием, почти без размаха долбанул меня кромкой тяжелого щита. Судорожная попытка парировать удар привела к тому, что мой клинок отлетел куда-то в талый сугроб, и я остался безоружен. Но, не дав ворогу насладиться победой, я тут же схватил правую руку монгола и начал её выкручивать, стараясь отнять меч. Две руки против одной давали явное преимущество, а места для размаха щитом не оставалось, так что еще секунда, и я завладел бы оружием. Однако подоспевший плечистый батыр уже замахивался на меня, и пришлось срочно ретироваться. Отступая от бесчестных противников, нападающих трое на одного, я лихорадочно соображал, стоит ли доставать кинжал или все же оставить руки свободными. Все-таки ножиком достать врагов трудно, а вот отнять у них топор или копье свободной рукой — вполне возможно.

Ох ты, еще ни одного вопречника не убил, а уже четвертый подбегает, направив мне в живот сулицу! Сразу же промелькнула печальная мысль, что мне уже никогда не написать докторскую диссертацию. И, главное, хоть бы один дружинник озаботился спасением своего боярина. То ли они так увлеклись рубкой, то ли искренне считают меня великим воином.

Еще миг, и пришлось бы бедному Гавше показать навыки бега, но сзади выскочил всадник, едва не задев меня, и татары отшатнулись в стороны. Тот, который хотел стать четвертым, еле успел, бросив дротик, откатиться в сторону, чтобы не быть растоптанным.

Случившейся оказией я воспользовался на все сто процентов. Степняки на пару секунд опешили, и за это время я успел от души пнуть не успевшего подняться супостата прямо в лицо, схватив заодно его сулицу. Давешний топорщик казался мне самым беззащитным, и вот с него-то я и начал. Отпрянув от широкого замаха топором, быстро шагнул в сторону и, оказавшись чуть сзади супротивника, ткнул ему копьем в ногу пониже колена — самое незащищенное место.

Спасший меня дружинник уже осадил лошадь и вновь повернул мне на помощь, однако батыр со свои коротеньким копьем уже всерьез собрался проткнуть горло богатырского коня или сделать еще какую-нибудь пакость. Не теряя ни мгновения, я замахнулся сулицей и со всей силой метнул. Широкую спину монгола защищала толстая кожаная броня, и потому пришлось целить в затылок. Однако попал я вполне удачно, а громкий отвратительный хруст подтвердил, что упавший воин не притворяется.

Теперь остался лишь бронированный щитоносец, и никто не мешает мне расправиться с ним по-честному, один на один, используя лишь научные разработки будущего, доведшие искусство рукопашного боя до совершенства. Сначала я сделал вид, что хочу обойти вопречника сзади, а потом, низко присев, вытянутой ногой сделал резкую подсечку. Хошучи пошатнулся, едва не упав, и вот тут я действительно оказался у него за спиной и наконец-то, выкрутив руку, отнял меч. И опять неправильное воспитание могло меня подвести. Нормальный человек на моем месте просто безо всяких изысков ткнул бы кинжалом в шею или под низ кольчуги. Ну, или учитывая остроту и прочность клинка, заколол бы врага прямо под лопатку. Но нет, мне вот понадобилось благородно обезоружить противника. Бохатур, возможно, попытался бы достать свой нож и продолжить сопротивление, но к счастью его рука оказалась повреждена, так что он смирился со своей участью. К тому же, пока я геройствовал, отборные витязи оттеснили монгольский отряд и обратили его в бегство. Теперь можно спокойно оглядеться и заодно поблагодарить столь вовремя подоспевшего гридня. Однако, подняв глаза, я вместо сурового бородатого лица увидел румяное девичье личико.

— Сбыслава, баламошка, ты какого лешего здесь делаешь? Твое место у князя, а еще лучше — в светлице.

Девица виновато покраснела и потупилась, не смея возразить на справедливые упреки.

— И зачем только в схватку лезешь, — продолжал я справедливо негодовать, — если ничего не умеешь. Ни копьем ткнуть, ни мечом ударить. На меня вот чуть не наехала. Еще монгола по твоей вине пришлось убить, а мог бы и в плен взять. — Зачем нам лишние пленные, я пока не придумал, но излишняя суровость не помешает. — Одни неприятности из-за тебя!

Судя по понуро склоненной голове и заблестевшим глазам воительницы, она, кажется, осознала свою неправоту. Поэтому я несколько смягчился и, садясь на подведенного Егоркой коня, закончил нотацию добродушным тоном:

— В общем-то, Сбыся, я сам виноват. Если бы отослал тебя сразу в терем, то ничего и не случилось бы, а так ты решила, что тебе все можно. В общем, держись рядом, чтобы тебя опять спасать не пришлось.

Ишь, как заулыбалась-то. Вот что значит быть мудрым начальником — строгим и справедливым, но отходчивым.

Егорка, однако, молодец. Сразу все сообразил и начал втолковывать неразумной:

— Ты, Славушка, мало того, что Ярика оставила, так еще и воеводе в бою помешать хотела. Видела, как он оружие бросил и начал агарян руками душить, четверых сразу? А ты вмешалась и тем боярина дюже обидела. Так что впредь ты ему в битве не мешай и под горячую руку не подворачивайся.

* * *

Насколько можно было разглядеть, бои шли по всему периметру становища. Это не позволяло орде сконцентрировать войско в одном месте и заставляло нойнов распылять силы.

Не теряя времени, городецкие всадники снова сбились в ударный клин, а через минуту, разметав очередной заслон из трех десятков агарян, рассыпались лавой, догоняя удирающих. И снова мое многострадальное тело летит кубарем на землю, а едва я поднялся, в меня уже тычут копьем. Что за напасть такая? Как-то мне это уже начинает надоедать. Отбив в сторону наконечник пики, я проскользнул поближе к монголу, намереваясь отсечь ему голову, однако степняк угрожающе взмахнул щитом. Пришлось отшатнуться от удара, чем тут же воспользовался противник, тоже шагнувший назад, так что я вышел из мертвый зоны его копья.

Бумс, наконечник копья бессильно скользнул по пластинам моего доспеха. Не дожидаясь, пока противник захочет повторить, я устремился к нему и, сделав обманный финт, рубанул по ногам. Кхрак, и пробив металлическую оковку щита, мой меч прочно застрял. Выходит, не только у меня имеется непревзойденная реакция и опыт сражений. Меч быстро не вытащить, ну и ладно. Чай, рукопашному бою обучены. Не глядя, я пнул лиходея по голени, однако стальные поножи погасили удар. Снова не вышло. Ну, тогда попробую пнуть супостата в живот. Ага, сразу поплохело! Еще добавлю железным налокотником по открытому лицу. Все, сегодня ему уже не сражаться.

А что такое сзади топает? Так и думал, это вовсе не Егор, спешащий на помощь, а монгол с шестопером, решивший проверить на прочность мой шлем. Нет уж, на такой эксперимент я не согласен. Поднырнув под удар, я ухватил руку с булавой и навалился всем весом. Степняк вылетел из седла, но продолжал цепляться одной ногой за стремя, так что лошадь потащила по земле нас обоих. Я проехал, вернее, проволочился с десяток саженей, пока татарин криком не заставил коня остановиться и мы с противником, пошатываясь, поднялись на ноги. Мне пришлось несладко от езды по земле, однако я быстро пришел в себя и ударил поганого ребром ладони, затянутой в латную перчатку, чуть пониже шлема. Кольчужный ворот на горле враждебника легко промялся, степняк мешком опустился в снег, а я снова оказался на коне.

Пока я возился, подоспела городецкая пехота, сразу начавшая выстраиваться рядами, закрытыми щитами. Монголы тоже пытались организовать оборону, ну да пусть готовятся, у них тут боеспособных подразделений почти и не осталось. Из юрт выползали раненые да увечные, еле держащиеся на ногах. Но все-таки, супостаты из последних сил пытались отстреливаться. Стрел, правда, в нашу сторону летело немного, но, казалось, все специально норовят попасть именно в меня. Впрочем, действительно специально, ведь боярина видно издалека. Неудивительно, что после одного из жиденьких нестройных залпов одна из стрел все же угодила в моего коня. И ладно бы, если бы раненый скакун пал на месте, но он понесся вскачь, не разбирая дороги. Благо, далеко не ускакал и его успели поймать гридни, схватившие за повод и повисшие на удилах.

Когда читаешь, что под полководцем было убито, к примеру, пять лошадей, это воспринимается как-то отстраненно. А когда почувствуешь на себе, то трех павших под тобой коней за десять минут хватает за глаза. Оно, конечно, приятно, что тебя ценят. Все вражеские стрелки и копейщики целятся именно в боярина. Но на такое внимание никакого здоровья не хватит. Как я теперь понимаю Цвеня! К чему необозримые поля и серебро в сундуках, которое можно потратить на удовольствия, если тебя могут пристрелить в первой же стычке? И вообще, для полководца нет никакого смысла скакать впереди дружины. Наоборот, военачальник должен обозревать поле битвы издалека и мановением пальцев посылать отряды на приступ.

Но вот адъютант Егорка подвел нового коня, сунул оружие взамен утерянного во время бешенной скачки, и настроение разом переменилось. Я поднялся на стременах и оглядел поле боя. Кольцо постепенно сжималось, и наши уже с трех сторон подошли к крайним шатрам монгольского лагеря. Перестрелка не стихала, стрелы постоянно мелькали в воздухе, но перевес явно склонялся на нашу сторону. Вот-вот или городецкая дружина опрокинет центральный отряд агарян и зайдет в тыл его крыльям, или же наши соратники сметут вражеские фланги и полностью окружат центр.

И вот дрогнул, дрогнул враг! То ли командиров перебили, то ли стрелы у них заканчиваются, а может, вражины просто осознали бессмысленность сопротивления. Но ответная стрельба как-то ослабла, а по рядам лучников прокатилось волнение. Все, сейчас самое время!

Махнув рукой с зажатой в ней саблей черниговской работы, которую Егорка всучил мне заместо потерянного меча, я пустил коня рысью, поджидая, пока за мной подтянутся остальные комонные. Конная дружина быстро нагоняла, и я прибавил ходу, чтобы меня не обогнали. Обернувшись, я с удивлением приметил, что всадников не полсотни, а не менее двухсот. Опережая прочих, на самом борзом коне мчался, вероятно, сам князь Святослав.

В душе тут же полыхнуло возмущение: это что, я должен позволить какому-то чужаку получить всю славу? Нет, не бывать такому, чтобы городецкий боярин уступил другому!

Между тем недруги попытались выстроиться в линию в бессильной попытке остановить конную лавину. И остаться бы мне там лежать, проткнутому копьями, но пикинеров в поредевших монгольских рядах было маловато, а от стрел моего коня спасал кожаный доспех, усиленный железными пластинами. Поэтому, смяв пару человек, скакун вихрем пролетел через строй, да так быстро, что я не успел никого достать. Не останавливаясь, за мной все равно неслась стальная лавина, я галопом промчался между палатками и кибитками, не обращая внимания на препятствия. Увернулся от кистеня, ударил на ходу мечом по чьей-то руке, занесшей топор, закрылся щитом от выпущенной стрелы, покачнулся от брошенного дротика.

И вот передо мной самый большой шатер, наверняка, штабной. Стоящая перед ним кучка нукеров ощетинилась копьями, но как-то неуверенно.

Рядом со мной остановился Святослав, так круто осадивший коня, так, что бедный скакун захрипел.

— Ну, ты силен, боярин, — восхищенно покачал головой князь. — Насилу тебя догнал. Ты, Гавша, и на совете первый, и в битве впереди всех.

Через малое время рядом с нами собралась вся дружина, но вступать в последний бой ни мы, ни татары не спешили. Все ждали, что конфликт разрешится мирным путем, и вот, действительно, к нам шагнул монгольский нойон. Я махнул Егорке, чтобы он уступил своего коня переговорщику, ведь как-то невежливо говорить сверху вниз, а спешиваться в данной ситуации нам не к лицу.

Йисур, а это опять был он, с надменным видом, как будто то это ему предстояло принять капитуляцию, подъехал к нам. Святослав гордо собрался обсудить условия сдачи но, оказалось, агарянской мовой он не владел, так что переговорами пришлось заняться мне.

— Что там Батый? — кивнул я в сторону юрты, из которой доносились яростные крики, напоминающие мне сцену из старинного фильма «Гитлер в бункере».

— У плохого стрелка всегда виноват лук, — криво усмехнулся тысячник. — Рвет и мечет, грозя своим нойонам карой.

Кто бы сомневался. Многие чингизиды участвовали в битвах, но за Батыем подобных привычек не водилось. Зато находить виновных да интриговать он был горазд.

— Почему Субудай не пришел, — поинтересовался я, — или он погиб?

— Субэдэй далеко, он отправился искать по окрестностям пропитание для армии. Скоро он вернется с большим войском, — с пафосом добавил Йисур, — и его ничто не остановит.

— Я в этом сильно сомневаюсь. Град ему не взять, а через месяц, когда его батыры доедят последнюю лошадь, нам останется только придти с арканами, повязать немногих уцелевших, и закопать всех остальных.

Йисур вздохнул, увидев, что блеф не удался, и переменил тон на просительный:

— Пощади хана, и он явит тебе свою милость.

— Уголь нельзя вымыть добела, — перековеркал я монгольскую поговорку, — от хана нельзя ждать добра.

— Если убьешь Бату, тебе не сдобровать.

— Разве? — Я почти искренне расхохотался. — Мертвый Батый никому не нужен. Его владения захотят разделить братья и прочие родственники, а значит, они наперегонки помчатся в Джучиев улус. Вряд ли у них появится желание снова переться сюда, чтобы отомстить. А вот живой хан не простит обиды и положит всех своих воинов, лишь бы рассчитаться за унижение.

Йисур продолжал смотреть гордо, но глаза нойона потухли. Если мы не обещаем жизнь пленному хану, то его охране надлежит умереть за господина. Даже если кто случайно и останется в живых, то не уберегших своего властителя казнит Субудай.

* * *

Я уже и в самом деле раздумывал, может лучше Батыя отпустить, предварительно хорошенько с ним поторговавшись, но Святослав разрушил все мои замыслы, громко пообещав хана не убивать. К сожалению, толмач-куман уже успел подойти, и он буквально перевел княжескую речь Йисуру. Не успел я возразить, как Медлило тоже подтвердил, что генеральная линия правительства княжества направлена на добрососедские отношения с монголами:

— Бысть же у нас с погаными вечный мир! — тожественно провозгласил наместник.

Но они же не знают того, что известно мне — о двухвековом иге и о постоянных набегах «дружественных симбиотов». Какой же тут вечный мир? Кстати, вот бы сюда перенести горе-историков, придумавших сию странную теорию. Они бы тут хлебнули лиха от своих степных симбиотов.

Конечно, я понимаю, что лучше договориться по-хорошему, все-таки толпа нукеров, защищающих ханский шатер, намерена стоять насмерть. А ведь здесь собрались самые отборные воины, блистающие железными панцирями и держащие копья, топоры, мечи, булавы, луки, кинжалы, однолезвийные палаши и слегка изогнутые сабли. Справиться мы с ними справимся, но, сколько своих потеряем. Да и прочие тумэны максимум через месяц смогут подойти, так что лучше пойти с монголами на мировую. Все это, разумеется, так. Но, если уж хочется замириться с татарами, то надо сперва твердо установить наши условия, а не так вот с бухты-барахты.

Однако, слово не воробей. Йисур скрылся в шатре, известить повелителя, и через минуту к нам вышел сам Батый, Молодой, слега полноватый, с жиденькими висящими усами и маленькой бороденкой, он был в походной одежде и с мечом, заткнутым в знак мира сзади за пояс. Его аккуратно, как гостя, подсадили на лошадь и повезли в Козельск, который он так безуспешно пытался захватить. Вслед за ним отправили на санях его жену и детей. Нукеры, воочию увидев, что защищать больше некого, и в надежде, что их накормят, покорно сложили оружие.

После этого сражение перешло в свою финальную стадию — грабеж захваченного лагеря. Добычу — мешки с мехами, кошели с монетами, сундуки с серебряной посудой, рулоны парчи, шубы, и прочие сокровища сволокли в одно место. Туда же волокли пленных монголов. Потом всю эту сволочь посчитают и честно разделят между победителями. Наибольшую долю добычи, равно как и славы, по справедливости, получат те, кому повезло первыми ворваться в становище.

Быстрая безоговорочная победа, приемлемый уровень потерь и количество захваченных драгметаллов осчастливила всех дружинников, кроме меня. Только я один остался недоволен результатами сражения. Вернее, не самим итогом битвы, он-то как раз был вполне удовлетворительным, а тем, что не довелось увидеть её целиком. Максимум, что мне удавалось обозревать, это лишь небольшой участок поля боя, который порой сужался до одного-единственного противника. И как же я потом опишу для истории ход сей славной баталии?

Огорченный до невозможности, я встал в сторонке и грустил, благо, что меня никто не беспокоил. Витязи тихонько шептались, глядя в мою сторону, что боярин только вошел в раж, прорвался чрез вражеский строй, вломился в становье, и вдруг все веселье разом закончилось. Вот Гавриил и закручинился.

Но стоять на одном месте мне вскоре наскучило и, влекомый любопытством, я зашел в огромный ханский шатер. По размеру он тянул на небольшой дворец, здесь легко могло поместиться несколько сотен человек. Вскоре глаза привыкли к полумраку, да масляные керамические лампы давали немного света, и стало видно убранство батыева жилища. После погрома некогда роскошно жилище впечатления не производило. Все самое ценное — шелковую обивку стен, украшенную жемчугом, и сундуки с добром отсюда уже выволокли, так что остались лишь кошмы, старые шкуры и обрывки тканей. Побродив немного по походному дворцу и не найдя ничего интересного, я собирался уходить, как вдруг большой кусок войлока у стены зашевелился. Судя по размеру, воин там спрятаться не мог, поэтому ничего не опасаясь, я сдернул кошму и тут же отпрянул, а об мой наруч звякнула сталь.

Напуганный нежданной засадой, я схватился было за меч, но тут же отпустил рукоять, ибо противником была всего лишь маленькая девочка лет девяти. Увидев, что её обнаружили, она вскочила, как пружина и принялась размахивать длинным ножом, норовя ткнуть меня в незащищенные броней места. Но не на того напала. Изловчившись, я быстро поймал её запястье, а потом схватил за воротник и приподнял, как котенка.

— Я чингизидка! — возмущенно заверещала юная воительница. — Алчу, дочь Батыя, внучка Джучи. Меня нельзя хватать за шкирку.

— Благородные девушки так себя не ведут. Тебе подобает бесстрастно смотреть в лицо врагам, а не вопить, как дикий кулан.

Услышав родную речь, монгольская принцесса перестала бояться и действительно успокоилась, так что я опустил её на землю.

— А тебе не подобает брать меня в плен. — Строго ответила девочка. — Ты, хотя бы, тысячник?

— Увы, пока нет. Больше, чем тремя сотнями командовать мне не доводилось. Хотя, — это я уже добавил вполголоса, — у твоего отца сейчас и столько не наберется.

Капризная принцесса поджала губки, и мне пришлось предложить другой вариант:

— Если хочешь, найду тебе князя. Ну что, идем?

— Ладно, — согласилась сквозь зубы чингиза. — Веди к князю. Обещаю, убегать не стану.

Святослава снаружи не нашлось, он куда-то уехал, зато в наличии имелся Ярик. Вот к нему-то я и подвел пленницу.

— Ну, вон тебе князь. Этот подойдет?

Ярослав с любопытством уставился на маленькое худенькое непонятное создание в мужской одежде, с двумя длинными косами и большим кинжалом в руке. Хотя она была старше княжича года на полтора, а то и два, но росточком не вышла, и он взирал на нее сверху вниз.

— Это что еще за пигалица?

— Алчу, дочка хана, правнучка потрясателя вселенной.

— А выкуп за неё дадут? — проявил деловую сметку практичный княжич.

— Вряд ли, мы же всю казну захватили.

После этих слов Ярик сразу потерял интерес к моей находке. Толку от пышных титулов и родословных, если за них и серебряной монетки не заплатят. Однако я настойчиво подтолкнул пленницу к нему и потребовал, чтобы юный князь официально принял её ножик в знак сдачи в плен.

— И что мне теперь нужно делать с этой Алсу?

— Разместить с комфортом, развлекать, устраивать пиры, возить на охоту.

От такой добычи, которую нужно только ублажать, Ярик был явно не в восторге. На его бесхитростном лице все эмоции проступили столь явно, что чингиза испугалось, как бы он не передумал, и придется ей попасть в плен к какому-нибудь презренному сотнику.

И тут у меня появилась идея. Раз у Батыя имеется дочка возрастом почти на выданье, то пусть кто-нибудь из князей с ним породнится. Это позволит хану сохранить лицо и заключить мир под благовидным предлогом. Так, а кого из владык выбрать? Ярослав Всеволодович, к сожалению, женат. Александр-будущий-Невский? Он далеко, да и княжества у него пока нет. Вольный Новгород таковым не считается. С Киевскими князьями сейчас проблема, они меняются как в калейдоскопе.

Пока я перебирал кандидатуры, Медлило с Проней, прослышавшие о пленнице, пришли на неё посмотреть и тут же затеяли спор. Они не могли прийти к согласию, выдавать её за князя Василия или за князя Святослава. Да и вообще, стоит ли русским князьям родниться с басурманкой, и не будет ли им в том попрания чести? Если так, то отдать её за боярина. К примеру, за меня или Тита Цвеня. Сами воеводы были женаты, поэтому мое имя и попало в число кандидатур.

Между тем пленница, ни о чем не подозревая, с любопытством рассматривала Яриков меч, который он ей с гордостью демонстрировал, и пыталась учить его своему языку:

— Месэ. — тыкнула она пальцем в лезвие.

— Не ме-сэ, а меч, — поправил Ярослав.

— Гулда — показала Алсу на железную палицу воеводы.

— Не гулда, а булава, — снова уточник княжич. — Что ты все коверкаешь?

Тут, совершенно машинально, я поинтересовался у наместника, почему в качестве потенциального жениха не рассматривают Ярика. Медлило радостно закивал, потряхивая своей окладистой бородой, а лицо мальчика, наоборот, перекосилось от ужаса. Найденный выход из этой ситуации его не слишком-то обрадовал.

— Что они говорят? — подозрительно поинтересовалась Алсу, видя, что все смотрят в её сторону.

Ярик без слов изобразил, как её ведут за руку и надевают на голову венец.

— Что, замуж? — возмущенно воскликнула монголка, и тут же с любопытством добавила: — А за кого?

Княжич по очереди указал на меня, на себя, на князя Святослава, на Тита, очень вовремя подоспевшего, и махнул в сторону города, где Василий руководил гарнизоном.

— Так много? — по-анимэшному округлила глаза Алсу. — Ну, вот этого Ти-та я точно не хочу, а остальные, конечно, ничего, но чей-то многовато. Я все-таки не тибетка, чтобы иметь несколько мужей за раз.

* * *

А что, это был бы выход, позволяющий князьям не ссориться из-за царевны. Но многомужие у славян не принято, а церковь так вообще прямо запрещает полигамию. Да, кстати, монголку же окрестить нужно и сделать это как можно скорее, чтобы народ относился к ней более приветливо. В ответ на разумное предложение хитрющий Тит Цвень тут же рекомендовал крестным отцом Чингисы стать мне, упирая на то, какая это честь. К тому же, раз я её изловил, то мне за неё и отвечать. О да, можно подумать, я не понял, в чем подвох — крестный отец не может сочетаться браком со своей крестницей, и Тит одним махом устраняет соперника.

Устав от навалившихся на меня проблем, да и физически тоже вымотавшись, я присел на мешок с чем-то мягким. Охохонюшки, сколько же забот у боярина: за вооружением и пропитанием гридней следи, тренировками занимайся, военные кампании планируй, в интригах разбирайся, да еще и армию в бой веди. Нелегкая все-таки работа, да и опасная. Не зря большинство воинов в дружине младше меня. Спрашивается, а куда ветераны деваются? И, как будто мне мало военных и хозяйственных забот, женщины тоже постоянно создают проблемы. Чингиса вот свалилась, как снег на голову. Да и Сбыся та еще штучка — без спросу в битву ринулась, а мне её опекай, чтобы не убили.

Легкая на помине Сбыслава уже появилась и начала вытирать мне на лице царапину. Ну ладно, медпомощь сейчас будет не лишней. Я снял доспех, подивившись появившимся на нем вмятинам, стянул кафтан с рубашкой и позволил девушке помазать ссадины и синяки какой-то зеленой гадостью.

— Кости-то целы, — тревожно спросила Аннушка, увидев, как мне досталось.

— Были бы сломаны, уж давно бы почувствовал, — буркнул я в ответ, недовольный тем, что меня отвлекают от важных мыслей.

Пока самозваная санитарка сосредоточенно обрабатывала ушибы, я погрузился в раздумья. Все, пора мне отсюда валить домой. Распишу князя… э, ну, не важно какого, с Алсу, закрепив тем самым мир с Батыем, и скорее активирую перстень с передатчиком. Хотя, раз такой удобный случай подвернулся, можно забрать свою долю добычи, взять десяток верных гридней и рвануть в Византию, чтобы пройтись по книжным лавкам. У, даже страшно представить, какие там сокровища можно купить — древние манускрипты, пергаменты и папирусы римских времен. А уже потом с этими несметными богатствами можно и возвращаться в двадцать первый век.

Конечно, не факт, что я вернусь обратно, мало ли что может с техникой случиться. Надеюсь, все обойдется, но если придется остаться тут навсегда, то отстранюсь от управления и займусь хозяйством, а потом женюсь. Надо выяснить, есть ли в Городце подходящие невесты. Мне нужна девица смышленая, смелая, привычная к тяготам, хорошая хозяйка, мастерица на все руки и верная. Да, и еще — слишком юную новобрачную, как тут принято, лет шестнадцати, мне не нужно. Лучше постарше, примерно как Сбыся. Вот, кстати, у неё и спрошу.

Странно, но на такой простой вопрос девушка ответить не смогла и, вспыхнув, потупила глаза. Наверноё, такая закомплексованная, что даже мысль о замужестве вызывает у неё оторопь.

— Аннушка, так есть у нас подходящие девушки или в Козельске поискать? — повторил я вопрос.

Сбыся опять промолчала, потом вдруг схватила свой мешочек с лекарствами и перевязочными материалами и умчалась. К другим раненым, наверно. Ну и ладно, не к спеху. Вот что мне сейчас нужно, так это вернуться в город и элементарно отоспаться. Снова одевшись, я сказал своим, что убываю по делам, и, кое-как забравшись на лошадь, потрусил к Козельску. Ушибы болели все сильнее и, возможно, будут так болеть еще несколько дней. Нет, не нравится мне все-таки карьера боярина. В другой раз и покалечить могут, а то и убить.

Тит Цвень тоже заторопился и, даже не дождавшись до конца сбора трофеев, поехал со мной, да еще и пристроился рядом с самым дружелюбным видом. Сначала он мялся, не зная как начать, откашливался, посвистывал, доставал свою железную палицу и играючи подкидывал на несколько саженей вверх.

Ага, булава-то сухая. Небось, к врагам Тит сегодня на расстояние выстрела старался не приближаться. Наконец, Цвень отбросил околичности и решился перейти к самой сути вопроса:

— Послушай, Гав… боярин. Что ты хочешь за то, чтобы царевну мне уступить?

— Эх ты, — укоризненно покачал я головой. Я не о своей выгоде, а о всей Росс… о всей Руси думаю.

— Так и я о том же, — заулыбался Тит. — Вот скажи, чтобы Батый задобрел, что надо? Чтобы на престоле его внук сидел, верно? Так посчитай — девке уже одиннадцать лет и через три-четыре года уже сможет рожать сыновей. А Ярик-то еще мал. Чтобы он впору вошел, надо еще столько же прождать, а за это время многое может случиться. Так что как жених он не годится.

— Зато Ярослав природный князь, — выдвинул я последний аргумент. — Мы же не литовцы какие-нибудь дикие, чтобы кого попало на власть сажать.

— А что, мой пра-пращур здешним князем был, — недобро прищурил глаза боярин, — пока рюриковичи не пришли. И об этом вятичи еще помнят. Так что не безродные мы.

— Хм, — только и нашел я, что ответить.

— Знаешь, сколько у меня земель? — продолжал уламывать Тит, видя мою нерешительность. — И все, слышишь, все тебе отдам. А ведь вотчины мои в сорок раз больше, чем владения у Микулы-сотника, что тебе достались. У тебя было всего одно село, а станет много. Сомневаешься? Да вот, доедем до терема и сразу отпишу тебе грамотку на все, а ты за это лишь пообещаешь, что царевну за меня замуж выдашь. Ну, конечно, с крестным целованием, и чтобы протоиерей в видоках был.

— Эммм…

— Не тревожься, для себя я власть попрошу далече от Городца, так что в твои дела вмешиваться не буду. Будь правой рукой Ярика и правь, сколько хочешь. Мне любой городок подойдет, крохотный или даже сожженный, как Обловь. Впрочем, царь-тестюшка, вестимо, даст и большой град. Хочь Рязань, хочь Чернигов. Или… — Тит замолчал, но на лице его было ясно написано, что он уже вознамерился стать великим князем и сидеть на Киевском престоле.

— И поверь, — продолжал напирать кандидат в князья, — я своего бывшего господина не забуду, дам удел немалый, а ты его наместником станешь. А будешь противиться, вспомни, у кого под началом полтысячи дружины? То-то. Твои посадские, конечно, на стенах твердо стояли, но если дойдет до честного боя, то с витязями они не сладят. Да и господин у нас всех общий — Михаил Черниговский, а я его сейчас представляю, так что все должны меня слушаться, — эка он загнул, слушаться его. — Впрочем, ни к чему нам распря. Нам надо вместях держаться против Василия с его шижскими родственниками, а то они невесту умыкнут.

В чем-то Тит, безусловно, прав. Святослав — князь без княжества. Он будет локти кусать, если упустит такой шанс. А козельские воеводы? Им-то, небось, надоело исполнять капризы черниговских князей и хочется сделать своего Василия независимым правителем. В общем, приходится констатировать, что не успели мы вместе победить монголов, как уже намечается замятня. А тут еще вскоре предстоит драка за Мать городов русских, причем весьма серьезная, хотя звание великого князя во многом стало чисто номинальным. Я прикрыл глаза и снова услышал бессмертные слова Блока:

Не смолкает вдали властелинов борьба,

Распри дедов над ширью земель.

Как был прав поэт. К чему татарам разорять нашу землю, если князья сами сделают это не хуже. Значит, пора брать дело замужества Алсу в свои руки и проследить, чтобы сей брачный союз привел к объединению всей Руси. Свою кандидатуру без раздумий я решительно отклонил. Зачем мне такая малолетняя невеста, да и прочие князья легче склонятся, когда Батый даст ярлык не безродному выскочке, а такому же Рюриковичу, что и они сами. Святослав тоже не годится. Во-первых, у него нет родовых земель, где живут преданные ему люди, которые могли бы стать ядром могучего государства. И дружина, что он привел, и город Вщиж с окрестностями ему не принадлежат, разве что он изгонит всех своих братьев. Вторая важная причина — князь не сможет объединить земли в одно государство, если не прислушается к советам профессионального историка, а я для него лицо сугубо постороннее. Положение козельского князя в этом смысле более предпочтительно — большие владения, огромный крепкий замок, способный вместить множество людей и выдержать осаду. Чем Козельск не столица будущей империи? Климат тут получше, чем в залеских окраинах, а степь не так уж и близко. Но опять-таки, хоть Василий и признал меня одним из своих советников, но то-то и оно, что всего лишь одним из многих. И Борис Елевферич, которого мы обычно зовем просто Медлило, и Проня Василий Дмитриевич, и Иван Андреевич, прозвища еще не заслуживший, и прочие бояре могли не одобрить мой план. Все они душой радели и за Козельск, и за всю православную землю, но считали само собой разумеющимся, что Русь разделена на уделы, и не мыслили иного. Конечно, бояре ратовали за расширение своего княжества, но не считали справедливым попытку захватить чужие владения. Разве что отец Григорий, удрученный падением Византии, одобрил бы становление третьего Рима, а главное, понял бы, что для этого нужно делать. Выходит, Чингису с приданным в виде ярлыка на большого княжество нужно отдать Ярославу. Ну а я, как его премьер-министр, смогу спокойно гнуть свою линию, объединяя страну.

Господи, ну почему мне всегда мешают думать? Что еще там за крики?

— Гонец! Гонец от князя!

Да от какого еще князя, у нас же их целая прорва? К сожалению, вскоре выяснилось, от какого. К нам подскакали несколько утомленных всадников на изможденных лошадях, и один из вестоношей прокаркал простуженным голосом:

— Приказ от князя Михаила Черниговского. Тит Цвень, собирай дружину, мы идем на Киев!

— Приехали, — только и смог растерянно прошептать я.

Часть VII

Да уж, богатый на события денек выдался. Вместо законного отдыха пришлось собирать всех бояр городецкой дружины и участвовать с ними в общем заседании комсостава вооруженных сил Козельска, состоявшемся в княжьем тереме.

Вопрос на повестке дня стоял только один — идти ли по княжескому вызову на Киев или же проигнорировать приказ, сославшись на форс-мажорные обстоятельства. Мнения, как обычно, разделились. Пожилые черниговские сотники, ходившие еще под началом Василия Чермного на Киев, рассказывали о богатствах столицы, правда, с тех пор весьма оскудевших. Дружинники Михаила откровенно ликовали от появившейся возможности пограбить столицу и собирались отправляться буквально с утра. Козельцы же были настроены не столь благодушно и упирали на то, что по лесам еще бродят шайки моавитян, да и основные силы монголов могут подойти в течение месяца. Посадник Медлило упрямо твердил черниговцам, что враг все еще у ворот и прямо заявил, что вакантный Киев, никем не охраняемый, Михаил и так возьмет, даже без всякого войска.

Вщижский Святослав тоже увильнул от призыва, заявив, что дружина-де не его, а старшего брата Бориса, направившего полк для защиты Козельска, и он сам не вправе распоряжаться отрядом по своему усмотрению.

Тит Цвень, приведший черниговские пять сотен и потому лично отвечавший за их возвращение все еще питал надежду на матримониальную карьеру, для чего дружинники были ему очень даже нужны. Поэтому высказался он весьма туманно. По его словам, отправлять помощь Михаилу надо как можно скорее, и лучше, конечно, послать всех способных держать оружие. Но прежде следует подумать, сколько сотен воев можно реально выделить и сколько прежде дать им времени для роздыха. Черниговский боярин, некстати привезший злополучный приказ, услышав столь неопределенный ответ, сердито поджал губы, но прекословить не стал. В итоге прения пришлось отложить на завтра.

Бояре разбежались по своим очень важным делам, но меня Тит вежливо отвел в сторонку и, с места в карьер, продолжил торг, оборванный давеча на полуслове:

— Кроме земель, еще всю свою долю добычи отдам, — шептал Цвень, заискивающе глядя в глаза. — Мало? Все мои запасы бери. А еще буду тебя вместо отца чтить.

Вот неймется же карьеристу.

— Пойми, Тит, — попробовал я увещевать неразумного. — Ну не быть тебе князем. Кесарю кесарево, а боярину бояриново.

— То твое последнее слово? — дал мне еще один шанс претендент на престол. — Решай скорее.

Получив твердый отказ, боярин недобро прищурился и отошел, бурча что-то под нос. Однако, видимого неудовольствия он не проявил, так что я выкинул эту проблему из головы. У нас и так дел полно, да еще царевну надо разместить соответственно чину, то есть по-царски. Трудная задача, учитывая, что в распоряжении у князя Ярика имеется только один двухэтажный терем, да и тот битком набитый. Пришлось идти к Василию, просить у него взаймы какие-нибудь хоромы. Юный князь охотно согласился выделить помещение, а отец Григорий, пользуясь моментом, как бы между прочим спросил, не собирается ли молодая особа царских кровей выслушать проповедника.

Алсу уже успела выяснить, что перед свадьбой ей сначала надо провести обряд перехода в новую веру, и уяснила, в чем он заключается. Поэтому Чингиса без околичностей заявила, что купать её можно хоть сегодня, только чтобы вода была теплая, а названным отцом пусть станет нойон Гавша. На всякий случай священники попросили трофейного толмача еще раз расспросить Чингису, опасаясь, что она неправильно поняла суть вопроса, но куман подтвердил твердое желание царевны креститься в православие.

Смущенный легкостью, с которой решилась трудная задача, отец Симеон заговорил было о необходимости предварительного наставления в вере, но под укоризненным взглядом протоиерея запнулся и вспомнил, что малых детей можно крестить сразу. Теперь осталось только назначить дату церемонии, но Цвень, только и ждавший этого момента, выступил вперед с решительным видом. Засунув пальцы за ремень, он оглядел присутствующих, и когда все умолкли, пророкотал на всю светелку:

— А не может боярин Гавриил Рославльский стать крестным отцом царевне!

Возмущенные крики наполнили терем, кое-кто схватился за кинжал, но княжич Василий призвал всех к тишине.

— Пока не может, — уточнил Тит, понимая, что хватил через край. — Мы, бояре, все ему доверяем, но вот разговоры нехорошие ходят. Дескать, с нечистой силой Гавша связался, да и сам ведовством занимается, резы какие-то на бересте колдовские чертит. И язык всех агарян понимает, и животных лесных. И много еще чего.

— Ерунда все! — отрезал Василий и притопнул ногой. — Кто нам победить помог, тот уж, конечно, не бесовское создание.

Ярик согласно закивал и с неприязнью посмотрел на своего сотника. Святослав тоже открыл было рот, желая поддержать племянника, но глянул на Алсу и одумался. Тит же не торопился переть напролом и постарался обставить так, будто он и не причем:

— Да, возможно, ерунда. Но многие гридни ворчат и слухи разные распускают. А ну как потом окажется, что боярин от церкви отлучен, и тогда крещение царевны окажется недействительным? И что тогда? Вот почему надо бы сперва расследование провести и все внимательно изучить.

Во как удумал! На вид глуповат, а рассчитал все верно или же подсказал кто. Пока суд да дело, Алю окрестят без меня, а с новым крестным, глядишь, жених и договорится.

Василий растерянно посмотрел на своего исповедника, но протоиерей уже поспешил взять дело в свои руки.

— Тит Цвень, — прогремел он неожиданно зычным голосом, — так ты обвиняешь Гавриила и просишь вынести его дело на церковный суд или просто сплетни распускаешь?

Под взглядом византийца мой недруг втянул голову в плечи и, казалось, начал смотреть на священника снизу вверх, хотя был намного выше ростом. Тит забегал глазами по сторонам, ища выхода, но деваться было некуда. Местные иерархи настроены ко мне вполне лояльно и сами начинать следствие не станут. Просить же кметей, на которых он ссылался, выступить обвинителями против воеводы смешно и несолидно. Поэтому пришлось Цвеню идти до конца:

— Да, он ведун, и все об этом знают. Мне было все равно, пока он воевал и зла княжеству не приносил, но погубить несчастную душу ребенка ложным крещением не дам.

Решившись на смелый шаг — сделаться кляузником на глазах у всего честного народа, Тит успокоился и теперь вожделенно поглядывал на Алсу, уже представляя на её месте грамоту со списком дарованных ему городов. Будущему князю плевать, что о нем подумают, тем более что основания для обвинения действительно веские.

Протоиерей же тем временем внимательно смотрел на лицо жалобщика, как на открытую книгу, читая все его мысли, и вдруг слегка усмехнулся. Улыбка, мелькнувшая лишь на мгновение, как отблеск солнца на кинжале, тут же исчезла, но Титу, успевшему заметить довольство священника, стало не по себе.

— Идем, Тит, — уже обычным будничным голосом произнес Григорий, и сутяжник послушно отправился составлять обвинительное заключение.

Церковный суд — это серьезная угроза, но текущие заботы он не отменял. Мне еще нужно разместить царевну в её покоях, глянуть, хорошо ли перевязали раненых, поглазеть на груду добычи, перекусить, спросить, куда повели пленных, проверить дозоры на стенах, распорядиться, чтобы трофейный табун, доставшийся на нашу долю, отогнали за реку. Не успел я переделать и половину из перечисленного, как посыльный пригласил меня срочно подойти к княжьим исповедникам. Отец Григорий ждал меня вместе с отцом Симеоном в своих покоях. Вид у них был умиротворенный и счастливый, как будто ничего не произошло. Грек вообще прямо-таки светился от радости и даже в волнении заговорил на своем родном языке:

— Гавша, я все устроил. Все стороны останутся довольны, обвинения будут сняты, а послезавтра состоится церемония крещения. Можно и завтра, но нам нужно павших отпевать, так что немного повременим.

Что-то подозрительно все просто получилось. Не могли же они так быстро перевоспитать такого беспринципного человека.

— Хм, отче, — начал я тоже по-гречески, — это каким же образом вы решили проблему?

— Устроим божий суд, — расплылся в довольной улыбке византиец. — Как только ты победишь Цвеня, то все убедятся в бездоказательности обвинений, и никаких претензий никто больше не выдвинет.

От такой новости я нервно сглотнул. Как же, все устроилось. Соперник же раза в два тяжелее меня! Правда, даже перед лицом опасности во мне заговорил исследователь, донельзя обрадованный, ведь видеть судебные поединки еще никому из ученых не приходилось. Просто замечательно, что мне, как и былинному Шурику, удастся не только посмотреть древний красивый обычай, но и поучаствовать в нем. Однако, если полученные знания умрут вместе со мной, то для науки сей эксперимент окажется бесполезным.

— Скажи, отче, а уже определили, каким оружием будем драться?

— Я выбрал булаву, — подал голос городецкий священник отец Симеон и смиренно пояснил, что не желает пролития крови от руки товарища.

Ох, плохо мое дело. Лучше бы выбрали клинковое или древковое оружие, для владения которым важны быстрота и умение. Тогда бы у меня появились неплохие шансы, а для фехтования булавой нужна сила. Но, увы, щуплые спасатели выдающейся силой не отличаются, спасибо экономистам нашей службы, отбраковывающим самых тяжелых кандидатов.

Самое обидное, что и возразить-то против таких гуманных соображений нечего. Как же, «без пролития крови». Они бы еще сжечь меня предложили, как инквизиторы.

— Простите, святые отцы, но что, если противник меня одолеет? — высказал я свои сомнения.

— Ерунда, — отмахнулся тезка. — На священном поединке неправый победить не может. Нет, конечно, какого-нибудь Егорку я бы против такого бойца не выставил и попросил замену. Но ты-то ярый в бою. Только представь, как сейчас трепещет душа Тита, знающего, что ему предстоит схватиться с витязем, голыми руками раскидывающим врагов и первым ворвавшимся в агарянский стан!

Грек расписывал меня, словно античного героя или сказочного богатыря, но, честно говоря, трепетал сейчас я сам. Однако, мои терзания священника не трогали:

— Поединок надлежит устроить до темна, — закончил разговор протоиерей. — Но немного времени для отдыха у тебя есть. А я пока исповедую боярина.

— А мне разве не надо исповедоваться? — напомнил я о своей персоне, заподозрив, что меня действительно уже считают отлученным от церкви.

— А какие у тебя грехи? — изумился протоиерей. — Ты даже пост соблюдаешь построже иных монахов. Чужого не берешь, а наоборот, свою казну без раздумий тратишь на общее дело. Не заблуждаешься[53], и даже не сквернословишь.

— Ну… вроде как положено.

— Да тебе же ничего не угрожает, — удивился Симеон, — так что отдыхай.

* * *

Зайдя в свою горницу, я бухнулся на лавку и достал ту самую летопись, из-за которой и попал в переплет. Досадно, что не удалось даже дочитать книгу до конца, постоянно мешали войны, походы и осады. Кстати, а что, если во время судебного заседания меня смертельно ранят? На всякий случай стоит надеть перстень с передатчиком, как свой последний шанс, но этот толстый талмуд ни в карман, ни за пазуху не спрячешь. Жаль, придется столь ценный летописный свод оставить здесь, в прошлом. А раз так, нужно за оставшиеся минуты прочитать и запомнить как можно больше информации.

Однако, как я ни старался, но строчки расплывались и текст упорно не хотел откладываться в памяти. Оно не мудрено, ведь мне даже не дали времени успокоиться и морально подготовиться к суду. Но торопятся иерархи не зря. Раз жалобщик, не подумав, согласился дать мне поле, то надо спешить закончить процесс. Ведь если сейчас против меня покажут еще несколько свидетелей, то поединков уже не будет и дело затянется. Конечно, я его, в конце концов, выиграю, но зачем мне эта тяжба нужна? Мне и так еще надо придумать, как договориться по-хорошему с двумя князьями, так что статус крестного отца невесты будет нелишним.

Но думать буду потом, а сейчас уже пора идти. Судебные прения скоро начнутся, и мое присутствие там строго обязательно. Выставить наймита в данном случае немыслимо, а об адвокатах тут и подавно не слышали.

Место для судебного разбирательства отвели в западной части торговой площади, закрытой сейчас от солнца высокой городской стеной. В тенечке и бойцам сподручнее сражаться, и судьям удобнее наблюдать. Козельские и городецкие бояре уже собрались и успели наготовить для меня целый набор палиц, булав и шестоперов. Ох, не люблю это оружие. Оно какое-то…неизящное. Вот будь я фунтов на пятьдесят потяжелее, тогда другое дело, а так оно не по мне. Но что поделаешь, хитрый Цвень узнал от соглядатаев, следивших за тренировками, что я пренебрегаю дробящим оружием, вот и выбрал палицу.

Фрол Капеца уже провел предварительное тестирование оружия, принесенного доброхотами, и отобрал самые лучшие образцы. Из них я остановился на легкой, но длинной, не меньше аршина, булаве, чтобы её габаритами компенсировать долгорукость Цвеня. Выбранное мной оружие сделано было на совесть. У него имелась толстая прочная рукоять, грушевидное навершие с маленькими гранеными шипами и прочный темляк. Так, хорошо, булаву себе подобрал, осталось только уточнить, какие доспехи можно использовать для процессуальных действий. Вообще-то воинам положено биться в доспехах, но воевода Иван Андреевич, пошептавшись с секундантами Тита, передал мне неожиданное предложение — сражаться вообще без броней. Понять логику Тита было нетрудно: любимая черниговскими боярам двойная кольчуга плохо защищала от дробящих ударов палицы, а подобрать пластинчатую броню для такого гиганта было бы непросто. Ну и хорошо, я тоже только за. Мне нужны скорость и выносливость, так что лучше сражаться налегке. Все равно богатырь одним махом сможет смять любой шлем или наплечник.

Пока тяжущиеся стороны выбирали увесистые аргументы, для зрителей установили скамьи, причем княжеские даже накрыли коврами, а Василию вообще принесли кресло. Рядом с ним в качестве почетного гостя сидел на белой кошме Батый в окружении своих жен. Не всех, конечно, а только семи-восьми самых любимых. Ясно, почему этот любвеобильный монгол не хотел принимать мусульманство. Там же такие строгие правила, что больше четырех жен держать не разрешают.

Согнувшийся перед ханом слуга держал миску с курагой, изюмом и еще каким-то сухофруктами, которые Батый с удовольствием поглощал. Он уже понял, что убивать его не станут, да еще и отпустят вместе со всеми людьми, кроме одной девочки, которую отдадут замуж. Ну а что битву проиграл и город не взял, так об этом участники неудачного похода распространяться не станут. В конце концов, летописи для того и существуют, чтобы написать, как надо. Например, монгольские историки запишут, что Бату таки взял Козельск, но, пораженный мужеством защитников, всех помиловал. Или истощенные осадой горожане сами открыли ворота и впустили монголов при условии, что город сжигать не будут. Возможно, Батый как раз в эту минуту и обдумывал, как преподать сложившуюся ситуацию в выгодном для себя свете.

Недалеко от повелителя сидела полдюжина нойонов, беспокойно озиравшихся. Монголы всерьез опасались, как бы их тут же на месте не растерзали. Надо признать, основания для беспокойства у них имелись. Русичи поглядывали на хана с открытой неприязнью, и я их хорошо понимал. Сам с удовольствием придушил бы мерзавца, но, увы, это нам не поможет. Те тысячи степняков, что погибли или пленены под стенами Козельска, составляют лишь десятую часть от всего войска. Когда я говорил Йисуру, что после казни Батыя все чингизиды ринутся домой делить земли усопшего, то блефовал. Субудай уж всяко предпочел бы погибнуть, чем вернуться к великому хану с вестью о гибели главы похода. Да и братья сначала покарали бы убийцу, а уже потом вступили во владение наследством. Так что, как это не противно, приходится нам пока холить и лелеять Батыя, разорившего столько русских городов. Еще не пришла пора открытого противостояния со степью. К тому же, вот как раз хан и поможет нам объединить Русь. Ему же нужны доверенные люди, чтобы собирать дань в покоренных землях, так почему бы не назначить своего зятя Ярика великим князем? А я уж позабочусь, чтобы мой подопечный, как Иван Калита, собирал силы против орды. Кстати, рязанский стол как раз вакантен, и нужно его попросить для нашего Ярослава. Если получится, то и Муром удастся спасти от разорения, предстоящего через год. Заодно покажем пример Ярославу Всеволодовичу. Если он примет от монголов ярлык, то сможет сохранить целым Нижний Новгород, пока еще не разрушенный.

Залог нашего будущего союза — Алсу восседала рядом с Яриком, а в дуэньи ей выделили Сбыславу. Языковый барьер нисколько не мешал девушкам общаться, и они оживленно болтали, как-то умудряясь понимать друг друга. Эх, девчонки, им лишь бы языком молоть.

Переводчик показал Батыю поединщиков, намекнув, что это женихи Алчу, и хан одобрительно зацокал:

— Хороши батыры! Этот большой и сильный, как бык. А этот мудрый как слон и ловкий как барс. Правильно урусы делают, пусть дочка достанется лучшему бойцу.

А вот Йисур Мугэевич был недоволен и огорченно покачал головой:

— Гавша, почто гулда взял? — начал выговаривать он мне. — Я же тебя только с мечом видел, ты любишь быстрое оружие.

— Попы выбрали, — пояснил я, кивнув в строну клириков. — Они решили, что незачем соплеменникам друг другу головы рубить.

— И то верно, — согласился монгол, трепетно относившийся к племенным и родственным связям. — Но раз ты не умеешь владеть булавой, то слушай: противник твой сильный, но не такой поворотливый, как ты. Поэтому просто зайди сзади и бей своей палицей по темени. Запомнил?

Техническую сторону организации поединка взял на себя Медлило. Площадку саженей десять в поперечнике оградили веревкой, натянутой на вбитые в землю колья, и дюжина вооруженных стражников, расставленных по периметру, следила, чтобы никто не мешал прениям.

И вот по команде воеводы мы с Титом подошли и встали рядом с распорядителем дуэли. Кроме булавы при нас никакого оружия, только нож — чтобы милосердно прикончить раненного противника. Борис Елеферич громко огласил правила, предупредив, чтобы зрители не вмешивались в ход поединка и даже не смели громко кричать. Нам же он напомнил перечень запрещенных приемов, не забыв, по просьбе Цвеня, присовокупить к ним удары ногами. Ох, Тит, шельмец! Знает мои сильные стороны и остерегается. Ну, хорошо, я его и одними руками одолею.

На том мы поклялись и по очереди поцеловали крест, преподнесенный протоиереем. А знатная вещица, надо сказать. Похоже, ромей привез её из самого Царьграда. На вид изготовлена в седьмом или даже шестом веке. Мне хотелось досконально изучить такой ценный артефакт, но пришлось вернуться к суровой действительности и заняться смертоубийством, тем более что публика начала проявлять нетерпение.

Зрителей собралось немало, хотя никого, кроме знати, специально не приглашали. Вот ведь удивительно, совсем недавно тут шли настоящие битвы с участием тысяч людей но, тем не менее, какой-то жалкий поединок вызвал столько интереса. Но, с другой стороны, в настоящем бою глазеть некогда, а тут можно спокойно смотреть, как в театре. Не зря же римляне так любили созерцать кровавые зрелища. К тому же здесь предстоит сражаться первым лицам целого княжества. И еще бонус — так как тяжба шла не из-за денег, то поединок обещал быть смертельным. Ведь если, к примеру, истец сражается с ответчиком, с которого требует вернуть долг, то до убийства должника постарается не доводить, дабы не потерять заем. А тут нам никакой выгоды от помилования противника нет. Обо всем этом козельцы громко судачили, а втихомолку о чем-то договариваясь, передавали друг другу монеты и хлопали по рукам. Интересно, какие там на меня ставки?

В общем, вечер у жителей Козельска удался — такое зрелище, да еще и тотализатор. Правда, узнав, что поединок предстоит без доспехов, зрители недовольно зашумели, ведь отсутствие брони означает сокращение времени славной потехи. Первый же серьезный удар повлечет тяжелую травму и бой прекратится.

Но вот мы с супротивником, как боксеры, подлезли под канаты, и все стихли. Особо шумливых стражники могли и древком копья огреть, не посмотрят даже, что купец или боярин.

* * *

После разрешающего крика наместника мы минут пять топтались по площадке, ходя кругами и то налетая друг на друга, то отскакивая. Без щитов и наручей отбивать удары можно было только оружием, и над площадкой не смолкал стук дубовых рукоятей друг о друга, а особенно эффектны были звонкие удары железного навершия об навершие.

Все-таки, надо признать, зрелище поединка завораживает, в отличие от скоротечных схваток в обычных битвах. Там ты не успеешь столкнуться с противником, как его уже убьет твой соратник, а ты сам смотришь не столько на враждебника, сколько по сторонам — не обходит ли кто тебя сзади. А тут супротивник один-единственный, вы с ним никуда не спешите и можете показать свое воинское умение во всей красе. Мы били булавами и широким размахом, и коротким тычком, и сбоку, и сверху, и снизу. Делали обманные движения, выписывали хитроумные петли или вдруг вместо, казалось бы, ложного выпада, следовал настоящий удар. Одним словом, очевидцам смотреть на такой бой интересно, а вот поединщики никаких приятных эмоций от схватки не испытывали. Прикрытые лишь легкими кожухами мы не могли полагаться на иную защиту, кроме как на свои силу и умение, а потому ежемгновенно ожидали смерти. Ведь одного мощного удара палицы хватит, чтобы проломить толстую дубовую доску или свалить быка. Поэтому мне было не по себе, когда вражеская булава периодически мелькала в опасной близости от моей макушки, ведь шапка не могла достаточно надежно защитить голову. Ох ты, теперь вообще никак не сможет защитить, потому что Тит задел мой головной убор, и тот, кувыркаясь, улетел за ограду поля. Ого, похоже, Цвень начинает выигрывать по очкам, так что пора брать инициативу в свои руки. Но легко сказать, а сделать трудно. Несколько раз я, пользуясь своим меньшим ростом, пытался поднырнуть под его руку, но каждый раз отскакивал назад. Впрочем, потуги боярина преломить ситуацию тоже особым успехом пока не увенчались.

Однако зрителям подобная неопределенность даже нравилась. Они приходили в неистовство, начинали кричать несмотря на недвусмысленные угрозы стражников и даже забывали делать новые ставки. Кружа по импровизированной арене, я хоть и не отрывал глаз от вопречника, но по отработанной привычке успевал замечать все вокруг: Батый замер, держа в руке недоеденный фрукт. Йисур вращал локтем, пытаясь показать мне какой-то прием. Ярик сжал зубы и машинально держался за рукоять кинжала. Сбыся та вообще закрыла глаза ладонью, но Алсу дернула её за руку и что-то показывала пальцем. Князь Василий выглядел всерьез расстроенным, да и Святослав искренне переживал, так что даже не заметил, как закусил зубами свой длинный ус. Только черниговский посланец Павша Мирославич покачивался на скамье с закрытыми глазами, а потом и вовсе захрапел. Видать, утомился в дороге, бедолага. Отец Григорий, поначалу довольный, теперь следил за поединком встревожено и часто крестился. Видать, переоценил мои силы и только теперь понял, как я влип.

Но и Цвеню приходилось нелегко. Несмотря на всю свою силу он никак не мог пробить мою оборону и потому решил поменять тактику, переложив булаву в шуйцу. А это он зря сделал! Мой брат, с которым я еще в детстве часто фехтовал, левша, так что для меня сражаться с леворуким противником очень даже привычно. Тит, получивший за несколько секунд сразу два чувствительных тычка, быстро сообразил это и снова схватил оружие десницей.

Ну а мне что бы такое эдакое придумать? Ладно, попробуем один старый трюк. Улучив момент и отведя булаву вопречника в сторону, я изо всех сил врезал ему слева в челюсть, благо, что руками пользоваться не запрещено. Хм, не получилось. Тит лишь недоуменно потер подбородок и продолжил биться как ни в чем не бывало. Ладно, тогда применим другую хитрость. Изловчившись, я перевернул свою булаву и ткнул противника рукоятью в область солнечного сплетения. Опять никакого эффекта! Мощный пресс и толстый слой одежды так смягчили удар, что Цвень даже не охнул. Ну, хорошо, тогда подождем атаки и подловим соперника.

Ободренный тем, что я не нападаю, Цвень резво наклонился и вытянул руку с булавой в мою сторону. Мимо, хотя лицо ощутимо обдуло ветерком от здоровенного набалдашника. Еще атака, теперь сверху. Потом сбоку и тут же опять сверху. Я, как мог, отскакивал и отмахивался своей палицей, больше не пытаясь контратаковать. И вот, видя, что соперник лишь уворачивается, а сам не бьет, Тит решил, что я выдохся и настал подходящий момент, чтобы закончить наш спор раз и навсегда. Боярин сделал обманное движение слева и вдруг рубанул меня сверху по плечу. Но вот как раз такого замаха я и ожидал и поэтому изо всех сил врезал вопречнику по запястью. Даже для Тита удар оказался очень сильным. Он выронил булаву, беспомощно повисшую на темляке, и суетливо попытался перехватил её левой рукой. Но сделать это он, конечно, не успел. Быстро отпрыгнув вправо и низко присев, я резко взмахнул булавой и подсек противника точно под колено, отчего он рухнул оземь, как срубленное дерево.

Не дав поверженному опомниться, я наступил на его оружие и, вытащив кинжал, дал последний шанс спастись:

— Отрекаешься ли от навета?

Тит покрутил головой вокруг, убедился, что помощи ждать неоткуда, и нехотя признал свои заблуждения:

— Признаю, что солгал, — попробовал тихонько прошептать Цвень, но его мощный голос прогремел, казалось, на всю площадь, так что признание услышали все. Но это уже была излишняя формальность. Раз я одолел, значит автоматически доказал свою правоту. Отец Григорий уже письменно зафиксировал исход состязания и констатировал, что обвинения сняты.

Не став добивать противника, я со звоном вогнал кинжал обратно в ножны, отвернулся от поверженного боярина и, пошатываясь, побрел прочь с поля. Конечно, многие козельцы остались недовольны финалом поединка и осуждали меня за то, что не прикончил Цвеня. Но в целом вся публика была рада, особенно зрители, довольно звеневшие монетами.

Батый, проявив великодушие, милостиво объявил, что такой великий воин действительно достоин быть посаженым отцом Алсу. А так как царевна требует, чтобы её новоявленный родич бы не менее, чем тысячником, то он, Бату, дарит мне тысячу всадников из числа крещенных куманов. Правда, большая часть подарка пока отсутствует, но скоро появится.

Тем временем отроки Тита выплатили судебную пошлину, а своего господина положили на плащ и быстрым шагом утащили подальше от места его позора. Впрочем, я успел заметить, что саженей через сто «инвалид» встал на ноги и зашагал сам как ни в чем не бывало.

Меня же восторженные болельщики обступили со всех сторон, начали хлопать по плечам и что-то кричать. Конец славословиям положил отец Григорий, отнюдь не смиренно растолкавший всех в стороны. Он пробился ко мне и тихонько заговорил по-гречески:

— Ну, все обошлось, а то я уж волноваться начал. Настойку-то вместо Тита черниговец Павша выпил. Вон, дрыхнет боярин.

— Что? Какую настойку? — я ошалело смотрел на священника, ничего не понимая. — Целебную?

— Маковую, — пояснил протоиерей.

— Чего? Зачем? — голова у меня начала кружиться, и более точно сформулировать вопрос я не смог.

— Чтобы он стал усмяглым, — подивился ромей моей недогадливости. — Сам посуди, Цвень все-таки в два раза тебя больше, и справиться с ним нелегко даже такому бойцу, как ты.

— Постой, а как же все эти уверения, что «на судебном поединке неправый будет повержен»?

— Гавша, — укоризненно покачал головой грек. — Эх ты, а еще историк. Справедливость в этом мире, безусловно, когда-нибудь восторжествует, но до той поры мы должны добиваться её сами. Посмотри вокруг — Царьград захвачен схизматиками, язычники сожгли половину русских городов, везде грабят и убивают. Если тебе это не нравится, то надо не дожидаться Страшного суда, а творить справедливость сейчас и своими руками.

— Но разве честно вмешиваться в ход судебного поединка?

— Судебного? — рассмеялся тезка. — Боярин, не забывай, что я все-таки цивилизованный ромей и подобной дикости не признаю! Даже при древних царях Рима, почитай, двадцать веков назад, не было столь варварского обычая, чтобы правоту в суде доказывать остротой меча. В поединке побеждает тот, кто сильнее, выносливее и тренированнее, а не тот, кто честен. А если говорить о такой нелепице, как, например, испытание каленым железом, то у подсудимого вообще не останется шансов, если только руки его не высечены из мрамора. Я не раз пытался объяснить это козельскому эпарху, но, увы, древние обычаи довлеют над логикой. Хотя в вашем законодательстве вообще нет такой правовой нормы, как вооруженная схватка истца и ответчика, но судьи следуют принципу казуальности, ссылаясь на старые прецеденты. Впрочем, в данном случае они оказались нам на руку. Ты — лучший боец княжества и не мог проиграть, а значит, выиграл процесс, в котором, безусловно, был прав.

Надо же, обычный провинциальный священник, а так подкован в юриспруденции. Впрочем, это не удивительно. Кого попало из Византии сюда не пошлют, а на Руси, к тому же, у церкви куда больший объем юрисдикции, чем в Империи. Однако, кое-что в поведении княжьего духовника меня все-таки смущало:

— Отче, я твою точку зрения, конечно, разделяю. Но скажи, если бы я прикончил Цвеня, то разве бы подливший ему маковой настойки не стал бы соучастником убийства, взяв грех на душу?

— Убийства? — опешил грек и удивленно распахнул глаза. — Как мог бы человек, щадивший даже врагов в пылу схватки, убить своего соплеменника, пусть даже и такого мерзкого?

На это возразить мне было нечего. Такого пацифиста, как человек из будущего, здесь еще поискать надо. Да и желания спорить уже не было. Вся усталость этого дня, все нервное напряжение так сдавили плечи, что осталось только одно желание — упасть прямо здесь и заснуть.

С трудом помню, что меня куда-то отвели, разули, стянули рукавицы и кожух, а потом уложили спать. Едва голова коснулась лавки, как я тут же блаженно закрыл глаза и сладко уснул. Вернее, только собирался уснуть, потому что меня сразу же начали трясти, а встревоженный голос Прони закричал прямо в ухо:

— Беда, тысяцкий! Вставай ужо! Цвень с черниговцами уехал еще впотьмах, до рассвета.

— Как это до рассвета, если день еще не закончился, — ничего я не понял спросонья. — В оконце-то светло, сам посмотри.

Но, протерев кое-как глаза, я глянул на улицу и убедился, что солнце действительно уже на востоке. Выходит, пока я спал, ночь уже прошла. Впрочем, ничего страшного не произошло и незачем так волноваться.

— Ну и ляд с Титом, — равнодушно ответил я воеводе. — Пусть себе катится. Ему же хуже, добычу-то еще не всю поделили.

— Так он, лиходей, не просто уехал, — в сердцах воскликнул Василий Дмитриевич, — а царевну с собой умыкнул!

* * *

Плеснув себе на лицо воды из заботливо наготовленного кем-то кувшина, я окончательно пришел в себя и потребовал:

— Карту зажиздренского бора мне!

— У князя вроде чертеж, — с сомнением произнес воевода, потеребив бородку. — Искать надо.

— Ну и ладно, у беглецов все равно путь один — к полудню. Сигнальте заречным дозорным: перекрыть пункты два, три и четыре. В бой не вступать.

Плохо воевать без телефонов и радиосвязи. Хорошо еще, что внедренная мною система дымовых сигналов позволяла передавать простейшие приказы. Не прошло и пяти минут, как до города донесся грохот поваленных деревьев. Подпиленные заранее стволы позволяли мгновенно перекрыть просеки, сделав их непроходимыми для санного обоза.

Взбежав на стрельницу, я увидел, как черниговская дружина, длинной лентой растянувшаяся по переправе через Жиздру, на краю бора уперлась в нежданно появившийся завал, перегораживающий путь. Конечно, всадники без особого труда смогут просочиться по лесу, но возы с добычей по чащобе не проедут. Пока завал разметают пройдет какое-то время, а еще через несколько верст Цвеня ждет новый сюрприз.

Хорошо, полчаса у нас есть, но кого можно снарядить в погоню? Все-таки сражаться с недавними соратниками, которые к тому же находятся на службе и спешат по вызову князя, козельцы не станут. Из Городецкой дружины та сотня, что вернулась из Чернигова, для данной миссии почти не годится, а вновь собранная сотня в основном еще детская. Придется, как бы мне ни хотелось этого избежать, просить помощи степняков.

— Где Йисур?

— В княжьих палатах, вместе с царем.

Ясно, Йисур Мугэевич, как главный переговорщик и к тому же троюродный брат хана, поселился со всеми удобствами во дворце. Вот и славно, быстрее его найдем.

— Бегите, сообщите нойону, что ханскую дочку уволокли. Пусть поднимает своих панцирников. Плещей, а ты выводи нашу старшую дружину, только самых доверенных кметей.

Пока посыльные суматошно метались туда-сюда, мне вкратце разъяснили, что же именно произошло. Коварный Цвень сумел поставить в сторожа своих верных людей, и те ночью смогли тихонько выкрасть Алсу, незаметно вынеся её из терема. Заодно утащили и Сбыславу, чтобы у девчонки в дороге была нянька.

И вот сорок гридней, поднятых по тревоге, впопыхах оседали коней и вскачь ринулись по улицам Козельска, криками предупреждая прохожих, чтобы уступали им путь. Жердины через ров черниговцы не убрали, и малая дружина проскочила через мостик едва ли не рысью, торопясь нагнать похитителей.

Между тем в монгольском становище все громче стучали тумбаны, и не успели мы еще въехать на понтонный мост через реку, как сзади уже грохотал топот тысяч копыт.

Ярик скакал сам на низенькой, не выше пони, монгольской лошадке, подгоняя её криком. Даже без подков маленький скакун несся так резво, что я с трудом держался с ним рядом. В вихре скачки несколько верст по лесу пролетели незаметно и, наконец, вдалеке послышался стук топоров. Не иначе, Цвенев отряд натолкнулся на очередную засеку и приостановил движение.

Ага, вот и хвост обоза. На небольшой прогалине в беспорядке сгрудились сани, груженые кипами мехов и мешками с провизией. Всполошенные черниговцы из арьергарда схватились было за копья но, приглядевшись и увидев, что едут свои, оружие опустили.

— Чего надо? — прокричал нам седой сотник, встревожено прислушиваясь к отдаленным крикам монгольской конницы. — Мы спешим к Киеву, а вы тут препоны нам чините. Путь-то зачем преградили?

— Спешите себе, елико сможете, — звонко прокричал Ярик, — но сначала царевну верните.

Рядовые гридни заволновались. Видать, простых воинов в курс дела не ввели и про похищение они ничего не знали. Но их лояльность боярам все равно сомнений не вызывала. Скажут сражаться, так они послушно вступят в бой, хоть и без особой охоты. Однако черниговские командиры предпочли грех на душу не брать и вызвали Цвеня. Тот подскакал в сопровождении группы всадников и, видя, что у нас нет и полусотни, принялся осыпать насмешками.

Отряды сошлись вплотную, однако начинать битву ни одна из сторон не спешила, а добровольно отдать требуемое Тит явно не собирался. Я подумал было опять вызвать супостата на поединок, но вспомнил, что броню-то впопыхах надеть позабыл. Дело плохо. Ситуация напряженная, выхода не видно, вот-вот подоспеют хошучи и тогда прольется кровь. Но Ярик ждать, пока я найду оптимальное решение, не стал и, соскользнув с седла, юркнул под брюхом цвеневского коня. К счастью, жеребец не обратил внимания на знакомого мальца, а то мог бы одним ударом копыта покончить и с князем, и со всеми нашими надеждами. Оказавшись позади лошади, мальчик успел, прежде чем его схватили, вынезти свой детский меч и рубануть им бедному животному прямо по сухожилию. Не ждавший такой пакости боярин рухнул вместе с комонем, придавившим ему ногу, и, в придачу, пребольно стукнулся о землю.

Юный воин вихрем метнулся к нему и направил острие меча прямо в лицо беглому боярину.

— А ну говори, израдец, куда Алсу подевал?

Вои с обеих сторон замерли, не смея вмешаться в поединок. Хочет княжич своего боярина проучить, так это его полное право. Почто чужую девушку восхитил[54]? Конечно, восхищение невест все еще оставалось в чести у воинской касты, но только если речь шла о враждебном племени. Украсть же что-нибудь у своего господина доблестью считаться никак не могло. Да и вид подоспевших хошучи, изрядившихся к битве, не располагал к эскалации конфликта. Потому черниговские бояре демонстративно запахнули плащи, показывая, что не собираются хвататься за оружие, и в колготу Ярика со своим нерадивым подручным не встревали.

Оглядев с мольбой городецких и великокняжеских бояр, Цвень понял, что сочувствия к нему никто не испытывает, и нехотя сдался.

— Забирайте, — процедил Тит сквозь зубы. — В красном возке она, среди мехов.

В указанной кошевке наличествовали только тюки с куньими шкурками, однако девушек в этом ворохе мы не нашли. От пленниц остались только перерезанные ремни, которыми их опутывали похитители. Не на шутку встревожившись, мы вместе с черниговцами рассыпались по лесу и кинулись искать пропажу:

— Алсу, Нюша, вы где? — хором начали кричать кмети, еще недавно подумывающие о взаимном смертоубийстве.

Увы, но все безрезультатно. Мне уже привиделся гнев Батыя, вопрошавшего, куда дели его дочку, и почудились многочисленные тумены под стенами Козельска, но вдруг тоненькие голоски откликнулись на наши призывы. Далеко, однако, успели уйти чертяйки. Через минуту у нас с Яриком на шеях повисли попискивающие от радости пушистые создания, что-то восторженно лопочущие об отважных витязях, и я, наконец, смог перевести дух. Слава времени, битвы сегодня не будет.

Эпилог

Последний раз князья, иерархи и вящие бояре — участники козельской войны собрались вместе. Снова свидеться нам доведется не скоро, если мы вообще когда-нибудь встретимся в прежнем составе. Дела не ждут, и так из-за свадьбы столько времени потеряли.

Чтобы пресечь все поползновения на завидную невесту, Алсу сразу же после освобождения окрестили и тут же обвенчали с Ярославом. Для народа празднование в честь неслыханной победы и свадьба слились в одно сплошное гуляние, шедшее три дня. Довольные и окончанием войны, и малыми потерями, и богатой добычей козельцы веселились от души. Даже строгий протоиерей охотно закрывал глаза на некоторые вольности, и с утра до вечера хмельные напитки лились рекой, гудцы играли песни, а народ играл пляски. Только воеводы беспокойно носились по всей крепости, проверяя дозоры и внимательно осматривая окрестности. Ни малейшего доверия к степнякам никто не испытывал, даже при том, что хан находился здесь же в городе, на положении полузаложника, а его нойоны пили вместе со всеми. Я метался вместе с остальными боярами и потому никаких этнографических заметок о свадебных нарядах и обрядах составить не успел.

В разгар празднования явился Субудай, бросивший мародерствовать по окрестностям и поспешивший на спасение Батыя. К счастью и для него, и для нас, спасать никого не пришлось, а то исход был бы непредсказуем. Вопреки моим опасениям урянхаец предпочел сделать вид, что все в порядке. Да ведь и в самом деле — Чингизиды целы и невредимы, ячмень для своих коней и говядину для цириков монголы получили. Что еще надо? Ах да, еще нужна добыча, но её поделили по-честному. Монголам вернули большую часть, но большую лишь по объему, а не по стоимости. То есть серебро и куньи шкурки мы в основном забирали себе, а белок и меньшую часть гривен возвратили грабителям. Кстати, больше всего досталось Ярику. Памятуя, что без предпринятых мною мер и Вщиж, и Козельск могли погибнуть, городецкому князю выделили аж четверть всей добычи. Но все равно никто в накладе не остался. Таких денег, что получили на руки Святослав с Василием, даже великие князья сроду не видывали. Кстати, долю черниговской дружине пересчитали и то, что гридни недополучили, отправили обозом в Киев. Во-первых, честность в дележе добычи — главная добродетель воинов. А во-вторых, нам незачем портить с ними отношения.

Помимо груды серебра Ярик заполучил еще и немалые территориальные приобретения. В качестве приданого Батый выдал зятю хартию, в которой даровал ему всю рязанскую землю, а в придачу еще и титул Великого князя. Радости получить сожженные города, конечно, мало, но мы их постепенно восстановим. Про дань монголы не упоминали, да и понятно, что с разоренной земли в ближайшие годы ничего собрать не удастся. Вот позже, когда монголы начнут методично переписывать население покоренных земель, от десятины отвертеться не удастся. Но к тому времени мы, глядишь, уже сможем потягаться с ними в открытом поле.

Кроме Рязани Ярик получил заодно и Муром. Тамошний князь Юрий Давыдович погиб вместе с дружиной, но сам город монголы пока не тронули. Правда, на Муромском столе должен воцарствовать тезка нашего Ярика — Ярослав Юрьевич. Но без войска он никто, и мы его легко сгоним с княжеского стола. Конечно, отнимать очину у сироты нехорошо, но мы же для благого дела стараемся. К тому же, без нас Муром через год разорят, а так Ярик сбережет город в целости и сохранности. Также к Рязанскому княжеству присовокупили Нижний Новгород. Он, конечно, еще ничего особенного собой пока не представляет. Так, обычная крепость, хотя и довольно крупная. Но зато находится на стратегически важном месте, что для нас весьма ценно.

* * *

Отдельный ярлык Батый выписал на Смоленск. А что, хану ведь не жалко отдавать им незавоеванное. Монголы не слишком любили соваться так далеко в лесные дебри и в ближайшее время возвращаться в Смоленское княжество не планировали. Они особо оговорили, что против смолян помощь нам посылать не станут. А вот для приведения под нашу руку Мурома и Нижнего Субудай сам предложил одну тысячу вспомогательных войск помимо тех крещеных куманов, что были обещаны ранее. Нам очень не хотелось, чтобы монголы снова шастали по нашей земле да еще походя, грабили веси, но теменник настаивал. Ясно, хочет воспользоваться случаем и провести разведку новой территории. В конце концов, сошлись на том, что к Нижнему Новгороду пойдет лишь одна монгольская сотня. Ну что ж тут поделаешь, пусть поганые смотрят, что хотят. Это не проблема. Настоящая проблема — как нам подручить Смоленск.

Ах, Смоленск, жемчужина земли Русской! Богатейший и огромнейший по средневековым меркам город. У него одних только каменных храмов построено не меньше двух дюжин. Козельск со своей одной-единственной каменной церковью и несколькими деревянными выглядел на его фоне бледно, а про Городец я вообще молчу. Но главное это не строения, а торговые пути, которые Смоленское княжество держит в своих руках. Владея верховьями Волги и Днепра, оно контролирует и путь «из варяг в греки», и Великий волжский путь. Вот только овладеть столь мощным княжеством будет непросто, несмотря на документы, подтверждающие наши законные права.

Чуть пригубив из чаши разбавленного меда, я с трудом подавил тяжкий стон. Ох, сколько забот впереди! Для начала объединить десяток больших и полсотни малых княжеств, на что в той истории ушло несколько веков. Затем разгромить крестоносцев Тевтонского ордена, датчан и шведов, а еще покорить литвинов. Потом прищучить ляхов с уграми. Ну и, конечно, помочь Никейской империи освободить Константинополь, соединить вместе все осколки Византии и выгнать франков из всех их греческих государств.

Чтобы кафолики не объявили новый крестовый поход против Руси и Царьграда, желательно свергнуть папу Римского и покончить с Ломбардской лигой. Да, еще не забыть уничтожить батыевых монголов и разгромить посланную Каракорумом карательную экспедицию.

Затем открыть Америку и привезти потаты с томатами. Ну а там уже заняться просвещением и прогрессорством.

Сколько лет уйдет, чтобы проделать столько работы? А самое главное, все это время надо прожить без централизованного горячего водоснабжения, телевизора и интернета. Неужто сие деяние в силах человеческих?

Лишь дети не задумывались о будущем и, не испытывая сомнений, играли с новой диковинкой. Пока бушевали войны и праздники, Лазарю Иванковичу таки удалось сделать вогнутые линзы, из которых он после полировки сотворил истинное чудо, догадавшись соединить две короткие трубки вместе. Стеклоделец тут же принес нам свою тварь, с гордостью пояснив:

— Вот измыслил сугубую трубу, абы обоими очами зрети.

Ярик принял поделку с горящими глазами и, профессионально настроив резкость, восхитился преимуществами бинокулярного зрения. С видом знатока он начал поучать свою юную жену, как правильно смотреть в бинокль с разных сторон и как при этом напарник смотрящего должен корчить рожи. Сбыся, ставшая нянькой при молодых супругах, охотно подключилась к забавам малышей, а вот взрослые в это время рассуждали, как им жить дальше.

Святослав поведал, что хочет восстановить Обловь и устроить в нем свой удел. Князь прозрачно намекнул, что хотел бы заручиться нашей поддержкой на случай, если Михаил Черниговский воспротивится его планам. А почему бы и нет? Лично мне любые союзники нужны, а тем более на такой стратегически важной реке, как Десна. К тому же нам и самим хотелось бы округлить владения за счет покупок или даже самовольного захвата. Это уж как получится.

Козельцы не отставали от всех и тоже намеревались что-нибудь присовокупить к княжеской доле, полагая, что у Михаила и так земли достаточно. Таким образом, у нас наметился трехсторонний стяжательный союз. Мы определили, какими волостями хотим разжиться, введя там свой наряд, и договорились, что если Черниговско-Киевский князь не захочет уступить земли за разумную цену, то займем их самовольно и будем помогать друг другу отстаивать новые территории. Да и вообще, хватит победителям монголов оставаться в подколенных князьях! Нам только надо держаться купно, чтобы нас не одолели. Конечно, Михаил со своей огромной державой, включившей в себя сильные южные княжества — Галицкое, Киевское и Черниговское, казался грозным. Но его власть скоро растает, как дым. Он или покорится монголам, или, что более вероятно, будет разбит ими, в чем я с полной уверенностью и заверил заговорщиков.

Конечно, нам в любом случае надо города укреплять, благо средства позволяют. Медлило был со мной согласен и поделился планами постройки каменной стены вокруг Козельска, для чего он собирался выписывать мастеров не только из Киева, Новгорода и Смоленска, но даже из Греции и Неметчины. Его младшие воеводы, уже не слишком довольные прежними должностями, прозрачно намекнули мне, что не отказались бы от поста наместника в каком-нибудь немаленьком городе вроде Мурома. Яриковы бояре, естественно, ответили, что у них и самих достаточно достойных кандидатур и незачем привлекать варягов. Да уж, когда начинают делить должности градоначальников, былой дружбе приходит конец, ведь речь идет о больших деньгах. Не зря в это время у слова «управлять» имеется синоним «окормляти», то есть кормиться. Больше всех горячился новгородец, уверенный, что только его родной город может давать миру идеальных правителей.

— Это у вас тут за князем последнее слово, — доказывал Тимофей, — а у нас в Новгороде, как степенные и бояре захотят, так и будет. Деда моего стрый посадничал, и знаете, что принем было? Князя Владимира — Ярикова прадеда — тогда прочь отослали, вот.

Это когда ж было? Так, подумаем, примерно полсотни и восемь лет назад. Тогда Михалко Степанович посадничал. Знаменитый правитель, надо сказать. Тридцать лет возглавлял он партию Софийской стороны, несколько раз занимая посадничью должность. И потомки его на протяжении нескольких поколений тоже становились посадниками. Вот и сейчас его внук правит. Что? Внук?! Выходит, наш Ратча и нынешний Новгородский посадник сродственники. Чего ж он тогда сбежал оттуда? Ну да ладно, это сейчас неважно.

Я встал и, подождав, пока воеводы замолчат, постарался их примирить:

— Вот что, бояре, не время ссориться. Городов и волостей окрест них всем достанется. Скажите-ка лучше, други, кто окромя татар главный враг Руси?

— Латиняне, — презрительно выплюнул это слово, как будто выругался, отец Симеон. — Со своими обрядами схизматическими, да опресноками и прочей мерзостью.

— Опресноки? — удивленно поднял голову княжич, отвлекшись на минуту от бинокулярной трубы. — Это что такое?

— Просвира из пресного хлеба, — с отвращением пояснил Ратча. — Дикари, надо же додуматься до такого! А сами наши святые верования и обряды осмеивают!

— Не только обрядами скарядными вредны латиняне, — отец Гавриил даже встал и воздел указательный палец к потолку, как бы призывая в свидетели Создателя. — Апостолики римские полны надменности и дерзновения. Благовидным предлогами они прикрывают жажду власти и золота. Грецию поработили, на Новгород рыцарей насылают. Галицкого князя Даниила блазнили королевской короной, мысля оторвать галичан и даже сам Киев от Руси. Им единство православных не нужно, и они тщатся ввести нелюбие между братьями.

— Апостольский престол нынче могуществен, как никогда, — мрачно подытожил Медлило. — Как с ним совладать?

— Ничего, одолеем, — как можно более жизнерадостно ответил я. — Ратча, ты по-немецки говоришь и обычаи тамошние знаешь, а отец Симеон по латыни понимает. Вот вас и отправим во фряжскую землю. Разберетесь с понтификом, и император Фридрих посадит на его место нового римского папу, послушного ему.

— Дело благое, — одобрил ромей. — По какому праву так называемый великий архиерей смеет постоянно предавать отлучению православных? Истинно вам глаголю, римские бискупы не архиереи Христа, но хищные волки, пожирающие народ христианский! — голос священника уже гремел на весь терем, вгоняя в дрожь витязей, не знавших страха в бою. Видевшие его в эту минуту бояре не усомнились в том, что слышат святое пророчество.

* * *

— Да, Ратча, еще займешься Бодуэном, — вспомнил я о важном деле. — Самозваный император Константинополя сейчас во Франции, клянчит у тамошнего короля деньги, чтобы войско набрать.

— Все еще хочет властвовать над Грецией? — негодующе воскликнул ромей. — Мало ему того, что после беззаконного правления пришлых латинян Греция пребывает в столь бедственном положении. Ремесла в упадке, население разорено налогами. Да еще фрязи требуют свободной торговли для себя.

— Значит, Латинянской империи доходов не хватает, — резюмировал Капеца, — раз император ищет иностранных займов.

— Ага, пытаясь спасти угасающую «империю», он побирался по всем западным странам, распродавая свои земли и древние реликвии и выпрашивая займы. Ему, конечно, и старые долги-то нечем выплачивать, и он пытается рефинансировать кредиты.

— И что, дают ему?

— Во Фландрии, где правят родичи императора, его щедро одаривают. В Англию, правда, Бодуэна сначала вообще не пустили, потому что он, хоть и император, прежде должен испросить разрешения на въезд. Но потом король все же подарил просителю семь тысяч марок. Теперь вот Бодуэн французам жалуется, какой он окаянный, и пытается вымолить золото для войны с Никеей.

— Почему судьба православных должна решаться в Лондоне, Париже, Венеции и Генте? — возмущенно воскликнул князь Василий, успевший изучить основы географии. — И Каракорум тоже претендует на роль гегемона. А ты, Гавша, еще какую-то землю за окияном хочешь открыть. Но вдруг там тоже живут враждебные племена?

— Там живут огромные дикие мохнатые люди — гориллы, — вспомнил Ярик мои рассказы о дальних странах. — Слушай, Гавриил, может и в самом деле пока повременить с открытием твоей Гориллии? Мало, что ли, нам своих недругов?

— Кхм, да. Это пока не актуально. Но вернемся к Бодуэну. Ему все-таки скоро удастся насобирать нужную сумму и набрать войско. Потом он свою армию наемников поведет через Италию на Балканы, дабы порабощать наших друзей греков. Так что им вы тоже займетесь.

Новгородец засиял радостью, гордый доверенным ему важным делом:

— Сколько воев дашь?

— Полагаю, десятка два для охраны вам хватит, а больше и не надо. Ну и челяди, конечно.

— А у Боу… Бао… — запнулся Ратча на трудном франкском имени и, наконец, переиначил его на немецкий лад. — А у Балдуина сколько войск будет?

— Рыцарей семь сотен да прочих воев тысяч двадцать, если не тридцать. Сам понимаешь, если это воинство доберется до Фракии, то никейцам придется туго. Поэтому примешь меры, чтобы отвадить франков от Греции.

Тимофей нахмурил брови и почесал щетинистый подбородок, последний раз бритый перед княжей свадьбой три дня назад, силясь сообразить, как он сможет разметать такие полчища столь малыми силами. Однако я обнадежил посланца, пояснив, что действовать надо не силой, а разумом, применяя четкое планирование и научный подход. Тогда можно справиться с любым супостатом, что наша недавняя победа блестяще и продемонстрировала.

Симеона битвы не заботили, но иерея волновала другая важная проблема:

— Посольство — дело, конечно, важное, но Рязанское княжество сейчас без надзора. Боюсь, что епископ Ефросин погиб, как и все князья. А кто-то же должен его обязанности временно исполнять, пока не созовется собор и не хиротонисают нового Муромско-Рязанского епископа…

Священник скромно поднял глаза горе и многозначительно постучал пальцами по столу. Как княжий духовник, он автоматически становился первым кандидатом на пост архиерея, а занять вакантную кафедру гораздо интереснее, чем путешествовать за тридевять земель.

— Жив ваш епископ, — успокоил я отца Симеона. — Перед вторжением он вовремя успел уте… то есть предусмотрительно принять меры по спасению ценного имущества из рязанского собора. Оно и к лучшему, утварь для нового храма не придется покупать. В общем, сейчас Ефросин сидит в Муроме.

— А мне хотелось бы стать мистиком[55] у Ярика и самолично вести хронограф его деяний, — скромно предложил отец Григорий.

Вот это другое дело, протоиерей не гонится за властью. Понимает, что большая власть — это большие хлопоты и большая ответственность.

— К тебе, отец Григорий, просьба будет. Прошу тебя съездить в Никею, переговорить с патриархом и с василевсом. Мы им поможем словом и делом, а они в ответ нас поддержат и своим авторитетом посодействуют в укреплении центральной власти.

— Думаешь, пора просить никейского екзарха дать нашей церкви автокефалию, — удивленно вскинул седые брови Григорий, — чтобы русского митрополита сами епископы избирали?

— Нет, обождем. Вот когда большинство княжеств подведем под свою руку, тогда и для автокефалии пора настанет.

— Да, кстати, о княжествах — как-то вскользь заметил Святослав. — У вас же в рязанской земле все подручные князья погибли. И Воргольский, и Пронский, и Коломенский. Если что, мои братья охотно пойдут даже в такие опустевшие уделы.

— Нет, — решительно отрезал Ярик, как я его и учил. — Со временем подколенные князья начнут своевольничать, поэтому делить княжество на уделы больше не станем. Да будет в одном княжестве один хозяин!

— И да будет на Руси едино стадо и един пастырь! — торжественно провозгласил протоиерей, умильно поглядев на семилетнего «пастыря», минуту назад умело строившего гримасы своей няньке. — Уверен, император согласится дать великому князю титлос кесаря, а то и севастократора. А если мы действительно окажем Византии большие услуги, то быть Ярославу даже деспотом земли Русской.

— Эхм, — я даже закашлялся от такого предложения. — Нет, титула деспота нам не надо. Лучше царем назвать.

Ромей задумчиво поглядел на карту Европы, собственноручно мною начертанную, сравнил мелкие западные королевства с большими русскими княжествами и неожиданно согласился.

— А почему бы и нет? Настанет время, облачится Ярик в пурпур и обует красные сандалии!

Отец Симеон вперился в нас недоверчивым взглядом, но понял, что мы не шутим и действительно планируем превратить Великое княжество в царство.

— Надо же, — растроганно прослезился священник, — мой юный ученик сможет писать красными чернилами! Он станет в один ряд с Германским и Никейским правителями. Да что там, сравнится, он превзойдет величайших автократоров в истории.

Ага, превзойдет. Когда-нибудь, в далеком будущем. Но пока же у нас только две сотни воинов и, возможно, еще столько же мы навербуем из козельцев и щижцев. Может, даже и больше. В домонгольскую эпоху большинство дружинников оставались безземельными и охотно переходили на новую службу. Но и этого слишком мало даже для того, чтобы просто разослать во все стороны гонцов и посольства.

В первую очередь необходимо разведать Смоленск, князь которого — Святослав Мстиславович уже совсем плох. Скоро он преставится, и нам надо поспешно занять Смоленский стол, пока литовцы не подсуетились. Потом в Пруссию не мешало бы кого-нибудь послать, Доманега, например. Это дело весьма срочное, через два месяца там уже начнется заварушка. Ну и много где еще нужно поспеть. И все дела, без исключения, срочные, а времени мало. Да уж, время — это самый бесценный ресурс в мире. Деньги можно накопить, занять или отнять. Войско — навербовать или нанять. А вот упущенное время не наверстаешь.

— Сам-то ты куда направишься? — поинтересовался Проня.

— Как вы понимаете, в Рязанскую сторону Ярику пока ехать рано.

С этим все были согласны. Смотреть на множество непогребенных тел павших рязанцев ребенку не стоит.

— Поэтому, пока Капеца приводит княжество в порядок и оборудует новую столицу в Переяславле, мы с князем, не мешкая, отправимся прямо на север. Снег тает, но если поспешить, то санный поезд проскочит по зимникам до самой Волги.

— Что у вас там за дела? — вопрос так и читался у всех на лицах, но лишь князь Василий с детской непосредственность осмелился прямо спросить.

— А вот посмотри на карту. По всему Рязанскому княжеству протекает Ока. Это наша главная водная артерия, соединяющая самые большие города княжества. Но вот в её среднем течении левый берег принадлежит Владимирскому князю, и в случае войны он сможет перерезать водный путь. Поэтому хотелось бы прикупить вот эту левобережную область — голядские земли и волости на Москворечье. Если Ярослав их нам добровольно уступит за толику серебра, то тем самым мы упрочим свое положение.

— Волости те лишь небольшая часть от владений Ярослава, но весьма ценная — заметил практичный новгородец. — Места там самые урожайные, потому что удел этот в княжестве самый южный. Дальше к северу земля родит уже плохо. Не станет Ярослав Всеволодович отдавать Москворечье.

— Не станет, мы и пригрозить можем, — нарочито бодро пообещал я. — Вои, что были во Владимирском княжестве, в основном, сгинули. Те бояре, что имели земли в Киевской земле, уходить оттудова не захотели. Так что дружина у князя сейчас не такова, чтобы рататься с сильным противником.

Да и вообще, с Ярославом есть о чем поговорить, например, о будущем страны. Заодно, между делом, поищем клады на пепелищах. Обо всех мне, конечно, неизвестно, только о самых крупных. В двадцать первом веке их, с помощью новейшей техники, нашли немало и в свое время нас здорово гоняли, заставляя выучить реестр кладов. Вот эти знания и пригодятся. Несколько тысяч полновесных гривен еще никому не мешали. Хотя, честно говоря, я бы сейчас отдал все сокровища мира за то, чтобы очутиться на мягком диване с планшетом и стаканом апельсинового сока.

Конец первой книги.

Примечания

1

чеснок — колючки

2

в 1113 году

3

5 марта

4

прясло — участок стены между двумя башнями

5

уроки делать — собирать дань)

6

тул — древнерусское название колчана

7

железные шапки — упрощенный вариант шлема

8

в эту эпоху секира — большой топор для рубки деревьев)

9

сулица — короткое метательное копье

10

прозвище Плещей — плечистый

11

баран — таран

12

тьма — десять тысяч

13

князья ольговичи — потомки Олега Гориславича

14

Могу-Болгусун — Злой Город

15

Дан — сокращение от имени Богдан

16

обе власти — оба княжества

17

змеевик — подобные амулеты использовались вплоть до XV-го века, пока двеоеверие окончательно не изжили

18

кампаны — колокола

19

мужское население, естественно

20

барс, детеныш, нойон, повозка — соответственно: ферзь, пешка, король и ладья

21

пол втора десяти — пятнадцать

22

Четыредесятница — Великий пост

23

ГГ все перепутал

24

оскепами — деревянное древко дротика

25

гость — купец

26

протори — убытки

27

кольчуга полуторного плетения — кольчуга, у которой каждое кольцо соединяется не с четырьмя, а с шестью другими колечками

28

кыштымов — легковооруженный всадник, обычно из покоренных народов

29

мингана — тысячи

30

цириков — солдат

31

тумен — десять тысяч

32

ханьцы — китайцы

33

туг — корпус

34

нукуры — нукеры

35

кешиктены — ханские гвардейцы

36

аймаку — отряду

37

поэтому большинство монастырей тогда строили под защитой городских стен

38

хашар — пленные, используемые при осаде

39

урады — ремесленники

40

полсотни ли — почти тридцать километров

41

улачи — гонцы

42

джегун — сотня

43

илчирбилиг куяк — кольчуги

44

нукуда — личной дружины

45

харагул — дозор

46

свинцовый сахар — ацетат свинца

47

арбан — десяток

48

тикмак — подарок

49

мал — десятина

50

писанки — крашеные яйца

51

обламы:

52

изрядившемся — построившемся рядами

53

Не заблуждаешься — в смысле, не блудишь

54

восхитил — похитил

55

мистик — секретарь

Content

Калмыков Александр Владимирович
СПАСАТЕЛЬ. ЗЛОЙ ГОРОД

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Часть VI

Часть VII

Эпилог

Примечания