Фергюс Хьюм

Цыганка из ломбарда

Глава I

Второе пришествие Агари[1]

Иаков Дикс был ростовщиком, но не евреем, несмотря на свое занятие и на то, что данное ему при крещении имя звучало как древнеиудейское. Он был настолько стар, что никто не знал его настоящего возраста, настолько уродлив, что над ним издевались дети на улице, и настолько жаден, что вся округа называла его Скрягой. Если у него и были какие‑то скрытые хорошие качества, уравновешивающие плохие, они никому не были известны, да никто и не трудился их искать. Иаков, угрюмый и малообщительный человек, был явно не из тех, кто склонен поощрять непрошеное любопытство. Он жил в своем ломбарде, словно великан‑людоед в сказочном замке, и никто никогда не приходил к нему — кроме людей, которые являлись, чтобы заключить сделку, поспорить о ее условиях и осыпать его проклятиями по завершении дел. Из чего можно было заключить, что вести с Иаковом дела было непросто.

Ломбард Иакова на Карби‑Кресент в Ламбете[2] напоминал замок людоеда: пусть он не был завален костями мертвецов, зато в нем хранились реликвии и обломки множества потерпевших крушение жизней и семейств. Расположенный в середине грязной улицы, он выходил фасадом на маленький пустырь; попасть в него можно было с переулка, ведущего на соседнюю улицу. В его окнах, за многие годы покрывшихся слоем пыли, были выставлены самые разные предметы: от серебряных чайников до порядком побитых кастрюль, от золотых часов до ржавых утюгов, от плотницкого инструмента до стильного зеркала в рамке из слоновой кости. Предметы, выставленные в окнах ломбарда Дикса, представляли собой в миниатюре пошлость и упадок современной цивилизации.

В этом была некая ирония — в том, что рядом находились совершенно несочетаемые вещи, пустяковые и самые необходимые. Тут вечной улыбкой улыбались с медной грелки фигурки из дрезденского фарфора, ярко раскрашенные и изящные; там лежал кинжал времен Ренессанса с рукояткой из серебра, а рядом — дюжина дешевых столовых ножей, из тех, что мы осыпаем проклятьями за трапезой в третьесортном ресторане. Обмотанная рука мумии фараона соседствовала с агатовым блюдцем, на котором лежала кучка монет разных эпох и всевозможных стран. Часы из золота и серебра висели рядами над фантастическими храмами и кораблями, вырезанными из слоновой кости трудолюбивыми китайскими ремесленниками. На прямоугольнике богатой парчи с узором, вытканным шелковой нитью, многоцветной, как хохолок попугая, с небрежной щедростью были свалены многочисленные медали, амулеты, старомодные кольца с потускневшими драгоценными камнями и хрупкие стеклянные браслеты индийских танцовщиц. Небольшая шкатулка японского лака, черная, с гротескными позолоченными фигурками; коралловые талисманы из Южной Италии для защиты от сглаза; украшенный драгоценными голубыми и бирюзовыми камнями турецкий кальян; викторианские шляпы с вышивкой из потускневшего золота; амулеты, серьги, браслеты, табакерки и броши с флорентийской мозаикой — все это было легкомысленно свалено в кучу и покрыто слоем тонкой серой пыли. «Обломки» многих столетий, высохшие кости сотни обществ, мертвых или умирающих. Какое свидетельство мимолетности империй и ничтожности гордыни жалких людишек!

Двери вели в маленький и темный магазин. Через комнату тянулся узкий прилавок, деля ее на две части. С одной стороны у самого входа стояли три деревянные ширмы, образуя четыре подобия сторожевых будок — посетители заходили в них для ведения деловых переговоров.

Иаков, ссохшийся, хитрый, вечно сотрясаемый кашлем, слонялся вдоль прилавка, непрерывно споря со своими посетителями и обманывая их при малейшей возможности. Он никогда не давал настоящей цены за закладываемый предмет, сражался за каждый фартинг[3] и, даже когда получал вещь по себестоимости, оставался недоволен сделкой. Поэтому каждая выложенная им монета была каплей крови, выжатой из его иссохшего сердца.

Он редко покидал лавку и никогда не общался с коллегами. Закончив очередной день сутяжничества, он неизменно удалялся в мрачную гостиную в задней части дома, главным украшением которой служил гигантский, встроенный в стену, сейф. Здесь Иаков пересчитывал доходы и общался с сомнительными типами, которых не следовало допускать в ломбард — они приходили тайком, чтобы сбыть краденое. А еще в самые светлые свои моменты он беседовал здесь с единственным другом, который имелся у него на Карби‑Кресент… или даже во всем Лондоне. Иакову не грозило стать образцом популярности.

Этим его другом был адвокат по имени Варк, который вел сомнительные дела сомнительными методами с сомнительными клиентами. Его имя, как он заявлял, говорило о польском происхождении, но обычно соседи рифмовали «Vark» с «shark»[4], и это показывало их отношение к юристу. В округе его ненавидели лишь немногим меньше, чем Иакова.

Сперва этих двоих связывали только отношения юриста и клиента, но позднее они переросли в настороженную дружбу, поскольку у обоих была схожая репутация и оба были изгоями. Они не доверяли друг другу и пытались надуть друг друга к своей выгоде, но всегда безуспешно. Однако каждый вечер встречались и беседовали в мрачной гостиной о разных своих махинациях. Никому больше они не рискнули бы об этом рассказать, но у них была настолько плохая репутация, что они не осмеливались предать друг друга. Только на такой основе возможна дружба среди воров.

Как‑то на исходе одной туманной ноябрьской ночи Иаков со своим закадычным другом сидел у чахлого огонька, едва заметно мерцавшего на ржавой железной колосниковой решетке. Старый ростовщик варил кашу, а Варк, сидя рядом, потягивал из бокала джин, налитый из принесенной с собой бутылки и слегка разбавленный водой. Водой адвоката снабдил господин Дикс, так как она ему ничего не стоила, но Варк — и это важно для понимания ключевой особенности их отношений — всегда приходил со своим напитком. На дощатом столике стояла оплывшая свеча в заложенном серебряном канделябре, давая скудный свет. Туман заползал с улицы в комнату, и парочка сидела в этой мути, едва освещенная маканой свечой[5]. Такое убожество и такая нищета были возможны только в обители скупца вроде Иакова.

Варк, маленький, худой, гибкий, напоминал скорее червя, чем человека, созданного по образу и подобию Творца. У него был острый нос и прыщавое лицо, на котором сверкали два хитрых тусклых глаза, зеленых, как у кошки. Старый порыжевший черный костюм кое‑где протерся, демонстрируя белье. Варк потирал руки и подобострастно кивал всякий раз, когда Иаков между приступами кашля отпускал грубые замечания. На мистере Диксе был богатый, хотя и выцветший, домашний халат, оставшийся после какого‑то денди времен Регентства[6], и каждый приступ кашля угрожал разорвать хрупкое тело Иакова на куски. Но старик был удивительно упорным и цеплялся за жизнь с отчаянной решимостью — хотя одним небесам ведомо, что хорошего нашел старый негодяй в своем убогом существовании. Варк, составивший для Иакова завещание, не одобрял этого упорства и сейчас жаждал смерти своего клиента, с тем чтобы в качестве душеприказчика прикарманить часть богатств, которыми, по слухам, владел Дикс. Наследник Дикса отсутствовал, и Варк был полон решимости позаботиться о том, чтобы его никогда не нашли. А пока адвокат с головой, полной замыслов, раболепно съежился перед Иаковом, наблюдая, как тот кашляет над своей кашей.

— Ах, боже мой, боже! Какой нынче вечером у мистера Дикса ужасный кашель! — вздохнул Варк, говоря о своем клиенте в третьем лице, как делал почти всегда. — Почему господин Дикс не отведает джина, чтобы смочить горло?

— Не могу себе этого позволить! — прохрипел Иаков, наливая кашу в миску. — Джин стоит денег, а денег я пока не заработал. Сделайте мне маленький подарок, плесните мне немного из вашего стаканчика, господин Варк, чтобы показать, что вы рады моей компании.

Господину Варку такая просьба очень не понравилась, и в предложенную чашку он налил как можно меньше джина.

— Ну что за милый человек! — ухмыляясь, сказал адвокат. — Такой компанейский, полный веселья!

— Веселье мое — выпивка ваша! — ответствовал Иаков, прихлебывая кашу.

— Какое остроумие! — фыркнул Варк, хлопнув себя по коленям. — Лучше «Панча»[7].

— Джин да каша — пища наша! — объявил господин Дикс, воодушевленный похвалой.

— Хе‑хе! Сдохну от смеха! В театре за деньги меня веселили хуже.

— Дурак! — проворчал Иаков, взяв в руки каминные щипцы. — Не надо было платить‑то. А теперь убирайся! Я собираюсь потушить огонь. Не хочу и дальше жечь дорогой уголь, чтобы тебя согревать. Да и свеча больше чем наполовину сгорела! — негодующе закончил он.

— Иду, иду… — проворчал темноволосый адвокат, сунув бутылку в карман. — Но как обидно покидать приятную компанию!

— Хватит болтать ерунду, чернильная душа! Мой сын еще не отозвался на объявление?

— Мне кажется, что сын господина Дикса не спешит утешить своего опечаленного родителя, — ответил адвокат. — Ох уж эти жестокосердные отпрыски!

— Тут ты прав, дружище! — нахмурившись, пробормотал Иаков. — Джимми оставил меня умирать в одиночестве, будь он проклят!

— Тогда зачем вы завещали ему все свои деньги? — спросил Варк, теперь заговорив от первого лица, как делал всякий раз, стоило разговору свернуть на деловые рельсы.

— Как это зачем, дурак? Затем, что он сын Агари, плохой сын хорошей матери.

— Агарь Стэнли — ваша жена… Ваша жена‑цыганка? Так, господин Дикс?

Иаков кивнул:

— Чистокровная цыганка. Я встретил ее, когда был коновалом.

— Коновал, бродячий торговец! — хныкнул Варк. — Какой острый ум у этого человека!

— Она приехала со мной в Лондон, когда я решил здесь обосноваться, — продолжил Иаков, не обратив внимания на замечание гостя. — И город убил ее. Она не могла дышать среди кирпичей и известкового раствора после свободного воздуха дорог. Бедная покойная бедняжка! И она оставила мне Джимми — Джимми, который меня оставил.

— Какой простор для воображения… — начал было Варк, но, по яростному взгляду Иакова поняв, что комплименты его покойной жене не будут хорошо приняты, изменил тон. — Он растратит ваши деньги, господин Дикс.

— И пускай! Агарь умерла, а когда я умру… Пусть делает что хочет.

— Но, мой щедрый друг, если бы вы наделили меня бо́льшими полномочиями в роли своего душеприказчика…

— Ты бы сам прибрал мои деньги, — иронически перебил Дикс. — Думаешь, я этого не знаю, ты, акула! Твоя обязанность — передать имущество Джимми согласно закону. Я же тебе плачу.

— Но платите так мало! — проскулил Варк, поднимаясь. — Если у вас…

В этот момент кто‑то громко постучал в дверь лавки, и оба злодея, всегда опасавшиеся полиции, уставились друг на друга, на мгновение замерев от ужаса. Потом Варк, всегда заботившийся о собственной шкуре, схватил свою шляпу и поспешил к задней двери, собираясь под покровом тумана вернуться домой так, чтобы никто не увидел его и не задал никаких вопросов. Он исчез, словно призрак, оставив Иакова одного, а в дверь постучали снова.

— Неужели пилеры![8] — пробормотал старик, доставая пистолет из шкафа. — Но, может, и воры. Что ж, коли так…

Он мрачно усмехнулся и, недоговорив, зашаркал к двери со свечой в руке. Часы в магазине пробили одиннадцать, и в дверь постучали в третий раз.

— Кто там так поздно? — резко спросил Иаков.

— Я, Агарь Стэнли!

С криком ужаса господин Дикс выронил свечу, и его накрыла темнота. Сейчас, когда его мысли крутились вокруг покойной жены, неожиданное упоминание ее имени заставило старика поверить, что она стоит по ту сторону двери, закутанная в саван, окоченевшая. Между живым и мертвой — лишь одна непрочная преграда! Какой ужас!

— Призрак Агари! — пробормотал бледный дрожащий Дикс. — Почему она явилась сюда из могилы? К тому же из такой дорогой могилы, с мраморным надгробьем, обнесенной кирпичной оградой.

— Впустите меня! Позвольте мне войти, мистер Дикс! — крикнула незваная гостья, снова постучав.

— Она никогда меня так не называла, — успокоившись, пробормотал Иаков.

Он подобрал свечу, снова ее зажег и громко объявил:

— Я не знаю никакой Агари Стэнли.

— Откройте дверь — и узнаете. Я племянница вашей жены.

— Живая женщина! — пробормотал старик, пытаясь открыть замок. — Против этого я не возражаю.

Он распахнул дверь настежь, и из тумана и темноты в лавку шагнула молодая девушка лет двадцати в темно‑красном платье из грубой ткани и коротком черном плаще. Руки ее были обнажены, голова непокрыта, если не считать алого платка, небрежно скрученного вокруг великолепных черных волос. Восточные черты ее лица и цвет кожи выдавали в ней настоящую цыганку: изогнутые брови над большими темными глазами, красивый рот с тонкими губами и изысканный точеный нос. Ее лицо и фигура были лицом и фигурой женщины, нуждающейся в пальмах, песках пустыни и золотистом солнечном свете, горячем и страстном… Однако эта восточная красавица появилась из тумана, словно какая‑то мертвая сирийская принцесса, и предстала во всем своем роскошном очаровании удивленному взгляду старого ростовщика.

— Так ты племянница моей покойной Агари? — спросил он, рассматривая гостью при желтом свете тонкой свечи. — Да, точно. Она была похожа на тебя, когда я встретил ее в Нью‑Форесте. Что тебе нужно?

— Еду и кров, — коротко ответила девушка. — Но вы бы лучше закрыли дверь. Это может плохо сказаться на вашей репутации, ведь любой прохожий может увидеть, что вы разговариваете с женщиной в такое время суток.

— Моя репутация! — фыркнул Иаков, задвигая засовы. — Господи! Да она уже давным‑давно испорчена. Если бы ты знала, насколько плохая у меня репутация, ты бы сюда вообще не пришла.

— О, я могу постоять за себя, господин Дикс. К тому же вы достаточно стары, чтобы быть моим прадедом.

— Ну, проходи, проходи! Вежливо ты разговариваешь, юная особа!

— Я вежлива с теми, кто вежлив со мной, — ответствовала Агарь, забрав свечу из руки хозяина. — Пойдемте, господин Дикс, проводите меня; я устала и хочу спать. Я голодна и желаю поесть. Вы должны дать мне кров и стол.

— Дьявольская наглость, юная особа! Почему я должен все это делать?

— Потому что я родственница вашей покойной Агари!

— Да, да, что‑то в этом есть, — пробормотал Дикс и, несмотря на свойственное ему упрямство, повинуясь властному духу девушки, повел ее в выцветшую гостиную.

Там она сняла плащ и села, а Иаков с несвойственным ему гостеприимством, вызванным воспоминаниями о покойной жене, собрал незамысловатое угощение и молча поставил еду перед гостьей.

Так же молча она поела, восстановив свои силы. Иаков восхищался самообладанием цыганки; ее самоуверенное хладнокровие скорее нравилось ему, чем наоборот. Как только она прикончила последний кусок хлеба с сыром, он заговорил, и его первое замечание было преднамеренно сухим и грубым.

— Ты не можешь здесь оставаться! — любезно объявил старик.

Девушка отвечала тем же тоном:

— Могу и останусь, господин Дикс.

— По какой такой причине, шельма ты эдакая?

— По нескольким… И все они веские, — сказала Агарь, подперев подбородок руками и пристально глядя на его морщинистое лицо. — Я знаю о вас все от цыгана, который был здесь шесть месяцев тому назад. Ваша жена умерла, сын вас бросил, и вы живете один, никем не любимый, ненавидя всех и вся. Вы старый, немощный и одинокий, но благодаря браку вы родственник нежной цыганки. Вот почему — и еще потому, что в жилах моих течет кровь вашей покойной рани[9], я пришла, чтобы присмотреть за вами.

— Ах ты Иезавель![10] Так я тебе и позволил!

— О, вы быстро согласитесь, — беззаботно ответила женщина. — Я слышала, вы скупец, поэтому вы не упустите шанс обзавестись бесплатной служанкой.

— Служанка! Ты? — спросил Дикс, восхищаясь ее величественным видом.

— И тем не менее, господин Дикс. Я буду присматривать за вами и вашим домом. Я буду скрести, и готовить, и штопать вашу одежду. Если вы научите меня вашему ремеслу, я попробую заключить с кем‑нибудь сделку так же жестко и стремительно, как делаете вы. И все это — задаром.

— За еду и жилье, дерзкая девчонка.

— Дайте мне сухой хлеб и холодную воду, крышу над головой и охапку соломы, чтобы спать. Это недорого вам обойдется, и больше я ничего не попрошу… Скряга.

— Как ты смеешь так меня называть, дикая кошка!

— Так вас называют соседи, — ответила Агарь, пожав плечами. — Думаю, это прозвище вам подходит. Ну‑с, господин Дикс, я сделала предложение.

— Я пока еще его не принял! — огрызнулся Иаков, сбитый с толку этой девушкой. — Почему ты пришла ко мне? Почему не осталась со своим племенем?

— Я могу объяснить это за пять минут, господин Дикс. Мы, Стэнли, сейчас в Нью‑Форесте. Знаете, где это?

— Само собой, девчонка, — печально ответил Дикс. — Там я встретил свою Агарь.

— Именно оттуда я и явилась — вторая Агарь, — ответила девушка. — Я жила со своим племенем и была счастлива, пока не пришел Голиаф.

— Голиаф? — недоверчиво переспросил Иаков.

— Он наполовину горгио[11], наполовину цыган — рыжий негодяй, который решил влюбиться в меня. Я ненавижу его. Ненавижу до сих пор! — Грудь женщины быстро вздымалась и опускалась — она часто и тяжело дышала. — И он бы заставил меня стать его женой. Фараон — наш повелитель, вы знаете — силой заставил бы меня стать рани этого человека, потому что некому было меня защитить. И я была несчастна. Тут я вспомнила, что мне рассказывали о вас, женившейся на одной из нашего рода. И я сбежала сюда, чтобы найти у вас защиту и стать вашей служанкой.

— Но Голиаф, эта рыжая скотина?

— Он не знает, куда я делась, и никогда не найдет меня здесь. Позвольте мне остаться, господин Дикс, и быть вашей служанкой. Мне некуда идти, некого просить, кроме вас — мужа покойной Агари, в честь которой мне дали имя… Так мне уйти или остаться, теперь, когда я сказала вам правду?

Иаков задумчиво посмотрел на девушку и увидел слезы, блестевшие на тяжелых ресницах, хотя гордость заставляла ее сдерживаться. Тронутый ее беспомощностью, вспомнив о жене, которую он так сильно любил, и оценив преимущества обладания белой рабыней, на которую можно будет положиться, хитрый старик передумал.

— Оставайся, — тихо сказал он. — Посмотрим, будешь ли ты мне полезна… Полезна и преданна, моя девочка. И коли так, у тебя будут стол и кров.

— Договорились, — сказала Агарь со вздохом облегчения. — А теперь, старик, дай мне отдохнуть, я прошла много длинных миль и устала.

Вот так Агарь и поселилась в ломбарде; и вот почему Варк, к своему великому изумлению, обнаружил женщину — более того, молодую и красивую женщину — в доме Иакова Дикса. Эту новость соседи восприняли как чудо и распространяли все новые истории о господине Диксе и его домоправительнице, которая, судя по слухам, была не лучше, чем следовало ожидать. Но Агарь не заботили злые языки — и старика тоже. Без искры любви или привязанности они работали вместе на основе взаимной выгоды; и все оставшиеся дни Иакова Агарь служила ему верой и правдой. Чему и дивился Варк.

Для девушки то была нелегкая жизнь. Иаков был строгим хозяином, и она очень дорого платила за ночлег и пропитание. Агарь скребла стены и полы, чинила заложенные платья, требовавшие починки, и готовила скромную пищу для себя и своего хозяина. Старый ростовщик научил ее, как занижать цену предметов, которые приносили в заклад, как торговаться с их владельцами и как выжать последний шестипенсовик из жалких людишек, приходивших выкупить свои залоги.

Вскоре Агарь стала такой же хитрой, как и сам Иаков, и он никогда не боялся доверять ей сделки или работу в магазине. Она начала разбираться в картинах, драгоценных камнях, изделиях из серебра, в фарфоре — фактически изучила все необходимое, чтобы стать в этом деле специалистом. Сама того не зная, невежественная цыганка сделалась настоящим знатоком.

Чтобы жизнерадостно сносить жребий, который она добровольно выбрала, от Агари требовалось все ее терпение. Ее кровать была жесткой, пища — скудной; а острый язык старика постоянно терзал ее горькими словами. Иаков, уверенный, что его рабыня не имеет другой крыши над головой, упражнялся вовсю в мелочном искусстве тирании. Он обрушил на девушку всю ненависть, которую питал к бросившему его сыну. Однажды он зашел так далеко, что попытался ее ударить, но одного свирепого взгляда Агари оказалось достаточно, чтобы он передумал. В кои‑то веки испугавшись, тиран никогда больше не пытался поднять руку на девушку. Он ясно видел, что если один раз разбудит дьявола в этом отпрыске свободного цыганского народа, то не сможет вновь его усыпить. Но хотя к Агари никогда не применяли настоящее насилие, жизнь ее была такой несчастной, какой только может быть жизнь человеческого существа.

Задыхаясь в крошечном ломбарде, со всех сторон окруженном соседними магазинчиками, Агарь тосковала о свободной жизни на дороге. Ее мысли возвращались к зеленым лесам, летом таким прохладным и тенистым. Цыгане жили на поросшей бурым вереском пустоши, и в свете звезд красное пламя цыганского костра отбрасывало фантастические тени на табор и шатры. Во тьме ночи она бормотала странные слова на цыганском языке, словно некие заклинания, возвращающие память. Раскладывая вещи в витрине, она пела самой себе обрывки грустных цыганских песен. Ностальгия по диким местам, табору и широкой дороге мучила ее в разгар лета, а когда началась зима, девушка затосковала по холодному дыханию диких ветров, гуляющих над засыпанными снегом вересковыми пустошами, над неподвижными прудами в холодных объятиях скользкого и прозрачного, как стекло, льда. В ломбарде она была ссыльной, изгнанной из рая бродячей свободы, которым грезила.

И, что еще того хуже, в нее влюбился Варк. Впервые за всю его ограниченную, эгоистичную жизнь божественная страсть коснулась грубой души вороватого адвоката. Восхищенный очаровательной темноволосой девушкой, подавленный ее неукротимым духом, пораженный ее ясным умом и безошибочными суждениями, господин Варк жаждал обладать этим сокровищем. Была и другая причина, чтобы попросить ее руки и сердца, и он попытался облечь ее в слова, когда попросил Агарь стать его женой. Двенадцать месяцев понадобилось Варку, чтобы на это решиться, и можно представить себе его ярость, когда Агарь сразу ему отказала. Несчастный не мог поверить, что она говорит всерьез.

— Ах, дорогая, милая Агарь! — проскулил он, пытаясь взять ее за руку. — Разве ты не слышала, что сказал твой раб!

Агарь, которая чинила кружева и присматривала за магазином во время отсутствия Иакова, с презрительной улыбкой посмотрела на адвоката.

— Вы назвали себя рабом в шутку, — тихо сказала она. — А я и в самом деле рабыня. Год назад я продала себя в рабство за то, чтобы влачить тут жалкое существование. Вы хотите жениться на рабыне, господин Варк?

— Да, да! Тогда тебе больше не придется работать, как служанке.

— Я предпочла бы быть служанкой, а не вашей женой, мистер Варк.

— Девчонка, ты сошла с ума! Почему?

— Потому что вы подлец.

Варк дружески ухмыльнулся, никоим образом не оскорбленный этой откровенностью.

— Моя Клеопатра, в этих краях мы все негодяи. Мистер Иаков Дикс — это…

— Он мой господин! — резко перебила Агарь. — Поэтому оставьте его в покое. А что касается вашего предложения, мой друг, какие выгоды я получу, если его приму? Вы просите меня быть вашей женой не без причины.

— Ой, это верно, моя красавица! — усмехнулся мистер Варк. — Боже, как вы искусны в догадках! Мотив двойной: во‑первых, любовь…

— Эй, об этом мы не будем говорить! Вы не знаете, что такое любовь. Другой мотив?

— Деньги! — отрывисто и без лишних слов сказал Варк.

— Гм! — с иронией отозвалась Агарь. — Деньги господина Дикса?

— Какая проницательность! — воскликнул адвокат, хлопнув себя по колену. — Господи, вот это интеллект!

— Обойдемся без обычных комплиментов, господин Варк. Ну, как деньги господина Дикса могут через меня попасть к вам?

— Что ж, — сказал Варк, моргая зелеными глазами, — старик питает к тебе слабость, моя дорогая. Вся симпатия, которую он испытывал ко мне, теперь отдана тебе. Прежде чем ты появилась, он составил завещание в пользу своего потерянного сына и назначил меня душеприказчиком. Теперь, увидев, как ты умна, он составил новое завещание…

— Оставив все деньги мне, я полагаю? Это ложь!

— Ложь, которую я не собирался тебе рассказывать, — ответствовал Варк. — Нет, деньги все равно остаются сыну; но ты — его новый душеприказчик. Теперь понимаешь?

— Нет, — сказала Агарь, откладывая свою работу. — Не понимаю.

— Ну, если я женюсь на тебе, то буду управлять имуществом от твоего имени…

— В интересах пропавшего наследника? Ну?

— В том‑то и дело, — объявил мистер Варк, положив тонкий палец на ее колено. — Пропавший наследник. Неужели не понимаешь? Нам незачем его искать, так как мы можем оставить деньги у себя и получить добрую часть состояния.

Агарь поднялась и мрачно улыбнулась.

— Милый маленький план, вполне достойный вас, — презрительно сказала она. — Но есть два препятствия. Я не ваша жена, и я — честная девушка. Повторите попытку с кем‑нибудь из ваших клиенток, господин Варк. Я не продаюсь!

Она пошла прочь, и Варк проводил ее злобным взглядом. Будучи подлецом, он не мог понять этой честности, которая встала на его пути к успеху. Кусая пальцы, он смотрел вслед Агари и раздумывал, как бы поймать ее в свои сети.

«Если бы этот старый скряга оставил ее своей наследницей! — думал он. — Тогда бы она без всяких сомнений взяла деньги. А если бы у нее были деньги, я бы заставил ее стать моей женой. Но Иаков собирается отдать все богатства своему проклятому сыну, который так часто желал смерти своему отцу. Ах! — вздохнул Варк, потирая руки. — Если бы я мог доказать, что он пытался убить старика, Иаков не оставил бы ему ни пенни, и тогда Агарь заполучила бы деньги, а я бы заполучил ее. Какая прекрасная мечта! Почему бы ей не стать явью?»

Да, это была такая прекрасная мечта, предлагавшая такие возможности для совершения подлостей, что Варк сразу же взялся за дело, стараясь воплотить свои замыслы в жизнь. У него было много писем и векселей отсутствующего Джимми, который имел обыкновение приходить к нему за деньгами, когда господин Дикс по‑отцовски отказывал ему. Рассчитывая на смерть старика, господин Варк снабжал сынка деньгами на его мотовство под высокий процент, собираясь вознаградить себя за счет наследства. А теперь, когда вместо него деньгами должна будет заправлять Агарь, ему будет трудно получить что‑либо сверх обычных процентов — и все из‑за нелепой честности девушки. Поэтому он собирался предъявить Иакову доказательства того, что пропавший сын собирался избавиться от докучливого отца с помощью тайного убийства. Стоит такой идее запасть в голову Диксу, и он может оставить свое состояние Агарь, а тогда искусный и коварный мистер Варк улестит и завоюет наследницу. Прекрасный план и довольно простой.

Среди многочисленных подозрительных клиентов Варка был один малый, искусно подделывавший документы, который иногда удалялся в одну из тюрем ее величества, поскольку слишком часто использовал свои криминальные таланты. В данный момент он был на свободе. Господин Варк передал ему пачку писем Джимми и черновик письма, которое он хотел подделать, начертав его почерком отсутствующего наследника. Когда все было готово, господин Варк дождался подходящего случая и сунул письмо в фарфоровую кружку, хранившуюся в задней части гостиной. В этой кружке, насколько он знал, Джимми обычно держал табак. Кружка стояла на верхней полке, и Иаков не трогал его с тех пор, как уехал его сын. Господин Варк, как умный негодяй, которым он, собственно, и был, определил это по толстому нетронутому слою пыли, лежавшей на кружке и полках.

Ловушка была расставлена, оставалось только заманить в нее Иакова, и Варк продумал этот шаг в самой искусной манере. Он очень надеялся на успех, однако упустил из виду один из необходимых элементов осуществления своего плана — помощь Агари. Когда он разрабатывал эту схему, прежде всего к собственной выгоде, он совершенно не предполагал, что Агарь откажется помочь ему достигнуть цели. Каковая слепота доказывала, что он не способен оценить или даже понять честность характера этой девушки.

Варк, по своему обыкновению, пришел однажды вечером, чтобы поговорить с Иаковом. Затянутая туманом комната с одинокой свечой и затухающим очагом выглядела точно так же, как в тот вечер, когда появилась Агарь, если не считать того, что теперь сама Агарь сидела за столом, занимаясь шитьем. Она нахмурилась, когда Варк с подобострастным видом вошел в комнату, но, приветствовав его кивком, не заметила улыбки подлеца. Господин Варк достал свою бутылку джина и присел возле очага напротив Иакова, который в этот вечер выглядел очень старым и немощным. Старик ослабел еще больше и стал еще ворчливее и раздражительнее, чем раньше. Как обычно, он спросил Варка, отозвался ли Джимми на объявления, и, как обычно, получил отрицательный ответ.

Иаков застонал.

— Я умру этой зимой, и некому будет закрыть мне глаза, — сказал он с угрюмым видом.

— Что же такое говорит господин Дикс! — с улыбкой воскликнул Варк. — Он забывает о нашей красавице Агари.

— Агарь — очень хорошо, но она не Джимми.

— Возможно, если бы наш дорогой друг знал все, он был бы доволен, что она не Джимми.

Услышав многозначительный тон Варка, Агарь изумленно подняла глаза. Иаков нахмурился.

— Что ты имеешь в виду, акула? — спросил он, и в его выцветших глазах мелькнул огонек.

— Ой, да ведь Джимми был подлец, — ответил адвокат, заманивая старого ростовщика в ловушку.

— Я это знаю, малый! — рявкнул Иаков.

— Он хотел заполучить ваши деньги.

— И это я знаю.

— Он желал вашей смерти.

— Вероятно, так и было, — ответил Иаков, кивнув, — но все‑таки решил позволить мне умереть в свое время.

— Гм! Я в этом не уверен!

Догадываясь, что Варк составил какой‑то план и старается воплотить его в жизнь, Агарь уронила шитье и пристально взглянула на адвоката. Она заметила, что во время разговора Варк взглянул на китайскую шкатулку, и мысленно задалась вопросом, каким образом эта вещь связана с предметом беседы. И вскоре ее просветили на этот счет.

— Варк, ты хочешь сказать, что Джимми собирался меня убить? — серьезно спросил Дикс.

Адвокат в ужасе воздел руки.

— О господи, как же неверно меня поняли! — жалобно проговорил он. — Джимми был вовсе не таким скверным, мой почтенный друг. Но если бы кто‑нибудь убрал вас с дороги, он не стал бы сожалеть.

— Ты имеешь в виду Агарь?

— Пусть он только осмелится так сказать! — воскликнула девушка, вскочив с пылающими глазами. — Я не знакома с вашим сыном, мистер Дикс!

— Что? — мягко произнес Варк. — Не знаешь рыжего Джимми?

Агарь села, побледнев.

— Рыжий! — пробормотала она. — Голиаф! Нет, этого не может быть!

Варк уставился на Агарь, и та ответила ему пристальным взглядом. Иаков, на которого надвигалось старческое слабоумие, перестал принимать участие в разговоре и, помрачнев, уставился на жалкий огонь — беспомощное дрожащее создание. Мысль, на которую навел его Варк — Джимми нанял Агарь, чтобы уничтожить его, — так ошеломила старика, что он был не в состоянии даже высказать свое мнение. Видя это, юрист ушел в сторону от опасной темы, осуществляя вторую часть своего плана.

— Ах, боже мой, боже! — проговорил он, шаря по карманам. — Моя трубка пуста, а я не захватил табака.

— Значит, перебьетесь без него, мистер Варк! — резко сказала Агарь. — Табака здесь нет.

— Нет, есть. Думаю, табак в той кружке, — сказал адвокат, показывая худым пальцем на верхнюю полку. — Вон кружка Джимми.

— Оставь в покое кружку Джимми! — свирепо пробормотал Иаков.

— Что?! Неужели у господина Дикса не найдется одной маленькой трубки табака для своего старого друга? — жалобно спросил Варк, подходя к полке. — А, я так и думал… Я уверен…

И он вскинул длинную руку, чтобы взять кружку. Иаков встал на нетвердые ноги, когда Варк ее взял, и грозно нахмурился, глядя на дерзкого визитера. Агарь продолжала шить, не обращая внимания на происходящее.

— Оставь кружку Джимми в покое, я тебе говорю! — зарычал Дикс, схватив кочергу. — Я проломлю твою лисью черепушку, если ты ее не оставишь!

— Насилие — со стороны кроткого господина Дикса! — воскликнул Варк, по‑прежнему сжимая кружку. — О, нет, нет, нет, только не это! Если он…

Тут Иаков потерял терпение и замахнулся, чтобы ударить адвоката по голове.

Будучи всегда настороже, Варк метнулся в сторону, и кочерга обрушилась на кружку, которую он держал в руках. Через мгновение ее осколки валялись на полу. Среди осколков разбитого фарфора — кучка рассыпавшегося сухого табака и небрежно сложенный лист бумаги.

— Видите, что наделал ваш взрыв гнева! — сказал Варк, укоризненно указывая на осколки. — Вы разбили кружку бедного Джимми!

Иаков бросил кочергу за каминную решетку, наклонился, поднял сложенный лист бумаги и машинально развернул. Агарь, как всегда аккуратная, вышла из комнаты, чтобы принести совок и веник, но, не успев их отыскать, бросилась обратно, услышав крик Варка. Она увидела Иакова, лежащего ничком на полу среди осколков фарфора. Он был в обмороке, в его руке все еще был зажат лист бумаги.

— Принеси воды, нюхательную соль! — воскликнул Варк, глаза которого торжествующе сверкали, так как план его удался. — Моему почтенному другу плохо!

— Что вы с ним сделали? — вопросила Агарь, ослабив шарф на шее старика.

— Я? Ничего! Он прочитал бумагу… Выпавшую из кружки Джимми, — многозначительно добавил Варк. — И рухнул как подкошенный!

На столе стоял кувшин с водой, которой Варк разбавлял джин. Агарь побрызгала на морщинистое лицо своего хозяина и похлопала его по рукам. У Варка был встревоженный вид — покамест он не хотел, чтобы старик умер, а Иаков слишком долго не приходил в себя.

— Он упал в обморок из‑за этой бумаги, — заметил Варк, вынув записку из ослабевших пальцев Иакова. — Давай посмотрим, что тут написано.

Он отлично знал, что там написано, но тем не менее четко прочитал все вслух для Агари. И вот какие прозвучали слова: «Памятка: извлечь сок наперстянки — яд, который трудно обнаружить, так что после смерти ничего нельзя будет доказать. Малыми дозами давать каждый день старику с чаем или кашей. Он умрет через несколько недель, и ни у кого не возникнет подозрений. Не доверять никому, самому готовить снадобье».

Агарь пристально посмотрела на Варка.

— Кто это написал — сын старика или вы? — негромко поинтересовалась она.

— Я? — воскликнул Варк, искусно изобразив возмущение. — Зачем мне это писать? И как я мог это написать? Почерк Джеймса Дикса, бумага лежала в его кружке, которую разбили случайно, как ты видела сама. И ты осмеливаешься…

— Тихо! — перебила Агарь, приподняв голову Иакова. — Он приходит в себя.

Старый ростовщик открыл глаза и обвел комнату диким взглядом. Мало‑помалу он очухался и сел, а потом с помощью Агари забрался в свое кресло и принялся говорить и вздыхать.

— Малыш Джимми хочет, чтобы я умер, — простонал он слабым голосом. — Сын Агари хочет меня убить. Наперстянка — яд… я это знаю! После смерти не оставляет никаких следов. Сын Агари! Сын Агари! Отцеубийца! Отцеубийца! — закричал он, потрясая в воздухе кулаками.

— Он хотел денег, вы же знаете, — мягко намекнул Варк.

— Он не получит денег! — объявил Иаков с необычным приливом энергии. — Я напишу новое завещание… Я лишу его наследства! Отцеубийца! Все деньги получит Агарь!

— Я, господин Дикс? Нет, нет!

— А я говорю да, ты, ведьма! Не спорь с умирающим! Я умираю, этого я не переживу. Джимми, Джимми! Волчье отродье! Мое завещание! Мое завещание!

Отодвинув Агарь, которая пыталась удержать его в кресле, Иаков схватил свечу и, покачиваясь, побрел к сейфу, чтобы достать завещание. Пока он копался в сейфе, Варк принялся шарить в своих вместительных карманах. Когда Иаков поставил свечу на стол, Агарь увидела на столе лист исписанной бумаги, а также перо и чернила. Иаков, сжимая в кулаке завещание, тоже заметил эти предметы и предвосхитил вопрос, готовый сорваться с губ Агари:

— Что все это такое?

— Ваше новое завещание, господин Дикс, — вкрадчиво пояснил Варк. — Я никогда не доверял вашему сыну и знал, что в один прекрасный день вы откажетесь от него. Поэтому подготовил завещание, по которому вы оставляете все Агари. Или, — прибавил адвокат, доставая из кармана еще один документ, — если вы предпочтете назначить наследником меня…

— Тебя? Тебя? Никогда! — завизжал Иаков, потрясая кулаком. — Все отойдет Агари, тезке моей умершей жены. Рад, что у тебя хватило ума понять, что, отвергнув Джимми, я оставлю свои деньги ей.

— Господин Дикс, — твердо перебила его Агарь. — Я не хочу ваших денег, и вы не имеете права отбирать у своего сына…

— Не имею права? Не имею права, ведьма? Это мои деньги! Мои! А станут твоими. Я мог простить Джимми что угодно, но не то, что он хотел меня отравить.

— Я не верю в то, что он и вправду этого хотел, — напрямик сказала Агарь.

— Но записка написана его почерком! — воскликнул Варк.

— Да, да, я знаю почерк Джимми, — поговорил Иаков, и вены на лбу его вздулись от гнева. — Он сущий дьявол!

Такая ярость звучала в его голосе, что Агарь шагнула вперед, чтобы его успокоить. Даже Варк встревожился.

— Помолчите, старый дурень! — грубо сказал он. — У вас лопнет кровеносный сосуд! Вот, подпишите завещание. Я засвидетельствую это, и…

Он замолчал и пронзительно свистнул. Появился еще один мужчина.

— Вот еще один свидетель, — объявил Варк. — Подписывайте!

— Это заговор! Заговор! — закричала Агарь. — Не подписывайте, господин Дикс. Я не хочу этих денег!

— Я заставлю тебя принять эти деньги, дерзкая девчонка! — прорычал Иаков, сжимая завещание в руке. — Я оставлю деньги тебе, а не изменнику Джимми. Но сначала я уничтожу это, — он направился к очагу со старым завещанием и бросил его в огонь.

Агарь метнулась мимо него и выхватила документ из пламени, тот не успел даже закоптиться. Иаков отшатнулся, обезумев от ярости. Варк скрипнул зубами при виде ее сопротивления. Незнакомый свидетель невозмутимо наблюдал за происходящим.

— Нет! — воскликнула Агарь, убрав завещание в карман. — Вы не лишите сына наследства ради меня!

— Отдай… отдай завещание! — выдохнул Иаков, который от ярости едва мог говорить, и протянул руку. Но не успел он забрать бумагу, как покачнулся и упал; поток крови хлынул у него изо рта. Он умер.

— Ты дура! — завопил Варк, топая ногами. — Ты потеряла целое состояние!

— Я спасла свое честное имя, — возразила Агарь, потрясенная неожиданной смертью. — Эти деньги получит Джимми.

— Джимми! Джимми! — разгневанно и глумливо усмехнулся господин Варк. — Ты хоть знаешь, кто такой Джимми?

— Да — законный наследник!

— Именно так, ведьма! И он тот самый рыжий Голиаф, от которого ты сбежала в этот ломбард.

— Это ложь!

— Это правда! Ты ограбила себя, чтобы обогатить своего врага!

Агарь посмотрела на глумливо ухмыляющегося Варка, на мертвеца, лежащего у ее ног, на испуганное лицо свидетеля. Она чувствовала, что вот‑вот упадет в обморок, но, боясь, что Варк может украсть завещание, которое лежало у нее в кармане, отчаянным усилием воли взяла себя в руки. Прежде чем Варк сумел ее остановить, она ринулась вон из комнаты в свою спальню. Адвокат услышал, как поворачивается в замке ключ.

— Я проиграл, — мрачно объявил он. — Иди и приведи кого‑нибудь на помощь, дурак! — обратился он к свидетелю. А когда этот человек убежал, продолжил: — Отдать все деньги рыжему, которого она ненавидит! Девчонка сумасшедшая!

Но Агарь была всего лишь честной, и поэтому ее поведение было для Варка непостижимым.

Вот так Агарь Стэнли пришла, чтобы взять на себя заботу о ломбарде на Карби‑Кресент в Ламбете. И далее вы прочтете о ее приключениях.

Глава II

Первый клиент и флорентиец Данте

Уже было рассказано, как Агарь Стэнли в ущерб собственным интересам взяла на себя управление ломбардом и имуществом Иакова Дикса ввиду отсутствия законного наследника. Согласно условиям завещания она получила полный контроль надо всем. Иаков за свою жизнь заключил много выгодных сделок, но самой лучшей была та, в результате которой Агарь стала его рабыней, ибо юная цыганка обладала обостренным чувством долга, прямолинейной натурой и стремлением действовать честно, даже вопреки собственным нуждам. Люди с таким характером были огромной редкостью среди обитателей Карби‑Кресент.

Адвокат Варк считал ее дурой. Во‑первых, потому, что она отказалась заполучить сбережения старика; во‑вторых, потому, что она отказалась от хорошей жизни в пользу человека, которого ненавидела; в‑третьих, потому, что она отказалась стать госпожой Варк. С другой стороны, девушка была достаточно проницательной — слишком проницательной, по мнению адвоката, потому что благодаря деловому нюху Агари, ее умственным, организаторским и деловым способностям у него не было шанса хоть как‑то ее одурачить. Из наследства господина Дикса адвокат получил причитающуюся сумму и не более того, что было унизительно для человека с его интеллектом.

Однако Агарь не думала ни о господине Варке, ни о ком‑либо еще. Она отправила извещение отсутствующему наследнику и стала управлять имуществом и вести дела ломбарда, проживая все это время в задней комнате‑гостиной и будучи такой же бережливой, как ее покойный хозяин.

Она была потрясена, узнав, что наследник старого ростовщика не кто иной, как Голиаф — ее рыжий поклонник, из‑за которого она покинула цыганский табор. Тем не менее честность не позволила ей отнять у него наследство, и Агарь работала в его интересах так, словно любила этого человека больше всех на свете.

Когда Джимми Дикс (таково было настоящее имя Голиафа) появится, чтобы потребовать свою собственность, Агарь собиралась отдать ему все и уйти из ломбарда такой же бедной, какой была, когда сюда пришла.

Но тянулись месяцы, а наследник так и не появлялся, и Агарь заботилась о магазине, вела дела, заключала сделки. Кроме того, с ней произошло несколько приключений вроде того, о котором сейчас пойдет речь.

Как‑то в июне, в сумерках, громкий стук заставил ее выйти в ломбард. Там ожидал молодой человек, державший в руке книгу, которую собирался отдать в залог. Юноша был высоким, стройным, светловолосым и голубоглазым, с умным лицом и мечтательными глазами. Агарь быстро распознавала по лицам людей их характер, и молодой человек понравился ей с первого взгляда; кроме того, ее восхитила его красота.

— Я… Я хотел бы получить деньги за эту книгу, — нерешительно пробормотал незнакомец, и его бледное лицо залилось краской. — То есть если это возможно…

Он в замешательстве замолчал и протянул книгу, а Агарь молча взяла ее.

То была старая и дорогая книга, которой обрадовался бы любой библиоман. Она датировалась четырнадцатым столетием и была напечатана знаменитым флорентийским издателем той эпохи, а автором был не кто иной, как Данте Алигьери, знаменитый поэт. Короче говоря, том оказался вторым изданием «La Divina Commedia»[12] — крайне редким и стоящим кучу денег. Агарь, которая под умелым руководством Иакова многому научилась, сразу поняла ценность книги, но с присущим ей деловым инстинктом тут же принялась ее преуменьшать — несмотря на свое расположение к молодому человеку.

— Меня не интересуют старые книги, — сказала она, возвращая книгу. — Почему бы вам не сдать ее в букинистический магазин?

— Потому что я не хочу с ней расставаться. В данный момент мне нужны деньги, как вы можете понять это по моему внешнему виду. Дайте мне пять фунтов, а потом я выкуплю ее.

Агарь, которая уже отметила осунувшееся лицо клиента и его потрепанную одежду, со стуком положила Данте на прилавок.

— Не могу дать пять фунтов, — сказала она без обиняков. — Книга того не стоит!

— Что показывает, как вы разбираетесь в таких делах, девочка моя! Это редкое издание знаменитого итальянского поэта и стоит более ста фунтов.

— В самом деле? — сухо проговорила Агарь. — В таком случае почему бы вам ее не продать?

— Потому что я не хочу ее продавать. Дайте мне пять фунтов.

— Нет. Могу предложить только четыре.

— Четыре десять, — взмолился посетитель.

— Четыре, — ответствовала непреклонная Агарь. — Иначе…

Она одним пальцем толкнула книгу в сторону юноши. Видя, что не сможет получить от нее больше, молодой человек вздохнул и сдался.

— Давайте четыре фунта, — мрачно проговорил он. — Я мог бы догадаться, что еврейка меня оберет.

— Я не еврейка, а цыганка, — ответила Агарь, оформляя квитанцию.

— Цыганка! — сказал посетитель, вглядываясь в ее лицо. — И что цыганка делает в этой иудейской обители?

— Таково мое дело! — отрывисто ответила Агарь. — Имя и адрес?

— Юстас Лорн, Замковая дорога, дом четыре, — ответил молодой человек. Названый адрес находился неподалеку. — Но вот что — если вы и в самом деле цыганка, вы можете говорить со мной на цыганском языке.

— На этом языке я говорю с людьми моего народа, молодой человек; не с язычниками.

— А я — цыган.

— Я не дура, молодой человек! Цыгане не живут по доброй воле в городах.

— А цыганские девушки не живут в ломбардах, девочка моя!

— Четыре фунта, — объявила Агарь, пропустив мимо ушей эту реплику. — Вот — золотом, а вот ваша квитанция номер восемьсот двадцать. Вы можете вернуть книгу, когда захотите, заплатив шесть процентов с суммы займа. Спокойной ночи.

— Но я вот о чем! — воскликнул Лорн, убирая деньги и квитанцию в карман. — Я хочу с вами поговорить, и…

— Доброй ночи, сэр, — резко сказала Агарь и исчезла в темноте магазина.

Лорн был раздосадован ее грубоватыми манерами и тем, что ему неожиданно указали на дверь, но делать было нечего, он вышел на улицу. Его первой мыслью было: «Какая красивая девушка!» А второй: «Ну и злюка!»

После его ухода Агарь убрала книгу Данте, а так как было уже поздно, закрыла лавку. Затем она удалилась в гостиную, чтобы поужинать сухим хлебом и сыром, запивая их холодной водой, и поразмыслить о молодом человеке. Как правило, Агарь была слишком хладнокровна, чтобы поддаться чувствам; но что‑то в Юстасе Лорне сильно ее привлекло. Из короткого разговора она почти ничего о нем не узнала. Он был беден, горд, довольно рассеян, а поскольку быстро уступил и согласился на назначенную ею цену, то к тому же и слабоволен. Однако ей понравились его лицо, доброе выражение глаз и очертания мягкого рта. Кроме того, он был всего лишь клиентом, и… Если он не вернется, чтобы выкупить Данте, она его больше не увидит. Подумав об этом, Агарь призвала на помощь весь свой здравый смысл и попыталась выбросить из головы образ молодого человека. Но это оказалось намного труднее, чем ей казалось.

Неделю спустя о Лорне и его заложенной книге напомнил незнакомец, который зашел в магазин вскоре после полудня. Низкорослый, толстый и вульгарный человек. Он был очень возбужден и, когда положил на прилавок квитанцию номер восемьсот двадцать, Агарь заметила его скверный выговор.

— Эгей, девочка, — грубо сказал он. — Давай‑ка мне книженцию по этому квитку!

— Вы пришли от мистера Лорна? — спросила Агарь, вспомнив о Данте.

— Да, ему нужна эта книженция. Вот медяки. А теперь — шевелись, молодуха!

Агарь не двинулась, чтобы принести книгу или взять деньги. Вместо этого она спросила:

— Мистер Лорн заболел, раз сам не смог прийти?

И она пристально вгляделась в грубое лицо незнакомца.

— Нет, я выкупил у него квиток. Ну, давай сюда!

— В данный момент я не могу этого сделать, — ответила Агарь, которая не доверяла человеку с таким лицом, а кроме того, хотела снова увидеться с Юстасом.

— Брось ломаться! Это еще почему?

— Потому что это не вы заложили книгу Данте. А поскольку это ценная книга, у меня могут быть проблемы, если я отдам ее кому‑то другому, а не мистеру Лорну.

— Да будь я проклят! Вот же квиток!

— Вижу. Но каким образом вы им завладели?

— Лорн мне его отдал, и мне нужен Данте! — надувшись, сказал этот человек.

— Сожалею, — ответила Агарь, уверенная, что тут дело нечисто. — Но никто, кроме мистера Лорна, не получит книгу. Если он не болен, пусть придет и заберет ее.

Мужчина выругался, совершенно выйдя из себя, что нимало не встревожило Агарь.

— Можете идти, — холодно заявила она. — Я сказала, что вы не получите книгу, так что вопрос закрыт.

— Я вызову полицию!

— Вызывайте, участок в пяти минутах ходьбы отсюда.

Сбитый с толку ее хладнокровием, человек этот схватил квитанцию и в ярости выскочил из магазина. Агарь достала книгу Данте, внимательно посмотрела на нее и задумалась, куда ее положить. Здесь явно было что‑то не так. Юстас попал в беду, иначе почему он послал незнакомца, чтобы выкупить книгу, которую сам заложил?

Обычно Агарь, не поморщившись, забрала бы в таком случае квитанцию и деньги. И в юридическом смысле она поступила бы совершенно правильно, но Юстас Лорн непонятно почему заинтересовал ее, и Агарь очень желала соблюсти его интересы. Кроме того, лицо «посланника» не внушало доверия: он казался человеком, способным если не на преступление, то по меньшей мере на предательство. Как он заполучил квитанцию, мог объяснить только ее владелец, поэтому Агарь, немного поразмыслив, отправила записку Лорну. Суть послания заключалась в том, что он должен явиться в ломбард после закрытия.

Весь вечер Агарь с нетерпением поджидала своего гостя и с женской нелогичностью злилась на себя за это же нетерпение. Она пыталась убедить себя, что лишь любопытство и желание узнать истину заставляло ее с нетерпением ожидать появления Лорна, но в глубине души понимала истинное положение вещей. Желание снова увидеть молодого человека, услышать его речи, почувствовать, что он рядом, было сильнее ее любопытства. Агарь выросла без дуэньи, была воспитана без родительского надзора, но у нее имелся собственный моральный кодекс, и весьма строгий. В данном случае она считала, что такое поведение не приличествует незамужней девице. Поэтому, когда в девять часов появился Юстас, она обошлась с ним резко, почти грубо.

— Кто был тот человек, которого вы послали за своей книгой? — без предисловий спросила она, когда Лорн сел на диван в гостиной.

— Джейбез Тридл. Я не мог прийти сам, поэтому послал его с квитанцией. Почему вы не отдали ему Данте?

— Потому что мне не понравилось его лицо, и я подумала, что он, возможно, украл у вас квитанцию. Кроме того, я…

Тут Агарь заколебалась, потому что не стремилась признать, что ее истинным желанием было снова увидеть Лорна.

— Я решила, что он вам вовсе не друг, — договорила она неловко.

— Весьма вероятно, так и есть, — ответил Лорн, пожав плечами. — У меня нет друзей.

— Это грустно, — вздохнула Агарь, бросив на него испытующий взгляд — на его лице было написано сомнение. — Думаю, вам нужны друзья… Во всяком случае, один настоящий друг.

— Может, таким настоящим другом будет кто‑нибудь вашего пола, — сказал Лорн, удивленный интересом, который эта странная девушка проявила к его благополучию. — Вы, например?

— Если бы такое могло быть, я дала бы вам неприятный совет, господин Лорн.

— Какой именно совет?

— Не доверяйте человеку, которого послали сюда… господину Тридлу. Вот ваш Данте, молодой человек. Заплатите мне деньги и забирайте его.

— Я не могу вам заплатить, денег у меня нет. Я беден, как Иов, но вряд ли столь же терпелив.

— Но вы же передали деньги через эту тварь, Тридла.

— Да правда нет! — искренне объяснил Юстас. — Я отдал ему квитанцию, и он обещал выкупить книгу на собственные деньги.

— В самом деле? — задумчиво протянула Агарь. — Он не похож на студента вроде вас. Почему же он хотел получить эту книгу?

— Чтобы узнать секрет.

— Секрет, молодой человек… содержащийся в книге Данте?

— Да. В книге есть секрет, который принесет деньги.

— Вам или господину Тридлу? — требовательно спросила Агарь.

Юстас пожал плечами.

— Тому из нас, кто узнает тайну, — небрежно сказал он. — Но на самом деле я не думаю, что ее когда‑нибудь раскроют… Во всяком случае, я. Может, Тридлу больше повезет.

— Если коварство может принести удачу, ваш знакомый преуспеет, — спокойно сказала Агарь. — Опасный друг этот господин Тридл. Видимо, вы знаете какую‑то историю о книге Данте, которую знает и Тридл и которую он обратит в свою пользу. Если эта история означает деньги, расскажите ее мне, и, может быть, мне удастся помочь вам разбогатеть. Правда, я всего лишь юная девушка, мистер Лорн, но что касается жизненного опыта — я старуха и могу добиться успеха там, где вы потерпите неудачу.

— Сомневаюсь, — мрачно ответил Лорн. — Тем не менее с вашей стороны очень любезно принимать участие в судьбе незнакомца. Я вам очень признателен, мисс…

— Зовите меня Агарь, — поспешно перебила она. — Я не привыкла к высоким титулам.

— Что ж, значит — Агарь, — сказал он, бросив на девушку доброжелательный взгляд. — Я расскажу вам историю моего дяди Бена и его странного завещания.

Агарь улыбнулась. Казалось, ее судьба связана со всевозможными завещаниями: сначала с завещанием Иакова, теперь с завещанием дядюшки этого Лорна. Однако она знала, когда следует держать язык за зубами, и, ничего не говоря, ждала объяснений Юстаса. И тот сразу же к ним приступил.

— Мой дядя Бенджамин Гарф умер полгода назад в возрасте пятидесяти восьми лет, — медленно проговорил он. — В молодости он много странствовал, а десять лет назад вернулся домой из Вест‑Индии с состоянием.

— Насколько большим состоянием? — спросила Агарь, всегда интересовавшаяся финансовой стороной вопроса.

— Вот это‑то и довольно странно, — продолжал Юстас. — Никто и никогда не знал, насколько он богат, ибо он был сварливым старым скрягой, который ни с кем не откровенничал. Он купил маленький домик и сад в Уокинге и прожил в Англии лет десять. Больше всего он любил книги и, так как знал многие языки и среди них итальянский, собрал библиотеку на разных языках.

— Где она сейчас?

— Была продана после его смерти вместе с домом и земельным участком. Человек из города потребовал денег и получил их.

— Кредитор. А как же наследство?

— Я расскажу тебе, Агарь, если ты будешь слушать, — нетерпеливо сказал Юстас. — Так вот, дядя Бен, как я уже сказал, был скуп. Он собрал все свои деньги и хранил их в доме, не доверяя ни банкам, ни инвестициям. Моя мать — его сестра — была очень бедна, но он не дал ей ни копейки, и мне не оставил ничего, кроме Данте, которого подарил в необычном порыве щедрости.

— Но, судя по тому, что вы сказали раньше, мне сдается, он не зря подарил вам Данте, — благоразумно заметила Агарь.

— Без сомнения, — согласился Юстас, восхищаясь ее проницательностью. — Секрет того, где спрятаны его деньги, таится в этом томике Данте.

— Тогда вы можете быть уверены, мистер Лорн, что он собирался сделать вас своим наследником. А как ваш друг господин Тридл оказался впутан в это дело?

— О, Тридл — бакалейщик из Уокинга, — ответил Лорн. — Он жаден до денег и, зная, что дядя Бен был богат, пытался получить оставшиеся от него наличные. Он улещал и обхаживал старика, делал ему подарки и всегда пытался настроить его против меня, единственного родственника.

— Разве я не говорила, что этот человек ваш враг? Ну, продолжайте.

— Мне больше нечего сказать, Агарь. Дядя Бен припрятал деньги и оставил завещание, в котором отдал все свои богатства человеку, который найдет, где они сокрыты. В завещании сказано, что секрет содержится в томике Данте. Вы можете быть уверены, что господин Тридл посетил меня сразу же после смерти дяди и попросил посмотреть книгу. Я ему показал. Но ни один из нас не мог найти на страницах никакого знака, который помог бы обнаружить спрятанные сокровища. На днях Тридл пришел, чтобы снова посмотреть томик Данте. Я сказал, что заложил книгу, поэтому он вызвался выкупить ее, если я отдам ему квитанцию. Так я и сделал, и он пришел к вам. Результат вам известен.

— Да, я отказалась отдать ему книгу, — подтвердила Агарь. — И теперь вижу, что была совершенно права, поскольку этот человек ваш враг. Что ж, мистер Лорн, судя по вашему рассказу, вас ждет наследство, если вы сумеете его отыскать.

— Совершенно верно; только я не могу его найти. В книге Данте нет ни одного знака, по которому можно отыскать тайник.

— Вы знаете итальянский?

— Очень хорошо. Дядя Бен меня научил.

— Одно очко в вашу пользу, — объявила Агарь, положив томик Данте на стол и зажигая еще одну свечу. — Тайна может быть сокрыта в самой поэме. Однако поживем — увидим. Есть ли какие‑нибудь знаки в книге — я имею в виду на полях?

— Ни одного. Посмотрите сами.

Две красивые юные головки, одна светловолосая, другая черноволосая, склонились над книгой в унылой и мрачной лавке. Юстас, чей характер был послабее, во всем поддавался Агари. Она переворачивала страницу за страницей старого флорентийского издания, но ни одна карандашная или чернильная пометка не замарала чистой белой поверхности. Книга была просмотрена от начала и до конца, от «L’Inferno» до «Il Paradiso»[13], и нигде не было намека на то, где спрятаны деньги. С последней страницей Юстас, вздохнув, упал обратно в кресло.

— Видишь, Агарь, ничего нет. Что ты хмуришься?

— Я не хмурюсь, я думаю, молодой человек, — был ответ. — Если секрет в этой книге, должен быть какой‑то след. Сейчас ничего не видно, но потом…

— Ну? — нетерпеливо спросил Юстас. — Что — потом?

— Невидимые чернила.

— Невидимые чернила! — сбитый с толку, повторил он. — Я не совсем понимаю…

— Мой покойный хозяин, — без эмоций сказала Агарь, — привык иметь дело с ворами, жуликами и законченными мерзавцами. Естественно, у него имелось много секретов, и иногда в силу обстоятельств он должен был доверять эти секреты почте. Естественно, ему не хотелось рисковать тем, что его секреты окажутся раскрыты, поэтому, посылая письмо насчет, скажем, краденого добра, он всегда писал его лимонным соком.

— Лимонным соком! И что это давало?

— То, что запись была невидимой. Написанное письмо казалось чистым листком. Никто, как вы понимаете, не мог прочитать изложенное, потому что для обычного глаза там вообще ничего не было написано.

— А для натренированного взгляда? — с иронией спросил Юстас.

— То же самое — чистый лист, — ответствовала Агарь. — Но потом подключался знающий ум, молодой человек. Лицо, которому было адресовано письмо, нагревало пустую страницу над огнем, и тогда сразу появлялись надписи, черные и четкие.

— Черт побери! — Юстас возбужденно вскочил. — И ты думаешь…

— Я думаю, ваш покойный дядя мог именно так и поступить, но я не уверена, — хладнокровно перебила Агарь. — Однако мы вскоре увидим.

Она перевернула страницу‑другую книги Данте.

— Невозможно нагреть книгу над огнем, — добавила она, — поскольку книга сама по себе ценна и мы не должны ее испортить; но у меня есть план.

С уверенной улыбкой Агарь вышла из комнаты и вернулась с плоским утюгом, который поставила на огонь. Пока он грелся, Юстас с восхищением глядел на сообразительную девушку. Она была не только умной, но и красивой; и его, как мужчину, последнее обстоятельство немало привлекало. Вскоре он начал думать, что эта странная и неожиданная дружба между ним и цыганской красавицей, управляющей ломбардом, может перерасти в более сильное и нежное чувство. Но тут он вздохнул: они оба были бедны, поэтому было бы невозможно…

— Мы начнем не с начала книги, а с конца, — объявила Агарь, снимая утюг с огня.

— Почему? — удивился Юстас, который не видел никаких причин для такого решения.

— Дело в том, что, когда я ищу какую‑то вещь, я всегда нахожу ее под грудой других предметов, — пояснила Агарь, водя раскаленным утюгом над книгой. — Мы начали с первой страницы этой книги и ничего не нашли, так начнем же с конца и, быть может, узнаем секрет пораньше. Это всего лишь моя причуда, но я хотела бы удовлетворить ее, поставив эксперимент.

Юстас кивнул и засмеялся, а Агарь положила лист оберточной бумаги на последнюю страницу Данте, чтобы не обжечь книгу. Через минуту она подняла утюг и бумагу, но на странице по‑прежнему не было знаков. Девушка, не унывая, покачала головой и повторила ту же операцию на второй с конца странице. На этот раз, стоило ей убрать коричневую бумагу, Юстас, следивший за ее действиями с большим интересом, вскрикнул от удивления и подался вперед. Агарь восторженно вторила его крику, потому что какая‑то отметка и дата появились на середине страницы. А именно:

Оh, abbondante grazia ond’io presumi Ficcar lo viso per la luce eterna | 27.12. 38. Tanto che la veduta vi consumi!

— Вот, мистер Лорн, ваш секрет! — радостно воскликнула Агарь. — Мои соображения от начала до конца оказались правдой. Я была права относительно невидимых чернил.

— Ты просто чудо! — с искренним восхищением сказал Юстас. — Но я по‑прежнему ничего не понимаю. Я вижу разделительную линию и дату — двадцать седьмое декабря; кажется, одна тысяча восемьсот тридцать восьмого года. Невозможно найти смысл в такой простенькой записи.

— Не спешите, — успокаивающе сказала Агарь. — Мы уже многое нашли и можем узнать еще больше. Во‑первых, переведите, пожалуйста, эти три фразы.

— Приблизительно это переводится так, — читая строки, сказал Юстас: — «Благодать, с которой я пытался смотреть через вечный свет, оказалась так велика, что я потерял зрение».

Он пожал плечами:

— Не вижу, как эти туманные философские рассуждения могут нам помочь.

— Как насчет даты?

— Одна тысяча восемьсот тридцать восемь, — задумчиво произнес Лорн. — А здесь девяносто шесть. Отнять одно от другого, останется пятьдесят восемь — возраст, в котором, как я говорил вам раньше, умер мой дядя. Очевидно, это дата его рождения.

— Дата рождения — линия — строка из Данте! — пробормотала Агарь. — Должна сказать, трудно увидеть в этом смысл. Тем не менее я уверена: цифры и буквы означают место, где спрятаны деньги.

— Что ж, — заметил Юстас, в отчаянии отказавшись от решения этой задачи, — если ты можешь разрешить эту загадку, значит, ты можешь больше, чем я.

— Терпение, терпение! — кивнув, ответила Агарь. — Рано или поздно мы выясним, что она значит. Не могли бы вы отвезти меня в Уокинг, чтобы осмотреть дом вашего дяди?

— О да, его все еще не сдали внаем, так что мы легко сможем войти. Но неужели тебя не затруднит отправиться со мной в такую даль?

— Конечно, нет! Мне очень хочется понять смысл этой линии и даты. В доме вашего дяди что‑нибудь может дать ключ к разгадке. Я оставлю у себя томик Данте и поломаю голову над загадкой. Можете зайти за мной в воскресенье, когда ломбард будет закрыт, и мы вместе отправимся в Уокинг.

— О, Агарь! Как я смогу отблагодарить…

— Отблагодарите меня, когда получите деньги и избавитесь от господина Тридла! — оборвала его Агарь. — Кроме того, я делаю все это, чтобы удовлетворить собственное любопытство.

— Вы — ангел!

— А вы — глупец, который несет вздор! — резко сказала Агарь. — Вот ваши шляпа и трость. Выходите вон там, через заднюю дверь. У меня и так достаточно плохая репутация, только нового скандала мне не хватало. Спокойной ночи.

— Но могу я сказать…

— Пустяки, пустяки! — возразила Агарь, подталкивая его к двери. — Спокойной ночи.

Дверь резко щелкнула, и Лорн вышел в жаркую июльскую ночь с сильно бьющимся сердцем и бурлящей кровью. Он видел эту девушку всего два раза, но с необдуманным безрассудством юности уже влюбился в нее. Красота, доброта и блестящий ум Агари властно притягивали его; и девушка оказала ему такую услугу, что Юстас был уверен — она испытывает к нему ответные чувства.

Но — девушка из ломбарда! Он не имел ни знатного происхождения, ни денег, но женитьба на подобной женщине его пугала. Правда, мать его умерла, он остался в мире совершенно один и жил в бедности. Однако если он найдет наследство своего дяди, то станет достаточно богат, чтобы жениться. А Агарь, если поможет ему получить деньги, может рассчитывать на награду в виде брака. Она так красива, так умна!

К тому времени, как Юстас добрался до своего бедного жилища, он выбросил из головы все колебания и решил жениться на цыганке, как только завладеет потерянным сокровищем. Не было другого способа отблагодарить ее за интерес, который она проявила к его делам. Это могло показаться поспешным решением, но молодая кровь вскипает быстро, молодые сердца быстро затопляет любовь. Юность и красота притягиваются друг к другу, как кремень и трут, чтобы зажечь факел Гименея.

Точно в назначенный час Юстас, настолько нарядный, насколько мог позволить себе при своих скудных финансах, появился у дверей ломбарда. Агарь уже ждала его с томиком Данте в руке. Она надела черное платье, черный плащ и шляпу того же мрачного оттенка, что и траурная одежда, которую она носила по Иакову. Ей не хотелось тратить деньги Голиафа, но она подумала, что тот вряд ли станет судить ее за траур по его отцу. Кроме того, как управляющая магазина, она заслуживала какой‑то зарплаты.

— Почему ты взяла с собой томик Данте? — поинтересовался Юстас, когда они двинулись на вокзал Ватерлоо.

— Он может пригодиться для того, чтобы прочитать загадку, — пояснила Агарь.

— Ты ее разгадала?

— Не знаю. Не уверена, — задумчиво проговорила девушка. — Я попыталась разгадать ее, отсчитав строки на той странице вверх и вниз. Понимаете… двадцать семь, двенадцать, тридцать восемь, но строки, на которые я наткнулась, не дали мне ключа к решению задачи.

— Ты не понимаешь их смысл?

— Нет, понимаю, — холодно ответила Агарь. — Я раздобыла подержанную копию перевода у старого книготорговца на Карби‑Кресент, и, когда пересчитала количество строк, выяснилось, что в переводе их число соответствует количеству строк во флорентийской редакции.

— И ни одна из этих строк не указывала на решение проблемы?

— Ни одна. Тогда я попробовала страницы. Я отсчитала двадцать семь страниц, но так и не смогла найти ключ. Потом я отсчитала двенадцать страниц, потом тридцать восемь, все с тем же результатом. Затем я осмотрела двенадцатую, двадцать седьмую и тридцать восьмую страницу по номерам, но ничего не нашла. Загадку трудно решить.

— Невозможно, вынужден сказать, — в отчаянии заметил Юстас.

— Нет, думаю, я поняла смысл.

— Как? Как? Расскажи мне, быстрее!

— Не сейчас. Я нашла слово, но оно кажется бессмысленным, поскольку я не смогла найти его в итальянском словаре, который одолжила.

— Какое слово?

— Скажу, когда увижу дом.

Напрасно Юстас пытался побороть ее решимость. Агарь была упряма, и если что‑то втемяшивалось ей в голову, не уступала, поэтому просто отказалась объясниться, пока не оказалась в Уокинге, в доме дяди Бена. Слабый по натуре, Юстас не мог понять, как она смогла продержаться так долго, не поддавшись на его уговоры. Наконец он решил, что ей на него плевать. Тут он был не прав. Агарь любила его, но считала своим долгом научить его терпению — качеству, которого ему, к сожалению, не хватало. А посему она держала рот на замке.

Когда они прибыли в Уокинг, Юстас повел ее к дому своего покойного дяди, находившемуся на некотором расстоянии от города. После долгого молчания, когда они пересекали большой пустырь и уже видели вдалеке коттедж, молодой человек обратился к Агари:

— Если ты отыщешь для меня эти деньги, каких услуг ты потребуешь взамен? — неожиданно поинтересовался Юстас.

— Я уже думала об этом, — тут же ответила Агарь. — Найдите Голиафа, иначе — Джеймса Дикса.

— Кто он такой? — покраснев, спросил Лорн. — Тот, кого вы любите?

— Тот, кого я ненавижу всей душой! — выпалила она. — Но он — сын моего покойного господина и его наследник, который должен получить ломбард. Я присматриваю за ломбардом только потому, что он отсутствует, а в тот день, когда он вернется, уйду оттуда и никогда не увижу больше ни ломбарда, ни Голиафа.

— А почему вы не дадите объявления?

— Я поступала так в течение нескольких месяцев, как и юрист, мистер Варк, но Джимми Дикс так и не ответил. Он был с моим табором в Нью‑Форесте. Я ненавижу его, из‑за него я покинула цыган. А потом табор ушел, и я не знаю, где Голиаф. Найдите его, если хотите отблагодарить меня, и позвольте мне покинуть ломбард.

— Хорошо, — тихо ответил Юстас. — Я его найду. А сейчас — вот уединенное жилище моего покойного дяди.

То был простой сельский дом, маленький и убогий; он стоял на краю квадратного участка земли, отгороженного от бесплодных вересковых пустошей. На участке росли фруктовые деревья: вишня, яблоня, слива и груша, а в центре нестриженого газона перед домом возвышалось фиговое дерево. Однако все здесь пребывало в запустении и забвении: фруктовые деревья не подрезаны, дорожки заросли травой, цветы расцвели тут и там — огромное множество разноцветных пятен. Стоящий на отшибе пустынный сельский дом был явно заброшенным, но не безлюдным, потому что едва Агарь и ее спутник свернули в маленькие ворота, прислонявшийся к яблоне человек с лопатой выпрямился. Видимо, он какое‑то время копал, о чем свидетельствовали груды свежевскопанной земли у его ног.

— Мистер Тридл! — с негодованием воскликнул Лорн. — Что вы здесь делаете?

— Ищу наличные старикана! — ответил господин Тридл, хмуро взглянув на молодого человека и Агарь. — И если отыщу их, оставлю себе! Боже! Подумать только, я баловал этого старого грешника инжиром и всяким таким‑разэдаким… Не говорю уж о французском бренди, которое он хлебал квартами!

— Вам здесь нечего делать!

— Точно так же, как и вам! — огрызнулся раздраженный бакалейщик. — Если мне нечего, так и вам тоже, потому что дом — общественная собственность. Сдается, ты с этой Иезавелью явился выискивать денежки?

Агарь, услышав оскорбление в свой адрес, шагнула к господину Тридлу и врезала кулаком по его красному уху.

— Теперь будешь вести себя вежливо! — сказала она, когда бакалейщик отступил, испугавшись такого натиска. — Мистер Лорн, присядьте сюда, и я объясню суть загадки.

— Данте! — вскричал господин Тридл, узнав книгу, которая лежала на коленях Агари. — Она объяснит загадку, обманом лишив меня законных деньжат!

— Деньги принадлежат мистеру Лорну, так как он наследник своего дяди! — гневно объявила Агарь. — Успокойтесь, сэр, или еще раз получите по ушам!

— Не обращайте на него внимания, — нетерпеливо сказал Юстас. — Скажите мне, в чем разгадка.

— Не знаю, правильно ли я отгадала, — ответила Агарь, открывая книгу. — Я пробовала отсчитывать строки и страницы и считать по номерам страниц, но это ничего не дало. Потом я попробовала буквы, и сейчас вы увидите, получается ли в таком случае правильное итальянское слово.

Она зачитала помеченную строку и дату:

Ficcar lo viso per la luce eterna, 27 th December ’38.

— Теперь, если вы сложите все цифры, вы получите 271238.

— Да, да! — нетерпеливо воскликнул Юстас. — Я вижу. Продолжайте, пожалуйста.

Агарь продолжала:

— Возьмем вторую букву слова «Ficcar».

— «I».

— Потом седьмую букву с начала строки.

Юстас посчитал.

— «L», я вижу, — нетерпеливо продолжал он. — Также первая буква «F», второй раз «I», третья и восьмая — «С» и «О».

— Хорошо! — сказала Агарь, выписав их. — Итак, буквы сложились в слово «Ilfico». Это итальянское слово?

— Не уверен, — задумчиво сказал Юстас. — «Ilfico». Нет.

— Кичишься своей образованностью! — прорычал господин Тридл, который стоял, опершись на свою лопату.

Юстас метнул испепеляющий взгляд на бакалейщика, потом перевел взгляд на дерево, маячившее за спиной мистера Тридла. И сразу в его мозгу мелькнул смысл слова.

— «Il fico!» — воскликнул он, вставая. — Два слова вместо одного! Ты нашла его, Агарь! «Смоковница», фиговое дерево, вон оно. Я считаю, деньги зарыты под ним.

Не успел он сделать и шагу, как Тридл бросился вперед и как безумец принялся кромсать землю в спутанной траве вокруг смоковницы.

— Они мои, мои! — кричал он. — Не подходи, молодой Лорн, или я раскрою тебе башку лопатой! Я был сыт по горло старым бойцовым петухом, твоим дядей, и теперь его денежки меня вознаградят!

Юстас прыгнул вперед так же, как сделал это Тридл, и вырвал бы лопату из рук бакалейщика, но Агарь сдержала его, положив ладонь на его руку.

— Пусть роет, — объявила она хладнокровно. — Деньги ваши, и я смогу это доказать. Он получит труды, а вы — состояние.

— Агарь! Агарь! Как я могу тебя отблагодарить!

Девушка шагнула назад, и румянец залил ее щеки.

— Найдите Голиафа и позвольте мне избавиться от ломбарда, — сказала она.

В этот миг господин Тридл ликующе завопил и обеими руками вытащил из выкопанной им ямы большую жестяную коробку.

— Мое! Мое! — воскликнул он, бросив коробку на траву. — Это пойдет на оплату обедов, которые я ему задавал, и подарков, которые я ему делал. Я пустил хлеб по водам и теперь нашел его![14]

Он упал, пытаясь вскрыть коробку острием лопаты, все время смеясь и плача как одержимый. Лорн и Агарь подошли, ожидая увидеть, как на землю прольется золотой дождь, когда откроется крышка. Тридл последним усилием сорвал крышку, и они увидели пустую коробку.

— Почему… Что… — пробормотал ошеломленный Тридл. — Что это значит?

Юстас, точно так же застигнутый врасплох, наклонился и заглянул в коробку. Там не было ничего, кроме сложенного листка бумаги. Не в силах вымолвить ни слова, он протянул листок изумленной Агари.

— Что… Что это значит? — снова спросил Тридл.

— Это значит вот что, — сказала Агарь, пробежав глазами записку. — Похоже, богатый дядя Бен был нищим.

— Нищим! — в один голос воскликнули Юстас и Тридл.

— Послушайте! — проговорила Агарь и прочла написанное на листке: «Когда я вернулся в Англию, все думали, что я богат, поэтому все мои друзья и знакомые ластились ко мне за крохи, которые падали со стола богача. Но у меня было ровно столько денег, чтобы арендовать коттедж на сорок лет, а после выплаты ежегодной ренты у меня едва хватало на жизнь. Но, зная о моем богатстве, предметы роскоши мне поставляли те, кто надеялся на наследство. Так что в наследство я оставляю золотые слова, истинность которых доказал: „Лучше слыть богачом, чем быть“».

Бумага выпала из рук Юстаса, а Тридл с воем ярости бросился на траву, оскорбляя память усопшего самыми последними словами. Видя, что все позади, ожидаемое богатство растаяло в воздухе, Агарь оставила разочарованного бакалейщика плакать от ярости над обманчивой жестяной коробкой и увела Юстаса. Тот последовал за девушкой как во сне и за все время их печального возвращения в город едва ли произнес хоть слово.

О чем они говорили, как Юстас оплакивал свою судьбу, а Агарь утешала его — не суть. Но, добравшись до дверей ломбарда, Агарь отдала томик Данте молодому человеку.

— Возвращаю вам книгу, — сказала она, пожимая его руку. — Продайте ее, а на вырученные деньги попробуйте сколотить собственное состояние.

— Но увижу ли я вас снова? — жалобно спросил он.

— Да, мистер Лорн. Вы увидите меня, когда приведете Голиафа.

Затем она вошла в ломбард и закрыла дверь. Оставшись в одиночестве на безлюдной улице, Юстас вздохнул и медленно побрел прочь. Прижимая к груди книгу флорентийца Данте, он ушел, чтобы сколотить состояние, найти Голиафа и — хотя он еще этого не знал — чтобы жениться на Агари.

Глава III

Второй клиент и янтарные бусы

После эпизода с флорентийцем Данте Агарь утратила свой задор. Она отослала Юстаса сколотить собственное состояние и найти, если это возможно, пропавшего наследника Иакова Дикса. Этим актом самопожертвования — а то было именно самопожертвование — она лишила себя всей радости жизни, украла у себя то, что могло стать ее светлым будущим. Вот почему она была уже не такой жизнерадостной, как прежде. Тем не менее она ощущала уверенность, что Лорн любит ее и заслужит ее благодарность, а возможно, и ее руку, вернувшись со следующим за ним по пятам Голиафом. Когда такое случится, к ней разом вернется и ее энергия, и ее любимый. А в настоящем дела ломбарда требовали ее безраздельного внимания и заставляли гнать от себя грустные мысли и меланхолические размышления. Кроме того, провидение отвлекло ее от мрачного настроения, послав негритянку, пожелавшую заложить ожерелье из янтарных бус. Агарь и не подозревала, что это начало второго и более серьезного приключения…

Эта женщина появилась августовским вечером, в преддверии ночи, поэтому в ломбарде было еще темнее обычного. И все‑таки света хватило, чтобы Агарь разглядела свою клиентку — высокую грузную негритянку в кричащем желтом платье, чей цвет уравновешивала отделка из угольно‑черного бисера. Так как вечер было жарким и душным, она не надела ни плаща, ни жакета, выставив напоказ свою бесформенную фигуру в этом поразительном наряде. Ее шляпка напоминала сад из роз: красных, белых и желтых. Она носила, как щит, большую серебряную брошь; на шее ее красовалось длинное монисто из серебряных монет, а на черных запястьях — множество браслетов из того же металла. С этим великолепием контрастировало то, что она не носила печаток и не прятала свое угольно‑черное лицо под вуалью. В общем, странная посетительница была самой черной и самой причудливо одетой негритянкой, какую когда‑либо видела Агарь, и в тусклом свете выглядела поразительно, но будила тревогу.

Когда Агарь подошла к прилавку, черная женщина вытащила ожерелье из сумки из тюленьей кожи с серебряной пряжкой и молча протянула его для осмотра. Поскольку для детального осмотра света было слишком мало, Агарь зажгла газ. Но когда пламя вспыхнуло и осветило негритянку, та, словно не желая, чтобы испытующий взгляд слишком ясно ее видел, поспешно отступила в темноту. Агарь приписала это природной робости особы, не привыкшей отдавать что‑либо под залог, и не обратила на это особого внимания. Позже у нее появилось основание вспомнить этот эпизод.

Ожерелье было из великолепных янтарных бусин, нанизанных на тонкую золотую цепочку. Каждая бусина была величиной с воробьиное яйцо и опоясана крошечными бриллиантами. На квадратной золотой застежке было отчеканено странное уродливое лицо эфиопа с бриллиантовыми глазами. Это диковинное ювелирное изделие было уникальным и, как быстро прикинула Агарь, чрезвычайно дорогим. Тем не менее цыганка, по обыкновению, предложила как можно меньшую сумму.

— Я дам за него пять фунтов, — объявила она, возвращаясь к прилавку.

К ее удивлению, негритянка согласилась, энергично кивнув, и достала из сумки клочок бумаги. На нем было старательно выведено: «Роза, Марилебон‑роуд».

Имя и адрес были настолько неполными, что Агарь заколебалась, прежде чем оформить квитанцию.

— У вас нет иного имени, кроме «Роза»? — резко спросила она.

Негритянка покачала головой, по‑прежнему держась в тени.

— И нет более конкретного адреса, чем Марилебон‑роуд?

Чернокожая женщина снова отрицательно покачала головой, и Агарь, раздраженная этими жестами, начала злиться.

— Вы не можете говорить? — спросила она ядовито. — Вы немая?

Негритянка тут же кивнула и приложила палец к губам. Агарь отпрянула. Эта женщина была черной, она была немой, она сообщила только часть своего имени и часть адреса и хотела заложить ценное и уникальное украшение. Все это было странным и, по мнению Агари, могло оказаться довольно опасным. Возможно, немая негритянка пыталась сбыть краденое, ведь ожерелье казалось слишком дорогим для ее обладательницы. Агарь склонялась к тому, чтобы отказаться от сделки, но, еще раз взглянув на янтарные бусы, передумала. Она могла получить их задешево и вела свое дело разумно и в рамках закона; если в деле возникнет полиция, ее нельзя будет обвинить за эту сделку. С такими мыслями Агарь выписала квитанцию на имя Розы и вынула из кассы пятифунтовую купюру. Она уже собиралась протянуть через прилавок квитанцию и деньги, но помедлила. «Запишу‑ка я номер купюры, — подумала она, направляясь к письменному столу. — Если негритянку нельзя будет проследить по имени или адресу, в случае необходимости ее найдет номер банковской купюры».

Полагая вполне благоразумной эту меру предосторожности, Агарь поспешно записала номер пятифунтовой банкноты и, вернувшись к стойке, отдала деньги странной клиентке. Негритянка протянула за деньгами правую руку, и тут Агарь сделала открытие, которое мысленно отметила: «По этому знаку ее можно будет опознать, если понадобится». Однако она ничего не сказала и только постаралась как можно лучше рассмотреть лицо женщины. Но клиентка все время держалась в самой густой тени. Она поспешно убрала квитанцию и купюру в сумку, поклонилась и вышла из ломбарда.

Шесть дней спустя Агарь получила отпечатанное уведомление из Скотленд‑Ярда, оповещавшее всех торговцев подержанными вещами, что полиция ищет бусы из янтаря с бриллиантами и с золотой застежкой, отчеканенной в виде лица негра. Извещение о местонахождении ожерелья нужно было немедленно отправить в сыскное отделение. Вспомнив свои подозрения и то, как негритянка отворачивала лицо, Агарь не слишком удивилась этому сообщению. Ей любопытно было узнать истину; узнать, что за преступление может быть связано с ожерельем, поэтому она сразу же написала об этом деле. Не прошло и четырех часов, как незнакомец пожелал увидеть янтарные бусы и стал расспрашивать о том, как выглядела женщина, которая их заложила. Этот человек был толстым, невысоким, с пышущим здоровьем красным лицом и проницательными поблескивающими глазами. Представившись Люком Хорвалом из детективной службы, он попросил Агарь рассказать, как именно вещь была отдана в залог. Об этом девушка поведала достаточно откровенно, но не сообщила о собственных подозрениях. В завершение своего рассказа она продемонстрировала янтарные бусы, которые мистер Хорвал тщательно изучил. Затем он хлопнул себя по колену и задумчиво присвистнул.

— Я так и думал, — сказал он, сурово глядя на Агарь. — Это сделала негритянка.

— Сделала что? — с любопытством поинтересовалась девушка.

— Да убила старуху, — сказал Хорвал.

Убийство! Слово звучало отвратительно и жестоко и заставило побледнеть щеки Агари, прозвенев в ее ушах. Цыганка связывала янтарные бусы с грабежом, но вряд ли с лишением жизни. Сама мысль о том, что она находилась в компании убийцы, вызвала у Агари приступ дурноты. Но, подавив его как признак слабости, она попросила Хорвала рассказать подробности преступления и как же так получилось, что янтарные бусы отдали под залог.

— Все очень просто, мисс, — легко пояснил детектив. — Эта Роза — черная служанка миссис Эррифорд…

— Роза — ее настоящее имя?

— Да. Подозреваю, она думала, что у нее могут отобрать бусы, если она даст ненастоящее имя; но адрес неправильный. Миссис Эррифорд живет на другом конце Лондона… Вернее, жила, — поправился Хорвал, — а теперь она в могиле на Кенсал‑Грин — Кэмпден‑Хилл, мисс. А жила она там в милом маленьком домике в Бедфордских садах, с Розой и мисс Лайл.

— Кто такая мисс Лайл?

— Компаньонка миссис Эррифорд. Сухопарая старая дева, мисс, не ровня такой прекрасной девушке, как вы.

Агарь, сделав вид, что не заметила комплимента, резко попросила господина Хорвала продолжать рассказ, что тот и сделал, нимало не смутившись ее холодными манерами.

— Все очень просто, мисс, — повторил он. — Старая дама, старая дева и черномазая шлюха жили вместе в Бедфордских садах — эдакая счастливая семья, можно сказать. Миссис Эррифорд была вдовой джентльмена из Вест‑Индии и богатой, как Соломон. Эти янтарные бусы она привезла с Ямайки, и Роза всегда хотела их заполучить.

— Почему? Такое ожерелье не подходит людям ее положения.

— Она думала не о его стоимости, — сказал Хорвал, гладя свой подбородок. — Похоже, то ожерелье — фетиш, талисман, можно сказать, счастливая монета, что приносит удачу своему владельцу. Миссис Эррифорд уже давным‑давно не нуждалась в везении, поэтому ожерелье было ей ни к чему. Роза попросила его у хозяйки, просто на удачу, можно сказать. Старуха не желала с ним расставаться, поскольку в отношении ожерелья питала такие же суеверия, как и Роза. И в конце концов Роза убила ее, чтобы заполучить ожерелье.

— Откуда вы знаете, что это сделала она? — с сомнением спросила Агарь.

— Откуда я знаю? — удивленно отозвался детектив. — Потому что я не дурак, мисс. На прошлой неделе миссис Эррифорд нашли в постели с разделочным ножом в сердце. Она была мертва — мертвее мертвого, а бусы пропали. Мисс Лайл ничего об этом не знала, и Роза клялась, что не покидала своей комнаты, поэтому, как вы понимаете, мы не могли точно указать на того, кто прикончил миссис Эррифорд. Но теперь, когда я знаю, что Роза заложила эти бусы, я уверен, что убийство совершила она.

— А почему вы решили, что бусы могли сдать в ломбард?

— О, эту мысль подала мисс Лайл. Она — проницательная старая дева, мисс. Мисс Лайл очень любила миссис Эррифорд, да и как же иначе, ведь старая леди была богатой и содержала ее, как принцессу. Часто она слышала, как Роза просила те бусы, поэтому, когда миссис Эррифорд убили и бусы исчезли, сказала мне, что уверена: все провернула Роза.

— Но отдать их в залог?

— Ладно, мисс, — сказал Хорвал, почесывая подбородок. — Все очень просто. Мисс Лайл сказала, что на месте Розы избавилась бы от ожерелья до тех пор, пока дело об убийстве не закроют, возможно, заложила бы его. Я тоже так подумал, поэтому разослал печатный листок во все ломбарды в Лондоне. Вы написали, что бусы здесь, так что, похоже, мисс Лайл была права.

— Очевидно. Кстати, кто получит деньги миссис Эррифорд?

— Господин Фредерик Джевонс, он племянник мисс Лайл.

— Племянник мисс Лайл! — удивленно повторила Агарь. — А почему миссис Эррифорд оставила деньги ему, а не своим родственникам?

— Ну, все очень просто, мисс, — сказал господин Хорвал, вставая. — У миссис Эррифорд не осталось родственников, а господин Джевонс — симпатичный молодой парень и все время бывал в ее доме, чтобы повидаться со своей тетей. Миссис Эррифорд питала к нему слабость и оставила ему деньги.

— Вы уверены, что мисс Лайл не состоит ни в каком родстве с миссис Эррифорд?

— Совершенно уверен. Она была всего лишь компаньонкой старой девы.

— Миссис Эррифорд не была слабоумной?

— Нет, насколько я слышал, — уставившись на девушку, сказал мистер Хорвал. — Но вы можете выяснить это, если хотите, у мисс Лайл.

— Мисс Лайл! Как я могу с ней повидаться?

— Когда вы придете посмотреть, в самом ли деле Роза та самая черномазая, которая принесла в ломбард янтарные бусы, — сказал детектив, нахлобучив шляпу. — Оставьте кого‑нибудь присмотреть за магазином и пойдемте со мной.

С истинно женским любопытством Агарь сразу же согласилась сопровождать детектива в Кэмпден‑Хилл. Магазин был передан Болкеру — уродливому сорванцу лет шестнадцати, который многие месяцы был проклятием жизни Агарь. С длинным телом, длинными руками и короткими ногами, он отличался вспыльчивостью и злобным взглядом, в котором ясно угадывался его скверный характер. Дав инструкции этому очаровательному юноше, Агарь с Хорвалом отбыла в омнибусе и после полудня явилась в Бедфордские сады.

Дом оказался старомодным милым коттеджем, стоящим посреди очаровательного сада — единственной отрады бедной покойной миссис Эррифорд. От дороги его отделяла высокая железная ограда с деревянными воротами, выкрашенными в темно‑зеленый цвет. Комната, на которую указали детективу и цыганке, выглядела аккуратной и уютной; в ее обстановке чувствовалась рука старой девы мисс Лайл. Пока они сидели в ожидании мисс Лайл, которую предупредили об их прибытии, Агарь неожиданно задала Хорвалу наводящий вопрос.

— Роза немая? — спросила цыганка.

— Будет вам, конечно, нет! — ответил тот. — Да, она немногословна, но может разговаривать на своем негритянском диалекте. А почему вы спрашиваете?

— Она показала, что она немая, когда заложила ожерелье.

— О, это потому, что она слишком умна, чтобы позволить голосу ее выдать, — улыбнувшись, ответил Хорвал.

У него хватило юмора, чтобы заметить нелепицу, которую бессознательно ляпнула Агарь, но так как девушка могла оказаться полезной для этого дела, он не хотел злить ее, указывая на это.

Когда появилась мисс Лайл, Агарь чисто по‑женски тут же отметила, как та выглядит и как держится. Старая дева была высокой, тощей и желтой, с холодными серыми глазами и тонкогубым жестко очерченным ртом с опущенными уголками. Седые волосы были плотно зачесаны с узкого лба и стянуты в тугой узел на затылке. Носила она черное шерстяное платье, унылое и скучное, с воротничком и манжетами из белого льна. Тряпичные туфли позволяли ей скользить совершенно бесшумно. В общем, малообещающая, суровая женщина, ожесточенная и недалекая, которая с неодобрением смотрела на роскошную красоту Агари и с кислым видом завистливо отмечала ее изящество. Покашливание, которым она закончила свой осмотр, показало, что она с первого взгляда вынесла девушке приговор.

— Эта молодая персона необходима для ведения дела? — поинтересовалась мисс Лайл, обращаясь к Хорвалу и полностью игнорируя Агарь.

— Ну, конечно, мисс, — ответил Хорвал, от которого не укрылась взаимная неприязнь двух женщин. — Она держит ломбард, в котором Роза заложила ожерелье!

Мисс Лайл изобразила добродетельный ужас, и ее тонкие губы растянулись в злобной усмешке.

— Значит, эта бесстыдница и убила мою бедную подругу, — сказала она мягким и мелодичным голосом. — Я так и знала!

— Она заложила янтарные бусы, мисс Лайл, но…

— Только не говорите, что не эта негодяйка убила мою мученицу‑подругу, — отрезала мисс Лайл, подходя к веревке колокольчика. — Но сейчас мы ее позовем и, возможно, эта молодая особа будет опознана как гадюка, заложившая ожерелье.

— Будем надеяться, — сухо сказала Агарь, которой очень не понравилось, что о ней говорят в третьем лице. — Но негритянка отворачивала от меня лицо, и я могу не…

— Ваш долг опознать ее! — воскликнула мисс Лайл, впервые обратившись к девушке напрямую. — Я убеждена, что Роза опасная преступница. Вот она — черная Иезавель!

Стоило ей произнести последнее слово, как дверь открылась, и в комнату вошла Роза. Агарь изумленно вскрикнула. Эта негритянка была довольно низкорослой и весьма, весьма тучной. Да, на ней было желтое платье, отделанное бусинами черного гагата, на ее шее и запястьях красовались серебряные украшения; правда, она была без удивительной шляпы. И все‑таки Агарь очень удивилась — и тут же объяснила, почему она вскрикнула.

— Это не та женщина, что заложила бусы! — заявила она, вставая.

— Не та женщина? — ядовито отозвалась мисс Лайл. — Это должна быть она! Это Роза!

— Я, я! Я Роза, — негритянка начала плакать. — Но я не убил свой дорогой мисси. Это большой ложь.

— Вы уверены, мисс, что это не та женщина? — в смятении спросил Хорвал.

Агарь шагнула вперед и с ног до головы внимательно осмотрела всхлипывающую негритянку. Затем взглянула на руки женщины и покачала головой.

— Я готова поклясться в суде, что это не та женщина, — тихо сказала она.

— Чушь, чушь! — вспыхнув, воскликнула мисс Лайл. — Роза жаждала заполучить ожерелье, так как оно связано с какими‑то африканскими суевериями, и…

— Это старый фетиш! — прервала ее Роза, сверкнув взглядом в сторону старой девы. — И старый мисси хотел ожерелье доставался мне, но вы ей не дал.

— Конечно, нет! — с достоинством сказала мисс Лайл. — Это ожерелье не для вас. И поэтому я уговорила миссис Эррифорд не отдавать его вам, и вы убили ее, гнусная тварь! На колени, женщина, и признайтесь!

— Я не признался! — в ужасе воскликнула негритянка. — Я не убивал мисси! Я не закладывал янтарные бусы для денег. Если бусы мои, я бы хранил их как зеницу ока. Они могучий большой фетиш, точно!

— Секундочку, — вмешался Хорвал, видя, что мисс Лайл собирается снова заговорить. — Давайте проводить расследование спокойно. Дадим обвиняемой шанс. Мисс, — проговорил он, обращаясь к Агари, — в какой день, в какое время бусы были сданы в ломбард?

Агарь быстро прикинула и тут же ответила:

— Вечером двадцать третьего августа, между шестью и семью часами.

— Ага! — радостно воскликнула мисс Лайл. — В этот вечер Роза выходила и не возвращалась домой до девяти!

— Я ходил к масса Джевонс для вас, — страстно ответила Роза. — Вы меня посылал!

— Я послала тебя! Только послушайте эту тварь! Кроме того, мистер Джевонс живет на Дьюк‑стрит, Сент‑Джеймс, а ты была в Ламбете.

— Я не ходил в дом к тому жентмену. Вы отправил меня на вокзал Ватерло!

— Ватерлоо! — сказал Хорвал, остро взглянув на Розу. — Вы были там?

— Да, масса. Я был там от семь до восемь.

— Это рядом с Ламбетом, — пробормотал Хорвал. — В конце концов, она могла и зайти в ломбард.

— Конечно, она туда зашла! — мстительно воскликнула мисс Лайл. — Она заложила янтарные бусы моей бедной убитой подруги!

— Она ничего подобного не делала! — пылко вмешалась Агарь. — Кто‑то заложил ожерелье, но не эта женщина. Кроме того, почему вы решили, что Роза убила миссис Эррифорд?

— Она хотела получить это ожерелье, юная особа, и она убила мою подругу, чтобы получить его.

— Нет, нет! Это один большой ложь!

— Уверена, что так и есть! — с пылающим лицом заявила Агарь. — Роза, я верю в то, что вы невиновны. Мистер Хорвал, — добавила она, повернувшись к детективу, — вы не можете арестовать эту женщину, так как у вас нет для этого никаких оснований.

— Ну, если она не закладывала бусы…

— Не закладывала, говорю я вам.

— А я говорю — заложила! — сердито воскликнула мисс Лайл. — Я считаю, что вы сообщница этой твари!

Невозможно сказать, какой ответ собиралась дать Агарь на это обвинение, ибо в этот момент в комнату вошел молодой человек. Он был хорош собой и щеголевато одет, но выглядел осунувшимся, что говорило о его разгульном образе жизни.

— Мой племянник — наследник моей покойной дорогой подруги, — представила его мисс Лайл. — Как ее наследник, он полон решимости найти и наказать убийцу своей благодетельницы. Что касается меня, я верю в то, что Роза виновна.

— А я верю в то, что она — невиновна! — энергично воскликнула Агарь.

— Будем надеяться, что она виновна, — снимая перчатки, устало сказал Джевонс. — Я устал от всей этой истории.

— Вы обязаны наказывать виновных! — сурово заметила мисс Лайл.

— Но не невинных, — возразила Агарь, вставая.

— Юная особа, вы нахалка!

Агарь смерила мисс Лайл с ног до головы самым холодным взглядом; затем перевела взгляд на хорошо одетого Джевонса, наследника. Трудно сказать, что пугающего увидела в нем цыганка, но спустя минуту она побледнела от с трудом сдерживаемых чувств. Шагнув вперед, она хотела было заговорить, но внезапно спохватилась, поманила Хорвала и направилась к двери.

— Мне тут больше нечего делать, — тихо сказала она. — Господин Хорвал, может, вы пройдетесь со мной?

— Да, и вы тоже можете идти, Роза! — воскликнула мисс Лайла, возмущенная оскорбительным взглядом девушки. — Я здесь хозяйка, в доме моего племянника, и не желаю, чтобы убийца оставалась под его крышей!

— Успокойтесь, — сказала Агарь, остановившись в дверях. — Роза пойдет со мной. И когда вы, мисс Лайл, снова увидите меня и господина Хорвала, мы сообщим вам, кто убил миссис Эррифорд и почему.

— Наглая девка! — пробормотала мисс Лайл и закрыла дверь за Агарью, детективом и чернокожей женщиной.

Троица покинула дом и вскоре села на омнибус, который отвез их в ломбард в Ламбете. Всю дорогу Агарь горячо толковала с Хорвалом, и, судя по напряженному вниманию, с которым слушал ее детектив, беседа вызвала у него глубочайший интерес. Роза, безутешное олицетворение несчастья, сидела с опущенными глазами, то и дело вытирая слезы, струящиеся по ее черным щекам. Бедная негритянка, которую подозревали в воровстве и убийстве и выгнали из дома, лишив крыши над головой, одинокая и брошенная, была придавлена бременем своего горя. На ее фетиш — янтарные бусы — было наложено проклятие.

По прибытии в магазин Агарь провела Розу в гостиную в задней части дома и, закончив разговор с детективом, отпустила его.

— Вы можете недельку пожить у меня, — сказала она Розе.

— А потом что вы делать?

— О, — сказала Агарь с милой улыбкой. — Я возьму вас с собой, чтобы разоблачить убийцу вашей покойной хозяйки.

Целую неделю Роза оставалась в жилой части ломбарда, стараясь быть полезной, помогая в стряпне и уборке. Агарь подробно расспросила ее о событиях, которые произошли в ночь убийства в доме в Бедфордских садах, и вытянула из нее информацию, которая доставила ей огромное удовольствие. Агарь рассказала обо всем, что узнала, господину Хорвалу, когда тот ненадолго заглянул к ней. Выслушав факты, Хорвал с восхищением посмотрел на хозяйку ломбарда и, уходя, сделал ей комплимент:

— С такой головой, как у вас, вам следовало бы быть мужчиной, — сказал он. — Вы слишком хороши, чтобы быть женщиной!

— И недостаточно плоха, чтобы быть мужчиной, — смеясь, ответила Агарь. — Ступайте, господин Хорвал, и дайте мне знать, когда решите отправиться со мной в западную часть города.

Через четыре дня Хорвал появился снова. На этот раз он был очень взволнован. Он провел наедине с Агарью более часа и, сделав определенные выводы, отбыл в страшной спешке. Вскоре после полудня Агарь оставила ломбард на попечение Болкера, надела шляпу и плащ и велела Розе отправиться вместе с ней. Она не сказала негритянке, что послужило причиной этой неожиданной прогулки; но прежде чем они добрались до цели, Роза все поняла и сильно обрадовалась.

Агарь отвела Розу на Дьюк‑стрит, что в Сент‑Джеймсе; очутившись возле двери некоего дома, они обнаружили там нетерпеливо ожидавшего их детектива.

— Ну, мистер Хорвал, он в доме? — поинтересовалась Агарь, остановившись.

— Живехонек‑здоровехонек! — ответил Хорвал, похлопав себя по нагрудному карману. — А здесь у меня — вы сами знаете что. Войдем?

— Не сразу. Сначала я хотела бы сама на него взглянуть. Вы оставайтесь за дверью; войдете вместе с Розой, когда я вас позову.

Мистер Хорвал кивнул, полностью осознавая, что от него требуется, и все трое поднялись по темной лестнице. У двери на втором этаже они остановились. Потом Агарь, жестом велев своим спутникам отступить в темноту, слегка постучала в дверь. Почти сразу дверь открыл мистер Фредерик Джевонс и удивленно уставился на Агарь. Та повернула лицо к свету, который падал сквозь мутное лестничное окно, и, узнав цыганку, молодой человек в смятении отступил.

— Девушка из ломбарда! — удивленно сказал он. — Что вам нужно?

— Нужно с вами повидаться, — спокойно ответила Агарь. — Но это к лучшему, что мы будем разговаривать с глазу на глаз.

— Вы не можете сказать мне ничего такого, чего не мог бы услышать весь мир!

— После того как я сообщу вам о цели моего визита, вы, возможно, будете думать иначе, — суховато сказала Агарь. — Но если хотите, поговорим здесь.

— Нет, нет, входите, — сказал Джевонс, отступая в сторону. — Раз уж вы настаиваете на разговоре с глазу на глаз, пусть будет так. Сюда.

Он провел ее в большую и довольно скверно обставленную меблированную комнату. Мистер Фредерик Джевонс явно не был богат, пока не унаследовал состояние миссис Эррифорд.

— Я полагаю, в ближайшее время вы переедете в дом в Бедфордских садах? — спросила Агарь, спокойно усаживаясь в большое кресло.

— Так вот о чем вы пришли со мной поговорить? — грубо поинтересовался Джевонс.

— Не совсем. Раз уж вы так нетерпеливы, возможно, лучше перейти сразу к делу.

— К делу! Какие у меня с вами могут быть дела?

— А такие, — тихо сказала Агарь, глядя на него в упор. — Касающиеся янтарных бус, что вы заложили.

— Я… Я… — выдавил Джевонс и попятился, побледнев.

— А еще, — серьезно добавила Агарь, — дела, касающиеся преступления.

— Преступления! — задохнулось мерзкое создание.

— Да, самого страшного из всех преступлений — убийства!

— Что… Что… Что вы… вы имеете в виду?

Агарь поднялась со стула и, выпрямившись во весь рост, обвиняющим жестом протянула руку к молодому человеку.

— Вы отлично знаете, что я имею в виду! — твердо сказала она. — Я имею в виду, что вы убили миссис Эррифорд!

— Это ложь! — воскликнул Джевонс, опускаясь на стул — у него подкосились ноги.

— Это не ложь, а правда! У меня есть доказательства!

— Доказательства! — пробормотал он сухими дрожащими губами.

— Да. Используя свое влияние на миссис Эррифорд, ваша тетя побудила ее сделать вас наследником. Вы любите деньги, вы в долгах, и вы не могли дождаться, пока старая леди умрет своей смертью. В ночь убийства вы были в доме.

— Нет, нет! Я клянусь…

— Не нужно клясться. Вас видели, когда вы вышли из дома. Чтобы бросить подозрение на Розу, вы замаскировались под негритянку и пришли заложить янтарные бусы в мой ломбард. Я заметила, что у якобы черной женщины не хватало мизинца на правой руке. У вас, мистер Джевонс, точно такое увечье. И еще — я заплатила вам купюрой в пять фунтов. Перед этим я записала ее номер. Ее номер проследили, и вы тот человек, который расплатился ею. Я видела…

Джевонс вскочил, по‑прежнему белый и дрожащий.

— Это ложь! Ложь! — хрипло сказал он. — Я не убивал миссис Эррифорд; я не закладывал ожерелье. Я…

— Вы сделали и то, и другое! — сказала Агарь, проскользнув мимо него. — У меня двое свидетелей, которые могут доказать, что я говорю правду… Роза! Мистер Хорвал!

Она настежь распахнула дверь, и Джевонс снова опустился в кресло с выражением ужаса на побелевшем лице.

— Роза! Хорвал! — пробормотал он. — Я пропал!

Роза и детектив быстро вошли, услышав призыв Агари, и уставились на дрожащего обвиняемого.

— Вот мои свидетели, — медленно продолжала Агарь. — Роза!

— Я видел этот человек в доме, когда умер мой мисси, — объявила негритянка. — Я слышал шум в ночь, я спустился вниз. Я видел, как масса Джевонс выскочил из комната моей госпожи и миссус Лайл выпустить его через боковой дверь. Он убить мой мисси — я знай.

— Вы слышали, — сказала Агарь перепуганному человеку. — Теперь мистер Хорвал.

— Я проследил пятифунтовую купюру, номер которой вы нам дали, — начал детектив. — Да, он расплатился ею в своем клубе, и я могу вызвать официанта, чтобы доказать это.

— Вы слышали, — повторила Агарь. — И благодаря вашему отсутствующему пальцу я знаю, что вы, замаскировавшись под негритянку, заложили ожерелье, которое украли у миссис Эррифорд после того, как ее убили. Погибшая, как говорит Роза, не снимала ожерелье ни днем ни ночью. Только после ее смерти ожерелье можно было снять. Вы убили ее. Вы украли ожерелье из янтарных бусин.

Джевонс взвился на ноги.

— Нет, нет, нет! — громко закричал он, в отчаянии ломая руки. — Я невиновен!

— А это, — заговорил детектив Хорвал, надевая на его запястья наручники, — вам придется доказать перед судьей и присяжными.

Когда Джевонса, по‑прежнему протестующего и заявляющего о своей невиновности, увезли в тюрьму, Агарь и негритянка вернулись на Карби‑Кресент.

Легко понять, как Агарь раскрыла преступление Джевонса. Цыганка заметила, что у негритянки, заложившей бусы, не хватает мизинца. Оказавшись лицом к лицу с Розой, она увидела, что у этой женщины все пальцы на месте, а когда Джевонс снял перчатки, заметила на его правой руке доказательство того, что он и был той самой таинственной черной женщиной, явившейся в ломбард. Тем не менее Агарь не была уверена в этом до конца. И только тогда, когда Роза под присягой подтвердила присутствие Джевонса в полночь в доме в Бедфордских садах, когда Хорвал проследил пятифунтовую купюру, номер которой Агарь переписала, она убедилась, что Джевонс — убийца. Затем последовало обвинение, а за обвинением — арест. Теперь его вина была точно установлена. Чтобы заполучить богатства миссис Эррифорд, негодяй совершил преступление; а чтобы скрыть это преступление и свалить все на Розу, заложил янтарные бусы. И вот теперь его повесят из‑за этих янтарных бус. В момент его триумфа, когда он готовился насладиться плодами своего преступления, Немезида нанесла удар.

Весть об аресте и история янтарных бус на следующий день появились во всех газетах, и тогда же мисс Лайл явилась, чтобы повидаться с Агарью. Бледная и мрачная, она ворвалась в ломбард и с горькой улыбкой посмотрела на Агарь.

— Девушка! — резко сказала она. — Вы наш злой гений!

— Вы имеете в виду — с моей помощью осудили вашего сообщника, — сдержанно ответила Агарь.

— Моего сообщника? Нет, моего сына!

— Вашего сына! — Агарь испуганно отпрянула. — Вашего сына, мисс Лайл?

— Не мисс, а миссис Лайл, — ответила сухопарая бледная женщина. — Фредерик Джевонс — мой сын от первого мужа. Вы думаете, что он виновен, но вы ошибаетесь — он невиновен. Вы считаете, что повесите его, но вот что я скажу вам, девушка: он выйдет на свободу. Прочитайте этот документ!

Она сунула в руки Агари конверт.

— Прочитайте — и вы увидите, как вы ошиблись. Я никогда не увижу вас снова в этой жизни, но я оставляю вам свое проклятие!

Не успела Агарь взять себя в руки, мисс — вернее, миссис Лайл, как она себя назвала, — торопливо вышла из магазина. Она вела себя настолько дико, а ее слова были такими зловещими, что Агарь хотела было последовать за ней и, если возможно, предотвратить последствия ее отчаяния. Она поспешила к двери, но госпожа Лайл исчезла, как не бывало, и Агарь не смогла пойти за ней. К счастью, в этот миг из‑за угла появился Хорвал, и девушка сразу позвала его.

— Мисс Лайл — вы ее видели?

— Да, — кивнул Хорвал. — Она идет через Вестминстерский мост.

— Скорей за ней! — дико вскричала Агарь. — Она не в себе; она задумала какой‑то безрассудный поступок!

Хорвал на мгновение застыл в недоумении; потом, уловив, в чем дело, повернулся и молча побежал по улице туда, где скрылась мисс Лайл. Агарь провожала его взглядом, пока он не свернул за угол; затем вернулась в ломбард и поспешно вскрыла конверт. На листке бумаги она нашла следующую исповедь.

«Я не старая дева, — без всяких вступлений начинался документ, — а вдова, дважды бывшая замужем. От первого мужа у меня остался Фредерик Джевонс, которого все считают моим племянником и которого я люблю больше, чем собственную душу. Когда мой второй муж, мистер Лайл, умер, я некоторое время работала по найму, так как была бедна. Миссис Эррифорд искала в компаньонки незамужнюю женщину. Она хотела иметь компаньонкой только старую деву. Чтобы получить место, а место было хорошим, так как миссис Эррифорд была богата, я назвалась мисс Лайл и получила работу. Госпожа Эррифорд не имела родственников и имела много денег, поэтому я составила план, как ее богатства могут достаться моему сыну, которого я представила как своего племянника. Роза, чернокожая служанка, имела большое влияние на свою слабоумную госпожу и каким‑то образом догадалась, чего я добиваюсь. Между нами началась война, так как Роза не хотела, чтобы я получила деньги миссис Эррифорд для моего сына. Наконец я победила, и Фредерик стал единственным наследником всех богатств старой дамы. А потом Роза узнала, подслушав разговор, об истинных отношениях между мной и Фредериком. Она рассказала обо всем хозяйке, миссис Эррифорд устроила мне бурную сцену и объявила о своем намерении переписать завещание, оставив меня и моего сына в нищете. Я просила, я умоляла, я угрожала; но миссис Эррифорд, которую поддерживала эта нечестивая Роза, была тверда. Я послала за сыном, чтобы попытаться смягчить старую леди, но его не было в городе, и только поздней ночью он смог прийти, чтобы повидаться со мной. Когда он приехал, я сказала ему, что убила миссис Эррифорд. Я поступила так, чтобы не дать ей изменить завещание и из любви к моему дорогому сыну, чтобы он не остался без денег. Фредерик пришел в ужас и ринулся вон из дома. Думаю, Роза видела меня, когда я выпустила его через боковую дверь. Я решилась переложить вину на Розу, так как ненавидела ее. Зная, что она хотела получить янтарные бусы, я украла их с шеи мертвой женщины и на следующий день отдала моему сыну. Я велела ему переодеться в Розу и заложить ожерелье, чтобы ее могли заподозрить. Чтобы спасти меня, он так и сделал. Я раздобыла платье, которое любила носить Роза, — платье из желтого шелка, отороченное черным бисером, и украшения этой твари. Фредерик выкрасил лицо и заложил ожерелье в ломбарде в Ламбете. Я послала Розу с фальшивым поручением на вокзал Ватерлоо в Лондоне, а в это время Фредерик заложил ожерелье, чтобы улики говорили, что в это время она находилась в Ламбете. Потом я высказала детективу Хорвалу предположение, что бусы, возможно, сданы в ломбард. Он нашел ломбард, и я подумала, что мой план удался, Роза будет осуждена и повешена. К сожалению, женщина, которая держала ломбард, оказалась умна и выследила Фредерика, заприметив его изуродованную правую руку. Я ее ненавижу! Сейчас Фредерик находится в тюрьме по обвинению в убийстве, которого он не совершал. Это я виновна. Я убила миссис Эррифорд. Фредерик ничего не знает. Он помогал мне спастись, пытаясь переложить вину на Розу. Но все это оказалось напрасным. Я виновна, и я решила, что сын не должен пострадать за мои грехи. Офицер полиции, я приказываю вам освободить моего сына и арестовать меня. Я убийца миссис Эррифорд. Клянусь в том.

Джулия Лайл

Свидетели:

Амелия Тайк (домработница).

Марк Дрю (дворецкий)».

Агарь выпустила документ из рук, чувствуя жалость к бессовестной женщине.

«Как же она должна любить своего сына, чтобы ради него убить добрую и хорошую женщину! — подумала девушка. — Это ужасно! Ну, думаю, теперь он выйдет на свободу и вступит в обладание богатством, ради которого его мать составила коварный план. Но он должен возместить Розе все те беды, которые ей причинил. Он должен назначить ей ренту и подарить ожерелье из янтарных бусин, которое привело расследование к его дверям. А что касается миссис Лайл…»

В этот момент в гостиную ворвался белый и запыхавшийся Хорвал. Агарь вскочила и с тревогой уставилась на него в ожидании плохих новостей. Она оказалась права.

— Девочка моя, мисс Лайл мертва! — хрипло воскликнул Хорвал.

— Мертва? А! — воскликнула Агарь, обращаясь скорее к себе. — Я так и думала.

— Она бросилась с Вестминстерского моста, и ее только что вытащили из воды мертвой!

— Мертвой, — повторила Агарь. — Мертвой!

— Мертвее не бывает! — озадаченно ответил детектив. — Но почему… Почему она совершила самоубийство?

Агарь вздохнула и молча протянула детективу исповедь погибшей.

Глава IV

Третий клиент и нефритовый идол

Агарь была проницательной здравомыслящей девушкой и, получив образование в суровой школе Иакова Дикса, знала цену деньгам и владела искусством заключать выгодные сделки. В других отношениях она была некультурной и необразованной, хотя, по правде говоря, хорошо разбиралась в живописи и фарфоре, драгоценных камнях и изделиях из серебра. Но что касается книжных знаний, любой школьник знал больше, чем она. Агарь была невежественна в географии, так как этой науке не учили ни в цыганском таборе, ни в ламбетском ломбарде. Китай был для нее местом производства фарфоровых изделий, но не огромной империей Востока. Но когда третий клиент принес в ломбард идола из нефрита цвета морской волны, Агарь узнала кое‑что о Поднебесной.

Этот клиент был моряком с грубым лицом, покрасневшим от ветра и соленой воды, с мерцающими голубыми глазами, которые вглядывались в Агарь из‑под косматых бровей. У него были крепкие белые зубы, которые поблескивали сквозь густые усы, светлые вьющиеся волосы и плотное телосложение. Его штаны были из синей саржи, на черной лоцманской куртке сверкали медные пуговицы, а цветистый, свободно повязанный шарф наводил на мысли об океанской волне. Золотые серьги в больших красных ушах дополняли его эксцентричный облик. Он вкатился в магазин походкой человека, для которого твердая земля непривычна после качки судна.

Моряк несколько раз тревожно оглянулся через плечо и наконец, балансируя, подошел к прилавку, словно судно, встающее на якорь. Там он снял фуражку с золотым околышем и вытер шершавый лоб красным носовым платком из китайского шелка. Агарь, слегка облокотившись на прилавок, ожидала, когда моряк заговорит, но, к ее удивлению, тот продолжал молчать, все так же бросая через плечо взгляды на дверь. Наконец девушка потеряла терпение.

— Ну, чем могу вам служить? — резко спросила она.

Моряк подался к ней через прилавок и заговорил грубым голосом, похожим на шум волн.

— Мисс, меня кличут Натаниэль Прайм, — произнес он почти шепотом. — А если кратенько — Нат. Я третий помощник на борту чайного клипера, который ходит от Гонконга до Лондона и обратно.

— Так, мистер Прайм, и что же вам нужно? — поинтересовалась Агарь, когда он сделал паузу.

Нат вытащил небольшой предмет, завернутый в синий клетчатый платок, и бухнул его на прилавок.

— У меня есть одна маленькая вещица, мисс, и я хотел бы оставить ее у вас на хранение.

— А, — сказала Агарь, мысленно переведя эту речь в ясные для нее понятия. — Вы хотите что‑то заложить. Что именно?

— Это Кван‑тай… Вот что это такое, мисс.

Агарь отступила.

— Что за ерунду вы несете? — нахмурившись, спросила она.

— Китайская штучка, — быстро ответил моряк. — Кван‑тай — бог войны в Китае, мисс. А это, — он развернул платок и продемонстрировал уродливого идола, — его изображение. Я раздобыл его в храме на улице Водяного Дракона в Кантоне. Только взгляните на него, мисс… Но погодите немного, — он подкатился обратно к двери, вышел из магазина и посмотрел сначала направо, потом налево. Похоже, его удовлетворило увиденное, потому что, довольно присвистнув, он вернулся и продолжил разговор.

— Мне подумалось, за мной следит проклятый китаец, — сказал он, забросив во вместительный рот плитку табака. — Ради того, чтобы заполучить эту вещицу, ему пырнуть меня ножом — что чихнуть.

— Пырнуть ножом, моряк! Что вы имеете в виду?

— Ну, тот китаец, — сказал мистер Прайм. — Его зовут Ю‑Инь… Хочет заполучить этого божка. Так вот, я не хочу, чтобы его нож исследовал мои внутренности. Так что, думаю, хорошая идейка оставить божка вам на хранение.

Агарь положила идола на прилавок и сделала шаг назад.

— Значит, вы хотите, чтобы опасность грозила не вам, а мне? — сухо сказала она. — Нет, благодарю вас, заберите это страшилище!

— Не сделать бы вам ошибочку, мисс, — проговорил Нат, в свою очередь пихнув идола обратно к ней. — Ю‑Инь не знает, что я такое задумал. Все что мне надо — это чтобы Кван‑тай проторчал здесь, в магазине, с недельку. В этом нету никакой опасности.

Агарь снова взяла божка и задумалась. Это была отвратительная, уродливая фигурка, вырезанная из зеленого нефрита, с глазами из алмазов, скрещенными ногами, с двумя большими руками с растопыренными пальцами, сложенными на выпуклом животе. Таким предметом не возникало желания обладать, разве что из любопытства; но не вызывало сомнения, что он имеет некое священное значение с точки зрения миндалевидных глаз Ю‑Иня. Отсюда и желание получить этого божка даже ценой человеческой жизни. Мгновение или два Агарь колебалась, принять ли ей Кван‑тая в залог, но, поскольку казалось, что непосредственная опасность ей не грозит, а может, и не будет грозить, она решила принять товар. В Агари была так сильно развита иудейская жилка, что она никогда не упускала шанс заключить сделку; а ведь если верить некоторым рассуждениям, цыгане — одно из десяти потерянных колен[15].

— Я дам вам за него тридцать шиллингов, — отрывисто сказала она.

— Хорошо, тридцать шиллингов, — тут же согласился Нат. — Все, что я хочу, — это оставить идола в вашей берлоге, тут он будет в безопасности. Ежели б я оставлял его в залог, я бы запросил соверенов тридцать. А по мне, так кусок нефрита стоит больше двести фунтов!

— Я не знаю рыночной стоимости нефрита, — нетерпеливо возразила Агарь. — Я ссужу вам деньги за эту вещь, вот и все. Тридцать шиллингов или ничего.

— Разве я не сказал, что согласен? — Прайм передвинул кусок прессованного табака за другую щеку. — Давайте перо, нацарапаем что нужно, чтобы вы взяли под свое крылышко Кван‑тая.

— Имя и адрес? — поинтересовалась Агарь, оформляя квитанцию.

— Натаниэль Прайм, моряк, Олд‑Клои‑стрит, что в доках, двадцать, — сказал моряк. — Там, как вы знаете, мисс, есть паб «Нельсон». Я поставлю вам выпивку, если вы навестите меня, и буду гордиться, что покупаю пойло для такой шикарной девицы!

— Вот квитанция и деньги, мистер Прайм. Если у вас больше нет ко мне никаких дел, проваливайте сейчас же!

— Да уж, язычок! — заметил моряк, смахнув тридцать шиллингов в карман. — А если Ю‑Инь придет сюда что‑то вынюхивать, снимайтесь с якоря и идите ко мне в «Нельсон». Я зверею, когда дело заходит об этом язычнике!

С этими словами мистер Прайм дружески кивнул Агари и выкатился из магазина. Она услышала, как он напевает какую‑то матросскую песню, покидая Карби‑Кресент. Только когда его могучий рев стих вдали, Агарь вспомнила об идоле с алмазными глазами. Кван‑тай был очень уродливым божеством, но по‑своему любопытным и привлекательным. Поэтому для пользы дела и чтобы проверить, есть ли какая‑то правда в рассказе Ната о Ю‑Ине, девушка выставила китайского божка в витрине ломбарда. Там он самодовольно улыбался, взирая миндалевидными глазами на запыленный хлам, как ранее благосклонно взирал на своих поклонников на улице Водяного Дракона в далеком Кантоне.

Надо сказать, что если и есть какой‑то порок, который прежде всех прочих пороков губит женский пол, то это любопытство. Вот Агари рассказали удивительный факт об идоле Кван‑тай, и она немедленно решила проверить, правдива ли история Ната. Поставив нефритового божка в витрину, она дала Ю‑Иню шанс увидеть его; а потом, захоти он заполучить талисман — как это, очевидно, и было, — Агарь ожидала, что он войдет в магазин и предложит его продать. Ей ни на миг и в голову не пришло, что китаец ее убьет или хотя бы сделает такую попытку. Она считала утверждение Прайма преувеличением, сделанным ради того, чтобы приукрасить его странный рассказ.

— Не верю ни единому слову! — с сомнением сказала Агарь. — Тем не менее нефритовый идол выставлен в витрине, и мы посмотрим, что из этого выйдет.

К огромному удивлению Агари, ее недомыслие породило беду, и это случилось быстро. На следующий день в полдень она ела свой незамысловатый обед в задней комнате. В этой комнате была дверь, ведущая в ломбард, так что она могла услышать приближение потенциальных клиентов. Большинство жителей Карби‑Кресент в обеденное время находились дома, и маленькая площадь казалась совершенно пустынной. Неожиданно Агарь услышал звон стекла и на мгновение замерла словно парализованная, так ее изумил этот необычный звук. Придя в себя, она со всех ног бросилась в ломбард и увидела, что предупреждение Ната Прайма не было пустым звуком. Центральная витрина ломбарда была разбита, нефритовый идол исчез. Изумленно вскрикнув, Агарь ринулась к двери и увидела человека в синей блузе, бегущего прочь по узкому переулку, который вел к оживленной улице.

— Китаец! Китаец! — воскликнула Агарь, бросившись в погоню. — Вор! Держи… Держи… вора! Ю‑Инь! Ю‑Инь!

В сопровождении толпы, которая словно по волшебству сбежалась на ее крики, Агарь легко, как лань, мчалась по переулку. Но где ей было состязаться с проворным китайцем! Когда она выскочила на многолюдную улицу, Ю‑Иня — несомненно, это был он — нигде не было видно. Агарь воззвала к прохожим, к флегматичному полицейскому, к кебменам, но напрасно. Конечно, они видели вора‑китайца, вылетевшего из тупика Карби‑Кресент, но никто не обратил на него внимания.

Агарь побежала сперва в одну сторону, потом — в другую, она искала, расспрашивала; все напрасно. Ю‑Инь исчез, словно сквозь землю провалился, а вместе с ним — нефритовый идол Ната. Виня себя за легковерие и упрямую глупость, из‑за которых она выставила в витрину Кван‑тая, удрученная Агарь вернулась в ломбард. Загородив временной баррикадой разбитую витрину и послав за стекольщиком, чтобы тот вставил стекло, Агарь села поразмыслить, что ей делать после этой кражи.

Несомненно, Прайм вернется в конце недели, чтобы выкупить нефритового божка, и Агарь не знала, как оправдаться за его утрату. Ю‑Инь наверняка следовал вчера за Натом до ломбарда и удостоверился в том, что божок заложен. Он выжидал удобного случая, чтобы украсть божка, явно предпочитая этот незаконный способ обычному — выкупить заложенное. Возможно, Ю‑Инь со своей китайской проницательностью догадался, что Агарь не сможет и не захочет продать его; вот почему он разгромил витрину ломбарда.

Как бы то ни было, идол исчез, и Агарь решила, что будет разумным сразу же известить господина Прайма о пропаже. Может, ему известно местопребывание Ю‑Иня и он сможет привлечь того за воровство. Решив, что при сложившихся обстоятельствах так поступить будет лучше всего, Агарь написала Прайму по адресу, который тот оставил. Потом она приготовилась его встретить и сделать хорошую мину при плохой игре. В своем письме она не упомянула о краже.

Только два дня спустя появился Прайм, чтобы лично ответить на записку — он объяснил такую нерасторопность тем, что отправился в Брайтон повидаться с другом. Потом он попросил показать ему нефритового идола, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Когда Агарь рассказала ему о потере и о выходке Ю‑Иня, ярость моряка была ужасной. Десять минут он сыпал проклятиями; и его познания в сквернословии были столь обширны, что он едва ли повторялся, выпаливая одно ругательство за другим. В последующем разговоре лучше пропустить такие цветистые выражения.

— Я так и знал, что проклятый китаец за мной следит! — заявил он, немного успокоившись. — Если помните, мисс, я вышел, чтобы взглянуть — чисто ли на берегу. Думаю, он прятался за углом. Да будут прокляты все китайцы, вот что я скажу!

— Мне жаль, что божок пропал, мистер Прайм…

— А вот теперь, мисс, ни слова. Ну как молодая девица вроде вас может обставить китайца? Уж у Ю‑Иня есть зубы или, как я втолковывал раньше, нож!

— Все‑таки я виновата, — настаивала Агарь. — Я не должна была выставлять нефритового божка в витрине…

— Витрина или не витрина, все было бы едино, — мрачно ответил Нат. — Если бы Ю‑Инь не смог запросто его раздобыть, он раздобыл бы его, ограбив магазин. Да уж, мисс, и в придачу перерезал бы вам горло!

— Почему же он так сильно хотел заполучить этого идола?

— Да потому же, почему и я. Из‑за пятидесяти тысяч фунтов!

— Пятьдесят тысяч фунтов! — эхом повторила Агарь, попятившись. — Этот идол столько не стоит.

— Не он сам, мисс, а его родня. Я собирался его прикарманить и бросить бороздить дальние моря. Но теперь, сдается, проклятый банк сорвал проклятый желтопузик.

— Почему бы вам не отыскать Ю‑Иня и не привлечь его за воровство?

— Он просто солжет, мисс; а что касается того, чтобы его отыскать, — думаю, к этому времени он уже смылся. Но я все равно пойду по следу. Так что доброго вам дня, мисс, и не доверяйте этим китайским дьяволам.

После этой речи Нат удалился с философским видом, оставив Агарь предаваться глубоким сожалениям о том, что из‑за ее халатности и упрямой глупости идол был потерян. И все‑таки ей не верилось в заявление моряка о пятидесяти тысячах. Однако, когда она могла бы поверить, но не поверила, Нат рассказал правду о том, что Ю‑Инь желал завладеть идолом, так почему бы ему было не рассказать правду и насчет денег? Но в конце‑то концов Агарь не знала никаких деталей, которые подтверждали бы эту историю. По размышлении она выбросила Ната, Ю‑Иня и нефритового Кван‑тая из головы, решив, что за тридцать шиллингов получила жизненный урок.

Тем временем Нат сидел в пивной Нельсона в доках, с трубкой в зубах и кружкой пива. Так, в одиночестве, он провел тут несколько дней, судя по его виду, поджидая кого‑то. А спустя четыре дня после исчезновения идола он сидел уже не один: на стуле рядом с ним восседал высохший, настороженный человек, одетый в черное, с умными глазами и язвительным лицом. Этот человек был джентльменом, доктором, и именно его поджидал Нат Прайм.

— Если бы вы пришли на неделю раньше, я бы не заложил идола, — мрачно объявил Нат. — И проклятущая вещица не пропала бы.

— Да, да, понимаю. Но почему вы его заложили? — сердито спросил доктор.

— Ну, — сухо сказал Прайм. — Потому что я не хотел, чтобы Ю‑Инь перерезал мне глотку. Покуда я держал идола при себе, моя жизнь не стоила и цента!

— Но откуда Ю‑Инь узнал цену идола?

— Сдается, он был жрецом в храме бога войны. Я дюжину раз видел, как он делал китайские амулеты. И когда он оказался стюардом на борту «Хавлока», я сразу догадался, что он явился за идолом. Но я даже во сне держал ухо востро, — торжествующе добавил Нат. — Думаю, он не мог обойти меня, пока я не сдал Кван‑тая в тот проклятущий ломбард!

— Но я не понимаю, как он узнал о железной коробке в Лондоне и о сокровищах Поа, — раздраженно настаивал доктор.

Прайм глотнул пива, подался вперед и заговорил, подчеркивая каждую свою фразу черенком трубки.

— А теперь гляньте‑ка, доктор Дик, — медленно проговорил он. — Помните, что вы сказали год назад, когда я отправился в это путешествие в Китай?

— Ну, — задумчиво сказал Дик, — я рассказал, что мой дядя участвовал в разграблении Летнего дворца в Пекине. Китайцы помогли разграбить этот дворец, как и французы, и англичане. Среди них был священник Поа, он собрал несколько маленьких золотых изображений Кван‑тая стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов и сбежал с ними в Англию. Он сложил их в железную коробку, которую оставил одному из своих соотечественников в Лондоне. Продав несколько идолов, он вернулся в Китай и вновь стал служить жрецом в храме Кван‑тая в Кантоне. Он собирался послать за своей железной коробкой и вернуть изображения божества в свой храм. Но его свалила с ног болезнь, и он не смог осуществить свой замысел. Опасаясь, что его подвергнут пыткам за святотатство, если он расскажет правду, Поа записал китайскими иероглифами местонахождение клада в Лондоне и спрятал эту запись в маленьком нефритовом идоле с алмазными глазами, который стоял в храме Кван‑тая на улице Водяного Дракона. Мой дядя оказал этому Поа кое‑какие услуги, и тот в благодарность поведал ему секрет. Вскоре после этого Поа умер, а мой дядя, не в силах проникнуть в храм и выкрасть идола, вынужден был вернуться в Англию. Он вновь поселился в своем доме в Крайстчерче, в Хэмпшире, и умер там, оставив бумаги, где говорилось о сокровищах Поа. Я нашел эти бумаги года два назад и, зная, что вы отправляетесь в Кантон, пришел к вам.

— Да, — согласился Прайм, подхватив нить истории. — И вы попросили меня забрать нефритового идола из того храма. Ну, я украл его и считаю, что эта свинья Ю‑Инь видел, как я это сделал. Во всяком случае, он оказался на «Хавлоке» и как‑то — не могу догадаться как — вызнал правду и попытался вернуть идола. Во время плавания я его обошел, а когда высадился на берег, надеялся найти вас и сразу забрать железную коробку. Я…

— Я был болен, — нетерпеливо пояснил господин Дик. — Не смог прийти. Вы могли бы сами забрать сокровища и потом поделиться со мной.

— Дурацкое обвинение, доктор! Я не умею читать китайские письмена, которые были внутри идола. Это вы спец по китайцам, вас обучил ваш дядя. И вы же сказали, чтобы я подождал, покуда вы появитесь и прочтете записку. А чтобы идол был в безопасности, я заложил его, а Ю‑Инь, будь он проклят, выследил меня и украл его. Так что сейчас, я думаю, он заполучил всех золотых божков.

— Вероятно; но как он узнал об их существовании и о том, что нефритовый идол необходим, чтобы заполучить сокровища Поа?

— Понятия не имею, сэр. Если только Поа не рассказал что‑то своему брату‑жрецу.

— Поа умер пятнадцать лет назад, — резко ответил Дик. — Если бы он что‑то рассказал на смертном одре, они не ждали бы все это время, чтобы получить сокровище.

— Ну, я прикидываю, с чего бы это они пустились в то же самое путешествие, — холодно сказал Нат.

Во время этого разговора в зал «Нельсона» вошел хозяин заведения и сообщил Прайму, что одна дама хочет его видеть. Порядком удивленный, потому что у него не особенно много было друзей женского пола, Нат приказал впустить гостью. Через минуту она появилась на пороге, и Нат удивился еще больше, узнав Агарь.

— Девица из ломбарда! — сказал он, вставая. — И что вам тут надобно, мисс?

— Хочу вернуть вам нефритового идола, — ответила Агарь, доставая Кван‑тая из кармана.

— Аллилуйя! — воскликнул Нат, вырвав божка из ее руки. — Как, во имя неба, вы его раздобыли?

— Сегодня утром, когда я открыла магазин, божок висел на ручке, привязанный за веревку.

— Думаю, Ю‑Инь так ничего и не смог с его помощью раскумекать. Вот доктор, посмотрите, есть внутри ли бумага.

Крайне взбудораженный Дик, который знал из бумаг дяди, как открыть тайник, отвинтил голову идола. Когда он ее снял, стало видно пустое пространство, в котором лежала полоска рисовой бумаги, исписанная начертанными киноварью китайскими иероглифами.

Пока доктор был занят их расшифровкой, Нат повернулся к Агари.

— Спасибочки, мисс, — любезно сказал он. — Если мы заполучим деньги, я дам вам фунт‑другой.

— Мне это не нужно, — резко ответила Агарь. — Отдайте мне квитанцию, полученные от меня тридцать шиллингов и проценты. И я уйду.

Нат достал из кармана деньги и квитанцию и передал их девушке.

— Но мне бы хотелось сделать для вас что‑нибудь за то, что вы вернули идола, — задумчиво сказал он.

— Что ж, мистер Прайм, — Агарь с улыбкой остановилась в дверях. — Когда получите пятьдесят тысяч фунтов, о которых вы говорили, вознаградите меня тем, что заглянете в мой ломбард и расскажете всю историю. Мне бы хотелось знать, почему Ю‑Инь украл божка и почему вернул его.

— Расскажу, мисс, не беспокойтесь, и чудной же это будет рассказ! Не выпьете со мной, мисс? Нет? Что ж, доброго дня. Доброго дня — и спасибо.

Когда Агарь вышла, Нат вернулся к столу и обнаружил, что доктор Дик закончил расшифровку китайских иероглифов. Ими был записан адрес некого Йе, который держал магазин опиума, вернее, притон на Визи‑стрит в Уайтчепеле.

— Мы должны отправиться туда и поговорить с этим Йе, — поднимаясь, заявил Дик. — Подозреваю, что железная коробка именно у него.

— Я так и думал, что коробка у кого‑то из китаезов, — отозвался Нат. — Но не у Йе. Если Поа и оставил коробку ему, полагаю, к этому времени Йе уже умер и похоронен. Даже китайцы не бессмертны.

— Йе или кто‑то другой, какая разница, Прайм? Все, что нам нужно сделать, это показать образ нефритового Кван‑тая тому, кто хранит коробку, и нам ее отдадут.

— А как же, — ответил Нат, взглянув на часы. — Сдается, мы провели весь полдень, строя планы. Перекусим и двинем в Уайтчепел.

За едой у Прайма был задумчивый вид; он не разделял восторга доктора Дика по поводу того, что они выяснили местонахождение клада. Дик отпустил по этому поводу уязвленное замечание:

— Вы, похоже, не сильно обрадованы, Нат. Но ваша доля будет составлять двадцать пять тысяч фунтов, и вы довольны и восхищены. В чем проблема?

— Ю‑Инь, доктор. Я ни на цент не верю этому язычнику. Почему он отдал нефритового божка?

— Потому что не смог найти, как он открывается, — ответил Дик. — И поняв, что толку с божка никакого, вернул его законной владелице.

Нат покачал головой.

— Как жрец храма, Ю‑Инь и есть законный владелец этого божка, — с сомнением проговорил он. — Я украл его, знаете ли, поэтому он не мой; не шибко‑то мой. Нет, доктор, есть в этом деле что‑то странное. Думаю, китаеза тычет его нам в нос.

— Что вы имеете в виду, Нат?

— Ну, — холодно сказал мистер Прайм, — меня не удивит, если Ю‑Инь сграбастал всех золотых божков и вернул Кван‑тая, чтобы мы с вами щурились на пустую коробку. Китаезы любят откалывать такие низкие штучки.

— Надеюсь, что нет, уверен, что нет! — побледнев, воскликнул Дик. — Но лучше удостовериться в том, что же произошло. Пойдемте, Нат, немедленно отправимся в Уайтчепел.

Все еще качая головой — длительное знакомство с китайцами внушило ему здравое недоверие к этому народу, — Нат оплатил счет и отбыл в Уайтчепел в компании доктора Дика.

— Поверьте мне на слово, доктор, — сказал он, когда они сели в поезд, — в конце поездки нас ждет большое разочарование. Сдается, вовсе не из‑за честности тот житель Поднебесной вернул нефритового идола.

Прибыв в Уайтчепел, два искателя приключений не сразу нашли Визи‑стрит. Прошел целый час, прежде чем они выяснили, где это. Оказалось, что обиталище Йе находится в небольшом узком и грязном переулке. Ярко‑красная вывеска, испещренная золотыми китайскими иероглифами, гласила, что этот дом — «Обитель сотни благословлений» и что Йе — поставщик товаров из Земли Цветов. Господин Дик перевел это Нату, который умел говорить, но не читать по‑китайски, и заметил:

— Или первоначальный Йе до сих пор жив, или это его сын.

Нат что‑то промычал в знак согласия, и они остановились у дверей дома, в котором, как они наивно надеялись, хранилось сокровище Поа — золотые идолы императорской династии Цинь.

В ответ на их стук появился холеный, бесшумно ступающий китайчонок с косичкой, одетый в блузу цвета индиго. Нат, имеющий больше опыта в устном китайском, объяснил, что они хотят увидеть Йе. Чуть поколебавшись, мальчик провел их по темному коридору в большую комнату, заваленную товарами, среди которых суетились три‑четыре китайца. Эти тюки и были основным делом Йе, а в другом конце коридора находился опиумный притон. Мальчик сообщил китайцу в очках о двух англичанах, после чего тот шагнул вперед и обратился к ним на их родном языке.

— Что может ваш верный слуга сделать для двух господ, которые изволили посетить его презренный дом? — спросил учтивый язычник со всей цветистой фальшью китайского языка.

Нат, хорошо знакомый с таким фанфаронством, ответил:

— Ваши скромные гости хотели бы увидеть ученого и почтенного Йе.

— Это мой уважаемый отец, — с поклоном ответил китаец. — И какие дела у почтенного Йе с милостивыми господами?

Вместо ответа Нат вытащил из кармана нефритового идола, при виде которого сын Йе позеленел, как сам божок. Он упал на колени, трижды стукнулся лбом об пол и, не тратя время на объяснения, провел двух европейцев в опиумный притон. Здесь на возвышении под улыбающимся изображением особо уродливого китайского божества восседал торговец Йе — очень старый, морщинистый человек. На нем были тяжелые очки в черепаховой оправе, он носил толстую стеганую блузу из красного шелка, искусно расшитую золотыми нитями. Он был потрясен при виде нефритового Кван‑тая, как и его сын, и так же, как его сын, упал на колени.

— Ученый Поа был моим многоуважаемым другом, — сказал он, кланяясь европейцам. — У меня он оставил железную коробку, дабы я отдал ее тем, кто покажет мне изображение могучего бога войны. Но Поа не сказал, что священного нефритового бога мне покажут дважды!

— Ого! — с отвращением воскликнул Дик. — Ю‑Инь!

— Вижу, вы знаете его имя, — мрачновато проговорил Йе. — Жрец храма на улице Водяного Дракона — ваш разлюбезный друг?

— Да, да! — горячо сказал Нат. — Мы дали ему нефритового божка, чтобы он пришел и взглянул на железную коробку Поа, но не велели забрать ее.

— Он исполнил ваше распоряжение, мой господин, — ответил Йе, неуклюже поднявшись на ноги. — Он осмотрел коробку, но не забрал ее.

Доктор Дик подпрыгнул, вскрикнув от облегчения и восторга.

— Значит, коробка здесь! — возбужденно проговорил он. — Немедленно отведите нас к ней, мы хотим на нее взглянуть!

— Она ждет вас в соседней комнате.

С этими словами Йе в сопровождении полных нетерпения авантюристов вышел через низкую дверь, которая вела в своего рода комнату‑сейф, тускло освещенную маленьким зарешеченным окном. В углу, на который показал старый китаец, стояла большая железная коробка, выкрашенная черной краской, на ней было начертано белым несколько китайских иероглифов. С гвоздя над сундуком Йе снял маленький медный ключ и с поклоном протянул его Дику. Потом он повернулся, чтобы уйти.

— Мои господа могут наедине взглянуть на секрет Поа, — сказал он, с многочисленными поклонами пятясь к двери. — Кто я такой, чтобы вмешиваться в дела тех, кому благоволит Кван‑тай?

Оставшись вдвоем, Дик и Нат переглянулись с некоторым удивлением и легким сомнением.

— Дельце оказалось легче, чем я думал, — после паузы сказал Нат. — И все равно я думаю, что Ю‑Инь сыграл с нами какую‑то шутку.

— Невозможно! — ответил Дик, опустившись на колени перед коробкой. — Вот ключ, а внутри, без сомнения, мы найдем золотых божков Цинь.

— Хорошо, — с кивком согласился Нат. — Если все будет без подвоха, я никогда больше не стану ругать язычника‑китайца. Открывайте коробку, доктор.

Ключ легко повернулся в замке, и Дик откинул крышку. В то же мгновение с оглушительным грохотом полыхнул огонь. Двое мужчин, комната и бо́льшая часть жилища китайцев были разнесены в клочья. Авантюристы ожидали, что найдут состояние, а вместо этого нашли динамит и ужасную смерть.

Спустя два месяца, когда в Лондоне уже почти забыли о таинственном взрыве на Визи‑стрит в Уайтчепеле, китаец обратился к жрецам Кван‑тая в Кантоне:

— Наисвятейшие, — сказал он, указав на ряд золотых изображений, стоящих перед ним на лакированном столике, — вот статуэтки Кван‑тая, божества императорского дома Цинь, которые вернул из темных земель далеких варваров ваш слуга Ю‑Инь. Когда вы, о великие, нашли исповедь жреца Поа о том, как тот украл божков и вверил тайну их местопребывания нефритовому идолу Кван‑тая, вы приказали вашему недостойному рабу разыскать сокровище, с тем чтобы вернуть его в храм на улице Водяного Дракона. Но еще до того, как я отправился в темные земли, чужеземный дьявол, также узнавший секрет Поа, украл нефритовую статуэтку, в которой хранилось название тайника. Я, глупый Ю‑Инь, последовал за варваром на джонке в его земли, но прошло много дней, прежде чем я смог заполучить нефритовую статуэтку. Чужеземный демон отдал в залог за золото священного идола войны, и того выставили в витрине магазина. Я разбил витрину, высокопреосвященные; я украл статуэтку и, зайдя в дом Йе, забрал золотых идолов, которые сейчас перед вами. Но я хотел наказать Йе за святотатство, ведь он вступил в сговор с Поа против Кван‑тая. И еще я хотел убить чужеземного дьявола, который украл нефритового бога. Поэтому я забрал золотых идолов из коробки, а на их место положил опасный порошок варваров, который они называют динамитом. Действуя с большой осторожностью, я устроил все так, чтобы, когда крышка коробки широко распахнется, динамит вырвался, как дыхание Огненного Дракона, и убил тех, кто пришел украсть богов. И все случилось так, как я задумал, о праведные. Чужеземного дьявола и его друга разорвало на куски, а дом Йе был разрушен. Именно для этого я вернул идола Кван‑тая в ломбард и так я заманил чужеземных дьяволов в смертельную ловушку. Теперь, могущественные слуги Кван‑тая, никто, кроме вас, не знает правды. Скажите, хорошо ли я поступил?

И все лоснящиеся жрецы ответили в один голос:

— Ю‑Инь, ты поступил хорошо. Твоя табличка[16] будет помещена в храме Кван‑тая.

А пока Ю‑Инь давал эти объяснения, в далеком Лондоне Агарь ждала возвращения Ната Прайма, чтобы услышать историю нефритового идола. Но Нат так и не появился.

Глава V

Четвертый клиент и распятие

Мы уже упоминали о Болкере — уродливом чертенке, который был доверенным лицом Агари и сущим наказанием для нее. Благодаря своему ясному уму и сильной воле цыганка могла справиться с большинством людей, но не с этим уродливым беспризорником, характер которого как будто включал в себе самые худшие человеческие черты. Он лгал, не задумываясь, отсутствовал в магазине, когда у него не было никаких прав так поступать, даже воровал по мелочи, когда думал, что это можно сделать без риска, несмотря на такую бдительную хозяйку. Но, несмотря на все эти пороки, Агарь держала его в услужении, потому что он обладал тремя искупающими все добродетелями: он был превосходным сторожевым псом, замечательно заключал сделки и был достаточно хитер, чтобы не потерять свое место. Недоверчивые хозяйки держали умных слуг и с менее сносными достоинствами.

Когда Агарь уходила по делам, что случалось довольно часто, Болкер оставался присматривать за магазином и разбираться с теми посетителями, которые могли зайти. За предметы, которые они хотели заложить, он платил как можно меньше, а когда возвращалась Агарь, он обычно рассказывал истории о превосходных сделках, которые заключил на благо ломбарда. Тогда Агарь давала ему в награду немного денег, и Болкер уходил без спросу, чтобы похулиганить на вырученные средства. И так бывало всегда.

Однажды Агарь вернулась поздно вечером — она ездила за город в связи с медным ключом. Об этом приключении будет рассказано в другой раз, потому что теперешняя история повествует о странном происшествии, связанном с серебряным распятием. Именно его Болкер приготовился показать Агарь, когда та вошла в ломбард в восемь вчера.

— Глянь сюда, хозяйка! — сказал Болкер, показав на стену в задней части магазина. — Вон потрясающая вещица, которую я добыл для тебя по дешевке!

Тут стоит заметить, что Болкер ходил в школу и у него в качестве компенсации за уродливое тело были замечательно умные мозги. Он сумел получить кое‑какие знания, а речь его, в том числе произношение, была куда лучше речи обычных представителей его класса. Гордясь этим превосходством, хитрый чертенок говорил всегда медленно и по делу, чтобы не портить свой облагороженный язык.

— Почти даром, дражайшая! — добавил Болкер, который в минуты возбуждения пользовался вульгарными словечками — а сейчас он был возбужден. — Я ссудил за него десять фунтов, но само серебро, из которого он сделан, стоит дороже!

— Я всегда могу доверять твоим суждениям в таких вопросах, — рассмеялась Агарь и сняла распятие, чтобы рассмотреть его повнимательней.

Оно было больше фута в длину, из чистого серебра, немного потускневшего от небрежного обращения и воздействия воздуха, и выполнено превосходно и изысканно: фигурка Христа в терновом венце — тончайшей работы, да и сам крест, инкрустированный причудливыми узорами, — выше всяких похвал с художественной точки зрения. Вообще, это серебряное распятие, которое хитрый Болкер раздобыл за десять фунтов (сумму значительно ниже его реальной стоимости), представляло собой изумительный образчик искусства эпохи Возрождения в стиле Челлини. Разбиравшаяся в таких вещах Агарь даже в желтом свете тусклой лампы с первого взгляда увидела великолепие и цену распятия и одобрительно потрепала рыжего Болкера по голове.

— Умничка, — радостно сказала она. — Ты всегда хорошо ведешь дела, когда меня нет в магазине. Вот тебе полкроны. Иди и наслаждайся, да не кури трубку, не то тебя будет тошнить, как в прошлый раз, мой мальчик. Только один вопрос: кто его заложил?

— Джемма Барди, сто шестьдесят семь, Саффрон‑Хилл.

— Итальянка. Вероятно, так, ведь этот крест эпохи Возрождения, — задумчиво сказала Агарь. — Как она выглядела, Болкер?

— О, прекрасная, великолепная девушка, — ответил Болкер, осклабясь, как истинный прожигатель жизни. — Черные волосы и глаза в точности такие, как у вас, миссис, но я думаю, что вы посимпатичнее. Эй, не бейте меня по ушам! — крикнул чертенок, пытаясь вырваться из захвата Агарь. — Или я не расскажу вам, что узнал!

— Об этом распятии? — поинтересовалась Агарь, опустив руки.

— Да. Это не распятие, это кинжал.

— Кинжал! Да ты что, дурень! О чем ты?

— Я это почувствовал, мисс… как всегда. Посмотрите сюда, если не верите.

Болкер взял необычное распятие худыми маленькими руками, и его ловкие пальцы нажали на скрытую пружину, находившуюся там, где скрещивались перекладины. Мгновенно нижняя часть вертикальной перекладины с прикрепленным к ней серебряным Христом скользнула вниз и — о чудо! — крест превратился в тонкий и острый кинжал, рукоятью которого служила поперечная перекладина и верхняя часть вертикальной. То, что символизировало Христа, мир и веру, превратилось в смертоносное опасное орудие кровопролития. Агарь так вздрогнула, что Болкер, первым сделавший это открытие, усмехнулся.

— Потрясающий, правда? — сказал он, пожирая взглядом сверкающий клинок. — Им можно запросто заколоть человека. Осмелюсь сказать, он чего только не повидал. Черт возьми, ну и потеха!

Радость мальчика была такой мрачной и бессердечной, что Агарь вырвала у него распятие, вернее короткий кинжал, и вытолкнула его из магазина, резко велев запереть ставни. Сделав, что было велено и позаботившись о безопасности ломбарда в ночную пору, Болкер ушел, чтобы повеселиться на полкроны, а Агарь отнесла недавно заложенную вещь в заднюю комнату, чтобы рассмотреть ее как следует за своим скромным ужином. Распятие, которое одновременно было символом и мира и войны, странным образом привлекало ее.

Почему оно обладало двойственной функцией? С какой целью его хозяин передал в руки священников смертоносное и тайное оружие? Руки Христа не были прикреплены к поперечине, и ножны, как и положено ножнам кинжала, легко соскальзывали с клинка.

Наделенная богатым воображением Агарь гадала, поблескивало ли это распятие, символ христианства, над умирающим, или жестоко сверкало, впившись в сердце какого‑нибудь беспомощного человека. От старого книготорговца в Карби‑Кресент она слышала странные истории о нравах итальянского Возрождения. В то дикое и противоречивое время религия шла рука об руку с язычеством, религиозный фанатик Савонарола возник рядом с Медичи, папы выпускали указы о мире и повергали в войны целые народы, а смех друга часто становился прелюдией к смертельному удару. Для той многогранной, грешной эпохи кинжал‑распятие был символом; он представлял одновременно искусство, религию и жажду крови. Из‑за этого странного куска серебра странные видения посетили Агарь в ее темной гостиной.

Впоследствии, закрутившись с делами, Агарь забыла о своих грезах над распятием и стала смотреть на него лишь как на заложенную вещь, которую в должное время выкупит владелец.

Месяц спустя квитанцию на имя Джеммы Барди принес мужчина, земляк Джеммы. Высокий, стройный итальянец с овальным лицом оливкового цвета пришел, чтобы выкупить распятие из ломбарда. Хотя он предъявил квитанцию и деньги, Агарь заколебалась — отдавать ли ему вещь.

— Его заложила Джемма Барди, — сказала она, взяв распятие, висевшее в темном месте.

— Моя жена, — коротко ответил мужчина.

— Она послала вас, чтобы выкупить его?

— Gran Dio![17] Почему нет? — порывисто выпалил он. — Я — Карлино Барди, ее муж. Она заложила распятие против моей воли, когда я был за границей с моим орга́ном. Теперь я вернулся и пришел сюда с квитанцией и деньгами, чтобы его выкупить. Я не хочу потерять распятие Фьезоле.

— Распятие Фьезоле, — повторила Агарь. — Так оно называется?

— Несомненно, синьорина, и стоит очень дорого.

— Больше десяти фунтов, не сомневаюсь, — с улыбкой сказала Агарь, взяв квитанцию и положив ее на прилавок перед Карлино. — Что ж, я не имею права отказать вам и не вернуть распятие. Вы отдаете мне квитанцию, залоговую сумму и процент, так что все по правилам, как положено. Возьмите свой крест.

— Мой крест! — повторил Каролино, его большие глаза вспыхнули. — Джемма — мой крест.

— Ваша жена! Что это за странный способ говорить о том, кто вам дорог.

— Она дорога мне, синьорина! Возможно, но она дорога и Пьетро Нери. Пусть адские муки обрушатся на него!

— Почему? Что он сделал?

— Убежал с Джеммой, — неистово сказал Барди. — О, она с готовностью отправилась с ним. Чтобы получить деньги за мое бесчестье, она заложила распятие.

— О. Так это не она послала вас выкупить его?

— Нет, — со спокойной надменностью ответил Каролино. — Я солгал, чтобы без проблем получить назад свое имущество. Но теперь оно мое, — он судорожно прижал к груди серебряное распятие. — И я заставлю Джемму и Пьетро заплатить за их злое деяние!

— Вы хорошо говорите по‑английски для иностранца.

— Неудивительно, — равнодушно ответил он. — Я прожил в Англии десять лет и почти забыл свой тосканский. Но я все еще помню, что тосканские мужья делают со своими неверными женщинами и их любовниками. Мы убиваем их!

Его голос взлетел на октаву, закончившись пронзительным яростным воплем:

— Мы убиваем и мужчину, и женщину!

Задрожав от страшной ненависти этой необузданной романской натуры, Агарь попятилась. Мужчина стоял, опершись о прилавок, и вроде бы не собирался уходить, да Агарь и не желала, чтобы он уходил, поскольку загорелась желанием узнать историю распятья Фьезоле. Подавшись вперед, она осторожно коснулась распятья кончиками пальцев.

— Как оно попало к вам? — спросила девушка.

— Я украл его у художника во Флоренции.

— Украли! — повторила Агарь, пораженная откровенностью этого признания.

— Да. Я позировал художнику — некоему сеньору Ансиллотти, который владел студией на площади Сан‑Спирито, рядом с Понти‑Санта‑Тринита на Арно. Это распятие висело в его комнате, и однажды, когда я позировал, он рассказал мне легенду, благодаря которой это распятие стало называться распятием Фьезоле. Эта история и заставила меня украсть распятие.

— Но почему? Что это за история?

— Самая обыкновенная, о мужской любви и об измене женщины мужу, — с горечью сказал Барди. — Во Флоренции, во времена правления Лоренцо Великолепного, жил серебряных дел мастер по имени Гвидо. У него была красивая жена, и он очень сильно любил ее. Только вот ей было плевать на его любовь, и она бежала с молодым графом из хорошей семьи, Луиджи да Франция. Из Франции, как вы понимаете, потому что из этой страны его род перебрался во Флоренцию во времена республики. Луиджи был красивым и богатым, Гвидо — некрасивым и небогатым, хотя и искусным ремесленником, поэтому не стоит удивляться, что его жена по имени Бьянка сбежала из объятий одного во дворец другого. Гвидо решил отомстить и изготовил это распятие.

— Но я не понимаю, как…

— И остальные тоже не поняли, — оборвал ее Барди. — Когда Гвидо закончил делать распятие, он переоделся священником и отправился повидаться с графом Луиджи в его дворце во Фьезоле. После этого дворянин и Бьянка были найдены мертвыми — их сердца пронзили кинжалом, — а Гвидо исчез. Между трупами лежало это серебряное распятие, но никто никогда так и не узнал, как они умерли.

— Почему не узнали? Гвидо убил их своим кинжалом.

— Нет, — сказал Барди, качая головой. — У Гвидо не было с собой кинжала. Граф Луиджи всегда боялся покушения, так как у него было много врагов, и его слуги обыскивали каждого посетителя, чтобы убедиться, что при нем нет спрятанного оружия. Гвидо, мнимого священника, тоже обыскали, и у него не было с собой ничего, кроме серебряного распятия. Поэтому родилась легенда, что всякому, у кого есть неверная жена, распятие Фьезоле даст силу убить ее и ее любовника, как Гвидо убил двух своих обманщиков. Вот почему, — мрачно добавил Барди, — когда я женился на Джемме и подумал, что однажды она может мне изменить, я украл распятие сеньора Ансиллотти. Кажется, я правильно поступил.

— Странная история, — задумчиво сказала Агарь. — Тем более странная, что то, с помощью чего Гвидо совершил убийство, не было обнаружено уже тогда.

— А вы знаете, как он их убил?

— Безусловно. С помощью распятия.

Барди жадно посмотрел на распятие, и мрачный свет вспыхнул в его глазах.

— Но как? — громко спросил он. — Расскажите мне, синьорина.

Но Агарь отказалась поделиться этими сведениями.

История этого мужчины, брошенного своей женой, была настолько схожа с историей вероломной Бьянки и брошенного Гвидо, что Агарь боялась, как бы Барди не узнал тайну кинжала и не повторил трагедию во Фьезоле. Именно об этом она думала, когда пожелала, чтобы итальянец ушел, так и не раскрыв дьявольской тайны креста. Но судьбе было угодно, чтобы вопреки ее желанию Барди узнал зловещую тайну. Он узнал ее тут же, от Болкера.

— Привет! — воскликнул чертенок, войдя в магазин и увидев Каролино Барди, держащего распятие. — Вы забираете кинжал!

— Кинжал! — воскликнул Барди, вздрогнув.

— Болкер, несносный ребенок, попридержи язык! — неистово воскликнула Агарь.

— С чего бы? Язык мой собственный, и если этот малый хочет знать, как распятие можно превратить в кинжал, это справедливо. Гляньте сюда!

И не успела Агарь ему помешать, Болкер взял распятие и надавил на пружину.

— Нажимаете на это, и нижняя часть…

— Ах! — воскликнул Барди, выхватив у него крест и рассматривая смертоносный механизм. — Теперь я понимаю, как Гвидо убил своих врагов. Джемма не знает этого, Пьетро тоже, но они узнают… оба. Я, обманутый муж, проучу их.

— Барди! — сказала Агарь, схватив его за руку. — Оставьте его…

— Оно мое, мое! — яростно перебил он. — Я отправляюсь на поиски злодеев! Я отправляюсь в путь, чтобы пустить в ход распятие Фьезоле для того, для чего его создал Гвидо! Читайте газеты, синьорина, и рано или поздно вы снова прочтете повесть о Луиджи и Бьянке, об обманутом Гвидо!

Он вырвал рукав из руки Агарь, стремглав ринулся вон из ломбарда и побежал в сторону многолюдных улиц, где вскоре затерялся. Агарь бросилась к двери, но не смогла остановить его безумный бег, поэтому ей осталось только наброситься на смутьяна Болкера, который, понятия не имея, почему итальянец так разволновался, с разинутым ртом стоял посреди ломбарда.

— Ах ты, чертенок! Ах ты, гном! — бушевала Агарь, хлопая его по большим ушам. — Ты надоумил этого человека, как совершить убийство!

— Убийство! — повторил Болкер, уворачиваясь от ударов. — Что вы имеете в виду?

— Жена этого человека обманула его. Он убьет ее тем кинжалом!

— Черт возьми! — сказал постреленок, который наконец понял, в чем дело. — Убить ее распятием! Ну и чудное это будет убийство! Я буду поглядывать на сообщения в газетах, будьте уверены!

И после этой речи он выбежал из ломбарда, чтобы спастись от дальнейшего наказания, Агарь же осталась оплакивать капризную судьбу, которая послала Барди болтливого паренька в столь критический момент. Однако в том, что он обрел смертоносное знание, вины Агарь не было, и если обманутый муж воспользуется кинжалом‑распятием, чтобы убить Джемму и Пьетро, ее вины тоже не будет. Успокаивая подобными рассуждениями свою совесть, Агарь ежедневно ждала развязки трагедии и ежедневно, как советовал итальянец, читала газеты, чтобы узнать, если трагедия и впрямь случится. Но в течение многих недель в газетах ей не попадалось ничего подобного, и Агарь решила, что Барди либо не нашел свою жену, либо, найдя ее, простил ей прегрешения против его чести. Эти умозаключения показывали, как мало Агарь знала о горячем и страстном характере тосканцев.

Тем временем Барди, чье сердце переполняла мстительная ненависть, с неистощимым терпением шел по следам сбежавшей жены и ее любовника. Его путешествия немного стоили, поскольку он был шарманщиком и мог в дороге заработать себе на жизнь. Он долго не мог выяснить, куда подевались его жена и ее любовник, но наконец установил, что они отправились в южные графства Англии. Пьетро тоже был шарманщиком и, без сомнения, путешествовал с Джеммой от деревни к деревне, зарабатывая немного денег. На десять фунтов, полученных за распятие, нельзя было жить вечно, а потом пара была бы вынуждена добывать средства к существованию с помощью шарманки. Барди проклинал обоих, думая о том, как они живут и спят вместе, и, двинувшись по их следу, чувствовал спрятанный у него за пазухой серебряный крест. Этим адским оружием Гвидо он собирался убить тех, кто его обманул, и повторить в девятнадцатом веке дикую трагедию Фьезоле.

Несколько недель он нигде не находил парочку, но из разных источников узнавал об их местонахождении. Однако, как только он приезжал в город или деревню, где их видели, ему сообщали, что они ушли неведомо куда. Барди понятия не имел, знают ли они, что их преследуют, но всякий раз, когда он вот‑вот должен был их настичь, они исчезали, доводя его до исступления. Любой другой человек, не столь упорно стремившийся к мести, отказался бы от задуманного, но, поддерживаемый неугасающей ненавистью, Карлино шел по следу с упорством ищейки. Только до тех пор парочка могла надеяться избежать смерти, пока ее не настигнет брошенный муж и обманутый друг.

Однако в Дейлминстере Барди их нашел и отомстил за неверность одной и за предательство другому.

Дейлминстер — тихий, немноголюдный епархиальный городок, очень своеобразный, очень красивый, расположенный в самом сердце полей центральной Англии; город старинных домов с красными крышами, которые сгрудились вокруг большого собора Святого Вульфа. Собор вздымался ввысь, как поэма в камне, его большая центральная башня упиралась в затуманенное голубое английское небо, а его великолепный фасад украшали резные святые, ангелы и гротескные лица щурящихся дьяволов — странное смешанное общество из рая и ада. Перед собором раскинулась небольшая площадь, посреди которой возвышался старинный крест, украшенный религиозными изображениями. И рядом с этим реликтом средневекового благочестия Каролино увидел свою жену.

Это было пасмурным и дождливым апрельским днем, когда ливень сменялся редкими проблесками солнечного света. На безлюдной, покинутой жителями площади, где трава пробивалась между потертыми камнями, стояла Джемма в ярких неаполитанских одеждах, наигрывая на шарманке итальянские мелодии. Пьетро с ней не было, и Карлино на мгновение задумался — не бросил ли тот ее, когда деньги, вырученные за распятие, были израсходованы. Женщина казалась грустной и жалкой и посматривала то вправо, то влево, в надежде получить несколько медяков. Меланхоличная мелодия «Ah, che la morte»[18] вздыхала вместе с влажным ветром, и тут блуждающий взгляд Джеммы наткнулся на человека, которого она предала. Скрестив руки на груди, Барди смотрел на нее, и мелодия дрогнула и стихла.

Но он пока что молчал. Молчала и женщина; она застыла так же, как любая из мрачных статуй святых, взиравших на них сверху вниз.

— Где он? — вопросил Барди по‑итальянски.

Джемма прижала руку к ожерелью из голубого бисера, висящему на ее смуглой шее, и силилась заговорить. Ее лицо застыло и побелело, губы пересохли от страха, и она могла только испуганно смотреть на Карлино. Мужчина шагнул к ней и решительно положил руку на ее белый льняной рукав. Она содрогнулась и отпрянула.

— Где твой любовник? — вкрадчиво спросил Барди. — Он бросил тебя?

— Нет, — ответила она хрипло, наконец обретя дар речи. — Он болен.

— Он здесь, в городе?

— Да. Он простыл, застудил легкие; он очень болен.

Джемма произнесла это отрывисто и машинально, как будто вынуждена была отвечать против своей воли, повинуясь гипнотическому взгляду мужа. Неожиданное появление Барди ошеломило и ужаснуло ее, она не могла придумать, как поступить, ее мозг отказывался соображать. Но следующий вопрос Карлино освободил ее от сковавших ее гипнотических чар.

— Отведи меня к нему, — негромко попросил он. — Я хочу его увидеть.

Джемма почувствовала, как кровь прилила от ее сердца к лицу, и отпрянула от мужа с громким криком, который эхом пронесся по площади и пустынной улице.

— Нет, нет, нет! — яростно закричала она. — Ты убьешь его!

— Почему? Я не убил тебя, а из вас двоих ты более виновна. Пьетро был моим хорошим другом, пока ты не соблазнила его своей красотой. Убить Пьетро! — Мужчина глумливо рассмеялся. — Женщина, я же оставил тебя в живых.

— О, я ненавижу тебя! Ненавижу! — сказала Джемма, сведя черные брови. Огонь вспыхнул в ее мрачных глазах. — Я люблю Пьетро!

— Знаю, что любишь. Так сильно, что бросила меня ради него и заложила серебряное распятие Фьезоле, чтобы заплатить за путешествие.

— Я оставила тебе квитанцию из ломбарда, — угрюмо пробормотала она.

— Знаю. Вот распятие!

С этими словами Барди вытащил распятие из‑за пазухи и поднес к лицу жены. Та отшатнулась от символа веры и приглушенно вскрикнула. Муж ее презрительно усмехнулся.

— Dio![19] — саркастически сказал он. — Ты все еще верующая, как я погляжу. Я‑то думал, ты покончила с такими вещами, когда у тебя хватило подлости бросить меня. Почему ты продала распятие и сбежала, Джемма? Я тебя бил или морил голодом?

— Ты не давал мне денег! — воскликнула Джемма, слезы брызнули из ее глаз. — Когда мне хотелось ленточку или серебряную брошь, ты никогда не давал мне ни единого сольдо!

— А почему? — быстро спросил он. — Потому что я сберегал все что мог, чтобы мы могли вернуться в Италию и купить маленький виноградник рядом с моей родной деревней… Рядом с Ластра‑а‑Синья. Там, в Москано, есть один такой, про него написал мне отец и рассказал, что его продают за небольшую цену. Теперь у меня есть деньги, и я собирался рассказать тебе о нем, но когда я вернулся, оказалось, что ты бежала с этим бесчестным Пьетро.

Джемма начала всхлипывать. В ее характере была практичная сторона, как и у большинства женщин, и виноградник был для нее маленьким раем, не говоря уж о счастье возвращения в Синью. Она не убежала бы, если бы знала о планах мужа, поскольку не любила Пьетро так уж сильно. Кроме того, теперь, когда деньги кончились, любовник бил ее; а шарманкой они зарабатывали очень мало. Ужасно было думать, что она все потеряла из‑за нескольких месяцев незаконной любви.

— О Карлино, прости меня! — простонала она, протягивая руки.

— Веди меня к Пьетро, и я посмотрю, — ответил он и взвалил ее шарманку — вернее, шарманку Пьетро — на свои сильные плечи.

Не говоря ни слова, Джемма повела его с площади, а потом по извилистым улицам в бедную часть города. Она боялась Карлино и никак не могла понять, зачем ему Пьетро. Вероятно, муж убьет его, и тогда будет арестован и повешен. Но тогда все деньги достанутся ей, она сможет купить виноградник и быть на нем хозяйкой. А еще Карлино может простить Пьетро и принять ее обратно. Джемма была умной женщиной и верила, что ее смекалка поможет ей справиться со всеми трудностями. Но все же ей был известен буйный нрав Карлино, и она боялась самого худшего.

У дверей бедного дома, где Джемма жила с любовником, она остановилась и с решительным видом повернулась к Барди.

— Пьетро там, — торопливо сказала она. — Он больной, лежит в постели, но я не поведу тебя к нему, если ты не поклянешься, что не причинишь ему вреда.

— Клянусь этим распятием! — объявил Барди, думая о нем не как о кресте, а как о кинжале.

— У тебя есть нож? — по‑прежнему сомневаясь, спросила Джемма.

— Нет, — улыбнулся Барди, думая о том, что старая трагедия Фьезоле повторяется. — У меня нет ничего, кроме этого распятия.

И, поскольку она по‑прежнему сомневалась, добавил:

— Можешь сама в этом убедиться, если хочешь.

Не зная, как растолковать его самодовольную улыбку, так непохожую на его обычное угрюмое поведение, Джемма провела руками по его одежде, проверяя, есть ли под ней оружие. Ее страхи оказались беспочвенны: на Барди было немного одежды, и женщина убедилась, что он безоружен и ему нечем убить Пьетро. Конечно, он мог бы задушить любовника голыми руками, но это было не в стиле тосканца. Возможно, он все‑таки собирался простить Пьетро.

— Вот видишь, — сказал Карлино, когда она опустила руки. — Я безоружен, и у меня нет с собой ничего, кроме этого серебряного распятия. Так как Пьетро болен, оно ему может понадобиться.

Его взгляд при этом вряд ли можно было назвать добрым, и если бы жена это заметила, она могла бы насторожиться, но Джемма к тому времени уже повернулась к нему спиной, взбираясь по крутой лестнице. Барди последовал за ней, закинув шарманку за спину и держа обеими руками серебряное распятие, словно священник, собирающийся принять исповедь умирающего. Джемма провела его в пустую мансарду на верхнем этаже. Здесь Каролино поставил шарманку и огляделся.

В углу у окна на куче соломы прикрытый грубой мешковиной лежал Пьетро. Вид у него был дикий — недельная щетина, изможденное и осунувшееся лицо, горящее от снедающего его жара. Временами сухой лающий кашель отдавался эхом в холодной комнате, и человек падал на свое жалкое ложе в приступе боли. Он явно был очень болен, как и сказала Джемма, и ему недолго осталось; но осознание того, что перед ним умирающий, ничуть не поколебало решимости Карлино. Он пришел сюда, чтобы убить Пьетро распятием, и нагнулся, чтобы исполнить задуманное.

— Карлино! — воскликнул больной, приподнявшись на локте. В его взгляде смешались ужас и удивление. — Ты здесь?

— Да, — подтвердила Джемма, подходя к своему любовнику. — Он пришел, чтоб простить тебя и забрать меня обратно.

— Это так, — подтвердил Барди, подняв распятие. — Клянусь этим крестом! Дорогой Пьетро, — добавил он, двинувшись к постели, — я знаю, что тебя искушали…

— Не подходи! Не подходи! — закричал Пьетро Нери, отпрянув. — Лжец! Ты пришел, чтобы убить меня. Я вижу это в твоих глазах!

— Нет, нет! — успокаивающе сказала Джемма. — У него нет оружия.

— Никакого оружия, моя жена! — вторил Барди, нажав на пружину на кресте. — Только этот кинжал!

И Джемма увидела, как серебряный Христос упал на пол, а крест, на котором он был распят — короткий кинжал, — остался в руке обманутого мужа. С криком ужаса она бросилась вперед, закрывая собой больного.

— Сперва меня! Сперва меня!

— Нет! Тебя потом! — закричал Барди, оттаскивая ее в сторону. — Это за…

— Карлино! — завопил Пьетро Нери, когда кинжал устремился вниз. — Ради любви…

Крик оборвался бульканьем, когда поток крови вырвался из его горла, запятнав мешковину.

— Убийца! Убийца! — выдохнула Джемма, отползая на четвереньках к двери. — Я…

— Ты умрешь! — прорычал Барди. — Умрешь!

Когда все было кончено, он застыл, глядя на два мертвых тела, и начал думать о собственной безопасности. Вскоре у него появился план.

— Я сам нанесу себе рану и скажу, что мы боролись, — пробормотал он. — Скажу, что они пытались убить меня, и я прикончил их, чтобы защититься. Одна маленькая рана будет достаточным доказательством, чтобы спасти мою жизнь.

Он поднес кинжал к своему горлу, сжал зубы с суровой решительностью и слегка себя полоснул. Затем разорвал на себе одежду и сунул окровавленный кинжал в руку мертвой женщины.

— Она пыталась убить меня, потому что я убил Пьетро из самозащиты, — произнес он, пересказывая эту историю для себя самого. — Так что теперь я… ах! Dio! Что это?

Ощущение холода, как от ледяной воды, поползло по его жилам, пленка серого тумана затянула взор, и на горле его, там, где он нанес фальшивую рану, словно надулся шар, который душил его. Карлино пошатнулся и упал на четвереньки, швырнув серебряное изображение Христа через комнату. Стены начали вращаться, кругом и кругом, в глазах у него потемнело, и, всхлипнув в агонии, он упал мертвым на тела своих жертв.

Спустя неделю Агарь была вознаграждена за свои поиски, прочитав о финале трагедии с распятием Фьезоле. В ежедневной газете объяснялось, откуда взялись три мертвых тела, и говорилось о смертоносном хитроумном оружии, которое одновременно было и кинжалом, и распятием. Еще в статье говорилось, что один из мужчин и женщина получили удары прямо в сердце и умерли от ран; а у третьего трупа была всего лишь легкая рана на шее. «Совершенно недостаточная, чтобы стать причиной смерти, — писал премудрый репортер. — Поэтому, как умер второй мужчина (имя его было установлено: Карлино Барди), осталось тайной».

Возможно, для прессы это и было тайной, но у Агари имелась информация получше. Незадолго до этого Болкер признался, что, когда он открыл секрет распятия, клинок кинжала был обернут тонким листом бумаги. Паренек сохранил листок. Не то чтобы листок имел какую‑то ценность или у Болкера имелась причина скрыть его от хозяйки ломбарда — просто он питал склонность к воровству, как сорока. Однажды он нашел у себя в кармане забытый листок и отдал его Агари. Это оказалась записка на итальянском языке, а поскольку Агарь этого языка не знала, она отнесла листок старому книготорговцу, не сказав, откуда его взяла, и попросила перевести. Что и сделал клиент книготорговца, и на следующий день Агари вручили следующий перевод:

Я, Гвидо из Флоренции, изготовил этот кинжал, спрятанный в серебряном распятии, чтобы убить графа Луи из Франции и мою неверную жену Бьянку, которая с ним обманула меня. Поскольку я, возможно, не смогу поразить их в самое сердце, я смазал этот клинок смертоносным ядом, отчего нанесенная им малейшая царапина приведет к смерти. Написав это предупреждение, я помещу его в распятие, дабы тот, кто найдет его, остерегался касаться острия и дабы он мог пустить в ход это оружие, чтобы прикончить свою неверную жену, как это собираюсь сделать я.

Написано во Флоренции, в Тоскане.

Гвидо

Прочитав статью о трагедии, Агарь посмотрела на эту записку и задумалась.

— Выходит, Карлино убил свою жену и ее любовника, — сказала она себе. — Но как так получилось, что он оказался ранен сам и умер от яда?

Но на этот вопрос не было ответа, ибо Агарь так и не узнала, что Барди нанес себе рану, чтобы спасти свою жизнь, и тем самым умертвил себя так же верно, как это сделало бы правосудие.

Глава VI

Пятый клиент и медный ключ

Несколько приключений, в которых принимала участие Агарь, пробудили в ней жажду романтики. Узнать, что за странные истории таятся за заложенными предметами; выяснить, что с ними было в прошлом и проследить судьбу вещей в будущем, — вот что доставляло большое удовольствие девушке, придавая интерес ее, в общем‑то, скучной жизни. Она начала осознавать, что романтики в наши дни больше, чем готовы признать современные скептики. Не нужны тропические пейзажи, старинные таверны и разрушенные замки, чтобы породить романтические чувства. Дело в человеческом сердце, человеческой жизни… И даже в ламбетском убогом ломбарде романтика расцветала и распускалась, словно цветок, пробивающийся между скучными городскими камнями. Романтика ежедневно являлась молодой цыганке даже в ее прозаической деловой жизни.

Из гигантского зуба, непогребенных костей и громадного следа Кювье[20] смог воссоздать удивительный доисторический мир. Подобным же образом из какой‑то пустяковины, отданной в залог, Агарь узнавала истории, достойные «Тысячи и одной ночи», такие же фантастические, как история Жиля Бласа[21]. Такая же романтическая история скрывалась и за отданным в залог медным ключом.

Человек, который заложил его, с виду напоминал восточного мудреца; а сам ключ искусной работы, позеленевший от патины, возможно, запирал башню дона Родерика[22]. Владелец ключа зашел в ломбард однажды утром незадолго до полудня, и при виде его морщинистого лица и почтенной седой бороды, закрывавшей грудь, Агарь почувствовала, что это не обыкновенный клиент. Грубовато поздоровавшись, старик бросил бумажный пакетик, который звякнул, ударившись о прилавок.

— Посмотрите на это, — резко сказал он. — Я хочу заложить его.

Никоим образом не обеспокоенная грубостью клиента, Агарь развернула пакет и обнаружила в нем скатанный в трубку холст. Размотав его, она увидела небольшой тонкий медный ключ. Выступы бородки были почти на одном уровне со стержнем ключа, так как состояли всего лишь из пяти или шести медных колючек, окружающих через неравные промежутки круглый стержень. Однако головка была богато изукрашенной и необычной, по форме напоминающей посох епископа. В крюке пастырского посоха находились буквы «К. К.», сплетенные в замысловатый вензель. В общем и целом этот ключ, по‑видимому очень древний, был красивым и искусно выполненным изделием, но не имел никакой ценности для торговца редкостями. Агарь тщательно осмотрела ключ, покачала головой и бросила его на прилавок.

— Я не дам вам за него и пяти шиллингов, — презрительно сказала она. — Ключ ничего не стоит.

— Ба, девушка! Вы сами не знаете, что говорите. Посмотрите, как искусно он сделан.

— Сделан великолепно, спору нет, но…

— А вензель, вы, слепая летучая мышь! — перебил старик. — «К. К.» означает «король Карл».

— О, — сказала Агарь, снова взяв ключ и поднеся его к окну. — Значит, это исторический ключ?

— Да. Говорят, это ключ от шкатулки, в которой Карл Первый держал предательские бумаги, в конечном счете стоившие ему головы. О, можете смотреть! Ключ настоящий… Он хранился в семье Дантре почти двести пятьдесят лет.

— Вы Дантре?

— Нет, я Люк Парсонс. Дворецкий этой семьи.

— Неужто? — сказала Агарь, остро посмотрев на него. — А как ключ оказался у вас?

— Вы не имеете права задавать такие вопросы, — сердито сказал Парсонс. — Я честно стал владельцем ключа.

— Вполне может быть, но я должна знать, как это случилось. Не злитесь, мистер Парсонс, — поспешно добавила Агарь. — Мы, работающие в ломбарде, должны быть очень разборчивы, вы же знаете.

— Не знаю, — огрызнулся клиент. — Но если вы хотите удовлетворить свое любопытство, скажу: ключ достался мне от отца, прежнего дворецкого Дантре. Ключ передал ему глава семьи шестьдесят лет назад.

— А что это за цифры выгравированы на стержне? — поинтересовалась Агарь, заметив ряд иероглифических знаков.

— Обычные арабские цифры, — ответил Парсонс. — Не больше вашего знаю, что они означают. Если бы знал, был бы богат, — добавил он себе под нос.

— А! Значит, с этими знаками связана какая‑то тайна? — спросила Агарь, услышавшая слова клиента.

— Если и существует, вам ее не раскрыть, — неприветливо ответил старик. — В любом случае это не ваше дело! Вы должны всего лишь ссудить мне денег под этот ключ.

Агарь заколебалась. Эта вещь, несмотря на искусную работу, возраст и историческое происхождение, стоила очень мало. Если бы ключ был интересен только этим, она бы не взяла его в ломбард. Но ряд загадочных знаков решил все за нее. Тут была тайна, по словам старика, связанная со спрятанным сокровищем. Вспомнив свое приключение с криптограммой флорентийца Данте, Агарь решила сохранить ключ и, если получится, разгадать тайну.

— Если вы действительно нуждаетесь в деньгах, я дам вам за него фунт, — проговорила она, еще раз бросив взгляд на поношенную одежду клиента.

— Если бы мне не нужны были деньги, я бы не сунулся в вашу паутину, — ответил он. — Фунт так фунт. Оформляйте квитанцию на имя Люка Парсонса. Сторожка, Дантре‑Холл, Бакстон, Кент.

Агарь молча сделала все, что было сказано, молча протянула клиенту квитанцию и деньги, и тот молча вышел из магазина.

Оставшись одна, она взяла ключ и, не теряя времени даром, принялась рассматривать буквы на стержне. Агарь узнала уже много секретов, и это породило в ней жгучее желание узнать еще больше. Она была решительно настроена разгадать секрет медного ключа, если изобретательность и настойчивость могут в этом помочь.

Загадочный предмет настолько покрылся патиной, что Агарь не смогла разобрать знаки. С присущим ей проворством она принесла все необходимое и тщательно очистила ключ. Теперь на нем ясно проступили арабские цифры, о которых говорил Парсонс, и Агарь заметила, что они идут по всему медному стержню. Взяв бумагу и карандаш, она тщательно скопировала их, и у нее получилось следующее:

20211814115251256205255 — H — 38518212

— Странное нагромождение цифр! — проговорила Агарь, глядя на результат своих трудов. — Интересно, что они означают.

Несведущая в науке расшифровки криптограмм, она была не в состоянии ответить на свой вопрос; и после часа бесполезного изучения у нее заболела голова. Тогда она пронумеровала ключ в соответствии с цифрами на квитанции и спрятала его. Но странность этой истории, странная последовательность цифр с затерявшейся меж ними буквой «H» все время заставляли мысли Агарь возвращаться к ключу. Ее снедало любопытство — прародитель всех великих открытий. Она хотела знать, что это за ключ и что означают цифры на нем. Тем не менее, сколько ни думала, она так и не смогла разгадать загадку. Секрет ключа был для нее секретом сфинкса, столь же загадочным, сколь и непостижимым.

Затем Агарь пришло в голову, что за всем этим может скрываться какая‑то история, легенда или традиция, способная пролить свет на тайну цифр. Если бы она узнала эту историю, не исключено, что она могла бы извлечь из нее какую‑то подсказку. Во всяком случае, Парсонс говорил о спрятанных богатствах, связанных с разгадкой этого шифра. А пытаться решить задачу, не зная, почему цифры выгравированы на ключе — грубо говоря, то же самое, что ставить телегу впереди лошади. Агарь решила, что телега должна стоять в должном месте, а именно — позади лошади. Другими словами, она решила сперва узнать легенду, связанную с ключом, а уже после попытаться разгадать загадку. Чтобы добраться до истины, надо было увидеть Парсонса.

Не успев до конца продумать свой план, Агарь уже начала воплощать его в жизнь. Оставив ломбард под присмотром Болкера, она отправилась в Кент по тому адресу, который Парсонс велел написать на квитанции. Она взяла с собой ключ на случай, если тот понадобится, и вскоре после полудня оказалась на маленькой сельской станции.

Было так прекрасно вновь оказаться в сельской местности, брести по зеленым тропинкам под арками ветвей орешника, вдохнуть аромат фруктовых садов Кента, пробежать по упругому торфу широких вересковых пустошей, золотых от утесника! Такое приволье раскинулось за станцией, и, как объяснил Агари любезный носильщик, за этими просторами она и должна была найти Дантре‑Холл, у ворот которого в симпатичном старинном домике обитал угрюмый мистер Парсонс. Туда и направилась Агарь, но, по правде говоря, из‑за прекрасных здешних мест почти забыла о цели своего визита.

В ее жилах заиграла цыганская кровь, когда она пробежала через зеленый луг, и на сердце у нее стало так легко, что оно подпрыгивало в груди. Она забыла скучный ломбард; не думала о Юстасе Лорне; не задумывалась о возвращении Голиафа и о том, что тогда она лишится наследства. Она знала лишь то, что она цыганка, дитя дорог, и хотела вновь войти в свое царство. В таком счастливом расположении духа она увидела красные крыши Дантре‑Холла, возвышающиеся над деревьями парка, и вскоре подошла к большим железным воротам. За воротами, рядом с величественной аллеей, она заметила сторожку, в которой обитал Парсонс.

Он сидел снаружи, куря трубку. Несмотря на золотистый солнечный свет, аромат цветов и пение птиц, Парсонс был все так же угрюм. Увидев Агарь, показавшуюся между столбами ворот, он вскочил и буквально бросился к ней.

— Девушка из ломбарда! — прорычал он, как рассерженный медведь. — Что вам нужно?

— В‑первых — вежливое обращение, а во‑вторых — отдых! — хладнокровно объявила Агарь. — Впустите меня, мистер Парсонс. Я приехала повидаться с вами из‑за медного ключа.

— Вы потеряли его? — вскричал грубиян.

— Нет, он у меня в кармане. Но я хотела бы узнать его историю.

— Зачем? — спросил Парсонс и с явным нежеланием открыл ворота.

Не ответив, Агарь прошла мимо него в сад, а потом — на крыльцо его дома, где уселась на стул Парсонса. Старику как будто доставила удовольствие ее бесцеремонность, под стать его собственной грубости, и, закрыв ворота, он подошел к ней и уставился на ее прекрасное лицо.

— Вы красивая женщина и смелая, — медленно проговорил он. — Пройдемте в дом и расскажите, почему вы хотите узнать историю ключа.

Любезно приняв приглашение, Агарь последовала за эксцентричным хозяином в аккуратную маленькую гостиную, обставленную по уродливой моде начала Викторианской эпохи. Стулья и диван были из красного дерева с подушками из конского волоса; в центре комнаты стоял круглый стол с беспорядочно разбросанными книгами с золотым обрезом; зеркало в позолоченной раме над камином было задрапировано зеленой газовой материей. Небрежно оклеенные обоями стены украшали резные гравюры с изображением королевы и принца‑консорта, а на видавшем виды ковре темно‑зеленого оттенка были изображены разбросанные там и сям красные букетики. В общем и в целом то была болезненно некрасивая комната, от которой содрогнулся бы любой человек с художественным вкусом. Агарь, чей взгляд привык к красоте, именно так и содрогнулась, а потом уселась на самом удобном из уродливых стульев.

— Зачем вы хотите знать историю ключа? — поинтересовался Парсонс, грузно плюхнувшись на шаткий диван.

— Потому что хочу разгадать эту загадку.

Парсонс приподнялся, и лицо его побагровело от гнева.

— Нет, нет! Вы не разгадаете ее… Не должны разгадать! Я никогда не помогу ей разбогатеть!

— Кому вы не поможете разбогатеть? — спросила Агарь, удивленная этой вспышкой.

— Гордячке Марион Дантре! Мой сын любит ее, а она его презирает! Он сходит с ума, а она смеется. Если найдут эту картину, она разбогатеет и начнет еще больше презирать моего бедного Фрэнка.

— Картину? Какую картину?

— Ну, конечно, ту, которая спрятана, — удивленно сказал Парсонс. — Указание на то, где находится тайник, кроется в цифрах на ключе. Если вы найдете картину, ее продадут за тридцать тысяч фунтов, которые достанутся жестокой мисс Дантре.

— Я не совсем понимаю, — сказала не на шутку озадаченная Агарь. — Не могли бы вы рассказать мне всю историю с самого начала?

— Как вам будет угодно, — угрюмо ответил старик. — Расскажу об этом как можно короче. Сквайр Дантре, дед той мисс, о которой я говорил — единственной оставшейся в живых из их семейства, — был очень богат и являлся другом Георга Четвертого. Как и все Дантре, он был негодяем и в эпоху Регентства растратил имущество семьи на разные увеселения. Он продал все картины в Холле, кроме одной — «Рождества Христова» кисти Андреа дель Кастаньо, знаменитого флорентийского художника эпохи Возрождения. Король предложил тридцать тысяч фунтов за это сокровище — он хотел купить эту картину для своей страны. Господин Дантре отказался, так как его мучили угрызения совести из‑за того, что он ограбил своего единственного сына. Он хотел оставить картину сыну как единственную вещь, уцелевшую от крушения их состояния. Но шло время, у него почти закончились деньги, и он решил продать и эту последнюю ценность. И тогда картина исчезла.

— Как — исчезла?

— Мой отец спрятал ее, — хладнокровно ответил Парсонс. — Тогда никто об этом не знал, но старик признался на смертном одре, что, решив спасти семью господина от разорения, он спрятал картину, пока сквайр Дантре предавался своим безумным оргиям в Лондоне. Когда мой отец признался, расточительный сквайр был уже мертв, и отец захотел, чтобы сын — отец нынешней мисс Дантре — получил картину и продал ее, дабы вернуть семейное состояние.

— И что, он не сказал, где спрятана картина?

— Нет, он умер в тот миг, когда собирался раскрыть тайну, — сказал Парсонс. — Все, что он смог выговорить, это «Ключ! Ключ!». Тогда я понял, что местоположение тайника указано в ряде цифр, выгравированных на медном ключе. Я пытался понять их смысл, как и мой сын, как и сквайр Дантре и его дочь. Но все было тщетно. Никто не смог разгадать загадку.

— Но почему вы заложили ключ?

— Я сделал это не ради денег, можете не сомневаться! — огрызнулся старик. — Иначе я не взял бы за него жалкий фунт. Нет, я заложил его, чтобы ключ был подальше от моего сына. Он все время размышлял над ним, и я подумал, что он может разгадать загадку и найти картину.

— А почему бы и нет? Разве вы не хотите ее найти?

На лице Парсонса появилось злобное выражение.

— Нет! — резко бросил он. — Потому что у Фрэнка хватит дурости, чтобы отдать картину мисс Дантре, женщине, которая презирает его. Если вы разгадаете загадку, ничего не говорите ему, поскольку я не хочу, чтобы эта гордая шлюха разбогатела.

— Я не могу разгадать загадку, — беспомощно ответила Агарь. — Ваш рассказ нисколько мне не помог.

С этими словами Агарь перевела взгляд на стену за спиной угрюмого старого дворецкого. Там, в рамке из черного дерева, висела одна из тех чудовищных вышивок, над которыми так любили трудиться наши бабушки. То был желтый квадрат с вышитыми на нем — или, скорее, пришитыми — буквами алфавита разного цвета и рядом цифр до двадцати шести. Агарь лениво задумалась, почему тот, кто это вышивал, остановился именно на этой цифре… А потом она заметила, что ряд цифр стоит прямо под рядом букв. Мгновенно в ее мозгу мелькнула мысль о том, что означает надпись на ключе. Шифр был чрезвычайно прост. Нужно было только заменить цифры на буквы.

Агарь вскрикнула, вырвав старого Парсонса из раздумий.

— В чем дело? — спросил он, повернув голову. — На что вы смотрите, девушка? А, — добавил он, проследив за ее взглядом. — Этот образец вышивки. Его сделала моя мать — она была редкостной рукодельницей. Но сейчас она ни при чем. Я хочу знать, что там с этой загадкой.

— Я не могу ее разгадать, — объявила Агарь, придерживаясь собственного плана действий по причинам, которые станут ясны в дальнейшем. — Вы хотите забрать ключ? Он у меня с собой.

— Нет, я не хочу, чтобы ключ получил мой сын и сделал богатой ту гордую суку, разгадав загадку. Держите ключ у себя, пока я не попрошу его вернуть. Что, вы уходите? Не выпьете ли молока?

Предложение было радушным, но Агарь отклонила его, не желая преломлять хлеб со зловредным стариком. Быстро найдя отговорку, она ушла и спустя час уже ехала обратно в Лондон, с ключом от шифра в голове. Образчик вышивки открыл ей тайну, потому что, без сомнения, именно из рукоделия своей жены господин Парсонс шестьдесят лет назад почерпнул идею создания этой криптограммы. В вышивке цифры и буквы были расставлены следующим образом:

AB C D E F G H I J K L M N O

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

P Q R S T U V W X Y Z

16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

и Парсонс просто заменил цифры на буквы. Разгадка была столь очевидной, что Агарь задалась вопросом: почему, имея перед глазами ключ‑вышивку, дворецкий так и не смог разгадать тайну.

Вернувшись в ломбард, она проверила свои предположения на цифрах, выгравированных на ключе, и прочла надпись.

А потом задумалась, как теперь лучше поступить.

Было ясно, что неразумно будет рассказать обо всем Парсонсу, ведь он ненавидел мисс Дантре. Если с помощью Агари старик найдет картину, он может снова спрятать ее или уничтожить. Должна ли она рассказать обо всем самой мисс Дантре или Фрэнку Парсонсу — отвергнутому влюбленному?

После некоторых раздумий девушка написала последнему, предложив зайти к ней в ломбард. Она сочувствовала ему, услышав его историю от отца, и хотела сама решить, подходящий ли он претендент на руку мисс Дантре. Если он понравится Агари и она сочтет его достойным человеком, она расскажет ему, как найти картину, и тем самым поможет завоевать руку надменной красавицы. Если же он ей не понравится, Агарь расскажет о своем открытии самой мисс Дантре. Приняв такое решение, она стала спокойно ждать сына дворецкого.

Когда он появился и представился, он понравился Агарь по трем причинам. Во‑первых, его красота была верным ключом к благосклонности женщины. Во‑вторых, у него была открытая натура и он был достаточно умен. А в‑третьих, он и в самом деле был глубоко влюблен в Марион Дантре. Последняя причина оказала на Агарь не меньшее влияние, чем остальные, потому что цыганка была в романтическом возрасте и глубоко интересовалась любовью и влюбленными.

— Крайне странно, что мой отец заложил ключ, — заметил Фрэнк, когда Агарь рассказала ему обо всем, не считая объяснения разгадки тайны.

— Может, это и странно, мистер Парсонс, но для вас это обернулось большой удачей.

— Не вижу почему, — проговорил Фрэнк, приподняв брови.

— Почему? — ответила Агарь, достав ключ из кармана. — Потому что я разгадала секрет.

— Что! Вы знаете, что означает этот ряд цифр?

— Да. Когда я нанесла визит вашему отцу, я увидела вышивку с номерами. Она‑то и дала мне подсказку. Я разгадала шифр и теперь знаю, где спрятана картина.

Молодой Парсонс с горящими глазам взвился на ноги.

— Где, где же? — почти прокричал он. — Скажите мне скорее!

— Чтобы вы, без сомнения, передали это мисс Дантре, — невозмутимо заметила Агарь.

Энтузиазм молодого человека мгновенно угас, и он, нахмурившись, сел.

— Что вы знаете о мисс Дантре? — резко спросил он.

— То, что рассказал мне ваш отец, мистер Парсонс. Вы ее любите, но она вас не любит, и за это ваш отец ненавидит ее.

— Знаю, — вздохнул молодой человек. — И очень несправедливо ненавидит. Я буду с вами откровенен, мисс Стэнли.

— Думаю, так будет лучше всего, поскольку ваша судьба в моих руках.

— Моя судьба в ваших руках! Что вы имеете в виду?

Агарь пожала плечами, сожалея о его бестолковости.

— Эта картина стоит тридцать тысяч фунтов, — спокойно сказала она. — А у мисс Дантре нет ничего, кроме разоренного Холла. Если я скажу вам, где найти эту картину, вы сможете изменить ее судьбу и сделать ее относительно богатой женщиной. Далее — вы не можете прочитать шифр, а я могу… Теперь вы понимаете!

Молодой Парсонс открыто рассмеялся над ее исчерпывающим описанием сложившейся ситуации и в то же время слегка покраснел, негодующе отрицая мотив, на который намекнула Агарь и который побудил ее к этой речи.

— Я не охочусь за состоянием, — напрямик сказал он. — Если я узнаю, где находится «Рождество» Кастаньо, я, разумеется, расскажу Мар… Я имею в виду, расскажу мисс Дантре. Но что касается того, чтобы торговаться с ней, заставляя выйти за меня против ее воли, — я скорее умру, чем поступлю так подло!

— Ах, мой милый юноша, боюсь, у вас нет деловых способностей, — сухо заметила Агарь. — Я думала, вы любите леди.

— Вижу, вы полны решимости докопаться до истины. Да, я люблю ее.

— А она любит вас?

Парсонс замялся и снова покраснел в ответ на этот очевидный допрос.

— Да, думаю, что немного любит, — наконец сказал он.

— Хм! То есть очень‑очень любит.

— Ну, — лукаво сказал молодой человек, — вы женщина и должны лучше разбираться в женском характере. Вам не кажется?

— Возможно. Но вы забыли, что я никогда не видела эту женщину… Или, вернее, ангела — полагаю, вы называете ее именно так.

— Вы странная девушка!

— А вы — влюбленный молодой человек! — парировала Агарь, передразнивая его тон. — Но время идет. Расскажите мне о своем сватовстве.

— Тут мало что можно рассказать, — печально ответил Фрэнк. — Мой отец, как вы знаете, дворецкий семьи Дантре, но, поскольку семья разорилась во времена Регентства, он не обременен обязанностями. Мисс Дантре — последняя из рода, и все, что у нее осталось, это Холл, несколько акров окрестной земли и небольшой доход от аренды двух весьма отдаленных ферм. Я с детства рос вместе с Марион — я называю ее так, поскольку это имя легче слетает с моих губ — и всегда ее любил. Она тоже любит меня.

— Тогда почему она не вышла за вас замуж?

— Потому что она бедна и я беден. О, мое положение сына ее дворецкого не помешало бы нам, если бы я мог обеспечить ее как свою жену. Но отец всегда отказывался позволить мне получить профессию, обучиться какому‑нибудь ремеслу, чтобы зарабатывать на жизнь: он хотел, чтобы я сменил его на посту управляющего имением Дантре. В прежние времена то была хорошая должность, но теперь она ничего не стоит.

— И ваш отец не любит мисс Дантре.

— Да, потому что думает, что она презирает меня, хотя это совсем не так. Но она не позволит сказать ему правду, пока не появится шанс на нашу женитьбу.

— Что ж, — сказала Агарь, доставая бумажку, на которой был написан ряд цифр. — Я собираюсь дать вам этот шанс. Этот шифр очень легкий. Достаточно заменить цифры на буквы, вот и все. А — это один, В — два и так далее.

— Я не совсем понимаю.

— Я покажу. Этот узор надо разделить на числа и над каждым поставить букву. Итак, первое число двадцать, а двадцатая буква алфавита — «Т», двадцать первая буква — «U». Потом идут восемнадцатая и четырнадцатая буквы. Какие именно?

Фрэнк сосчитал.

— «R» и «N», — объявил он после паузы. — А! Понимаю! Первое слово — «turn», повернуть.

— Именно. Записанное с помощью чисел 20, 21, 18, 14. Теперь вы все поняли, можно дальше не объяснять. Вот записанный текст.

Молодой Парсонс взял бумагу и прочел следующее:

T u r n k e y l e f t e y e 8 c h e r u b

20 21 18 14 11 5 25 12 5 6 20 5 25 5 H 3 8 5 18 21 2

— Повернуть ключ в левом глазу восьмого херувима! — недоуменно повторил Парсонс. — Не сомневаюсь, что вы правильно решили задачу, но не понимаю, что означает это предложение.

— Ну, полагаю, оно означает, — довольно резко сказала Агарь, — что в левом глазу какого‑то херувима есть замочная скважина, в которую надлежит вставить медный ключ с выгравированными цифрами. Без сомнения, если повернуть ключ, стена откроется и картина будет найдена.

— Какая вы умная девушка! — восхищенно воскликнул Парсонс.

— Я пользуюсь своими мозгами, только и всего, — холодно сказала Агарь. — А вы, боюсь, нет. Как бы то ни было — в Дантре‑Холле есть ряд скульптур херувимов?

— Да, есть комната, которую называют Комнатой Херувимов, потому что там есть их вырезанные из камня головы. Но как вы догадались, что голов не одна?

— Потому что буква «Н» соответствует цифре восемь; так что, без сомнения, там больше восьми голов. Все, что нужно сделать, — это взять медный ключ, вставить его в левый глаз восьмого херувима и забрать картину. Тогда вы сможете жениться на мисс Дантре и жить на тридцать тысяч фунтов. Если она так же умна, как вы, вам понадобятся все эти деньги.

Абсолютно глухой к иронии Агарь, Фрэнк ушел, произнеся множество восхищенных и благодарственных слов. Он пообещал дать знать, когда обнаружит картину, и пригласить Агарь в Дантре‑Холл, чтобы посмотреть на нее. Потом он уехал, и только тут Агарь вспомнила, что так и не вернула себе фунт залога с процентами. Но она утешила себя тем, что сможет потребовать свой фунт, когда спрятанную картину найдут. Основная сумма и проценты — вот что ей требовалось, потому что Агарь, без сомнения, была деловой женщиной.

В тот же вечер Фрэнк сидел в аккуратной маленькой гостиной со своим суровым отцом. Он побывал в Холле и удостоверился в правильности толкования Агари, обнаружив картину; а еще он увиделся с Марион Дантре и рассказал ей о грядущем счастье. Теперь она сможет выкупить акры, потерянные семьей, восстановить и заново обставить старый дом, занять должное положение в графстве и вновь воцариться в Дантре‑Холле как его госпожа. Все это Фрэнк рассказал своему отцу, и старик почернел как ночь.

— Ты сделал ее богатой! — пробормотал он. — Эту гордячку, которая смотрит на тебя как на грязь под ногами!

Фрэнк улыбнулся. Он не рассказал отцу, чем закончился его разговор с Марион, и не собирался делать это сегодня.

— Мы поговорим о Марион и ее гордости завтра, — сказал он, поднимаясь. — А сейчас я иду спать. Но ты уже знаешь, как я обнаружил картину и как она была возвращена Дантре согласно желанию деда.

Когда его сын вышел из комнаты, Люк Парсонс остался сидеть со сложенными руками и тупой болью в сердце. Ему было ненавистно, что женщина, которая отвергла Фрэнка, должна была разбогатеть и восстановить свое положение с помощью человека, которого она презирала. Ах, если бы он мог спрятать картину или даже уничтожить ее! Все, что угодно, лишь бы гордая Марион Дантре не заняла высокое положение, чтобы смотреть сверху вниз на его смышленого мальчика. Парсонс чувствовал: чтобы украсть у нее вновь обретенное богатство, забрать картину, он готов даже на преступление.

А почему бы и нет? Фрэнк оставил на столе медный ключ, который следовало вставить в левый глаз херувима. Из объяснений сына Парсонс понял достаточно, чтобы знать, как следует использовать ключ и как его отец изготовил тайник для картины Кастаньо. Замок и ключ, принадлежавший Карлу Первому, оставил старику его хозяин. Замок, удерживавший на месте панель или часть стены, старик вставил в херувима и сделал в его левом глазу замочную скважину, а потом выгравировал на ключе числа шифра, указывающие, где находится тайник.

Парсонс встал и потянулся за медным ключом. Когда он прикоснулся к ключу, все его угрызения совести окончательно исчезли. Он принял решение немедленно пойти в Холл и уничтожить картину. Тогда Марион Дантре не станет богатой и не сможет извлечь выгоду из секрета, который разгадал Фрэнк. Как станет ясно, Парсонс даже не подозревал, что Агарь приняла участие в расшифровке.

Будучи дворецким, он имел ключи от всех дверей усадьбы и мог войти туда в любое время, когда захочет. Ему захотелось пойти немедленно, и с лампой в руке и складным ножом в кармане он отправился в свой разрушительный поход.

Отперев маленькую боковую дверь, выходящую на большую террасу, он прошел по темным подземным переходам, поднялся на верхний этаж и вскоре оказался в Комнате Херувимов. Это была просторная комната с высоким потолком, обшитая потемневшими от времени дубовыми панелями, на которых были вырезаны фрукты, цветы и листва в духе Гринлинга Гиббонса[23]. Между панелями находились искусно вырезанные головы херувимов с вьющимися волосами и крыльями, скрещенными под подбородком.

Лунный свет проникал в широкие незанавешенные окна, и дикие глаза старика ясно увидели все, что было в комнате. Он торопился закончить свое дело прежде, чем луна зайдет, оставив его в темноте. Размахивая фонарем так, что желтый свет скользил по стенам, Парсонс пересчитал головы херувимов между панелями начиная от двери и был вознагражден, найдя того, которого искал. Левый глаз этого херувима был просверлен, и старик вставил в отверстие старый медный ключ.

Когда он повернул его, послышалось потрескивание, и вся панель повернулась влево. За панелью старик узрел картину Андреа дель Кастаньо. Зрелище оказалось настолько неожиданным, что он с криком отступил и уронил фонарь, который немедленно погас. Но это было не важно, поскольку ему хватало света летней луны. В белом сиянии он вновь зажег свечу, а затем, при ее желтом свете и прохладном мерцании луны, осмотрел шедевр живописи, который хотел уничтожить из‑за своей извращенной гордости. Картина была неописуемо прекрасна.

Под низкой крышей тростниковой соломы лежало божественное дитя, протягивая ручонки к Богоматери. С руками, скрещенными на груди в экстатическом восхищении, Мария благоговейно склонилась над ним, и в тусклом мраке смиренного жилища можно было рассмотреть высокую фигуру и голову почтенного Иосифа. Выше раскинулось темно‑синее ночное небо, испещренное золотыми мазками, в которых угадывались величественные силуэты ширококрылых ангелов, взирающих на землю. В верхней части картины струился яркий свет, исходящий от Бога, и острый луч устремлялся вниз, превращаясь в белый призрак священного голубя.

Изумительная красота картины заключалась в дисперсии и размещении различного света: этого мягкого свечения, исходившего от Дитя, ореола над склоненной головой Марии, великолепия золотистой атмосферы, окружающей ангелов; и самого высокого и изумительного — неистового белого света, слепящего ужаса, струящегося от невидимого божества. Картина была величественной и возвышенной — мечта восхитительного благочестия, шедевр живописи.

На мгновение Парсонс был ошеломлен прекрасным творением, которое собирался уничтожить. Он едва не отказался от своего злого умысла, чтобы сберечь прекрасное видение, которое с таким блеском предстало перед его судом. Но мысли о Марион и ее презрении, о Фрэнке и его безнадежной любви предали ему решимости. С ненавидящим взглядом он раскрыл нож и занес клинок, чтобы вспороть картину.

— Остановитесь!

Парсонс, вскрикнув, выронил нож и резко повернулся, услышав этот повелительный голос. В дальнем конце комнаты со свечой в руке стояла высокая женщина. На ней был наспех накинутый пеньюар, волосы распущены, ноги босые; она бесшумно и стремительно подошла к дворецкому. Это была Марион Дантре, и глаза ее были полны гнева.

— Что вы делаете здесь посреди ночи? — надменно спросила она угрюмого старика. — Я услышала вскрик, шум падения и спустилась.

— Я хочу уничтожить эту картину, — сквозь зубы пробормотал Парсонс.

— Уничтожить «Рождество» Кастаньо? Отобрать у меня единственный шанс восстановить семейное состояние? Вы безумец.

— Нет, я — отец Фрэнка. Вы презираете его, вы ненавидите его. Благодаря ему вы нашли картину, но теперь…

Он снова занес нож.

— Минуту! — сказала Марион, поняв, что движет Парсонсом. — Если вы уничтожите картину, вы помешаете моему браку с Фрэнком.

— Что?

Нож упал на пол.

— Вы собираетесь выйти замуж за моего мальчика?

— Да. Разве Фрэнк вам не сказал? Когда нынче днем мы с ним вместе нашли картину, он попросил меня стать его женой. И я с превеликой радостью согласилась.

— Но я думал, вы презираете его!

— Презираю его? Я люблю его больше всех на свете! Уходите, мистер Парсонс, и благодарите Бога, что он послал меня, дабы помешать вам совершить преступление. Я отдам эту картину Фрэнку в качестве своего приданого. Он возьмет мое имя, и в Холле снова появится сквайр Дантре.

— О мисс Дантре… Марион… Простите меня! — воскликнул совершенно убитый Парсонс.

— Я вас прощаю. Любовь к Фрэнку заставила вас задумать эту глупость. Но ступайте… ступайте! Вам не подобает находиться здесь в такой час!

Парсонс молча закрыл панель, запер ее и повернулся, чтобы уйти. Но, проходя мимо женщины, он протянул руку.

— Что это? — улыбаясь, спросила Марион.

— Мой свадебный подарок — медный ключ, который дал вам мужа и состояние.

Глава VII

Шестой клиент и серебряный чайник

Из всех людей, с которыми Агарь имела дело, управляя ломбардом в Ламбете, она больше всего любила вспоминать Маргарет Сноу. Воспоминания об этой бледной слепой старой деве, о ее печальной истории и ее стойкости никогда не сотрутся из памяти девушки. Никогда она не забудет прискорбный случай с серебряным чайником, который мисс Сноу заложила крайне неохотно, лишь в силу необходимости; печальную историю, рассказанную подавленной старухой, и неожиданную роль, сыгранную самой Агарью в развязке этого дела. Благодаря всему этому воспоминания о печальной женщине, которую Агарь назвала своим шестым клиентом, не поблекли.

Отчасти эта история была даже комичной; было нечто наивное и детское в ее непритязательной романтичности, но Агарь никогда не находила в ней ничего смешного. Она знала одно: Маргарет — мученица, святая и мир много теряет, не зная ее истории. А вот, собственно, сама история.

Одним ноябрьским вечером, в сумерках, Маргарет вошла в ломбард со свертком из старого полотенца. Агарь хорошо знала ее в лицо — слепая женщина жила в мансарде на последнем этаже дома в конце Карби‑Кресент. Агарь знала и то, что та живет бедно и тяжко трудится, плетя корзинки из соломы для большого торгового центра на углу за их улицей. Такие корзинки — отличительная особенность большого магазина, где их дают покупателям, чтобы те могли унести в них маленькие свертки. Поскольку спрос на них постоянный, постоянно и предложение. Маргарет всегда удавалось продать все сделанные ею корзинки, но, хотя у нее были умелые и проворные длинные пальцы, она редко могла заработать больше шести шиллингов в неделю. На эти деньги она должна была жить, одеваться, покупать еду, поэтому ее существование было своего рода чудом. И все‑таки она ни у кого не просила помощи, будучи гордой и замкнутой. За все годы, что она прожила в Карби‑Кресент, она ни разу не заходила в ломбард. Зная это, Агарь с удивлением увидела ее стоящей в одной из «будок»; перед ней на прилавке лежал сверток.

— Мисс Сноу! — с огромным удивлением воскликнула Агарь. — В чем дело? Я могу для вас что‑нибудь сделать?

Худое бледное лицо женщины вспыхнуло, когда она услышала, как ее окликнули по имени. Она положила тонкий палец на сверток, прежде чем ответить нерешительным тихим голосом.

— Я болела, мисс Стэнли, — негромко объяснила она. — Поэтому в последнее время мало работала. И получила очень мало денег. Я не могу заплатить за жилье, и… и…

Она полностью утратила самообладание и с отчаянием добавила:

— Пожалуйста, дайте мне хоть что‑нибудь за это.

Агарь мгновенно превратилась в деловую женщину.

— Что это? — спросила она, ловко развязывая узел.

— Это… это… серебряный чайник, — пролепетала мисс Сноу. — Единственная моя ценность. Я хотела бы заложить его месяца на три, пока не смогу его выкупить. Я… Я надеюсь к тому времени заработать упущенные деньги. Три… три фунта будет…

Ее голос замер, и Агарь увидела, как мисс Сноу отвернулась и украдкой поднесла к лицу бледную худую руку, чтобы смахнуть слезу.

Чайник был квадратным, в георгианском стиле, с рифлеными боками, с элегантно изогнутым носиком и гладкой ручкой из слоновой кости. Агарь охотно дала бы за него требуемые три фунта, так как само серебро стоило дороже, и тут сделала любопытное открытие. Крышка чайника была плотно закрыта и запаяна по кругу, так что ее нельзя было открыть. Это странное обстоятельство делало чайник вещью совершенно бесполезной для любых практических целей — никто не смог бы использовать герметично запаянный сосуд.

— Почему чайник запаян? — с удивлением спросила Агарь.

— Это было сделано тридцать лет назад по моей просьбе, — спокойно ответила слепая женщина. Потом, после паузы, добавила слабым нерешительным голосом: — В нем письма.

— Письма? Чьи письма?

— Мои и человека, который не имеет к вам никакого отношения. Пожалуйста, не задавайте больше вопросов, мисс Стэнли. Дайте мне денег и позвольте мне уйти. Я надеюсь через три месяца выкупить его.

Агарь заколебалась и с сомнением взглянула на женщину.

— Поскольку чайник запаян, вряд ли от него много пользы, — после паузы проговорила она. — Заберите его, моя дорогая мисс Сноу, и я одолжу вам три фунта.

— Спасибо, нет, — холодно ответила старая дева. — Я ни от кого не принимаю милостыни. Если вы не можете взять мой чайник в залог, верните мою собственность…

— Что ж, я возьму его в залог, если вы так хотите, — ответила Агарь, пожав плечами. — Вот три соверена, и я сейчас же оформлю квитанцию.

Рука слепой женщины сомкнулась на деньгах, и мисс Сноу вздохнула со смесью сожаления и облегчения. Когда Агарь вернулась с квитанцией, она увидела, что Маргарет ласкает серебряный чайник, словно не желая с ним расставаться. Она отпрянула назад и покраснела, услышав шаги приближающейся Агари, потом молча взяла квитанцию и пошла прочь; слезы катились по ее увядшим щекам. Девушка была тронута этим немым страданием.

— Вы найдете дорогу домой в темноте? — окликнула она.

— Моя дорогая, для меня день и ночь одинаковы, — с достоинством ответила пожилая женщина. — Вы забываете, что я слепая. К тому же, — добавила она, пытаясь говорить легким тоном, — в окру́ге мне известен каждый дюйм.

Когда мисс Сноу ушла, Агарь убрала чайник и немного поразмышляла о том, при каких странных обстоятельствах его запаяли и о чем говорится в любовных письмах. Она потому была уверена, что письма полны любви, что Маргарет запиналась, упомянув о них, а еще потому, что письма были написаны мисс Сноу и «человеком, который не имеет к вам никакого отношения».

Последние слова и то, как их произнесла слепая, слишком ясно показали Агарь: эта женщина обладает упрямой скрытностью и гордостью. Она, наверное, дошла до последней крайности, прежде чем заставила себя заложить странную шкатулку… А чайник как вместилище любовных писем, свидетельств ее угасшего в юности романа, был и вправду очень странен. Тридцать лет назад чайник запаяли; а еще Агарь знала, что тридцать лет назад сердце этой слепой и непривлекательной старой девы было разбито. Тут и вправду имелся материал для романа, для самого странного и самого жалостливого романа.

— Какое диковинное место этот ломбард! — философски сказала себе Агарь. — Сюда приносит все обломки разрушенных человеческих судеб. Разбитые сердца, уничтоженные карьеры, увядшие и мертвые романы — тут для всех них находится место. Хотелось бы мне узнать историю этого запаянного чайника.

Она и впрямь была так полна любопытства, что почти решилась заглянуть к старой деве и попросить ее объяснений. Но Агарь, хоть и была бедной девушкой, бродячей цыганкой и управляла мелким лондонским ломбардом, обладала врожденной деликатностью, удержавшей ее от того, чтобы вымогать доверие у женщины, которая не склонна была кому‑либо доверяться.

Мисс Сноу по рождению была леди, об этом знали все на Карби‑Кресент, а ее несгибаемая гордость вошла в поговорку. Немногие слова, которыми она остановила расспросы Агари насчет писем, помещенных в чайник, ясно показали, что никому не следует касаться ее предполагаемого романа. Поэтому Агарь оставила чайник в ломбарде и воздержалась от того, чтобы зайти к его хозяйке.

Последующие несколько недель Маргарет продолжала плести корзинки и носить их в магазин, который нанял ее. По своему обыкновению, она каждое воскресное утро ходила в церковь, а все остальное время проводила в уединении в своей промерзшей мансарде. В тот год в Лондоне выдалась особо холодная зима, перед Рождеством выпало много снега. Желая сэкономить деньги, чтобы выкупить чайник, Маргарет отказывала себе в огне и старалась есть поменьше, лишь столько, чтобы поддержать в себе жизнь. В тонкой одежде и стоптанных туфлях, она ходила в магазин и церковь под снегопадом и пронизывающим ветром. Без теплой одежды, еды и огня, под гнетом лет и в таком ослабленном состоянии, она, само собой, заболела. Однажды утром мисс Сноу не вышла, и хозяйка дома, поднявшись на чердак, нашла ее в постели.

И все‑таки несгибаемый дух и врожденная гордость заставляли Маргарет решительно отказываться от благотворительности, и между приступами мучительной боли она плела корзины, сидя на своей продавленной кровати. Наверное, она бы умерла, оказавшись в таком бедственном положении, но Бог пожалел беззащитную измученную женщину и послал ей на помощь ангела. Этим ангелом была Агарь; к тому же она оказалась очень практичным ангелом.

Услышав от соседей, что мисс Сноу заболела, и вспомнив эпизод с серебряным чайником, Агарь поднялась на промерзший чердак и занялась старой девой. Маргарет возражала, собрав все свои невеликие силы, но добросердечная цыганка не прекратила делать то, что считала своим долгом.

— Вы больны и одиноки, так что я должна позаботиться о вас, — сказала она, накинув принесенный ею плед на плечи бедной женщины.

— Но я не смогу вам заплатить. Все, что у меня есть ценного, — это серебряный заварной чайник.

— Ну, — сказала Агарь, продолжая разжигать хороший огонь, — в моем ломбарде он будет в полной безопасности, так что не беспокойтесь. Что касается платы, мы поговорим об этом, когда вы поправитесь.

— Я никогда не поправлюсь, — простонала Маргарет и повернулась лицом к стене.

«В самом деле, — подумала Агарь, — так оно и есть».

Истощенный многими годами холода и лишений, организм Маргарет был слишком слаб, чтобы и дальше сопротивляться болезни. В следующий раз она покинет свой чердак ногами вперед, и еще один лондонский нищий добавится к великой армии безвестных покойников. Песок времени Маргарет очень быстро подходил к концу.

Агарь была ей как сестра. Она продолжала снабжать Маргарет дровами, едой и одеялами, поила ее вином, а когда удавалось выбраться из ломбарда, часто сидела у постели бедняжки. Именно в одно из таких посещений она услышала историю единственного романа в жизни Маргарет и узнала, почему эти любовные письма — а это в самом деле оказались любовные письма — были спрятаны в серебряном чайнике.

Это было в конце декабря, когда земля побелела от снега. Магазины даже на Карби‑Кресент украсили падубом и омелой, как и положено на Святки. Закрыв ломбард, Агарь пришла, чтобы провести часок с Маргарет. Ярко горел огонь — такой огонь заставил бы вознегодовать скупого Иакова Дикса — и две свечи на каминной полке. В тот вечер Маргарет была оживленной, даже веселой и, вложив свою руку в руку Агари, поблагодарила девушку за ее доброту.

— На самом деле благодарности тут недостаточно, — заметила слепая. — Вы накормили голодную, одели нагую. После тридцати лет сомнений, моя дорогая, вы восстановили мою веру в человеческую природу.

— Как же вы потеряли ее?

— Из‑за мужчины, моя дорогая; из‑за мужчины, который сказал, что любит меня, но разорвал нашу помолвку без всякой на то причины.

— Странно. Почему вы не спросили его о причине?

— Не могла, — со вздохом сказала Маргарет. — Он был в Индии. Но это длинная история, моя дорогая. Если вы хотите послушать…

— Я буду в восторге, — быстро ответила Агарь. — Особенно если это объяснит, почему вы запечатали письма в чайнике.

— Да, объяснит. В этот чайник — единственный подарок, который я получила от Джона Маска, — тридцать лет назад я положила его письма. А также мои к нему, которые он отослал назад.

— Почему он отослал назад ваши письма? — спросила Агарь.

— Не знаю, не могу сказать. Но он их вернул. О… О! — воскликнула Маргарет в порыве тоски. — Как жестоко! Как жестоко! А я любила его, я так его любила! Но он забыл меня и женился на Джейн Лорример. Теперь они богаты и процветают, а я… я умираю нищей на чердаке. И серебряный чайник я заложила, — жалобно закончила она.

Агарь погладила тонкую руку, которая сжала простыни.

— Расскажите мне эту историю, — успокаивающе сказала она. — Расскажите, если это не причинит вам слишком большую боль.

— Боль, — с горечью повторила Маргарет. — Когда сердце разбивается, оно не чувствует боли, а мое было разбито тридцать лет назад Джоном Маском.

Она мгновение помолчала, потом продолжила:

— Я жила в городке Крайстчерч, в Гемпшире, моя дорогая, в маленьком коттедже на окраине. Его я унаследовала от своих родителей вместе с небольшой суммой. Этих денег было немного, но достаточно, чтобы на них прожить. Мои отец и мать умерли, оставив меня в этом мире без близких, когда мне исполнилось двадцать лет, поэтому я жила в своем домике с Люси Дайк и маленькой служанкой. Люси была примерно моего возраста и следила за домом. Понимаете, я была слепой, моя дорогая, — мягко проговорила Маргарет. — И ничего не могла сделать сама. Боже всеблагой, после мне пришлось самой зарабатывать себе на жизнь.

Ее захлестнули горькие воспоминания, и она снова замолчала. Агарь не решилась нарушить тишину, но вскоре Маргарет продолжила рассказ:

— Кроме того, у меня была любимая подруга Джейн Лорример, которая жила неподалеку с родителями, и она постоянно посещала меня. Мы были как сестры. И я любила ее больше всех на свете, пока в Крайстчерч не приехал Джон Маск. Я познакомилась с ним, когда он был у настоятеля прихода. Хотя я никогда не видела его лица, мне говорили, что он очень красив. У него был мягкий, низкий голос, который очаровал меня. Знаете, моя дорогая, мы, бедные слепые, любим красивые голоса. Я полюбила Джона, но понятия не имела, будет ли он испытывать какое‑то ответное чувство; ибо как могла слепая девушка надеяться, что красивый молодой человек взглянет на нее… Тем более, — меланхолично добавила Маргарет, — когда Джейн была так красива…

— Но он не любил Джейн, — многозначительно заметила Агарь.

— Да, — с гордостью сказала слепая женщина. — Он любил меня и сказал мне об этом после целого года знакомства. Мы обручились, и то была лучшая пора моей жизни. Однако он собирался в Индию, чтобы стать чайным плантатором, и сказал, что поселится там, а когда заработает достаточно, пришлет за мной. Увы! Увы! Он не выполнил своего обещания.

— Почему? — напрямик спросила Агарь.

— Кто знает? — печально ответила Маргарет. — Не я и не Джейн. Она была так же удивлена, как и я, когда всему пришел конец. Хоть я и слепая, моя дорогая, пишу я достаточно хорошо, и Джон взял с меня обещание, что я буду ему писать. Я писала ему больше года, и он преданно мне отвечал.

— А кто читал вам его письма?

— Иногда Джейн, иногда Люси Дайк. Ах! Обе они были хорошими подругами и поддерживали меня в моей беде. Сначала письма Джона были очень ласковыми, но шли месяцы, и они становились все холоднее и холоднее. Часто Джейн говорила, что не хочет их мне читать. Я писала Джону, прося разъяснить причину такой перемены, но из его ответов так ничего и не поняла. Наконец, спустя восемнадцать месяцев после его отъезда, я получила обратно все мои письма.

— В самом деле! А принесла их вам Джейн или Люси?

— Нет. Джейн уехала в Лондон, повидаться с друзьями, а Люси в это время не было дома. Маленькая служанка принесла мне пакет. Я открыла его, думая, что, быть может, это подарок от Джона. Он ведь не дарил мне ничего, кроме того серебряного чайника, который вручил перед отъездом. Я попросила служанку подождать, пока я открою пакет, и попросила ее прочитать приложенное письмо от Джона.

— И она прочитала?

— Да. О, эта боль! — воскликнула Маргарет. — Он написал, что наша помолвка должна быть расторгнута и что он возвращает мои письма — все тринадцать. И никаких оправданий, вздохов, сожалений. Только две краткие, жестокие строчки, расторгающие нашу помолвку, и пачка моих писем. Я обезумела от горя и, плача, прижимала письма к груди.

— А что сказала Люси, когда вернулась?

— Она очень рассердилась на маленькую служанку за то, что та прочитала мне письмо и причинила такую боль. Она хотела, чтобы я уничтожила свои письма, но я отказалась. Я держала их при себе день и ночь. Джон прикасался к ним — они были всем, что мне от него осталось. Затем я поняла, что мой роман закончен. Я взяла свои письма и те, что он мне писал, связала и вложила в серебряный чайник. А потом пошла к ювелиру, и он по моей просьбе заварил крышку. С тех пор ее не открывали.

— Вы рассказали Люси или Джейн, что сделали?

— Я никому не рассказала. Я хранила свой секрет, и никто не догадывался, что в чайнике содержится мое недолгое счастье. Вскоре после этого на меня обрушились беды. Из‑за нечестности опекуна я потеряла все свои деньги, мне пришлось отказаться от дома, уволить Люси и мою маленькую служанку. Джейн отправилась в Индию к дяде, взяв Люси в качестве горничной. А потом, через шесть месяцев после ее отъезда, я узнала, что она вышла замуж за Джона Маска.

— Это она написала и рассказала вам об этом?

— Нет, ни он, ни она никогда мне не писали. Что до меня, после того как я получила назад свои письма вместе с короткой запиской и запаяла их в серебряный чайник, я постаралась обо всем забыть. Я не написала ему ни строчки, я никогда не упоминала о нем. Он обошелся со мной жестоко и умер для меня. Так закончился мой роман, моя дорогая.

— А как вы попали в Лондон?

— Как я уже говорила, я потеряла все, — просто сказала Маргарет. — И так как не могла жить в бедности там, где раньше жила зажиточной, я оставила Крайстчерч и приехала в Лондон. О моя дорогая, к чему рассказывать вам о страданиях, которые я претерпела! Слепая, бедная и одинокая, я много выстрадала, но все это ничто по сравнению со страданиями в тот час, когда Джон разбил мне сердце. Наконец меня прибило сюда, и я стала зарабатывать на хлеб плетением корзин. Здесь я и умру! Увы, несчастная Маргарет Сноу!

— А Джон Маск и его жена?

— Они живут в Уэст‑Энде[24], на Беркли‑сквер, богатые и процветающие, а рядом с ними — их сыновья и дочери. Люси — их домоправительница. Я узнала обо всем этом от одной подруги из Крайстчерча. Ах! Как они счастливы… как счастливы!

— Вы послали им весточку?

— Нет. Зачем? Им было бы все равно, явись я перед ними, как призрак прошлого. Они богатые, знатные и счастливые.

— А вы лежите здесь, бедная и умирающая! — с горечью проговорила Агарь.

— Да это тяжко, тяжко. Но я не должна жаловаться! Бог послал мне вас, чтобы в последние минуты жизни я была счастлива. Вы очень хорошая, моя дорогая. Вы так много сделали для меня, но должны сделать еще одну вещь. Откройте чайник.

— Как! — воскликнула Агарь удивленно. — Открыть чайник, который был запаян тридцать лет!

— Да, я хочу, чтобы вы прочли мне письма Джона, прежде чем я умру. Дайте мне упокоиться, зная, что он когда‑то меня любил. Завтра, моя дорогая, вы должны сделать это для меня. Обещайте.

— Обещаю, — сказала Агарь, укутав ее одеялом. — Завтра я открою чайник и принесу вам ваши письма и письма Джона Маска.

С этим Агарь оставила женщину на ночь, убедившись, что Маргарет в тепле и ей удобно. Оказавшись в своей постели, Агарь задумалась о грустной истории страстной любви мужчины к слепой женщине — о любви, которая так странно угасла. В том, что он разлюбил Маргарет, не было ничего необыкновенного, так как мужчины, особенно во время своего отсутствия, слишком склонны забывать тех, кого они оставили дома. Но то, что он женился на Джейн Лорример, было любопытно. В душу Агари закрались сомнения — не стала ли Маргарет жертвой обмана? Не было ли причин для неожиданного окончания романа, о которых несчастная не подозревала? Для таких сомнений у Агари не было оснований, но в то же время она не могла выбросить их из головы.

Возможно, письма смогут расставить все на свои места; возможно, все произошло именно так, как рассказала Маргарет. Тем не менее Агарь тревожило, что случится завтра, когда наступит утро, чайник откроют и прочитают письма. Тогда она узнает, не разлучили ли влюбленных предательство и женские козни или история была такой, как считала Маргарет — всего лишь история о вероломном мужчине и женщине с разбитым сердцем.

На следующий день Агарь оставила ломбард на попечение Болкера и отнесла серебряный чайник ювелиру на соседней улице. Тот расплавил припой и открыл крышку. Внутри, под ворохом сухих розовых лепестков, Агарь нашла пачку писем, перевязанных голубой лентой. Ее богатому воображению мерещилось нечто кощунственное в том, чтобы беспокоить эти останки давно погибшего романа, и Агарь с благоговейной осторожностью отнесла чайник и его содержимое в дом на Карби‑Кресент.

После тридцати лет тления под лепестками роз эти письма, желтые и выцветшие, вновь увидели дневной свет, а женщина, которая написала их, будучи молодой и красивой, теперь лежала поблекшая и умирающая — то была зима ее жизни. Глубоко тронутая Агарь села возле скромного ложа, разложив старые письма на коленях.

— Читайте все, — сказала Маргарет; слезы катились по ее лицу. — Читайте все письма Джона, в которых он говорил мне о своей любви тридцать лет назад. Тридцать лет! Ах, мой бог! Я тогда была молодой и цветущей! О, о, юность и любовь!

Она заплакала, колотя по постели дрожащими руками.

— Любовь и молодость! Ушли! Ушли!.. И я умираю!

С усилием стараясь говорить ровным голосом перед лицом такого святого горя, Агарь начала читать письма, посланные из Индии бывшим возлюбленным. Тут было десять или двенадцать писем — чарующие послания, полные чистой и вечной любви. Во всех письмах от первого до последнего не было ничего, кроме преданности и доверия. Автор ласково говорил со своей бедной, слепой возлюбленной, обещал выстлать ее путь розами и всячески демонстрировал, что он достоин уважения и привязанности. Вплоть до двенадцатого письма не было никакого намека на желание разорвать помолвку. Только в тринадцатом письме — в две короткие строки, как и говорила Маргарет, — пришло уведомление, краткое и неожиданное, как удар молнии. Джон холодно писал: «Лучше будет, если наша помолвка закончится. Поэтому я возвращаю вам тринадцать писем, которые вы мне написали».

И все. От этого послания, такого неожиданного после пыла дюжины других писем, у Агари захватило дыхание.

— За исключением последнего, я не вижу в этих письмах ничего холодного или жестокого, — закончив чтение, проговорила Агарь.

Маргарет положила на ее голову тонкую руку.

— Нет, нет… — пролепетала она смущенно. — И все же я уверена, что письма Джона были жестокими. Это было так давно, что, возможно, я уже позабыла… Но его последние письма были холодными и намекали на то, что мы должны расстаться. Я помню, как Джейн и Люси читали мне их.

— Не вижу никаких намеков на это, — с сомнением ответила Агарь. — Вообще‑то, в последних двух или трех письмах, как вы слышали, он спрашивает, почему вы желаете отложить бракосочетание.

— Я никогда этого не желала! — прошептала Маргарет в недоумении. — Я хотела выйти замуж за Джона и всегда быть с ним рядом. Уж конечно, я ничего подобного ему не писала. В этом я уверена.

— Вскоре мы сможем это доказать, — ответила Агарь, взяв другой пакет писем. — Вот ваши письма Джону — все письма. Мне прочитать их?

Получив горячее согласие, девушка разложила письма по датам и начала медленно читать. Это были скорее каракули, чем письма, написанные крупным, детским почерком слепой, и большинство из них были короткими, но первые шесть были полны любви и желания быть рядом с Джоном. Седьмое письмо, которое было написано аккуратнее, дышало более холодными чувствами: оно намекало на то, что отсутствующий любимый мог бы поступить много лучше, чем жениться на слепой девушке. Такая партия могла обременить его — намекалось в письме.

— Стоп! Стоп! — воскликнула Маргарет, задыхаясь. — Я никогда не писала этого письма!

Она сидела в постели, откинув седые волосы с худого, напряженного лица, и, обратив невидящие глаза к Агари, как будто почти видела удивленную девушку — столь сильным было ее желание увидеть.

— Я никогда не писала этого письма! — повторила Маргарет пронзительным, возбужденным голосом. — Вы ошибаетесь!

— Я читаю только то, что тут написано, — сказала Агарь. — Позвольте мне продолжить. Когда я закончу читать остальные пять писем, мы их обсудим. Но я боюсь… Я боюсь…

— Вы боитесь чего?

— Что вас обманули. Подождите… Подождите! Не надо ничего говорить, пока я не закончу читать.

Маргарет откинулась на подушку с серым лицом, прерывисто и часто дыша. Агарь хорошо понимала, что она боится того, что надвигается, поэтому продолжала быстро читать письма, опасаясь, что ее прервут. Оставшиеся письма — всего их было пять или шесть — были написаны лучшим почерком, и каждое было холоднее предыдущего. Девушка, писавшая эти письма, не хотела покидать свой тихий английский домик ради далекой Индии. Она боялась, что ее помолвка была ошибкой, и утверждала, что была не в себе, когда согласилась на этот брак. Кроме того, его любила Джейн Лорример. Она была…

— Джейн! — вскрикнув, перебила Маргарет. — Какое дело Джейн до моей любви к Джону? Я никогда не писала этих писем! Они подложные!

— Судя по их виду, так и есть, — согласилась Агарь, изучая письма. — Это почерк человека, который может видеть, — намного лучше того, каким написаны первые письма.

— Я всегда плохо писала, — лихорадочно объявила Маргарет. — Я слепая, мне трудно писать пером. Джон и не предполагал… предполагал… ох, великий боже, что все это значит?

— Это означает, что Джейн обманула вас.

— Обманула меня! — слабо простонала Маргарет. — Обманула свою бедную слепую подругу! Нет, нет!

— Я в этом уверена! — твердо сказала Агарь. — Когда вы рассказали мне свою историю, я сразу усомнилась в Джейн. Теперь, когда я прочитала поддельные письма — а они поддельные, — я в этом уверена. Джейн обманула вас, и Люси ей помогла.

— Но почему, во имя господа, почему?

— Потому что она любила Джона и хотела выйти за него замуж. Вы стояли на ее пути, и она вас убрала. Что ж, она получила желаемое: она разлучила вас с Джоном и стала госпожой Маск.

— Не могу в это поверить. Джейн была моей подругой!

— Естественно, и поэтому она смогла обмануть вас, — с горечью проговорила Агарь. — О, я хорошо знаю, что такое дружба! Но мы должны выяснить правду. Скажите мне точный адрес госпожи Маск.

— Зачем?

— Чтобы я сходила и взглянула на нее. Я хочу узнать правду и оправдать вас в глазах Джона.

— Какой смысл? — горько заплакала Маргарет. — Моя жизнь кончена. Я умираю. Какой смысл?

Слабая и отчаявшаяся, она сама не стала бы ничего предпринимать, но Агарь решила, что секрет, тридцать лет погребенный в серебряном чайнике, должен быть раскрыт — если не всему миру, то хотя бы Джону Маску. Он долго считал Маргарет вероломной и женился на женщине, которая, по его мнению, испытывала к нему любовь, в каковой ему отказала слепая девушка. Теперь он должен был узнать, что его жена — предательница, а отвергнутая им женщина оставалась правдивой и верной ему до самой смерти.

Агарь приняла решение и заставила Маргарет, которая не слишком‑то этого хотела, назвать адрес. На следующий день девушка отправилась в величественный особняк на Беркли‑сквер. Так спустя тридцать лет к подруге‑предательнице явилась Немезида. Правосудие богов неспешное, но верное.

Маргарет, рыдая, лежала в постели. Ее слабый разум так и не мог осознать истину. Джон, которого она считала вероломным, был ей верен; и в его глазах все эти годы она была жестокой. Для нее все перепуталось, она во всем сомневалась. Но еще до полудня следующего дня она доподлинно узнала правду. И рассказала ее Агарь.

— Я отправилась в дом на Беркли‑сквер, — начала Агарь, — и сказала, что хочу увидеть госпожу Маск. Ее не было, и я повидалась с экономкой — это была не кто иная, как ваша бывшая служанка Люси Дайк. Теперь она госпожа Джаэл, — с презрением прибавила девушка. — Обеспеченная, пользующаяся доверием и удобно устроившаяся. Это была награда за ее предательство.

— Нет, нет! Люси… Без сомнения, она не обманывала меня.

— Я заставила ее признаться, — сурово сказала Агарь. — Я рассказала ей о письмах в чайнике, о вашей суровой жизни и о том, что вы лежите при смерти. Сначала она все отрицала, но когда я пригрозила рассказать все господину Маску, негодница призналась. Да, моя бедная мисс Сноу, вас обманули… жестоко обманули ваша подруга и ваша служанка. Они сыграли на вашей слепоте и любви.

— Жестоко! Как это жестоко! — вся дрожа, простонала Маргарет.

— Да, это жестоко, но так уж устроен мир, — с горечью заметила Агарь. — Похоже, Джейн была влюблена в вашего Джона, но так как он был верен вам, она не надеялась выйти за него замуж. Однако, преисполнившись решимости все же стать его женой, она подкупила Люси. И они вдвоем стали отправлять от вас Джону лживые письма. Те письма, которые вы писали в Индию, так никогда и не попали к нему в руки. Вместо ваших посланий Джейн написала те письма, что я вам прочла, подстрекая разорвать помолвку и намекая на свою собственную любовь. Джон думал, что эти письма от вас, и, как вы уже слышали, спросил в ответ, почему вы хотите расторгнуть помолвку. Когда Люси или Джейн читали вам письма тридцать лет назад, они изменили смысл, и вы стали считать Джона вероломным. Но к чему дальнейшие объяснения? — вскричала Агарь, взорвавшись. — Вы видите… Вы понимаете, что они преуспели в своих замыслах! Джон разорвал помолвку и отослал ваши письма обратно. К этому ваши вероломные враги были не готовы. Если бы Люси была дома, вы бы никогда не получили пакет. Неудивительно, что она хотела сжечь письма, увидев, что среди них есть подложные. Если бы вы не спрятали их в серебряный чайник, Люси нашла бы способ их уничтожить. Однако, как вы знаете, последние тридцать лет они находились в надежном месте, чтобы теперь наконец‑то открылась правда. Отомстите за себя, мисс Сноу! Джейн — почтенная жена Джона. Люси — доверенная экономка, удобно устроившаяся и счастливая. Расскажите Джону правду и накажите этих мегер!

— Но что мне делать? Что я могу сделать? — воскликнула Маргарет. — Я не хочу быть жестокой, но они погубили мою жизнь. Джейн…

— Она придет к вам, как и Джон, — быстро сказала Агарь. — Они будут здесь через час. Тогда вы сможете разоблачить предательство Джейн и в доказательство показать Джону эти письма. Погубите ее! Ведь она погубила вас.

Маргарет ничего не сказала. Она была религиозной женщиной и по вечерам читала молитву: «Прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим». Теперь — и не как дань пустой моде — она была вынуждена доказать глубину своей веры, глубину своего милосердия. Она попросила простить ее злейших врагов, тех двух женщин, которые погубили ее жизнь и построили свое благополучие на таких развалинах. Трудно было сказать им: «Ступайте с миром». Агарь же была непримирима и призывала отомстить, но Маргарет — слабое, нежное создание — склонялась к милосердию. В ожидании своей фальшивой подруги, своего потерянного возлюбленного мисс Сноу молилась, чтобы Господь направил ее и дал сил выдержать предстоящее испытание. То была последняя и самая болезненная пытка из ее долгого, долгого мученичества.

Миссис Маск явилась час спустя, как и объявила Агарь, но одна. Ее мужа задержали дела, и он должен прибыть чуть позже, объяснила миссис Маск девушке. Как и ей самой, ему не терпелось повидаться с их умирающей подругой.

— Знает ли он правду? — спросила Агарь, прежде чем впустить посетительницу.

Джейн была теперь крупной, зажиточной женщиной с властным характером и при обычных обстоятельствах дала бы резкий ответ. Но ее раскрывшееся предательство и осознание того, что жертва ее умирает, полностью сломили ее. С бледным лицом и дрожащими губами она покачала головой в знак того, что так и не смогла заставить себя заговорить.

Агарь отошла в сторону и молча позволила ей войти. Она бы обрушилась с упреками на вероломную женщину, но решила, что будет справедливо, если предательницу накажет подруга, которой та причинила такое страшное зло.

Миссис Маск вступила в комнату и медленно подошла к кровати. Слепая женщина узнала ее шаги. Да, узнала ее шаги даже после всех этих лет!

— Джейн, — укоризненно сказала Маргарет, — ты пришла, чтобы взглянуть на дело рук своих?

Почтенная дама отшатнулась, увидев, что осталось от веселой, счастливой девушки, которую она знала тридцать лет тому назад. Ее язык сковало осознание того, что Маргарет сказала правду, и все, что смогла сделать миссис Маск, — это стоять с видом преступницы у кровати и, как преступница, ожидать наказания. Агарь осталась у двери, чтобы послушать.

— Тебе нечего сказать? — слабо выдохнула Маргарет. — Тебе, которая лгала мне вместе со своей сообщницей, заставила моего Джона поверить в мое вероломство? Мой Джон! Увы, завоеванный бесчестно, он тридцать лет был твоим!

— Я… Я любила его! — наконец пробормотала женщина, пытаясь оправдаться.

— Да, ты любила его и предала меня. Много лет я страдала от голода и холода. Много лет я жила с разбитым сердцем, одинокая и несчастная!

— Я… Я… Ох, мне жаль!

— «Жаль»! Может ли твое сожаление вернуть мне тридцать лет впустую потраченной жизни, полной долгих мучений? Может ли твое сожаление сделать меня такой, какой я должна была бы стать и какая ты сейчас — счастливой матерью и женой?

— Маргарет, — взмолилась Джейн, опускаясь на колени. — Прости меня! Несмотря на все свое благополучие, я втайне страдала. Мой грех много раз вспоминался мне и заставлял меня плакать. Я искала тебя, когда вернулась в Англию, и не смогла найти. Теперь во искупление я готова сделать все, что ты захочешь.

— Тогда расскажи своему мужу, как ты обманула и погубила меня.

— Нет… Нет! Все, что угодно, только не это, Маргарет! Ради бога! Я умру от стыда, если он узнает. Он любит меня, мы стары, у нас дети. Два моих мальчика в армии, моя дочь — жена и мать. Все, что угодно, только не это. Это все разрушит, это убьет меня!

Она положила голову на простыню и заплакала.

Маргарет задумалась. Вот она, месть — только протяни руку. Джон придет, и одно только ее слово заставит его возненавидеть женщину, которую он любил и почитал все эти годы, заставит презирать мать его детей. Нет, она не могла быть настолько жестокой, чтобы погубить невинных ради наказания виновной. Кроме того, Джейн любила его, и именно любовь заставила ее согрешить.

Маргарет приподнялась и положила свою тонкую руку на голову женщины, погубившей ее.

— Я прощаю тебя, Джейн. Иди с миром. Джон никогда не узнает.

Джейн изумленно подняла лицо, услышав это прощение — так мог бы прощать Господь.

— Ты не расскажешь ему? — запинаясь, спросила она.

— Нет. Никто ему не расскажет. Агарь, поклянись мне, что будешь молчать.

— Клянусь, — слегка недовольно проговорила Агарь. — Но вы не правы.

— Нет, я права. Чтобы самим получить прощение, мы должны прощать других. Моя бедная Джейн, тебя искушали, и ты пала. О Люси я ничего не скажу. Иже еси на Небеси, да… Ах! Боже мой! Агарь! Я… Я… Я умираю!

Агарь подбежала к кровати и обняла худое тело бедной Маргарет. Лицо той посерело, глаза остекленели, и она упала в объятия Агари, будто уже умерла. Мисс Сноу оставалось недолго, конец ее мученичества был близок.

— Дай! Дай… — прошептала она, пытаясь поднять ослабевшую руку.

— Чайник! — сказала Агарь. — Быстро… Дайте его ей!

Джейн схватила чайник, не зная, что в нем лежат письма, которые доказывают ее вину, и вложила его в руки бедняжки. Та слабо прижала чайник к груди, и восторженная улыбка медленно расцвела на ее сером лице.

— Подарок Джона! — запинаясь, проговорила она — и умерла.

Спустя мгновение дверь распахнулась, и в комнату вошел седой дородный мужчина. Он увидел Джейн, всхлипывающую у постели, Агарь, стоящую на коленях со слезами на глазах, а на кровати — мертвую женщину, которую когда‑то любил.

— Я опоздал, — сказал он, подходя. — Бедная Маргарет!

— Она только что умерла, — прошептала Агарь. — Уведите вашу жену.

— Пойдем, дорогая, — сказал Джон, поднимая раскаивающуюся женщину. — Мы ничего не можем тут поделать. Бедная Маргарет! Она не захотела выйти за меня замуж… Ну, это к лучшему, ведь вместо нее Бог дал мне хорошую и верную жену.

— Хорошую и верную жену, — с иронией пробормотала Агарь.

Держа Джейн за руку, бывший возлюбленный Маргарет направился к двери.

— Конечно же, я приду на ее похороны, — напыщенно объявил он. — Ее нужно будет похоронить как принцессу!

— В самом деле, мистер Маск! А жила она как нищая!

Слабый румянец проступил на поблекших от возраста щеках мужчины.

— Это не моя вина, — надменно сказал он. — Если бы я знал, что она нуждается, я бы ей помог.

И он с горечью добавил:

— Хотя, по правде сказать, она не заслужила многое от человека, которому причинила такую боль. Я любил ее, а она оказалась бесчестной.

— Ах! — воскликнула Агарь.

Мгновение ее так и подмывало рассказать правду, но она сдержалась, вспомнив о своем обещании и бросив взгляд на белое лицо Джейн, которая подумала, что сейчас ее секрет будет раскрыт.

— Что вы сказали? — спросил Джон, оглянувшись.

— Ничего. Но этот серебряный чайник?

— Мой подарок. Пусть его похоронят вместе с ней.

И он вышел из комнаты, оставив Агарь наедине с мертвой. Знай он о содержимом чайника, стиснутого в руках мертвой женщины, возможно, он не ушел бы рука об руку с женой. Но он ушел в неведении и счастливым.

Агарь посмотрела вслед удаляющейся супружеской паре, потом — на белое лицо мертвой женщины в голой, мрачной комнате, на серебряный чайник… А потом рассмеялась.

Глава VIII

Седьмой клиент и мандарин

Было что‑то очень странное в этом лакированном мандарине — игрушке, изображающей важного китайца. А человек, который его заложил, был еще более странен. Игрушка состояла из двух соединенных друг с другом шаров — верхний шарик, поменьше, играл роль головы с причудливо раскрашенным фарфоровым лицом, увенчанной шляпой в форме пагоды с крошечными золотыми колокольчиками. Роль тела играл нижний шар, побольше, ярко раскрашенный в подражание цветам официального одеяния великого китайского владыки; из этого шара торчали две маленькие фарфоровые ручки, изысканно отделанные, вплоть до длинных забавно оттопыренных ногтей. Вес внутри был распределен таким образом, что, даже если мандарин наклонялся под острым углом в ту или иную сторону, он не падал. Приведенный в движение, больший шар начинал перекатываться, руки — махать, а голова — серьезно кивать, с каждым кивком показывая красный язычок. Затем принимались мелодично звенеть золотые колокольчики, и этими невинными трюками перекатывающийся, размахивающий руками, кланяющийся мандарин заставлял смеяться всех, кто его видел. Во всей своей размалеванной красоте он был достоин того, чтобы его увековечил Ганс Христиан Андерсен.

— Очень милая игрушка, — сказала Агарь, пока причудливая вещица качалась вправо и влево, вперед и назад. — Привезена из Китая, полагаю?

Этот вопрос она задала клиенту, который потребовал за фигурку два фунта. Вместо ответа тот разразился грубым смехом и бросил на девушку злобный взгляд.

— Привезена из дальней стороны Ниоткуда, хозяйка! — хрипло сказал он. — И чертовски чудная вещица, как ни крути!

Агарь совершенно не понравилась внешность этого человека, хотя она не была взыскательна к красоте, особенно мужской. И все‑таки в этом парне было что‑то зверское и крайне отталкивающее. Он был круглоголовым, с копной коротко остриженных волос, с чисто, до синевы, выбритым лицом, с низким лбом, вздернутым носом, большим уродливым ртом и парой хитрых серых глаз, которые никогда не смотрели прямо в лицо собеседнику. Сей привлекательный джентльмен носил брюки из вельветовой ткани, обмотанный вокруг шеи красный полотняный платок и меховую шапку‑ушанку и держал в зубах небольшую трубку, попыхивая самым мерзким табаком.

Конечно, игрушка была странной, но человек еще более странным. Не все люди подобного сорта могли обладать столь деликатным произведением китайского искусства и фантазии.

— Где вы его взяли? — поинтересовалась Агарь, нахмурившись и коснувшись пальцем покачивающегося мандарина.

— Все чисто, без обмана, хозяйка! — обиженно проворчал мужчина. — Я не спер эту чертову штуковину, если ты об этом. Мой товарищ — моряк — привез ее бог знает откудова и отдал мне. А мне нужны деньжата, так‑то вот. Так что если ты разродишься парочкой соверенов…

— Я дам вам двадцать шиллингов, — резко оборвала его Агарь.

— Лопни мои глаза, да это ограбление! Такое, что впору кричать: «Караул!» — взвыл мужчина. — Двадцать монет! Да развлекушка, которую даст тебе эта штука, стоит больше!

— Это мое предложение — принимайте его или нет. Я не верю, что вы добыли вещь честным образом, и рискую, принимая ее.

— Ну, тогда, деньги на бочку! — угрюмо предложил клиент. — Похоже, ты собаку съела на таких, как я. Твой монастырь, твой и устав.

— На чье имя оформлять квитанцию? — холодно поинтересовалась Агарь.

— На имя мистера Уильяма Смита, а кличут меня Весельчак Билли. Ну вот на кой вписывать настоящие имена в ломбардные квитанции? Я живу на Содер‑аллее, Уайтчепел.

— Почему же вы не пошли в какой‑нибудь ломбард поближе? — поинтересовалась Агарь, вписывая адрес Смита и так и не улыбнувшись его потугам на остроумие.

— Это мое дело! — нахмурившись, возразил Билл. — Гони монеты, не задавай вопросов, и тогда тебе на уши не навешают лапши! Усекла?

Агарь топнула ногой:

— Вот деньги и квитанция. Возьмите и убирайтесь со своей дерзостью из моего ломбарда. Живо!

— Уже смываюсь! — проворчал клиент, шаркая к двери. — Только смотри, хозяйка, через три‑четыре месяца я приду за этой куклой… И если ты не вернешь мне ее в целости и сохранности, я тебе шею сверну!

— Что вы сказали?

Агарь нависла над прилавком на расстоянии вытянутой руки от Весельчака Билли, который смотрел на нее с разинутым ртом, пораженный ее силой духа.

— Еще одно слово, моя тюремная пташка, — проговорила Агарь, схватив его за ухо, — и я вышвырну вас в канаву!

— Боже! Ну и девица! — пробормотал Билл уже за порогом ломбарда, потирая ухо. — Она присмотрит за игрушкой. Три месяца. Тцк! — Он щелкнул ногтем большого пальца по зубам. — Судья мне за это не скостит, но все‑таки я «удружил» Обезьяне!

И, произнеся эти загадочные слова, мистер Смит повернулся на каблуках и направился в сторону Уайтчепела. Там его предчувствия оправдались, ибо у самой двери его дома на Содер‑аллее его задержал мрачный полицейский и отправил в тюрьму на четыре месяца.

За день до ареста он украл фрукты из тележки уличного торговца и, естественно, ожидал, что его, как он выразился, сгрябчат за воровство. Поэтому он воспользовался оставшимся до ареста временем, чтобы заложить игрушку в самом отдаленном ломбарде, который только мог припомнить — в заведении Агари.

Когда мистер Смит покидал здание суда, чтобы отсидеть свои четыре месяца, к нему подскочил мужчина с морщинистым лицом.

— Билл, — прорычал он, протиснувшись между полицейских. — Где кукла?

— Все в порядке, Обезьяна! Я оставил ее там, где ты ее не достанешь! — фыркнул Смит.

Когда «Черная Мария»[25] уехала, увозя Билла, человек, которого он назвал Обезьяной, остановился на краю тротуара и ругался почем зря до тех пор, пока его не прогнал полицейский. Обезьяне очень хотелось завладеть куклой, как он ее называл, и именно поэтому Весельчак Билли взял на себя труд спрятать ее. Обезьяна никогда бы и не подумал о ломбарде. Это был тот случай, когда нашла коса на камень: один разбойник перехитрил другого.

В это время Агарь, совершенно не осознавая ценности китайской игрушки, поместила ее среди других залогов на верхнюю полку. Но мандарин недолго оставался там из‑за Болкера, который во многом был ребенок ребенком, несмотря на свой не по годам развитый интеллект. Он обнаружил игрушку и часто брал ее поиграть. Если бы Агарь об этом узнала, она бы не допустила подобного обращения с предметом, вверенным ее заботам, испугавшись, что Болкер повредит краску или сотрет позолоту. Болкер знал об этом и был достаточно умен, чтобы играть мандарином, только когда Агари не было в ломбарде. Он ставил куклу на прилавок и толкал, заставляя ее раскачиваться в своей причудливой манере. Размахивая руками, кивая, высовывая язычок, напоминающий лепесток розы, мандарин буквально зачаровывал мальчика, и тот мог часами забавляться с куклой. Было странно, что позолоченная игрушка, сделанная, без сомнения, для развлечения ныне покойных китайских императоров, опустилась до того, чтобы доставлять удовольствие чумазому лондонскому беспризорнику. Но мандарин был изгнан из Земли Цветов и раскачивался так же весело в убогом ломбарде, как делал раньше в изящных дворцах Пекина.

Мандарин находился в закладе уже месяц или два, когда Болкер неожиданно объявил, что собирается искать лучшей участи. Он сказал, что ему предложили должность приказчика у букиниста в Вест‑Энде, а поскольку он любит литературу, он намерен принять эту должность. Агарь удивилась, что кто‑то решил доверить должность этому беспризорнику, но придержала удивление при себе и отпустила мальчишку. Ей было жаль терять такого смышленого помощника, но лично она никогда не питала большой любви к этому плутоватому горбуну, поэтому не сильно печалилась по поводу его ухода. Таким образом, Болкер исчез из ломбарда и, покинув Карби‑Кресент, перенесся в высшие сферы.

После его ухода не случилось ничего нового. Мандарин нетронутым стоял на полке, и на его неподвижной фигурке скапливалась пыль. Агарь совершенно забыла об игрушке и человеке, который ее заложил, и только когда Весельчака Билли выпустили из тюрьмы и он пришел за своим имуществом, она вспомнила этот случай. Агарь сняла с полки фигурку, осторожно смела с нее пыль и поставила ее, раскачивающуюся, на прилавок перед господином Смитом. Ни Билл, ни Агарь не заметили, что мандарин раскачивается не так легко и грациозно, как обычно.

— Вот фунт стерлингов, проценты и квиток, — объявил Билл, выкладывая на прилавок первое, второе и третье. — Рад получить его обратно. Никто его не трогал?

— Нет. Он стоял на той самой полке с тех пор, как вы его заложили… А где вы были?

Весельчак Билли усмехнулся.

— Болтался в своем сельском доме, поправлял здоровье, — проговорил он, запихнув мандарина под мышку. — А скажи‑ка, хозяйка, парень по имени Обезьяна не шастал вокруг этой уютной лачужки?

— Нет, насколько мне известно. Никто не спрашивал меня об игрушке.

— Тогда, сдается, все путем, — радостно усмехнулся Билл. — Боже, как подумаешь, как я сделал этого малого! Он даже ругаться не сможет, когда узнает, как я их достал!

Мистер Смит не соизволил в данный момент объяснить, что это за «они». Он фамильярно кивнул Агари и ушел, все еще посмеиваясь и держа мандарина. Агарь спрятала деньги в карман и подумала, что больше не увидит Билла, но была не права. Через два часа тот вернулся в ломбард с бледным лицом, дикими глазами, изрыгая брань. Сперва он просто ругался, без объяснения причин, поэтому Агарь подождала, пока он перестанет сквернословить, и тогда спокойно осведомилась, в чем дело. Вместо ответа Билли грохнул на прилавок китайскую игрушку и обеими руками вцепился в свою меховую шапку.

— «Дело», будь ты проклята! — яростно воскликнул он. — Как будто сама не знаешь! Меня ограбили!

— Ограбили! Что за чепуху вы несете. И какое отношение я имею к этому ограблению?

Билл задохнулся и показал на мандарина, самодовольно раскачивающегося с глупой улыбкой на фарфоровом лице.

— Эта… Эта кукла! — брызгая слюной, выпалил он. — Меня ограбили!

— Отобрали куклу? — нетерпеливо переспросила Агарь.

— Ты, юная Иезавель! Бриль… Бриль…

— Бриллианты? — отозвалась девушка, изумленно отступив.

— Да! И ты это знаешь, черт бы тебя побрал, ты знаешь! Брильянты на двадцать тысяч фунтов! Они были заныканы в этой кукле… внутри. А теперь их там нет! Потому что ты их украла! Воровка! Да!

— Я не знала, что в этом мандарине были спрятаны какие‑то драгоценности, — спокойно объявила Агарь. — Если бы знала, я бы сообщила в полицию.

— Настучала бы? Это еще почему?

— Потому что человек в вашем положении не может владеть бриллиантами, если только не украдет их. И теперь я вспоминаю, — быстро добавила Агарь, — что примерно в то же время, когда вы заложили игрушку, были украдены драгоценности леди Диси. Вы их украли!

— Может, я, а может, и нет! — проворчал Билл, мысленно проклиная Агарь за ее острый ум. — В любом случае ты не имела права их захапать!

— Говорю вам, я к ним не прикасалась! Я не знала, что они были там!

— Тогда кто это сделал, будь ты проклята? Когда я отдал тебе куклу, драгоценности были внутри. Теперь их там нет. Кто их слямзил?

Агарь задумалась. Конечно, это было странно, что алмазы были похищены. Она поставила мандарина на полку в тот же день, когда его сдали в залог, и не доставала, пока за ним не явился владелец. Видя, что хозяйка молчит, Билл перевернул игрушку вниз головой и отодвинул в сторону квадратный кусочек лака. Он был установлен настолько плотно, что дно игрушки казалось единым целым. Внутри темного полого шара было пусто.

— Я положил алмазы сюда собственными руками, — настаивал Билл, показав на дыру грязным пальцем. — Они были там, когда я появился в этом ломбарде, а теперь их нет. Где они? Кто играл с моей вещицей?

— Болкер! — не задумываясь, воскликнула Агарь. Она вспомнила, что как‑то раз застала Болкера играющим с мандарином. В ту пору она ничего такого не подумала, а просто вернула игрушку на полку и запретила парнишке трогать ее. Сейчас, вспомнив этот эпизод и связав его с внезапным уходом Болкера, она почувствовала уверенность, что спрятанные драгоценности украл этот бесенок. А потом она задумалась о том, как он узнал об алмазах стоимостью двадцать тысяч фунтов, спрятанных в полом теле куклы? Это ее озадачило.

— Болкер? — гневным эхом повторил Весельчак Билли. — И что это за поганец?

— Он был у меня мальчиком на побегушках, но ушел из ломбарда три месяца назад, чтобы поступить на должность получше.

— Так и знал! Держу пари, смылся с моими алмазами. И где же он, чтобы я смог перерезать его проклятое горло!

— Этого я не скажу, — объявила Агарь, встревоженная зверской угрозой этого человека.

Она уже сожалела, что разоткровенничалась.

— Я заставлю тебя сказать! Шею сверну! — заорал Билл, обезумев от гнева.

Он уперся большими руками о прилавок, чтобы перепрыгнуть через него, но в следующий миг отшатнулся при виде сияющего дула аккуратного маленького револьвера, который словно сам собой возник в руке Агари. Она не так давно приобрела его для самозащиты.

— Я всегда держу его при себе, чтобы защищаться от таких негодяев, как вы, — спокойно сказала девушка.

Билл тупо уставился на нее, затем повернулся на каблуках и бросился вон из магазина. У дверей он приостановился и потряс кулаком.

— Я найду этого Болкера и вытрясу из него душу, — хрипло пообещал Билл. — И тогда, моя прекрасная дамочка, я вернусь, чтобы разобраться с тобой!

С этими словами он исчез, оставив мандарина, который с неизменной улыбкой раскачивался на прилавке.

Агарь убрала пистолет и взяла игрушку. Теперь, когда она знала о бриллиантах и заставила Билла косвенно признаться в том, что тот имеет отношение к их краже у леди Диси, она подумала, что и китайская игрушка могла принадлежать этой леди. Несмотря на ее бесстрашие, Агарь не слишком нравилось, что она привлекла внимание грабителей. Если Билл не найдет алмазы, вполне возможно, он вернется, чтобы ее убить. В общем, Агарь пришла к выводу, что как для нее самой, так и для всего общества было бы лучше, если бы господин Смит отправился обратно в тюрьму, откуда недавно вышел. После некоторых раздумий Агарь решила обратиться к адвокату Варку и рассказать ему историю с мандарином, прихватив игрушку в качестве доказательства. Если кто и сможет разобраться в тонкостях этого дела, так это господин Варк.

Тем временем Билл Смит направился в трактир, расположенный у входа на Карби‑Кресент, и попытался утопить свое сожаление в алкоголе. Осушив кружку эля, он завел разговор с жирным домовладельцем — грубым боксером‑профессионалом, похоже, уже успевшим отсидеть срок; в общем, пташкой того же полета, что и мистер Смит. Эти двое схожих людей сразу близко сошлись — настолько близко, что Билл решил: вот удобный случай узнать, где сейчас ошивается Болкер. Однако он был слишком умен, чтобы раскрыть, почему задает такие вопросы.

— Что за прекрасная деваха работает в ломбарде! — сказал он, осклабясь.

— Это Агарь‑то? Лакомый кусочек, верно? Но не каждый мужчина сможет ею полакомиться, о нет! Агарь из тех, что блюдут себя как полагается! — сказал домовладелец.

— Она что, заправляет в той лавке совсем одна?

— Сейчас‑то одна, — ответил хозяин. — У нее на подхвате был парнишка — плутоватый горбатый дьяволенок по имени Болкер. Но он слинял и сейчас промышляет в Вест‑Энде, как я слыхал.

— Вест‑Энд? — задумчиво протянул Билл. — А где там его искать?

— Ха, в шикарном, роскошном книжном магазине «Джаппинс и сын» близ площади Лейстера. Его родители тут живут, но Болкер так заносится из‑за своей удачи, что смотрит на них сверху вниз.

— Ах вот как, теперь он заносится! — дружески проговорил Билл. — Шею бы ему свернул, будь он моим парнем. Не надо больше выпивки, спасибо. Пойду‑ка взгляну на этого моего кореша.

В результате этой беседы мистер Смит отбыл на площадь Лейстера и начал слоняться туда‑сюда перед книжным магазином. В течение дня он несколько раз видел Болкера; хозяин трактира сказал, что парень — горбун, и узнать его не составляло никакого труда. До вечера Смит пристально следил за магазином, а когда Болкер поднял ставни и направился домой, к Ламбету, Билл украдкой последовал за ним.

Не подозревая, что его преследует темная тень — олицетворение преступления и опасности, — Болкер остановился на Вестминстерском мосту, чтобы полюбоваться на красное великолепие заката, а потом нырнул в лабиринт улочек Ламбета.

И тут, в тихом переулке на берегу реки, кто‑то схватил его сзади — большая рука зажала ему рот, чтобы помешать вскрикнуть, а потом его потащили на разрушенный причал, тянущийся через зеленую слизь в туманные воды потока.

— Ну, теперь попался! — неистово сказал схвативший его человек. — И у меня есть нож, ты, проклятый вор! Только рыпнись, и я оттяпаю тебе башку!

Болкер задохнулся от страха, но, не узнав угрожающего ему человека, слегка обрел былую наглость и начал хорохориться.

— Эй, вы чего это? Что я такого сделал?

— «Сделал», щенок? Ты вскрыл куклу и спер оттуда брильянты!

— Весельчак Билли! — воскликнул Болкер, сразу поняв, какая опасность ему грозит. — Отпустите меня!

— Не раньше, чем ты вернешь мою собственность… мои брильянты.

— Какую собственность? Какие бриллианты?

— О, ты знаешь, какие, будь ты проклят! Только ты, горбун, и мог их взять, как сказала та красотуля Агарь. Я заложил куклу с алмазами внутри, а ты их украл.

— Ничего подобного я не делал. Я…

— Хватит брехать, чертенок! Ты знаешь мое имя, поэтому знаешь больше, чем говоришь! Божись сколько хочешь, но я буду резать тебя, пока ты не расколешься!

Он перебросил испуганного мальчика через колено и прижал холодную сталь к его горлу. Розово‑красное небо закрутилось над головой перед глазами Болкера, и он подумал, что пришел его последний час. Чтобы спастись, ему ничего другого не оставалось, кроме как признаться.

— Подождите! Подождите! Я скажу вам! — выдохнул он. — Я взял алмазы!

— Ах ты, мелкое отродье! — прорычал Билл, рывком поставив Болкера на ноги. — И как ты вынюхал, что они внутри игрушки?

— Обезьяна мне рассказал.

Билл с ругательствами начал вставать, но по‑прежнему крепко держал Болкера за плечо, чтобы помешать тому сбежать.

— Обезьяна, — свирепо пробормотал он. — Что он тебе напел?

— Что алмазы леди Диси внутри мандарина.

— Как Обезьяна пронюхал, где кукла?

— Он пришел в ломбард с девушкой по имени Эльза, которая увидела заложенную игрушку.

— Лиз сдала меня, — пробормотал Билл. — Я так думал, когда увидел ее с тем клоуном. Наверное, она заметила у меня куклу и догадалась, где я спрятал цацки. Боже! Я с ней разберусь попозже, обязательно разберусь! А теперь живо выкладывай остальное! — добавил он, тряся мальчика.

— Но больше мне нечего сказать, — заскулил Болкер; зубы его стучали. — Обезьяна не мог получить мандарина, потому что не имел квитанции. Он подружился со мной, а потом попросил меня украсть куклу. Я не стал этого делать, пока он не рассказал, почему так хочет ее заполучить. Затем он рассказал, что вы украли драгоценности леди Диси из дома на Керзон‑стрит и спрятали их в мандарине. Он обещал, что прибьет меня, если я не украду их. Я не мог забрать мандарина, так как Агарь такая умная и хватилась бы пропажи и посадила меня за кражу в тюрьму. Так что я открыл куклу и вынул оттуда бриллианты в кожаном мешочке.

— Мой мешочек, мои брильянты! — свирепо сказал Билл. — Что ты сделал с ними?

— Отдал их Обезьяне, и он смылся с ними. Он не оставил мне ни одного камешка, и я не знаю, где его искать.

— Я знаю, — проворчал мистер Смит, выпуская Болкера, — и я найду его и перережу его проклятое горло. Ну‑ка! Кому говорят — вернись! — закричал он, потому что, воспользовавшись тем, что его отпустили, Болкер рванул прочь по пристани.

Билл бросился в погоню, желая вытрясти из парня дальнейшую информацию, но Болкер знал окрестности лучше грабителя и вскоре улизнул от него в путанице переулков.

— Не важно! — сказал Билл, бросил погоню и вытер пот. — Весь навар у Обезьяны. Может, он решил, что обошел меня. Но я поиграю с ним и Лиз, и, если не заставлю заплатить за все, я не я!..

Тут он скрепил свое решение клятвой, которую необязательно стоит тут приводить. Облегчив таким образом душу, он с убийственными мыслями в голове отправился на поиски вероломного друга.

Сначала он подумал, что найти Обезьяну будет трудно. Без сомнения, человек, получивший алмазы, сразу уехал бы в Америку, Северную или Южную, чтобы избежать мести своего товарища (а Билл всегда был товарищем Обезьяны), и жил бы там плодами своего злодейства. Позже, к своему удивлению, грабитель узнал, что Обезьяна все еще в Лондоне и по‑прежнему обитает в воровском квартале Уайтчепел. Билла удивило, что, имея столько денег, человек решил жить здесь, но он приписал этот выбор Обезьяны любви к привычным местам и старым знакомым. Тем не менее было странно, что Обезьяна не дрожит за свою шкуру, зная, что Билл вышел из тюрьмы.

— Он не знает, каким я бываю, когда разозлюсь, — сказал Билл самому себе, продолжая свои поиски. — Так что ему придется повертеться, пока я не перережу ему горло! Будь я проклят, если я не выжму из его сердца всю кровь до капли за каждый из этих проклятых алмазов!

Однажды вечером Билл столкнулся с Обезьяной в общей комнате низкопробного паба под названием «Три короля» — его содержал еврей с дурной славой, который был скорее скупщиком краденого, чем владельцем питейного заведения.

Его вероломный друг, еще более постаревший и морщинистый, сидел в углу с незажженной трубкой во рту. Перед ним стояла наполовину осушенная кружка темного пива, он мрачно засунул руки в карманы. Если у Обезьяны и были бриллианты, его вид опровергал это, ибо выглядел он как угодно, только не процветающе. Ни его внешний вид, ни манеры, ни выбор местопребывания не говорили о его богатстве.

— Кого я вижу, Билл, старый приятель! — сказал он, подняв голову, когда мистер Смит ворвался в комнату. — Смотрю, тебя выпустили из тюрьмы!

— Угу! И я как раз собираюсь перерезать тебе горло!

— Господи! — тревожно проскулил Обезьяна. — В самом деле собираешься задать мне жару? Сопротивляться я не стану, так что валяй!

Билл придвинул стул, поставил его перед Обезьяной и, достав нож, начал угрожающе поигрывать им. Обезьяна отшатнулся перед блеском клинка и скверным выражением глаз своего приятеля, но не посмел позвать на помощь, не то грабитель сразу бросился бы на него.

— Посмотри‑ка сюда, Обезьяна, — с мрачным видом медленно проговорил Билл. — Я не хочу ничего слышать ни от твоей проклятущей девки, ни от тебя тоже! Понял? Я повидался с тем зверенышем, которого ты уговорил украсть мои брильянты, и…

— Ах! С тем парнишкой! — с неожиданной яростью воскликнул Обезьяна. — Хотел бы я, чтобы он был тут, я бы выдавил из него сердце!

— За что? Разве он не отдал тебе добычу — мою добычу, черт тебя побери?

— Нет, не отдал. Этот брехун, шелудивый брехун, обманул меня. Я вот что тебе скажу, Билл: он оставил цацки себе, будь он проклят!

— Это л‑ложь, ты, увертливый пес! — неспешно произнес Билл.

— Пусть я сдохну, если это не правда, как на исповеди! — воскликнул Обезьяна. — Послушай, дружище…

— Не называй меня «дружище»! — резко перебил Билл. — Я тебе не «дружище», ты — плоскомордый сын проклятого висельника. Лиз проболталась о моей добыче, и ты попытался подрезать мои цацки, когда я мотал срок. И ты и вправду их заграбастал, ты…

— Я этого не делал! — рявкнул Обезьяна, в свою очередь перебив Билла. — Малыш сорвал куш, говорю я тебе. Конечно, я знал о брильянтах…

— Конечно, ты знал! — иронично проворчал Билл. — Разве я не рассказывал тебе, что вломился в тот дом на Керзон‑стрит и взял брильянты? Рассказывал, будь ты проклят!

— Я знаю, что рассказывал, Билл. И ты говорил, что засунул добычу в куклу. Это ты умно поступил, но ты мог бы больше доверять испытанному товарищу. А я и не знал, что ты заложил куклу, пока Лиз мне не сказала. Она видела, как ты отправился в ломбард с китайской игрушкой под мышкой, и…

— И ты послал ее за мной проследить! — дико воскликнул Билл. — Не случайно же она оказалась в Ламбете!

— Угу, — упрямо сказал Обезьяна. — Я и вправду попросил сесть тебе на хвост. Ты спрятал цацки внутри игрушки и смылся с ней. Я не мог сам последовать за тобой, поэтому послал Лиз. Она и сказала мне, что ты заложил вещицу. Поэтому, когда ты ушел в отсидку, я попытался ее добыть, но тот мелкий паршивец меня уделал.

— Чтоб меня! Зря я не перерезал ему горло! — в ярости прорычал Билл. — Но ты, значит, пытался заграбастать мое добро?

— Каждый заботится о своей шкуре, Билл, ей‑богу. Думаю, девушка обнаружила камешки. Не нужно заводиться, Билл, не я же подцепил твои цацки. Их подрезал парень.

— Это ложь, говорю тебе!..

— Нет! Когда я рассказал парню о цацках, он наверняка их спер, а куклу оставил, чтобы девка из ломбарда ничего не заподозрила. Больше я никогда не встречал этого мальчишку, хотя рыскал у ломбарда словно проклятая дворняжка. Малый смылся с алмазами. Хотел бы я, чтобы он тут оказался. Я бы придушил его, если б смог!..

Билл подумал и убрал нож в карман. Без сомнения, Обезьяна говорил правду, он слишком сильно разозлился, чтобы лгать. Кроме того, если бы он действительно заграбастал бриллианты, он не остался бы таким жалким, в нужде, в воровском квартале в грязном Уайтчепеле. Нет, драгоценности были у Болкера, и он обманул Обезьяну; более того, на том разрушенном причале он обманул самого Билла. Гордившийся своей смекалкой, Смит был в дикой ярости от того, что его обманул какой‑то мальчишка.

«Мне бы только снова его изловить! — подумал он, покидая „Три короля“. — Я отрублю ему башку и брошу его кривое тельце в речную грязь».

Но он обнаружил, что до Болкера добраться нелегко, хотя больше недели следил за магазином на Лестер‑сквер. Единственная встреча с Биллом предупредила мальчишку, что связываться с тем опасно. Болкер известил своих работодателей и в настоящий момент скрывался. Кроме того, он придумал маленькую схему, чтобы избавиться от неуместного присутствия Весельчака Билли.

Господин Варк взял на себя выполнение деталей этой схемы, и с Агарью проконсультировались насчет завершения всего плана. Эти трое: Варк, Агарь и Болкер расставили ловушку ничего не подозревающему Биллу, в которую тот и угодил, даже не подозревая о грозящей ему опасности. Его предали Обезьяна, Болкер, Лиз, а теперь его собирался продать господин Варк, юрист. Воистину, в данный момент Судьба была против Билла.

Варк был юристом воров, и было в нем что‑то от современного Фейгина[26], ибо он не только использовал преступников, когда мог это сделать без риска для себя, но и сдавал их властям, как только ему начинала грозить опасность. Когда он увидел шанс сделать деньги на Билле Смите, он тут же принял решение и послал за ним. Поскольку Варк часто имел дело с этим взломщиком, Билл не заподозрил, что юрист задумал предать его, и, как глупая муха, впорхнул в офис паука в Ламбете…

Первое, что он увидел, войдя в кабинет юриста, был раскачивающийся мандарин.

— Удивлены, увидев его тут? — заметив выражение лица посетителя, заметил Варк. — Осмелюсь сказать — да. Но видите ли, Билл, я все знаю о краже алмазов леди Диси.

— Кто тебе рассказал? — прорычал Билл, шлепнувшись на стул.

— Агарь из ломбарда, — медленно и многозначительно произнес Варк.

Глаза Билла яростно засверкали, как того и желал Варк. Адвокат до сих пор не простил Агари отказ выйти за него замуж и то, что она сорвала его замыслы завладеть состоянием господина Дикса. Из‑за этого он затаил на нее зло и, если мог поселить в сердце взломщика недобрые чувства к ней, конечно же, попытался это сделать. Судя по следующим словам Билла, адвокат в этом преуспел.

— О, та девка, вот как? — тихо сказал Смит. — Я мог бы и сам догадаться, увидев эту цацку. Ну, я хозяин игрушки и, думаю, завладею и всем остальным. Но это мое дело, не твое. Чего тебе надо, жалкий пес? — прибавил он, угрюмо разглядывая тощего Варка.

— Я хотел повидаться с вами в связи с бриллиантами леди Диси. Почему вы не принесли их ко мне, когда украли?

— Тебе? Потому что я тебе не доверял! — резко ответил Билл. — Я знаю, что рисковал шкурой, когда стянул эти яблочки, и не собираюсь доверять свою добычу ни вам, ни Обезьяне. Вы бы меня продали.

— Ну, Обезьяна и вправду продал тебя.

— Ха! Ты ничего не знаешь об этом деле!

— Нет, а Болкер узнал.

— Болкер! — повторил Билл, скрипнув зубами. — Ты знаешь этого горбатого негодяя? Я‑то знаю! Ну а теперь, смотри сюда! — Билл выхватил из кармана складной нож и открыл его. — Вот этим я вспорю его тухлое брюхо, глядя ему в глаза, на его уродливую рожу!

— Лучше этого не делать, если не хотите быть повешенным.

— Думаешь, меня это заботит? — угрюмо прорычал Билл. — Что виселица, что тюремная баланда. Для меня все едино.

— Полагаю, вы хотели бы знать, где алмазы?

— Угу. Они мне нужны.

— Какая жалость, — с иронией проговорил Варк. — Потому что, боюсь, вы их не получите.

— Где цацки? — спросил Билл, положив раскрытый нож на стол.

Варк оставил этот вопрос без внимания.

— Полагаю, вы знаете, что полиция преследует вас из‑за ограбления леди Диси? — проговорил он, лениво передвинув руку по столу, пока нож не оказался в пределах его досягаемости. — Ах да, лорд Диси предложил награду тому, кто вернет драгоценности. Вознаграждение было выплачено, но поскольку вы все еще на свободе, полиция ищет вас, мой друг!

— О, я не боюсь, что ты меня сдашь. Я слишком для тебя полезен, и я слишком много о тебе знаю. Копы не упекут меня в каталажку… Но кто получил награду?

— Болкер.

— Будь он проклят! Болкер!

— Да. Обезьяна сделал ошибку, когда доверился этому парню. Болкер подумал, что выгоднее будет поступить честнее, чем заключив договор с Обезьяной. Когда он нашел драгоценности, он отправился с ними в Скотленд‑Ярд. Алмазы сейчас у леди Диси, а Болкер, — добавил Варк, улыбаясь, — положил деньги в банк.

— Черт бы его побрал, почему я не перерезал его проклятущую глотку там, на реке?

— Это вам лучше знать, — ответил Варк, который теперь играл со складным ножом. — Вы в затруднительном положении, мой друг, и можете провести несколько лет в тюрьме за это ограбление.

— Да ну! Никто не знает, что я это сделал!

— Против вас есть доказательства, — проговорил Варк, указывая на мандарина. — Вы украли его из гостиной леди Диси вместе с бриллиантами. Вы заложили его, и Агарь может поклясться, что это сделали именно вы. Болкер может поклясться, что украденные бриллианты находились внутри куклы. С такими двумя свидетелями, мой бедный Билл, вы получите лет шесть, а то и более!

— Не я! — вставая, проговорил Билл. — Вы не сдадите меня, а больше я никого не боюсь.

— Почему не сдам? Ведь за вашу поимку предложена награда.

— А мне‑то что до этого? Кто меня схватит?

— Я! — вставая, хладнокровно ответил Варк.

— Ты? — Билл на мгновение отпрянул, потом бросился вперед. — Будь ты проклят! Ты продал меня, акула! Отдай мой нож!

— Не такой я дурак, мистер Смит.

Варк отшвырнул нож в дальний угол комнаты и прицелился из револьвера в голову наступающего на него взломщика. Билл на миг отступил и тут же оказался в руках двух полицейских.

Он взревел, как дикий зверь.

— Ловушка!.. — взвыл он, пытаясь вырваться.

В следующее мгновение в кабинет вошли Агарь и Болкер, и Билл перевел взгляд с одной на другого.

— Вы устроили мне западню… — проговорил он. — Ну погодите, вот я выйду на свободу!

— Тогда ты меня убьешь, полагаю? — презрительно поинтересовалась Агарь.

— Нет, не убью, не убью даже этого маленького горбуна. Но одного‑единственного парня я непременно выпотрошу… этого грязного вороватого законника!

Варк отпрянул перед свирепым взглядом этого человека, и когда Билла, исходящего пеной и ругавшегося, вытащили из комнаты, адвокат с нервной улыбкой посмотрел на Агарь.

— Он блефует, — слабо проговорил адвокат.

— Я так не думаю, мистер Варк. Боюсь, больше семи лет вам не прожить. Примерно в то время, когда освободят Весельчака Билли, состоятся похороны.

Когда Агарь вышла, Болкер усмехнулся адвокату и изобразил жутковатую пантомиму, проведя рукой по горлу. Варк посмотрел на складной нож в углу и задрожал.

Мандарин на столе раскачивался и улыбался вечной улыбкой.

Глава IX

Восьмой клиент и пара ботинок

Клиент был очень маленьким мальчиком, едва достающим до края прилавка, но его резко очерченное, острое личико было умно не по годам — такой ум порой дает бедность. Агарь, взглянув на его копну рыжих волос и проницательные голубые глаза, взирающие на нее снизу вверх, решила, что перед ней ирландец, и когда мальчик заговорил, его акцент подтвердил догадку. Она с некоторым изумлением уставилась на оборванного босоногого мальчишку, потому что это был самый маленький клиент из всех, какие бывали у Агарь. Но Микки, как он себя назвал, был таким же продувным, как и клиенты более зрелого возраста, а если честно, и поболе. Он проницательно торговался с Агарь, используя свой маленький жизненный опыт, и явно решил не покидать магазина до тех пор, пока не получит намеченную им цену за залог. А залог его был парой крепких рабочих ботинок, подбитых сапожными гвоздями с большими шляпками и крепкой подошвой. Рыжий мальчик с грохотом швырнул их на прилавок и потребовал за них семь шиллингов.

— Я дам тебе пять, — сказала Агарь, осмотрев залог.

— Да неужто? — нахально пропищал сопляк. — Нацелились вырвать у меня изо рта кусок хлеба? Мама сказала, ботинки стоят семь монет, так я и хочу семь.

— Где твоя мама, мальчик? Почему она не пришла сама?

— Мама утешается, распивая за углом, а я уж наверняка и сам могу забрать эти чертовы денежки. Семь монет, красотуля, и можешь идти баиньки!

— Где ты взял эти ботинки? — спросила Агарь, не обращая внимания на убедительные речи паренька. — Вижу, что шляпки гвоздей на подошвах образуют две буквы.

— Ах! Может быть, — любезно согласился Микки. — На одной подошве — «G», a на другой — «K»; но моего отца зовут Патрик Дули, он в Америке, вот незадача. Мать раздобыла эти ботинки пять дней назад где‑то за городом. Это подарок, дорогуша, и они слишком велики и для меня и для моей матери, так что мы закладываем их, дорогая, за семь шиллингов.

— Возьми шесть, — убедительно сказала Агарь. — Больше они не стоят.

— Святые угодники! Вы только послушайте это вранье! — завопил Микки. — Шесть, вот как? И как я смогу принести матери на шиллинг меньше? Да она мне голову проломит двухпинтовой кружкой! Неужели, дорогуша, ты так любишь деньги?

— Вот… Вот! Возьми семь шиллингов! — сказала Агарь, желая избавиться от визгливого бесенка. — Я оформлю квитанцию на имя миссис Дули.

— Миссис Бриджит Дули, проживающей на Парк‑лейн, — величественно сказал Микки. — Уверен, это место сойдет не хуже любого другого. Мы — бродяги, и нам не слишком везет. Если бы не эти ботинки, мы отправились бы в Марлоу без медного гроша.

— Вот! Возьми квитанцию и деньги. Полагаю, вы украли эти ботинки.

— Разве это в моем характере? Украсть! Разве эти ботинки не были подарены мне из чистой благотворительности, любезной всем святым? А, ладно, ухожу, ухожу! Семь монет — не так много, но что толку искать справедливого отношения к ирландцам в стране саксонской тирании?

И Микки вышел, напевая «Носящие зеленое»[27] крайне пронзительным и неприятным голосом.

Агарь убрала ботинки, и не подозревая, какая история может быть связана со столь обычным заложенным предметом. Но спустя два дня она прочитала статью об убийстве, и, к ее удивлению, те самые ботинки, которые сейчас стояли на верхней полке в ее ломбарде, были отмечены как звено в цепи доказательств, благодаря которым можно было бы повесить убийцу. Совпадения происходят в реальной жизни чаще, чем считается, и это был как раз такой случай. Ботинки с инициалами на подошвах были заложены в ломбарде, а меньше чем через сорок восемь часов после того, как их заложили, Агарь прочитала о них в газете. Странно, почти невероятно, но как говорит избитая поговорка: «Правда более странна, чем вымысел».

Если кратко, история преступления была такова: сэр Лесли Крайн из Уэлби‑Парк, Марлоу, был застрелен собственным егерем — Джорджем Керрисом. Похоже, егерь собирался жениться на дочери фермера Лауре Брентон, а сэр Лесли уделял девушке больше внимания, чем следовало бы, учитывая неравенство их положения. Керрис сделал баронету замечание, и тот немедленно уволил егеря. Неделю спустя Крайна, вышедшего после ужина на прогулку в парк, нашли у искусственного водоема, известного как Пруд Королевы, находившегося неподалеку от ворот. Следы, обнаруженные в мягкой грязи у воды, рассказали, что убийца носил ботинки, отмеченные на подошвах буквами «G» и «К». С помощью сапожника Марлоу вышли на Джорджа Керриса, который был арестован. Он не отрицал, но и не подтверждал свою вину. Тем не менее, как говорилось в статье, не было никаких сомнений в том, что это он убил сэра Лесли в приступе ревности, а также за то, что его уволили. Ботинки так и не нашли, поэтому мужчина явно избавился от них, после того как надел их в день убийства. В конце статьи говорилось, что баронету наследовал его двоюродный брат, который стал теперь сэром Льюисом Крайном.

«Странно, что ботинки заложили в Лондоне, — подумала Агарь, дочитав статью. — И еще более странно, что их заложил тот ирландский паренек! В тот день, когда он сюда пришел, он сказал, что сапоги ему дали пять дней назад. С того момента, как он их заложил, прошло два дня, значит, он их получил все семь дней назад. Хм! Сегодня двадцать первое августа, так что полагаю, Керрис должен был отдать ботинки Микки четырнадцатого. А теперь давайте‑ка взглянем на дату преступления».

Посмотрев статью, она обнаружила, что убийство было совершено в ночь на двенадцатое августа, а Керриса арестовали тринадцатого. Тут Агарь остановилась и задумалась. Если Керрис четырнадцатого был в тюрьме — а в газете было написано, что он уже сидел, — он не мог отдать ботинки в этот день. Тем не менее ирландский мальчишка признался, что получил сапоги в Марлоу, и назвал время, которое, как подсчитала Агарь, приходилось на четырнадцатое число этого месяца. Но в этот день хозяин ботинок находился под замком.

— Что‑то здесь не так, — сказала себе Агарь, сделав это открытие. — Возможно, Керрис и невиновен, несмотря на свидетельство этих ботинок. Что мне делать?

Трудно было сказать. Конечно, обвиняемый не отстаивал свою невиновность — факт, который по первому впечатлению казался довольно удивительным. Никто бы не позволил вздернуть себя за убийство, которое он не совершал. Но если Керрис виновен, у него должен иметься сообщник, иначе как сапоги попали к ирландскому бродяге, когда владелец их сидел в тюрьме?

«Этот человек может все‑таки оказаться невиновным, несмотря на свое странное молчание», — подумала Агарь.

И все‑таки, не зная всех обстоятельств дела, если не считать путаного и очень краткого отчета в газете, девушка не стала, да и не могла, делать собственные выводы относительного этого случая. На данный момент Агарь могла лишь написать заявление, что ботинки были сданы в ломбард. Это она немедленно сделала, а на следующий же день ей нанес визит детектив, который вел это дело.

Его звали Джалф — он был худой, высокий, темноволосый, серьезный и действовал очень осмотрительно, особенно в случае убийства. Он сказал, что у него есть совесть и что он никогда не простит себе, если назовет преступником не того человека. Джалф знал, насколько часто косвенные улики позволяли обвинить невиновного; насколько велика вероятность того, что даже самого проницательного детектива обманут очевидные улики, и как сложны и темны дорожки, порой приводящие к раскрытию загадочных преступлений. Поэтому поступки его были неспешны и обдуманны.

Прибыв в ломбард в Ламбете, детектив осмотрел ботинки, задал Агари несколько вопросов, а затем сел рядом с ней, чтобы «разложить все по полочкам». Из замечаний, которые она сделала относительно заложенных ботинок, Джалф заключил, что девушка проницательна и умна, поэтому готов был обсудить с ней это дело. В отличие от многих самодовольных детективов, Джалф всегда считал, что две головы лучше, чем одна, особенно когда вторая голова женская. Он с большим уважением относился к инстинкту слабого пола.

— Боюсь, этот человек виновен, — мрачно объявил он. — Он поссорился с сэром Лесли из‑за девушки и был уволен за наглость. Кроме того, его заметили выходящим из парка в десять часов… после убийства!

— А у него с собой было ружье?

— Нет. Но это не важно. Сэра Лесли убили выстрелом в сердце из пистолета. У Керриса был пистолет, но его не смогли обнаружить. Здесь никто не закладывал пистолета?

— Нет, только ботинки, — ответила Агарь. — И Керрис не мог отдать их Микки. Похоже, он уже целый день сидел в тюрьме, когда парень получил их.

— Что верно, то верно. Мы должны найти этого мальчишку и узнать, кто в тот день отдал ему ботинки. Но если Керри невиновен, почему он этого не сказал?

— Загадка, — вздохнула Агарь. — Вы сказали, что пистолет Керриса так и не нашли?

— Нет. Его не было в доме егеря, так что смею предположить, он выбросил его после убийства сэра Лесли.

— О‑хо! — резко сказала Агарь. — Значит, оружие, с помощью которого было совершено убийство, тоже не найдено.

— Но это тот самый пистолет — Керрис использовал его, а потом выкинул.

— Почему бы вам не поискать его?

— Мы искали повсюду, но так и не нашли.

— Вы осушили пруд, возле которого было совершено преступление?

— Ну, нет, — задумчиво протянул господин Джалф. — Этого мы не сделали. Хорошая идея!

Агарь нетерпеливо вздохнула.

— Хотела бы я сама расследовать это дело, — резко сказала она. — Я наверняка нашла бы убийцу.

— Мы его нашли, — флегматично ответил детектив. — Керрис убил сэра Лесли.

— Я в это не верю!

— Тогда почему он этого не отрицает?

— Не могу сказать. А Керрис сильно любит эту Лауру Брентон? — поинтересовалась Агарь, уставившись на Джалфа большими блестящими глазами.

— Думаю, да. Он безумно в нее влюблен.

— И она в него?

— О, этого я не скажу, — ответил Джалф. — Это совсем другое дело. Судя по тому, что я слышал, у меня сложилось впечатление, что она слишком поощряла молодого баронета. У Керриса явно были причины для ревности, поэтому меня не удивляет, что он убил сэра Лесли.

— Вам еще предстоит доказать, что он это сделал.

— Ба! — сказал Джалф, поднимаясь и собираясь уйти. — Он поссорился с баронетом; его уволили. Его пистолет исчез, а мертвец был застрелен из пистолета. И в качестве доказательств есть ботинки с его инициалами на подошвах. Вы не можете от всего этого отмахнуться. Не говорите чепухи, моя девочка, против Керриса есть сильные улики.

— Я понимаю, но есть одно очко в его пользу. Не он отдал Микки эти сапоги.

— Очевидно, нет. Но чтобы доказать это, мы должны отыскать паренька.

Это было легче сказать, чем сделать, потому что Микки и его мать исчезли — словно сквозь землю провалились. Все полицейские и детективы в Лондоне пытались найти мальчика, но не смогли. Однако его показания изменили ход дела. И все это время Джордж Керрис, находившийся в тюрьме Марлоу, отказывался говорить. Большинство людей считали его виновным из‑за следов его ботинок. Но Агарь, ссылаясь на залог, считала, что он невиновен. Тем не менее она не могла понять, почему в такой кризисной ситуации он держит рот на замке.

Уже несколько раз упоминалось, что Агарь считала свою жизнь в ломбарде чрезвычайно скучной и хваталась за любую возможность, чтобы немного отвлечься. Теперь же у нее появился шанс интересно провести время, разгадав тайну ботинок, и она решила его не упустить. Кроме того, чтобы провести расследование, требовалось прокатиться за город, и Агарь, уставшая от узких улочек Ламбета, с нетерпением ждала, когда сможет подышать свежим воздухом.

Девушка оставила ломбард под присмотром пожилого мужчины, который был ее помощником с тех пор, как ушел Болкер, и села в поезд до Марлоу. По прибытии Агарь встретил на железнодорожной станции Джалф — еще более мрачный, чем обычно.

— Добрый день, — негромко проговорил он. — Видите, я согласился на то, чтобы вы помогли мне распутать это дело, хотя, думается, тут и так все ясно.

— Я в это не верю, мистер Джалф. Помяните мое слово, Джордж Керрис невиновен в этом преступлении.

— Да ну? — скептически заметил Джалф. — И кто же тогда виновен?

— Вот это я и приехала выяснить, — ответила Агарь. — Я очень благодарна вам за то, что вы позволяете вам помогать, хотя, конечно, я делаю это, только чтобы удовлетворить собственное любопытство. Но вы не раскаетесь в том, что сделали мне поблажку. У меня развязаны руки?

— Вы можете делать то, что захотите.

— Да? Тогда я предварительно взгляну на нового баронета.

Агарь отказалась от предложения Джалфа ее сопровождать, сославшись на то, что сможет лучше выполнить свое дело в одиночку, и направилась к парку Уэлби, который находился на другой стороне Марлоу. Там она справилась, сможет ли увидеться с сэром Льюисом Крайном, и ей сперва отказали из‑за ее цыганской внешности. Но она упомянула, что ее дело связано с убийством покойного баронета, и тогда сэр Льюис соизволил с ней увидеться. Оказавшись с ним лицом к лицу, Агарь по одной ей известной причине очень пристально в него всмотрелась.

Лорд был уродливым пожилым человечком, намного старше своего покойного двоюродного брата, с неприятным желтоватым лицом, отмеченным печатью жадности. Агарь видела точно такое же хитрое выражение на осунувшемся лице Иакова Дикса и, без сомнения, поняла, что мужчина перед ней — скряга. Однако она не стала попусту тратить время, анализируя его характер, зная, что тот и так проявится в предстоящем разговоре, а сразу же перешла к делу.

— Я пришла от мистера Джалфа по поводу этого убийства, — отрывисто сказала она.

Сэр Льюис поднял взгляд.

— Не знал, что правительство нанимает дам‑детективов! — заметил он.

— Я не детектив, а владелица ломбарда, куда были заложены ботинки Джорджа Керриса.

— Ботинки, которые подтверждают его вину, — сказал Крайн со вздохом облегчения, что не ускользнуло от Агари.

— Я бы предпочла думать, что они доказывают его невиновность! — последовал холодный ответ.

— О! Вы говорите, что ботинки были сданы под залог бродягой, когда Керрис уже сидел в тюрьме. Я знаю об этом все, так как детектив мне рассказал. Но все равно Керрис виновен, иначе бы он отрицал свою вину.

— А у вас есть предположения, почему он этого не делает?

Сэр Крайн пожал плечами:

— Нет, разве что он знает, что виновен.

— Я верю в его невиновность.

— Тьфу! Мой двоюродный брат восхищался Лаурой Брентон, которая была помолвлена с Крайном, и по глупости оказывал ей знаки внимания. Тот человек повел себя из‑за этого нагло, и Лесли уволил его. Совершив убийство, тот взял двойной реванш.

— Где вы были, сэр Льюис, когда ваш двоюродный брат был убит?

— В парке, — откровенно ответил баронет. — После ужина мой двоюродный брат и я пошли прогуляться. Вскоре он пробормотал какое‑то оправдание и оставил меня. Думаю, пожелал встретиться с Лаурой у Пруда Королевы. Я пошел в другую сторону и вскоре был дома. Лесли еще не вернулся, поэтому я отправился на его поиски и нашел его мертвое тело у пруда.

— Вы слышали пистолетный выстрел?

— Да. Но не обратил на это внимания. Мой двоюродный брат имел привычку стрелять по мишеням, и я подумал, что он как раз и занимается этим.

— Что! Стрельба по мишени в сумерках! Может, ваш двоюродный брат видел в темноте как кошка? — с иронией поинтересовалась Агарь.

— Я ничего не знаю об этом! — раздражительно ответил Крайн. — Я рассказал вам все, поскольку вы представляете детектива Джалфа. Больше я ничего не скажу!

— Мне и не нужно, чтобы вы говорили еще что‑нибудь. Можно мне пойти взглянуть на пруд?

— Безусловно. Один из слуг проводит вас туда.

— А вы сами не хотите пройтись? — спросила Агарь, бросив на него острый взгляд.

Крайн отпрянул, его желтое лицо побледнело.

— Нет, — пробормотал он еле слышно. — Я достаточно нагляделся на это ужасное место!

— Очень хорошо, я пойду со слугой, — ответила Агарь и направилась к двери.

— А что вы хотите увидеть у пруда? — вслед ей спросил хозяин.

— Хочу найти потерянный пистолет.

Когда Агарь ушла, сэр Льюис, бледный и нервничающий, встал у открытого окна.

«Будь проклята эта женщина! — подумал он, сжав кулаки. — Она слишком умна. Но не думаю, что настолько умна, чтобы найти пистолет», — с удовлетворением добавил он.

Пруд Королевы был круглым, заросшим лилиями водоемом у нижней границы парка. На пути туда Агарь задала несколько вопросов сопровождавшему ее слуге.

— Сэр Льюис был беден, прежде чем получил поместье? — спросила она.

— Очень беден, мисс. У него и шестипенсовика не было; только то, что он получал от сэра Лесли.

— Он был в хороших отношениях со своим двоюродным братом?

— Нет, мисс. Они страшно ссорились. В ночь убийства они ужасно переругались!

— Из‑за чего? — спросила Агарь и, повернувшись, бросила острый взгляд на слугу.

— Из‑за денег и этой девушки — Лауры. Сэр Льюис любил ее так же сильно, как и сэр Лесли, но ей было плевать на них обоих, она была по уши влюблена в Керриса.

— А как она отнеслась к аресту возлюбленного?

— Ну, мисс, она плакала, и плакала, и клялась, что он невиновен, и говорила всякие глупости.

— Какие именно глупости? Может, в ее словах был какой‑то смысл?

— Я не осмеливаюсь вам их пересказать, мисс, — сказал слуга, поспешно оглядевшись по сторонам. — Потому как это может стоить мне места.

— Понимаю, — безмятежно сказала Агарь. — Эта Лаура говорит, что это сэр Льюис убил своего двоюродного брата.

— Да, она так и говорит, — ответил слуга, ужаснувшись ее проницательности. — Но как вы могли догадаться, мисс, это же…

— Не важно, — прервала его Агарь, поскольку они уже подошли к пруду. — Это то место, где было совершено убийство?

— Да, мисс. Мы нашли тело там, в грязи. И как раз рядом с ним отпечатались следы ботинок.

Агарь задумалась и задала еще один вопрос:

— Сэр Льюис когда‑нибудь посещал Керриса?

— Да, мисс, всего за два дня до убийства, ходил к нему из‑за какой‑то дичи.

— Вот как? — пробормотала Агарь. — Думаю, этот визит был не только из‑за дичи.

Она ничего не сказала об этом слуге, который стоял на берегу, наблюдая за ее поисками. Вода в пруду была чистая, на поверхности безмятежно плавали лилии. Агарь заглянула на дно, чтобы посмотреть, есть ли там какие‑либо следы пистолета, из которого убили сэра Лесли, но хотя вода была кристально‑чистой и Агарь внимательно обыскала весь пруд, она не увидела никакого оружия. Трава вокруг бассейна была коротко подстрижена, а на некотором расстоянии вверх по склону тянулась терраса, куда вел ряд низких каменных ступеней. По обе стороны от них, у подножия лестницы, возвышались две колонны с двумя урнами, украшенными в классической манере мраморными фавнами и нимфами. В этих урнах росли алые герани, сейчас в полном цвету, и когда Агарь лениво огляделась и заметила яркие цветки, ей в голову пришла одна мысль. Отпустив слугу, который больше был ей не нужен, она быстро направилась к террасе и подняла один из горшков из мраморной урны.

— Пистолета тут нет, — протянула она, разочарованно вернув горшок обратно. — Может быть, я ошиблась. Давайте‑ка исследуем другой горшок.

На этот раз ее проницательность была вознаграждена. На дне урны, что стояла по правую руку, Агарь нашла спрятанный под горшком небольшой пистолет. На его рукоятке была серебряная пластина с выгравированным именем. Глаза Агари удовлетворенно заблестели.

— Я так и думала! — сказала она про себя. — А теперь нужно рассказать Джалфу!

Детектив ждал ее у ворот парка и выжидающе посмотрел на нее, когда она приблизилась с улыбкой на лице. С мрачным удовлетворением цыганка вложила пистолет в его руку.

— Вот оружие, из которого был убит сэр Лесли! — проговорила она. В голосе ее звучали нотки триумфа. — Я нашла его под горшком герани в одной из урн. Что вы об этом думаете?

— Пистолет Керриса! — чрезвычайно удивленный, проговорил Джалф.

— Нет, не пистолет Керриса, а пистолет того человека, который и убил сэра Лесли.

— Керриса, — с несгибаемым упрямством повторил Джалф.

— Посмотрите на имя на серебряной пластине, идиот!

— Льюис Крайн! — ошеломленно прочитал детектив.

Потом поднял взгляд; на его серьезном лице читались изумление и озадаченность.

— Что… — пробормотал он. — Вы думаете, что сэр Льюис убил своего двоюродного брата?

— Я в этом убеждена! — твердо заявила Агарь. — Только что я узнала от слуги, что он тоже был влюблен в эту девушку, Лауру, что был беден и в финансовом отношении зависел от покойного. Они поссорились в ночь убийства, когда гуляли в парке. После ссоры они расстались и каждый отправился своей дорогой. Сэр Льюис сказал, что вернулся домой, что услышал пистолетный выстрел и подумал, будто его двоюродный брат стреляет по мишеням… Как будто кто‑то станет заниматься этим в сумерках! — презрительно добавила девушка. — А вот что он сделал на самом деле — я имею в виду Льюиса, — так это последовал за своим двоюродным братом и пристрелил его у Пруда Королевы, потом спрятал пистолет в мраморной урне и пробрался назад в дом, чтобы разыграть свою комедию. Говорю вам, мистер Джалф, что Керрис невиновен. Я всегда так говорила. Сэр Льюис — вот кто виноват, и он прикончил своего двоюродного брата, во‑первых, из ревности к Лауре Брентон, во‑вторых, потому, что хотел получить деньги мертвеца.

— Но отпечатки ботинок в грязи? — запинаясь, спросил Джалф, совершенно смущенный такими рассуждениями. — Следы были оставлены ботинками Керриса.

— Я не сомневаюсь, что это очередная часть хитроумного плана сэра Льюиса, — призналась Агарь, — придуманного, чтобы отвести от себя подозрения. Слуга, который отвел меня к Пруду Королевы, рассказал вам, так же как и мне, что сэр Льюис всего за день или два до случившегося побывал в коттедже Керриса. Так вот, по‑моему, тогда он и украл ботинки и надел их в ту ночь, когда совершил убийство — чтобы переложить вину на Керриса, которого любила Лаура Брентон. Разве вы не видите, в чем заключалась игра, мистер Джалф? Льюис хотел получить титул и деньги и жениться на Лауре. Поэтому он убил своего двоюродного брата, чтобы всех обойти и, с помощью косвенных улик возложив вину на Джорджа Керриса, получить руку девушки. Что вы теперь скажете?

— Определенно, все это выглядит плохо для сэра Льюиса, — признался Джалф. — И все‑таки я не думаю, что он бы осмелился…

— Ба! Люди осмеливаются и не на такое ради удовлетворения своих страстей! — резко возразила Агарь. — Кроме того, он считал, что сам в полной безопасности, раз на нем были ботинки Керриса. Именно сэр Льюис и отдал ботинки Микки… Ох, если бы только найти этого мальчишку!

— Он нашелся! — быстро сказал Джалф. — Пока вы были в парке, я получил телеграмму. Полицейские задержали его в Уайтчепеле и завтра пришлют сюда. Если он сможет поклясться, что ботинки ему отдал сэр Льюис, я получу ордер на арест этого человека.

— Я полагаю, он виновен, — задумчиво произнесла Агарь. — И все же не совсем уверена.

— Почему нет? Против него веские улики.

— Да… Да… Но почему, если сэр Льюис виновен, Керрис молчит и не заявляет о своей невиновности? Я должна повидаться с этим человеком и все выяснить. Могу я отправиться в тюрьму?

— Я отвезу вас туда завтра утром, — ответил Джалф. — Мне и самому хотелось бы узнать причину его молчания. Не может же быть, чтобы из любви к сэру Льюису он держит язык за зубами.

— Нет. И это меня озадачивает. В конце концов, может оказаться, что баронет невиновен так же, как и Керрис.

Джалф покачал головой:

— Не могу представить, где вы найдете третье лицо, которое можно будет обвинить в убийстве.

И, слегка подумав, прибавил:

— Если, конечно, вы не обвиняете того ирландского мальчишку, который заложил ботинки.

— Это может быть даже он! — серьезно сказала Агарь. — Но, думаю, мы все узнаем завтра. Керрис, сэр Льюис, Микки… Гм! Интересно, кто из них троих убил того бедного молодого человека!

Агарь около часа размышляла над этой проблемой и, не в состоянии ее разрешить, попыталась на ночь выкинуть ее из головы. Что касается Джалфа, на него такое впечатление произвела сообразительность Агари, которая нашла пистолет и составила дело против сэра Льюиса — а сыщик уже начинал верить, что тот виновен, — что на следующее утро, прежде чем отвести девушку в тюрьму к Джорджу Керрису, он проводил ее на отдаленную ферму.

— Здесь живет Лаура Брентон, — объяснил он. — Расспросите ее о сэре Льюисе, и посмотрим, сможем ли мы найти против него дополнительные доказательства.

Лаура была высокой красивой девушкой, слегка мужеподобной с виду. Но в настоящий момент она казалась больной и осунувшейся, что и неудивительно, ведь один из ее поклонников был мертв, а второй — в тюрьме. Однако она выразила готовность ответить на вопросы Агари и самым категорическим тоном заявила, что господин Керрис невиновен.

— Он и мухи не обидит! — плача, сказала она. — Хоть он и злился на меня за то, что я встречалась с сэром Лесли, но я не видела ничего плохого в этих встречах.

— Сколько людей — столько мнений, — холодно заметила Агарь, не одобряя такой морали. — Вы встречались с сэром Лесли в ночь убийства?

— Нет… Не встречалась! — неистово пробормотала девушка. — Кто такое сказал?

— Сэр Льюис. Он рассказал, что двоюродный брат расстался с ним в парке после ссоры, чтобы увидеться с вами возле Пруда Королевы.

Это Лаура наотрез отрицала.

— В тот вечер я ходила в Марлоу, чтобы купить тесьмы, — пояснила она. — Меня и близко не было возле парка Уэлби. Сэр Льюис — лжец и убийца!

— Убийца? Почему он должен был убить своего двоюродного брата? — резко поинтересовалась Агарь.

— Потому что он любит меня, а мне нечего ему сказать.

— Вы любили сэра Лесли?

— Ничего подобного! — гневно вспыхнула девушка. — Я никого из них не любила, только Джорджа Керриса. Он невиновен, а сэр Льюис — виновен. Я верю, что он убил своего двоюродного брата из пистолета, который дал ему сэр Лесли.

— Что вы знаете об этом пистолете?

— Ну, — тихо объяснила Лаура. — Я пошла в Уэлби‑Парк с отцом, чтобы оплатить аренду, и там, в библиотеке на столе, лежал пистолет с серебряной пластинкой. Сэр Льюис… он тогда еще не был баронетом, рассказал мне, что сэр Лесли подарил ему этот пистолет и показал свое имя на серебряной табличке. А когда сэр Лесли был убит из пистолета, я решила, что это сделал сэр Льюис.

— А разве у Джорджа Керриса не было тоже пистолета?

— Да, старинная вещица, которая и стрелять‑то прямо не могла. Я сама пыталась стрелять из него по мишени, которую Джордж установил на своей ферме.

— Пистолета в доме Джорджа нет.

— Тогда не знаю, где он, — равнодушно заметила девушка. — Но в одном я уверена: Джордж невиновен. Ох, попытайтесь вытащить его из тюрьмы!

— И пусть сэра Льюиса повесят? — сухо поинтересовалась Агарь.

— Да! — яростно воскликнула Лаура. — Он кровожадный зверь, я бы хотела видеть его мертвым!

Слегка удивившись жестокости девушки, Агарь оставила ее и отправилась в тюрьму, где содержался Керрис. Егерь был огромным светловолосым мужчиной, со свежим, красивым лицом. Обычно лицо его было откровенным и добродушным, но сейчас, из‑за последних событий, у него был угрюмый вид. На все вопросы Агари он отказывался давать объяснения.

— Не буду я говорить ни того, ни другого, — объявил он. — Убил я сэра Лесли или нет — мое дело. Во всяком случае, он заслуживал того, чтобы его убили.

— Кого вы выгораживаете? — изменив тактику, поинтересовалась Агарь.

— Никого, — покраснев, ответил Керрис.

— Нет, вы кого‑то прикрываете, иначе зачем вам рисковать головой. Но вы будете спасены, вопреки себе самому. Я знаю, кто убил сэра Лесли.

— Вы знаете? — переспросил арестованный, с тревогой вскинув взгляд.

— Да. Это сделал его двоюродный брат, сэр Льюис. На месте убийства мы нашли его спрятанный пистолет. Он украл ваши ботинки, чтобы, надев их, свалить вину на вас. Вы вышли из парка Уэлби в десять часов, после того как было совершено убийство. Разве вы не видели сэра Льюиса?

— Нет, не видел, — поспешно ответил Керрис. — Я никого не видел. Я услышал выстрел и подумал, что это могут быть браконьеры, но так как сэр Лесли уволил меня, решил, что следить за ними — не мое дело.

— Сэр Льюис заходил к вам незадолго до убийства?

— Да, заходил, хотел повидаться со мной насчет дичи.

— А вы не хватились ваших ботинок после того, как он ушел?

— Не хватился до самой ночи убийства, когда хотел их надеть, — сказал Керрис. — Я не носил их несколько дней, так как они были новыми и довольно сильно жали.

— Тогда нет сомнений, что сэр Льюис их украл, преследуя свои цели, — торжествующе объявила Агарь. — Он виноват, а вы…

— Я — невиновен! — с гордостью воскликнул Керрис. — Теперь я могу это сказать. Я не убивал сэра Лесли, я никогда и пальцем его не тронул.

— А раньше вы не говорили об этом, потому что выгораживали кого‑то. Кого?

Керрис не ответил, но вид у него был беспокойный.

Не успела Агарь повторить свой вопрос, ответ пришел с совершенно неожиданной стороны. Дверь камеры открылась, и с выражением глубокого удивления на лице вошел Джалф.

— Вот! — обратился он к Агарь. — Привезли Микки, и он сказал мне, от кого получил ботинки!

— От сэра Льюиса?

— Нет. Я повидался с сэром Льюисом, и он отрицает свою вину. Кроме того, он рассказал мне историю, которая подтверждает показания Микки и объясняет, почему Керрис держит язык за зубами.

Керрис соскочил с кровати и шагнул к Джалфу с озабоченным и разозленным видом.

— Ни слова! Ни слова! — проговорил он сквозь сжатые зубы. — Пощадите ее!

— Ее! — воскликнула Агарь, мгновенно все поняв. — Лауру Брентон?

— Да, Лауру Брентон, — ответил Джалф, отступив от егеря. — Микки видел ее; это она отдала ему ботинки.

— Я велел ей это сделать. Я велел! — в отчаянии перебил Керрис.

— Чепуха! Вы хотите выгородить ее, как пытались выгородить с самого начала. Но вы не правы. Лаура Брентон не стоит того, чтобы вы отдали за нее свою жизнь, друг мой. Она виновна в том, что убила сэра Лесли. А почему? Потому что он бросил ее и собирался жениться на другой женщине.

Керрис испустил громкий крик.

— Это ложь… ложь! Она любила меня!

— Она любила себя! — резко возразил Джалф. — Сэр Лесли обещал жениться на ней, и поэтому, когда Лаура не смогла заставить его исполнить обещание, она его убила. Чтобы переложить вину на вас, она стащила ботинки и надела их в ту ночь, когда отправилась на свидание с сэром Лесли у Пруда Королевы. А чтобы втравить в беду сэра Льюиса, она украла у него пистолет, чтобы убить из него его двоюродного брата.

— И спрятала пистолет в урну? — спросила Агарь, пораженная этими разоблачениями.

— Нет, это сделал Льюис. Он знал, что преступление совершила Лаура.

— Откуда?

— Он услышал выстрел и пошел посмотреть, кто стрелял. Возле Пруда Королевы он обнаружил своего убитого кузена, а на берегу поднял собственный пистолет. Так как он знал, что Лаура забрала пистолет из библиотеки в тот день, когда пришла со своим отцом платить ренту, он понял, что это она убила сэра Лесли. Выгораживая ее и не думая о том, какая опасность будет грозить ему самому, если найдут пистолет с его именем, он спрятал оружие в урну, где вы его и нашли. Итак, как видите, двое мужчин пытались выгородить девушку, которая не любила ни одного из них.

— Она любила меня… меня! — с мукой в голосе воскликнул Керрис. — Почему сэр Льюис заговорил?

— Чтобы избежать ареста! — ответил Джалф. — Он был не столь верным, как вы, мой несчастный друг. Однако вас в скором времени выпустят. Сегодня я арестую Лауру.

Это и было сделано в то же самое утро. Лаура была арестована и, придя в ужас от заявлений Микки и сэра Льюиса, хоть Джордж Керрис по‑прежнему молчал, она во всем призналась. Версия Джалфа оказалась совершенно верной. Девушка встретилась с сэром Лесли в ночь убийства у Пруда Королевы. Она собиралась убить его, если он не изменит своего намерения ее бросить. Он подтвердил, что бросает ее, и она убила его. Она украла пистолет и ботинки, чтобы при необходимости свалить вину на сэра Льюиса или Керриса. Кроме того, она забрала пистолет из дома Джорджа Керриса, чтобы изобличить его.

Если бы не Агарь и не эпизод с заложенными в ломбард ботинками, которые Лаура отдала Микки, чтобы тот от них избавился, она могла бы преуспеть в своих подлых планах — избежав возмездия, погубила бы других людей. Но теперь она призналась и была приговорена к пожизненной каторге. Она заслуживала казни, но избежала ее благодаря снисходительности жюри присяжных из‑за своей молодости и красоты.

Выпущенный из тюрьмы, на которую он так безумно себя обрек, выгораживая неблагодарную женщину, Джордж Керрис отправился в Ламбет и выкупил ботинки, которые Микки сдал в ломбард.

— Я собираюсь в Австралию, — сообщил он Агари. — Я не смог ее спасти, поэтому не могу оставаться в Марлоу. Я с самого начала знал, что она виновна. Она была у меня за день до убийства и унесла ботинки под тем предлогом, что отец захотел такую же пару и желает осмотреть их. Когда следы подошв с моими инициалами нашли в грязи у пруда, я догадался, что она надела мои ботинки и убила сэра Лесли. Я так ее любил, что все бы выстрадал ради нее, но вы с вашим ясным умом вывели ее на чистую воду, и теперь она заплатит за свое преступление. Жизнь здесь для меня закончилась, я уезжаю в Австралию и возьму с собой ботинки, которые ее погубили.

— Почему вы делали все это для Лауры, этой никчемной женщины?

— Она никчемная, знаю, — ответил Керрис. — Но я ее любил!

И кивнув на прощанье, он забрал ботинки и вместе с ними удалился в изгнание.

Глава X

Девятый клиент и шкатулка

Агарь была почти гениальной по части чтения человеческих характеров по лицам. Изгиб рта, взгляд — все это она могла верно истолковать. К своим женским инстинктам она добавляла благоразумие логического мужского суждения. Она редко ошибалась, пуская в ход этот свой дар, и имела предостаточно возможностей применить его на многих клиентах, заходивших в ее ломбард в Ламбете. К слащавому, бледнолицему созданию, которое принесло в залог серебряную шкатулку времен Возрождения, она сразу почувствовала жесткую антипатию. Последующие события доказали, что Агарь была права.

Девятый клиент — так назвала его Агарь — был вкрадчивым подлецом. На вид почтенный слуга — камердинер или дворецкий, — он носил безупречный костюм черного цвета. Его лицо было белым, как у трупа, и почти бесстрастным. Два пучка усов украшали худую физиономию, но тонкий рот и скошенный подбородок были безволосыми. Уродливой формы голову и узкий лоб прикрывали гладко зачесанные редкие седые волосы. Обратившись к Агарь, он опустил бегающие серые глазки и говорил негромко, в самой почтительной манере. Агарь решила, что он слуга из Вест‑Энда, а по его физиономии поняла, что он — подлец.

Этот «джентльменский джентльмен» — как справедливо окрестила его Агарь — назвал свое имя: Джулиан Питерс и адрес: Мейфер, Маунт‑стрит, 42. Как Агарь не сомневалась в сущности этого человека, так не сомневалась она и в том, что он назвал фальшивые имя и адрес. Кроме того, она не была уверена, что ему честно досталась шкатулка, которую он собирался заложить, хотя рассказанная им история, похоже, была правдивой и говорил он откровенно.

— Мой последний хозяин, мисс, оставил мне эту коробку в наследство, — почтительно проговорил он. — И я ее некоторое время хранил. К сожалению, сейчас я в стесненных обстоятельствах, и, чтобы продержаться до получки, мне нужны деньги. Понимаете, мисс, лишь необходимость заставляет меня заложить эту коробку. Я хочу за нее пятнадцать фунтов.

— Могу дать вам тринадцать, — объявила Агарь, прикинув на глаз стоимость шкатулки.

— О, мисс, я уверен, что она стоит пятнадцать, — сказал так называемый мистер Питерс. — Если вы посмотрите, как искусно она изготовлена…

— Я посмотрела на все, — тут же ответила Агарь. — На серебро, на качество изготовления, на дату и на все остальное.

— Дату, мисс? — озадаченно спросил клиент.

— Да, шкатулка Чинквеченто[28], флорентийская работа. Осмелюсь сказать, если бы вы отнесли ее к ювелиру в Вест‑Энде, вы могли бы получить больше, чем я готова предложить. Тринадцать фунтов — мой предел.

— Я возьму деньги, — быстро сказал Питерс. — Я не хотел бы закладывать коробку в Вест‑Энде, где меня знают.

«Не сомневаюсь, знают как негодяя», — цинично подумала Агарь. Однако не в ее интересах было испортить хорошую сделку, а получить шкатулку времен Ренессанса за тринадцать фунтов было очень хорошей сделкой, поэтому Агарь выписала квитанцию на фальшивое имя Джулиан Питерс и протянула ее клиенту вместе с десятифунтовой банкнотой и тремя соверенами. Клиент жадно пересчитал деньги и, угодливо кивнув, повернулся, чтобы уйти. Однако в дверях ломбарда он остановился и напоследок тревожно спросил:

— Я же смогу выкупить эту шкатулку в любой момент, когда захочу, мисс?

— Хоть завтра, если вас это устроит, — холодно ответила Агарь. — Если заплатите за месяц залога.

— Спасибо вам, мисс, я заберу шкатулку через месяц. На это время я оставляю шкатулку на ваше попечение и желаю вам хорошего дня.

Агарь вздрогнула от отвращения, когда он покинул магазин, потому что человек этот был для нее ядовитой тварью, как змея или жаба. Если ее инстинкт чего‑то стоил, она чувствовала, что камердинер — вор и негодяй, злоупотребляющий доверием своего работодателя. Шкатулка, скорее всего, была ворованной, а не была отдана мистеру Питерсу по завещанию. Джентльмены обычно не оставляют своим слугам в наследство шкатулки Чинквеченто.

Коробка, как ее назвал господин Питерс, была очень красивым, изящным образцом ювелирного искусства, достойным самого Бенвенуто Челлини. Вероятно, ее сделал один из его учеников. Определенно то была работа времен Ренессанса, потому что в орнаменте шкатулки смешались элементы христианства и язычества, которые так поразительно слились в возрожденном искусстве Италии Данте и Медичи. По обе стороны ларца располагались рельефные фигуры танцующих нимф и играющих на свирелях сатиров, увитый цветами алтарь и священник, коронованный виноградными лозами. На крышке была изображена фигура Богоматери в полный рост с воздетыми к небу руками, ниже — облака и башенки замка, над головой — великолепие Святого Духа в виде широко распахнувшего крылья голубя; порхающие херувимы и могилы святых. Внутри шкатулка была обшита тусклым матовым золотом, но в этом хранилище ничего не было.

Без сомнения, эта крошечная жемчужина ювелирного искусства служила вместилищем драгоценностей какой‑нибудь флорентийской дамы в ту давно минувшую эпоху. Возможно, эту шкатулку, на которой странным образом смешались крест и тирс[29], намеки на аскетизм и жизнь, полную удовольствий, заказал для нее какой‑нибудь любовник. Но флорентийская красавица давно превратилась в прах, ее дни любви, тщеславия и греховности миновали, и шкатулка, в которой она хранила свои драгоценности, оказалась в грязном лондонском ломбарде. Было нечто ироничное в судьбе, уготованной Временем и Случаем этому утонченному пустяку.

Осматривая шкатулку, Агарь заметила, что золотые пластины отделяет от наружной части некоторое расстояние. Ее наметанный глаз заметил, что есть пустое пространство между основанием шкатулки и внутренней золотой коробкой. Как всегда, готовая к поискам скрытых тайн, Агарь решила, что в этой игрушке есть секретный ящичек, без сомнения, открывающийся тайной пружиной. И она тут же принялась искать эту пружину.

— Очень хитро спрятана, — пробормотала она после долгих и тщетных усилий. — Но секретный ящичек есть, и я собираюсь его найти. Как знать, вдруг я наткнусь на свидетельство какой‑нибудь старинной флорентийской трагедии, как в случае с распятием Фьезоли?

Пальцы Агарь были длинными и ловкими, а их узкие подушечки — удивительно чувствительными. Девушка провела ими по объемным изображениям кованого серебра, нажимая на смеющиеся головы фавнов и нимф. Некоторое время ее преследовали неудачи, пока случайно она не коснулась тонко сработанной розы, аккуратно вырезанной с одной стороны на центральном алтаре. В тот же миг послышался тихий щелчок, и серебряная пластинка с объемными фигурками, закрепленная на петле, ушла вниз. Как Агарь и решила, шкатулка внутри была разделена на две неравные части. Верхняя, которую можно было осмотреть, когда поднимали крышку, была, как уже сказано, пуста. Но в узкой нижней части между ложным и настоящим дном шкатулки лежал тонкий пакет. Довольная правильностью своей догадки, что, несомненно, делало честь ее острому уму, Агарь вытащила документы.

— Вот и моя флорентийская трагедия! — радостно проговорила девушка и начала изучать найденный клад.

Но ушло немного времени, чтобы выяснить, что письма — ибо это были пять или шесть писем, перетянутых розовой резинкой — были написаны не в XIV веке, а в самом конце XIX, и не на итальянском, а на английском языке. Начертаны они были изящным женским почерком на душистой бумаге (от них все еще исходил аромат фиалок) и были полны страстных и несдержанных любовных признаний. Агарь прочитала всего одно письмо, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что судьба столкнула ее с интригой между замужней женщиной и мужчиной. Никакого адреса не было, так как каждое письмо начиналось неожиданно — словами страсти и обожания — и продолжалось в том же духе до конца, там, где стояла подпись — «Беатриче».

В том первом письме, которое прочла Агарь и которое было образчиком остальных, автор сетовала на свой брак, негодовала из‑за того, что обязана повиноваться скучному мужу, и взывала к своему дражайшему Павлу — так, очевидно, звали ее возлюбленного — освободить ее. Страсть, бурная чувственная любовь, пылающая в каждой строчке сочинения замужней женщины, вызвали у Агарь немалое отвращение. Ее чистая и непорочная душа отшатнулась от бездны, открывшейся за этим похотливым обожанием; затрепетала, мимолетно увидев ту тайную скрытую жизнь. Вообще‑то, в этих письмах пока не было никакой трагедии, но, учитывая, какая женщина их написала, они могли стать прелюдией к трагедии; и в каждой их строчке виделся развод.

«Какой лжец этот камердинер! — решила Агарь, вновь завязав письма. — Шкатулку оставили ему в наследство, вот как? Как будто человек мог доверить столь компрометирующие письма благоразумию такого подлеца, как Питерс! Нет, нет, уверена, что он не знает ни о тайном отделении, ни о существовании этих писем. Он украл шкатулку у своего господина, не зная, что в ней прятали послания замужней женщины. Я поставлю шкатулку в безопасное место и посмотрю, что произойдет, когда мистер Питерс за ней вернется».

Но Агарь не положила письма назад в тайный ящичек. Могло выйти так, что камердинер вернется до конца месяца, и, если ее в это время не будет в ломбарде, помощник, конечно, сам выдаст шкатулку. Агарь чувствовала, что было бы неправильно позволить этим письмам попасть в руки бессовестного негодяя, каким она считала Питерса. Узнай он тайну шкатулки, узнай о письмах, лежащих в ней, он вполне мог бы заработать на этом за счет или несчастной женщины, или собственного хозяина. У Питерса было лицо шантажиста, поэтому Агарь закрыла шкатулку, а письма спрятала в большой сейф в гостиной.

«Она легкомысленная женщина… плохая женщина, — подумала Агарь о Беатриче, написавшей эти пылкие письма. — И заслуживает наказания за то, что обманывала мужа. Но я не отдам ее во власть этой рептилии; он бы только разжирел на ее муках. Если он придет за шкатулкой, то получит ее, но без писем».

Агарь ни мгновения не сомневалась, что Питерс не знает о существовании этих посланий, иначе, отдавая шкатулку под залог, не оставил бы в тайнике письма, которыми можно было бы шантажировать бесстыдную Беатриче и ее любовника.

Но когда спустя две недели — еще до того, как истек оговоренный месяц, — камердинер снова появился, он ясно дал понять Агари, что за минувшее время узнал секрет шкатулки. И цыганка заставила его объяснить, как и от кого он выведал этот секрет. Она смогла это сделать, так как клиент хотел получить шкатулку обратно, но денег на то, чтобы ее выкупить, у него не было. Это обстоятельство дало ей власть над данным человеком, и Агарь безжалостно ею воспользовалась. Некоторое время, играя с ним в кошки‑мышки, она делала вид, что не понимает, чего тот хочет. Но сразу заметив его алчный взгляд и торжествующее выражение лица, она поняла, что тот задумал какое‑то мошенничество.

— Я хотел бы взглянуть на свою коробку, если вам будет не сложно, мисс, — сказал он, едва зайдя в ломбард. — Я не могу выкупить ее, но если бы вы позволили мне ее осмотреть…

— Конечно! — резко перебила Агарь. У нее не хватало терпения выслушивать его витиеватые речи. — Вот коробка. Можете рассматривать ее сколько угодно.

Питерс с нетерпением схватил шкатулку, открыл и уставился на пустое пространство внутри. Потом потряс ее, перевернул верх дном, словно ожидая, что выпадет внутренняя коробочка. В этот миг Агарь догадалась, что со времени заклада ему стало известно, что в шкатулке есть тайное отделение и что он ищет именно его. С иронической улыбкой она наблюдала, как Питерс неуклюже теребит изящно вырезанные фигурки, и увидела, что при таком грубом обращении шкатулка никогда не выдаст своей тайны.

Поэтому Агарь показала ему, как открыть тайник, но не для того, чтобы доставить ему удовольствие, а потому, что хотела знать историю любовных писем. Без сомнения, Питерс искал именно их, и Агарь поздравила себя с тем, что послушалась своих инстинктов и убрала письма туда, где он уже не мог до них добраться.

— Вижу, вам никак это не найти, — заметила Агарь, когда Питерс с отвращением положил шкатулку.

— Что не найти? — с вызовом спросил он.

— Потайное отделение, которое вы ищете.

— Откуда вы знаете, что я ищу потайное отделение, мисс?

— Я догадалась об этом по тому, как настойчиво вы нажимали на бока шкатулки. Ваш покойный хозяин, оставивший ее вам в наследство, явно не объяснил ее секретов. Но если хотите узнать, посмотрите сюда.

Агарь ловко подняла шкатулку, слегка прикоснулась пальцем к розе на алтаре и открыла Питерсу тайное отделение. Как она и предполагала, лицо того вытянулось при виде пустого ящичка.

— Что ж, он пуст! — огорченно сказал он вслух. — Я думал… я думал…

— Что найдете какие‑то письма, — колко перебила Агарь. — Без сомнения. Но, видите ли, мистер Питерс… если это ваше имя… Так уж получилось, что я вас опередила.

— Что? Вы нашли письма?

— Да. Аккуратный маленький сверток, который лежит у меня в сейфе.

— Пожалуйста, отдайте их мне, — с трепетным нетерпением попросил клиент.

— Отдать вам! — с презрением повторила Агарь. — Не по мне поощрять шантажиста.

— Но это мои письма! — воскликнул Питерс, раскрасневшись, но не отрицая обвинения в шантаже. — Вы не можете оставить себе мои письма!

— Могу, — возразила Агарь, положив шкатулку на полку за своей спиной. — Точно так же, как могу оставить у себя эту шкатулку, если захочу.

— Как вы смеете! — воскликнул клиент, теряя всю свою обходительность. — Это моя коробка!

— Вашего хозяина, имеете вы в виду; и письма тоже его. Вы украли шкатулку, чтобы раздобыть деньги, а теперь украли бы и письма, если смогли бы, чтобы вымогать деньги у женщины. Знаете, мистер Питерс, кто вы? Вы — подлец!

Питерс едва мог говорить от ярости, а когда обрел голос, начал угрожать Агарь полицией. В ответ девушка презрительно засмеялась.

— Полиция! — отозвалась она. — Вы спятили? Вызывайте полицейского, если посмеете, и я сдам вас за воровство коробки.

— Вы не сможете, вы не знаете имени моего хозяина.

— Не знаю? — возразила Агарь, блефуя. — Вы забываете, что имя и адрес вашего хозяина были в тех письмах.

Видя, что подобным образом ничего не добиться, Питерс сменил тон — вместо того, чтобы говорить на повышенных тонах, перешел к дипломатии. Он сделался раболепным и льстивым — и куда более омерзительным, чем раньше. Агарь едва могла сохранять спокойствие, слушая его мерзкие предложения, но все же держала себя в руках, желая узнать историю писем, полное имя писавшей их женщины и имя хозяина Питерса, которому эти письма были адресованы. Задача была неприятной и требовала большого самоконтроля.

— Почему бы вам не разделить со мной эти деньги? — поинтересовался Питерс шелковым голосом. — Эти письма стоят очень дорого. Если вы мне отдадите их, я смогу очень дорого продать их или моему господину, или даме, которая их написала.

— Без сомнения, — ответила Агарь с наигранной уступчивостью. — Но прежде чем я соглашусь на ваше предложение, я должна узнать историю писем.

— Конечно, мисс, я все вам расскажу. Я…

— Минуточку, — перебила Агарь. — Господин Питерс — ваше настоящее имя?

— Да, мисс. Но адрес я дал фальшивый, как и свое первое имя. Я — Джон Питерс с Дьюк‑стрит, Сент‑Джеймс, работаю на лорда Эверли.

— Вы его камердинер?

— Да, я работал на него долгое время, но я проигрался в карты неделю или две тому назад, поэтому я…

— Поэтому вы украли эту шкатулку, — резко закончила Агарь.

— Нет, мисс, не украл, — с большим достоинством ответил Питерс. — Я позаимствовал ее из комнаты господина на несколько недель, чтобы получить за нее деньги. Я собирался выкупить ее и вернуть в течение месяца. И, без сомнения, я так и поступлю, если наш план с письмами сработает.

Агарь едва сдержалась, чтобы не взорваться, когда услышала, как этот негодяй хладнокровно рассуждает, как использует прибыль, полученную с помощью своей подлости. Тем не менее девушка хранила спокойствие и продолжала задавать вопросы, желая приобрести его полное доверие.

— Хорошо, мистер Питерс, скажем, вы позаимствовали шкатулку, — с иронией заметила она. — Но не кажется ли вам, что это довольно рискованный поступок?

— Я сделал это невовремя, так как не знал, что мой хозяин хранит в шкатулке любовные письма, — уныло заметил Питерс. — Я и предположить не мог, что он спросит об этой шкатулке. Однако он осведомился о ней два дня назад и обнаружил, что она исчезла.

— И решил, что вы взяли ее?

— Боже благослови вас, нет! — усмехнулся камердинер. — Я не настолько глуп, чтобы меня вот так поймали. Недавно комнаты моего господина ремонтировали, поэтому он подумал, что шкатулку украли или оклейщики обоев, или кто‑то другой из этих простолюдинов.

— В таком случае вы в безопасности, — продолжала Агарь, злясь на преступную изобретательность этого существа. — Но как вы узнали, что в шкатулке были спрятаны письма? Вы не знали о них, когда ее заложили.

— Не знал, — с сожалением признался Питерс. — Но вчера я услышал, как мой господин рассказывает своему другу, что в шкатулке в секретном отделении были письма от замужней дамы, так что я подумал…

— …что вы найдете это секретное отделение и с помощью писем получите деньги от той замужней дамы.

— Да. И теперь мы собираемся сделать это вместе, не так ли?

— А эта замужняя дама богата? — поинтересовалась Агарь, отвечая вопросом на вопрос.

— Боже, мисс, да ее муж, мистер Деламер, несметно богат! Она отдала бы все на свете, чтобы получить свои письма обратно. Потому что, если бы муж увидел их, он бы наверняка развелся с ней! Он гордый человек, этот самый мистер Деламер.

— А он подозревает об интриге между своей супругой и лордом Эверли?

— Нет. Он бы разом все прекратил, если бы знал. Можете не сомневаться, она заплатит высокую цену за эти письма.

— Без сомнения, — согласилась Агарь. — Ну, господин Питерс, так как я являюсь вашим партнером в этом превосходном плане, вам лучше позволить мне увидеться с миссис Деламер. Я выужу у нее больше, чем вы.

— Осмелюсь сказать, мисс, вы очень умны, о да! Но поделитесь ли вы по справедливости?

— Да. Если я получу хорошую сумму, вам достанется половина, — двусмысленно ответила Агарь. — Но где же живет госпожа Деламер?

— На Керзон‑стрит, мисс, в светло‑красном доме. Вы всегда найдете ее там около семи. Выжмите из нее все что есть, мисс. Мы хорошо заработаем на этом деле.

— Похоже, так, — холодно заметила Агарь. — Но на вашем месте, господин Питерс, я бы как можно быстрее выкупила эту шкатулку. Из‑за нее у вас могут быть проблемы.

— Я возьму деньги из моей доли наличными, — заявил негодяй. — Не соглашайтесь меньше чем на пятьсот фунтов, мисс. Эти письма того стоят.

— Вы будете довольны, уж я‑то об этом позабочусь. Завтра я поговорю с миссис Деламер, так что если вы зайдете ко мне через день, я расскажу о результатах своего визита.

— О, у такой умной девушки, как вы, может быть только один результат, — усмехнулся Питерс. — Вы, мисс, выжмете миссис Деламер, как апельсин. Пригрозите, что обо всем расскажете мужу, и она заплатит сколько угодно. Доброго вам дня, мисс. Подумать только, какая умная девушка! Доброго вам дня!

И, отпустив этот комплимент, мистер Питерс ушел — ушел как раз вовремя, чтобы Агарь смогла удержаться от нечестивого желания швырнуть шкатулку ему в голову. Этот человек оказался еще большим негодяем, чем она думала. А представив себе, как он вымогал бы деньги у миссис Деламер, завладей он письмами, цыганка вздрогнула. К счастью для этой дамы, ее глупые послания оказались в руках женщины более благородной, чем она сама.

Хоть и нетитулованная, миссис Деламер была настоящей леди. Несомненно, она была красавицей и на много лет моложе своего господина и повелителя. Сам мистер Деламер был богатым членом палаты общин с длинной родословной и чрезмерной гордостью. Погруженный в политику и синие книги[30], он позволял своей легкомысленной молодой жене делать что ей заблагорассудится, при условии, чтобы она не марала в грязи его имя. Он бы простил ей все что угодно, только не измену. Она могла вести себя сколь угодно экстравагантно, удовлетворяя все свои дорогостоящие прихоти, и флиртовать — если того желала, а она желала — хоть с пятьюдесятью мужчинами. Но если имя Деламер станут произносить шепотом, связывая с каким‑то скандалом, то — и она очень хорошо это понимала — муж будет искать или разделения[31], или развода. Тем не менее, хорошо все это зная, смазливая и глупая миссис Деламер оказалась настолько тупа, чтобы завести интригу с лордом Эверли и писать ему компрометирующие письма.

Она никогда не думала об опасности. Лорд Эверли был джентльменом, человеком чести, и говорил ей дюжину раз, что всякий раз сжигал письма, которые она писала ему. Поэтому она была ужасно удивлена, когда девушка, внешне напоминающая цыганку, явилась к ней с запечатанным конвертом и заявила, что в конверте ее письма к лорду Эверли.

— Письма! Письма! — стряхнув пушистые локоны со лба, проговорила миссис Деламер. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что ваши письма лорду Эверли лежат в этом конверте, — ответила Агарь, холодно глядя на сидящую перед ней изящную куклу. — А еще я имею в виду, что, если ваш муж увидит их, он сразу с вами разведется!

Госпожа Деламер побледнела под своими румянами.

— Кто вы? — выдохнула она, и ее синие глаза расширились от ужаса.

— Меня зовут Агарь Стэнли. Я — цыганка, держу ломбард в Ламбете.

— Ломбард! Как… Как вы получили мои письма?

— Камердинер лорда Эверли заложил серебряную шкатулку, в которой они были спрятаны, — пояснила Агарь. — Он собирался использовать письма, чтобы вымогать у вас деньги. Но я заполучила письма до того, как он это сделал, и пришла вместо него.

— Тоже чтобы вымогать деньги, я полагаю?

Миссис Деламер, хоть убей, не смогла удержаться от подобного замечания. Она знала, что говорит дурно, что эта девушка с серьезным, темным, вдохновенным лицом — не из тех женщин, что способны шантажировать свою заблудшую сестру. И все‑таки виновное ничтожное создание видело, что Агарь — девица из ломбарда в трущобах — сидит перед ней, как судия и мысленно уже осудила ее за фривольное поведение. Гордая и надменная миссис Деламер корчилась под взглядом своей гостьи и в ужасе из‑за разверзшейся у ног бездны не могла не сделать презрительного замечания в адрес женщины, которая пришла ее спасти. Она сказала это под влиянием момента; за такую импульсивность она уже много раз платила дорогой ценой. Но Агарь была слишком благородной женщиной, чтобы заставлять сейчас дорого платить легкомысленную красавицу.

— Нет, миссис Деламер, — ответила Агарь, держа себя руках — ведь это слабое маленькое создание не стоило ее гнева. — Мне не нужны деньги. Я пришла для того, чтобы вернуть эти письма, и я советую вам их уничтожить.

— Я непременно так и поступлю! — воскликнула светская дама, выхватив конверт, который ей протянули. — Но вы должны позволить вас вознаградить.

— Как вы вознаградили бы любого, вернувшего вам потерянную драгоценность! — объявила цыганка, скривив губы. — Нет, благодарю вас. То, что я для вас сделала, миссис Деламер, превыше любой награды.

— Превыше любой награды! — пробормотала хозяйка, гадая, правильно ли она расслышала.

— Я так считаю, — серьезно объявила Агарь. — Я спасла вашу честь.

— Спасли мою честь! — в ярости воскликнула миссис Деламер. — Как вы смеете! Как вы смеете!

— Я смею, потому что мне довелось прочитать эти письма… Вернее, я прочитала одно, но не сомневаюсь, что остальные точно такие же. Если бы мистер Деламер прочитал то же, что и я, боюсь, вам бы пришлось отправиться в суд по бракоразводным делам с лордом Эверли в качестве соответчика.

— Вы… вы ошибаетесь, — запинаясь, произнесла миссис Деламер, пытаясь защититься. — Ничего такого между нами не было, клянусь.

— Нет смысла мне врать, — отрывисто ответила Агарь. — Я видела, что вы писали мужчине, и этого достаточно. Однако я не собираюсь вас судить. Я пришла, чтобы отдать вам письма; они у вас в руках, поэтому я ухожу.

— Подождите! Подождите! Вы были очень добры. Конечно, немного денег…

— Я не шантажистка! — гневно воскликнула Агарь. — Но я спасла вас от шантажиста. Если бы эти письма заполучил камердинер лорда Эверли, вам бы пришлось заплатить за них тысячи фунтов.

— Знаю, знаю, — прохныкала глупая маленькая женщина. — Вы были добры и поступили хорошо; вы спасли меня. Возьмите это кольцо как…

— Нет, я не хочу от вас никаких подарков, — сказала Агарь, направляясь к двери.

— Почему нет? Почему же?

Агарь бросила через плечо взгляд, полный презрения.

— Я ничего не возьму от женщины, которая изменяет своему мужу, — спокойно заявила она. — Доброй ночи, миссис Деламер, и будьте осторожны, когда станете писать своему следующему любовнику. У него тоже может быть камердинер.

И Агарь покинула великолепно обставленную комнату, оставив в ней миссис Деламер, белую от ярости, ужаса и унижения. С этими несколькими презрительными словами бедной цыганской девушки в дом к ней пришло осознание своего греха.

Агарь съездила в Вест‑Энд, чтобы повидаться с женщиной, написавшей эти письма, а теперь вернулась в ломбард в Ламбете, поговорить с человеком, которому они были посланы. Она была не из тех, кто делает что‑то наполовину, и, решив разрушить все подлые планы Джона Питерса, написала письмо его хозяину. В ответ лорд Эверли сообщил, что придет повидаться с Агарью в назначенный день и час, указанные в письме.

В девять часов вечера в убогой гостиной ломбарда Агарь собиралась рассказать лорду Эверли, как она спасла миссис Деламер от алчного камердинера. А еще она собиралась отдать шкатулку и вернуть себе деньги, отданные за нее. При всей своей любви к романтике Агарь никогда не забывала, что она деловая женщина и должна заработать как можно больше денег для наследника старого скряги, который приютил и накормил ее, когда она сбежала в Лондон. Этика Агарь была бы совершенно непонятной для большей части человечества.

Точно в назначенный час лорд Эверли появился на Карби‑Кресент и проследовал за Агарью в гостиную в задней части дома. Лорд оказался высоким, стройным, светловолосым мужчиной не первой молодости, с бесцветным лицом, отмеченным печатью усталости. Он слегка удивился при виде цветущей красоты Агари, очевидно, ожидая, что ломбардом заправляет старая карга. Однако он ничего не сказал, а лишь степенно поклонился девушке и сел на место, которое та указала. В свете лампы Агарь долго и внимательно рассматривала его красивое лицо. Лорд выглядел человеком умным, и Агарь удивлялась, как он мог найти удовлетворение в любви к легкомысленной кукле вроде миссис Деламер. Агарь на миг совсем забыла, что настоящая радость жизни заключается в контрасте.

— Не сомневаюсь, вы удивились, получив письмо из ломбарда, — без предисловий сказала она.

— Признаюсь, так и было, — спокойно ответил он. — Но поскольку вы упомянули о моей шкатулке, я пришел. Вы написали, что она здесь?

Агарь сняла с ближайшей полки серебряную шкатулку и поставила на стол перед ним.

— Ее заложили две недели назад, — негромко сказала она. — Я отдала за нее тринадцать фунтов, так что если вы отдадите мне эту сумму и проценты за месяц, можете ее забирать.

Не говоря ни слова, лорд Эверли отсчитал тринадцать фунтов, а потом спросил, какой процент берет Агарь. Девушка ответила, и спустя несколько минут сделка состоялась. Затем лорд Эверли спросил:

— Как вы узнали, что это моя шкатулка?

— Так сказал человек, который ее заложил.

— Странно.

— Вовсе нет, милорд. Я заставила его рассказать.

— Гм! Вы выглядите смышленой, — заметил лорд Эверли, с интересом поглядев на девушку. — Могу я узнать имя человека, который заложил шкатулку?

— Без сомнения. Это был ваш камердинер Джон Питерс.

— Питерс! — повторил гость. — О, вы, должно быть, ошиблись! Питерс — честный человек!

— Он негодяй и вор, лорд Эверли. А если бы не я, он стал бы еще и шантажистом.

— Шантажистом?

— Да. В шкатулке были письма.

— Письма! — поспешно повторил лорд Эверли и подтянул шкатулку к себе. — Вы знаете секрет?

— Да, я нашла потайное отделение и письма. Вам повезло, что нашла их я. Ваш нескромный разговор с другом подсказал Питерсу, что в шкатулке спрятаны компрометирующие письма. Он пришел сюда, чтобы забрать их, но я уже вынула их из шкатулки.

— И где они теперь?

— Я вернула их замужней женщине, которая их написала.

— Откуда вы узнали, кто их написал? — поинтересовался лорд Эверли, приподняв брови.

— Я прочитала одно из писем, а потом Питерс сообщил мне имя леди. Он предложил мне шантажировать ее. Я якобы согласилась и отправилась на свидание с этой леди, чтобы вернуть ей письма. Я пригласила вас сюда нынче вечером, чтобы вернуть шкатулку и предупредить, чтобы вы были настороже с этим Джоном Питерсом. Он явится ко мне завтра, чтобы получить деньги, которые, как он считает, я заполучила с помощью писем. Вот и вся история.

— Странная история, — улыбаясь, ответил лорд Эверли. — Я непременно уволю Питерса, однако не стану преследовать его за воровство. Он знает о письмах, а они слишком опасны, чтобы предъявлять их в суде.

— Теперь они не опасны, милорд. Я отдала их обратно женщине, которая их написала.

— Это очень любезно с вашей стороны, — насмешливо заметил лорд Эверли. — А могу я узнать имя дамы?

— Конечно, вы и так его знаете — миссис Деламер.

Мгновение лорд Эверли смотрел на девушку в ужасе, потом начал тихо смеяться.

— Моя дорогая юная леди, — сказал он, как только смог совладать со своим весельем. — Разве не лучше было бы сперва посоветоваться со мной, а потом уже возвращать эти письма?

— Нет, — смело объявила Агарь. — Вы могли бы отказаться вернуть их.

— Конечно, я не стал бы отдавать их миссис Деламер! — объявил лорд Эверли с новым взрывом хохота.

— Почему?

— Потому что она никогда их не писала. Моя дорогая, я сжег все письма, что получал от миссис Деламер, как ей и сказал. Письма в той шкатулке, подписанные «Беатриче», были совсем от другой дамы. Хотел бы я видеть лицо миссис Деламер. Она никогда меня не простит! Ах, что за комедия! — и он снова начал смеяться.

Агарь рассердилась. Она хотела сделать как лучше, спору нет, но отдала письма не той женщине. Но вскоре до нее дошел весь юмор ситуации, и она рассмеялась вместе с лордом Эверли.

— Мне жаль, что я допустила ошибку, — сказала она наконец.

— Тут уж вы ничего не могли поделать, — ответил лорд Эверли, вставая. — Это все негодяй Питерс, который ввел вас в заблуждение. Но завтра я его уволю и заберу те письма Беатриче у миссис Деламер.

— И оставите эту бедняжку в покое, — сказала Агарь, проводив своего гостя до двери.

— Моя дорогая леди, теперь миссис Деламер сама моментально оставит меня в покое, как только прочтет те письма… Она никогда меня не простит. Доброй ночи! Ох, боже мой, что за комедия!

И лорд Эверли ушел со шкатулкой.

Питерс так и не вернулся, чтобы получить свою долю денег от шантажа, поэтому Агарь подозревала, что он узнал от своего хозяина обо всех ее делах. Что касается миссис Деламер, Агарь часто задавалась вопросом: что та сказала, прочитав письма, подписанные «Беатриче». Но только лорд Эверли мог рассказать ей об этом, однако Агарь никогда больше его не видела, как никогда больше не видела шантажиста Питерса. И в конечном итоге она никогда больше не видела и флорентийской шкатулки Чинквеченто с любовными письмами не той женщины.

Глава XI

Десятый клиент и персидское кольцо

Один из последних клиентов, пришедших в ломбард в Ламбете, на которого стоило обратить внимание, был стройным, жилистым мужчиной с восточным лицом, но не таким, как у Агари. Его лицо было овальным, нос — орлиным, глаза — темными и блестящими, а длинная черная борода — аккуратно подстриженной и ухоженной. Вообще‑то, самым опрятным в нем была борода, поскольку его европейское платье было ужасно бедным, а обернутая вокруг его головы фиолетовая тряпка, игравшая роль тюрбана, была изорванной и грязной. И все же он был импозантной личностью, и Агарь оглядела его с особым интересом, когда он перед ней предстал. С точки зрения цыганки, в десятом клиенте было что‑то от знатного цыгана. Но даже острый взгляд Агари оказался обманут.

— Вы из наших людей? — быстро спросила она, посмотрев на него мгновенье‑другое.

— Я не понимаю, — ответил мужчина на очень хорошем английском языке, но с иностранным акцентом. — О каких людях вы говорите?

— О цыганах.

— Нет, госпожа, я не из них. Я знаю, что они… Ах да, они есть в моей собственной стране, как и в этой.

— И где ваша страна? — спросила Агарь, досадуя на свою ошибку.

— Иран, который вы называете Персией, — ответил клиент. — Мое имя, леди, — Али. Я приехал из Исфахана[32] два года тому назад. О да, я уже долгое время нахожусь в этом городе.

— Перс! — сказала Агарь, глядя на его смуглое лицо и тонкие черты. — Вряд ли я когда‑нибудь раньше видела перса. Вы очень похожи на цыгана, а не на язычника.

— Госпожа, я — не язычник, я — не христианин, я — последователь Пророка, да святится имя его! Но не об этом я пришел поговорить, — добавил он с некоторым нетерпением. — Вы дадите деньги за это кольцо, так!

— Дайте мне взглянуть на кольцо, — дипломатично попросила Агарь.

Али, как он себя назвал, снял упомянутое кольцо с тонкого коричневого пальца и молча протянул Агари. То была полоска из матового золота, довольно широкая, в которую был вставлен овальный кусочек бирюзы лазурного оттенка с выгравированными на нем золотыми арабскими буквами. Кольцо напоминало талисман или амулет, так как странные иероглифы на камне казались словами какого‑то заклинания, призванного защитить от зла. Агарь внимательно осмотрела кольцо, так как раньше никогда не видела ничего подобного.

— Странный камень, — сказала она, посмотрев на бирюзу сквозь увеличительное стекло. — Сколько вы за него хотите?

— Один фунт? — быстро ответил Али. — Всего на два‑три дня. Ну что? Вы дадите мне столько?

— О да. Думаю, кольцо стоит в пять раз больше. Вот деньги. Я оформлю квитанцию на ваше имя, Али.

Перс с поклоном повернулся, чтобы покинуть ломбард, но не успел дойти до двери, как она позвала его обратно.

— Али, а что означают эти золотые знаки на камне?

— Это арабские буквы, госпожа. Заклинание против джиннов. В них имя Аллаха Всемилостивого. Вот что означают эти письмена.

— Всего слово или два, а столько всего означают, — пробормотала Агарь. — Арабский, наверное, смахивает на стенографию. Когда вы хотите получить обратно кольцо? — громко спросила она.

— Через два‑три дня, — ответил перс. — Скажем, на этой неделе. Да. Доброй ночи, леди; да сохраните вы кольцо в целости и сохранности. Да. Так.

Снова поклонившись, Али вышел из магазина, а Агарь, еще раз осмотрев странное кольцо с надписью‑талисманом, положила его на поднос вместе с другими драгоценностями. Она гадала, что за история стоит за этим кольцом, и прочитав недавно «Тысячу и одну ночь», мысленно сравнила его с кольцом Аладдина. Похоже, эта драгоценность имела собственную историю, запечатленную на бирюзе.

В полдень на следующий день в ломбард зашел другой перс. Агарь признала в нем перса по его сходству с Али; вообще‑то, если бы не разница в выражении лица этих мужчин, их можно было бы принять за близнецов. Взгляд Али был мягким, губы уныло изгибались, но его земляк походил на ястреба, и его худое лицо носило печать опасной жестокости. Он был одет почти точно так же, как Али, но носил желтый тюрбан вместо фиолетового и назвался Мухаммедом. А потом он достал из кармана квитанцию и протянул ее девушке.

— Али, мой земляк, прислать это, — объявил он на ломаном, но понятном английском. — Он хотеть кольцо, которое оставить здесь.

— Почему он не пришел сам? — подозрительно спросила Агарь.

— Али заболеть. Ему очень плохо. Он попросить меня принести кольцо. Но если вы не доверять мне, я сказать Али и он прийти сам.

— О, в этом нет необходимости, — ответила Агарь, достав кольцо. — Если бы что‑то было не так, у вас не было бы квитанции. Вот собственность Али. Один фунт и проценты. Спасибо, мистер Мухаммед. Между прочим, вы же друг Али?

— Да. Я приехать в это место тогда же, когда и он, — равнодушно ответил Мухаммед. — Он мне очень большой друг. Два года мы в этой земле.

— Вы оба очень хорошо говорите по‑английски.

— Благодарить вас, да. Мы учить ваш англези долго еще в Персии. И тут мы говорим на нем всегда, всегда. Добрый день, я отнести это Али.

— Послушайте, а это кольцо имеет свою историю? — спросила ему вслед Агарь.

— Что, это? Я не знать. Оно защищать от джинна, и все. Добрый день. А я поспешить к Али. Добрый день.

Он ушел с кольцом на пальце, оставив Агарь разочарованной: не было никакой безумной истории, связанной со странным драгоценным камнем, на котором были выгравированы золотые буквы. Однако кольцо выкупили, и цыганка не ожидала, что снова услышит о нем или о двух персах.

Прошла неделя, Али так и не появился, и Агарь решила, что все сделала правильно, что он и в самом деле послал Мухаммеда, чтобы выкупить кольцо. На восьмой день после того, как кольцо было выкуплено, в ломбард зашел Али. Агарь удивилась, увидев его.

Бедняга выглядел больным, его смуглое лицо казалось ужасно худым и изнуренным. Выражение тревоги затаилось в его мягких черных глазах, и он едва мог говорить, когда попросил Агарь отдать ему кольцо. Просьба была настолько неожиданной, что девушка молча уставилась на него. Прошла секунда‑другая, прежде чем она смогла обрести дар речи.

— Кольцо! — удивленно сказала она. — Но оно же у вас! Разве ваш друг Мухаммед не отдал его…

— Мухаммед! — воскликнул Али, сжав кулаки…

И в следующий миг без чувств упал на пол. Одного упоминания имени Мухаммеда в связи с кольцом оказалось достаточно, чтобы у бедного перса случился сердечный приступ. Его появление, его поведение, обморок — все это было неожиданным и необъяснимым.

Оправившись от первого удивления, Агарь бросилась на помощь упавшему. Она обрызгала его холодной водой, и он вскоре пришел в себя. Когда же он смог подняться, Агарь, как добрая самаритянка, каковой она и являлась, провела его в заднюю гостиную и заставила лечь на диван. Но этот человек был не просто слаб, он страдал от недоедания и едва слышно сказал Агари, что ничего не ел в течение двух дней. Девушка немедленно поставила перед ним еду и подогрела суп, чтобы его накормить. Али ел умеренно, но, похоже, наелся. И хотя он отказался прикоснуться к вину, как последователь Пророка, вскоре почувствовал себя сильнее и бодрее. Его благодарность Агари не знала границ.

— Вы щедры, как Фатима, дочь Пророка нашего Мухаммеда, — сказал он с благодарностью. — И о вашем добром деле будет рассказано ангелом Габриэлем в Судный день.

— Как же вышло, что вы стали так бедны? — спросила Агарь, обеспокоенная такой похвалой.

— Ах, леди, это длинная история.

— Связанная с кольцом?

— Да, да, это кольцо однажды сделало бы меня богатым, — со вздохом ответил перс. — Но теперь один негодяй забрал все мои деньги. Аха! — яростно воскликнул Али. — Этот Мухаммед — сын сифилитика!

— Он, конечно, подлец! Но где же он взял квитанцию?

— Он забрал ее, когда я болел.

— Почему он хотел получить кольцо?

Али на секунду задумался, а затем явно принял решение.

— Я расскажу вам, леди, — произнес он, с благодарностью глядя на Агарь. — Вы были так добры ко мне. Я расскажу вам историю моей жизни, историю кольца.

— Я знала, что с этим кольцом связана какая‑то история, — самодовольно сказала Агарь. — Рассказывайте, Али. Я вся внимание.

Перс немедленно приступил к рассказу, но, поскольку его английский временами был несовершенен, дальше эта история будет изложена на обычном языке. Так как Али был слаб, рассказ его занял какое‑то время, однако Агарь внимательно выслушала все до конца. Тем более что повествование было интересным.

— Я родился в Исфахане, — начал перс мрачным голосом. — В моей стране я был мирзой — тут вы называете таких князьями. Мой отец был офицером из челяди шаха, очень богатым. Когда он умер, я, как его единственный сын, унаследовал его богатство. Я был молод, богат и недурен собой, поэтому собирался вести жизнь, полную удовольствий. Шах, который покровительствовал моему отцу, распространил и на меня свою милость. Я сопровождал его двор в Тегеране, где быстро стал его любимцем. Но, увы! — прибавил Али на цветастом языке своей страны. — Вскоре я закрыл лик удовольствий печалью траура и направил коня своей глупости в страну печали.

Он помолчал и со вздохом добавил:

— Ее звали Аэша.

— А! — цинично сказала Агарь. — Я ожидала услышать имя женщины. Она погубила вашу жизнь, полагаю?

— Она и еще один человек, — вздохнул Али, поглаживая бороду. — Я растаял, как воск в пламени, в красоте Аэши, и сердце мое обратилось в воду при взгляде ее глаз. Она была грузинкой, прекраснее главной жены Сулеймана ибн Дауда[33]. Но, увы! Увы! Как писал Саади[34]: «Жениться на прелестнице — жениться на печали».

— Ну, — терпеливо сказала Агарь. — Я полностью поняла, как она выглядела. Продолжайте свою историю.

— Да падет все это на мою голову! — проговорил Али. — Я приобрел эту грузинку в Исфахане и сделал ее своей третьей женой, но она была так прекрасна и умна, что я быстро поднял ее до ранга первой. Я обожал ее красоту, восхищался ее умом. Она пела как бюльбюль[35] и танцевала как пери[36].

— Кажется, она была чудом, Али! Продолжайте.

— И был там человек по имени Ахмет, который очень сильно ненавидел меня, — продолжал Али, и глаза его опасно сверкнули при упоминании этого имени. — Он видел, что я богат и пользуюсь покровительством царя царей, и стал думать, как погубить меня. Услышав о моей прекрасной жене Аэше, он рассказал шаху о ее красоте, которая была красотой гурии[37] в раю. Воспламененный этим описанием, мой государь побывал в моем доме, и я принял его с должными почестями. Он увидел все мои сокровища и среди них — мою жену.

— Я думала, вы, турки, никогда не показываете своих жен чужим?

— Мы — персы, не турки, — тихо поправил Али цыганку. — И шах не чужой в доме своих подданных. Кроме того, он имеет право пройти в запретную дверь обители блаженства.

— Что такое «обитель блаженства»?

— Гарем, леди. Но я рассказываю вам историю своего разорения. Шах увидел мою прекрасную Аэшу, и ее горящие взгляды были стрелами восторга в его сердце. Он вернулся в свой дворец, желая обладать моим сокровищем. Ахмет, который имел право доступа к шаху, укрепил желание правителя, заявив, что я несчастен с Аэшей.

— А вы?

Али вздохнул.

— После прихода царя царей и я стал несчастен, — признался он. — Ибо моя жена пожелала войти в королевский гарем и погреться в лучах славы королевского солнца. Она сделалась молчаливой и печальной, ворчливой и свирепой. Я делал все что мог, чтобы утешить ее, но она отказывалась слушать меня, обращалась со мной как с грязью под ногами, а иногда даже била меня по губам своими вышитыми жемчугом туфельками. Слухи о наших постоянных ссорах Ахмет доносил до шаха, заявляя, что я плохо обращаюсь с моей прекрасной грузинкой. Наконец Ахмет сообщил царю, что я желаю избавиться от женщины в обмен хотя бы на самую ничтожную драгоценность, которую носит сам августейший.

— Вы это говорили?

— Однажды в приступе ярости я сказал что‑то вроде того, — мрачно ответил Али. — Но я никогда не рассчитывал, что мои глупые речи воспримут всерьез. Однако эти пустые слова передали шаху, и он послал за мной. «Али, говорят, будто ты полагаешь, что самая ничтожная драгоценность, носимая нами, более ценна, чем жена твоя Аэша, — сказал он. — Если это так, возьми это кольцо, которое мы отдаем в полное твое владение, и откажись от своей жены, которую ты так мало ценишь, дабы она могла жить в тени престола. Ступай же». Я поклонился до земли, госпожа, взял кольцо, о котором ты знаешь, и ушел.

— И вы не сказали, что хотели бы оставить Аэшу у себя?

— Нет, слово шаха — закон. Если бы я выразил такое желание, то потерял бы голову, а так я потерял лишь жену. Вернувшись домой, я сообщил о желании шаха и предложил Аэше бежать со мной туда, куда не простирается власть шаха. Однако, желая попасть в царский гарем, она отказалась, поэтому я увез ее силой. Вечером я опоил ее, посадил на верблюда и отправился в ближайший порт, переодевшись купцом.

— Ваш побег удался?

— Увы, нет, — грустно ответил Али. — Ахмет был настороже, и за нами погнались. Жену силой отобрали у меня, но она пошла с ними слишком охотно. Из‑за того, что я ослушался царского приказа, меня били палками по пяткам, пока я не потерял сознание.

— Бедный Али!

— Я обезумел от гнева, и ярость сердца победила рассудительность разума. Сгоряча я вступил в заговор, направленный на то, чтобы свергнуть царя царей. И вновь мой злой гений Ахмет помешал мне, раскрыв мои планы. Чтобы спасти свою жизнь, я был вынужден бежать из Персии, а все мои богатства были отданы в царскую казну. Однако значительную часть богатств отдали Ахмету за то, что он раскрыл заговор. После многочисленных приключений, которые не имеют никакого отношения к моему рассказу, я приехал в эту страну, где прожил в бедности и страданиях пару лет. Моя жена — царица в серале шаха, мой враг — правитель провинции, а я, леди, как видите, изгнанник. Все, что я принес из царства шаха — кольцо, которое он дал мне в обмен на мою красавицу Аэшу.

Он замолчал, и Агарь ждала продолжения рассказа. Видя же, что он не прерывает молчания, она нетерпеливо обратилась к нему:

— И это все?

— Да. Не считая того, что с тех пор, как я поселился здесь, мне говорили, что и Ахмед, и Аэша хотят вернуть меня в Персию, что они могут меня убить. Грузинка так и не простила, что я ее увез, и только моя смерть утолит ее мстительность. Что же касается Ахмета, пока я жив, он никогда не избавится от страха, поэтому тоже желает мне смерти. Если бы они могли, эти двое увезли бы меня обратно в Персию и там убили бы.

— Они не могут вывезти вас из Лондона против вашей воли.

Али покачал головой.

— Кто знает! — проговорил он. — Помню, как‑то раз китайца заманили в его посольство, чтобы отправить обратно в Китай. Если бы не вмешалось правительство Англии, он был бы уже мертв. Я всегда держусь подальше от персидского посольства.

— Вы поступаете мудро, — ответила Агарь, которая вспомнила случай с китайцем. — Но о кольце. Почему вы заложили его и почему Мухаммед украл его, стащив у вас квитанцию?

— В Персии у меня был друг, — объяснил Али. — Который спас часть моего имущества, захваченного шахом, — шкатулку с драгоценностями. Зная, что я голодаю в этой стране, он переслал мне драгоценности со слугой. Я получил от него письмо, в котором говорилось, что слуге приказано отдать мне драгоценности, когда я покажу кольцо. Я сдуру рассказал об этом Мухаммеду, и как‑то ночью он попытался украсть у меня кольцо. Он задумал показать его слуге моего друга и получить мои драгоценности. Испугавшись, что Мухаммед завладеет кольцом, я для безопасности заложил его, в ожидании прибытия слуги.

— И теперь слуга здесь?

— Он прибыл на прошлой неделе, — грустно ответил Али. — Он теперь ждет меня в Саутгемптоне. Но, увы! Я говорю глупости. Когда я заболел, сразу после того как сдал кольцо в залог, Мухаммед украл квитанцию и, как вы знаете, получил кольцо. Не сомневаюсь, что к этому времени он показал его слуге моего друга и завладел драгоценностями. Ныне проклятый Мухаммед богат, а я по‑прежнему беден. Теперь, госпожа, вы знаете, почему мой дух погрузился во тьму и почему я упал, словно лишился жизни. Без сомнения, я искушал Судьбу, и я самый большой неудачник из людей! Я тот, о котором поэт сказал:

Не борись и не сражайся, только горе ждет тебя.

Ты прими свои печали, ведь твой враг — твоя Судьба[38].

Бедняга колеблющимся голосом продекламировал это четверостишие и разрыдался, раскачиваясь из стороны в сторону, переполненный горем. Агарь было жаль этого неудачника, который имел несчастье потерять и жену, и богатство, и страну. Она дала ему единственное утешение, которое было в ее силах.

— Вот двадцать шиллингов, — сказала она, вложив несколько серебряных монет в его руку. — Возможно, Мухаммед еще не уехал в Саутгемптон, а может, слуга с вашими драгоценностями еще не прибыл. Поезжайте в Гемпшир и посмотрите, сумеете ли вернуть свое кольцо.

Али с большим чувством поблагодарил ее и вскоре после этого покинул магазин, пообещав рассказать, чем закончится это приключение. Агарь смотрела, как он уходит, полностью веря в его честность и полностью доверяя правдивости его истории, но позже, оставшись в одиночестве, начала задаваться вопросом, не стала ли она жертвой двух жуликов. Вся история, рассказанная Али, была так похожа на приключение из «Тысячи и одной ночи», что Агарь стала немало сомневаться в ее истинности.

Когда дни шли, а Али вопреки своему обещанию так и не вернулся, Агарь решила, что не ошиблась в своих подозрениях.

— Эти два перса разыграли комедию, в которой я стала жертвой обмана, — сказала она себе. — Все это было устроено, чтобы получить деньги. И все же я не до конца в том уверена; не стала бы парочка устраивать такой цирк из‑за жалких двадцати шиллингов. В конце концов, история Али может оказаться правдой, и, возможно, он сейчас, в Саутгемптоне, пытается вернуть свое кольцо и драгоценности.

Это ее предположение было полностью правдивым, потому что все эти дни Али и в самом деле находился в Саутгемптоне, тщетно пытаясь отыскать вора Мухаммеда. Его двадцати шиллингам вскоре пришел конец, но, к счастью, он встретился с англичанином, которого знал в Персии. Этот джентльмен, востоковед и либерально настроенный человек, узнал грязного и несчастного Али, когда тот бродил по набережной Саутгемптона, разыскивая обманщика Мухаммеда и слугу своего друга. Картью, так звали англичанина, был сильно потрясен, увидев знакомого ему богача в такой нищете. Он привел Али в свой отель, купил ему еду и одежду и поинтересовался, как же перс пал так низко. Али рассказал этому самаритянину ту же историю, какую уже рассказал Агари. Но, опытный в хитростях и беспорядочной жизни Востока, Картью не был так удивлен и так скептически настроен, как цыганка. Он пожалел бедного Али, который столь долго был мишенью Судьбы, и решил ему помочь.

— Полагаю, нет шансов вернуть себе милость шаха? — поинтересовался он, говоря на языке несчастного.

— Увы! Нет. Что сделано, то сделано. Я вступил в заговор против царя царей, я был предан Ахметом, и никоим образом не могу снова обрести убежище во Вселенной.

— Хм! Похоже на то, — проворчал Картью, поглаживая седую бороду. — Ахмет, этот сын сифилитика, сейчас в фаворе?

— Да, он губернатор провинции, а поскольку он дружит с Аэшей, которая теперь фаворитка шаха, он — баловень судьбы. Странно, — задумчиво добавил Али, — что настолько богатые и высокопоставленные люди хотят заставить меня вернуться и принять смерть.

— Они знают, что несправедливо отнеслись к вам, мой друг, поэтому ненавидят вас. Но в Англии вы в безопасности. Даже шах не может захватить вас здесь.

Али напомнил Картью, как в свое время напомнил Агари, о случае с похищением китайца — случае, вызвавшем в Англии такой шум. Господин Картью рассмеялся.

— Разве вы не видите, что вы‑то в полной безопасности? — поинтересовался он. — Если бы персидское посольство вас захватило, им бы пришлось вас отпустить. Помните, теперь, когда я вас встретил, у вас есть друзья. Вы останетесь со мной, Али, и вам не будет грозить месть вашей жены и Ахмета.

— Но я не хочу жить на вашу милостыню.

— Вам и не нужно, — напрямик объявил востоковед. — Как вы знаете, я перевожу «Шахнаме» Фирдоуси[39]. Вы должны мне помочь, и я найму вас в качестве секретаря. Через несколько месяцев вы снова встанете на ноги, а к тому времени я найду для вас постоянную должность. Что до подлеца Мухаммеда, который украл кольцо, я натравлю на него полицию. Кстати, полагаю, он не осмелится вернуться в Персию!

— Нет, он тоже был заговорщиком, — ответил Али. — Мы вместе бежали, спасаясь от гнева шаха. Его едва не схватили и не обезглавили, приняв за меня, поскольку мы очень похожи, но ему удалось спастись и присоединиться ко мне в Англии. И все‑таки он здесь в большей безопасности, нежели я, потому что у него нет могущественных врагов, которые желали бы его возвращения в Персию.

— Да уж, его там ничто не спасет, — с мрачным смехом заметил Картью. — Мы должны выследить негодяя и найти ваши драгоценности, если это возможно. Кто был другом, который послал их вам?

— Это Фешноват из Шираза. Он был другом моего отца, и, как вы знаете, он великий купец.

— Да, я его знаю, — кивнул Картью. — Отличный старик. Не сомневаюсь, он забрал ваши драгоценности и отправил их сюда. Жаль, он устроил все так, что их доставка зависела от кольца шаха. Хотя, конечно, он не предвидел, что злодей украдет у вас кольцо. Действительно, Али, вы самый невезучий из людей!

— С тех пор, как я встретил вас, о утешитель бедных, — нет! — с благодарностью ответил Али. — Вы были щедры и добры, как и та женщина, которая помогла мне в этом большом городе. Но вы оба будете за это вознаграждены. Как говорит поэт:

Дай золото тому, кто беден И сторицей вернется все…

— Ах, Али… — с легким вздохом сказал Картью. — Ваши двустишия и благодарность разве что привносят поэзию Востока в прозу Запада. Вы находитесь в Лондоне, мой друг, в обычном банальном Лондоне, а не с Саади в садах Шираза…

Картью сдержал слово и сделал Али своим помощником в переводе «Книги царей». Как только перс получил первые заработанные деньги, он посетил Агарь, чтобы отдать ей долг и рассказать все, что случилось с ним с тех пор, как он оставил ломбард. Агарь была рада с ним повидаться и довольна, что ей вернули деньги, потому что это полностью возродило ее веру в Али, которую она начала уже терять. Она спросила о Мухаммеде, но о негодяе‑персе не было никаких известий.

— Он ведь забрал мое кольцо и драгоценности, — грустно вздохнул Али. — И в каких‑то далеких землях живет теперь на мои деньги. Но правосудие Аллаха, который видит даже черного жука на черной скале, поразит его. Он падет в великолепии и злодеянии, как пал во прах народ неверных. Так предначертано.

Тем временем Картью, которому искренне нравился Али, делал всяческие запросы об отсутствующем Мухаммеде и пропавшем кольце. В течение многих недель он так ничего и не узнал, но наконец случай позволил ему напасть на след вора, и в конце концов он выяснил все. Он узнал, что сталось с Мухаммедом и кольцом, и это открытие немало его удивило. Атташе персидского консульства рассказал ему правду, и Картью счел, что Али будет лучше услышать всю историю из тех же самых уст.

— Мой друг, — обратился он однажды к персу, — вы знаете вашего соплеменника по имени Мирза Баба?

— Я слышал о нем, — медленно ответил Али. — Но он не видел моего лица, а я не созерцал его. А почему вы спрашиваете?

— Потому что он знает, что сталось с вашим кольцом.

— А Мухаммед? О друг мой, расскажите мне об этом! — воскликнул перс.

— Нет, Али, лучше, если вы узнаете истину из уст самого Мирзы Бабы. Я приглашу его сюда, чтобы он рассказал вам.

— Но он может узнать, кто я такой! — в тревоге пробормотал Али.

— Думаю, не узнает, так как никогда не видел вашего лица, — улыбаясь, ответил Картью. — Кроме того…

Он осекся и кивнул.

— Ну, вы должны услышать эту историю так, как он ее рассказывает, но призовите на помощь все свое самообладание и восточную невозмутимость. Вам понадобится храбрость.

— Пусть будет так, как вы говорите, — сложив руки, согласился Али. — Сегодняшний день и завтрашний в руках Всевышнего.

Верный своему обещанию, Картью на следующий день принял Мирзу Бабу в своем доме и представил его Али, который назвал своему соотечественнику фальшивое имя.

Персидский посол, будучи очень высокопоставленным человеком, почти не обращал внимания на Али, считая того лишь секретарем господина Картью и недостойным его внимания. Такое пренебрежение вполне устраивало Али, который смиренно сидел в сторонке и слушал собственную историю, историю Мухаммеда и потерянного кольца. Мирза Баба в ответ на просьбу Картью рассказал ее за кофе и трубкой, и Али очень удивился этому рассказу.

— Вы знаете, — проговорил Мирза, обращаясь к господину Картью и полностью игнорируя своего соотечественника, — что эта собака Али, да обрушатся проклятия на его голову, имел глупость строить заговоры против спокойствия шаха — да будет он благословен! Так вот, этот Али бежал из Земли Солнца и перебрался на ваш остров. Здесь его и выследили и провозгласили, что во имя величия Вселенной сын шакала должен быть возвращен в Персию для наказания. Госпожа Аэша, жемчужина Востока, хотела увидеть голову этого предателя, женой которого она была прежде, чем царь царей соизволил обратить на нее свой взгляд. Также Ахмет, наиболее рьяный из губернаторов и обнаруживший заговор злобного Али, желал его наказания. В наше посольство были отправлены приказы, чтобы мы схватили Али, пусть даже прямо на улицах Лондона, и привезли его на суд в Тегеран. Но сделать это было трудно.

— Гм! Я так думаю! — сухо заметил Картью. — Китайское посольство пыталось проделать то же самое с Сунь Ятом, и им пришлось его отпустить. Английское правительство не признает посольства как нейтральную территорию в Лондоне.

— Правда, я это знаю, — холодно ответил Баба. — Ну, так как не было никакой возможности схватить Али подобным способом, было решено применить хитрость. Этому предателю послали письмо, якобы написанное Фешнаватом из Шираза, и там было сказано, что автор письма спас шкатулку Али с ювелирными изделиями и отправил ее в Англию. И что шкатулка эта будет передана в Саутгемптоне предъявителю кольца шаха. Вы знаете о кольце, друг мой? — добавил Мирза.

— Да, кольцо, которое шах дал Али в обмен на его жену. Продолжайте.

— Так и есть. Пес отказался от своей супруги, которая теперь Жемчужина Персии, ради жалкого кольца, которое носил шах. Было известно, что он привез его с собой в эту землю, поэтому Жемчужина и Ахмед решили, что кольцо должно быть способом заманить предателя к смерти. Ну, мой друг, — со смешком продолжал Баба, — план, придуманный госпожой Аэшей, оказался успешным. Али отправился в Саутгемптон и, найдя слугу Фешнавата, показал ему кольцо и потребовал драгоценности. Это было ночью, поэтому предатель был немедленно схвачен и помещен на борт судна, ожидающего отправки в Персию.

— Очень умно, — проговорил Картью, украдкой посмотрев на Али, который болезненно побелел. — И что произошло потом?

— Ложь и несчастье, — ответил Мирза Баба. — Этот Али, когда узнал правду, поклялся, что он не тот человек, которого мы искали, а какой‑то Мухаммед; что он украл кольцо, чтобы получить драгоценности. Конечно, никто не поверил в эту историю, которая, несомненно, была лишь трюком с целью спасения своей жизни. За ним бдительно наблюдали, и ему было сказано, что по прибытии в Персию его немедленно обезглавят. Испугавшись смерти, негодяй однажды ночью сбежал из каюты, в которой его держали, и бросился в море. Он оставил после себя кольцо, и, поняв, что преступник мертв, это кольцо отвезли в Персию в доказательство того, что с Али покончено. Кольцо сейчас носит Жемчужина Персии, но так и не перестает сожалеть, что Али избежал ее мести.

Рассказав эту историю, которую Али слушал с видимым спокойствием, но внутренне сжавшись от страха, Мирза ушел. Оказавшись наедине с персом, господин Картью обратился к нему:

— Ну, Али, — добродушно сказал он. — Видите, что Судьба еще не оставила вас! Она спасла вас и наказала Мухаммеда за его кражу.

— Так и есть, так и есть, — сказал Али с восточной невозмутимостью. — Но воистину удивительно, что я избежал ловушки. Теперь я смогу жить мирно, поскольку, считая меня мертвым, ни Аэша, ни Ахмет не станут меня больше искать. Я потерял кольцо, это верно, но обрел новую жизнь. Теперь я возьму новое имя и проведу остаток своих дней в Англии.

— Странный конец у этой истории, — задумчиво сказал Картью.

— Эта история такая же странная, как и любой рассказ из «Тысячи и одной ночи», — ответил Али. — Ее следовало бы записать золотыми буквами. Именно о таких историях пишут поэты:

Иди вперед, и пусть Судьба Скрывает путь твой в темноте, Ее тебе не избежать — Аллах покажет путь тебе…

Глава XII

Агарь уходит

Два года прошло с тех пор, как Агарь предстала пред изумленным взглядом Иакова Дикса, и год прошел с момента смерти старого скряги, оставившего на попечении Агари весь ломбард. В течение этих месяцев девушка усердно трудилась, выполняя свой долг ради человека, который сжалился над ней в дни ее нужды. Она трудилась с утра до позднего вечера; не пренебрегала ни одной возможностью совершить выгодную сделку, а сама тем временем жила очень скромно. Все деньги, полученные с дела, она вносила в банк; и все счета поступлений и платежей передавала юристу Варку. Когда бы Голиаф ни вздумал приехать, она была готова передать ему ломбард и все тамошнее имущество, после чего собиралась уехать.

Она понятия не имела, что будет делать тогда, когда появление пропавшего наследника вернет ее к положению нищей. Ей приходило в голову, что лучше было бы вернуться к своему табору и зажить прежней цыганской жизнью. Из‑за Голиафа она сбежала из цыганских шатров: поэтому, когда он вступит в свое наследство, она будет вольна вернуться. Как состоятельный человек, Джимми Дикс, он же Голиаф, наверняка не захочет проводить жизнь, скитаясь по стране с бродягами, и она, таким образом, освободится от его присутствия. Агарь очень устала от ломбарда и скучной жизни на Карби‑Кресент, и ее часто охватывала ностальгия дорог. Сколько раз за последнее время ей хотелось, чтобы Голиаф заявил претензии на свое наследство и избавил ее от скучного бремени, которые она взвалила себе на плечи из благодарности к Иакову Диксу. Но отсутствующий наследник не появлялся.

Агарь очень хорошо знала, что Юстас Лорн ищет его. Верный своему обещанию и ожидая в награду ее руки, Лорн многие месяцы пытался выследить пропавшего человека. Он ездил по всей Англии и Шотландии, расспрашивая каждого цыгана, каждого бездомного, каждого городского нищего — не знают ли они, где Голиаф, но все напрасно. Тот как будто сквозь землю провалился. Юстас и в самом деле начал бояться, что Голиафа нет в Великобритании, иначе, конечно, услышал бы о наследнике, или же тот сам увидел бы в газетах объявления, что его ищут. Время от времени Юстас писал Агари о своих неудачах и получал ответы, в которых Агарь выражала свое отвращение к ломбарду и просила Юстаса продолжать поиски, после чего ободренный молодой человек возобновлял свои странствия. Его приключения были занятными и разнообразными, и в конце концов его усилия принесли свои плоды.

Однажды, когда Агарь безутешно сидела в гостиной в задней части дома, боковая дверь, через которую к Диксу попадали те его друзья, что сбывали краденое (от каковой части дела Агарь отказалась), с шумом распахнулась, и в комнату шагнул высокий мужчина. Агарь негодующе вскочила, чтобы выгнать незваного гостя, который не имел права врываться сюда вот так, но тут разглядела его лицо и отступила на шаг.

— Голиаф! — воскликнула она, побледнев.

Высокий человек — он был гигантом и в высоту, и в ширину — кивнул и улыбнулся. У него были коротко стриженные рыжие волосы и жестокая внешность, ничуть не располагающая к себе. Снова фамильярно кивнув Агари, которая с отвращением отпрянула от него, он уселся в большое кресло у камина, где раньше сиживал покойный Иаков Дикс.

— Отцовский стул, — сказал он с усмешкой. — Я пришел, чтобы завладеть им, моя дорогая.

— Очень рада это слышать, — оправившись, ответила Агарь. — Для этого самое что ни на есть время, мистер Дикс.

— Не называй меня мистером или Диксом, моя дорогая! Для тебя я всегда буду Голиафом… твоим Голиафом.

— Вот уж никогда! — живо возразила Агарь. — Я ненавижу вас не меньше, чем тогда, когда вы заставили меня покинуть мой народ.

— Удивительно жестоко с твоей стороны говорить так — после того как ты все это время была в моей шкуре!

— Я была в шкуре вашего отца, имеете вы в виду, и только ради вашей же выгоды. Я делала это просто потому, что ваш отец был так добр, что принял меня, после того, как вы выгнали меня из табора.

— О, мне все это известно, кузина Агарь. Мы ведь двоюродные брат и сестра, разве не так?

— Да. И мы останемся кузенами. Но я устала от этого препирательства, Голиаф. Где вы были все это время? Как узнали, что отец ваш умер?

— Где я был, расскажу потом, — ответил Голиаф. Видя неприязненное отношение Агари, он сделался угрюмым. — Расскажу, как мне стало известно, что старик помер, о чем мне поведал малый по имени Лорн, как только я вышел…

— Вышел! — воскликнула Агарь, заметив странный выбор слов. — Так вы сидели в тюрьме, Голиаф!

— А ты смекалистая! — усмехнулся рыжий. — Да, я был в тюряге, хотя и не собирался покамест рассказывать тебе об этом. Еще неделю назад я был номером сорок три — меня снабдили этим номерком за конокрадство. Я получил два года сразу после того, как ты ускользнула от меня в Нью‑Форесте, поэтому теперь ты понимаешь, почему я не видел газетное объявление о том, что мой старик сыграл в ящик.

— Могли бы говорить о своем отце с большим уважением, — презрительно заметила Агарь. — Но чего ожидать от каторжника?

— Ладно, хватит об этом, сестричка, или я сверну тебе шею.

— Посмейте хоть пальцем меня тронуть, и я вас убью! — с яростью ответила Агарь.

— Да ну? Ты такая же злючка, как и раньше!

— На себя посмотрите! — ответила девушка. — Я ненавижу вас точно так же, как тогда, когда оставила свой табор. Теперь, когда вы вернулись, я уйду.

— А кто станет присматривать за ломбардом?

— Это ваше дело. Моя же задача выполнена. Завтра я покажу вам все счета…

— Не могла бы ты разделить собственность со мной? — вкрадчиво поинтересовался Голиаф.

— Нет, ни за что! Завтра вы пойдете со мной к Варку, чтобы…

— Варк! — отозвался Голиаф, вскочив. — Этот старый злодей, который должен был передать мне мои деньги?

— Да, ваш отец нанял его, так что я подумала…

— Не думай! Нет времени думать! За дело! Мне лучше получить свои деньги, прежде чем старому Варку проломят башку!

— Что вы имеете в виду? — спросила Агарь, сбитая с толку такими речами.

— Что я имею в виду? — повторил Голиаф, остановившись в дверях. — Ну, я же был в кутузке, как уже сказал, и встретил там Билла Смита…

— Того, который заложил мандарина?

— Да, и мы с ним ухитрилась потолковать… Тебя не касается, как нам это удалось. Но, полагаю, когда Билл Смит выйдет из каталажки, Варк отправится на небеса. А Билл Смит вышел!

— Что?! — завопила Агарь, осознав, какая опасность угрожает адвокату. — Вышел? Сбежал?

— Вот именно. Он удрал на прошлой неделе, и его так и не схватили. Мне лучше пойти и сказать Варку, чтобы тот зарядил свои пистолеты. Я не хочу, чтобы старого злодея придушили до того, как я получу свою собственность. Ты, сестричка, тоже пойдешь.

— Только не сейчас. Завтра.

— Завтра мне не подходит! — зарычал Голиаф. — Ты пойдешь сегодня, немедленно!

— Ах! — презрительно сказала Агарь. — Нет смысла говорить со мной таким тоном, Голиаф. Сегодня вечером мне нужно подготовить все счета, а завтра, если вы сюда придете, я возьму их и отправлюсь с вами к Варку. Когда все будет улажено к вашему удовлетворению, вы сразу можете вступить во владение своей собственностью.

— Значит, сейчас ты не пойдешь?

— Нет, я ведь уже сказала.

— Тогда дай мне фунт или два, — сердито сказал Голиаф. — В карманах у меня пусто, и мне нужны деньги, чтобы где‑нибудь переночевать. Вижу, ты упряма, как всегда… Но уж коли не идешь, значит, не идешь. Но я пойду и сам повидаюсь с Варком и расскажу ему о Билле Смите.

После этого Голиаф с деньгами в кармане отправился к адвокату, проклиная Агарь за ее упрямство. Он совершенно забыл, что девушка провела много месяцев, присматривая за его собственностью; все, о чем он думал, — это о том, что любит ее точно так же, как любил в былые дни, а она по‑прежнему не хочет иметь с ним ничего общего. Будь она обычной девушкой, он мог бы сломить ее дух, но запугивать Агарь было бесполезно. Она могла отплатить обидчику той же монетой, и большой, неповоротливый Голиаф мог только восхищаться этим, желая эту горячую цыганскую девушку, которая презирала его и его деньги.

— Ну, — сказала себе Агарь, когда Голиаф ушел. — У меня был один неожиданный гость, поэтому по всем законам совпадений сегодня должен быть еще один. Я никогда не встречала ни одного странного события, за которым по пятам не следовало бы другое.

Конечно, Агарь не думала именно такими книжными фразами, но суть ее размышлений была именно такова, и мысли ее оказались верными — еще до наступления темноты произошло второе неожиданное событие. Это было не что иное, как появление Юстаса Лорна, который вошел в ломбард с улыбкой на устах и с глазами, светящимися любовью.

Любовная интуиция, не иначе, помогла девушке узнать его шаги, и Агарь, протянув руки, бросилась к нему навстречу. Юстас горячо сжал ее руки в своих, но в поведении Агари было столько достоинства, что он не решился ее поцеловать. Речи его были теплее, чем поступки.

— Агарь! Моя дорогая Агарь! — в восторге воскликнул он. — Наконец‑то я вернулся. Разве ты не рада меня видеть?

— Еще как рада! — ответила Агарь, сияя от удовольствия. — Куда больше рада, чем видеть Голиафа.

— А, так он вернулся? Я наконец‑то его нашел, как видишь, и узнал по твоему описанию.

— Он не говорил мне о вашей встрече, Юстас.

— О, это случилось так, — начал Лорн, когда они вместе вошли в гостиную. — Как ты знаешь, я искал его повсюду, но не мог найти. Где он был все эти месяцы, понятия не имею, поскольку во время нашей беседы он отказался об этом говорить.

— Возможно, у него имелись веские причины хранить молчание, — сказала Агарь, отметив про себя, что Голиаф держит язык за зубами относительно своего тюремного опыта.

— Осмелюсь сказать, с виду он сущий негодяй, — засмеялся Лорн. — В общем, я был в окрестностях Вейбриджа, отдыхал на обочине дороги, когда увидел, что мимо проходит высокий рыжий мужчина. Помня твое описание Джимми Дикса, я решил, что это он и есть, и окликнул его: «Голиаф!» К моему удивлению, вместо того чтобы остановиться, он со всех ног бросился бежать.

— О, для этого у него была веская причина.

— Боюсь, причина не из уважительных. Ну, я побежал за ним и, несмотря на его длинные ноги, ухитрился его нагнать. Тогда он набросился на меня, но когда я объяснил, кто я такой и упомянул про тебя, да к тому же рассказал, что отец его умер, оставив ему состояние, Голиаф успокоился и стал дружелюбным. Он начал обращаться со мной запанибрата, одолжил несколько шиллингов — все, что я смог ему уделить, — и отправился в Лондон. Ты его видела?

— Да, завтра я подведу счета, передам ему его имущество, и тогда я стану свободной… Свободной! — воскликнула Агарь, распахнув руки. — Как это прекрасно — снова быть свободной, покинуть этот утомительный Лондон и видеть небо и звезды, восход и закат, слышать пение птиц и дышать свежим воздухом вересковых пустошей. Я собираюсь вернуться к своему племени, знаешь ли.

— Не знаю, — сказал Юстас, взяв девушку за руку. — Но я знаю, что люблю тебя, и, думаю, ты любишь меня. В таком случае, вместо того чтобы возвращаться к своему племени, ты, по‑моему, должна отправиться к своему мужу.

— Ты — мой муж? — воскликнула Агарь, очаровательно покраснев.

— Если ты любишь меня, — проговорил Юстас и замолчал.

— Ты взвалил на меня бремя выбора! — снова воскликнула Агарь. — Ну, мой дорогой, не стану скрывать, что я тебя люблю. Тише! Позволь мне продолжить. Я видела тебя слишком мало, но то, что видела, мне полюбилось, вплоть до последней твоей черточки. Я умею читать выражения лиц, могу оценить характер лучше большинства и знаю, что ты верный, хороший, благородный человек, который станет мне, бедной цыганке, лучшим мужем, чем я осмеливалась ожидать. Да, Юстас, я тебя люблю. Если хочешь, я выйду за тебя замуж…

— Хочу! Выходи за меня! — в восторге сказал Лорн. — О, мой ангел…

— Минуточку, — более серьезным тоном перебила Агарь. — Юстас, ты знаешь, что у меня нет денег. Иаков Дикс не оставил мне ни пенни. Я отказываюсь принимать что‑либо от Голиафа, который тоже хочет на мне жениться, и завтра покину этот ломбард такой же бедной, как была, когда вошла сюда два года тому назад. Ты тоже беден, поэтому предстоит свадьба двух нищих глупцов.

— Но я не беден! — улыбаясь, воскликнул Юстас. — То есть я и не богат, но у меня достаточно средств, чтобы мы смогли вести жизнь, которая понравится и тебе, и мне.

— Но жизнь, которая мне нравится — жизнь цыганки, — возразила Агарь.

— Я тоже по природе своей цыган, — радостно сказал Юстас. — Разве я не вел жизнь бродяги все эти месяцы, разыскивая Голиафа? Послушай, дражайшая моя: оставив тебя, я продал флорентийца Данте собирателю книг за хорошие деньги. На них я купил фургон и заполнил его книгами, подходящими для живущих в сельской местности. И все это время, моя дорогая, я путешествовал в своем фургоне из села в село, зарабатывая на жизнь продажей книг, и выяснил, что это воистину выгодное дело. Я прошу тебя стать моей женой, разделить со мной фургон и цыганскую жизнь, и если ты…

— Юстас! — радостно воскликнула Агарь и бросилась к нему на шею.

Вот и все; между ними все уладилось без дальнейших слов. Когда пара вышла на Карби‑Кресент, чтобы осмотреть стоявший за углом фургон, они были уже обручены. В кои‑то веки в этом мире истинная любовь не столкнулась с преградами. Жениться на Юстасе, жить в фургоне, странствовать по стране, как истинная кочевая цыганка, — Агарь не могла вообразить более приятного существования. Наконец‑то она была вознаграждена за свои тяжкие труды в ломбарде.

— Вот наш будущий дом, Агарь, — сказал Юстас, указав на фургон.

Это был безукоризненно чистый экипаж, окрашенный в светло‑канареечный цвет со светло‑голубой отделкой. И по обе стороны его голубой краской было написано: «Ю. Лорн, книготорговец». В оглобли была впряжена холеная серая лошадь, окна фургона, забранные медными прутьями, были занавешены белыми занавесками. Агарь тут же влюбилась в этот восхитительный Ноев ковчег — как Юстас шутливо его назвал — и захлопала в ладоши. Поскольку было около шести часов вечера, сумерки и улицы почти опустели, Агарь смогла дать волю восторгу, переполнявшему ее сердце.

— Юстас, Юстас! Какая красота! Какое совершенство! — воскликнула она. — Если внутри он такой же аккуратный, как снаружи, я в него влюблюсь!

— Ты заставишь меня ревновать к фургону, — с беспокойством заметил Юстас. — Но не заглядывай внутрь, Агарь.

— Почему? — спросила она, бросив на Юстаса удивленный взгляд.

— Потому что… Потому… — начал он в замешательстве — и замолчал.

Агарь посмотрела на дверь фургона, Юстас бросил взгляд туда же. Дверь медленно приоткрылась, и лицо — жестокое белое лицо — появилось в дверном проеме. Человек, заросший многодневной щетиной, взглянул на Юстаса, потом перевел взгляд на Агарь. Как только свет упал на сердитое лицо незнакомца, Агарь вскрикнула, а мужчина выругался. В следующий миг, распахнув дверь, он выпрыгнул из фургона, промчался мимо пары и побежал по улице, которая вела от Карби‑Кресент на оживленную улицу.

Юстас, удивленный этим внезапным бегством, вопросительно взглянул на Агарь, которая стала белой как мрамор.

— Почему ты так побледнела? — спросил он, взяв ее за руку. — И почему мой друг убежал, увидев тебя?

— Твой друг? — слабо спросила Агарь.

— Да; во всяком случае, в данное время он мой друг. Он всего лишь бедный бродяга, которого я нашел на днях возле Эшера. Он лежал в канаве, изголодавшийся и еле живой, поэтому я взял его в свой фургон и ухаживал за ним, пока ему не стало лучше. Он попросил меня отвезти его в Лондон. Я как раз собирался тебе о нем рассказать, как вдруг он убежал.

— Вот почему ты не хотел, чтобы я заглянула в фургон?

— Ну, — сказал Юстас. — Этот бродяга, похоже, сильно нервничает. Боюсь, на несчастном сказалась его тяжелая жизнь. Незнакомое лицо всегда пугает его, и я подумал, что, если ты неожиданно заглянешь, он испугается… Так и получилось.

— Так и получилось: он испугался, увидев меня, — выпалила Агарь. — Еще бы ему не испугаться, ведь я его знаю!

— Ты знаешь его, этого бродягу?

— Бродягу! Он каторжник! Билл Смит — тот, о котором я тебе писала.

— Что! Этот мерзавец, который мошенничал с мандарином! — опешив, воскликнул Юстас. — Который украл бриллианты! Я думал, он в тюрьме!

— Он и был там, но сбежал на прошлой неделе. Полиция ищет его.

— Кто тебе об этом рассказал, Агарь?

— Голиаф. Он тоже был в тюрьме за конокрадство, но его выпустили несколько дней назад. Билл Смит — Весельчак Билл, как его называют — сбежал и теперь хочет убить адвоката Варка.

— Значит, я, сам того не ведая, помог ему скрыться от правосудия, — раздосадованно проговорил Лорн. — Я в самом деле думал, что он — бродяга. Если бы я знал, кто он, я бы не помогал ему. Он — скотина!

— А скоро станет убийцей! — лихорадочно воскликнула Агарь. — Ради бога, Юстас, исправь свою ошибку, зайди в Скотленд‑Ярд и расскажи там, что этот человек в Лондоне! Быть может, тебе удастся предотвратить преступление.

— Я иду, — сказал Юстас, забравшись на козлы фургона. — Я позабочусь об этом сегодня же, а завтра вернусь, чтобы поговорить с тобой. Минуточку!

Он спрыгнул с козел.

— Поцелуй меня, дорогая.

— Юстас! Кругом же люди!

— Ну, они не помешали Биллу Смиту сбежать, поэтому не будут возражать против поцелуя обрученной пары. До свиданья, дорогая, в последний раз. Завтра мы встретимся, чтобы больше не расставаться.

Крайне взволнованная, Агарь вернулась в ломбард. Появление Голиафа, возвращение Юстаса, неожиданное бегство Билла Смита — все эти события произошли так быстро, в течение часа, что любой мог догадаться, насколько она нервничала и тревожилась. Она не знала, что принесет ей завтрашний день, и с особенной тщательностью заперла дом на ночь, на случай, если беглому каторжнику придет в голову забраться сюда, став грабителем. Следующие двенадцать часов были для Агари какими угодно, только не приятными.

С рассветом к ней вернулась обычная самоуверенность, а также Варк и Голиаф. Тощий адвокат был сильно взволнован новостями о побеге каторжника и боялся, что его жалкая жизнь в большой опасности из‑за такого заклятого врага, как Счастливчик Билл. Однако страх не помешал ему заняться делами, и все утро Агарь объясняла Варку и Голиафу счета, платежи и квитанции. Адвокат очень старался найти недостатки в счетах ломбарда, но благодаря неуклонной честности девушки и ее точному ведению дел Варк, к своему неудовольствию, ни в чем не смог ее обвинить. Все было оформлено правильно, и Голиаф объявил, что вполне удовлетворен состоянием своего имущества. Потом он произнес речь.

— Похоже, у меня есть тридцать тысяч, — ликующе сказал он. — И ломбард, от которого я избавлюсь. С такими деньгами я смогу жить как джентльмен…

— Вы никогда не сможете быть джентльменом! — с презрением возразила Агарь.

— Не смогу, если ты не присмотришь за мной. Видишь ли, шельма, когда я был беден, ты отказала мне, а теперь, когда я богат…

— Я скажу то же самое, Голиаф. Когда вы были честным человеком, я отказала вам, а теперь вы преступник…

— Был преступником, — поправил Голиаф. — А теперь я вышел.

— Хорошо. Но я не выйду за вас замуж. Я вас ненавижу! — воскликнула Агарь, топнув ногой. — И вообще‑то, если хотите знать, я собираюсь выйти замуж за Юстаса Лорна.

— Что! За этого щенка! — в ярости заорал Голиаф.

— Он мужчина — в отличие от вас! Я буду жить в фургоне и продавать книги.

Тут Голиаф разразился проклятьями и вряд ли воздержался бы от насилия, в такую пришел ярость. Он поклялся, что не даст Агари ни пении за все годы ее работы — она покинет ломбард такой же нищей, какой была, когда вошла в него.

— Я так и собираюсь сделать, — хладнокровно сказала Агарь. — Я не возьму даже траурную одежду, которую носила после смерти вашего отца. Мое красное платье вполне сгодится для фургона Юстаса, и завтра я его надену и навсегда покину ломбард.

Это было все, чего смог от нее добиться Голиаф. Он предложил выплатить ей деньги, отправиться в фургоне по всей стране, если она так хочет — все тщетно.

Агарь управляла ломбардом столь мудро, что даже Варк, который ее ненавидел, не смог найти изъяна в ее счетах. Дела были улажены, и девушка объявила, что уезжает с Юстасом, после того как в последний раз переночует в ломбарде. Сперва — алтарь и обряд бракосочетания, затем — фургон и вся страна. От этого плана Агарь никогда бы не отказалась.

Тем же вечером Юстас пришел повидаться с Агарью и рассказал, что известил Скотленд‑Ярд о побеге Смита и теперь полиция ищет его. Пока они разговаривали, появился Варк, бледный и испуганный. Он рассказал помолвленным молодым людям новости, которые немало их удивили.

— Я пошел в полицию насчет Смита, — проговорил адвокат, потирая тощие руки. — И выяснил, что сбежал не один каторжник, а два.

— Два! — воскликнула Агарь. — А второй?

— Голиаф — ваш друг, Джимми Дикс. Он получил три года, а не два и сбежал из тюрьмы вместе со Весельчаком Биллом.

— Какой же он дурак, раз сюда явился! — воскликнул Юстас, оправившись от удивления.

— Напротив, я думаю, он был очень умен, — сказала Агарь. — Только я знала, что он — Голиаф, а он был арестован и осужден под этим именем. Но в Джеймсе Диксе, наследнике Иакова, владельце тридцати тысяч фунтов, никто не заподозрил бы беглого каторжника. Но как он избавился от тюремной одежды?

— Полицейские мне рассказали, — усмехнулся Варк. — Эта парочка ворвалась в дом и украла одежду, которая пришлась им впору. Билл Смит был ранен, попав в стальной капкан, поэтому спрятался в канаве, где его и нашел мистер Лорн. Голиаф нагло явился сюда, чтобы получить свои деньги. Если бы я не услышал его описание в Скотленд‑Ярде, я бы ничего не заподозрил.

— Вы сказали им, что он был здесь? — резко спросил Лорн.

— Нет, но скажу, если он не отдаст мне половину своих денег — пятнадцать тысяч фунтов. Если отдаст, я переправлю его в Америку. А если нет…

— Ну, тогда вы станете Иудой? — спросила Агарь.

— Я сдам его полиции.

— Вы — чудовище! — с яростью воскликнула девушка. — Подлая рептилия! Вы на всем делаете деньги. Голиаф не принес вам ничего, кроме выгоды, он предупредил вас о Смите и тем самым отдал себя в ваши руки, а вы собираетесь его предать!

— Я думал, вы ненавидите этого человека! — дрожащим голосом сказал Варк, удивленный этой вспышкой.

— Так и есть. Но я думаю, вы могли бы позволить ему мирно наслаждаться его деньгами. Да, он был в тюрьме, но вы заслужили тюрьму вдвое больше.

— Я хочу получить половину его денег, — угрюмо сказал адвокат.

— И что вам это даст? — поинтересовался Лорн. — Билл Смит может вас убить.

— Я его не боюсь! — отгрызнулся Варк, но все‑таки побледнел. — Я попросил Болкера остаться со мной на ночь, и у меня есть пистолеты. Кроме того, полиция ищет Билла, так что он сюда не придет.

— Придет, — сказала Агарь, распахнув дверь. — Он с радостью подставит свою шею, чтобы свернуть вашу. Вон отсюда, Иуда! Вы отравляете здесь воздух!

Варк скулил и протестовал, но Агарь выгнала его вон и заперла за ним дверь. Оказавшись на улице, он обернулся и погрозил кулаком дому, где жила женщина, которую он теперь так же сильно ненавидел, как и любил. Она избежала его сетей, избежала ловушек, которые он ей расставил, а теперь, освободившись от своих долгов перед мертвецом, собиралась отправиться в большой мир с любимым человеком — бедная в отношении земных богатств, но богатая в обладании честным сердцем Лорна. Неудивительно, что Варк пришел в ярость.

Дом, в котором жил господин Варк, находился дальше по реке, неподалеку от той полуразрушенной пристани, куда Билл Смит в достопамятное время притащил Болкера. Дом был мрачным, старым, ветхим особняком, который в начале века видел лучшие дни. Но теперь он принадлежал адвокату, его глухой старой домохозяйке и крысам. На сей раз Болкер также был там, согласно желанию Варка. Бессовестный адвокат, который предал так много воров и теперь до дрожи боялся одного из них, настоял на том, что мальчик должен остаться с ним — вдруг он понадобится. Но таким способом Немезиду не обманешь.

Идя по мрачным улицам к своему логову, Варк, будучи туговат на ухо, не услышал крадущихся шагов того, кто незаметно следовал за ним; не увидел скользящую за ним по пятам тень. Ночь была ветреной, и луну то и дело закрывала вуаль летящих облаков.

Адвокат медленно поднялся по истертой лестнице к двери своего дома. И когда он к ней подошел, черная туча закрыла луну так надолго, что Варк никак не мог отыскать замочную скважину. Когда же он все‑таки ее нашел, дверь с треском распахнулась, и Варк во весь рост растянулся на каменном полу прихожей.

Билл Смит увидел шанс войти в дом незамеченным, стремительно взбежал по ступенькам и промчался мимо лежащего адвоката, который был настолько ошеломлен падением, что не заметил промелькнувшего мимо человека. В этот миг Билл мог легко убить Варка, но он рассудил, что в прихожей, при открытых дверях, это будет слишком рискованно — его может кто‑то заметить. Кроме того, он хотел оказаться в комнате, где адвокат считал себя в безопасности. А как только Варк умрет, Билл собирался открыть его сейф его же ключами, после чего сбежать, нагрузившись добычей. Но Варк и не подозревал об этих злоумышлениях против его жизни и денег.

Когда он встал и закрыл дверь, домохозяйка спустилась вниз со свечой в руке. Ворча на ее нерасторопность, Варк велел ей проводить его в маленькую комнату в задней части дома, окна которой выходили на реку. Весельчак Билл снял сапоги, сжал нож, с которым не расставался, и пошел за стариком и женщиной. Заглянув сквозь щель приоткрытой двери в комнату, он отпрянул и выругался себе под нос, потому что в комнате были Болкер и Голиаф. Билл начал думать, что ему все‑таки не удастся прикончить Варка.

Он спрятался в темном углу, когда домохозяйка прошла мимо, возвращаясь вверх по лестнице, а потом вернулся на свой наблюдательный пункт у дверей комнаты, откуда мог не только слышать, но и видеть. То, что за этим последовало, еще сильнее укрепило его решимость убить Варка. «Такой неблагодарный кровопийца не заслуживает того, чтобы жить», — подумал Билл.

— Рад видеть вас здесь, — обратился Варк к Голиафу, который встал, когда адвокат вошел. — Получили мою записку?

— Да. Иначе с чего бы я стал отмораживать пятки в вашей дыре? — свирепо прорычал Голиаф. — Чего вы хотите?

— Пятнадцать тысяч фунтов, — лаконично объявил Варк.

— Половину денег, оставленных стариком. И с чего бы это?

— Потому что я знаю, что вы сбежали из тюрьмы, — хладнокровно ответил Варк, — и что полиция вас ищет.

— Так вы собираетесь сдать меня? — спросил Голиаф, скрежеща зубами.

Варк потер руки.

— Почему бы и нет? — огрызнулся он. — Я сдал Билла Смита и получил награду. Но я предпочел бы получить половину ваших денег тому, чтобы отправить вас обратно за решетку.

— Я вас прикончу.

— О, я не боюсь, — бросив на собеседника скверный взгляд, заметил Варк. — Здесь сидит Болкер, и у Болкера есть пистолеты. Вы не сможете меня убить.

— Нет. Я предоставлю сделать это Биллу Смиту, — хладнокровно сказал Голиаф.

— Ха! Я не боюсь этого бандита.

Прежде чем Голиаф успел ответить, раздался рев, похожий на рев разъяренного зверя, дверь слетела с петель, и в комнату с ножом в руке ворвался Билл Смит. Варк пронзительно заверещал, как попавший в ловушку кролик, а в следующий миг разъяренный беглец швырнул адвоката на пол. Болкер выбежал из комнаты, криками призывая полицию, и, пролетев по коридору, выскочил за дверь в бурную ночь. Его вопли перебудили всех соседей.

Голиаф мгновенно понял, что, если спасет Варка от смерти, у него появится шанс на помилование. Он бросился на Билла, который слепо бил ножом сопротивляющегося адвоката, и постарался его оттащить.

— Отпусти, будь ты проклят! — завопил каторжник. — Он продал меня; он сказал, что продаст и тебя! Я убью его, если даже меня за это повесят!

— Нет, ты этого не сделаешь, нет!

Голиаф оторвал негодяя от лежащего человека, как моллюска от скалы, и между двумя преступниками началась отчаянная борьба. Израненный, залитый кровью Варк потерял сознание. В следующий миг, когда Смит и Голиаф качались, сцепившись в неистовом объятье, комнату наводнили полицейские, которых привел вопящий Болкер. Увидев их, Билл вывернулся из хватки Голиафа, подхватил револьвер, который Болкер оставил на столе, когда убежал, и дважды выстрелил в распростертое на полу тело своего врага.

— Да! Скотина! Будь ты проклят! Умри!

Затем он вернулся к выходившему на реку окну, и, сдерживая полицейских направленным на них пистолетом, рывком распахнул его. Голиаф бросился вперед, чтобы его схватить, но Билл, взвыв от ярости, швырнул револьвер ему в лицо.

— Будь ты проклят за то, что напал на своего товарища!

В следующий миг он выпрыгнул из окна, и все в комнате услышали всплеск тяжелого тела, упавшего в воды Темзы.

Спустя два месяца после упомянутых событий желтый фургон, запряженный серой лошадью, катился по одной из зеленых аллей, ведущих к Валтон‑он‑Таймс. Это было начало весны, и на голых ветвях уже набухали почки, а ароматный ветерок смягчал холодный воздух, предвещая наступление теплых месяцев года.

Рядом с фургоном шагал высокий темноволосый молодой человек в грубом домотканом костюме, а рядом с ним благородной поступью шла девушка с царственной осанкой. На ней было темно‑красное платье, потертое и в пятнах, но взор ее был полон огня, а щеки горели здоровым румянцем. Эти двое были низкого происхождения, но выглядели довольными и счастливыми. Лошадь медленно брела вперед в полосах солнечного света, а двое молодых людей разговаривали.

— Значит, господин Варк все‑таки умер, — серьезно сказал молодой человек.

— Как ты знаешь, два выстрела из пистолета убили его, — ответила девушка. — А Билл Смит утонул в реке, пытаясь бежать. Он отдал свою жизнь ради мести.

— Я рад, что Голиафа помиловали.

— Меня же это ни радует, ни печалит, — равнодушно сказала Агарь. — Думаю, он пытался защитить Варка лишь для того, чтобы получить помилование.

— Что ж, он получил чего хотел, — задумчиво заметил Юстас.

— Не получил бы, если бы не вмешалась общественность, — ответила Агарь. — Но люди сделали из него героя. Бред! Как будто Голиаф такой человек, что смог бы простить Варка, собиравшегося его продать. Что ж, теперь он свободен и богат. Однако осмелюсь предположить, что он растратит все свои деньги. Он бы поступил много лучше, удержав ломбард, вместо того чтобы отдать его Болкеру.

— Болкер еще слишком молод, чтобы вести дела.

— Не обольщайся, — сухо заметила Агарь. — Болкер молод годами, но стар в грехах. Он купил ломбард на деньги, полученные в награду за то, что вернул алмазы госпожи Диси. Болкер замучает Карби‑Кресент, превратившись во второго Иакова Дикса.

— А ты рада, что покидаешь ломбард?

— Думаю, так и есть! — ответила девушка, бросив влюбленный взгляд на Юстаса. — Я рада оставить грязный Ламбет ради зеленых полей. Я — цыганка и не выношу ярма торговли. Кроме того, мой дорогой, я рада, что всегда буду с тобой.

— А ты в самом деле всегда будешь со мной, миссис Лорн? — смеясь, спросил ее муж.

— Миссис Лорн? — очень степенно повторила Агарь. — Теперь я миссис Лорн, а Агарь из ломбарда со всеми ее приключениями — призрак прошлого.

Юстас поцеловал ее, потом причмокнул, погоняя лошадь. Они прошли по узкой тропинке среди танцующих теней и, полные надежд, ушли на зеленеющие сельские просторы к цыганской жизни. Агарь из ломбарда наконец‑то стала сама собой.

1

Агарь — в Библии рабыня, ставшая наложницей Авраама во время бездетности его жены Сарры и родившая от него сына Измаила, согласно преданию, прародителя арабов. Агарь — египтянка, что перекликается с этимологией английского слова «gypsies» («цыгане») — «египтяне».

2

Административный район Большого Лондона.

3

Мелкая английская монета в 1/4 пенни (1/960 фунта стерлингов).

4

Shark (англ.) — акула.

5

Маканые свечи изготавливаются путем обмакивания фитиля в воск.

6

Эпоха вычурных и пышных мод, 1811–1830 гг., когда Георг IV сначала правил как регент при недееспособном отце Георге III, а затем как король.

7

Знаменитый британский еженедельник сатиры и юмора.

8

Прозвище полицейских, данное в честь Роберта Пиля, создавшего столичную полицию в 1829 г.

9

Рани — супруга, санскр. «княжеская жена».

10

В Библии — жена израильского царя Ахава; в переносном смысле — коварная женщина.

11

Так цыгане называют нецыган.

12

«Божественная комедия».

13

От «Ада» (итал.) до «Рая» (итал.).

14

Еккл. 11:1.

15

Десять (из двенадцати) потерянных колен — часть народа Израиля, которая была уведена ассирийцами в плен в VIII в. до н. э., после чего их следы затерялись.

16

Вместилище души умершего.

17

Великий Боже! (итал.)

18

Ах, что есть смерть (итал.).

19

Боже (итал.).

20

Кювье Жорж Леопольд (1769–1832) — французский натуралист, один из основоположников сравнительной анатомии и палеонтологии, прославившийся прежде всего умением восстановить облик ископаемого животного по небольшому фрагменту.

21

«История Жиль Бласа из Сантильяны» — плутовской роман Алена Рене Лесажа.

22

«Видение дона Родерика» — поэма Вальтера Скотта.

23

Гринлинг Гиббонс (1648–1721) — выдающийся английский резчик по дереву.

24

Аристократическая часть Лондона.

25

Так в Англии называли тюремную карету.

26

Фейгин — один из персонажей диккенсовского «Оливера Твиста» — хитрый и коварный еврей, который верховодил шайкой малолетних преступников.

27

Ирландская народная баллада, оплакивающая сторонников ирландского восстания 1798 года, репрессированных властями.

28

Чинквеченто (итал. «пятисотые») — термин, применяемый для обозначения периода истории Италии в XVI в. и примерно укладывающийся в этот промежуток культуры Высокого и Позднего Возрождения.

29

Тирс — деревянный жезл Диониса, бога виноделия и экстаза.

30

Синие книги — сборники официальных документов, имеющих отношение к деятельности парламента.

31

Разделение — в Великобритании с середины XIX века из‑за сложной процедуры церковного развода практиковалось разделение, то есть раздельное проживание супругов согласно постановлению суда. То есть фактически мирской развод с разделом имущества, однако в этом случае живущим отдельно супругам не разрешалось вступать в новый брак, пока они не будут разведены церковью. Кроме того, за супругами оставалось право наследования.

32

Город в Иране.

33

Сулейман ибн Дауд — исламский пророк, отождествляемый с библейским царем Соломоном.

34

Абу Мухаммад Муслих ад‑Дин ибн Абд Аллах Саади Ширази (ок. 1203–1291) — великий персидский поэт.

35

Бюльбюль — семейство певчих птиц.

36

Пери — в древнеиранской мифологии прекрасные женщины‑волшебницы.

37

Гурии — прекрасные райские девы, которые будут супругами праведников в раю.

38

Здесь и далее стихи ирано‑азербайджанского поэта Абид‑аль‑Мемалика (Садик‑хан‑Ферахани, 1861–1917) из сборника «Белая равнина»; перевод Г. Гошерзона в сборнике «Поэты Востока» (Ереван, 1961).

39

Хаким Абулькасим Мансур Хасан Фирдоуси Туси (935–1020) — великий персидский поэт.

Content

Фергюс Хьюм
Цыганка из ломбарда

Глава I Второе пришествие Агари

Глава II Первый клиент и флорентиец Данте

Глава III Второй клиент и янтарные бусы

Глава IV Третий клиент и нефритовый идол

Глава V Четвертый клиент и распятие

Глава VI Пятый клиент и медный ключ

Глава VII Шестой клиент и серебряный чайник

Глава VIII Седьмой клиент и мандарин

Глава IX Восьмой клиент и пара ботинок

Глава X Девятый клиент и шкатулка

Глава XI Десятый клиент и персидское кольцо

Глава XII Агарь уходит

1