Юрий Кузнецов

Русский узел. Стихотворения и поэмы

СТИХИ

«Все сошлось в этой жизни и стихло…»

Все сошлось в этой жизни и стихло.

Я по комнате кончил ходить.

Упираясь в морозные стекла,

Стал крикливую кровь холодить.

Я вчера в этом доме смеялся,

Кликнул друга, подругу привез.

И на радостях плакать пытался,

Но судьбы не хватило для слез.

Так стоял в этом смолкнувшем доме.

И на божий протаяли свет

Отпечатки воздетых ладоней

И от губ западающий след.

Я рванусь на восток и на запад,

Буду взглядом подругу искать.

Но останутся пальцы царапать

И останутся губы кричать.

1967

Атомная сказка

Эту сказку счастливую слышал

Я уже на теперешний лад,

Как Иванушка во поле вышел

И стрелу запустил наугад.

Он пошел в направленье полета

По сребристому следу судьбы.

И попал он к лягушке в болото,

За три моря от отчей избы.

— Пригодится на правое дело! —

Положил он лягушку в платок.

Вскрыл ей белое царское тело

И пустил электрический ток.

В долгих муках она умирала,

В каждой жилке стучали века.

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака.

1968

Последние кони

Се — последние кони! Я вижу последних коней.

Что увидите вы?

Вороныя! Как мчатся! Сильней и сильней!

Разнесут до Москвы!

Словно мне говорят: ничего! Мы покажем себя,

Разогнать бы печаль.

Божьей дланью срывает мне шапку со лба.

А! Мне шапки не жаль.

Топот, ржанье, окраина… хутор мелькнул.

Дед, я знаю, один.

Вышел он, поглядел и рукою махнул:

— Пропадай, сукин сын!

1969

«Завижу ли облако в небе высоком…»

Завижу ли облако в небе высоком,

Примечу ли дерево в поле широком, —

Одно уплывает, одно засыхает…

А ветер гудит и тоску нагоняет.

Что вечного нету — что чистого нету.

Пошел я шататься по белому свету.

Но русскому сердцу везде одиноко…

И поле широко, и небо высоко.

1970

Хозяин рассохшегося дома

Среди пыли, в рассохшемся доме

Одинокий хозяин живет.

Раздраженно скрипят половицы,

А одна половица поет.

Гром ударит ли с грозного неба,

Или легкая мышь прошмыгнет, —

Раздраженно скрипят половицы,

А одна половица поет.

Но когда на руках как сиянье

Нес подругу в заветную тьму,

Он прошел по одной половице,

И весь путь она пела ему.

1971

Возвращение

Шел отец, шел отец невредим

Через минное поле.

Превратился в клубящийся дым —

Ни могилы, ни боли.

Мама, мама, война не вернет…

Не гляди на дорогу.

Столб клубящейся пыли идет

Через поле к порогу.

Словно машет из пыли рука,

Светят очи живые.

Шевелятся открытки на дне сундука —

Фронтовые.

Всякий раз, когда мать его ждет, —

Через поле и пашню

Столб крутящейся пыли бредет,

Одинокий и страшный.

1972

«Надоело качаться листку…»

Надоело качаться листку

Над бегущей водою.

Полетел и развеял тоску…

Что же будет со мною?

То еще — золотой промелькнет,

То еще — золотая.

И спросил я — Куда вас несет? —

До последнего края.

1973

«Бывает у русского в жизни…»

Бывает у русского в жизни

Такая минута, когда

Раздумье его об отчизне

Сияет в душе, как звезда.

Ну как мне тогда не заплакать

На каждый зеленый листок!

Душа, ты рванешься на запад,

А сердце пойдет на восток.

Родные черты узнавая,

Иду от кремлевской стены

К потемкам ливонского края,

К туманам охотской волны.

Прошу у отчизны не хлеба,

А воли и ясного неба.

Идти мне железным путем

И знать, что случится потом.

1974

Холм

Я видел: ворон в небесах

Летел с холмом земли в когтях.

Не дом ли мой блеснул на нем,

Скрываясь в небе голубом?

А с неба сыпалась земля

На ослепленные поля.

И наугад по шуму крыл

Я тень высокую ловил.

1975

Завет

Со дна морского камень всплыл,

Привязанный к ногам

Того, кто душу погубил

По мировым углам.

Прямой дороге предпочел

Бегущую волну.

В пути опоры не нашел

И канул в глубину.

Твои слова, родная мать,

Нашли его на дне:

«Когда я буду умирать,

Ты вспомни обо мне».

В морской пустыне он стоял

На камне гробовом.

И долго руки простирал

За синий окоем.

1976

Знамя с Куликова

Сажусь на коня вороного —

Проносится тысяча лет.

Копыт не догонят подковы,

Луна не настигнет рассвет.

Сокрыты святые обеты

Земным и небесным холмом.

Но рваное знамя победы

Я вынес на теле моем.

Я вынес пути и печали,

Чтоб поздние дети могли

Латать им великие дали

И дыры российской земли.

1977

Память

— Отдайте Гамлета славянам! —

Кричал прохожий человек.

Глухое эхо за туманом

Переходило в дождь и снег.

Но я невольно обернулся

На прозвучавшие слова,

Как будто Гамлет шевельнулся

В душе, не помнящей родства.

И приглушенные рыданья

Дошли, как кровь, из-под земли:

— Зачем вам старые преданья,

Когда вы бездну перешли?!

1978

«Повернувшись на запад спиной…»

В. К.

Повернувшись на запад спиной,

К заходящему солнцу славянства,

Ты стоял на стене крепостной,

И гигантская тень пред тобой

Убегала в иные пространства.

Обнимая незримую высь,

Через камни и щели Востока

Пролегла твоя русская мысль.

Не жалей, что она одинока!

Свои слезы оставь на потом,

Ты сегодня поверил глубоко,

Что завяжутся русским узлом

Эти кручи и бездны Востока.

Может быть, этот час недалек!

Ты стоишь перед самым ответом.

И уже возвращает Восток

Тень твою вместе с утренним светом.

1979

«Что говорю? О чем толкую?…»

Что говорю? О чем толкую?

К какому имени приник?

Хочу окликнуть мать родную,

Но позабыл родной язык.

Упала молния раздумья,

Не различая никого.

И смех безумья, смех безумья

Взорлил из сердца моего.

Какая даль, какие муки,

Какая русская судьба,

Что не слова, а только звуки

Могу исторгнуть из себя!..

1980

Тайна славян

Буйную голову клонит ко сну.

Что там шумит, нагоняя волну?

Во поле выйду — глубокий покой,

Густо колосья стоят под горой.

Мир не шелохнется. Пусто — и что ж!

Поле задумалось. Клонится рожь.

Тихо прохлада волной обдала.

Без дуновения рожь полегла.

Это она мчится по ржи! Это она!

Всюду шумит. Ничего не слыхать.

Над головою небесная рать

Клонит земные хоругви свои,

Клонит во имя добра и любви.

А под ногами темней и темней

Клонится, клонится царство теней.

Клонятся грешные предки мои,

Клонится иго добра и любви.

Это она мчится по ржи! Это она!

Клонится, падает с неба звезда,

Клонит бродягу туда и сюда,

Клонит над книгой невинных детей,

Клонит убийцу над жертвой своей,

Клонит влюбленных на ложе любви,

Клонятся, клонятся годы мои.

Что-то случилось. Привычка прошла.

Без дуновения даль полегла.

Это она мчится по ржи! Это она!

Что там шумит? Это клонится хмель,

Клонится пуля, летящая в цель,

Клонится мать над дитятей родным,

Клонится слава, и время, и дым,

Клонится, клонится свод голубой

Над непокрытой моей головой.

Клонится древо познанья в раю.

Падает яблоко в руку мою.

Это она мчится по ржи! Это она!

Пир на весь мир! Наш обычай таков.

Славно мы прожили сорок веков.

Что там шумит за небесной горой?

Это проснулся великий покой.

Что же нам делать?.. Великий покой

Я разгоняю, как тучу, рукой.

Буйную голову клонит ко сну.

Снова шумит, нагоняя волну…

Это она мчится по ржи! Это она!

1981

Раздумье

Тихий край. Невысокое солнце.

За околицей небо и даль.

Столько лет простоял у колодца

В деревянном раздумье журавль.

А живые — над ним пролетали

И прощально кричали вдали.

Он смотрел в журавлиные дали

И ведро волочил до земли.

Но когда почерневшую воду

Тронул лист на немытой заре,

Он рванулся и скрылся из виду

И… зацвел на далекой земле.

Ослепленный алмазною пылью,

Он ветвями на север растет.

Ему рубят широкие крылья

И швыряют в дорожный костер.

А когда журавлиная стая

На родимую землю летит,

Он холодные листья роняет

И колодезным скрипом скрипит.

1967

Отсутствие

Ты придешь, не застанешь меня

И заплачешь, заплачешь.

В подстаканнике чай,

Как звезда, догорая, чадит.

Стул в моем пиджаке

Тебя сзади обнимет за плечи.

А когда ты устанешь,

Он рядом всю ночь просидит.

Этот чай догорит.

На заре ты уйдешь потихоньку.

Станешь ждать, что приду,

Соловьем загремлю у ворот.

Позвонишь.

Стул в моем пиджаке

Подойдет к телефону,

Скажет: — Вышел. Весь вышел.

Не знаю, когда и придет.

1967

«Звякнет лодка оборванной цепью…»

Звякнет лодка оборванной цепью,

Вспыхнет яблоко в тихом саду,

Вздрогнет сон мой, как старая цапля

В нелюдимо застывшем пруду.

Сколько можно молчать! Может, хватит?

Я хотел бы туда повернуть,

Где стоит твое белое платье,

Как вода по высокую грудь.

Я хвачусь среди замершей ночи

Старой дружбы, сознанья и сил

И любви, раздувающей ноздри,

У которой бессмертья просил.

С ненавидящей, тяжкой любовью

Я гляжу, обернувшись назад.

Защищаешься слабой ладонью.

— Не целуй. Мои губы болят.

Что ж, прощай! Мы в толпе затерялись.

Снилось мне, только сны не сбылись.

Телефоны мои надорвались,

Почтальоны вчистую спились.

Я вчера пил весь день за здоровье,

За румяные щеки любви.

На кого опустились в дороге

Перелетные руки твои?

Что за жизнь — не пойму и не знаю.

И гадаю, что будет потом.

Где ты, господи… Я погибаю

Над ее пожелтевшим письмом.

1967

«Я любил ее чисто и строго…»

Я любил ее чисто и строго.

Перед сном и превратной судьбой

Старый меч благородства и страха

Клал на ложе меж ней и собой.

Как остался один, я не знаю…

И пристала цыганка, шепча:

— Дай, красавчик, тебе погадаю,

Как рука у тебя горяча!

Налгала про дорогу и чувства.

Как вода, эти годы сошли.

И вражда, и тоска, и искусство,

И подруги меня не сожгли.

Но люблю до сих пор — бескорыстно,

Беззаветно и тихо, как брат.

И протяжно кричат мои письма,

И на низкое солнце летят.

1967

«Ниоткуда, как шорох мышиный…»

Ниоткуда, как шорох мышиный,

Я заскребся в родимом краю.

Я счастливый, как пыль за машиной,

И небритый, как русский в раю.

— Где ты был? — она тихо подсядет,

Осторожную руку склоня.

Но рука перед тем, как погладить,

Задрожит, не узнает меня.

1967

Моросящий дождь

Руки по швам! Руки по швам!

Дождь моросит, дождь моросит.

Писем и женщин не будет вам.

Дождь моросит, дождь моросит.

Три дня и три ночи во сне не спишь.

Лицо моросит, а глаза глядят.

Руки по швам! Перед кем стоишь?

Сухие пайки моросят, лейтенант!

Сухие пайки с четырех сторон.

Стой! Кто идет?.. Дождь моросит.

Меняю письмо на сухой патрон!

Эй, лейтенант!.. Лейтенант убит.

1967

Фантазия

Давным-давно под суеверный ропот

У питекантропа родился робот.

Взглянул на мир и усмехнулся криво.

Воздвиг в уме, преданье говорит,

Воздушный замок атомного взрыва,

Где Агасфер в подсвечнике горит.

Глядел в кривое зеркало Вселенной

И наблюдал за нашей жизнью бренной,

Где шла ко мне из бездны бытия

Единственная женщина моя.

Навстречу шла. Она была прекрасна,

Как образ, предназначенный судьбой.

Но робот стронул на волос пространство:

Она прошла — я встретился с другой.

Так забавлялся робот… Вдруг зерцало

Незримо, но упорно замерцало.

И он увидел девушку. Так ясно

Ее душа сияла сквозь покров!

Стал разнимать пространство, но напрасно:

Все время выпадала ей любовь.

В ее лице стоял нездешний пламень,

За воздух задевали рукава.

Ни птиц не слышно, ни людей. Едва

Слетит звезда, во мраке вздрогнет камень,

Безмолвие, шаги крадет трава.

Он встал, минуя выси и глубины,

Перед лицом, похожим на зарю.

— Так это ты, мой умный и любимый?

— Да, умный, но не твой и не люблю. —

Она сияла на земной равнине,

Как в зимний полдень летняя звезда.

И он сказал: «Теперь иль никогда!» —

Вот древнее проклятие гордыни!

Он подошел со сжатыми губами,

Замкнул ее в холодное кольцо.

Но поцелуй и неземное пламя

Расплавили железное лицо.

Его гордыня обернулась бездной.

Ослепший, он не знал куда ступить.

Но тень осталась на груди железной

От той, которой выпало любить.

Какая мысль, скажи, тебя ломает?

В одном часу двоятся ночь и день.

Метался призрак: — Что меня сжимает? —

Объятия мои, — сказала тень.

Сдирая тень, он по земле бежал

И землю длинной смертью заражал.

И обгорел по контуру той тени,

И рухнул перед миром на колени.

В глухой тоске по юности прекрасной

Я вижу мысль, конец ее ужасный:

Земля мерцает, кое-где дымится

Обломком крика скудное жилье.

Чтоб не сгореть, на тень садится птица,

Но лапы отсыхают у нее.

Край обратился в жгучую пустыню.

И пересек ее один из всех, —

Кто обмотал пяту девичьей тенью.

Но было его имя —

Ахиллес.

1967

Никто

Ночь.

Гроза белым углем обводит контуры мира

И тут же стирает.

Мрак.

Каждую ночь

Соседскую девочку провожает некто с зонтом

и в калошах.

Каждую ночь!

Гроза белым углем обводит ее фигуру

И тень от зонта

И тут же стирает их.

Каждую ночь

После того, как она исчезнет,

Зонт и калоши еще долго стоят на улице.

Каждую ночь!

Я однажды не выдержал:

— Эй, кто бы ты ни был, зайди! —

Гроза белым углем обводила контуры мира,

И я различил слабый стук.

Я открыл дверь —

Передо мной стояли зонт и калоши,

Зонт и калоши,

А дальше следы, идущие из ниоткуда.

Я покорно принял зонт и в угол поставил калоши

И не гасил до утра в комнате свет.

Днем я обнаружил, что зонт и калоши исчезли.

И в эту ночь

Гроза белым углем обводила контуры мира

И тут же стирала.

Мрак.

И в эту ночь

Провожал ее некто с зонтом и в калошах.

И в эту ночь!

Гроза белым углем обводила ее фигуру

И тень от зонта

И тут же стирала их.

До утра улицу стерло — всю!

Со следами калош в пустоту обрывалось

пространство,

И девочки той больше не видел никто.

1967

Бабочка

Я стоял на посту,

на котором стреляют на шорох,

если желают живыми вернуться домой.

В воздухе стало странно мерцать и блестеть,

и я уловил в нем дыхание лишнего звука.

По долине катился

копошащийся шепот, шуршание, шелест и плеск

туго сцепившихся бабочек.

Циклон насекомых накрыл меня с головой.

Я задохся, ослеп и упал,

но, вспоминаю, стрелял —

три раза, и все наугад.

Как только рассеялось,

я обнаружил в долине

три длинные тени расстрелянных бабочек,

отброшенные от меня.

Две уходили вдаль,

а третья была покороче

и обрывалась о темный предмет.

Я подошел,

по нити запекшихся тварей

я подошел.

Это был человек,

в его теле порхала последняя бабочка.

1967

Грибы

Когда встает природа на дыбы,

Что цифры и железо человека!

Ломают грозно сонные грибы

Асфальт, непроницаемый для света.

А ты спешишь, навеки невозможный

Для мирной осмотрительной судьбы.

Остановись — и сквозь твои подошвы

Начнут буграми рвать тебя грибы.

Но ты не остановишься уже!

Лишь иногда в какую-то минуту

Ты поразишься —

тяжести в душе,

Как та сопротивляется чему-то.

1968

Отцепленный вагон

Усыпил нас большой перегон,

Проводник и кондуктор исчезли.

Говорят, отцепили вагон

На каком-то безвестном разъезде.

Мы, не зная, из окон глядим.

Только поезд пройдет вдоль разъезда,

Нам покажется — мы не стоим,

А безмолвно срываемся с места.

Только он промелькнет — обнажится

То же зданьице, поле окрест.

То умчится, то снова примчится

Наш вагон на пустынный разъезд.

1968

«Закрой себя руками: ненавижу!..»

Закрой себя руками: ненавижу!

Вот бог, а вот Россия! Уходи!

Три дня прошло. Я ничего не слышу

И ничего не вижу впереди.

Зачем? кого пытался удержать?

Как будто душу прищемило дверью.

Прислала почту — ничему не верю!

Собакам брошу письма — растерзать!

Я кину дом и молодость пропью,

Пойду один по родине шататься.

Я вырву губы, чтоб всю жизнь смеяться

Над тем, что говорил тебе: люблю.

Три дня, три года, тридцать лет судьбы

Когда-нибудь сотрут чужое имя.

Дыханий наших встретятся клубы —

И молния ударит между ними!

1968

Урод

Женщина, о чем мы говорили!

Заказали скверное вино.

И прижались в этом зимнем мире

Так, что место заняли одно.

Только шли минуты год за годом,

Каждый душу сохранить хотел.

И с одра морщинистым уродом

Встал, как лишний, след от наших тел.

Нацепил пальто и хлопнул дверью,

И открылся перед ним простор.

Род людской, наверно, будет верить,

Что его количество растет.

1968

Снег

Зимний час. Приглушенные гулы.

Снег идет сквозь людей и сквозь снег.

Облепляет ночные фигуры,

Замедляет наш яростный бег.

Друг у друга не просим участья

В этой жизни опасной, земной.

Для старинного смертного счастья

Милый друг возвратится домой.

Долго пальцы его ледяные

Будут ключ запропавший искать.

Дверь откроют навстречу родные,

Молча снег он начнет отряхать.

Будет долго топтаться пред светом.

Будут ждать терпеливо его.

Обнажится под тающим снегом

Пустота — никого! ничего!

1968

Змеиные травы

Мчался поезд обычного класса,

Вез мечты и проклятья земли.

Между тем впереди через насыпь

Серебристые змеи ползли.

Людям снилась их жизнь неуклонно,

Снился город, бумаги в пыли.

Но колеса всего эшелона

На змеиные спины сошли.

Все сильней пассажиров шатало,

Только змеи со свистом ползли.

Незнакомая местность предстала,

И змеиные травы пошли.

Канул поезд в пустое пространство,

И из вас никому невдомек,

Если вдруг среди мысли раздастся

Неизвестно откуда — гудок.

1968

Кольцо

Вспомни старый трамвай! Среди лязга и пыли

Он летел по кольцу — колесо в колесо.

Ты сходил, он сходил, вы куда-то сходили,

Вы трамвайной судьбы размыкали кольцо.

Вы клубились по жизни, теряя друг друга,

Рты и души кривила вам ярость борьбы.

Но остался один, не сорвавшийся с круга,

Не постигший разогнутых линий судьбы.

Каждый день, каждый час вы сменяли друг друга.

Вот твоя остановка. Приехал, вставай!

Показалось, что не было жизни вне круга,

Человеку, водившему этот трамвай.

Показалось, что в мире всегда он пребудет,

Этот замкнутый путь, этот бег без конца.

Но трамвай изломался, стал пылью. А люди

И не знали о том человеке кольца.

Между тем говорили, что каждое утро

Где-то в городе кружится некий старик.

Остановится, пальцем поманит — как будто

Что-то хочет сказать, изо рта только скрип.

И нелепым волчком он упал среди улиц,

Притворился ли мертвым иль кончил свой век?

Но его башмаки на ногах шевельнулись,

Поднялись и продолжили прерванный бег.

Башмаки! В эту чушь ни один не поверил.

Самый храбрый слегка изменился в лице.

Башмаки? Подтащил башмаки и примерил

И пошел против воли метаться в кольце.

Ты кричала, любовь! Он тебя не услышал.

Неизменному другу не подал руки.

Растворился, исчез, но из круга не вышел.

И продолжили дьявольский бег башмаки.

1968

Перевертень

Извратил он и слово и дело,

И насмешка была такова,

Что от легкости мысли и тела

Он ногами залез в рукава.

Может быть, над людьми посмеялся,

Опрокинул и душу и смысл,

В рукавах пиджака затолкался,

Словно дьявол, низринутый вниз.

И мелькает по низкому свету

Вверх ногами бегущий пиджак.

По его пятипалому следу

Тут и там прорывается мрак.

1968

Имя

Как смутны леса на закате!

Мгновенья уходят за край.

И кто-то невидимый сзади

Затмил мне глаза: угадай!

Но света осталось немного.

Я вспомнил густые леса,

Где в храме забытого бога,

Подкравшись, закрыла лоза.

1969

Ночь

Ночь!.. Опасайся мыслей

С песьими головами.

В душе горят, не мигая,

Зеленые лица сов.

И тело стоит отдельно —

Не прикоснись руками,

Когда идет по восьмерке

Стрела мировых часов.

Глухие ночные звуки

Из жизни стирают память.

Что различить ты хочешь?

Звук? Уже нет его.

Руки протянешь — воздух

Отхватит тебя с руками.

Бросишь целую гору —

Днем не найдешь ничего.

Днем здесь была долина.

Сейчас без следа и знака.

Лес, существа ночные,

Деревья молчат, скрипя.

Что уловить ты хочешь?

Спичку зажги — из мрака

Все чудовища мира

Ринутся на тебя.

Я знаю, что среди мыслей

Такие вдруг выпадали,

Мне лучше б не видеть света

И жизни вовек не знать!

Четыреста карабинов

В своих пирамидах спали.

Один карабин не выдержал,

Забился и стал стрелять.

1969

Памяти космонавта

Шел ты на землю с расчетом железным.

Только увидел ее —

Поторопился…

И стало небесным

Тело земное твое.

Где ты? Оплывшую груду металла

В землю твой друг опустил.

Весь ты зарыт. А чего не хватало,

Черный металл возместил.

1969

«И снился мне кондовый сон России…»

И снился мне кондовый сон России,

Что мы живем на острове одни.

Души иной не занесут стихии,

Однообразно пролетают дни.

Качнет потомок буйной головою,

Подымет очи — дерево растет!

Чтоб не мешало, выдернет с горою,

За море кинет — и опять уснет.

1969

«Слезы текучие, слезы мигучие…»

Слезы текучие, слезы мигучие…

Больно, о больно глядеть!

Что-то такое в вас есть неминучее.

Взял да забросил я сеть.

Но тяжело ее было вытаскивать,

Видно, что чем-то полна.

Вытащил рыбку и стал ее спрашивать,

Только немая она.

1969

Поэт

Спор держу ли в родимом краю,

С верной женщиной жизнь вспоминаю

Или думаю думу свою —

Слышу свист, а откуда — не знаю.

Соловей ли разбойник свистит,

Щель меж звезд иль продрогший бродяга?

На столе у меня шелестит,

Поднимается дыбом бумага.

Одинокий в столетье родном,

Я зову в собеседники время.

Свист свистит все сильней за окном —

Вот уж буря ломает деревья.

И с тех пор я не помню себя:

Это он, это дух с небосклона!

Ночью вытащил я изо лба

Золотую стрелу Аполлона.

1969

Диван

Пушкин погиб. Чаадаев замкнулся, скучая.

Сны не сбылись, от прошедшего нет и следа.

На полуслове за чашкою русского чая

Нечто иное увидел и смолк навсегда.

Пушкин забыт. Чаадаева помнить не надо.

Только хозяин показывал гостю порой

Старый диван — две отметины круглые рядом, —

Это сидели друзья, прислонясь головой.

Часто хозяин, пустым восклицаньем задетый,

Гостя одергивал:

«Тише, они говорят!»

Умер и он, роковой не дослушав беседы…

Только однажды ворвался как буря солдат.

Облако пыли взметнул в тишине именитой

Нищий хозяин, учитель отца своего.

Рухнул на барский диван и заснул как убитый.

Вмятины встали, чтоб не тревожить его.

1969

Стоящий на вершине

Однажды сонную долину

Покинул дерзкий человек.

Ступил ногою на вершину.

— Отселе вижу! — он изрек.

И длань движением державным

Простер на низшие миры.

Опасно встать с горами равным,

Имея душу не горы.

Ему внезапно вид явился

Настолько ясный и большой,

Что, потрясенный, он сломился

Несоразмерною душой.

1969

Отцу

Что на могиле мне твоей сказать?

Что не имел ты права умирать?

Оставил нас одних на целом свете.

Взгляни на мать — она сплошной рубец.

Такая рана видит даже ветер!

На эту боль нет старости, отец.

На вдовьем ложе памятью скорбя,

Она детей просила у тебя.

Подобно вспышкам на далеких тучах,

Дарила миру призраков летучих —

Сестер и братьев, выросших в мозгу…

Кому об этом рассказать смогу?

Мне у могилы не просить участья,

Чего мне ждать?..

Летит за годом год.

— Отец! — кричу, — Ты не принес нам счастья!.. —

Мать в ужасе мне закрывает рот.

1969

«Не сжалится идущий день над нами…»

Не сжалится идущий день над нами,

Пройдет, не оставляя ничего:

Ни мысли, раздражающей его,

Ни облаков с огнями и громами.

Не говори, что к дереву и птице

В посмертное ты перейдешь родство.

Не лги себе! — не будет ничего,

Ничто твое уже не повторится.

Когда-нибудь и солнце, затухая,

Мелькнет последней искрой — и навек.

А в сердце… в сердце жалоба глухая,

И человека ищет человек.

1969

«Нет в городе весны…»

Нет в городе весны. Есть лето и зима.

И тени ни одной.

Внезапен переход. И грань знобит сама:

Снег переходит в зной.

Ты глянул: снег идет. Оделся на ходу…

Но попадешь как раз

Из духоты квартир в другую духоту,

Где дышит зной на нас.

На лето лед хранят, а в ледяной порыв

Огонь берут взаймы.

Ты воздуха лишен, смягчающего взрыв

То лета, то зимы.

Спи, осень! Спи, весна! Преданье старины…

Ты — житель городской

И снегом заметен с холодной стороны,

Сожжен огнем с другой.

1969

Полдень

Вода исчезла. В сквозняке реки

Дыхание нагретого железа.

Остановись — и в тень твою налезут

Жуки, собаки, стекла, пауки.

Сгустился воздух, чуть дрожит, роится.

Двинь дерево в такую немоту —

Ночная перекошенная птица

Взлетит и загорится на лету.

Гнетет жара. Возьми коровку — жжется.

Цвели в степи подсолнухи и вот

Сплошной стеною прыгнули под солнце —

В них врезался военный самолет.

Темно… И полдню снится полдень зимний.

Повсюду голо. Ивы вдоль реки

Одною частью — осторожный иней.

Другою частью — черные сучки.

1969

Зной

Гул, толчки. У бегущей собаки

Испаряется пасть… Как во мраке,

Пузырится удушливый пруд.

Тучи пыли визгливо-сердиты,

Горизонты и крыши размыты,

Искры зноя сквозь воздух бегут.

И, забывшись на самом припеке,

Грезит молнией дуб одинокий,

Тень влача,

где ночное живет,

Где пронзительно месяц сверкает,

То сова, то душа зарыдает,

Червь сквозь сердце мое проползет…

1969

Пчела

Сухой камыш и мертвый блеск воды,

Пусты туманно-сизые сады.

Пойдут дожди, а там и снег встречай…

Но солнце улыбнулось невзначай.

И под дыханьем позднего тепла

Обманутая вишня зацвела.

Белым-бела!.. Но люди в том краю

Угрюмо верили календарю.

И отводили беглые глаза,

Чтоб не будить в душе чего нельзя.

Но тонкий запах в воздухе сухом

Пчеле навеял небывалый сон.

Я видел вишню — и, пока цвела,

Над ней летала сонная пчела.

1969

«Полная или пустая…»

Полная или пустая,

Что эта жизнь нам сулит?

Осень. Последняя стая.

Солнце все ниже горит.

Терпкое солнце деревни.

Окна до неба стоят.

Птица растаяла в небе —

Перья от птицы летят.

1969

Осенний космос

Старинная осень, твой стих изжит,

Твоя сторона пуста.

Ночами под деревом воздух визжит

От падающего листа.

И ветер, донесший раскат зимы,

Все стекла задул в селе.

Деревья тряхнуло вон из земли,

А листья — назад, к земле.

Не воздух, не поле, не голый лес,

А бездны меж нас прошли.

Горит под ногами лазурь небес —

Так мы далеки от земли.

Но тише, подруга моя! Жена!

Минута раздумья есть.

То дождь пошел, то почти тишина…

Такого не перенесть.

Шел дождь прямой, шел дождь прямой,

Все было прямым, прямым.

Шел дождь прямой, шел дождь прямой,

Внезапно он стал косым.

Все стало косым под косым дождем:

Забор, горизонт, холмы,

И дом, потемневший мгновенно дом,

И мы перед ним, и мы!

1969

Сотни птиц

В зимнем воздухе птицы сердиты,

То взлетают, то надают ниц.

Очертанья деревьев размыты

От насевших здесь сотнями птиц.

Суетятся, кричат — кто их дразнит?

День слоится в прозрачной Тени.

На равнине внезапно погаснет

Зимний куст — это снова они.

Пеленою полнеба закроют,

Пронесутся, сожмутся пятном.

И тревожат, и дух беспокоют.

Что за тень?.. Человек за окном.

Человека усеяли птицы,

Шевелятся, лица не видать.

Подойдешь — человек разлетится,

Отойдешь — соберется опять.

1969

Заросли детства

Я вижу двор исчезнувших растений,

В сыром колодце от звезды светло.

Вниз на звезду уносится ведро

Сквозь череду туманов и видений.

Прозрачен двор, прозрачен навсегда,

Как полоса нездешнего простора,

Осенняя протяжная звезда

Проносится вдоль нашего забора.

Зажгла окно. Пошло окно к окну

Блестеть, сиять, и кончится не скоро.

Бегут за ней собаки вдоль заборов,

Передавая лай во всю страну…

И вот вьюнки, с забора перейдя,

Ползут по струям длинного дождя

И за ноги хватают астронавта…

Как я б хотел, чтоб детство было завтра!

1969

Кактус

Самолет оторвался от верной земли,

И подошвы повисли в пыли.

Гений плоскости смутно почуял подвох,

Потому что земля — из-под ног.

За спиною — старуха сидела с мешком,

Молодые с цветочным горшком.

Да дитя, не спускавшее с кактуса глаз,

Ибо кактус цветет только раз.

А еще футболист и солдат в отпуску…

Самолет набирал высоту.

Отступись, человек! Вот граница небес!

Самолет в мирозданье исчез.

За минуту, когда он свободу обрел,

Неожиданно кактус расцвел.

1969

Бревно

Побурело, пропало бревно,

И природа лицо отвернула.

Но приставь к нему ухо: полно

Стрекотания, лязга и гула.

Это возятся, скачут, жужжат

Насекомые — столб насекомых.

Стукни — выбьешь наружу отряд

Металлических, синих, зеленых.

Воплем пилок, щипками щипцов

Заставляют бревно содрогаться.

Я забросил коробку часов:

Она стала жужжать и кусаться.

Завертелась и скрылась в бревне.

И оттуда, как вольный скиталец,

Выползает мертвец в простыне:

— Извиняюсь, мы где-то встречались?!

1969

Муравей

Я не знаю ни бога, ни счастья,

Только бревна таскаю, прости.

На земле муравей повстречался

И бревно мне помог донести.

Я дышал в муравьиное темя.

Он по краю стакана ходил,

Из которого в доброе время

Не одну только воду я пил.

Показалось: частицею малой

Сам я вспыхнул на чьем-то краю.

Разве глупая тварь понимала

Одинокую душу мою?

Но края темной бездны невольно

Преломились в едином луче.

Мы таскали тяжелые бревна

То на том, то на этом плече.

Где он? Дом я достроил до крыши,

Вместо пола и стен — решето…

Были встречи короче и ближе,

Но предела не ведал никто.

1969

Ветер

Кого ты ждешь?.. За окнами темно.

Любить случайно женщине дано.

Ты первому, кто в дом войдет к тебе,

Принадлежать решила, как судьбе.

Который день душа ждала ответа.

Но дверь открылась от порыва ветра.

Ты женщина — а это ветер вольности…

Рассеянный в печали и любви,

Одной рукой он гладил твои волосы,

Другой — топил на море корабли.

1969

Любовь

Он вошел — старый дом словно ожил.

Ты сидела — рванулась не ты:

Проступили такие черты,

Что лицо на лицо не похоже.

Он еще не забрал, но уже

Ты его поняла по движенью.

То душа прикоснулась к душе,

То звезда зацепилась о землю.

1969

Мужчина и женщина

Ни тонким платком, ни лицом не заметна,

Жила она.

(Души такие просты.)

Но слезы текли, как от сильного ветра…

Мужчина ей встретился — ты!

«Не плачь!» Покорилась тебе. Вы стояли:

Ты гладил, она до конца

Прижалась к рукам, что так нежно стирали…

О, если бы слезы с лица!

Ты выдержал верно упорный характер,

Всю стер — только платья висят.

И хочешь лицо дорогое погладить —

По воздуху руки скользят.

1969

«Рябины куст. Размытые строенья…»

Рябины куст. Размытые строенья.

Столбы пустого воздуха стоят.

Как высоки воздушные деревья!

Земли не достигает листопад.

И слышно, как на землю оседает

Туман — за полосою полоса.

Тень спутника скользит — полусквозная

И сизая по сизые глаза.

И горечь ягод и скупого слова

Пронзительная горечь — глубока.

От одного мгновенья до другого

Порожние проходят облака.

1970

Мел

От зноя в душном воздухе иглится

Седая грань. Простор туманно-бел.

В горах сквозь мелко скрученные листья

Дымится глыба, отливает мел.

В кустарнике печет, и слышен плеск

Сухого зноя, трущихся потоков.

Слепит глаза и обжигает блеск

Воздушной толчеи, возникших стекол.

Я запустил слепящий камень ввысь —

Он высек в зное белый кипарис.

Еще один косым углом вонзился

В пустое небо!

О, пойдем со мной

Туда, где роща белых кипарисов

Восстала над бесплодною землей.

1970

Горные камни

В горной впадине речка ревела,

Мощный корень камнями дробя.

Но зеленое дерево въело

Перекатные камни в себя.

И — мучительно принятых в тело —

Вознесло над бесплодной землей.

Как детей безобразных, одело

Терпеливой плакучей корой.

Раскаленный под солнцем высоким,

Камень тело корявое рвал.

Стукнул дятел в кремень ненароком,

Искру высек и где-то пропал…

Что там дышит и просит ответа

И от боли кричит в забытьи?!

Это камни скрежещут от ветра,

Это, дерево, камни твои.

1970

Родство

Ребенок соломинку взял,

Увлекся простым подражаньем.

И радужный шар воссиял,

Наполненный чистым дыханьем.

Нечаянно ветер понес

Тот шар над простором открытым.

Он с севера мохом оброс,

А с юга расцвел гиацинтом.

Вздымая приливы свои,

Вода начала возмущаться.

И камень, поднявшись с земли,

Стал около шара вращаться.

И, чуя глухое родство,

Заброшенный пес — из потемок —

Протяжно завыл на него.

И с плачем проснулся ребенок.

1970

«Когда я не плачу, когда не рыдаю…»

Когда я не плачу, когда не рыдаю,

Мне кажется — я наяву умираю.

Долины не вижу, былины не слышу,

Уже я не голосом родину кличу.

И червь, что давно в моем сердце скрывался,

Залетному ворону братом назвался.

Он выгрыз мне в сердце дыру с голосами,

А ворон мне вырвал глаза со слезами.

Но червь провалился сквозь камень безвестный,

Но ворон разбился о купол небесный.

А больше ко мне не укажет следа

Никто… никогда…

1970

Много было мужчин с голубыми глазами

Много было мужчин с голубыми глазами,

Русый волос кольцом, зычный покрик с ленцой.

Где они? Под какими искать небесами?

На какой глубине? За какой полосой?

Куст стоит или светит звезда над могилой?

Что хотели они? И куда забрались?

Не хватило ли воздуха родины милой?

Или мало на детство пришлось небылиц?

Одного я заметил — пустыми словами

Стал смущать мою память: Россия, прости!

Уходя, поглядел голубыми глазами:

«О родное крыльцо!» — и махнул без пути.

Все едино: туман ли, стена иль дорога!

Хаос русского духа справлял торжество.

Но подсолнух пророс из родного порога,

Через синее море окликнул его.

Голубые глаза пожелтели от пыли,

Режет ухо неполная русская речь.

Он вернулся, но даже собаки забыли,

Псы отчизны бросаются с лаем навстречь.

Потянулся он слухом на скрип колыбели…

Вместо низкого солнца — подсолнух желтит.

Вот и дом. Занавески в окне забелели.

На крыльце не подсолнух, а мальчик стоит.

…Что он хочет сказать? Прорицает иль ропщет?

Только новое слово расслышать нельзя.

Не гони его, мальчик, когда тебе в очи

В щель забора он дико таращит глаза.

1970

«Над родиной встанет солнце…»

Над родиной встанет солнце,

Над морем встанет скала,

Над женщиной встанет крыша,

А над мужчиной — звезда.

Ворон взлетит над прахом,

А над чужбиной — дым.

И вырвет дубы с корнями

Над именем русским моим

1970

Водолей

Итак, я еду в сторону Кавказа,

На прочее давно махнул рукой.

Сулит душе утраченный покой

Свободное течение рассказа.

Я еду мимо пашен, мимо рек.

В окне земля российская мелькает,

Обочь несется, дальше проплывает,

А далее стоит из века в век.

Что там стоит?.. Не храм ли Покрова?

Аль разъяренный силуэт Петра?

Рожденный в феврале под Водолеем

В самодовольный аварийный век,

Я вырос с инфантильным поколеньем,

Издерганный и точный человек.

Надежды запах стал несносно горек,

И очерствел воспоминаний хлеб.

Я позабыл провинциальный город,

Где улицы выходят прямо в степь.

Был город детства моего — дыра,

Дыра зеленая и голубая.

И девушка моя, как мир стара,

Сияла, легкая и золотая.

На карусель мы сели, на скамью

Летучую и голубую.

Но закружило голову мою,

И я забыл зеленую свою

И первую и дорогую.

«В Москву! — кричал. — Немедленно в Москву!»

Зачем же из нее в тоске бегу я?

От проводницы принимая чай,

Наверно, я забылся невзначай.

Душа моя повита дымкой скуки,

А проводницы голос серебрист.

Она смеется: — Уберите руки!

Вы все равно не женитесь, артист.

Оставим эти штуки в стороне,

И я считаю это невозможным.

Гражданка, в одиночестве дорожном

Не думайте так плохо обо мне.

Я вспомню золотое.

Нелюдимо

Локтем о шаткий столик опершись,

Я чай приму, я брошу сахар мимо,

Я размешаю чайной ложкой жизнь.

Проеду мимо пашен или рек,

В окне земля российская мелькает,

Обочь несется, дальше проплывает,

А далее стоит из века в век.

Я вспомню голубое.

Стык за стыком

Несутся вспять былые времена.

Но в городе есть улица одна.

Тончайшей ложкой со стеклянным стуком

Я постучусь…

Откроет дверь — она!

Я понимаю, как ее встревожит.

— Вы помните, двенадцать лет назад

Я вас любил, любовь еще, быть может…

— Ах, это вы? Садитесь, Александр! —

Но в хитрый разговор совсем некстати

Ворвались дребезжащие болты

И голос: «Остановка!»

На закате

Горят верхи деревьев и мечты.

Вокзал качнулся, замерли деревья,

И в воздухе переломилось время.

Я вышел с чайной ложкой на перрон.

О город детства, это он ли? Он!

Что с поездом? «Задержится немного».

Успею!..

О забытая дорога!

Мне стыдно потому, что все прошло.

Вот этот дом. Знакомое окошко.

Я постучал, как дьявол, чайной ложкой

В холодное горящее стекло.

В окне мелькнуло женское лицо,

Открылась дверь бесшумно на крыльцо.

Смеркалось.

Вышла женщина из света.

Я молвил у ступеньки на краю:

— Не узнаешь любимого поэта? —

Она произнесла: — Не узнаю. —

Стояли и смотрели друг на друга.

Ужели это ты, моя подруга?

Куда девались тонкие черты,

Полет, и блеск, и девичьи замашки?

На сарафане гнутые цветы…

О полнота! О гнутые ромашки!

— …Муж летчик был. Характер своенравный.

Мы оба были слишком равноправны,

Он надоел мне, видно, и ушел… —

Она закуску принесла на стол.

— А как живешь теперь?

— На алименты. —

Вы слышите, друзья-интеллигенты?

— Я вспомнила! — воскликнула она. —

Тихоня, ты любил меня… О боже!

Как я смеялась в девочках!.. Постой же!

Куда? Уж поздно… —

Да! И ночь темна.

И в прошлом ничего-то не найти,

А поезд мой давно уже в пути.

И площадь привокзальная пуста,

И скука ожидальная остра.

Но вот машина. Морда между делом

Зевает. На борту во всю длину

Намараны скрипучим школьным мелом

Два слова:

«Перегоним сатану!»

Вот кстати! Грузовик остервенело

Понесся.

Я нагнал остывший чай

На следующей станции. Прощай,

Острота ада!..

И душа запела

О свежести, утраченной давно…

За прошлогодним снегом еду в горы.

— Чуть было не отстал!

— А поезд скорый, —

Сказал сосед, — отстать немудрено.

1970

Колесо

Колесо навстречь криво катится,

Быстрым-быстрое, и внутри пятно.

Стал я спрашивать: — Ты откудова

Оторвалося? Куда держишь путь? —

Но молчит оно, мимо катится,

Только звон гудит, только пыль стоит.

Прокатилося, промоталося

По плакун-траве и по трын-траве.

1970

«Из земли в час вечерний, тревожный…»

Из земли в час вечерний, тревожный

Вырос рыбий горбатый плавник.

Только нету здесь моря! Как можно!

Вот опять в двух шагах он возник.

Вот исчез. Снова вышел со свистом.

— Ищет моря, — сказал мне старик.

Вот засохли на дереве листья —

Это корни подрезал плавник.

1970

Возмездье

Я встретился с промозглым стариком,

Глаза слезятся. — Что с тобой? — спросил я.

— Мне в очи плюнул тот, кого убил я,

И плачу я с тех пор его плевком.

1970

«После смерти, когда обращаться…»

После смерти, когда обращаться

Вам уж незачем станет ко мне,

Будет долго вопить и шататься

Моя память на этой земле.

Будет жалоба — вами живая —

Еще в сердце глубоко блистать.

Из лица пустота мировая

Все пронзительней станет свистать.

Брат! Я дверь распахну на рассвете.

Позабыл ли? Мы были друзья.

Ты посмотришь на дверь: «Это ветер!»

Ошибаешься, брат. Это я!

1970

«Твое тело я высек из света…»

Твое тело я высек из света,

Из прохлады, огней и зарниц.

Дал по вздоху свистящего ветра

В обе ямки повыше ключиц.

И прошел на закат, и мой путь

Раздвоил глубоко твою грудь.

1970

«За сияние севера я не отдам…»

За сияние севера я не отдам

Этих узких очей, рассеченных к вискам.

В твоем голосе мчатся поющие кони,

Твои ноги полны затаенной погони.

И запястья летят по подушкам — без ветра

Разбегаются волосы в стороны света.

А двуострая грудь серебрится…

Так вершина печали двоится.

1970

Востоку

Давным-давно судьба перемешала

Твоих сынов и дочерей твоих,

Но та, что спит в долине рук моих,

Спала в бороздке твоего кинжала.

1971

Елена

Ты кто, Елена?.. Стар и млад

Из-за тебя в огне.

Пускай цари повременят —

Ты вспомни обо мне.

Гомер — слепой певец богов —

Донес из пустоты

Вздох потрясенных стариков,

Но не твои черты.

Оставил славы блеск и гром,

И больше ничего.

Я угадал мужским чутьем

Смущение его.

В туманном юношеском сне

Из этой пустоты

Являлась женщина ко мне…

Елена, — это ты!

Хотя свой призрачный успех

Ни в ком признать не мог,

Тебя я чувствовал — во всех,

Как славу и подвох.

Когда другая за мечты

Сожгла меня, любя,

Ты приняла ее черты —

Я потерял тебя.

1971

Макбет

Куда вы, леди? — страсть моя,

Бредущая впотьмах

С душой высокой, как змея

У коршуна в когтях.

Упорной страсти замкнут круг

Шотландскими холмами.

Объяты тени ваших рук

Огнями и громами.

С них каплет кровь — кольцо в крови!

И поздними слезами

Я плачу и молю любви

Над этими руками.

За то, что вам гореть в огне

На том и этом свете,

Поцеловать позвольте мне

Вам эти руки, леди.

1971

Авось

Есть глубинный расчет в этом слове мирском,

Бесшабашность и мудрость с запечным зевком,

Свист незримой стрелы, шелестенье в овсе,

Волчье эхо и весть о заблудшей овце,

Русский сон наяву и веселие риска,

Славный путь напролом и искус Василиска.

На авось отзывается эхо: увы!

Сказка русского духа и ключ от Москвы.

1971

Ориноко

В этом звуке таится родная печаль,

Полнота и покой, обретенная даль,

Ясность сонного сердца и стон изглубока;

Окликает Ока — Ориноко!

Все купил этот звук: голубей воркованье,

Гром упавшей короны и конское ржанье,

Гнев небес и сквозные античные хоры;

«Ориноко!» — прокаркает ворон.

Бормотание мысли, кующей звено,

Глас народа, и зов, а куда — все равно,

И былого укор ненароком.

В этом звуке свобода останется жить,

И затеряна в нем ариаднина нить;

Ориноко — мое одиноко!

1971

Дерево у железной дороги

Это дерево густо и вольно

У железной дороги растет.

Руку высунь из поезда — больно

Отягченная ветка стегнет.

Головного вагона волненье

По цепи пробежит до конца.

Мимолетное прикосновенье

То окна, то руки, то лица!

Дай схватить мне от зелени чистой

Хоть немного рукою своей…

Пыль состава ложится на листья,

На вагонах — следы от ветвей.

Сколько можно цепляться, цепляться,

Если мимо вагоны летят!

Словно женщина, просит остаться,

Но случайные люди — скользят.

1971

«Когда песками засыпает…»

Когда песками засыпает

Деревья и обломки плит, —

Прости: природа забывает,

Она не знает, что творит.

На полпути почуяв пропасть

И дорожа последним днем,

Прости грядущего жестокость:

Оно придет, а мы умрем.

1971

«Вчера я ходил по земле, а сегодня…»

Вчера я ходил по земле, а сегодня

Хоть бейте мячом — мое место свободно.

А в мире, я слышал, становится тесно…

Займите, займите — свободное место!

Займите — и станете вечно скитаться,

И вам никогда пересечь не удастся

Пустыню, в которой блуждал я до срока;

Узнайте, как было до вас мне далёко!

1971

Тридцать лет

Где ты, мальчик насмешливый, властный?

Вижу светлый твой облик во мгле.

Десять лет ожиданий и странствий

Миновало на этой земле.

Ты твердил:

«К тридцати успокоюсь,

К тридцати невозможным своим —

Застрелюсь или брошусь под поезд…»

Ты хотел умереть молодым!

Вспомнил, вспомнил я эти заветы,

К роковым тридцати подойдя…

Отказали твои пистолеты,

Опоздали твои поезда.

Завещаний мальчишеских иго

Я свободе решил предпочесть.

Не написана лучшая книга,

Но небесные замыслы есть.

Не кори меня, мальчик, не сетуй…

Ничего, на другие года

Сохраню я твои пистолеты,

Подожду я твои поезда.

1971

«Эта песня не нашего края…»

Эта песня не нашего края,

И пластинки нигде не достать.

Эта песня такая глухая,

Даже слов невозможно понять.

Но от друга услышал я снова

И, пойми, чуть с ума не сошел.

Пал на скорость с перрона ночного

И тебя за морями нашел.

Ты сказала: — Как поздно ты вспомнил!

Но входи…—

И мы сели за стол.

И тяжелую рюмку я поднял,

И опять чуть с ума не сошел.

И сказала ты, губы кусая:

— Ну зачем, ну зачем вспоминать!

Наша песня такая глухая,

Даже слов невозможно понять.

1972

«На склоне вереск, крут обрыв…»

На склоне вереск, крут обрыв…

Суровый острый воздух.

Души рассеянный порыв.

И Севера серьезность.

Крива сосна, безмерна высь,

Равнина ждет полета.

И только свист, и только свист,

И Севера ворота.

1972

«Огонь — отец…»

Огонь — отец,

А дым есть сын.

Мысль есть огонь,

А слово — дым,

Отец еще не появился,

А сын уже зашевелился.

1972

«Слова уходят без возврата…»

Слова уходят без возврата

Путем улитки и заката,

Куда влачит стрела без цели,

Куда снуют на карусели,

Куда все вороны летят,

Куда все филины глядят,

Куда уходят тени женщин,

Увы, их успокоить нечем…

И только шорох раздается,

И только память остается.

1972

Памяти Байрона

— Не садись на коня! Не садись на коня!

У тебя ведь хромая нога. —

Он воскликнул: — Пегас, а не конь у меня!

Прочь с пути, коли жизнь дорога!

Есть Олимп, есть Олимп у меня впереди,

Где свобода и звон золотой…

Но вдогонку он слышит: — С коня не сходи,

Если скачешь с хромою ногой.

Всадник скачет три ночи и скачет три дня.

«О, восстань!» — раздается во мгле.

Доскакал до Олимпа и спрыгнул с коня

И — споткнулся на этой земле.

1972

«О миг! Это камень проснулся…»

О миг! Это камень проснулся

И мира пустого коснулся,

И каменным стал этот мир.

Все сущее камень сломил.

Дороги назад оглянулись,

Все стороны света замкнулись,

И молния в камень ушла…

И камню открылась душа.

1972

«В чистом поле гигант из земли возникал…»

В чистом поле гигант из земли возникал

И горбатое солнце на запад толкал.

— Помоги! — говорил он. — Стань братом моим.

Что есть время — мы этот вопрос разрешим.

Ты змеиную мудрость узлом затяни,

Просвистевшую пулю — еще подтолкни.

Ты в любви не минувшим, а новым богат,

Подтолкни уходящую женщину, брат.

И ледник, что спешит за улиткой вослед,

Подтолкни: он ползет уже тысячи лет.

1972

«Его повесили враги…»

Его повесили враги

На уцелевшей ветви.

И память стерли как могли,

Что был такой на свете.

Не знали люди ничего.

Но лист кружился рядом

И говорил:

— Я знал его,

Он был мне сводным братом.

1972

Мать, глядящая в одну точку

В упор только раз и взглянула

На этой проклятой войне.

— Жена комиссара? — и дуло

Ее пригвоздило к стене.

В одну только точку глядела.

Давно этот ужас исчез.

И память давно побледнела,

И черные списки эсэс.

Но видеть и слышать не хочет,

Пустыми глазами глядит —

Война перед нею стоит

В невидимо сжавшейся точке,

И взрыв эта точка сулит.

1972

Цветы

Зачем цветы под этим небом,

Когда они не пахнут хлебом?

После дождя полны водой

Лиловой, желтой, голубой

Или туманною прохладой

Стоят, как дымка за оградой.

Явление необъяснимо,

Взгляни, порадуйся — и мимо!

Туман. Но дунет с моря ветер,

И словно стих в тебе возник.

И вспышки красные гвоздик

Темны на бледном полусвете.

Через толпу наискосок,

Как искра, пробежит листок.

Вниманья знак? Души привет?..

Благоухает, гаснет след.

Переживает звездный час

Души безумие и мода

И ледяная лжеприрода

Числа, бетона и пластмасс.

И полевой ромашки цвет

Не скажет сердцу «да» иль «нет».

Но аромата на поляне

Сквозит невидное сиянье.

Жар мать-и-мачехи блестит

И мелко воздух золотит.

И золотится эта ветка

В объемной мысли человека.

И обернулись тишиной

Души сомненья и тревоги.

Я шел. Травой пропахли ноги

И стали, собственно, травой.

Легко, свободно было там,

Где я читал стихи цветам.

Чернела брошенная лодка,

Светила в лилию луна.

Я был один, и жизнь одна.

Душа смеялась беззаботно.

О ночь фиалки и сверчка,

Ночь аромата и смычка!

Пронижет облаком меня

Фиалки нежное дыханье.

Любимой женщины дыханье

Пронижет молнией меня.

Цветы исполнены свободы,

Как простодушные народы.

Я видел в пламени и дыме

Людей, которых больше нет.

Летали пули между ними

И собирали жизни цвет.

Бил пулемет издалека —

Из голубого василька.

Прошел с огнем наперевес

По эдельвейсам — «Эдельвейс».

Я видел мертвые кусты,

Восстали поздние цветы.

Не плачь, родимая, о сыне!

К нему пути не отыскать.

Цветы — нашли его в долине,

Цветы нашли… утешься, мать.

А блеск цветов стоит на листьях

И на далеких детских лицах.

Цветы любви, цветы бессмертья,

Цветы железного столетья,

Я наугад раскрыл ваш том,

Он ни о чем — и обо всем.

1972

Отец космонавта

Вы не стойте над ним, вы не стойте над ним, ради

бога!

Вы оставьте его с недопитым стаканом своим.

Он допьет и уйдет, топнет оземь: — Ты кто? — Я дорога,

Тут монголы промчались — никто не вернулся живым.

— О, не надо, — он скажет, — не надо о старой печали!

Что ты знаешь о сыне, скажи мне о сыне родном.

Не его ли следы на тебе эту пыль разметали?

— Он пошел поперек, ничего я не знаю о нем.

На родном пепелище, где угли еще не остыли,

Образ женской печали возникнет как тень перед ним.

— Я ходил на дорогу, — он скажет, — а в доме гостили…

— Ни французы, ни немцы — никто не вернулся живым.

— О, не надо, — он скажет, — не надо. Есть плата дороже.

Что ты знаешь о сыне, скажи мне о сыне родном.

Ты делила с ним стол и ночей сокровенное ложе…

— Он пошел поперек, ничего я не знаю о нем.

Где же сына искать, ты ответь ему, Спасская башня!

О медлительный звон! О торжественно-дивный язык!

На великой Руси были, были сыны бесшабашней,

Были, были отцы безутешней, чем этот старик.

Этот скорбный старик не к стене ли Кремля

обратился,

Где пропавшего сына начертано имя огнем:

— Ты скажи, неужели он в этих стенах заблудился?

— Он пошел поперек, ничего я не знаю о нем.

Где же сына искать, где искать, ты ответь ему, небо!

Провались, но ответь, но ответь ему, свод голубой, —

И звезда, под которой мы страждем любови и хлеба,

Да, звезда, под которой проходит и смерть и любовь!

— О, не надо, — он скажет, — не надо о смерти

постылой!

Что ты знаешь о сыне, скажи мне о сыне родном.

Ты светила ему, ты ему с колыбели светила…

— Он прошел сквозь меня, ничего я не знаю о нем.

1972

Баллада об ушедшем

Среди стен бесконечной страны

Заблудились четыре стены.

А среди четырех заблудился

Тот, который ушедшим родился.

Он лежал и глядел на обои,

Вспоминая лицо дорогое.

И потеки минувших дождей

На стене превратились в людей.

Человек в человеке толпится,

За стеною стена шевелится.

— Дорогое лицо, отпусти!

Дай познать роковые пути.

Невозможные стены и дали

Не такой головой пробивали… —

Так сказал и во тьме растворился

Тот, который ушедшим родился.

Он пошел по глухим пропастям,

Только стены бегут по пятам,

Только ветер свистит сумасшедший:

— Не споткнись о песчинку, ушедший!

1973

Чужая страсть

Зеленая птица свистит за окном,

Ты крошишь ей хлеб на блюде.

Зеленая птица хлеба не ест,

А рвет твои белые груди.

И долго ты ловишь пропавший свист

Своим онемелым телом.

И зеленеет твое кольцо

На безымянном белом.

1973

Склон

— Вершина духа знает склон! —

Так говорил мне снежный ком

И отягченный сединой

Поэт, идущий из пивной.

— Ты на пути не становись,

Когда душа катится вниз.

1973

«Только выйду на берег крутой…»

Только выйду на берег крутой,

А навстречу волна перегара.

Это Горский, мой друг золотой,

Потускневшая тень Краснодара.

Он рубаху рванет на груди,

Выставляя костлявые мощи:

— Все, мой друг, позади, позади:

И душа, и опавшие рощи.

На закате грусти не грусти —

Ни княжны, ни коня вороного.

И свистит не синица в горсти,

А дыра от гвоздя мирового.

— Уж такой мы народ, — говорю, —

Что свистят наши крестные муки…

Эй, бутылку и дверь на каюк

Да поставить небесные звуки!

Жизнь прошла, а до нас не дошла,

А быть может, она только снится.

Наше море сгорело дотла,

Но летает все та же синица…

1973

«Ты чужие слова повторяла…»

Ты чужие слова повторяла,

И носила чужое кольцо,

И чужими огнями мигала,

И глядела в чужое лицо.

Я пришел — и моими глазами

Ты на землю посмотришь теперь,

И заплачешь моими слезами;

И пощады не будет тебе.

1973

«Орлиное перо, упавшее с небес…»

Орлиное перо, упавшее с небес,

Однажды мне вручил прохожий или бес.

— Пиши! — он так сказал и подмигнул хитро. —

Да осенит тебя орлиное перо.

Отмеченный случайной высотой,

Мой дух восстал над общей суетой.

Но горный лед мне сердце тяжелит.

Душа мятется, а рука парит.

1974

«Ночь уходит. Равнина пуста…»

Ночь уходит. Равнина пуста

От заветной звезды до куста.

Рассекает пустыни и выси

Серебристая трещина мысли.

В зернах камня, в слоистой слюде

Я иду, как пешком по воде.

А наружного дерева свод

То зеленым, то белым плывет.

Как в луче распыленного света,

В человеке роится планета.

И ему в бесконечной судьбе

Путь открыт в никуда и к себе.

1974

«Живу на одной половице…»

Живу на одной половице

С судьбой без последней страницы,

С туманом морским и табачным,

С бурьяном степным и чердачным,

С краюшкой, которая скачет,

С подушкой, которая плачет…

Дыра от сучка подо мною

Свистит глубиной неземною.

1974

Шорох бумаги

Не шелест ночного оврага,

Не пение игл на сосне,

Во тьме зашуршала бумага —

И тьма шевельнулась во мне.

Ударил из тьмы поколений

Небесный громовый раскат —

Мой предок упал на колени…

И я тем же страхом объят.

1974

Гимнастерка

Солдат оставил тишине

Жену и малого ребенка

И отличился на войне…

Как известила похоронка.

Зачем напрасные слова

И утешение пустое?

Она вдова, она вдова…

Отдайте женщине земное!

И командиры на войне

Такие письма получали:

«Хоть что-нибудь верните мне…»

И гимнастерку ей прислали.

Она вдыхала дым живой,

К угрюмым складкам прижималась,

Она опять была женой.

Как часто это повторялось!

Годами снился этот дым,

Она дышала этим дымом —

И ядовитым, и родным,

Уже почти неуловимым.

…Хозяйка юная вошла.

Пока старуха вспоминала.

Углы от пыли обмела

И — гимнастерку постирала.

1974

Четыреста

Четыре года моросил,

Слезил окно свинец.

И сын у матери спросил:

— Скажи, где мой отец?

— Пойди на запад и восток,

Увидишь, дуб стоит.

Спроси осиновый листок,

Что на дубу дрожит.

И сын на запад и восток

Послушно пошагал.

Спросил осиновый листок,

Что на дубу дрожал.

Но тот осиновый листок

Сильней затрепетал.

— Твой путь далек, твой путь далек, —

Чуть слышно прошептал.

— Иди куда глаза глядят,

Куда несет порыв.

— Мои глаза давно летят

На Керченский пролив.

И подхватил его порыв

До Керченских огней.

Упала тень через пролив,

И он пошел по ней.

Но прежде чем на синеву

Опасную шагнуть,

Спросил народную молву:

— Скажи, далек ли путь?

— Ты слишком юн, а я стара,

Господь тебя спаси.

В Крыму стоит Сапун-гора,

Ты у нее спроси.

Весна ночной миндаль зажгла,

Суля душе звезду,

Девице — страсть и зеркала,

А юноше — судьбу.

Полна долина под горой

Слезами и костьми.

Полна долина под горой

Цветами и детьми.

Сбирают в чашечках свинец

Рои гремучих пчел.

И крикнул сын: — Где мой отец?

Я зреть его пришел.

Гора промолвила в ответ,

От старости кряхтя:

— На полчаса и тридцать лет

Ты опоздал, дитя.

Махни направо рукавом,

Коли таишь печаль.

Махни налево рукавом,

Коли себя не жаль.

По праву сторону махнул

Он белым рукавом.

Из вышины огонь дохнул

И грянул белый гром.

По леву сторону махнул

Он черным рукавом.

Из глубины огонь дохнул

И грянул черный гром.

И опоясалась гора

Ногтями — семь цепей.

Дохнуло хриплое «ура»,

Как огнь из-под ногтей.

За первой цепью смерть идет

И за второю смерть,

За третьей цепью смерть идет

И за четвертой смерть,

За пятой цепью смерть идет

И за шестою смерть,

А за седьмой — отец идет,

Сожжен огнем на треть.

Гора бугрится через лик,

Глаза слезит свинец.

Из-под ногтей дымится крик:

— Я здесь, я здесь, отец!

Гора промолвила в ответ,

От старости свистя:

— За полчаса и тридцать лет

Ты был не здесь, дитя.

Через военное кольцо

Повозка слез прошла,

Но потеряла колесо

У крымского села.

Во мгле четыреста солдат

Лежат — лицо в лицо.

И где-то тридцать лет подряд

Блуждает колесо.

В одной зажатые горсти

Лежат — ничто и всё.

Объяла вечность их пути,

Как спицы колесо.

Не дуб ли на поле сронил

Листок свой золотой,

Сын буйну голову склонил

Над памятной плитой.

На эту общую плиту

Сошел беззвездный день.

На эту общую плиту

Сыновья пала тень.

И сын простер косую длань,

Подобную лучу.

И сын сказал отцу: — Восстань!

Я зреть тебя хочу…

Остановились на лету

Хребты и облака.

И с шумом сдвинула плиту

Отцовская рука.

Но сын не слышал ничего,

Стоял как в сумрак день.

Отец нащупал тень его —

Отяжелела тень.

В земле раздался гул и стук

Судеб, которых нет.

За тень схватились сотни рук

И выползли на свет.

А тот, кто был без рук и ног,

Зубами впился в тень.

Повеял вечный холодок

На синий божий день.

Шатало сына взад-вперед,

Он тень свою волок.

— Далек ли путь? — пытал народ.

Он отвечал: — Далек.

Он вел четыреста солдат

До милого крыльца.

Он вел четыреста солдат —

И среди них отца.

— Ты с чем пришел? — спросила мать.

А он ей говорит:

— Иди хозяина встречать,

Он под окном стоит.

И встала верная жена

У тени на краю.

— Кто там? — промолвила она. —

Темно. Не узнаю…

— Кто там? — твердит доныне мать.

А сын ей говорит:

— Иди хозяина встречать,

Он под окном стоит…

— Россия-мать, Россия-мать, —

Доныне сын твердит, —

Иди хозяина встречать,

Он под окном стоит.

1974

«Глядишь на небо в час ночной…»

Глядишь на небо в час ночной.

Скажи, о чем твой вздох глухой?

Кого любил, того забудь, —

Того насквозь прошел твой путь.

Рожденный женщиной земной,

Ты не заметил ничего,

Что стоит взгляда одного

На эти звезды в час ночной…

1974

«Пошла ты по красному лету…»

Пошла ты по красному лету

И встретила вихрь столбовой.

Блуждал он по белому свету,

А ты ему крикнула: — Стой!

За эту великую дерзость

Понес он тебя кувырком.

Морщинами тело изрезал

И волосы спутал клубком.

С обрывками старой газеты

И с пылью в холодном краю

Смешал и развеял по свету

Он детскую душу твою.

1974

Баллада о старшем брате

Он взял чемодан из фанеры

И самый дешевый билет.

Где-то на Сахалине

Канул на много лет.

Шляпу надел. Утратил

Провинциальный стыд.

Как соловей-разбойник,

Зуб золотой блестит.

Невеста и мать увяли,

Когда он богатым стал,

А младший брат отвернулся,

Поскольку ворон считал.

И вот в дорогом вагоне

За дорогой билет

Назад старший брат отпрянул,

Смотрит — а дома нет.

Душа перед ним возникла,

Угасшая, как закат.

— Тьфу, тьфу, — через зуб он сплюнул, —

А где же мой младший брат?

— Не знаю… — А что ты знаешь?

— Что я у тебя одна.

— Я взял бы тебя с собою,

Но женщина — не верна.

Он свистнул друзей забытых —

Залаяли псы на, свист.

Навстречу никто не вышел,

И в воздухе свист повис.

Он шляпу свою оставил

И зуб золотой загнал.

Еле наскреб на дорогу,

Скверней которой не знал.

Прошла седина сквозь годы.

Забылся он странным сном,

Что разгребает щебень

Там, где стоял их дом.

Хватил каблуком о землю.

— Куда меня черт занес! —

И, вихрь подымая, поезд

Обратно его повез.

Он ехал. Но путь обратный

Такой получил разгон,

Что с воем и свистом мимо

Промчался его вагон.

Да! С воем и свистом мимо

Промчался его вагон.

Успел он заметить женщину,

В которую был влюблен.

Едва он успел заметить

Вернейшую из теней,

Ее отшвырнуло вихрем,

И он позабыл о ней.

На мысли о младшем брате

Себя он хотел поймать…

Но правду о младшем брате

Вам еще рано знать.

1974

Посещение

Гитара-балалайка,

Победная струна.

Достань гостям, хозяйка,

Зеленого вина.

Я топну, перетопну

С пятки на носок.

Я хлопну, перехлопну

Запад о восток.

Пускай шумит хозяин,

Пустая трын-трава.

Ребята, мы гуляем

До самого утра.

А чтобы спозаранку

Не шибко горевать,

Мы старую гулянку

Не станем продлевать.

А головой качнем

И новую начнем.

Мы топнем, перетопнем

С пятки на носок.

Мы хлопнем, перехлопнем

Запад о восток.

1974

Яблоко

Околдовали яблоню в тиши

Дремотные видения души.

Но вдруг из сада столб огня взвился,

То яблоко упало — в небеса.

Поодиночке яблоки взлетали —

Огня и аромата вертикали.

Все улетели, но одно осталось,

Со мною расставаться не решалось.

В нем маленькая фурия сидела

И, не мигая, на меня глядела.

Душою я невольно потянулся

За яблоком. Чего она глядит?

Но впал я в сон и больше не проснулся…

А яблоко возьмите, улетит.

1974

Детское признание

На хворостине я въехал на гору Парнас,

Слышал Гомера, но тот оборвал свой рассказ.

Это молчанье стоит до сих пор на земле.

— Дать ему слово! — сказал чей-то голос во мгле.

Тут хворостина возьми и заржи — в ассонанс

Ей по ошибке откликнулся сонный Пегас.

— Скверное время, — поморщился Гете и встал,

Взял хворостину и ею меня отстегал.

1974

Завещание

I

Мне помнится, в послевоенный год

Я нищего увидел у ворот —

В пустую шапку падал только снег,

А он его вытряхивал обратно

И говорил при этом непонятно.

Вот так и я, как этот человек:

Что мне давалось, тем и был богат.

Не завещаю — отдаю назад.

II

Объятья возвращаю океанам,

Любовь — морской волне или туманам,

Надежды — горизонту и слепцам,

Свою свободу — четырем стенам,

А ложь свою я возвращаю миру.

В тени от облака мне выройте могилу.

Кровь возвращаю женщинам и нивам,

Рассеянную грусть — плакучим ивам,

Терпение — неравному в борьбе,

Свою жену я отдаю судьбе,

А свои планы возвращаю миру.

В тени от облака мне выройте могилу.

Лень отдаю искусству и равнине,

Пыль от подошв — живущим на чужбине,

Дырявые карманы — звездной тьме,

А совесть — полотенцу и тюрьме,

Да возымеет сказанное силу

В тени от облака…

1974

«За дорожной случайной беседой…»

За дорожной случайной беседой

Иногда мы любили блеснуть

То любовной, то ратной победой,

От которой сжимается грудь.

Поддержал я высокую марку,

Старой встречи тебе не простил.

И по шумному кругу, как чарку,

Твое гордое имя пустил.

Ты возникла, подобно виденью,

Победителю верность храня.

— Десять лет я стояла за дверью,

Наконец ты окликнул меня.

Я глядел на тебя не мигая.

— Ты продрогла… — и выпить велел.

— Я дрожу оттого, что нагая,

Но такую ты видеть хотел.

— Бог с тобой! — и махнул я рукою

На неполную радость свою. —

Ты просила любви и покоя,

Но тебе я свободу даю.

Ничего не сказала на это —

И мгновенно забыла меня.

И ушла по ту сторону света,

Защищаясь рукой от огня.

С той поры за случайной беседой,

Вспоминая свой пройденный путь,

Ни любовной, ни ратной победой

Я уже не пытаюсь блеснуть.

1975

Любовь гиганта

Когда я протоптал гигантскую дорогу

До крохотных существ: «Замри! — сказал мне гром, —

Не стоит нагонять на этот мир тревогу…» —

И поразил меня гигантским забытьем.

Отважная княжна, поджав капризно губки,

По моему лицу гуляла без забот.

И, ручкой приподняв бесчисленные юбки,

Поток моей слезы переходила вброд.

Порхали башмачки иль звездные голубки

Иль это ворковал и веял поцелуй?..

Я приоткрыл глаза — и вспыхнули все юбки,

И дым чужих небес скатился по лицу.

1975

«Гулом, криками площадь полна…»

Гулом, криками площадь полна,

Там качает героя толпа.

Он взлетает в бездонное небо.

Посулил ли он вечного хлеба,

Иль дошел до предела в числе,

Иль открыл, что нас нет на земле?..

Выше, выше! Туда и оттуда!..

Но зевнула минута иль век —

И на площади снова безлюдно…

И в пространстве повис человек.

1975

«Когда кричит ночная птица…»

Когда кричит ночная птица,

Забытым ужасом полна, —

Душа откликнуться боится:

Она желает быть одна.

Но дико слышать ей от века

Рыданье ветра, хриплый вой

И принимать за человека

Дорожный куст, объятый мглой.

1975

Дуб

То ли ворон накликал беду,

То ли ветром ее насквозило,

На могильном холме — во дубу

Поселилась нечистая сила.

Неразъемные кольца ствола

Разорвали пустые разводы.

И нечистый огонь из дупла

Обжигает и долы и воды.

Но стоял этот дуб испокон,

Не внимая случайному шуму.

Неужель не додумает он

Свою лучшую старую думу?

Изнутри он обглодан и пуст,

Но корнями долину сжимает.

И трепещет от ужаса куст,

И соседство свое проклинает.

1975

Пепелище. 1942

Не осталось по ту сторону

От избы ни единой иголки.

Дико воет труба на луну,

И на вой собираются волки.

Не исплакать постылой чужбы.

Только волки сидят, подвывая.

И со свистом из мертвой трубы

Выползает змея роковая.

Затянулись земные края

Ядовитым чешуйчатым дымом.

Опоясала небо змея —

Волчья шерсть поднимается дыбом.

1975

«Выходя на дорогу, душа оглянулась…»

Выходя на дорогу, душа оглянулась:

Пень иль волк или Пушкин мелькнул?

Ты успел промотать свою чистую юность,

А на зрелость рукою махнул.

И в дыму от Москвы по Хвалынское море

Загулял ты, как бледная смерть…

Что ты, что ты узнал о родимом просторе,

Чтобы так равнодушно смотреть?

1975

Между двух поездов

В полосе запыленных цветов

Шли два вихря — попутный и встречный.

И пропал между двух поездов

Сизый селезень противоречий.

Вырывали крыла друг у друга

Острота и изнеженность юга —

И задумчивый северный свист,

А потом навсегда разошлись.

Он оправил кровавые перья,

Но под ними пылит и свистит,

То вперед, то обратно летит

И ему никогда не простит

Любопытства, тоски и доверья.

1975

«Справа поле с кругами трамвая…»

Справа поле с кругами трамвая,

Слева море с бегущей стопой.

У того и у этого края

Ты хотела остаться собой.

Заковал он тебя как родную

И ушел за бегущей стопой.

Но цепочку его золотую

Ты пилила железной пилой.

И визжала она, и скрипела,

Высекая златые струи.

Чтобы он не расслышал, ты пела

О земной и небесной любви.

Лейся, песня любезная, лейся

На опасную эту струю.

Все простит он за вечную песню

И на том, и на этом краю.

1976

Озеро

И снится мне озеро… Долго смотрю

На столп вознесенной воды:

То озеро нижет дремоту мою

На пыль от туманной звезды.

За озером тянется серая степь,

За степью — синеющий лес,

За лесом — отвесная горная цепь,

А дальше — простор без небес.

1976

Двойник

Только солнце с востока взойдет,

Тут же с запада всходит другое.

Мы выходим из разных ворот,

Каждый тень за собою ведет,

И моя, и твоя — за спиною.

Мы сошлись, как обрыв со стеной,

Как лицо со своим отраженьем,

Как два лезвия бритвы одной,

Как рожденье со смертью самой,

Как великая слава с забвеньем.

Тучи с небом на запад летят —

На восток покачнулись деревья.

Наши тени за нами стоят

Не сливаясь

и бездны таят,

А меж нами не движется время.

1976

Двое

Где-то в поезде ехали двое,

Невпопад говорили, и вдруг

Я словечко услышал такое —

До сих пор пресекается дух.

Глянул: бабка над внуком рыдала

И рыданьем баюкала слух.

— Кто тут был?

— Никого не бывало… —

До сих пор пресекается дух.

И словечко-то, право, пустое,

И расслышал его я не так:

— В этом мире погибнет чужое,

Но родное сожмется в кулак.

1976

«Ты не стой, гора, на моем пути…»

Ты не стой, гора, на моем пути.

Добру молодцу далеко идти.

Не мешай ногам про себя шагать,

Не мешай рукам про себя махать.

Говорит гора: — Смертный путь един.

До тебя прошел растаковский сын.

Сковырнул меня изо всей ноги,

Отмахнул меня изо всей руки.

— Не мешай, — сказал, — про себя шагать,

Не мешай, — сказал, — про себя махать.

Не ищу я путь об одном конце,

А ищу я шар об одном кольце.

Я в него упрусь изо всей ноги.

За кольцо схвачусь изо всей руки.

Мать-Вселенную поверну вверх дном,

А потом засну богатырским сном.

1976

Последний эмигрант

Не ангелы падали с неба,

Не воды попятно неслись, —

Печальное облако пепла

Тянулось от дальних границ.

Последнюю просьбу на свете

До наших болот донесло:

— Сожгите меня после смерти

И пеплом набейте жерло.

Направьте на волю и землю,

На старый крыжовник и пруд.

Прошу, моему пораженью

Отдайте последний салют.

1976

Осколок

На закате планетного шара

Он тяжелым осколком убит.

Но осколок не сбавил удара,

До сих пор в его теле свистит.

И свистит под землей его тело,

И летит — без следа и предела.

1976

Прощальный жест

Зачем ты его обнимала,

Махала с печальных полей,

Как будто туман разгоняла?..

Туман становился сильней.

Он занял скользящее место

В пространстве, лишенном тепла.

Но тайна прощального жеста,

Мерцая, обратно звала.

Развеять дорожную скуку

Помог ему князь темноты,

Что дергал какую-то куклу,

И кукла махала — и ты…

Годами окно протирала,

Рука уставала мелькать,

Как будто туман разгоняла,

Который нельзя разогнать.

1976

«Ты зачем полюбила поэта…»

Ты зачем полюбила поэта

И его золотые слова?

От высокого лунного света

Закружилась твоя голова.

Ты лишилась земли и опоры.

Что за легкая тяга в стопе?

И какие открыло просторы

Твое тело и в нем и в себе?

Он хотел свою думу развеять,

Дорогое стряхнуть забытье.

Он сумел небесами измерить

Свой полет и паденье твое.

И небрежным движеньем поэта

Он накинул на плечи твои

Блеск тончайшего звездного света

От прощального слова любви.

Что-то будет: огонь или солнце?

Заметет вас полынь-мурава.

Ты заплачешь, а он отзовется

На свои золотые слова.

1977

«Я помню, как в дом возвратился…»

Я помню, как в дом возвратился

И пыль завивалась винтом.

— Родимый, на ком ты женился?

— А черт ее знает на ком!

Душе на два голоса пелось,

Судьбе откликалась звезда.

— Родимый, куда это делось?

— А черт его знает куда!

Я буйствовал денно и нощно,

И гол как сокол потому.

— Родимый, чему ты смеешься?

— А черт его знает чему!

1977

Бочка

То не во поле выросла кочка,

То не туча гремит за бугром, —

То пустая катается бочка,

Блещет обруч небесным огнем.

Заливаются псы бестолково,

Западают следы глубоко.

Отмечает бывалое слово:

— Пустота, а слыхать далеко!

Гул стоит за березовой чащей

И уходит в заморский конец.

Говорят, в этой бочке гремящей

Обитает великий мудрец.

Он устал от ползучих сомнений,

Он не помнит родства своего.

И несутся светила и тени

Перед оком недвижным его.

1977

Столб

Люди шли в одну сторону света,

Я скакал во все стороны света.

Вырос огненный столб на пути,

Ни проехать его, ни пройти.

Я рублями хотел откупиться,

Кренделями хотел отманиться,

Об него, изгоняя свербежь,

Расчесал себе спину — и что ж!

Ни нагайка, ни пройденный путь

Не смогли даже тень пошатнуть.

Я коня разогнал от заката

И вскочил в этот столб без возврата.

И увидел я призрак коня,

А на нем мою тень — без меня.

Столб струился тенями из мрака,

Но услышал я вопли: — Однако!..

1977

Двуединство

В тени летящего орла

Сова ночная ожила

И полетела, как подруга,

В плену возвышенного круга.

Орел парил. Она блуждала,

Не видя в воздухе ни зги.

И, ненавидя, повторяла

Его могучие круги.

1977

Распутье

Поманила молодость и скрылась.

Ночь прозрачна, дума тяжела.

И звезда на запад покатилась,

Даль через дорогу перешла.

Не шумите, редкие деревья,

Ни на этом свете, ни на том.

Не горите, млечные кочевья

И мосты, — между добром и злом.

Через дом прошла разрыв-дорога,

Купол неба треснул до земли.

На распутье я не вижу бога.

Славу или пыль метет вдали?

Что хочу от сущего пространства?

Что стою среди его теснин?

Все равно на свете не остаться.

Я пришел и ухожу — один.

Прошумели редкие деревья

И на этом свете, и на том.

Догорели млечные кочевья

И мосты — между добром и злом.

1977

Черный подсолнух

Он пророс из глухого колодца.

Но однажды глубокая мгла,

Затмевая высокое солнце,

На цветущий подсолнух легла.

Цвет померк. В небесах ослепленных

Вместо солнца возникло пятно.

От него отвернулся подсолнух.

Поле пусто, сомненье темно.

Он не поднял потухшего взгляда

На сиянье свободных небес.

Оскверненной святыни не надо!

Ждал он ночи… И ночью воскрес.

Мертвым светом его охватило,

Он уже не внимал ничему.

Только видел ночное светило,

Присягая на верность ему.

1977

«Мне снились ноздри!..»

Мне снились ноздри! Тысячи ноздрей

Стояли низко над душой моей.

Они затмили солнце и луну.

Что занесло их в нашу сторону?

Иль от лица бежали своего?..

— Мы чуем кровь! Мы чуем кровь его! —

Раздался вопль чужого бытия…

И пролилась на волю кровь моя.

1977

«На темном склоне медлю, засыпая…»

На темном склоне медлю, засыпая,

Открыт всему, не помня ничего.

Я как бы сплю — и лошадь голубая

Встает у изголовья моего.

Покорно клонит выю голубую,

Копытом бьет, во лбу блестит огонь.

Небесный блеск и гриву проливную

Я намотал на крепкую ладонь.

А в стороне, земли не узнавая,

Поет любовь последняя моя.

Слова зовут и гаснут изнывая

И вновь звучат из бездны бытия.

1977

«Я пил из черепа отца…»

Я пил из черепа отца

За правду на земле,

За сказку русского лица

И верный путь во мгле.

Вставали солнце и луна

И чокались со мной.

И повторял я имена,

Забытые землей.

1977

Семейная вечеря

Как только созреет широкая нива

И красное солнце смолкает лениво

За темным холмом,

Седая старуха — великая мати —

Одна среди мира в натопленной хате

Сидит за столом.

— Пора вечерять, мои милые дети! —

Она поминает о сыне-поэте,

О дочке-вдове,

О светлом супруге, безвестно убитом,

О позднем младенце, бесследно зарытом

В кремень-мураве.

Рассвет наплывает по правую руку.

Закат наплывает по левую руку —

И слушают ночь.

И вот, потрясая могильные камни,

Приходят живые: поэт — с облаками

И горькая дочь.

Неполная смерть поднимает из праха

Истлевшие кости… Солдатская бляха

Блестит на одном.

Пришельцы глядят на пустые стаканы,

Садятся за стол и сквозят, как туманы,

Меж ночью и днем.

— Не хлебом единым, — сказала старуха.

И каждому мерит от чистого духа

И мира сего:

Огонь для солдата, лазурь для поэта,

Росу для вдовы, молоко для последа.

Себе — ничего.

Но вот огляделся, как в дальнем дозоре,

Солдат и заметил: — Не все еще в сборе.

Здесь нет одного.

От лона иного, от тучи гонимой,

Он сын мой и брат им, судьбой не любимый.

Вот место его!

— Пускай он войдет, — согласилась старуха.

Из бездны Вселенной до чуткого слуха

Шаги донеслись.

Бродяга вошел, не любимый таланом,

И принял стакан с непроглядным туманом…

Окольный, садись!

Давно я старуха. Мой голос — мерцанье.

Но я б не хотела одно прорицанье

В могилу унесть.

На чресла гадали мне в детские годы,

Что выйдет оттуда предтеча свободы;

Он должен быть здесь!

Бродяга заплакал, вдова зарыдала,

Поэт преклонился, дитя загадало,

Отец отступил…

Все гости пусты и сквозят, как туманы,

Не тронута снедь, не початы стаканы…

Так кто же тут был?

Солдат после смерти печально воюет,

Он редко по старой подруге тоскует…

А встреча близка!

Младенец блуждает в земном промежутке,

Глядит из небес, и играет на дудке,

И пьет из цветка.

Вдове и лежачего горя хватает.

Бродяга бегущую воду хватает

И песни поет.

Но сына-поэта во сне посетило

Виденье и светом уста отворило:

— Былое грядет…

И вновь созревает широкая нива,

И красное солнце смолкает лениво

За темным холмом.

Земля возвращает истлевшие кости,

А память — надежду. Пьют чудные гости

За старым столом:

Солдат за победу, поэт за свободу,

Вдова за прохожего, мать за породу,

Младенец за все.

Бродяга рассеянно пьет за дорогу,

Со свистом и пылью открытую богу,

И мерит свое.

1977

Посох

Отпущу свою душу на волю

И пойду по широкому полю.

Древний посох стоит над землей,

Окольцованный мертвой змеей.

Раз в сто лет его буря ломает.

И змея эту землю сжимает.

Но когда наступает конец,

Воскресает великий мертвец.

— Где мой посох? — он сумрачно молвит,

И небесную молнию ловит

В богатырскую руку свою,

И навек поражает змею.

Отпустив свою душу на волю,

Он идет по широкому полю.

Только посох дрожит за спиной,

Окольцованный мертвой змеей.

1977

Воспоминание о Большой Серпуховке

На базарах сороки-воровки

Не болтают про те времена,

Как я жил на Большой Серпуховке

На кошмарах и ступе вина.

Что за думы на крюк попадались!

Что за сети ловили мой дух!

Что за твари на шею кидались!

Что за бури тягчили мой слух!

За стеною кричала старуха,

И таился у самых дверей,

Напрягая отвислое ухо,

Человек непонятных кровей.

Я лежал и не ведал предела

В фимиаме победной хандры.

И порожняя ступа гудела:

Ты не выйдешь из этой дыры!

Но, не глядя, по русскому нраву,

По широкой привычке своей

Я плевал на забвенье и славу

И на подлую тень у дверей.

1978

Разговор глухих

— Привет! «— Нет, я не пью». — Удачный день!

«— Ни слова о политике!» — Прекрасен

Отсюда вид. Давай присядем в тень.

«— Все бабы одинаковы. Согласен».

— Я рад тебе. «— Такое время, друг».

— Хоть я устал, но дышится свободно!

«— Оставим эти сплетни на досуг!»

— Я некий подвиг совершил сегодня!

«— Так это ты увел мою жену?»

— Ты прав. Мир тесен, но зачем толкаться?

Бери повыше!.. «— Голову сверну!»

— Я сделал вечный двигатель. Признаться,

Одной «кукушки» не успел достать.

Продай часы. «— А что она сказала?»

— Так, значит, по рукам? «— Пойду искать

Свою жену… и от него сбежала!»

1978

Нос

Я спал под терпким сталактитом,

Задрав свой нос.

А между тем, как под магнитом,

Он рос и рос.

Едва упора он коснулся —

Раздался звон.

И от удара я проснулся

И вышел вон.

Чихнул в пронзительные дали

До ясных звезд.

И разом женщины сказали:

— Вот это нос!

Но я уткнулся носом в книгу,

Как бы всерьез.

Сорвало ветром эту фигу:

— Вот это нос!

Я прикрывался то рукою,

То темнотой.

Но не давал мой вид покоя

Молве людской.

За мною женщины бродили

Во власти грез.

И самого не раз водили

За мой же нос!

Я в землю лег, как говорится,

Но он пророс.

На самый кончик села птица:

— Вот это нос!

1978

Говорящий попугай

Люди жили-горевали,

Попугая завели.

Маляра позвать позвали,

Только из дому ушли.

Подошел маляр к дверям.

Попугай спросил: — Кто там? —

Отвечает: — Что за штука?

Это я, маляр!.. —

Ни звука.

Ждет маляр. Опять к дверям.

Попугай кричит: — Кто там? —

Отвечает: — Что за штука?

Это я, маляр!.. —

Ни звука.

Ждет-пождет. Опять к дверям.

Попугай опять: — Кто там? —

Отвечает: — Что за штука?

Это я, маляр!.. —

Ни звука.

Час проходит, два проходят.

Тут хозяева приходят.

Слышат: заперт попугай,

Но стучится то и знай.

А маляр припал к дверям

И вопит в ответ: — Кто там? —

А оттуда: — Что за штука?

Это я, маляр!..—

Ни звука.

1978

Пустынник

Есть камень в широком поле,

На камне старик стоит.

Колени его ослабли,

И голос его дрожит.

Небу возденет руки —

Руки горят огнем.

Долу опустит руки —

Они обрастают мхом.

Когда подымает руки —

Мир озаряет свет.

Когда опускает руки —

Мира и света нет.

1978

«На гаснущий отблеск зари…»

На гаснущий отблеск зари

Я громко ударю в ладони.

Гори, мое солнце, гори

Хотя бы на западном склоне!

Вернись из-за синих морей,

Склонись к моему изголовью

И сердце земное согрей

Хотя бы нездешней любовью!

1978

Мелкие воды

Чиркнув спичкой, увидел я море,

Где гуляет душа на просторе.

Есть, где вольной красе погулять

Или господу душу отдать!

Опускались на смутные воды

Птицы лебеди редкой породы…

Но сказала бегущая пена:

— Это море тебе по колено!

Будешь ты мелководьем брести,

По колено сгнивая в пути,

Хоть садятся на мелкие воды

Птицы лебеди редкой породы…

1978

Тайна Гоголя

Ожидая небесного знака,

Он вперялся очами во тьму.

Но не вынес великого мрака,

И видение было ему.

Словно синяя твердь отворилась

Над убогой его головой.

Шумно лестница с неба спустилась,

Он ловил ее долго рукой.

Понабилась несметная сила

Между рук и подъятых волос.

Гоготали кувшинные рыла:

— Инда правдой кичился ты, нос!

— Нет его: показался от страха!

Раскопаем могилу лжеца! —

Сотряслись осквернители праха,

Не увидя в гробу мертвеца.

Был ли Гоголь? Была ли Россия?

Тихий Миргород? Сон наяву?

— Позовите великого Вия! —

Словно вихорь размел трын-траву.

Темный топот все ближе и ближе,

Замер Вий у святого креста.

— Поднимите мне веки: не вижу!

Вот он! — рявкнул…

Могила пуста.

Только лестница ввысь поднималась

В заходящих лучах… А по ней

Где-то сверху еще осыпалась

Пыль земная с незримых ступней.

1978

Гнилушка на ладони

Гнилушка во мгле озарила

Его удалую ладонь.

— Откуда, гнилая?

— От мира, —

Ответил неверный огонь.

— Я буду живой или мертвый,

На этой земле иль на той —

Смотри по моей распростертой,

Гадай по моей удалой!

— Гадать на тебя бесполезно.

Уж столько глотала огней

Под кожей сокрытая бездна

Клубящейся крови твоей.

Уж столько, живой или мертвый,

На этой земле и на той,

Достал ты своей распростертой,

Убил ты своей удалой.

1978

Игла

На том иль этом берегу

Она блеснула мне.

Я отыскал ее в стогу

На отчей стороне.

Она звенит в руке моей

Залетным соловьем.

Уже толпятся сто чертей

На кончике пустом.

— Скажи, игла, какой тщеты

Идет твоя молва?

Каких одежд касалась ты?

Какого покрова?

Или скажи, в какой конец

Далёко-далеко

Скакал удалый молодец

Через твое ушко?

— Я помню вечную швею

Среди низин и дыр.

В мое ушко продев змею,

Она чинила мир.

Я прошивала крест и круг

И тот и этот свет,

Меняя нитки, как подруг,

И заметая след.

1978

Вина

Мы пришли в этот храм не венчаться,

Мы пришли этот храм не взрывать,

Мы пришли в этот храм попрощаться,

Мы пришли в этот храм зарыдать.

Потускнели скорбящие лики

И уже ни о ком не скорбят.

Отсырели разящие пики

И уже никого не разят.

Полон воздух забытой отравы,

Неизвестной ни миру, ни нам.

Через купол ползучие травы,

Словно слезы, бегут по стенам.

Наплывают; бугристым потоком,

Обвиваются выше колен.

Мы забыли о самом высоком

После стольких утрат и измен.

Мы забыли, что полон угрозы

Этот мир, как заброшенный храм.

И текут наши детские слезы,

И взбегает трава по ногам.

Да! Текут наши чистые слезы.

Глухо вторит заброшенный храм.

И взбегают ползучие лозы,

Словно пламя, по нашим ногам.

1979

Экспромт

Эх, таланты, вы тоже стрелки!

Попаданьями сыплете густо.

Только виды уж больно близки,

Мелко дышит такое искусство.

Чья, скажите, стрела на лету

Ловит свист прошлогодней метели?

Кто умеет метать в пустоту,

Поражая незримые цели?

1979

Восточный мотив

Унеси эту песню с собою,

Если завтра покинешь меня,

Чтобы образ падучей звездою

Удержался до смертного дня.

В этой песне дороги пустыни,

Что навеки застыли в очах.

В этой песне родные святыни,

Где курится старинный очаг.

И пожар родового уклада,

И чужие туманы в крови,

И лучи материнского взгляда,

Что ложатся на плечи твои.

Если божьи моря задымятся —

Эта песня дорогу найдет.

Если ясные очи затмятся —

Только песня домой приведет.

1979

Легенда о фениксе

По горам-небесам налетался,

Намигался стооким крылом.

Скорпионов и змей наглотался

И запел на столбу межевом.

И молва по земле полетела,

И такие турусы пошли,

Что дерутся внутри его тела

Скорпионы и змеи земли.

И, от боли не ведая страха,

Он кидается вниз и горит.

Воскресает из пепла и праха;

Остывая, на север летит.

Тянет хвост над полярной водою,

Остывая в тумане седом.

Камнем падает или звездою,

Застревая навек подо льдом.

И, отдавшись морскому простору,

Он влачит свою згу под водой,

Ледяную бродячую гору

Изнутри освещая собой.

Раздраженные гады морские

Возникают из темных пустот.

А утопшие души людские,

Выплывая, царапают лед…

Наши старые раны заноют

На погоду последнего дня.

И моря-океаны покроют

Скорпионы и змеи огня.

Ясный Феникс, не ведая страха,

Загорится с землей и водой.

И восстанет из нашего праха,

И навеет нам сон молодой.

1979

Пустой орех

Идет ли дождь, метет ли снег,

Палит ли солнце, —

По свету катится орех,

Земля трясется.

Как будто облако летит

И тенью кроет.

Внутри ореха черт сидит

Да ветер воет.

Не так ли черт живет в молве

И строит рожи

И ветер свищет в голове

Пустопорожней?

Не так ли брат его сидит

В пещере темной

И древней гибелью грозит

Земле огромной?..

Судьба не терпит суеты,

Но я беспечный.

Так много в сердце пустоты

Земной и вечной.

И все пустое на земле

И под землею

Вдруг откликается во мне

Само собою…

Идет ли дождь, метет ли снег,

Палит ли солнце, —

По свету катится орех,

Молва несется.

1979

Вздох

Сукин сын протрезвел на минуту,

Очутившись один на мосту.

Только вздох по любви и уюту,

Словно птица, обмерз на лету.

Покатился тот вздох по равнине,

Застучал ледяной пустотой.

Мать родная, ты вспомни о сыне

И ворота навстречу открой.

Сотрясая ночные болота,

Словно кашель, застывший в грудях,

Он закатится прямо в ворота

И со стоном растает в руках.

1979

На болоте

Я спустился с ковра-самолета,

Я ушел от орлиных когтей.

И встречаться ни с кем неохота

После звездной подруги моей.

Я ушел от сетей Зодиака,

Я ушел от пучины морской.

На болоте заснул, как собака;

И подстилка дрожит подо мной.

Снятся ей мои синие выси,

Где летает ковер-самолет.

Снятся ей мои гордые мысли,

От которых никто не спасет.

1979

Червонная роза горела…

По северу или по югу

Победная слава гремела,

Как молодец любит подругу…

Червонная роза горела.

— Давай мы ее перепрыгнем

И края долины достигнем! —

Так молодец весело крикнул

И север и юг перепрыгнул.

«Червонная роза горела,

Под ней бела девка сидела

И воду в подоле носила,

Червонную розу гасила».

И так она горько рыдала,

Что радуга в небе взыграла.

И девка по этому мосту

Спустилась к нему через розу.

1979

Стук

Рухнул храм… Перед гордым неверьем

Устояла стена. А на ней

Нарисованы суриком двери

С приглашеньем: «Стучите сильней!»

Что жалеть? Не такие потери

Проходили за давностью дней.

Для кого предназначены двери?

Кто просил, чтоб стучали сильней?

Разве можно туда достучаться?

Все равно за стеною обрыв…

Но со стуком принес святотатца

В эту глушь запоздалый порыв.

Сам хватился убогой потери,

Да забыл он за давностью дней:

Сам взрывал… Сам чертил эти двери

И просил, чтоб стучали сильней.

1979

Вечный снег

У костра под ворчание пса

Пастуха одолела дремота:

Он услышал в горах голоса

И прерывистый стук пулемета.

«Это сучья трещат!» Поутру

Огляделся: овец не хватает.

Непричастная злу и добру,

Вечным снегом вершина блистает.

Но очнулся старик наконец

От сиянья, идущего с неба.

По следам запропавших овец

Он добрался до вечного снега.

Он увидел овец и — солдат,

Полегли и свои и чужие

Много лет или больше назад

И лежат меж овец, как живые.

Может быть, это сон поутру?..

Но овца в изголовье стояла,

Непричастная злу и добру,

И замерзшие слезы сбирала.

Видно, плакал далекий юнец,

Не сдержался от страха и боли,

Превратился солдат в солонец…

Вон, благая, из этой юдоли!

Обошел он овец и солдат,

А солдаты лежат, как живые,

Много лет или больше назад

Ждут и смотрят — свои и чужие.

От густого дыханья овец

Пробудились замерзшие звуки,

Отодвинулся страшный конец,

И оттаяли крестные муки.

И раздался неистовый свист

Там, где в вечность упала граната.

Старый по снегу кинулся вниз

И ожег своим телом солдата.

И протаял, как искра во мгле,

Хриплый голос далекого брата:

«Знайте правду: нас нет на земле,

Не одна только смерть виновата.

Наши годы до нас не дошли,

Наши дни стороной пролетели.

Но беда эта старше земли

И не ведает смысла и цели…»

После долго старик вспоминал,

Ничего кроме правды не вспомнил,

Ничего кроме правды не знал,

Ничего кроме правды не понял.

Кто там был? Он мудрец иль святой?

Пал, как все, безымянным героем.

Все легли под небесной плитой.

Все молчат перед вечным покоем.

1979

На юбилей Сергея Наровчатова

Ученик переходит на «ты»

По старинному праву поэта:

— Расскажи, как взрывала мосты

Твоя юность над Стиксом и Летой.

Как скрипели перо и песок

И строка на строку налетала.

Только пули свистели меж строк,

Оставляя в них привкус металла.

До сих пор эти пули свистят,

Настигая далекую старость.

Из железной когорты ребят,

Почитай, никого не осталось.

Но столпятся у здешних дверей

Их следы, что пропали в тумане.

И рябой от осколков ручей

Зашипит в юбилейном стакане.

Так напомни последним друзьям,

Так поведай грядущим невеждам,

Как ты шел по зеленым дворам,

Как ты шел по опавшим надеждам,

Как спросил у бегущего дня:

«Черт ли там, молодой и безвестный?» —

И с опаскою вырвал меня,

Словно грешного духа, из бездны.

1979

Муха

Смертный стон разбудил тишину —

Это муха задела струну,

Если верить досужему слуху.

— Все не то, — говорю, — и не так. —

И поймал в молодецкий кулак

Со двора залетевшую муху.

— Отпусти, — зазвенела она, —

Я летала во все времена,

Я всегда что-нибудь задевала.

Я у дремлющей Парки в руках

Нить твою задевала впотьмах,

И она смертный стон издавала.

Я барахталась в Млечном Пути,

Зависала в окольной сети,

Я сновала по нимбу святого,

Я по спящей царевне ползла

И из раны славянской пила…

— Повтори, — говорю, — это слово!

— Отпусти, — повторила она, —

Кровь отца твоего солона,

Но пьяней твоей бешеной славы.

Я пивала во все времена,

Залетала во все племена

И знавала столы и канавы.

Я сражалась с оконным стеклом,

Ты сражался с невидимым злом,

Что стоит между миром и богом…

— Улетай, — говорю, — коли так. —

И разжал молодецкий кулак… —

Ты поведала слишком о многом.

1979

Фонарь

Где мудрец, что искал человека

С фонарем среди белого дня?

Я дитя ненадежного века,

И фонарь озаряет меня,

Полый шар распыленного света

Поднимает в лесу и степи.

Не дает никакого ответа,

Но дорогу сулит по цепи.

Вкруг него порошит и круглится

Туча птиц и ночной мелюзги.

Метеорным потоком роится,

А за роем не видно ни зги.

Заливайтесь, античные хоры!

На смолу разменялся янтарь.

Я прошел за кудыкины горы

И увидел последний фонарь.

И услышал я голос привета,

Что напомнил ни свет ни зарю:

— Сомневаюсь во всем, кроме света!

Кто пришел к моему фонарю?

— Человек! — я ответил из ночи.

— Человек? Заходи, коли так! —

Я увидел горящие очи,

Что глядели из света во мрак.

Не тужи, моя жизнь удалая,

Коли влипла, как муха в янтарь!

Поддержи меня, сила былая!..

И вошел я в горящий фонарь.

Я увидел прозрачные мощи,

Волоса или мысли оплечь.

Я вперился в безумные очи,

Я расслышал бессвязную речь.

Не увидеть такого от века,

Не распутать такого вовек:

Он искал днем с огнем человека,

Но в огне должен быть человек!

Поддержи меня, сила былая!

Я фонарь проломил изнутри.

И народные хоры, рыдая,

Заливались до самой зари:

«За приход ты заплатишь судьбою,

За уход ты заплатишь душой…»

И земной и небесной ценою

Я за все расплатился с лихвой.

Сомневаюсь во всем, кроме света,

Кроме света, не вижу ни зги.

Но тягчит мое сердце поэта

Туча лжи и земной мелюзги.

1979

Стихия

Я видел рожденье циклона

На узкой антильской гряде.

Темнело небесное лоно,

Морщины ползли по воде.

На ощупь свежела чужбина.

Я видел: за несколько дней

Уже поднималась щетина

У сбившихся в кучу свиней.

В щетину входила щетина,

И кровь выступала на ней.

Все кровное в мире — едино.

Вжимались друг в друга тесней.

Циклон, оглушая долину,

Потом налетел и на них,

Передних вогнал в середину,

А ту проломил в остальных.

Но сам по себе остывает

Порыв не от мира сего.

И тяга земли отпускает

Небесный избыток его…

Не так ли явленье поэта

Не знает своих берегов,

Идет во все стороны света,

Тревожа друзей и врагов?

Щетину находит щетина,

И сердце о сердце стучит.

Все розное в мире — едино,

Но только стихия творит.

Ее изначальная сила

Пришла не от мира сего;

Поэта, как бездну, раскрыла

И вечною болью пронзила

Свободное слово его.

1979

Брат

В дырявой рубашке родился он

И гаркнул на мать свою:

— Почто прервала мой могучий сон,

Ведь я побеждал в бою?!

— За что ты сражался? — спросила мать.

— За правду, — ответил он.

— А с кем ты сражался? — спросила мать.

— Со всеми, — ответил он.

— А где твоя правда? — спросила мать.

— Во мгле, — прогремел ответ. —

Я в лоно твое ухожу опять —

Оттуда мне брезжит свет.

Обратно ушел, чтоб продолжить бой,

Сквозь лоно прошел незрим,

Откуда выходит весь род людской,

Но он разминулся с ним…

Когда я увидел, что я рожден,

Я крикнул на мать свою:

— Почто прервала мой глубокий сон,

Ведь я побеждал в бою?!

— За что ты сражался? — спросила мать.

— За правду, — ответил я.

— А с кем ты сражался? — спросила мать.

— С братом, — ответил я.

— А где твоя правда? — Ее не видать

Отсель, — мой ответ гласил. —

Но если я буду с тобой болтать,

Мой враг наберется сил.

Я в недра твои ухожу свистя,

Как сорок веков назад.

— Останься, надежда моя! Дитя!..

— Я жду! — отозвался брат.

1979

Чистый снег

Все короче погожие дни,

Все длинней моя тень за оградой.

Снежный ком из своей простыни

Ты слепила: — Держись или падай!

И со смехом метнула в меня.

Передачу твою удалую

Я поймал среди ночи и дня,

Словно белую грудь молодую.

Я поймал ее круглую дрожь.

Как рука у меня трепетала!

— Защищайся, а то пропадешь!..

Защищалась, пока не пропала.

1979

Европа

В любви не бывает ответа

На этой и той стороне.

Но тонкая молния света

Направилась прямо ко мне.

Земному свистящему звуку

Я с тайной надеждой внимал,

Все ближе!.. И вскинул я руку,

И в руку синицу поймал.

«Моя!» И услышал я голос:

— Ничья. Из-за синих морей

Я в клюве несла тебе волос

И свет от подруги твоей.

Он долог, как счастье и горе,

Да воля твоя коротка.

Однажды я встретила в море

Плывущего с девой быка.

Она безутешно рыдала

На звездной спине у него.

И имя твое повторяла,

Пока не забыла его.

Душа предалась ее горю.

И волосы мягким огнем

Тянулись по синему морю

Длиннее, чем след за быком.

Гонимая ветром и мглою,

Я села на царственный рог.

Но бык обернулся скалою

Вдали от земли и тревог.

И я упорхнула блистая,

В зарнице небес потонув.

Но волос, как нить золотая,

Вился через сомкнутый клюв.

Вился высоко на просторе

Над бездной железных веков,

Над пеной любовных историй,

Над спинами спящих быков…

Синица! Я слышу дыханье

Далекой подруги моей.

И тонкое благоуханье

Ловлю из-за синих морей.

Как страшно!.. Натянутый волос

Дрожит от земного огня.

Я слышу прерывистый голос:

— Любимый! Ты помнишь меня?..

Я помню! О, если б ты знала,

Как гаснет твой след на песке,

И все, что давно миновало,

На тонком дрожит волоске…

1980

«Для того, кто по-прежнему молод…»

Для того, кто по-прежнему молод,

Я во сне напоил лошадей.

Мы поскачем во Францию-город

На руины великих идей.

Мы дорогу найдем по светилам,

Хоть светила сияют не нам.

Пропылим по забытым могилам,

Прогремим по священным камням.

Нам чужая душа — не потемки

И не блеск Елисейских Полей.

Нам едино, что скажут потомки

Золотых потускневших людей.

Только русская память легка мне

И полна, как водой решето.

Но чужие священные камни,

Кроме нас, не оплачет никто.

1980

Звезда

Он ленив и тяжел на подъем,

Жизнь пройдет — он ее не заметит.

Но такие идут напролом,

Если бабочка душу зацепит.

Оттого на свечу и летят

Все бездумные бабочки лета.

Обгоревшие крылья пылят

У подножья оплывшего света.

Вот одна, вот вторая пылит,

Вот четвертая бабочка ночи.

Через небо дорога шумит,

А любовь все светлей и короче.

Сколько можно так странно глядеть

На огонь, отраженный водою?!

Ты сказала: — Хочу долететь… —

Та свеча оказалась звездою.

Ты летела, во мраке шурша,

За погибелью или спасеньем,

Как ночная земная душа,

Но с небесным диковинным зреньем.

И, упав у какого-то пня,

Ты шуршала крылами все глуше:

— Ночь любви, отомсти за меня,

Ночь любви, погуби его душу…

Он ленив и тяжел на подъем,

Смерть найдет — и его не зацепит.

На тепло он ответит огнем,

Но потери твоей не заметит.

1980

«Я в жизни только раз сказал люблю…»

Я в жизни только раз сказал люблю,

Сломив гордыню темную свою.

Молчи, молчи… я повторяю снова

Тебе одной неведомое слово:

Люблю, люблю!.. Моя душа так рада

На этом свете снова видеть свет,

Ей так легко, ей ничего не надо,

Ей все равно — ты любишь или нет.

1980

«Ни жена, залитая слезами…»

Ни жена, залитая слезами,

Ни судьба, подернутая тьмой, —

Только ты стоишь перед глазами,

Как звезда стоит перед землей.

Я не знаю, что такое счастье.

Господи, люблю ее одну!

И бросаю в изголовье страсти

Спящую законную жену.

Пронеслись меж нашими огнями

Гибкое сияние и мгла

Так, что и руками и ногами

Обменялись чуткие тела.

Кровь дышала жадно и глубоко,

И дымилась страсть из-под ногтей.

И летал то низко, то высоко

Треугольник русых журавлей.

Вслед ему душа моя летала

И роняла молнии огня.

И во сне жена затрепетала:

— Господи, не покидай меня!

Где они, как тень под небесами,

Журавли, отпущенные мной?..

Ты одна стоишь перед глазами,

Как звезда стоит перед землей.

1980

«— В этот мир без имен…»

— В этот мир без имен

Я вошла и сказала:

«Это стих или он?» —

Так тебя я узнала.

Помнишь?

— Помню ли я?

Я глядел среди дыма

На круги бытия

И на бога и мимо.

Но заметил тебя

И окликнул судьбою.

Помнишь?

— Помню ли я?

Я пошла за тобою!

При подруге ты рвал

Мое тихое тело,

До земли целовал —

Я ответить не смела.

— На чужой стороне

Ты сорочку роняла.

Перед сном и во сие

Ты о чем вспоминала,

Помнишь?

— Помню ли я? —

Ты зубами блеснула. —

Боже, помню ли я!.. —

И навстречу шагнула.

1980

Брачная ночь

На окраине света и тьмы

Мы чисты перед солнцем измены.

Эти стены мы взяли взаймы,

Но попались стеклянные стены.

Как на снег прошлогодней зимы,

Мы на брачное ложе присели.

Это ложе мы взяли взаймы

У давно отшумевшей метели.

Дай мне прежние ночи стряхнуть!

Я забыл, что рассвет неминуем,

Твою круглую терпкую грудь

Забирая одним поцелуем.

Не кипели на крепких устах

Ни слова, ни кровавая пена,

Но запели в отверстых ушах

Заунывные вопли: измена!

Это женщины-годы неслись

На меня, не прощая измены.

Словно стая потерянных лиц

Налетела и смотрит сквозь стены.

Эти годы я кинул давно,

Эти лица я помню едва ли.

— С нами бог! — и разбили окно.

И меня от тебя оторвали.

Обезумев, я крикнул огня:

— Ты их видишь? —

Ответила: — Вижу.

Твое тело не любит меня.

Почему ты такой? Ненавижу!

И заснула неведомым сном,

Словно во поле тихом и белом.

Вдруг ты вспыхнула рдеющим ртом,

Вдруг ты вздрогнула веющим телом.

Застонала, ни старых страстей,

Ни грудей не скрывая во мраке.

И по ним от незримых ногтей

Забугрились багровые знаки.

Что за нежить нагнали мечты?

Ты очнулась, как зимняя стужа:

— Почему мне явился не ты?

Эти знаки от бывшего мужа.

Молвил я: — Это знаки любви,

И других не бывает жесточе.

Но поверь: это знаки мои…

Так кончаются брачные ночи.

1980

«Мы полны соловьиного свиста…»

Мы полны соловьиного свиста

И туманную книгу любви

И страницы смертельного смысла

Пролистали, как губы свои.

Может быть, они сами листались,

Не стихая всю ночь до утра.

Языки, словно змеи, ласкались

В глубине двуединого рта.

Знаю, день не сулит утешенья.

Глубоко оставляют следы

Эти ласки на грани смешенья

Человека, огня и воды.

Но сияй молодыми грудями,

Как пречистая дева во мгле,

Поневоле моими кровями

Очищаясь на этой земле.

1980

«Что тебе до семейных измен?..»

Что тебе до семейных измен?

Что тебе до разорванных звеньев?

Что тебе до обрушенных стен?

Что тебе до летящих каменьев?

Горный воздух так чист и глубок,

И леса обступают огулом.

Посмотри на бегущий поток,

Он живет своей силой и гулом.

Он поток. Он ломает хребты

И летящих камней не боится.

Он зажмет им орущие рты,

Он обточит им грубые лица.

Он шумит про свое и ничье,

Он уходит в открытое море,

Где купается имя твое

И гуляет душа на просторе.

1980

Возвращение на место

Наши губы встречались и гасли,

Наши годы сошли до утра.

И глубокие вмятины страсти

Над землей распрямила трава.

Свежий воздух, как пламень, клубится.

Через день я вернулся назад,

Как преступник на место убийства…

Разве в чем-нибудь я виноват?

Почему же какие-то люди

В землю скопом вперили очки,

То глумясь, то толкуя о чуде,

Наше ложе разносят в клочки?

С низкой завистью ползают люди,

Каждый хочет урвать от огня,

То глумясь, то толкуя о чуде,

Ни один и не видит меня.

Рвите, рвите… Никто не спасется,

Пресмыкаясь годами в пыли…

Наше ложе не здесь, а на солнце,

Наши вмятины — глубже земли!

1980

«Ты не любишь загадок в любви…»

Ты не любишь загадок в любви,

Встречных дум и громового риска.

И все женские мысли твои,

Словно ласточки, стелются низко.

До свидания! Так и скажи.

Разочтемся, как русские люди…

Ощетинились, будто ежи,

Подо мною подталые груди.

Что за муки точили твой бег?

Я не видел лица заостренней.

Что за руки хватали твой снег?

Ты закуталась в сотни ладоней.

Словно листья, ладони шуршат,

Шелестят наглецы и тихони.

Проступившие иглы торчат

Сквозь мои и чужие ладони.

Как последний из этих людей,

Я не вынес заказанной муки,

Отрывая от зимних грудей

Вместе с иглами верные руки.

С глаз долой! — я себе говорю, —

И привета не жди ниоткуда,

В это лоно ты крикнул люблю,

Улю-лю — ты услышал оттуда.

1980

«Все прошло! Золотые надежды…»

Все прошло! Золотые надежды

Только снились. Я гол как сокол.

Я увидел дневные одежды

И ночные одежды нашел.

— Что с тобою? — ты свет повернула.

— Посмотри и увидишь сама. —

Ты змеиные ноздри раздула.—

Молодая, ты сходишь с ума!

— Я его не имела и прежде! —

Ты летала, от гнева бела,

То хватала дневные одежды,

То ночные одежды рвала.

Все порывы твои и замашки

Возопили, как ведьма в трубе:

— Если сына рожу я в рубашке,

Он рубашку одолжит тебе!

Только клочья я вырвал из рук

И накинул на голое тело.

Оставайся! Какое мне дело

До ловушек твоих или мук.

Я ударил твой голос дверями

И отпрянул в осеннюю мглу.

Я прошел проходными дворами

И увидел: стоишь на углу!

Ни перстом, ни крестом не хранима,

Ты глядишь, словно загнанный зверь:

— Как! Ты мимо проходишь?

— Да! Мимо.

— Это ложь. Я не верю!

— Не верь.

Проходя мимо лжи и неверья

И свистящих камней бытия,

Я упал перед запертой дверью,

За которой — огонь и семья.

1980

Весть

Что за темень! Кричи не кричи,

Эта рытвина мне незнакома.

Вылетают со свистом ключи

Из дверей сумасшедшего дома.

Захожу, разгоняя туман.

Мать честная! Знакомые лица.

И гуляет по кругу стакан,

И сидит на стакане девица.

То смеется, то плачет навзрыд,

А на пальчике белом горит

Адский зрак — золотая оправа.

Синим полымем лица горят.

— Признаешь или нет? — говорят. —

Мы твоя сумасшедшая слава.

— Полно волю держать. Признаю!

Полезайте в бутылку сию,

Все в бутылку, кто лыка не вяжет! —

Я швыряю бутылку в туман,

Пусть плывет до неведомых стран

И про бедное сердце расскажет.

1981

Китобой

Держали землю три кита…

И стал он китобоем.

Кричал на берег: — От винта! —

И водку пил запоем.

Он не терпел ни грез, ни слез

И стольких дев обидел.

Он видел этот мир насквозь,

Но сам себя не видел.

Из трех китов убил он двух,

На третьем дал промашку

Так, что едва не вышел дух

Сквозь кости и рубашку.

Прибило к берегу его,

И волосы он рвал,

Бревно из глаза своего

Слезами вымывал.

Покинул голые места,

И на бревне верхом

Пошел последнего кита

Он брать одним ножом.

1981

Ладони

Ю. Селиверстову

Рукавицы роняя в снегу

На земном крутосклоне,

Я от брата и друга бегу

И дышу на ладони.

Проступают на них два лица:

И чело и морщины.

Узнаю свою мать и отца:

Мы навек триедины!

Сколько раз в кулаки я сжимал

Эти лица родные.

Сколько раз к небесам воздымал

Их, как солнца двойные.

Сколько раз бил ладонь о ладонь,

Ни о чем не печалясь.

Над землей высекая огонь,

Эти лица встречались.

Подберут рукавицы мои

Тороватые братья…

Раскрываю огню и любви

Ледяные объятья.

Но ладонь от ладони ушла

В голубом небосклоне.

Вбиты гвозди, и кровь залила

Эти лица-ладони.

1981

«Небо покинуло душу мою…»

Небо покинуло душу мою.

Я под ногами повешенных сплю,

Тягой они затекли,

Но не достигли земли.

Бездна раскрыта… При звездном огне

Ноги повешенных ходят по мне.

— Спи, — говорят. — Это сон,

Если окончится он.

1981

Поэт и другие

Жена поэта

Что за толпа! Вы кто такие?

Другие

А кто нас знает! Мы — другие.

А вы?

Жена поэта

Жена.

Другие

А где супруг?

Жена поэта

Удрал к любовнице на юг.

Другие

Мы так и знали, так и знали.

Мы вам сочувствуем.

Жена поэта

Едва ли!

Зачем пришли?

Другие

Его увидеть,

Чтобы сильней возненавидеть.

Жена поэта

За что, помилуйте?

Другие

За то,

Что он поэт, а мы никто;

Что он жесток, что он развратен,

Необъясним и непонятен,

Что он чужак в родной культуре,

А в мировой литературе

Он — вор.

Жена поэта

И Прометей был вором.

Другие

Вот бабий ум, набитый вздором!

Проснись, Эсхил! Повозку слез

Вор у тебя увел.

Жена поэта

Так что ж!

Она полна его слезами,

А не чужими. Впрочем, сами

Вы это знаете.

Другие

Мы знаем,

Но знать об этом не желаем.

Он у Платонова украл

Чинару с горными камнями.

Жена поэта

На золотой горе с богами

Не в эти камни он играл.

Другие

Он но в ту степь глядит давно,

Как между нами решено…

А жаль, что пушкинский «Пророк»

Не преподал ему урока!

Жена поэта

Плевать хотел он на пророка!

Другие

На Пушкина?

Жена поэта

Какой попрек!

Подите вон!

Другие

Уже идем.

Храни земля его здоровье.

А мы… а мы свое возьмем

Не ненавистью, так любовью.

Уходят. Из другой комнаты появляется Поэт:

Ушли?

Жена

Сквозь землю провалились.

Поэт

А мне оттуда крики снились.

Уж если не пристало мне

Скакать на бешеном коне,

Есть три пути: трудиться,

Звать бога или спиться.

1981

ПОЭМЫ

Золотая гора

Не мята пахла под горой

И не роса легла,

Приснился родине герой.

Душа его спала.

Когда душа в семнадцать лет

Проснулась на заре,

То принесла ему извет

О золотой горе:

— На той горе небесный дом

И мастера живут.

Они пируют за столом,

Они тебя зовут.

Давно он этого желал —

И кинулся как зверь.

— Иду! — он весело сказал.

— Куда? — спросила дверь. —

Не оставляй очаг и стол.

Не уходи отсель,

Куда незримо ты вошел,

Не открывая дверь.

За мною скорбь, любовь и смерть,

И мира не обнять.

Не воздыми руки на дверь,

Не оттолкни, как мать.

— Иду! — сказал он вопреки

И к выходу шагнул.

Не поднял он своей руки,

Ногою оттолкнул.

Косым лучом насквозь прошел

Простор и пустоту.

В тени от облака нашел

Тяжелую плиту.

Холодный мох с плиты соскреб,

С морщин седых стихов:

«Направо смерть, налево скорбь,

А супротив любовь».

— Хочу! — он слово обронил. —

Посильное поднять,

Тремя путями этот мир

Рассечь или обнять.

Стопа направо повела,

И шел он триста дней.

Река забвения легла,

Он вдоль пошел по ней.

Река без тени и следа,

Без брода и мостов —

Не отражала никогда

Небес и облаков.

И червяка он повстречал

И наступил ногой.

— Куда ползешь? — Тот отвечал:

— Я червь могильный твой.

На счастье взял он червяка

И пронизал крючком.

Закинул. Мертвая река

Ударила ключом.

И леса взвизгнула в ответ

От тяги непростой.

Но он извлек на этот свет,

Увы, крючок пустой.

Не сатана сорвал ли злость?

В руке крючок стальной

Зашевелился и пополз

И скрылся под землей.

Он у реки хотел спросить,

Кого он встретит впредь.

Но та успела позабыть

И жизнь его, и смерть.

Он вспять пошел и мох соскреб

С морщин седых стихов

И прочитал: «Налево скорбь,

А супротив любовь».

Стопа налево повела,

И шел шестьсот он дней.

Долина скорби пролегла,

Он вширь пошел по ней.

Сухой старик пред ним возник,

Согбенный, как вопрос.

— Чего хватился ты, старик,

Поведай, что стряслось?

— Когда-то был мой дух высок

И страстью одержим.

Мне хлеба кинули кусок —

Нагнулся я за ним.

Мое лицо не знает звезд,

Конца и цели — путь.

Мой человеческий вопрос

Тебе не разогнуть.

А на пути уже блистал

Великий океан,

Где сахар с берега бросал

Кусками мальчуган.

И вопросил он, подойдя,

От брызг и соли пьян:

— Ты что здесь делаешь, дитя?

— Меняю океан.

Безмерный подвиг или труд

Прости ему, отец,

Пока души не изведут

Сомненья и свинец.

Дай мысли — дрожь, павлину — хвост,

А совершенству — путь…

Он повстречал повозку слез —

И не успел свернуть.

И намоталась тень его

На спицы колеса.

И тень рвануло от него,

А небо — от лица.

Поволокло за колесом

По стороне чужой.

И изменился он лицом,

И восскорбел душой.

На повороте роковом

Далекого пути

Отсек он тень свою ножом:

— О верная, прости!

Он тенью заплатил за скорбь

Детей и стариков.

Подался вспять и мох соскреб:

«А супротив любовь».

Но усомнился он душой

И руку опустил

На славы камень межевой

И с места своротил.

Открылся чистым небесам

Тугой клубок червей.

И не поверил он глазам

И дерзости своей.

Из-под земли раздался вздох:

— Иди, куда идешь.

Я сам запутал свой клубок,

И ты его не трожь.

Ты всюду есть, а я нигде,

Но мы в одном кольце.

Ты отражен в любой воде,

А я — в твоем лице.

Душа без имени скорбит.

Мне холодно. Накрой. —

Он молвил: — Небом я накрыт,

А ты моей стопой.

Дней девятьсот стопа вела,

Пыль супротив он мел.

Глухая ночь на мир легла,

Он наугад пошел.

Так ходит запад на восток,

И путь необратим.

От мысли он огонь возжег.

Возникла тень пред ним.

— Ты что здесь делаешь? — Люблю, —

И села у огня.

— Скажи, любовь, в каком краю

Застигла ночь меня?

— На полпути к большой горе,

Где плачут и поют.

На полпути к большой горе,

Но там тебя не ждут.

В тумане дрогнувшей стопе

Опоры не найти.

Закружат голову тебе

Окольные пути.

— Иду! — он весело сказал

И напролом пошел.

Открылась даль его глазам —

Он на гору взошел.

Не подвела его стопа,

Летучая, как дым.

Непосвященная толпа

Восстала перед ним.

Толклись различно у ворот

Певцы своей узды,

И шифровальщики пустот,

И общих мест дрозды.

Мелькнул в толпе воздушный Блок,

Что Русь назвал женой,

И лучше выдумать не мог

В раздумье над страной.

Незримый сторож ограждал

Странноприимный дом.

Непосвященных отражал

То взглядом, то пинком.

Но отступил пред ним старик.

Шла пропасть по пятам.

— Куда? А мы? — раздался крик.

Но он уже был там.

Увы! Навеки занемог

Торжественный глагол.

И дым забвенья заволок

Высокий царский стол.

Где пил Гомер, где пил Софокл,

Где мрачный Дант алкал.

Где Пушкин отхлебнул глоток,

Но больше расплескал.

Он слил в одну из разных чаш

Осадок золотой.

— Ударил поздно звездный час,

Но все-таки он мой!

Он пил в глубокой тишине

За старых мастеров.

Он пил в глубокой тишине

За верную любовь.

Она откликнулась как медь,

Печальна и нежна:

— Тому, кому не умереть,

Подруга не нужна.

На высоте твой звездный час,

А мой — на глубине.

И глубина еще не раз

Напомнит обо мне.

1974

Змеи на маяке

П. П.

С чего начать, мне все равно… Итак,

У лукоморья с видом на маяк

Во благо предприятья своего

Жил врач — я назову Петром его.

Приехал он сюда за муравой

Лечить народ от язвы моровой.

Снял уголок. Хозяева, видать,

Не стали поговорки вспоминать.

А та гласит: не принимай под кров

Врачей, военных, пьяниц и воров.

Гость подкупил бывалые сердца

Решимостью округлого лица.

Он час и место выбирать умел,

Со вкусом одевался, мало ел,

С полслова понимал… И посему

Решил хозяин: «Денег не возьму.

Душе помин, а здравию догляд.

Змеиное болото невдогад

Мы летось осушали под ячмень,

А поясницу ломит по сей день.

Так ты того… Постой, что за лихва?»

На дереве тенистая листва

Вскипела разом — туча мелких птах

С тревожным шумом канула впотьмах.

Двор зарябил от гребней и хохлов

Бегущих кур, цыплят и петухов.

И ласточки метались непутем,

Крича по-соколиному. Пластом

Инстинкт и разум в воздухе толклись,

Как будто над землей сновала мысль.

В поселке показался человек:

Фуражка с «крабом», борода как век,

Лицо горело жженым кирпичом,

Зиял бушлат изодранным плечом.

Его обстали дети мал мала.

— Маяк! — кричали. — Покажи орла! —

Старик белками опрометь повел,

Заклекотал — из вышины орел

Пал, рассекая воздух горячо,

И сел ему на правое плечо.

Погасли в растопыренных крылах

Стальные искры и морской размах.

Но проницали дол и небеса

Стремительные ясные глаза.

Старик прошел, как ропот по толпе.

И врач решил: «Он вроде не в себе,

Но кто он?» —

«Это сторож маяка. —

Сказал хозяин. — И наверняка

Скорбит о том, что вертится кубарь

И птицы бьются об его фонарь.

Набита пухом перелетных птиц

Его постель на зависть молодиц.

От скуки то с орлом, то сам собой

Маячит между небом и землей…»

У лукоморья врач искал траву

И благом мира грезил наяву.

Но странный блеск его мечту отвлек:

В кольце змеи благоухал цветок.

Он подошел к нему — почти сорвал!

Но руку мертвый взгляд околдовал,

По ней потек пружинистый поток…

И пасть открылась, как второй цветок.

— Их два, один оставь, — сказал старик

И пред ним из-за скалы возник.

Но сильный свист раздался в облаках.

И, небо раскрывая нараспах,

Упал орел и взмыл. Единый миг —

Один цветок остался на двоих.

Они на нем глазами пресеклись,

Отпрянули и молча разошлись.

Придя домой, врач думал о траве

И о цветке. Но мысли в голове

Толклись… На маяке зажегся свет.

И замигала комната в ответ.

Мигала долго… Он вскочил! Маяк

Стал погружаться медленно во мрак,

Ослепло море… К дому и горе

Его взывали тени. На заре

Открылась дверь, как в юности талант.

Вошел в пуху и мраке лейтенант:

— Вы врач? Идемте. Служба коротка,

Сошел с ума смотритель маяка.

Черт знает отчего… Но катер ждет. —

И оба вышли к морю из ворот.

Через залив тянулся белый снег,

То там, то сям звенел счастливый смех.

Подставив руки белые свои,

Ловило детство снег… Лови, лови,

Пока не побелеет голова

И неба не коснется трын-трава…

Но шел отнюдь не снег. Над маяком

Клубился пух, нажитый стариком.

Он в воздухе мерцал и на полу,

А сам старик сидел в пустом углу

И бормотал сквозь пух: «Они летят».

— За три часа, — ругнулся лейтенант, —

Вспорол постель и топал на конвой:

«Спасайте птиц! Они летят домой!»

А люди?.. Тонут… В эту ночь как раз

Разбилось судно. Говорят, погас

Огонь берегового маяка.

Но он — исправен!.. Жалко старика.

Итак, до завтра. Честь имею. Тьфу! —

Он сплюнул пух и скрылся на плаву.

Мир вечерел, когда маяк мигнул.

Старик зашевелился и вздохнул:

— И здесь темно! — По мысли и чертам

Еще не здесь он был, а где-то там,

Чего не знает мера и печать. —

Где мой фонарь? Пойду конец встречать!—

Взглянув в окно, старик захохотал:

— Взял высоко, ан неба не достал.

Крылатых губишь и слепых ведешь,

Вопросы за ответы выдаешь.

Я ж при тебе… могильщик птиц. Никто.

То день, то ночь — мигает решето.

То тень, то след, то ветер, то волна,

Рябит покров, слоится глубина.

Слова темны, а между строк бело.

Пестрит наука, мглится ремесло.

Где истина без темного следа?

Где цель, что не мигает никогда?

Латать дырявый мир — удел таков

Сапожников, врачей и пауков.

Скажи, ты вестник? Врач?.. Не смей скрывать! —

Старик споткнулся о свою кровать,

Упал и стих… Врач помрачнел. Окно

Мигало, маяком озарено.

Мигало долго… Он вскочил! Маяк

Стал погружаться медленно во мрак.

— Они ползут! — заклекотал старик,

И мир его оставил в тот же миг.

Петр выбежал наружу. Сотни змей

С шипением и свистом из щелей

Ползли наверх, свивались тяжело

И затмевали теплое стекло.

Его живьем покрыла чешуя!

Петр закричал от ужаса. Змея

Ужалила лицо.

— Твое тепло,

О боже, притянуло это зло!

Они ползут, им места нет нигде

В дырявом человеческом гнезде.

Наружу! Вон!.. Гонимые судьбой,

Пригрелись между небом и землей.

За тьмой небес еще слоится тьма.

Старик был прав, когда сошел с ума…

Я слышу клекот. Вылетел в окно

Его орел. Светло или темно,

Но я сияю! Негасимый свет

Меня наполнил! Даше солнца нет…

Стонало море. Птицы, целиком

Мерцая, пронеслись над маяком.

Над полосой бегущих с моря волн,

Где врач блуждал, идущей бури полн;

Раскинув руки, на песок упал

И только слово «змеи» написал.

А волны, закипая на бегу,

Грозились смыть следы на берегу…

Вот что я знаю. Более сего

Я не прибавлю миру ничего.

1977

Афродита

I

Брызги с моря. Забытые виды.

Остановишься в темной тоске.

Все следы, даже старые, смыты,

Гаснет пена на мокром песке.

Только ветер гуляет от веку,

Только волны взрывают песок.

Даже плюнуть нельзя человеку,

Отсечет ему ухо плевок.

В эту пору мелькнул на деревне

Книжный червь — человек городской

И поведал о спящей царевне,

Что выходит из пены морской.

— На деревне дурак заведется,

А на море морской дурачок.

Грянет гром — и царевна проснется, —

Так сказал и шмыгнул — и молчок.

И завелся тотчас на деревне

Сирота — человек никакой.

Он свихнулся на спящей царевне,

Что выходит из пены морской.

Вечерами, когда над простором

Ведьма в ступе летит на луну,

На коленях стоял перед морем

И кричал: «Выходи!» — на волну.

Натаскал он на море собаку

И бродил начеку допоздна.

По его угорелому знаку

Прямо в волны бросалась она.

Дни и звезды текли одиноко,

Только пену пустыня несла.

Иногда выносила собака

То звезду, то обломок весла.

Грянул гром — не твои вороные

Пронеслись до окольной воды.

Чох-машина! Колеса стальные

Поперек оставляют следы.

Глянешь с морды — в отсутствие вводит,

Глянешь с тылу — того мудреней,

А внутри ум за разум заходит —

Чох летит через десять морей!

И «ура» завопил на деревне

Сирота — человек никакой.

И тотчас позабыл о царевне,

Что выходит из пены морской.

С диким лаем собака носилась

Вкруг машины, сужая круги.

— Запирайтесь! Собака взбесилась!

Божья кара за наши грехи!

Встал дурак на высокую сопку,

Одолжил у соседа ружье.

Опрокинул для верности стопку:

«У, собака!» И встретил ее!

Пена бездны из пасти светилась…

Сумасшедший на улице пел,

Как из бешеной пасти явилась

Афродита…

А он не успел!

II

Не тоскуй по царевне, пехота!

Не пыли на крутом бережке.

Капитан угорелого флота

Приволок ее в старом мешке.

На два стона сосна раскололась,

На два звона — ни свет ни заря.

Он услышал надтреснутый голос:

— Выходи, окаянная фря!

Пал с угора он поступом скорым:

Не старик ли на пенной гряде

С разговором стоит перед морем

И грозит кулаками воде?

— Наигрались мы в детские прятки,

Сорок лет разгонял я туман.

Выходи! Я спалил твои тряпки.

Выходи! — повторил капитан.

— За кого? —

Капитан улыбнулся:

— Вот мешок, коли случай такой. —

И от моря лицом отвернулся,

Старика заслоняя собой.

Но в скале перед ним отразилась

Даль морская до самой звезды,

И нагая богиня явилась

Из струящейся в пену воды.

Все старик, извернувшись, увидел,

Все припомнил и разом забыл.

Вот кого он любил-ненавидел

И на ком свою душу сгубил!

Пойте, пойте, ракушки пустые,

Что лежите в дырявом мешке!

Пойте, пойте про дни золотые

На чужом и родном бережке!

— Не вертись, коли сердце не радо! —

Заскрипел капитан как пила,

Не сводя угорелого взгляда

Со скалы: вот она подошла.

Как заря, ее тело светилось.

— Человек, на меня не смотри! —

Вот шагнула в мешок. Опустилась.

И забрезжил мешок изнутри.

И запели ракушки пустые

Про богиню в дырявом мешке,

Про веселые дни золотые

На чужом и родном бережке…

Подступают, бывало, хозяйки,

Осторожный прибрежный народ:

— Расскажи нам, старик, без утайки,

Много ль горя она принесет?

Отвечает старик горемычник,

Что на солнце сидит у ворот:

— А ее задержал пограничник,

Показания, сволочь, дает…

Брызги с моря. Забытые виды.

Остановишься в тайной тоске.

Все следы, даже свежие, смыты.

Гаснет пена на мокром песке.

1978

Дом

1. Тихий Зарев

На Рязани была деревушка.

В золотые глубокие дни

Залетела в деревню кукушка —

Скромный Филя возьми да взгляни.

А она говорит: — Между сосен

Полетаем, на мир поглядим

И детей нарожаем и бросим,

На край света с тобой улетим.

О дороге, о жизни, о смерти

Поведем мы потешный рассказ.

Будут слушать нас малые дети,

Мудрецы станут спорить о нас. —

Думу думал Филипп — что за птица?

Взял ружье да ее пристрелил.

Стали сны нехорошие сниться,

Помечтал он и хату спалил.

При честном любопытном народе

Свою душу не стал он смущать.

Поглядел — куда солнце заходит —

И подался край света искать.

Две войны напустили тумана,

Слева сабли, а справа обрыв.

Затянулась гражданская рана,

Пятилетка пошла на прорыв.

Был бы Филя находкой поэта,

Да построил он каменный дом

И завел он семью… а край света —

На Руси он за первым углом.

Два сына было у отца —

Удалый и дурак.

Увы, не стало храбреца,

Бывает в жизни так.

И слух неясный, как туман,

Поведал эту грусть,

Что за свободу дальних стран

Он пал со словом: «Русь!»

Семья сходилась за столом,

И жечь отец велел

Свечу на месте дорогом,

Где старший сын сидел.

Бросала редкий свет она

На стол и образа.

То глупость младшего видна,

То матери слеза.

Недолго младший сын гадал,

Раздался свист друзей,

Уехал и в Москве пропал

По глупости своей.

Была ль причиной дама пик,

Иль крепкое вино,

Или свалившийся кирпич —

Теперь уж все равно.

«Вертайся, сын… У нас темно», —

Писал в письме отец.

Нераспечатанным оно

Вернулось наконец.

На нем (в окне померкнул свет!)

Стремительной подошвы

Запечатлелся пыльный след,

На облако похожий.

Знать, наугад одной ногой

Попал глупец сюда,

А в пустоту шагнул другой —

И сгинул навсегда.

Еще свечу!.. На две версты

Сильнее свет пошел.

Как от звезды и до звезды,

Между свечами стол.

И два живых лица в ночном,

Два в сумраке ночном.

И скорбь застыла на одном,

И мука на другом.

И этой муки не могла

Родная превозмочь.

О, далеко она ушла!

И наступает ночь.

О чем, о чем он говорит,

Один в ночном дому?

Еще — одна свеча горит.

О, как светло ему!

Горели три большие зги,

И мудрость в том была.

Казалось, новую зажги —

И дом сгорит дотла.

Старик умел считать до трех,

И мудрость в том была.

Не дай и вам до четырех,

Четыре — это мгла.

Когда о жизни говорят

И речь бросает в дрожь,

Три слова правильны подряд,

А остальные ложь.

Единство только трем дано,

И крепость им дана.

Три собеседника — одно,

Четвертый — сатана.

Три слова только у любви,

А прочие излишек.

Три раза женщину зови,

А после не услышит.

С распутья старых трех дорог

По родине несется

Тот богатырский русский вздох,

Что удалью зовется.

Взлетали бабочки из мглы

И шаркали о боль.

Клубились, бились об углы

Огневки, совки, моль.

Бросали свечи вперемиг

Три исполинских тени.

Троился сумрачный старик —

Спиной к моей поэме.

Оставь дела, мой друг и брат,

И стань со мною рядом.

Даль, рассеченную трикрат,

Окинь единым взглядом.

Да воспарит твой строгий дух

В широком чистом поле!

Да поразит тебя, мой друг,

Свобода русской боли!

Зарытый в розы и шипы,

Спит город Тихий Зарев —

Без ресторана, без толпы,

Без лифта и швейцаров.

Над ним в холодной вышине

Пылают наши звезды,

Под ним в холодной глубине

Белеют наши кости.

Косматый Запад тучи шлет,

Восток — сухую пыль.

И запах мяты ноздри жжет,

В ушах шумит ковыль.

В нем жили птицы и жуки,

Собаки и трава,

Стрекозы, воздух, пауки,

Цветы и синева.

Летели мимо поезда

И окнами смеялись.

Шла жизнь, но люди, как вода

В графине, не менялись.

Московский поезд! Тишина.

Неслышно вышли трое:

Мужчина, женщина — она

С ребенком. Стороною

Повеял ветер и затих,

Была заря пустынна.

— Вот дом родителей моих! —

И дверь толкнул мужчина.

Спина. Ночное существо

На бледном полусвете.

— Как жизнь, родитель?

— Ничего, —

Ему старик ответил.

Что в этом слове «ничего» —

Загадка или притча?

Сквозит Вселенной из него,

Но Русь к нему привычна.

Неуловимое всегда,

Наношенное в дом,

Как тень ногами, как вода

Дырявым решетом.

Оно незримо мир сечет,

Сон разума тревожит.

В тени от облака живет

И со вдовой на ложе.

Преломлены через него

Видения пустыни,

И дно стакана моего,

И отблеск на вершине.

В науке след его ищи

И на воде бегущей,

В венчальном призраке свечи

И на кофейной гуще.

Оно бы стерло свет и тьму,

Но… тайна есть во мне.

И с этим словом ко всему

Готовы на земле.

— Иван! — опомнился старик,

Не видя никого.

Пред ним ли старший сын стоит

Или сморгнул его.

— Я не один, — сказал Иван, —

Жена и сын.

— Откуда?.. —

Пришел ли гул далеких стран

На родину, как чудо?

Старик не мог судьбы понять,

Стоял и грезил ими.

— Мария! Дочка! Дай обнять…

А это кто?

— Владимир.

Итак, Владимир… Мысль спешит

О нем сказать заране.

Пространство эпоса лежит

В разорванном тумане.

К чему спешить? В душе моей

Сто мыслей на весу.

У каждой мысли сто путей,

Как для огня в лесу.

Во мне и рядом тишина,

Огни и повороты.

Душа темна, душа полна

Трагической дремоты.

Пустынный стол гостей не ждал,

Старик нарезал хлеба.

— А ты свободу людям дал?

— Нет, но открыл им небо. —

Бегущий мальчик на дворе!..

О, детство, не спеши.

Как шелест листьев на траве,

Простая жизнь души.

Владимир искрою бежал

Поверх цветочной пены.

И шелест листьев возвышал

Угрюмый слух поэмы.

Сиял травы зеленый свод,

Смыкались облака,

Цикады час, кукушки год

И ворона века.

Петух свои хвалы кричал

Шесту и небесам.

— Который час?.. —

Старик ворчал

И подходил к часам.

Он щупал стрелки, циферблат,

Не видя цифр уже.

Глухой эпический раскат

Боль порождал в душе.

Старинный бой, поющий храп

Дом изнутри заполнил.

«Чу, время, чу!» — махал старик,

И это внук запомнил.

Пространный крик кукареку,

В нем слышен скрип цикады,

Кукушки дальнее «ку-ку»,

И ворона раскаты,

И треск отсохшего сучка,

И промысел органа,

И боль согбенного смычка,

И рокот океана.

Зеркален крик, зеркален крик,

Вот новое мышленье!

Девичий смех, предсмертный хрип

Находят выраженье.

В нем кровь и радость, мрак и гул,

Стихия и характер,

Призыв на помощь: «Караул» —

И пение проклятий.

Сорви покров с расхожих мест —

И обнажится дно.

Сарынь на кичку, круг и крест

Заголосят одно.

— Часы! — раздался в доме крик. —

Часы остановились! —

Руками вдаль глядел старик —

Концы ногтей слезились.

Роилась бабочка в окне

Неизгладимым звуком.

Ребенок гордо в стороне

Стоял с кленовым луком.

Иван вошел и кинул взгляд:

Из часовой тарелки,

Пронзив кинжально циферблат,

Торчали обе стрелки.

— Зачем ты делал это зло? —

Спросил у мальчугана.

— Я не хотел, чтоб время шло! —

Ответ потряс Ивана,

И он задумчиво сказал:

— Не знаю, он из добрых. —

(И головою покачал.)

Но это был бы подвиг —

Мир сделать вечным. Да, малыш,

Хотел добра ты, верю.

Но этим смерть не отразишь,

И грань уже за дверью.

Старик с постели встал чуть свет —

Земле отдать поклон.

С крыльца взглянул на белый свет,

А воздух раздвоён.

Земная даль рассечена,

И трещина змеится;

Цветами родина полна,

Шипеньем — заграница.

«Мир треснул», — Гамлет говорил.

Он треснул наяву

Через улыбку и ковыль,

Сарказм и синеву.

Через равнину и окно

Пролег двоящий путь,

Через пшеничное зерно,

Через девичью грудь.

Разрыв прошел через сады

И осень золотую,

И с яблонь падают плоды

В ту трещину глухую.

Мне снилась юность и слова…

Но старику не спится.

Дрожит седая голова,

Как ветвь, с которой птица

В небесный канула простор,

А та еще трясется…

Однажды вышел он во двор

И не увидел солнца.

— Иван, где солнце? — прохрипел. —

Али я встал стемна? —

Солдат на солнце поглядел.

— Отец, отец, война!

Старик сказал: — Мне снился сон,

Я видел Русь с холма:

С Востока движется дракон,

А с Запада чума. —

Дубовый лист, трава-ковыль

Ответили ему:

— Восточный ветер гонит пыль,

А западный чуму.

Окно открыто на закат,

На дальнюю сосну.

Я вижу вороны летят,

Не в ту ли сторону?

Европа! Старое окно

Отворено на Запад.

Я пил, как Петр, твое вино —

Почти античный запах.

Твое парение и вес,

Порывы и притворства,

Английский вкус, французский блеск,

Немецкое упорство,

И что же век тебе принес?

Безумие и опыт.

Быть иль не быть — таков вопрос,

Он твой всегда, Европа.

Я слышу шум твоих шагов.

Вдали, вдали, вдали

Мерцают язычки штыков.

В пыли, в пыли, в пыли

Ряды шагающих солдат,

Шагающих в упор,

Которым не прийти назад,

И кончен разговор!

Пускай идут, пускай идут

В твоей, о Русь, пыли.

Они всегда с тебя возьмут,

Что тень берет с земли,

Что решето с воды берет,

Что червь берет с небес.

Народ и ненависть, вперед!

Чуме наперерез.

Дым тихой родины скорбит,

Боярышник застлав.

Состав на станции стоит,

Закрашенный состав.

Сквозь город — был подобен он

Слезящейся скале —

Толпа струилась на перрон.

В немыслимом числе

Мелькали головы, платки,

И речи не смолкали,

Текли, дробились ручейки —

И слезы в них стояли.

Мерцало скопище людей.

Стремглав ходил баян

Туда-сюда среди локтей:

Степанчиков Степан

«Калинку» матери играл,

Но та молчала странно.

Старик во тьму поцеловал

Безмолвного Ивана.

Жена заплакала. Прощай!

До смертного конца

Не опускай, не опускай

Прекрасного лица.

Не говори! Любовь горда!

Не унижай былого.

Пускай умру, но и тогда

Ни слова! О, ни слова.

Придет из вечной пустоты

Огромное молчанье,

И я пойму, что это ты…

Сдержала обещанье.

Гудок — и дрогнула скала,

Блеснул излом разлуки.

Текли глаза, глаза, глаза,

Струились руки, руки,

Махал перрон, махал состав,

В руках рука тонула.

От тесноты один рукав

Задрался — и мелькнуло

Стенанье — «Не забуду мать

родную!» — на руке.

Владелец выколол, видать,

В мальчишеской тоске.

Ответный вопль пронзил туман,

А чей — не разобрать.

Прощай, Степанчиков Степан!

Узнала руку мать.

Мелькали мимо поезда,

Гудя на поворотах, —

Туда-сюда, туда-сюда:

Так на конторских счетах

Костяшки мечет инвалид,

Ведя расход-приход:

Ушел, пришел, летит, лежит —

Контора знает счет.

Число, ты в звездах и в толпе!

Огонь сечешь и воду.

Сквозняк зеркал сокрыт в тебе.

Герой, скажи народу —

И слово тысячами лиц

Мгновенно распахнется.

«Назад ни шагу!» — Этот клич

По родине несется.

Еще не вся глава, мой друг,

Одну черту, не боле.

О младшем сыне ходит слух,

Как перекати-поле.

Закон не писан дураку,

А случай и судьба.

Состав, идущий на Баку,

Щелкнул его сюда.

— Отец! — он кликнул старика,

Шагая напрямик

Через забор. — Встречай — Лука. —

И задрожал старик.

Не голос чей ли прозвенел?

О, это голос редкий…

Иссохший ясень зеленел

Единственною веткой.

Лука вернулся наконец —

Скиталец недалекий!

И руки вытянул слепец.

— Ты где? —

А мир широкий.

Уж сын под ясенем стоит.

К нему навстречь пошел

И — обнял дерево старик

И гладил долго ствол.

— Ты вырос, вырос, сосунок.

Ты вспомнил об отце.

Ты где гулял? Сынок, сынок…

Морщины на лице!

Он погулял, он погулял

У самой крутизны.

И тоже к дереву припал —

С обратной стороны.

2. Битва спящих

Земля в огне, земля во мгле…

Фашизм приносит весть:

Нет воли к жизни на земле,

А воля к власти есть.

Восточный хаос не родит

Ни звезд, ни высших дум.

Добрыни нет, Обломов спит,

А Тюлин пропил ум.

Приказ велит: стереть славян,

Пространство распахать!

Шумит великий океан?

Прикладами прогнать!

Дороги дыбом. Скрип подвод.

Плач женщин, мгла небес.

Двоится блеск, излом ползет

На Северский Донец.

На том Донце ни лечь, ни встать,

Дома без глаз и стен.

Степан загнул: — Едрена мать! —

А Влас сказал: — Где плен?

Связной пришел среди огня —

Обугленная тень:

Стоять три ночи и три дня

И весь четвертый день.

И полк три ночи и три дня

И весь четвертый день

Стоял огнем среди огня

И превратился в тень.

Настала ночь…

Огонь и мрак

Змеились по полям.

Эх, закурить бы! А табак

С землею пополам.

Табачный дым горчил, как мед

Иль сон о санитарке.

Из тьмы ударил пулемет

На огонек цигарки —

Так мошкара на свет валит

И на огне сгорает.

А что за сила ей велит,

Ночная тварь не знает.

Есть эта тайна у живых,

Но людям не понять:

Какая сила тянет их

Друг друга убивать.

О человеке и земле

Бытует притча ныне:

Стрелял четырежды во мгле

Стоящий на равнине.

В четыре стороны земли

Ушли четыре пули,

Однако цели не нашли

И землю обогнули.

Ждала удача молодца…

Но все четыре пули

Пришли с обратного конца

И круг на нем замкнули.

Упал герой и нелюдим

И счеты свел со светом…

Земля одна и ты один,

Не забывай об этом.

Курится кладбище, кресты,

Холмов нецелый ряд.

Блестит река, песок, кусты,

Размыты крыши хат.

Звезда последняя бледна.

Темнеют рвы по склону.

На полном фронте тишина…

Держите оборону,

Трофим Изместьев, Поздняков,

Степанчиков, Козьмин,

Ахтырский… черный блеск… Сивков,

Пол-Мустафы, Эмин…

Удар — по склону навскосок

Свинцовый блеск, туман,

Во рту, в ушах, в глазах песок…

В шкафу звенит стакан.

Удар — и содрогнулся дом,

Стены как не бывало.

Фугас оставил свой пролом

До самого подвала.

— Не надо, — прохрипел старик, —

Не надо столько света… —

Ему блеснул последний миг —

Не зеркало ли это?

Из уцелевшей глубины

Разрушенного дома

Оно сверкнуло со стены

Внезапно и бездонно.

В нем отразился самолет,

Калитка, Тихий Зарев.

Фугас в подвале подождет…

Живи, Иван да Марья!..

Равнину залпы черноты

Секли, толкли, мололи.

Казалось, горные хребты

Сошлись и бьются в поле.

В ушах и рядом и вдали

Подземный блеск орудий.

С песком и комьями земли

Перемешались люди.

Огонь переходил в мороз,

Рыл на пустом металл.

На высоту комет и грез

Могильный червь взлетал.

Сверкали антрацитной мглой

Горящие деревья.

В глубинных кварцах — под землей

Ревели батареи.

У битвы не было небес,

Земля крушила землю.

Шел бой в земле — его конец

Терялся во Вселенной.

Земля толклась. Живьем скрипя,

Ходил накат землянки.

Но стихло. Жизнь пришла в себя

И уловила: танки!

— Солдат Степанчиков, убрать!.. —

Мелькнуло вдалеке

Стенанье — «Не забуду мать

родную!» — на руке.

Земля расступится вот-вот,

Мелькают траки, траки.

Свет — тьма!

Меняя пыль, плывет

Равнинный гул атаки,

Запрыгал точками прибой

За танками на пашне.

— Отсечь пехоту!.. —

Грянул бой.

В старинный, рукопашный

Вошел стремительно Иван

С остатками полка,

Так ниспадает в океан

Гигантская река.

Не высота страшна, а склон.

Пять дней не спал никто.

И тело зачерпнуло сон,

Как воду решето.

Они заснули на ходу

С открытыми глазами,

Не наяву и не в бреду

Залитые слезами.

Что снилось им? Какой фантом

Шел поперек дороги?

Блеснул Ивану темный дом,

Мария на пороге.

У края платья сын мигал,

Как отблеском свеча,

И мать из мрака высекал,

«Ты где?» — отцу крича.

Иван вперед бежал сквозь дым,

Уже сошлись в штыки.

Жена сияла перед ним —

Из-под ее руки

Он бил штыком…

Хрипенье, стон,

Уж четверым не встать.

Сошел на них огромный сон,

Что дважды два есть пять.

Как тьма разодраны уста.

— Ура! — гремит по краю.

— За нашу Родину! За Ста…

— Степан, ты жив?

— Не знаю. —

Степану снился беглый сон:

Он над водой возник,

Поток отбрасывает вон

Его упавший лик.

Степану снилась глубина,

Недвижная веками.

Но ускользала и она

С луной и облаками.

Мелькала тьма со всех сторон,

Приклад горел в ладони…

Трофиму снился хмурый сон:

Он спит в горящем доме.

Огонь струится по глазам,

Жены нет рядом — дым.

А он кричит глухим стенам:

— Проснитесь! Мы горим! —

Бежал как тень среди смертей,

Огня, земли и стали.

А слезы плачущих детей

Сквозь стены проступали.

Пространство бросить не дано,

В котором мы живем.

Объято вечностью оно,

Как здание огнем.

Долине снятся тополя,

Красавице — кольцо,

Устам — стакан, зерну — поля,

А зеркалу — лицо.

Врывалась в эти сны война,

И крови смрад, и пламя.

И та и эта сторона

Усеяна телами,

Не проходи, мой брат, постой!

Еще дрожат их руки

И воздух тискают пустой,

Как грудь своей подруги.

Еще свободный дух скорбит

Над жизнью молодой,

Душа мечтателя стоит,

Как цапля над водой.

На солнце танк горит пятном.

Скатился камень жгучий —

Танкист, охваченный огнем,

Как дом травой ползучей.

Горел танкист средь бела дня,

И догорел танкист.

Переметнулся клок огня

На прошлогодний скирд.

И мыши прыснули на свет —

Несметное число.

И дезертир за ними вслед,

Поскольку припекло.

И снова танки! Склон изрыт

Снарядами. Деревья

Бегут от ужаса. Горит

Окраина деревни.

Во тьме твоей, двадцатый век,

Не исследить печали!

В разбитом доме человек

Играет на рояле.

Так далеки от чистых нег

Военные печали.

С ума сошедший человек

Играет на рояле.

Один за всех иль против всех…

Уж стены запылали.

Полуубитый человек

Играет на рояле.

Удары сыплются вокруг —

И в клочья разметали.

Но кисти рук, но кисти рук

Играют на рояле…

Накрыл Ивана смертный дым…

И враг простер ладонь:

— Такой народ непобедим.

Но с нами бог… Огонь!

Пришло письмо на старый дом.

Но черное, как снег,

Письмо изломное о том,

Что человека нет.

Ушел из мира человек,

Оставил солнцу тень,

Огню — туман, бродяге — снег,

А топору — кремень,

Осенней буре — листопад,

Долине — тишину,

Слезам — платок, звезде — закат,

Ночному псу — луну.

3. Зеркало

Распахан танками Восток

И город Тихий Зарев.

Иван-да-марья жил цветок,

Осталась только Марья.

Во мгле оплакала она

Горючую разлуку.

И скоро солнце и луна

Позолотили муку.

Дом пустовал с того утра —

Угроза прихотлива.

Фугас окрестных три двора

Опустошил без взрыва.

А на стене, как божий свет,

Забрезжило зерцало.

Взорвется бомба или нет?

Но зеркало молчало.

Мелькали в зеркале века,

И плыл планетный шар,

Метель, холмы и облака,

Береза и анчар.

Кривой монгол, стальной тевтон

Легли на нем слоями.

Повел на Родину масон

Огромными ноздрями.

И отразился декабрист,

И с топором студент,

Народоволец и марксист,

И тот интеллигент,

Перед которым, заблистав

В тумане золотом,

Возник изысканный жираф:

— Россия, твой фантом! —

Сошел Февраль, вскипел

Октябрь Гранеными зрачками.

Погнало пенистую рябь

По зеркалу клочками.

Уму и поиску ломоть

Продиктовал веленье:

Стране закон, идее плоть,

Искусствам направленье…

Страна в огне, страна во мгле,

Фашизм приносит весть:

Нет воли к жизни на земле,

А воля к власти есть.

Поразрешетился весьма,

Погнулся русский двор.

Мелькали галки сквозь дома,

А танки — сквозь забор.

Пришла соседка: — Ой, беда!

Я видела живьем,

Мертвец Иван идет сюда.

Он близко —

за холмом. —

Мария кинулась навстречь

Дорогой распростертой.

И полилась родная речь:

— Живой ты али мертвый?

Коли живой, то прикажи,

Чем утолить тебя?

А коли мертвый, то скажи,

Чем исцелить тебя?

— Не плачь, любезная жена!

Супруг бежал из плена.

Земля одна, и ты одна,

И встреча сокровенна.

Опасный путь ему лежал.

Скрываясь от погони,

Он из-под Харькова бежал

С проводником в вагоне.

Где тот безвестный проводник —

Иван вослед не глянул.

Как тень в зерцале он возник

И тенью так и канул.

Иван сказал: — Молчи, жена.

Иван свое возьмет,

Подай зеленого вина —

Узнаю: жив аль мертв.

Не причитай — недолог срок,

Не тяжели души.

Но чтобы голос твой не смолк,

О сыне расскажи…

Блеснуло Марьино кольцо

Или на солнце камень —

Ударил в пыльное лицо

Далекий чистый пламень.

Иван прикрыл рукой глаза,

А во поле сверкает.

— Откуда свет — смотреть нельзя?

— То зеркало сияет.

Из уцелевшей глубины

Невидимого дома

Оно сияло со стены

Покойно и бездонно.

— А ведь под зеркалом тайник, —

Сказал Иван.

— О боже!

Ты там взорвешься через миг…

— Иль позже. А надежней

На свете места не найдет

Сам черт наверняка.

Туда никто не подойдет…

Но подошел Лука.

Чихая, он залез в пролом.

— Эхма, пропала хата! —

Потрогал бомбу сапогом

И сел напротив брата. —

Пришел открыться, как судьбе.

Прости меня, братан,

Я проболтался о тебе…

— Донес? — сказал Иван.

Лука вздохнул: — Я известил…—

И тень его исчезла.

Эсэс огулом оцепил

Опасливое место.

— Пиши, Лука, — сказал эсэс, —

Такое: «Выходи,

Или твоим не жить!» Вот здесь,

Ребенку на груди.

— Хитро придумал, басурман,

Но крик подать не хуже.

— Письмо есть мистика, болван,

Оно приводит в ужас.

Сошла к Ивану тень в пролом.

— Владимир? Вот те на! —

А по Владимиру углем

Кривые письмена.

Иван все понял: час настал,

Иному и не быть.

Ребенок мысли угадал

И медлил уходить.

— Отец, возьми, он был со мной, —

И протянул кинжал.

— Он… деревянный!

— Нет, стальной! —

Родитель задрожал.

Чужие слышались шаги,

Он деревяшку поднял.

— Святой простак… Побереги! —

Поцеловал и отдал.

Обочь фугас дремал в пыли.

Казалось, только тронь —

И полыхнет из-под земли

Спрессованный огонь.

— Я не хочу нисколько жить! —

Заплакал мальчик звонко

И стал о бомбу колотить…

О, кулачки ребенка!

Прощай, родная сторона!

Дай горсть от милой пыли.

Блеснула в зеркале спина,

Ивана уводили.

Не плачь жена. Любовь горда!

Увидимся ли снова?

Но жизнь сказала: «Никогда!»

Печально это слово.

К нему ключей не подобрать

И лбом не прошибить.

Умом упорным не понять,

Но сердцем не избыть.

Загадка сфинкса и числа,

Обмен или обман.

Оно для старости — скала,

Для юности — туман.

В нем слезы первые любви

И брачный стон наутро.

Напрасны жалобы твои,

Пришедший ниоткуда.

Стоит раздумье на пути

Встревоженного духа,

Как будто бьется взаперти,

Стекла не видя, муха.

Луку с овчарками сыскал

Немецкий комендант

И триста марок отсчитал

За брата и талант.

Тут призадумался дурак

И мрачно стукнул по лбу:

— Цена известна, коли так,

Но лучше дайте бонбу.

Она без дела все равно.

— Зачем?

— Для обороны. —

Желанье русское темно,

Но каковы резоны!

И в честь германского ума

Он снова стукнул по лбу:

— Иметь желательно весьма

И грамотку на бонбу. —

Судьба играла иль момент?

Спокойно комендант

На бомбу выдал документ,

Поскольку был педант.

Извлечь фугас из-под земли

Из отчего подвала

Луке саперы пособли

За самогон и сало.

Добро, законное почти,

Взвалил он на подводу.

— Я благодарствую!.. Пади! —

Огрел коня — и ходу.

Его поток пространства гнал,

Поток тоски и света.

Он Лизавету поминал…

Пустое, Лизавета!

Чу, завалился ястребок

За Северский Донец.

Чу, закатился перстенек

В неведомый конец.

Слова Луки — сплошной туман,

Любовь Луки — татарник.

Война ветвила ваш роман,

Как северный кустарник.

Дремал забытый хуторок

У самого обрыва.

Внизу, как тихий говорок,

Река толклась лениво.

Замолк у крайнего окна

Тягучий скрип колес.

Встречай, военная жена!

Лука добро привез.

— Чего ты хочешь, волчья сыть? —

Лука сказал: — Лопату!

Хочу себя оборонить.

Давай и ты за хату.

— Взорвется бонба или…

— Цыц! —

Застрявшая ромашка

Блеснула меж колесных спиц.

Она вздохнула тяжко.

И, обрывая белый цвет,

На бомбу говорила:

— Да или нет, да или нет? —

В глазах ее рябило.

Число всегда рябит. Оно

Пустое, Лизавета!

Ему предела не дано,

И ты не жди ответа.

Люби за синие глаза,

За белое лицо.

Люби за то, за что нельзя,

И плюнь через плечо.

Он проложил подземный ход

Из погреба к фугасу.

Зарылся в землю, словно крот,

И дожидался часу.

— Ты посади поверх цветы! —

Решил он торовато. —

На свете трое: я и ты,

И… — он увидел брата.

Рукой прикрыл свои глаза,

А во поле сверкает.

— Откуда свет — смотреть нельзя?

Аль зеркало сияет? —

Из уцелевшей глубины

Невидимого дома

Оно сияло со стены

Покойно и бездонно.

Дохнула с зеркала гроза,

И брата тень шагнула,

И заслонила небеса

Гигантская фигура.

Но искаженные черты

Ушли в поля и пашни.

— Да, только трое: я и ты… —

Она вскочила: — Наши! —

Лука на слитый гул и ход

Из-под ладони глянул:

— Ну, слава богу! Русь идет…—

И в темный погреб канул.

Прошел на Запад шум шагов,

На край иной земли.

Померкли язычки штыков,

И вишни расцвели.

Был полк вином победы пьян

И верностью подруг.

Пришел Степанчиков Степан,

Но без обеих рук.

Пропали руки на войне.

Осталось от стенанья

На левой культе только «Не…».

— Вот образ отрицанья!

Победа! Сталин поднял тост.

Возник перед зерцалом.

«Я пью!..» — ему он произнес

И чокнулся бокалом.

И гром по свету разнесло.

Я видел Русь с холма:

Мария плакала светло,

И строились дома.

Поэма презирает смерть

И утверждает свет.

Громада времени, вперед!

Владимир, твой черед.

1972–1973

Content

Юрий Кузнецов
Русский узел. Стихотворения и поэмы

СТИХИ

«Все сошлось в этой жизни и стихло…»

Атомная сказка

Последние кони

«Завижу ли облако в небе высоком…»

Хозяин рассохшегося дома

Возвращение

«Надоело качаться листку…»

«Бывает у русского в жизни…»

Холм

Завет

Знамя с Куликова

Память

«Повернувшись на запад спиной…»

«Что говорю? О чем толкую?…»

Тайна славян

Раздумье

Отсутствие

«Звякнет лодка оборванной цепью…»

«Я любил ее чисто и строго…»

«Ниоткуда, как шорох мышиный…»

Моросящий дождь

Фантазия

Никто

Бабочка

Грибы

Отцепленный вагон

«Закрой себя руками: ненавижу!..»

Урод

Снег

Змеиные травы

Кольцо

Перевертень

Имя

Ночь

Памяти космонавта

«И снился мне кондовый сон России…»

«Слезы текучие, слезы мигучие…»

Поэт

Диван

Стоящий на вершине

Отцу

«Не сжалится идущий день над нами…»

«Нет в городе весны…»

Полдень

Зной

Пчела

«Полная или пустая…»

Осенний космос

Сотни птиц

Заросли детства

Кактус

Бревно

Муравей

Ветер

Любовь

Мужчина и женщина

«Рябины куст. Размытые строенья…»

Мел

Горные камни

Родство

«Когда я не плачу, когда не рыдаю…»

Много было мужчин с голубыми глазами

«Над родиной встанет солнце…»

Водолей

Колесо

«Из земли в час вечерний, тревожный…»

Возмездье

«После смерти, когда обращаться…»

«Твое тело я высек из света…»

«За сияние севера я не отдам…»

Востоку

Елена

Макбет

Авось

Ориноко

Дерево у железной дороги

«Когда песками засыпает…»

«Вчера я ходил по земле, а сегодня…»

Тридцать лет

«Эта песня не нашего края…»

«На склоне вереск, крут обрыв…»

«Огонь — отец…»

«Слова уходят без возврата…»

Памяти Байрона

«О миг! Это камень проснулся…»

«В чистом поле гигант из земли возникал…»

«Его повесили враги…»

Мать, глядящая в одну точку

Цветы

Отец космонавта

Баллада об ушедшем

Чужая страсть

Склон

«Только выйду на берег крутой…»

«Ты чужие слова повторяла…»

«Орлиное перо, упавшее с небес…»

«Ночь уходит. Равнина пуста…»

«Живу на одной половице…»

Шорох бумаги

Гимнастерка

Четыреста

«Глядишь на небо в час ночной…»

«Пошла ты по красному лету…»

Баллада о старшем брате

Посещение

Яблоко

Детское признание

Завещание

«За дорожной случайной беседой…»

Любовь гиганта

«Гулом, криками площадь полна…»

«Когда кричит ночная птица…»

Дуб

Пепелище. 1942

«Выходя на дорогу, душа оглянулась…»

Между двух поездов

«Справа поле с кругами трамвая…»

Озеро

Двойник

Двое

«Ты не стой, гора, на моем пути…»

Последний эмигрант

Осколок

Прощальный жест

«Ты зачем полюбила поэта…»

«Я помню, как в дом возвратился…»

Бочка

Столб

Двуединство

Распутье

Черный подсолнух

«Мне снились ноздри!..»

«На темном склоне медлю, засыпая…»

«Я пил из черепа отца…»

Семейная вечеря

Посох

Воспоминание о Большой Серпуховке

Разговор глухих

Нос

Говорящий попугай

Пустынник

«На гаснущий отблеск зари…»

Мелкие воды

Тайна Гоголя

Гнилушка на ладони

Игла

Вина

Экспромт

Восточный мотив

Легенда о фениксе

Пустой орех

Вздох

На болоте

Червонная роза горела…

Стук

Вечный снег

На юбилей Сергея Наровчатова

Муха

Фонарь

Стихия

Брат

Чистый снег

Европа

«Для того, кто по-прежнему молод…»

Звезда

«Я в жизни только раз сказал люблю…»

«Ни жена, залитая слезами…»

«— В этот мир без имен…»

Брачная ночь

«Мы полны соловьиного свиста…»

«Что тебе до семейных измен?..»

Возвращение на место

«Ты не любишь загадок в любви…»

«Все прошло! Золотые надежды…»

Весть

Китобой

Ладони

«Небо покинуло душу мою…»

Поэт и другие

ПОЭМЫ

Золотая гора

Змеи на маяке

Афродита

Дом