Наталья Александрова

Бриллиант из крокодиловых слез

— Катюша, ты не могла бы принести чаю? — робко попросил профессор Кряквин.

Катя Дронова, его жена и восходящая звезда отечественного прикладного искусства, изумленно уставилась на мужа.

Нет, в такой просьбе не было ничего особенного, если бы она исходила от кого-нибудь другого. Но профессор был настолько неприхотлив и скромен в быту, что в его устах это прозвучало так, как если бы какой-нибудь обыкновенный муж попросил на завтрак стейк антилопы канна под соусом из черных трюфелей. Или дижонский сыр с тушеным шпинатом и фуа-гра.

— Валек, ты здоров? — Катерина потрогала его лоб.

На этом лбу можно было зажарить тот самый стейк антилопы — до того он был горячим.

— Валек, немедленно в постель! — Катя перепугалась не на шутку. — У тебя температура не меньше сорока градусов!

— Сорок — это совсем не жарко… — пробормотал профессор, но закашлялся и послушно отправился в спальню.

— Вот до чего доводит самолечение! — бросила ему вслед Катерина и схватила телефон.

Дело в том, что профессор Кряквин был крупнейшим специалистом по Африке. Он изучал население Черного континента, культуру этого населения и его удивительные обычаи. Значительную часть жизни профессор провел на бескрайних африканских просторах и был принят в качестве полноправного члена в некоторые племена. Ничего удивительного, что когда под сырым петербургским небом у него начались насморк и кашель, Валентин Петрович прибегал к помощи традиционных африканских средств.

— Это лекарство я получил от верховного колдуна племени козюмбра, — бормотал он, растворяя в стакане с водой подозрительный буро-зеленый порошок. — Оно непременно должно помочь. Здесь печень черного козла, яд змеи пуф-пуф и засушенные цветки колуханции прекраснолистной…

Судя по всему, африканскому средству, которое там, в местах обитания племени козюмбра, помогает от желтой лихорадки, зеленой лихорадки, геморрагической лихорадки Эбола и жуткой болезни под названием «черный кузнечик», не по силам оказалось сладить с обычной петербургской простудой, и дело дошло до высокой температуры.

И то сказать: в ноябре в Санкт-Петербурге ужасная погода. Целыми днями льет дождь, иногда с мокрым снегом. На асфальте этот снег немедленно превращается в грязную кашу, которую машины месят колесами. По мостовой изредка проезжают снегоуборочные машины и сбрасывают эту кашу с проезжей части на тротуар. Несчастным пешеходам, словом, достается все сразу: ледяной ветер срывает шляпы и бросает в лужу, головы поливает кислотный дождь, ноги мокрые по колено, потому что никакая обувь не выдерживает наших петербургских луж. А ведь еще надо ступать осторожней, чтобы не поскользнуться и чего-нибудь не сломать. Да, и желательно крепче держать портфели и сумки, чтобы их не вырвали шустрые злоумышленники.

Так что профессор Кряквин вовсе не был исключением — в ноябре в Петербурге болеют все.

— Немедленно в постель! — повторила Катерина и набрала номер поликлиники.

Сначала она несколько минут слушала унылые гудки. Наконец гудки прекратились, раздался щелчок, и раздраженный женский голос проговорил:

— Подождите!

Трубку явно положили на стол, и тот же голос продолжил разговор, прерванный Катиным звонком:

— Представляешь? Рубашку ему чистую каждый день подавай — это раз! Завтрак чтобы горячий — это три! И когда он отдыхает, чтобы я ходила исключительно на цыпочках! Тоже мне, олигарх нашелся!

Кто-то невидимый сочувственно повздыхал, трубка брякнула, и голос вернулся к Кате:

— Поликлиника!

— Можно вызвать врача?

— Нельзя! — рявкнула особа, не желающая ходить на цыпочках. — Вы, дама, на часы смотрели? Вы раньше где были? Врача можно вызвать только с восьми сорока пяти до девяти ноль-ноль. Такие вещи знать надо.

— А если человек плохо себя почувствовал позже девяти ноль-ноль, что ему делать?

Вообще-то Катя была женщиной спокойной, всегда всем довольной и предпочитала ни с кем не портить отношения. Однако сейчас ее обожаемому мужу было плохо, а в такие минуты Катя превращалась в свою полную противоположность. За своего Валека она готова была бороться с целым взводом спецназовцев, что там какая-то тетка из районной поликлиники.

— Так что ему делать, ползти на кладбище? — Катерина начала закипать.

— Необязательно на кладбище, — огрызнулась особа, — можно в крематорий.

— А можно с вашим начальником поговорить? — процедила Катя, с трудом сдерживаясь.

— По вашему голосу, дама, непохоже, что вы больны, — не сдавалась собеседница. — Успокойтесь, вы совершенно здоровы.

— А я и не говорю, что больна! — Катя повысила голос.

— Тогда зачем вам врач? Что вы время у занятых людей отнимаете?

— Врач нужен не мне, а моему мужу профессору Кряквину!

Услышав насчет профессора, собеседница неожиданно смягчилась и почти сочувственно поинтересовалась:

— Температура какая?

— Сорок и две десятых! — выпалила Катя. Десятые всегда придают вранью убедительность.

— Ладно. — Особа пошелестела бумажками и милостиво изрекла: — Ждите, будет врач.

Катя положила трубку, перевела дыхание и устремилась в спальню, чтобы проверить, как там Валек.

Профессор, прикрыв глаза, лежал на кровати. Лицо его пылало, как племенной костер сенегальских охотников. Маленький, высохший от тропического солнца — от острой жалости к нему у Кати на какую-то минуту даже заболело сердце. Она подсела к мужу, подоткнула одеяло, проверила лоб. Неужели стал еще горячее?

Валентин Петрович приоткрыл глаза и слабым голосом проговорил:

— Катюша, так как насчет чая?

— Ах да, чай! Сейчас принесу. — Катя поправила подушки. — Скоро придет врач, и все будет хорошо.

В эту самую секунду в дверь позвонили.

Катерина вскочила и помчалась на звонок. По дороге она едва не своротила статую африканского бога плодородия и чучело черной пантеры, подаренное профессору шаманом племени юк-юк.

Профессор Кряквин много ездил по свету. Свою любимую Африку он изъездил вдоль и поперек, от Марокко до Кейптауна и от Сомали до Сенегала, а еще ввысь и вглубь — он видел пески Сахары, снега Килиманджаро и пещеры Чинхойи. Профессор изучал население Черного континента и был знаком с бедуинами в пустынях и с пигмеями в джунглях. Аборигены его любили и всегда дарили на память какие-нибудь сувениры. Африка — просторная страна, это вам не густонаселенная Европа, где повернуться негде. Нечего удивляться, что африканские друзья дарили профессору крупные подарки, и он все принимал, чтобы не обижать хороших людей.

Так в коридоре его квартиры скопилось множество экзотических вещей. Первое время Катя боялась этих чучел и масок, особенно в темноте, но потом привыкла. Даже научилась не ронять ценные экземпляры и не натыкаться на них.

Она распахнула дверь.

На пороге стоял крупный, довольно полный мужчина с маленькими, подозрительно блестящими глазками и коротко стриженными курчавыми волосами. Одет он был в серый плащ, разумеется, мокрый: на улице шел дождь.

— Здравствуйте, доктор! — Катерина посторонилась и пропустила курчавого в квартиру. — Надо же, как вы быстро! В вашей поликлинике вообще сначала сказали, что уже нельзя вызвать врача, но когда узнали, какая у Валека температура…

— В поликлинике? — удивился курчавый. — Ах да, в поликлинике! Конечно, в поликлинике… А где же наш больной?

— Вон там. — Катерина кивнула на дверь в дальнем конце коридора. — А разве вы не снимете плащ?

— Я его там сниму, — стал упираться доктор, — у меня там кое-что нужное. А как у вас интересно…

Он начал было оглядываться, но Катя глянула на него сердито: мол, человеку плохо, а вы тут экскурсию устраиваете. Доктор застыдился и устремился к больному.

В комнате он сбросил плащ на спинку стула, подсел к профессору и уставился на него с явным интересом.

— Ну-с, — проговорил он наконец, — что же у нас болит? На что же жалуемся?

— Он простужен, — немедленно вмешалась Катя. — Высокая температура, кашель…

— Вот как? Очень интересно.

Врач резко поднялся.

— А где у вас, хозяйка, ванная комната? Я хотел бы вымыть руки.

— Да, конечно! — Катерина бросилась к двери. — Это вон там, рядом с той деревянной маской!

— Ага. — Врач скрылся за дверью.

Он отсутствовал довольно долго, Катя уже хотела идти на разведку, чтобы убедиться, что доктор не утонул в просторной профессорской ванне. Наконец он вышел и вернулся к больному.

Он осмотрел профессора, заставил его сказать «а» и повернулся к Катерине:

— Что ж, случай довольно обычный. Принимайте жаропонижающее и антигриппин. Обязательно обильное питье плюс домашние средства: малиновое варенье, мед — вы все сами знаете.

С этими словами он поднялся и схватился за плащ, который повесил на спинку стула.

— Скажите, а другого выхода в вашей квартире нет? — спросил он уже в коридоре.

— Другого? — вытаращилась Катя.

— Именно, другого. У меня, понимаете, еще один больной в вашем дворе. Так вот, нельзя ли как-нибудь так от вас выйти, чтобы прямо во двор? Чтобы не обходить?

— Ах да! — сообразила Катя. — Есть черный ход, конечно. Идемте в кухню, это там. — Она повела врача в другой конец квартиры.

«Странный какой-то доктор, — думала она, запирая за ним дверь черного хода. — Никаких инструментов, даже стетоскопа нет! Как же он прослушал Валека без стетоскопа?»

Впрочем, развивать эту мысль она не стала. Нужно было вернуться к мужу, чтобы проверить его состояние и решить, можно ли оставить его без присмотра и сбегать в аптеку.

На этот раз Валек лежал с открытыми глазами. Увидев жену, он хрипло вздохнул, скромно кашлянул и слабым голосом спросил:

— Катюша, так все-таки как насчет чая?

— Ах да, чай! — спохватилась Катя и направилась на кухню.

Но именно в этот момент зазвонил телефон.

Звонила лучшая подруга Жанна Ташьян.

— Катерина, — сурово начала она, — надеюсь, ты не забыла, что мы с тобой сегодня идем по магазинам?

Жанна была преуспевающей деловой женщиной, работала нотариусом. Вечно занятая по горло, она тем не менее все успевала: и вести дела клиентов, и выглядеть отлично, и одеваться дорого и со вкусом. Правда, еще одна их подруга, Ирина, тихонько говорила Кате, что вкус у Жанки весьма специфический, чего стоят одни ее ярко-красные костюмы вызывающего вида. Хотя та же Ирина признавала, что их темпераментной черноглазой подруге красное, конечно, идет.

Но, несмотря на многолетнюю дружбу, Жанна никак не желала принимать Катерину такой, какая есть, и все время пыталась ее перевоспитать. Она утверждала, что Катя рассеянная, разболтанная, невнимательная и просто ленивая. От лени она не может работать, как все, а вечно ищет себе оправдание. От лени же и одевается хуже домработницы, потому что покупает в магазинах не то, что нужно, а то, что попадется под руку.

В конце концов, Жанна решила, что словами делу не поможешь, и сама время от времени выгуливала Катерину по магазинам — когда ей казалось, что пришла пора обновить гардероб.

Как раз сегодня Жанна выкроила время для такого похода, потому как была уверена, что давно пора приодеть Катерину к зиме. Прекрасно зная о Катькиной забывчивости, она позвонила заранее — и вот пожалуйста, сразу ясно, что поход сегодня не состоится.

— Понимаешь, Жанночка… — жалобно начала Катя.

— Даже слушать ничего не хочу! — мгновенно вскипела Жанна. — Я отменила завещание и дарственную и перенесла на завтра куплю-продажу, а ты знаешь, что это значит? Клиент может передумать или вообще обратиться к другому нотариусу!

— Извини, сегодня никак не могу. — В голосе Катерины слышалась не свойственная ей твердость. — Валек болен, температура высокая…

— Так накорми его антигриппином или чем там еще — аспирином, анальгином, в конце концов. Катька, очень уж ты над ним трясешься, он же не маленький ребенок у тебя!

— Ему плохо, как ты не понимаешь? — возмутилась Катя. — Я не могу его оставить в таком состоянии.

— От этих мужей одни неприятности, — заворчала Жанна, когда стало окончательно ясно, что на этот раз Катька не уступит. — Вот что хорошего ты от него видела? То в своей Африке проторчал чуть ли не полтора года, то жену черную оттуда притащил, то…

— Извини, Жанна, мне нужно срочно в аптеку! — И Катя поскорее повесила трубку.

Нет, Жанна была не против мужчин вообще, а исключительно против мужей. Она утверждала, что мужья современной деловой женщине только мешают. Какой от них толк? Дети родятся? Так ведь не каждый год это происходит. Дети вырастают и вполне могут встречаться с папочкой на стороне. А так он сидит дома и требует чистое белье и полноценный обед каждый день. Да еще общение ему подавай. Его нужно утешать и жалеть, когда обидят на работе, над ним нужно квохтать, когда разобьет радикулит или разболится зуб. А когда прикажете заниматься собой? Когда, спрашивается, расслабляться после тяжелого дня на работе? Когда отдыхать? Нет, Жанна была решительно против мужа в доме. В этом вопросе Катерина была с ней не согласна, но сейчас не время было продолжать давнюю дискуссию.

— Катюша, все-таки, может быть, принесешь мне чашку чаю? — подал голос профессор Кряквин и зашелся лающим кашлем.

— Ах да! — спохватилась Катерина и бросилась на кухню. Но не добежала: в дверь снова позвонили.

Известно, что дверные звонки могут звучать очень по-разному в зависимости от характера и настроения того, кто звонит. Так вот, на этот раз звонок был решительный, требовательный, нетерпеливый, можно даже сказать, хамский.

Катерина резко изменила траекторию и едва не свалила деревянную статую центральноафриканского бога дождя Укуруку.

На этот раз она открыла не сразу. Во-первых, сейчас она никого не ждала, а во-вторых, в памяти тут же всплыли рассказы о легкомысленных женщинах, которые открывают дверь незнакомцам и впоследствии очень об этом жалеют.

Она глянула в глазок.

Линза дверного глазка, как известно, сильно искажает изображение. В первый момент Кате показалось, что на лестничной площадке стоит чудовище с жабьими глазами и всклокоченным мехом вокруг головы. Она испуганно ойкнула и спросила:

— Кто это?

— Будем хулиганить или будем дверь открывать? — проквакало создание за дверью. — Сначала вызывают врача, а потом держат на площадке! Мне с вами в прятки играть некогда!

— Врача? — удивилась Катерина и машинально открыла дверь. В квартиру ввалилась тетка неопределенного возраста. Как выяснилось, глазок не слишком исказил ее внешность: у тетки действительно были выпученные жабьи глаза, а одета она была в фиолетовую куртку с воротником из облезлой норки.

— Держат за дверью! — не унималась тетка, продвигаясь в глубь квартиры. — А у меня, между прочим, двадцать восемь вызовов. Некогда мне на лестнице околачиваться! Откройте рот, скажите «а».

— А я не больна. — Бедной Кате пришлось отступить перед теткиным напором.

— А если не больна, зачем тогда врача вызывать? Сегодня что, первое апреля? У меня, между прочим, тридцать два вызова.

— Мой муж болен, — виновато потупилась Катя.

— Этот, что ли? — Странная гостья остановилась перед статуей вождя племени козюмбра в парадном облачении и прикоснулась к груди вождя стетоскопом. — Дышите! Мужчина, я сказала «дышите», а вы не дышите. Какой-то он у вас странный. Он что, всегда такой или только во время болезни?

— Это не он, — Катерина потянула врача за рукав, — он вот в этой комнате!

— А, тогда ладно. — Тетка утратила к статуе всяческий интерес и двинулась в спальню профессора.

— Доктор, давайте я вашу куртку повешу, — робко предложила Катя, увидев, что тетка направляется к постели больного прямо в верхней одежде.

— Куртку? — Та притормозила и с недоверием покосилась на Катю. — А плечики у вас есть? А то все норовят прямо на крючок нацепить, всю норку мне обтрепали!

— Не беспокойтесь, доктор. — Катя предъявила деревянные плечики, после чего тетка все же с видимой неохотой сняла куртку.

Усевшись на кровать, она уставилась на больного.

— На что жалуется? — поинтересовалась она, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Он простужен, доктор, — поспешила ответить Катя. — Температура высокая, кашель…

— Сама вижу, — огрызнулась докторша, — вас не спрашивают! Скажите «а», — тут же велела она профессору. — Широко откройте рот и скажите «а»!

Профессор едва заметно пошевелился, приоткрыл рот и выдавил какой-то странный звук.

— Все ясно. — Тетка поднялась. — ОРВИ.

— Что? — испугалась Катя.

— ОРВИ, острая респираторная вирусная инфекция. Антигриппин, жаропонижающее, обильное питье и домашние средства: малина, мед… Только у вас ничего этого нет, скорее всего.

— Почему же нет, — обиделась Катя. — Малина у меня есть, прошлогодняя, правда, а мед я куплю. Тот доктор, что приходил перед вами, говорил то же самое.

— Какой еще доктор? — подозрительно сощурилась тетка. — Какой еще приходил?

— Перед вами у нас уже был врач, тоже из поликлиники…

— Что же вы мне сразу не сказали? — выпалила она. — Что вы мне голову морочите?

— Да вы мне слова сказать не давали! — не осталась в долгу Катерина.

— Голову морочат, а у меня, между прочим, тридцать девять вызовов! Кто их обойдет? Вы их обойдете?

— Нет, — честно призналась Катя.

— И они там тоже хороши! — не унималась тетка, на ходу влезая в рукава куртки и топая к дверям. — Совсем с ума посходили! Посылают по два врача на один адрес! Знают же, что у меня сегодня сорок два вызова, и хоть бы что! — Она уже взялась за дверную ручку и вдруг повернулась к Кате: — А больничный-то?

— Больничный ему не нужен, — отмахнулась та.

— А если больничный не нужен, тогда зачем было врача вызывать? У меня, между прочим, пятьдесят два вызова!

— А что, врача вызывают только из-за больничного? — искренне удивилась Катерина.

— А для чего же еще?

За непробиваемой докторшей с грохотом захлопнулась входная дверь.

Катерина перевела дыхание и потрясла головой, как будто ей в уши попала вода.

Потом она вспомнила, что антигриппина в доме нет, накинула свою любимую куртку серо-зеленого цвета и помчалась в аптеку.

На улице шел унылый осенний дождь. Проезжающие машины норовили окатить прохожих грязной водой, и пешеходы испуганно жались к стене. Ближайшая к дому аптека оказалась закрыта. В следующей, возле метро, к единственному окошечку выстроилась гигантская очередь.

Катерина пристроилась в хвост и задумалась.

В такой унылый осенний день хотелось чего-нибудь яркого, необыкновенного. Например, придумать удивительное панно из пестрых, сверкающих тканей и украсить его блестками. Или поехать куда-нибудь далеко, где нет унылого дождя, где ласково плещет морской прибой и солнце светит триста шестьдесят пять дней в году. Например, в Африку.

Стоило ей подумать об Африке, как она вспомнила о своем больном муже и устыдилась. Он лежит там больной и одинокий, а она здесь, видите ли, мечтает!

— Девушка, можно вас попросить? — раздался вдруг рядом хриплый задушевный голос. — Купите мне настойку боярышника, а? Мне от сердца, буквально пять пузырьков…

Катя подняла голову и увидела небритого мужчину с тусклыми слезящимися глазами. Он протягивал ей несколько скомканных купюр.

— Так купите сами, я вас пропущу без очереди, — предложила она.

— Нашлась тоже добрая, — проворчала стоявшая за ней бабка. — Я, может, тороплюсь!

— Мужчине плохо! — попыталась пристыдить ее Катерина.

— Ага, плохо ему, — проскрипела бабка. — Со вчера ему плохо! Душа у него горит!

— Девушка, мне не отпустят, — уныло протянул мужчина.

— Конечно, не отпущу! — донесся голос из окошечка. — Я его знаю как облупленного! Каждое утро за этой настойкой тащится, чтобы опохмелиться. И вам, женщина, не советую ему ничего покупать. Вам самой что нужно?

— Антигриппин и жаропонижающее, — заторопилась Катя.

Она вернулась из аптеки и уже в коридоре вспомнила, что так и не принесла мужу чай. Окончательно устыдившись, она помчалась в спальню — проверить состояние больного.

Валентин Петрович грустно смотрел в потолок и тяжело, с присвистом дышал.

— Как ты, Валек? — Катя с тревогой склонилась над мужем. — Я принесла тебе лекарства.

— Кумамбра, — едва слышно отозвался профессор. — Кумамбра футу-фруту.

— Господи! — Катерина схватилась за сердце. — Валек, что с тобой? Тебе совсем плохо?

— Амбакуюк, — только и ответил он. — Бардышлы камышлы.

— Ой! — Катерина попятилась и при этом уронила стул.

Грохот упавшей мебели привел ее в чувство. Она схватила с тумбочки градусник и сунула мужу под мышку.

— Аку-маку быр-быр, — оценил заботу профессор и прикрыл глаза.

Катерина опустилась на краешек кровати и уставилась на мужа. Едва дождалась, когда пройдут пять минут, и вытащила градусник.

Ртуть поднялась до отметки сорок и две десятых.

— Ой! — повторила Катерина и схватилась на этот раз за голову. — Ой! — воскликнула она снова и потянулась к телефону.

Как всегда в трудную минуту, она позвонила Ирине Снегиревой.

Ирина была самой близкой ее подругой. Такой же близкой, как Жанна. Но по сравнению с Жанной у нее были два огромных преимущества.

Жанка в любой трудной ситуации сначала ругает Катю и принимается ее перевоспитывать. Нет, конечно, потом она бросается на помощь, но это уже потом. Ирина не такая — первым делом она всегда спешит выразить сочувствие.

И еще Жанка ужасно занята и всячески это подчеркивает. Ирина тоже много работает, но у нее всегда найдется несколько минут для любимой подруги. Свои детективы она строчит дома за компьютером, поэтому ее всегда можно застать на месте. Однако работа есть работа, и иногда Ирина попросту отключает телефон, чтобы ей не мешали сосредоточиться. Но, кажется, сейчас, как смутно помнила Катя, Ирка как раз закончила очередной роман и еще не успела полностью погрузиться в следующий.

Трясущимися руками она тыкала в вечно западающие кнопки и молила бога, чтобы Ирина оказалась дома. Очевидно, телефону передалось ее состояние, потому что Ирина ответила мгновенно.

— Катерина, что случилось? — строго спросила она. Знала по опыту, что если Катю сразу не приструнить, она будет полчаса рыдать, сопеть, сморкаться и до сути разговора доберется бог весть когда.

— Валек, — едва слышно шепнула Катя: силы от горя ее покинули окончательно.

— Что, снова уезжает в Африку? — поинтересовалась Ирина. — Не переживай так, это уже было — съездил и вернулся, никто его там не съел. Наберись терпения.

— Он заболел, — выдохнула Катя в трубку, собрав силы.

— Простудился? Дай ему горячего чаю с малиной, горчицы в носки насыпь, пледом укрой. У вас в коридоре вечно сквозняки гуляют и в окна дует.

— Чай? — встрепенулась Катя. А ведь она так и не принесла мужу чай, хотя он просил. А теперь уже ни о чем не просит, только лежит и говорит по-африкански…

— Катька, кончай реветь! — прикрикнула Ирина. — Говори толком, что у тебя стряслось!

Плотину прорвало. У Катерины прорезался голос, и, захлебываясь слезами, она поведала о своих несчастьях.

— А врач выписал антигриппин. И еще чай с медом. Я пришла из аптеки, а Валек бредит.

— Бредит? — Теперь Ирина забеспокоилась. — Так, еще какие симптомы?

— Кашляет сильно, прямо заходится…

— Кашель какой, — перебила Ирина, — сухой или мокрый?

Вырастив двоих детей, она прекрасно разбиралась в оттенках кашля и вообще в простудных заболеваниях. В инфекционных, кстати, тоже.

— Полусухой, — пробормотала Катя. — Ой, что я говорю! Сухой, как будто лает.

— Да у него, наверное, бронхит! А температура?

— Сорок и две, — прорыдала Катя.

— Не врешь? — ахнула Ирина. — Катька, да ты с ума сошла? Какой еще чай с малиной? Ему надо срочно температуру сбить, а то сердце не выдержит! Немедленно вызывай неотложку!

— Это по ноль-три?

— Ноль-три — это «Скорая», а тебе нужна неотложка, и не простая, а платная, потому что тех полдня прождешь — у них вызовов до черта! Записывай телефон! И соберись, Катерина, рыдать будешь, когда мужу полегчает.

Этот призыв сработал. Катя утерла слезы, набрала номер неотложной помощи и внятно объяснила девушке, какие симптомы у ее мужа.

Профессору, похоже, было совсем плохо. Катю он не узнавал и упорно продолжал говорить на каком-то африканском наречии. От него несло жаром, как от камней, нагретых жарким африканским солнцем. Катя обтерла ему лоб мокрым полотенцем и вышла в коридор, не в силах смотреть на такое безобразие.

В это время в дверь снова позвонили.

Как уже было сказано, дверной звонок может звучать очень по-разному в зависимости от настроения и характера того, кто за дверью. Предыдущий звонок был требовательным и нетерпеливым, под стать тетке участковой с ее жабьими глазами и сорока пятью вызовами. На этот раз он тренькал взволнованно, как будто спешил на помощь. Впрочем, так и было.

Катерина выбежала в прихожую и распахнула дверь.

В квартиру вошел седенький старичок с редкими пушистыми волосиками, напоминающими пух одуванчика, и детскими голубыми глазами, излучающими теплоту и оптимизм.

— Ну-с, голубушка, — воскликнул старичок, потирая пухлые ручки и сбрасывая старомодное, но аккуратное бежевое пальто, — где у нас больной?

Под пальто у него оказался белоснежный халат, на шее висел хромированный стетоскоп. Катя немедленно почувствовала к старичку доверие.

— Пойдемте, доктор! — Она двинулась к комнате профессора.

— Только сначала руки помыть. — Доктор свернул к ванной. — Знаете, сколько вокруг микробов? На каждом шагу, голубушка, на каждом шагу микробы!

Через несколько минут старичок склонился над профессором Кряквиным и приложил к его груди теплую пухлую ладонь.

— Так-с, больной. — Он постучал по тыльной стороне ладони костяшками другой руки. — А теперь покашляем!

— Аку-маку мамбаку! — поприветствовал его Валентин Петрович.

— На каком это языке? — Весьма заинтересованный, доктор развернулся к Катерине.

— Не знаю, — Катя пожала плечами, — может быть, на суахили. Мой муж — африканист, он много времени проводит в джунглях.

— Вот как? — нахмурился врач. — Перемена климата может оказаться весьма опасной. Представляете, какой это стресс для организма — из жарких джунглей в нашу сырость и слякоть!

Он снова повернулся к больному и принялся простукивать его грудную клетку.

Еще через минуту доктор тяжело вздохнул, отстранился от профессора и задумчиво проговорил:

— Не знаю, как вам и сказать, голубушка…

— В чем дело? — Катя побледнела. — Доктор, что с ним? Это какая-то африканская лихорадка? Неужели это «черный кузнечик», самая страшная болезнь джунглей? Прошу вас, скажите мне правду!

— Зачем лихорадка? Какой еще кузнечик? Самая обыкновенная пневмония, голубушка! И молите бога, чтобы оказалась односторонняя.

— Вы в этом уверены? — Катя явно сомневалась в словах доктора. — Вот так, без рентгена, без флюорографии?

— Какая флюорография, голубушка! Поработаете с мое — все будете на слух определять. Уши опытного врача гораздо надежнее любого аппарата. А от рентгена, голубушка, больше вреда, чем пользы!

— Конечно, облучение, — грустно кивнула Катя.

— Да облучение там небольшое, — отмахнулся доктор. — Облучение — это полбеды. Хуже другое: врач полагается на технику и перестает доверять собственным рукам и ушам. А техника может и подвести. Или ее могут перехитрить. Вот у меня случай был: один молодой человек не захотел проходить флюорографию и послал вместо себя друга. Тот был здоров, и рентген, понятное дело, ничего не показал. Хорошо, что я сам увидел первого молодого человека и прослушал его. Оказалась пневмония, и не простая, а двухсторонняя! Хотя вы зря, голубушка, так убиваетесь. Сейчас пневмония прекрасно лечится. Отличные прогнозы! Мы его госпитализируем, и через пару недель будет как новенький.

— Мне не нужен новенький, — простонала Катя, — мне нужен этот. Я к нему очень привязана!.. А что, разве обязательно госпитализировать? Разве нельзя лечить его дома?

— Дома? — Врач с сомнением покачал головой. — Вы, голубушка, капельницу ставить умеете?

— Капельницу? Это такая бутылочка с дыркой в пробке?

— Понятно, — протянул врач. — А хотя бы уколы делать можете? Хотя бы внутримышечные?

— Нет, — честно призналась Катя, — с детства боюсь уколов. А что, это обязательно?

— Естественно, голубушка, — вздохнул старичок. — Капельницу нужно ставить раз в день, а уколы делать — не меньше трех, если, конечно, мы хотим добиться положительного результата. Нет, воля ваша, придется госпитализировать!

Профессор Кряквин приподнялся на кровати и высказал, что он думает об услышанном:

— Быр-быр кандымыр фук-фук!

— Вот видите, ваш муж разделяет мое мнение! — Доктор вытащил из кармана халата мобильный телефон и набрал номер: — Сережа, голубчик, вы где? Ах, вот как! Вот и отличненько, заедете сюда и заберете больного с пневмонией.

Доктор продиктовал Катин адрес и отключился.

— Вот и отличненько, — он повернулся к Катерине, — сейчас за ним приедут. Машина с санитарами как раз поблизости. Отвезут его в больницу, и будет с вашим мужем все в порядке…

Последние слова доктор произнес как-то неуверенно, и в душе у Кати шевельнулось страшное подозрение.

— А в какую больницу его отвезут?

— В какую? — Доктор замялся, отвел глаза и протянул виновато: — Вообще-то в Седьмую городскую…

— Куда? — Катерина подпрыгнула. — В Седьмую? Это в ту, что на улице Прапорщика Лампасова? Да вы знаете, как ее называют? Седьмая истребительная! Нет, в эту больницу я своего мужа не отдам! Только через мой труп!

— Не волнуйтесь так, голубушка, — забеспокоился доктор. — Седьмая больница действительно, как бы это сказать, не очень… Но там тоже есть платное отделение, так называемый мини-госпиталь, и в этом отделении вполне сносные условия. Если можете, оплатите пребывание мужа в этом госпитале, и все будет в порядке.

Катерина немного успокоилась.

Вскоре в квартире появилась парочка веселых санитаров. Играючи они уложили невесомого профессора на носилки и понесли вниз по лестнице. Катя бежала рядом с носилками, то поправляя одеяло, то вытирая лоб мужа чистой салфеткой.

Через полчаса машина въехала на территорию Седьмой городской больницы. Профессора переложили с носилок на больничную каталку и подняли на лифте на шестой этаж.

Катя по-прежнему шла рядом с мужем и испуганно оглядывалась.

Больница производила удручающее впечатление.

Пол покрыт линолеумом противоестественного светло-коричневого цвета, стены лет тридцать назад выкрашены темно-зеленой масляной краской, облезлой и вспученной. Но самое печальное зрелище являли ходячие больные. Облаченные в больничные халаты с черными штампами на самых заметных местах, с перевязанными головами и пятнами зеленки, они бродили по коридорам поодиночке и небольшими группами.

— Это какое отделение? — испуганно спросила Катя у санитара.

— Травматология, — жизнерадостно отозвался тот. — Кого на улице подбирают, тех сюда и везут. Кого побили по пьяни, кто сам упал… Неопознанные, так сказать, летающие объекты!

Санитар свернул за угол и остановился перед аккуратной стеклянной дверью с табличкой «Мини-госпиталь».

Стоило этой двери открыться, как Катерина поняла, что попала не только в другой мир, но и в другое время.

Если в коридоре травматологического отделения было очевидно, что на дворе середина двадцатого века, здесь, в мини-госпитале, становилось ясно, что двадцать первый век уже наступил.

Пол выложен аккуратной бежевой плиткой. Стены выкрашены в приятный абрикосовый цвет. Современные светильники распространяют теплое сияние. По коридору снуют хорошенькие медсестры в белоснежных халатах и серьезные строгие врачи в светло-зеленой униформе.

Одна из медсестер подошла к носилкам, сверилась с какими-то записями и кивнула на дверь слева по коридору.

За этой дверью располагался как бы небольшой гостиничный номер на двоих — у каждого отдельная, вполне комфортабельная комната плюс общее помещение с небольшой уютной кухней, где имелись новенький шведский холодильник и микроволновка, и чистой, замечательно оборудованной ванной.

Одна из комнат была уже занята. Дверь оказалась приоткрыта, и Катя увидела крупного мрачного мужчину, откинувшегося на высокие подушки. Во второй комнате разместили полусонного профессора.

Появилась улыбчивая сестричка и принялась уверять, что Катин муж будет здесь под постоянным присмотром и быстро поправится. Еще она дала понять, что сейчас начнется врачебный осмотр и присутствие в палате посторонних нежелательно.

— А мобильный вы заберите. — Она заметила, как Катя торопливо положила его в тумбочку, как будто боялась перед уходом не сделать самое важное. — У нас аппаратура сложная, мобильниками пользоваться нельзя: они создают помехи.

— А как же я с мужем буду связываться? — нахмурилась Катя.

— Так он скоро встанет и с поста сможет позвонить. А вы завтра приходите его проведать.

— А это что на табличке написано? — Катя никак не могла покинуть палату и выдумывала очередной предлог, чтобы задержаться.

Действительно, на спинке кровати висела табличка «Василий Иванович Филимонов. Простатит».

— Не беспокойтесь, — лучезарно улыбнулась медсестра, — это от прежнего больного осталось. Сегодня в этой палате оба пациента сменились, и мы еще не успели поменять…

Катя в последний раз заботливо осмотрела мужа и покинула больницу.

Персонал мини-госпиталя под строгим присмотром старшей медсестры Варвары Францевны безупречно выполнял свои обязанности. Профессору Кряквину сделали несколько уколов и поставили капельницу. К вечеру он почувствовал себя гораздо лучше и даже перешел на русский язык.

— Представляете, — говорил он молоденькой сестричке Дашеньке, которая принесла ему ужин, — мне почему-то казалось, что я в Центральной Африке, поэтому я выбрал известный здесь всем язык суахили.

Дашенька сочувственно кивала.

Профессор с аппетитом поужинал и задремал: в состав его лекарств входило легкое снотворное.

В палату между тем заглянула Варвара Францевна. Окинула помещение глазом опытного полководца и строго проговорила:

— Непорядок! На кроватях таблички от прежних больных! Немедленно заменить!

— Сию минуту, Варвара Францевна! — пискнула Дашенька и спешно повесила новые таблички. Она была взволнована и напугана (Варвара Францевна действовала на нее примерно так, как голодный удав действует на несовершеннолетнего кролика), так что ничего удивительного, что таблички оказались перепутаны. На кровати Валентина Петровича с легкой Дашенькиной руки теперь красовалась табличка «Станислав Николаевич Хоботов», а на кровати его соседа значилось «Валентин Петрович Кряквин».

Двое мужчин сидели в небольшом кафе напротив Катиного дома. Катерина туда не ходила: выпечка там всегда была плохого качества, пирожные — сомнительной свежести, кофе — только растворимый, потому как кофейный автомат давно сломался. В основном туда заходили мужчины, чтобы выпить пива или чего покрепче и закусить бутербродами с твердокопченой колбасой, похожей по вкусу и даже внешне на подметки от ботинок.

На столике стояли два почти полных стакана с пивом и валялась пачка чипсов. Один из этих двоих был толстый, наголо бритый. Он беспрерывно потел и вытирал затылок в тройных складках жира несвежим носовым платком. Второй мужчина, маленького роста, был до того щуплым, что со спины казался мальчиком. Правда, стоило ему повернуться лицом, как впечатление менялось. Лицо это было в ранних морщинах, с сероватой несвежей кожей. Маленькие глазки все время норовили уйти в сторону. Сомневаться не приходилось: типчик этот — совершенно несерьезный, пустой человек, «шестерка» при более солидном товарище.

— Ах ты ж ёшь твою клёш! — Толстый зажал в могучей лапе стакан с пивом и шумно вылакал половину. — Нет, вот что за день сегодня такой невезучий!

— Да уж, — тихо поддакнул щуплый, — неудачный денек.

— Как же это вышло-то? — Толстый снова присосался к стакану. — Как мы так вляпались? И главное — что теперь делать? Холодильник с нас три шкуры сдерет.

— Методы его известны, — не стал спорить щуплый, — а все ты… С какого перепугу ты нож достал?

— Так он же на нас пушку наставил, — встрепенулся толстый. — Забыл?

— Не ори, — прошипел щуплый и так зыркнул, что стало ясно: вовсе он не «шестерка» при толстом, именно он и есть главный в этом тандеме. — Не ори, вон девка за стойкой уже оглядывается. Ты что, хочешь, чтобы она нас вспомнила, когда того найдут?

Затылок толстого стал малиновым и снова покрылся испариной.

— Чего мы здесь торчим? Уходить надо, — просипел он. — Ты куда нож дел?

— Туда же, куда и пушку его — в мусоровоз закинул. — Щуплый был невозмутим. — Сейчас, наверное, все уже на свалке — расслабься. Надо искать, что этот паразит нес и куда успел спрятать, раз у него мы ничего не нашли.

— Чтоб ему на том свете… — Толстый схватил стакан приятеля, потому что его собственный уже опустел.

— Кончай пивом наливаться, — прошипел щуплый зло, — скоро ни в одну дверь не пролезешь.

— Да пошел ты!.. — Толстый вырвал руку.

— Вот скажу Холодильнику, что это ты его упустил.

— Это теперь без разницы, — ухмыльнулся толстый. — Холодильник разбираться не станет, обоих по стенке размажет.

— Ладно, — в голове у щуплого, видно, созрел план, — надо дело кончать. Значит, он вошел в подъезд, так? Поднялся по лестнице, позвонил в квартиру где-то наверху и вошел. Ему сразу открыли, значит, кто-то у него там был знакомый. Или просто по дурости впустили? В квартире он пробыл недолго и вышел через черный ход.

— Да мы даже не знаем, какая квартира! — Толстый снова потянулся к чужому пиву, но под взглядом щуплого отдернул руку. — Что, по этажам, что ли, бегать?

— То ли на пятом, то ли на шестом, — размышлял щуплый, — а там всего по две квартиры на площадке. Нам нужна которая справа. Идем, кому говорю! На месте определимся, что сбрешем.

Толстый заворчал недовольно, но подчинился.

После звонка Кати Ирина пыталась работать, но сосредоточиться не получалось. Как там больной профессор? Все-таки Катька ужасно бестолковая и легкомысленная. Это же надо — довести родного мужа до такой температуры. Сорок и две!

Все дело в нем, в Катькином муже — так казалось Ирине. Профессор — скромный и деликатный человек. Такой человек, заболевая, просто обязан отличаться от других мужчин.

Она вспомнила, как в свое время обстояло дело с ее мужем. Стоило температуре подняться до тридцати семи, как он немедленно укладывался в постель и требовал повышенного внимания, чаю с лимоном, варенья и апельсинов. Вдобавок он закатывал глаза, каждые полчаса мерил температуру, жаловался на ломоту в спине и боли в суставах, но особенно на то, что его никто не любит. Аппетит, надо сказать, во время болезни был у него отменный, так что нужно было обеспечить ему полноценное и калорийное четырехразовое питание. А еще свекровь появлялась по его звонку с похоронным лицом, сновала по дому, поджимала губы и отчитывала Ирину, что плохо следит за ее сыночком.

Когда температура приходила в норму, муж вставал с постели, преодолевая, по его словам, сильнейшую слабость, бродил по дому, демонстративно держась за стенки, и разбрасывал повсюду использованные носовые платки. А еще он бесконечно говорил по телефону с мамой, в результате чего вся семья подхватывала заразу. Теперь уже Ирине приходилось сидеть на больничном с детьми. О собственном самочувствии в суматохе она как-то успевала забыть.

По молодости она пыталась возмущаться, но потом поняла, что так себя ведут все мужья.

Профессор Кряквин, скорее всего, был тем самым редким исключением, которое, как известно, только подтверждает правило. Но все же Катерина перегнула палку. Нужно было бить тревогу намного раньше.

Ирина отбросила попытки сосредоточиться на завязке очередного романа и взялась за телефонную трубку. У Катерины было занято. Это хорошо, значит, пытается дозвониться до неотложки. Однако когда занято оказалось и в седьмой раз, Ирина поняла, что ее рассеянная подруга просто забыла положить телефонную трубку на рычаг.

Без особой надежды на успех Ирина взялась за мобильник. У Катьки с мобильным телефоном отношения складывались непросто. Она вечно забывала поставить его на зарядку. Если же он был заряжен, тогда его отключали за исчерпанный лимит. Как известно, вещи относятся к людям так же, как люди к вещам, и телефон платил Кате откровенным пренебрежением. Он мог отключиться посреди разговора ни с того ни с сего. Мог затеряться в квартире, когда нужно было срочно позвонить. Оказывался на самом дне сумки и трезвонил оттуда обиженно в самый неподходящий момент, так что Кате приходилось срочно выбрасывать вещи чуть ли не на тротуар, чтобы до него добраться.

Сейчас, слушая унылые гудки, Ирина предположила, что Катя вызвала неотложку, мужа повезли в больницу, что неудивительно при такой высокой температуре, а сама она в суматохе оставила мобильник дома. Ирина представила, в каком Катька состоянии, ведь до нее наверняка дошло, что муж может запросто сыграть в ящик (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить). В больнице ей настроение точно не поднимут. Хорошо, если больному помогут, а здоровых утешать у них времени нет.

Ирина поизводилась некоторое время, позвонила Жанне, но там секретарь ответила, что Жанна Георгиевна очень занята и перезвонит позже. И вот когда Ирина уже дошла до ручки, Катька соизволила наконец объявиться.

— Ирка, я вышла из больницы. Это такой ужас, бедный Валек едва не умер!

Сейчас, когда самое страшное было позади, Катерина решила, что может порыдать со вкусом.

— Не паникуй! — бросила Ирина в трубку. — Езжай домой на маршрутке, машину не бери. Сумку держи крепко и никуда по дороге не заходи. Я приеду.

С Катькой всегда так, она совершенно не умеет справляться с трудностями. Будет сидеть и рыдать весь вечер, как будто от этого ее ненаглядному профессору может полегчать.

Возле метро Ирина заскочила в магазин и купила килограмм апельсинов и большой красивый ананас. Потом подумала, что ананасом Катькиному горю не поможешь. Ее упитанная подруга умеет снимать стресс единственным проверенным способом. Да-да, именно едой. Преимущественно сладкой. Годятся пирожные, торты, сдобное печенье, шоколадные конфеты с ромовой начинкой, пряники с вареньем, мороженое с сиропом и тертым шоколадом. На худой конец подойдут марципаны, цукаты и козинаки.

Иринин рассудок горячо протестовал против такого способа борьбы со стрессом, однако, увы, это был единственный верный способ успокоить Катьку. Вздохнув, Ирина подошла к прилавку, где были выставлены торты.

— Что вы, дама, сомневаетесь? — Продавщица заметила, как Ирина неуверенно поглядывает на ее товар уже добрых минут десять. — Все торты свежие, утром привезли.

— А какой из них наименее калорийный?

Ирина тут же осеклась под презрительным взглядом продавщицы, мысленно махнула рукой и купила самый красивый торт — с вишнями и половинками грецких орехов.

В дверь генеральши Недужной позвонили.

Бывшая генеральша ожидала гостей. Точнее, не гостей, а посетителей. Еще точнее, она ожидала представительную комиссию из жилконторы, которой намеревалась предъявить огромное пятно на потолке собственной спальни. Формой пятно напоминало карту суверенного Казахстана.

Карту Казахстана генеральша представляла себе довольно отчетливо, поскольку в свое время с покойным мужем, генералом Недужным, провела больше пяти лет в тамошнем отдаленном гарнизоне.

Правда, Казахстан не был тогда суверенным государством, а был одной из пятнадцати союзных республик, а Недужный был еще не генералом, а всего только подполковником.

Если бы квартира генеральши была не на последнем этаже, ремонт бы давно уже сделали. А скорее всего, он бы и не понадобился: запуганные соседи следили бы за своей сантехникой днем и ночью, чтобы, не дай бог, на голову генеральше ничего не протекло. Однако по иронии судьбы над ее квартирой была только крыша, которая генеральшу ни капельки не боялась и упорно протекала при каждом сильном дожде. Теперь мадам Недужная намеревалась устроить показательный скандал и выбить из жилконторы внеплановый ремонт.

Для обычного человека это задача совершенно невыполнимая, но генеральша Недужная не была обычным человеком. Как говорили некоторые жильцы дома (только шепотом и закрывшись на все замки), она была помесью бультерьера, тяжелого танка и Арнольда Шварценеггера в роли Терминатора.

Так что ремонт, можно сказать, был делом решенным.

Итак, услышав звонок, генеральша ни на минуту не усомнилась, что к ней явилась комиссия, и без лишних вопросов открыла дверь.

Однако вместо ожидаемых представителей жилконторы она увидела двоих весьма подозрительных типов.

Один был еще ничего — толстый, наголо бритый, почти без шеи. Он даже напоминал начальника жилконторы Акопа Вардановича. Правда, только отсутствием шеи.

Но зато второй не лез ни в какие ворота.

Маленький и тощий, как подросток, с нездоровым серым лицом, покрытым ранними морщинами, с бегающими злобными глазками, этот тип был похож на крысу. Старую, опытную и очень опасную крысу.

— Горэнерго! — рявкнул толстяк, вытирая потный затылок несвежим носовым платком.

— Что? — с любезностью кобры переспросила генеральша.

— Мамаша, тебе ясно сказали: Горэнерго! — поддержал напарника щуплый. — Показания этого… счетчика списать надо. Где у вас, мамаша, счетчик?

С этими словами щуплый попытался просочиться в квартиру.

Но генеральша Недужная была не из таких.

Она побагровела, надулась, как дирижабль, стала даже заметно выше ростом и пошла в атаку на незваных гостей:

— Какое еще Горэнерго? Из Горэнерго только на той неделе приходили и все что надо списали! И насчет счетчика они не спрашивают, потому как все знают. Документы ваши где?

Толстяк попытался что-то сказать, но генеральша не дала ему такой возможности.

— Что-то мне ваши лица знакомы! — орала она, тесня подозрительную парочку вон из квартиры. — Где-то я вас видела! Уж не на стенде ли «Их разыскивает полиция»?

— Честное слово, мамаша, вы ошибаетесь. — Тощий тип пытался обороняться. — Щас мы вам документы предъявим…

— Да не надо мне твоих документов! — Генеральша набирала обороты. — У тебя на лице все написано! Я вас сию минуту лично арестую и сдам в отделение, а там пускай разбираются!

По всему чувствовалось, что это не пустая угроза, тем более что генеральша успела вооружиться зонтиком покойного генерала, который для подобных случаев держала рядом с дверью. Зонтик был длинный, тяжелый, в мощных руках генеральши он представлял серьезную опасность.

Подозрительные гости вылетели из квартиры и скатились по лестнице на один этаж. Только здесь они перевели дыхание и переглянулись.

— Ты чего это деру дал? — окрысился тощий.

— А ты чего, не дал? — обиделся толстый.

— Я только за тобой. Когда ты побежал, тогда и я присоединился, чтобы не разделяться… А ты хорош — старухи испугался!

— Это такая старуха!.. — выразительно протянул толстяк. — Не простая старуха, сам видишь. Ее не то что мы с тобой, ее, может, сам Холодильник испугался бы…

— Ладно, — дернул носом тощий. — Мы, это, никому рассказывать не будем, как с этой бабкой прокололись…

— Ясен пень, — поддержал его напарник.

— Тот тип явно не к ней зашел. Эта бабка его дальше порога бы не пустила.

— Ясен пень, — согласился толстяк, явно позабывший после общения с генеральшей многие слова.

— Так что будем считать установленным фактом: наш клиент зашел в квартиру на пятом этаже. Вот в эту самую!

Тощий тип решительно шагнул к двери Катиной квартиры.

Услышав звонок, Катерина в первую минуту вообразила, что приехали из больницы, чтобы сообщить ей что-то ужасное о муже. Ноги у нее отнялись, а сама она застыла на месте и схватилась за сердце.

Правда, в следующую минуту до нее дошло, что это маловероятно. Из больницы никто так просто не приедет, в крайнем случае ей просто позвонили бы, а там, за дверью, наверняка не кто иной как Ирка Снегирева, которая обещала приехать для моральной поддержки.

Катя вздохнула, потрясла головой и бросилась к двери.

— Сейчас, Ирка, одну секунду! Я уже открываю!

Однако на пороге оказалась вовсе не Ирина. Там стояли двое странных мужчин, слегка напоминающих пару клоунов — толстый и тощий, большой и маленький. Только в отличие от цирковых клоунов эти двое не вызывали улыбку, а скорее пугали.

— Здрасте. — Катерина с удивлением разглядывала незнакомцев. — А вы к кому?

— К вам, — ответил тощий тип с нездоровым морщинистым лицом. Сейчас он попытался изобразить на этом лице дружелюбную улыбку, но улыбка явно не получалась — выходил больше волчий оскал.

— Горгаз, — выпалил толстяк и немедленно вытащил из кармана большой несвежий платок, чтобы вытереть лоснящуюся шею. — То есть Горэнерго, — поправился он и стыдливо спрятал платок обратно.

— Ничего не понимаю. — Катерина переводила взгляд с одного на другого. — Так Горгаз или Горэнерго?

— А у нас такая работа, — зачастил тощий, неприятно шмыгая носом и тесня Катерину от двери, — мы и от Горгаза ходим, и от Горэнерго. А иногда даже от санэпидемнадзора… К вам вчера товарищ наш не заходил — плотный такой, волосы курчавые?

— Товарищ? — захлопала ресницами Катя. — Какой товарищ? Извините, я все-таки не понимаю.

— И не надо, — задушевно пропел тощий и почти просочился в квартиру, — мы вам сейчас все объясним и документы покажем… Только что же это мы на площадке разговариваем? Давайте зайдем к вам, посидим. Может, вы нам чаю нальете или хотя бы водички?..

— Без газа, — вставил толстяк.

— У меня нет без газа, — неуверенно протянула Катя, понемногу отступая перед незнакомцами. — С газом тоже нет. А чаю могу вам налить…

— Очень хорошо, — тощий не переставал сверлить Катю глазами, — чай даже лучше. Чай — это очень полезно!..

Вдруг за спиной у незнакомцев прогремело:

— Руки вверх! Полиция! Вы окружены!

Толстяк испуганно ойкнул и стрелой помчался к лестнице. Тощий напарник припустил следом.

Катерина захлопала глазами.

Никакой полиции на площадке не было, зато была ее лучшая подруга Ирина Снегирева.

Ирина втолкнула ее в квартиру и заперла дверь на все замки.

— Зачем ты закрываешь, — пролепетала Катя, — там же полиция?..

— Какая полиция? — возмутилась Ирина. — Это я их хотела напугать! Слава богу, сработало! Катька, что ты вытворяешь? Зачем ты открываешь дверь кому ни попадя? Вот скажи, зачем ты чуть не впустила в квартиру этих типов?

— Так я думала, что это ты, — принялась оправдываться Катерина, — а оказалось, что это из Горгаза… То есть из Горэнерго. В смысле, из санэпидемнадзора.

— Какой Горгаз! — Ирина от возмущения села на тумбочку. — Катька, когда ты наконец поумнеешь? Ведь это были самые настоящие уголовники. Еще минута — и они бы тебя ограбили, а может, даже убили.

— Почему ты так думаешь? — заупрямилась Катерина. — Вдруг они действительно из Горгаза?

— Ага, или из дурдома — за тобой приехали. Ты видела, как они ломанулись, как только услышали слово «полиция»? Говорят тебе: это были уголовники.

— Наверное, ты права, — пригорюнилась Катя. — Спасибо, Ирка, как ты вовремя появилась…

— Горбатого могила исправит, — хмыкнула в ответ Ирина. — Вечно с тобой какие-то проблемы!..

Профессор Кряквин проснулся среди ночи.

В мини-госпитале все было тихо, только где-то далеко время от времени урчал одинокий холодильник.

Но у Валентина Петровича была уверенность, что проснулся он не просто так, а от какого-то звука.

Он лежал на спине, вслушиваясь в тишину, и вдруг тот самый звук повторился.

Это был стон. Едва слышный, с трудом сдерживаемый мучительный стон. Так стонет сильный человек, который не хочет никому демонстрировать свою слабость.

Валентин Петрович прислушался.

Вот стон повторился. Теперь стало ясно, что он доносится из ближайшей комнаты, оттуда, где лежит его сосед.

Профессор Кряквин был человеком добрым и отзывчивым. Забыв о собственном недуге, он спустил ноги с кровати и поднялся.

Голова кружилась, стены слегка накренились, но в целом он чувствовал себя не в пример лучше, чем накануне. Покачиваясь и держась за стену, Валентин Петрович прошел несколько метров и заглянул в приоткрытую дверь соседней комнаты.

Сосед, крупный мужчина с широкими плечами и низким покатым лбом, полулежал на кровати и сжимал голову руками. По бледному лицу струился пот.

— Что с вами, коллега? — тихо спросил профессор. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Слышь, мужик, уйди! — простонал сосед. — Ты мне этим очень поможешь.

— Но, может быть, все-таки позвать сестричку? Она даст какое-то лекарство…

— Лекарство? — с трудом выговорил сосед. — Да не помогают мне никакие на фиг лекарства! Разве что пуля в лоб!

— Да что вы, коллега! — ужаснулся Валентин Петрович. — Не бывает безвыходных положений. Выход всегда найдется.

— Слушай, мужик, чего ты ко мне пристал? Еще и калекой обзывает…

— Не калекой, а коллегой! Мы же с вами товарищи по несчастью, в одной больнице лежим.

— То-то и оно, что лежим… — Лицо соседа снова перекосилось от боли.

— Что, так сильно болит голова? — посочувствовал профессор.

— Она, зараза, — вздохнул сосед. — Стыдно признаться: мигрень, самая бабская болезнь пристала!.. Ты смотри, мужик, если кому скажешь… Это ж вдруг кто узнает, что Слон мигренью мучается, — никакого ко мне уважения не будет!

— Слон? — удивился Валентин Петрович. — При чем здесь слон? Разве у слонов бывает мигрень?

— То-то и оно, что бывает. Слон — это погоняло мое. Кликуха то есть, что непонятного? Мигрени у авторитетного человека быть никак не положено. А у меня вот есть…

— Постойте, многоуважаемый слон, — оживился профессор. — Кажется, я могу вам помочь. Верховный колдун племени козюмбра подарил мне замечательное лекарство, буквально от всех болезней. Там яд змеи пуф-пуф, печень черного козла…

— За козла ответишь, — машинально вставил Слон.

— Правда, мне самому это лекарство не помогло, — бормотал профессор, расстегивая пижаму, — но это, наверное, потому, что в Африке простудные заболевания не очень распространены…

Валентин Петрович вытащил из-за пазухи керамическую бутылочку, которая висела у него на шее, как медальон. Взял с тумбочки соседа стакан, плеснул воды и насыпал щепотку подозрительного зеленого порошка.

— Непременно должно помочь. Змеиный яд, цветки колуханции прекраснолистной…

Размешав порошок в воде, Валентин Петрович протянул стакан соседу:

— Выпейте, сразу станет легче!

— Дерьмо какое-то. — Сосед с опаской покосился на стакан. — Слышь, мужик, а я не отравлюсь?

— Нет, — успокоил его профессор. — Я сколько раз его принимал — и хоть бы что!

— Ты так считаешь? — Слон оглядел Валентина Петровича с ног до головы. — Нет уж, обойдусь.

— Как знаете, — с сожалением проговорил Валентин Петрович, — я хотел как лучше…

Вдруг лицо соседа перекосилось от боли. Он схватился за голову и застонал.

— Ладно, — выдохнул он через секунду, — давай свою отраву. Если и помру, хуже все равно не будет.

Валентин Петрович поднес стакан с африканским снадобьем к губам страдальца. Тот с опаской втянул губами подозрительную жидкость и стал напряженно прислушиваться к себе.

— И правда легче, — не до конца еще веря, проговорил он через минуту. — Ну-ка давай сюда…

Он в два глотка допил то, что оставалось в стакане, и вытянулся на кровати. Лицо страдальца порозовело, исчезло выражение непереносимой муки. Поначалу на нем все еще было написано некоторое недоверие, но вот постепенно оно осветилось улыбкой. Улыбка была непривычным украшением для этого заскорузлого лица, и оно, это лицо, чуть не треснуло. Это было похоже на то, как если бы вдруг улыбнулся трехсотлетний дуб.

— Слышь, мужик! — В голосе Слона слышалось самое настоящее счастье. — В натуре, легче стало! Тебя как зовут-то?

— Валентином, — смущенно ответил профессор.

— Валек, спасибо тебе! — Теперь лицо Слона просто светилось. — Ты это, имей в виду: если что — ко мне обращайся. Я тебе это, все что угодно. И если тебя кто обидит — ты мне только намекни. Я это, порву гада!

— Очень рад, что вам помогло. — Валентин Петрович попятился к двери.

Сосед уже заснул. Грозное лицо разгладилось, и на нем заиграла блаженная улыбка. Должно быть, воинственному Слону снилось что-то чрезвычайно приятное.

Самый мрачный, самый тяжелый час ночи — с трех до четырех. В этот час умирает больше всего людей и совершается больше всего преступлений. С трех до четырех снятся самые страшные, гнетущие сны. В это время особенно тяжело приходится тем, кто по роду службы вынужден бодрствовать, — дежурным, сторожам, охранникам, врачам «Скорой помощи».

Охраннику, дежурившему этой ночью в холле мини-госпиталя, тоже приходилось нелегко. Он пил чашку за чашкой растворимый кофе, но все равно клевал носом.

В госпитале царила гнетущая тишина.

Откуда-то издалека, из южного крыла больницы, где находился приемный покой, изредка доносились звуки, но здесь, в палатах для состоятельных пациентов, все спали. Все, кроме охранника. Даже дежурный врач задремал на кушетке в ординаторской.

Откуда-то с улицы послышался звук подъехавшей машины — должно быть, «Скорая» привезла очередного страдальца.

Хлопнула дверь, и снова все затихло.

Вдруг где-то совсем близко раздался негромкий скрип — как будто кто-то осторожно пытался открыть дверь.

Охранник протер глаза, встряхнулся и встал.

Не то чтобы он всерьез забеспокоился, нет. Просто решил немного подвигаться, чтобы отогнать сон.

Он подошел к двери, отделяющей мини-госпиталь, этот маленький оазис будущего, от огромного сонного царства больницы, и уставился на дверную ручку.

Ручка медленно поворачивалась.

Это напоминало кадр из фильма ужасов, которые охранник очень любил смотреть в свободное время.

Но фильм — это фильм, а жизнь — это жизнь, и одно с другим, как известно, никогда не пересекается. Охранник по-прежнему нисколько не взволновался. Он вполне резонно предположил, что кто-то из санитаров или молодых ординаторов направляется в гости к молоденькой сестричке Вике, которая дежурила этой ночью.

Охранник решил напугать донжуана и встал рядом с дверью, придав лицу грозное выражение.

Замок тихонько щелкнул, и дверь стала медленно открываться.

Однако вместо мужского лица в проеме показалось свеженькое личико симпатичной блондинки, а затем и вся она — небольшого роста, в коротком кокетливом халатике.

«Ясно, — с завистью подумал охранник, — к дежурному врачу, Виталию Сергеевичу, подружка пробирается. Во мужик дает, а с виду такой тихоня!»

Сестричка увидела охранника и удивленно захлопала ресницами. Потом прижала к губам пальчик, мол, не поднимай шум, и расстегнула верхнюю пуговку халатика. Охранник расплылся в улыбке и засмотрелся на открывшуюся ему картину.

Однако долго любоваться этим зрелищем ему не пришлось: странная девица резко выдохнула, выбросила вперед руку и нанесла ему резкий удар чуть ниже уха.

Охранник удивленно охнул, закатил глаза и медленно сполз по недавно окрашенной стене.

Блондинка для верности пнула его носком туфельки, после чего распахнула дверь и сделала приглашающий знак.

В холл мини-госпиталя проскользнули трое мужчин в облегающих черных комбинезонах и черных трикотажных масках с прорезями для глаз.

Блондинка в кокетливом халатике явно была здесь старшей. Не говоря ни слова, она сверилась с планом и показала рукой на дверь, за которой мирно спали профессор Кряквин и его новообретенный друг Слон.

Трое в черном действовали слаженно, как артисты хорошо отрепетированного балета. Один из них распахнул дверь палаты и замер на страже, двое других влетели внутрь. Сначала они проскользнули в левую комнату. В руке одного из бойцов вспыхнул маленький фонарик и осветил табличку, прикрепленную в ногах кровати.

На табличке было написано: «Валентин Петрович Кряквин. Пневмония».

Фонарик погас, и напарники бесшумно перебазировались в соседнюю комнату. Снова вспыхнул свет. На этот раз табличка гласила: «Станислав Николаевич Хоботов. Ишемическая болезнь».

— Слон, — удовлетворенно прошептал один из злоумышленников.

Второй прижал палец к губам.

Люди в черном подошли вплотную к кровати. Один из них молниеносным движением заклеил рот спящего широкой клейкой лентой и тут же обхватил его поперек туловища. Второй крепко схватил жертву за ноги.

На голову больному люди надели мешок из плотной ткани, после чего его подняли с кровати и вынесли в коридор.

— Какой же он Слон, — прошептал один из бойцов, легко вскинув тело на плечо. — Козел он, а не Слон — легкий какой!

Напарник снова прижал палец к губам.

Третий похититель, карауливший у дверей палаты, быстро перехватил извивающееся тело толстой веревкой, как перевязывают палку колбасы, и пошел впереди. Блондинка в коротком халатике теперь замыкала шествие. Перед тем как покинуть мини-госпиталь, она основательно пнула ногой бесчувственного охранника, затем еще раз осмотрелась и только после этого закрыла дверь.

Профессору Кряквину по обыкновению снилась Африка.

Во сне он участвовал в традиционном празднике племени козюмбра. Почетным членом этого племени Валентин Петрович состоял уже несколько лет.

Такие праздники соплеменники профессора устраивали после удачной охоты, по случаю прибытия гостей, в честь завершения строительства новой хижины из пальмовых листьев, по поводу победы любимой футбольной команды, свадьбы или развода одного из членов племени, во славу вовремя прошедшего дождя или просто без всякого повода.

Традиционный праздник начинался с боя барабанов, который созывал все племя на главную площадь деревни. Рассаживались вокруг огромного костра и следили, как над костром поджаривается на вертеле баран или поросенок. Чтобы наблюдать за процессом было интереснее, участники праздника пили молодое пальмовое вино и пели народные песни. Пока баран или поросенок жарились, хозяевам и гостям случалось выпить по два-три бочонка пальмового вина.

Вот и на этот раз под ритмичный барабанный бой члены племени расселись вокруг костра и пустили по кругу флягу, выдолбленную из тыквы.

Валентин Петрович занял положенное ему почетное место, протянул руку за флягой и вдруг понял, что что-то не так.

На вертеле над костром не было никакого жаркого.

Ни барана, ни поросенка, ни антилопы, ни дикой козы.

— Как же так? — с удивлением обернулся профессор к ближайшему соседу. — Где поросенок?

— Вот, — коротко ответил тот и указал толстым черным пальцем на самого Валентина Петровича.

— Не понял, — протянул профессор.

К Валентину Петровичу уже подскочили двое рослых африканцев. Они обхватили профессора поперек туловища, натянули ему на голову мешок и легко подняли над землей.

— Что вы делаете? — закричал профессор, пытаясь вырваться. — Сейчас же отпустите меня! Я протестую!

Но его не слушали и куда-то несли.

Профессор даже догадывался куда.

Его несли к огромному костру. Жар этого костра уже отчетливо ощущался сквозь натянутый на голову мешок.

— Сейчас же отпустите! — кричал Валентин Петрович и изо всех сил дрыгал ногами. — Я доктор наук! Я профессор! Я член ученого совета кафедры сравнительной антропологии! Я лауреат международной премии имени капитана Кука! Меня нельзя есть в соответствии с четвертым параграфом Женевской конвенции! Я почетный член вашего племени! В конце концов, я старый и невкусный!..

Но все его слова не производили на сотрапезников никакого впечатления.

Барабаны забили с удвоенной силой, и члены племени козюмбра, предчувствуя богатое угощение, затянули самую унылую из своих народных песен.

От этой песни Валентин Петрович проснулся.

В первый момент ему показалось, что ровным счетом ничего не изменилось. Его куда-то несут, он обмотан веревками, как праздничный поросенок, и на голове у него мешок. Правда, теперь ему было не так жарко, как во сне. Скорее даже холодно.

— Я почетный член вашего племени! — закричал несчастный профессор.

Точнее, только хотел закричать.

Здесь, наяву, его рот оказался заклеен широким куском клейкой ленты, поэтому вместо крика у профессора получилось нечленораздельное мычание.

— Заткнись, Слон! — прикрикнул грубый голос, и жесткий кулак бесцеремонно ткнул профессора в бок.

— Слон? — хотелось возмутиться Валентину Петровичу. — Вы ошиблись! Я не тот, кто вам нужен!

Но и эти слова превратились в мычание. Похитители еще раз ударили профессора чем-то твердым и прибавили шагу.

Они миновали длинный коридор, затем остановились. Послышалось негромкое ровное гудение, и Валентин Петрович понял, что его везут в лифте.

Они уже снова куда-то шли, только не так долго.

Теперь профессору стало еще холоднее. Вероятно, его вынесли на улицу. Что-то хлопнуло, скрипнуло, и связанную жертву бросили на твердую поверхность. Раздался металлический лязг, и Валентин Петрович скорее догадался, чем почувствовал, что над ним захлопнулась металлическая крышка.

Судя по всему, крышка багажника автомобиля.

Совсем скоро его догадка подтвердилась. Послышалось ровное гудение мотора, и они куда-то двинулись.

Профессору было холодно, жестко и страшно.

При каждом резком повороте он перекатывался по дну багажника и ударялся о его стенки.

К счастью, ехали недолго. Машина остановилась, и Валентин Петрович вздохнул с облегчением. Правда, он тут же понял, что это преждевременная радость: они всего лишь доехали до ворот больницы.

Снаружи донеслись приглушенные голоса:

— Что, снова вызов? Еще одного убогого привезете?

Мелодичный женский голос что-то ответил, но профессор не разобрал слов. Конец сказанного потонул в раскатах хохота.

Мотор снова заурчал, и опять начались его мучения. Профессор перекатывался по дну багажника, то и дело ударяясь о какие-то жесткие предметы. Скоро все его тело превратилось в сплошной синяк. Вдобавок ему становилось все холоднее. Больничная пижама нисколько не грела, а металлический багажник был до того холодным, как будто машина всю предыдущую неделю колесила по Арктике.

Профессор уже пожалел, что он не во сне, там, по крайней мере, его мучения закончились бы намного быстрее. Там его просто давно съели бы соплеменники. И потом, там ему не было бы так холодно.

Машина снова затормозила, и профессор в очередной раз ударился о какой-то металлический выступ. На этот раз мучительное путешествие, кажется, завершилось.

Татьяна Петровна привычно вздохнула и захлопнула за собой дверь хозяйской квартиры.

— Идем уже, несчастье мое! — сказала она белому американскому бульдогу.

Тот жизнерадостно завертел обрубком хвоста и устремился вниз по лестнице. Татьяна Петровна ловко зацепила поводок за перила и нажала кнопку лифта.

— С тобой шею свернешь! Силушки-то немеряно!

Лифт в старом доме был маленький и неудобный, бульдог едва в нем помещался. Снизу раздавались голоса, среди которых Татьяна Петровна без труда различила ненавистный бас генеральши Недужной. Бывшая генеральша всегда оказывалась в центре событий, ей до всего было дело, она привыкла управлять двором, как раньше управляла дивизией покойного генерала. Во всяком случае, ее подчиненные мужа боялись намного больше, чем самого командира дивизии.

Надо отдать должное генеральше: во дворе был порядок, как на плацу. Дворничиха Зинаида мела дорожки по три раза в день. На детской площадке стоящие в ряд песочницы были заполнены песком ровно на две трети, а лавочки выкрашены в защитный цвет, столь близкий сердцу бывшей генеральши. С нарушителями порядка и чистоты Недужная вела беспощадную войну. Она клеймила их позором, громогласно перечисляя провинившихся. Она периодически жаловалась в домоуправление (там ее тоже боялись не меньше, чем комиссий из вышестоящей организации). Наконец, она вывешивала на стене «молнии», где под броским заголовком «Они позорят наш двор!» помещала список жильцов, имевших несчастье попасться ей на глаза в момент совершения неблаговидного поступка.

К неблаговидным поступкам генеральша относила непопадание оберткой от мороженого в урну, а также детские рисунки мелом на асфальте, невинное забивание «козла» и выгул собак. Увидев собаку, опрометчиво спущенную хозяином с поводка, генеральша поднимала такой крик, что голуби срывались с места дружной стаей. К голубям у генеральши был отдельный счет, вот только они совсем ее не боялись по причине врожденной глупости и способности к полету.

С владельцами собак у генеральши был разговор короткий: собака должна гулять в положенном месте, и точка. А что в старом районе положенных мест очень мало и они далеко, генеральшу совершенно не волновало.

Собачники пытались кричать о любви к братьям нашим меньшим, а также умилостивить генеральшу мелкими подарками. Ничего не помогало — мадам Недужная была тверда и неподкупна.

Собаки тоже пробовали защищаться. Они лаяли, рычали, а питбуль из третьего подъезда однажды даже осмелился ухватить генеральшу за рукав зимнего пальто. Последовал грандиозный скандал, после чего у питбуля в результате стресса пропали все бойцовские качества, и его хозяин, местный бандюган Вовчик, вынужден был отправить собаку к бывшей теще в деревню, подальше от людей.

Ротвейлер Лукашовых из седьмой квартиры, гавкнувший спросонья на генеральшу на полутемной лестнице, на нервной почве заработал аллергию на мясную пищу.

Такса профессора Печникова едва не попала под машину, когда шарахнулась в ужасе от генеральшиного рыка во дворе.

В результате проведенных мероприятий кое-кто из собачников переехал, а остальные держали своих четвероногих друзей подальше от грозной вдовы.

Исключение составлял американский бульдог, принадлежащий как раз той семье, куда Татьяна Петровна нанялась в домработницы. Звали бульдога Моня — так сократили длинное и совершенно непроизносимое имя, которое значилось в собачьем паспорте.

По мнению Татьяны Петровны, а также всей дворовой общественности, несмотря на чистопородный паспорт, Моня был клиническим идиотом. Он никого не слушался и совершенно никого и ничего не боялся. Всех и каждого, кто попадался ему на пути, он встречал широкой улыбкой на слюнявой морде, будь то дворничиха Зинаида с метлой, джип бандюгана Вовчика, асфальтовый каток или сама генеральша Недужная. Когда генеральша начинала орать, что собака без намордника, Моня думал, что с ним играют, и вторил ей веселым лаем. Когда ему удавалось сорваться с поводка, он нарезал круги по двору, сшибая по дороге маленьких детей и нерасторопных старушек, валялся в песочницах, после чего отряхивался непременно в подъезде на чисто вымытом Зинаидой полу.

Вдобавок ко всему Моня гадил. Гадил везде: на дорожках, на газонах, на клумбе с бархатцами, которые посадила под своим окном старушка Семенова. Гадил даже на детской площадке под грибком. Перевоспитать Моню было нельзя, и хозяин давно махнул на него рукой.

Все неприятности доставались Татьяне Петровне. Это она оправдывалась перед генеральшей, она умасливала взбешенную Зинаиду коробкой конфет, ей пришлось перекапывать клумбу и утешать старушку Семенову. Одним словом, американский бульдог Моня был кошмаром ее жизни, и не раз уже Татьяна Петровна подумывала отказаться от места, хоть и жаль было терять такую работу: хозяева не жадные, целый день на службе, особой грязи в квартире нет…

Лифт, как обычно, застрял где-то между четвертым и пятым этажами. Татьяна Петровна свесилась вниз, рискуя свалиться, и разглядела генеральшу Недужную в красной стеганой куртке. Генеральша громко переругивалась с диспетчером. Татьяна Петровна вздохнула и потащила Моню обратно в квартиру. Тот возмущенно упирался. По коридору и через кухню она проволокла бульдога к двери черного хода. Татьяна Петровна не любила черную лестницу: там жили кошки, которых Моня пытался гонять. Кошки себя в обиду не давали, и дело не раз кончалось расцарапанной до крови мордой.

На этот раз, однако, никто им навстречу не попался, и они благополучно выкатились во двор. Во дворе было пустынно: дети в школе, родители на работе, а старушки сидят по домам по случаю плохой погоды.

Разумеется, Моня тут же потянул ее в лужу. Татьяна Петровна представила, сколько грязи придется счистить с хозяйских полов, ковров и с самого пса, и в который раз дала себе слово как можно скорее заняться поисками другой работы. Она дернула поводок к себе, Моня затормозил всеми четырьмя лапами, поднял облако брызг, весело залаял и бросился к стене.

Татьяна Петровна приняла боевую стойку. С этой стороны дома три двери вели в подвал. Две из них были заперты наглухо, одной пользовались сантехники. К подвалу Моня проявлял живейший интерес и давно облюбовал его для особо изощренного хулиганства.

Однако Татьяна Петровна была начеку. Она намотала поводок на руку и решила, что не сдастся. Они миновали первую дверь. Перед второй Татьяна Петровна собрала все силы, но мерзкий бульдог вдруг бросился ей под ноги. Она споткнулась, упала на колени и, чтобы не свалиться в лужу, выпустила из рук поводок. Моня торжествующе гавкнул и устремился на поиски приключений.

— Ах, чтоб тебя! — только и могла выговорить бедная Татьяна Петровна.

Но с псом вдруг стало твориться что-то странное. Вместо того чтобы нестись по двору, он затормозил у последней двери в подвал и удивленно принюхался. Потом сел на задние лапы и захлопнул пасть, так что даже слюна из нее больше не текла.

— Моня, — позвала Татьяна Петровна без особой надежды на успех. — Иди сюда, паршивец!

Моня оглянулся. Н-да, надо признать, Татьяна Петровна никогда еще не видела его в таком состоянии. Шерсть на загривке поднялась дыбом, глаза горели нехорошим огнем.

«Взбесился», — решила Татьяна Петровна.

Моня встал и на полусогнутых лапах принялся красться в подвал. Татьяна Петровна опомнилась и, мучительно морщась и преодолевая боль в разбитой коленке, пошла следом. Далеко они не ушли: бульдог остановился, задом выбрался наверх, уселся на верхней ступеньке и вдруг завыл.

Татьяна Петровна схватилась за сердце. Никогда она не слышала такого душераздирающего воя. Она заставила себя доковылять до собаки, схватила поводок и только потом поглядела вниз.

Там лежал человек. На нем были темный плащ, синие брюки и запачканные грязью ботинки.

— Нажрутся и спят где попало, — сказала Моне Татьяна Петровна.

Однако поза мужчины показалась ей несколько неестественной.

— Эй, — позвала Татьяна Петровна, — вам плохо?

Лежащий не отозвался, зато Моня выл не переставая и выводил такие рулады, что голова у Татьяны Петровны пошла кругом и в животе заурчало от ужаса.

— Замолчи, ирод! — Она шлепнула бульдога по морде.

К ее удивлению, Моня немедленно замолчал, придвинулся ближе и прижался мокрым боком к ее ногам. Кажется, впервые в жизни он испугался.

Татьяна Петровна и сама была не в лучшей форме. Она огляделась. Увы, эта часть двора и всегда была безлюдна, а уж сегодня, в такую ужасную погоду, здесь и вовсе никого не было. Нужно было на что-то решаться.

Таща за собой упирающегося Моню, Татьяна Петровна спустилась по ступенькам и осторожно приблизилась к лежащему мужчине. Нет, этого человека она точно не знает. Он не из жильцов, и во дворе она его никогда не видела. Вблизи было видно, что мужчина приличный, никакой не бомж и не алкаш. Одет скромно, но дорого. Ботинки хоть и грязные, но итальянские, хорошей фирмы, у хозяина такие же. Опять же стрелки на брюках заглаживали не далее как вчера — уж такие вещи опытный глаз Татьяны Петровны замечал сразу.

Мужчина был солидной комплекции, можно сказать, полный. Он лежал на боку, видны были коротко стриженные курчавые волосы и синева пробивающейся щетины. Татьяна Петровна наклонилась и потрогала его за плечо. Плечо было каменным. Вообще в этом его лежании не было даже намека на движение, и Татьяна Петровна решила считать его не живым человеком, а телом. Неужели стало плохо с сердцем и он упал замертво прямо на ступеньках?

Любопытный Моня полностью освоился и сунулся вслед за ней понюхать тело.

— Не смей! — прикрикнула Татьяна Петровна.

Бульдог отскочил, и за ним потянулись следы лап, вымазанных чем-то темным. Татьяна Петровна наклонилась еще ниже, и волосы ее зашевелились от ужаса. Плащ на мужчине был не темным. От природы он был светло-серым, а темным казался из-за того, что был мокрым. Мокрым от крови.

Крови под телом натекла большая лужа. Осознав сей непреложный факт, Татьяна Петровна ахнула и выпустила из рук Монин поводок. Бульдог отпрыгнул в сторону. Татьяне Петровне стало дурно. Она оперлась рукой о перила и сейчас могла думать только о том, как бы не свалиться рядом с мертвым телом. Внезапно под другой рукой оказалось что-то мохнатое. Это что-то легонько прихватило ее руку зубами и тянуло Татьяну Петровну по ступенькам наверх. Кое-как они выползли во двор, и Моня залился лаем. Слабыми от потрясения глазами Татьяна Петровна видела, что вдали показался сантехник Васильич. Она отчаянно замахала, и Васильич свернул в их сторону. По дороге к нему присоединились дворничиха Зинаида и вездесущая генеральша Недужная.

Люди шли на помощь, и успокоенная Татьяна Петровна позволила себе лишиться чувств.

Катерина просыпалась за ночь десять раз. А может, все одиннадцать. Это было совершенно на нее не похоже. Обычно она спала крепким здоровым сном, засыпала в ту же секунду, как голова касалась подушки, и с трудом просыпаясь по будильнику. Сны она видела творческие, высокохудожественные, и когда подруга Жанна в очередной раз принималась за ее воспитание и говорила, что нужно меньше есть и меньше дрыхнуть, Катя всегда убежденно возражала, что здоровый десятичасовой сон для нее необходимая часть творческого процесса. Да, именно во сне она увидела сюжет и композицию лучших своих панно. Катя любила приводить в пример английского поэта Кольриджа, который услышал во сне свою будущую поэму «Кубла Хан», и химика Менделеева, который увидел периодическую таблицу элементов тоже во сне. А если не всю таблицу, то, по крайней мере, ее часть.

Но этой ночью Катерина не могла спать спокойно. Какой уж тут сон, когда беспокоишься о родном муже.

— Валек! — восклицала она, в очередной раз проснувшись в одинокой постели и прижав к груди подушку, которая еще хранила запах мужа. — Валек! Как он там один, без меня?

Она как-то не думала сейчас, что муж большую часть времени проводил гораздо дальше от нее, в пустынях и джунглях Африки. Правда, тогда он не болел пневмонией.

Наконец, за окном засерел тусклый осенний рассвет, и Катя поднялась, чтобы как можно скорее отправиться в больницу.

Состояние мужа до того ее беспокоило, что она решила не завтракать и удовлетвориться парой яиц всмятку и совсем небольшим бутербродом. Наскоро умывшись и облачившись в стеганое непромокаемое пальто блекло-зеленого цвета, Катя подошла к двери и тут вспомнила, что в больницу не принято приходить с пустыми руками. Конечно, вчера ее заверили, что кормят в мини-госпитале неплохо, да и муж ее во всем, что касалось еды, был человеком чрезвычайно нетребовательным. Однако как-никак он болен, а больным, как известно, нужны витамины и разные деликатесы. Ближайший магазин на углу в такое время еще закрыт, да и, откровенно говоря, купить там для больного человека совершенно нечего — одни плавленые сырки и вареная колбаса сомнительной свежести. В супермаркет идти — много времени потеряешь.

Катя порыскала взглядом по кухне, и на глаза ей попался ананас, тот самый, который принесла вчера Ирка. Они чудно попили чай с тортом. Торт оказался удивительно вкусный — ведь может же Ирка выбрать, когда хочет! — и до ананаса дело не дошло. Катерина бурно обрадовалась, сунула ананас в авоську, выскочила на улицу и призывно замахала проезжающим машинам.

Почти сразу рядом остановился сверкающий красный автомобиль. За рулем сидел жгучий брюнет с длинными кавалерийскими усами.

— Вах, какая женщина! — воскликнул брюнет, распахивая перед Катериной дверцу своего экипажа. — Поедем в ресторан!

— Поедем в больницу, — строго поправила его Катя. — В Седьмую городскую, на улице Прапорщика Лампасова. Знаете такую?

— Седьмая истребительная? — Брюнет посерьезнел. — Кто там у тебя, муж?

— Муж, — грустно подтвердила Катя.

— Садись, красавица! В ресторан в следующий раз поедем, когда муж поправится!

Однако на дверях мини-госпиталя Катя увидела грозное объявление:

«В связи с эпидемией гриппа посещение больных временно запрещено. Администрация».

— Валек! — воскликнула Катя, и ее глаза моментально покраснели. — Валичек! Неужели я тебя не увижу?

Она вытащила из сумочки огромный клетчатый платок и громко высморкалась.

В ту же секунду дверь мини-госпиталя приоткрылась, и оттуда выглянула строгая дама в наглухо застегнутом накрахмаленном халате. Судя по суровому и уверенному виду, под этим халатом имелся пуленепробиваемый жилет.

— В чем дело? — поинтересовалась старшая медсестра Варвара Францевна (а это была именно она).

— К мужу, — коротко ответила Катя и снова высморкалась.

— А объявления мы не читаем? — пошла в атаку Варвара Францевна. — Или вы думаете, что не для вас написано? Вы на себя посмотрите!

— А что такое? — испугалась Катерина и на всякий случай опустила глаза: вдруг вообразила, что в спешке она забыла надеть юбку.

Нет, юбка была на месте.

— А то, что вы уже распространяете инфекцию! Вы уже несете нашим больным вирусы!

— Это не то, что вы подумали! — Катя смутилась и спрятала платок. — Это я от расстройства.

— От расстройства или от радости, но на территорию мини-госпиталя я вас не допущу!

— Но могу я хотя бы узнать о состоянии мужа? — Катерина уже поняла, что эта стража ей явно не по зубам.

— Можете! — смилостивилась Варвара Францевна. — Кто у нас муж?

— У вас — не знаю, а у меня — Валентин Петрович Кряквин. Как его состояние?

— Состояние удовлетворительное. — Старшая сестра сверилась с блокнотом.

— А температура?

— Температура нормальная. Тридцать шесть и восемь.

— Слава богу. — Катя снова всхлипнула и потянулась за платком.

Мегера в пуленепробиваемом халате захлопнула дверь. Катя высморкалась, горестно вздохнула и собралась уже уходить, но тут вспомнила, что принесла мужу замечательный ананас.

Она робко постучала в дверь. Никто не отозвался, тогда Катя собралась с духом и постучала сильнее. Дверь открыл охранник. Не вчерашний, тот был симпатичный, молодой и улыбчивый, а другой — постарше и более суровый на вид.

— В чем дело? — нахмурился он. — Вам же ясно сказали: посещение больных запрещено в связи с карантином по гриппу!

— Но я… но мне…

Катерина уже протянула было охраннику авоську, но тут вдали показалась Варвара Францевна, которая так грозно на нее глянула, что Катя отпрыгнула от двери, как испуганный заяц. Если бы она не была так расстроена, то заметила бы, что охранник хмурится вовсе не с перепоя, а сестрички мечутся совсем не по причине карантина. Будь на ее месте Жанна или Ирина, они бы сразу поняли, что в мини-госпитале что-то случилось и карантин здесь ни при чем.

Катя не знала, конечно, что сегодняшний охранник заступил на смену не по графику, потому что того, другого, нашли рано утром на полу без сознания. Его привели в чувство и отправили на рентген, потому как охранник охал и жаловался на сильные боли в животе — не иначе ему что-то там повредили. Не досчитались и одного больного по фамилии Хоботов. Именно под этой фамилией проходил в Седьмой истребительной профессор Кряквин с легкой руки рассеянной медсестры Дашеньки. Словом, Варвара Францевна была абсолютно честна, когда говорила Кате, что больной Кряквин чувствует себя удовлетворительно и температура у него нормальная.

На самом деле Станислав Николаевич Хоботов по кличке Слон чувствовал себя просто превосходно. После того как ночью малахольный сосед насыпал ему какой-то подозрительный порошок, Слон заснул крепко, как в детстве. И как в детстве, ему снились увлекательные цветные сны. Проснулся он рано бодрым и полным сил. От головной боли не осталось и следа, сердце и все остальные органы работали как часы. Слон легко встал с кровати и направился в санузел, который был у них с соседом общий. По дороге, само собой, он не мог не обратить внимания на некоторые странности.

Дверь в соседнюю палату была распахнута, и на кровати никого не было. Более того, одеяло валялось на полу, а подушку вообще занесло на подоконник. Мягкие тапочки без задников Слон нашел под шкафом. В самом шкафу висел больничный халат.

Все увиденное Слону очень не понравилось. Куда мог подеваться его тихий сосед? Босиком и в одной пижаме он мог дойти только до туалета. Слон придирчиво исследовал санузел, но там, разумеется, никого не было. Тогда он раздернул занавески и в неверном свете наступающего утра увидел на полу множество следов от мужских ботинок, а также табличку с собственной фамилией на кровати.

Обычному человеку, такому, кто не ждет от жизни сюрпризов, в подобных обстоятельствах не пришло бы в голову ничего. Слон, однако, был человеком необычным. Скажем прямо, он был криминальным авторитетом и от жизни всегда ждал сюрпризов, главным образом неприятных. Поэтому он сразу ухватил суть: ночью его соседа похитили. Перепутали этого чокнутого с ним, Слоном.

Как они попали в больницу? Да очень просто: вошли и вырубили охранника. Другое дело — как они узнали, что он здесь. О том, что Слон лег в эту больницу, знали всего двое преданных ему людей. Стало быть, не очень преданных, в наше время вообще никому нельзя доверять.

Само собой, соседа похитили люди Холодильника — его могущественного врага. Но как они посмели? Стало быть, равновесие нарушено, и силы Слона ослабли. Или они так думают.

Что ж, следовало извлечь из сложившейся ситуации максимальную выгоду. Это означало сидеть тихо и делать вид, что он тот самый малахольный профессор Кряквин. Пускай враги думают, что похитили Слона. Профессор, конечно, будет кричать, что он это не он. Увы, Слону прекрасно известны методы Холодильника: он привык выбивать нужные сведения, даже если в ходе допроса информатор вот-вот отдаст концы.

С этой мыслью Слон вернулся в свою палату и сделал вид, что спит, предоставив персоналу разбираться с таинственным исчезновением пациента Хоботова.

Катерина потопталась немного перед дверью отделения и тяжко вздохнула. Приходилось признать, что все ее усилия пошли прахом — и мужа не повидала, и ничего вкусненького ему не передала. Ананас высунул зеленый султан из авоськи, словно хотел сказать, чтобы она не отчаивалась. Катя приободрилась и решила покричать под окнами палаты. В самом деле: у Валека второй этаж, и раз он чувствует себя лучше, значит, сможет подойти к окну. А если найдется в палате какая-нибудь веревка, тогда и ананас можно будет передать. Катерина мысленно представила коридор, прикинула направление и поспешила к выходу.

На улице пошел дождь, но ее уже ничто не могло остановить. Отсчитав нужное окно, она тихонько позвала мужа. Никто на зов не отреагировал, и тогда Катерина собрала все силы и громко крикнула:

— Валек, ты где?

Слон к этому времени успел с аппетитом позавтракать, ответить на вопросы персонала по поводу соседа («не видел», «не знаю», «ночью не просыпался») и принять положенную порцию уколов и лекарств. Теперь он лежал на кровати, погруженный в раздумья. Стоило сестричке выйти из палаты, как под окном раздался истошный крик:

— Валек! Дорогой, где же ты?

Слон смутно припомнил, что прошлой ночью сосед представлялся Валентином, и понял, что случилось неприятное: к пропавшему соседу явилась жена. В палату ее не пустили, поскольку карантин, так она, зараза этакая, вычислила окно и требует своего Валека.

— Вали-чек! — звенело почти над самым ухом. — Отзовись! Тебе плохо?

Слон решил, что пора срочно спасать положение, и осторожно выглянул в окно. Внизу стояла дама сложения скорее круглого, чем плоского. На даме было пальто лягушачье-зеленого цвета. Рыжеватые короткие волосы торчали в разные стороны, как иголки у недовольного ежа. С возрастом Слон стал дальнозорким и теперь видел, что на белесых коровьих ресницах у нее повисли слезы.

— Где Валек? — спросила женщина, и губы ее задрожали.

— Хм. — Слон откашлялся. — Понимаете, он сейчас на процедурах.

— Ему плохо? — испугалась дама.

— Нет, ему лучше, только он подойти не может. Он еще долго там будет.

Последнюю фразу Слон добавил в надежде, что тетка поймет намек и уйдет. Внезапно у нее по щекам побежали крупные слезы.

— Вы передайте ему, пожалуйста, что приходила Катя, — дрогнувшим от волнения голосом сказала она. — И чтобы он поправлялся скорее, а то я очень скучаю. И еще, что я его люблю. И что ночью не сплю — все думаю, как он здесь.

— Да все хорошо, — чужим голосом проскрипел Слон, — вы не волнуйтесь.

— Правда, что ему лучше? — Она улыбнулась сквозь слезы, от этого ее лицо неуловимо похорошело. — Тогда, может, возьмете у меня вот… ананас? В нем много витамина С…

Чтобы она поскорее ушла, Слон согласился. В палате нашлась веревка, запасенная кем-то до него. Ананас подняли на второй этаж.

— Спасибо, спасибо вам большое! — крикнула Катя. — Поправляйтесь скорее!

Она помахала рукой и ушла, а Слон долго смотрел ей вслед.

«Ночей не спит, думает, как он там. Интересно, что бы она сказала, если бы знала, как он на самом деле там?..»

До обеда Слон ворочался на кровати. Ему было нехорошо. Ананас смотрел с тумбочки, как будто стыдил его. Промаявшись часа два, Слон понял, что это муки совести. Это было новое и неожиданное для него состояние.

В самом деле, доходяга-сосед отнесся к нему вчера ночью по-дружески, с пониманием. Не стал насмехаться над его бедой — частыми приступами бабской мигрени. Бабская-то она бабская, эта болезнь, но способна здорово испортить жизнь человеку. Сосед не стал поднимать шум, не сочувствовал фальшиво, а поделился лекарством, от которого Слону действительно полегчало. А потом его похитили вместо Слона.

Что ж, такое, видно, его профессорское счастье. Не повезло человеку, а ему, Слону, повезло. Как поется в известной арии: «Сегодня ты, а завтра я!» Но лучше не завтра, а как можно позже.

Вроде бы все рассуждения Слона были правильными. Но перед глазами все равно стояла профессорская жена Катя, которая в слезах благодарила его, Слона, за заботу.

«Какая женщина! — думал Слон. — Ночей не спит. Вот это любовь, вот это преданность! Со мной бы кто так…»

Тут же Слон понял, что у него такой женщины никогда не будет, потому что он ее не заслуживает. Малахольный профессор заслуживает, а он — нет.

Ананас кивнул султаном, соглашаясь.

От дурных мыслей заболела голова. Слон с тоской оглянулся и увидел, что заботливый сосед оставил ему щепотку своего волшебного порошка на блюдечке. От порошка голова прошла, но совесть подняла голову и принялась орать в полный голос.

Тогда Слон решил сосредоточиться на деле, благо теперь никто ему не мешал. Дело было очень важным и сулило много денег. Он поручил его одному ловкому человеку, некоему Борису Минскому. Однако от Минского со вчерашнего дня ни слуху ни духу. О деле же, кроме самого Слона, знали только двое преданных ему людей. Или те, кого он считал преданными. Словом, знали о деле двое, Утюг и Цибуля, и если один из них продался Холодильнику, то и об этом деле ему, конечно, доложил. Но если бы они перехватили Минского, тогда незачем было бы похищать его, Слона. Как все сложно!.. И совершенно нет информации.

Еще немного поразмыслив, Слон решил, что прежде всего нужно разобраться с предателем. От порошков профессора голова не только перестала болеть, но еще и заработала отлично, так что вскоре план был готов.

В три часа, когда врачи ушли и процедуры закончились, Слон достал из укромного места тщательно спрятанный телефон. Больничные порядки он, конечно, уважал, но совсем без связи остаться не мог, поэтому один мобильник послушно сдал Варваре Францевне, а другой, незасвеченный, пронес в палату. Он встал у окна, спрятался за занавеску и набрал номер Утюга.

— Это Минский, — прошептал он в трубку.

— Куда ты пропал? — заорал Утюг на том конце. — Ты вообще знаешь, что творится?

— Молчи, — перебил его Слон, — молчи и слушай. Дело я не сделал, не вышло. Люди Холодильника висели на хвосте. Хочу все Слону обратно передать, а его нет нигде.

— Как так?

— А вот так — нет его в больнице. Так вот, я спрятал это в трансформаторной будке во дворе больницы, понял? Умываю руки, и больше ко мне не обращайтесь! И так еле ноги унес.

Слон нажал на отбой и прислушался. В коридоре не слышно ни шагов, ни голосов. Он удовлетворенно хмыкнул и выглянул в окно. Куда бы послать второго подозреваемого, Цибулю? Из окна видны были ворота больницы и кабинка охраны. Вот поднялся шлагбаум, проехала машина «Скорой помощи». По дорожке шли люди. Мимо трансформаторной будки, мимо голых и мокрых кустов они сворачивали к главному входу. В стороне виднелась верхушка скромного серого домика — морга. Туда не сворачивал никто.

Слон набрал Цибулю.

— Это я, Минский, — проскрипел он.

— Ты откуда взялся? — напрягся Цибуля.

— Это сейчас неважно. — Слон закашлялся. — У меня мало времени, так что запоминай и не переспрашивай. Я не успел ничего сделать, меня перехватили. Я хотел эту вещь отдать Слону в собственные руки, только в больнице его нет.

— Да ты что несешь? — заволновался Цибуля. — Ничего не понимаю! Ты вообще кто?

— Минский я, не ори. — Слон сделал над собой усилие, чтобы самому не заорать. — И не перебивай, я же тебе сказал. Вещь я спрятал в морге, стол крайний справа. Вроде там покойника пока не было. — Он хохотнул, зная, что Цибуля до ужаса боится мертвецов. — Приклеил скотчем снизу, понятно говорю? И я больше по этому делу не работаю, разбирайтесь там сами, а мне собственная жизнь дорога!

Слон убрал телефон в укромное место, снова устроился на кровати и стал ждать вечера.

Над головой профессора Кряквина лязгнула крышка багажника, и его выволокли наружу.

На этот раз его поставили на ноги и подтолкнули в спину.

— Шагай, Слон! — раздался за спиной все тот же грубый голос. — Двигай ногами!

— Вы ошиблись, — попытался сказать профессор, — и приняли меня за другого! Я вовсе не Слон.

Однако рот его был заклеен лентой, и ничего связного произнести не удалось. В ответ на возмущенное мычание Валентина Петровича больно ткнули в спину, так что пришлось подчиниться насилию. Тем более что на улице было холодно, и двигаться было теплее, чем стоять. Профессор неуверенно зашагал вперед. Через несколько шагов его придержали за локоть, и очень кстати: дальше шли ступени, и он мог свалиться.

Поднявшись по ступенькам, профессор снова остановился. Негромко скрипнула дверь, и Валентина Петровича втолкнули в какое-то помещение.

Здесь, по крайней мере, было значительно теплее.

Профессора снова подтолкнули в спину.

Он прошел еще несколько шагов, и тут чьи-то сильные руки сорвали с его головы мешок.

Валентин Петрович заморгал от яркого света.

Он стоял в огромном холле с мраморным полом. Под потолком висела потрясающая люстра, по виду напоминающая гигантскую гроздь бананов, а по размерам — аэробус «Боинг-757».

Слева и справа от него стояли двое в черных комбинезонах, а чуть в стороне — миловидная блондинка в коротком кокетливом халатике.

Прямо перед профессором восседал пожилой мужчина в безупречном смокинге. Длинное породистое лицо и уверенная горделивая осанка делали его похожим на дворецкого из старой английской комедии. Правда, выражение его лица намекало скорее не на комедию, а на триллер.

— Вот, Степаныч, доставили вам Слона в лучшем виде. Холодильник будет доволен, — заискивающе проговорил один из людей в черном.

— Пс-с, — раздраженно прошипел «дворецкий», покосившись на медсестру. — Ангелина, что это они у тебя такие болтливые? Сколько раз говорили, чтобы никаких имен!

— Свободны, мальчики! — Блондинка щелкнула пальцами и указала на дверь. — С вами рассчитаются.

Люди в черном послушно покинули помещение.

«Дворецкий» повернулся к Валентину Петровичу, достал из брючного кармана маленький плоский пистолет, направил его на профессора и вежливо проговорил:

— Попрошу вас проследовать в зимний сад!

Свободной рукой он указал на стеклянную стену, за которой буйствовали африканские джунгли.

Назвать это зимним садом значило не сказать ничего. Это был самый настоящий тропический лес.

Профессор почувствовал зов любимой Африки, так что повторять приглашение не пришлось. Правда, стена казалась сплошной, без дверей и входов, но стоило Валентину Петровичу приблизиться к прозрачной преграде, как она послушно разъехалась, открывая перед гостем проход.

Валентин Петрович вошел в джунгли и почувствовал себя как дома.

Волнующие запахи тропиков, шелест пальмовых листьев, оглушительные крики попугаев…

Наконец-то ему стало тепло. Можно даже сказать, жарко.

— Вперед! — скомандовал у него за спиной «дворецкий» и для пущей убедительности щелкнул предохранителем пистолета.

Профессор двинулся по дорожке, выложенной красноватой керамической плиткой. По сторонам благоухали фантастические яркие цветы. Огромные бабочки и крошечные колибри перелетали с цветка на цветок.

Дорожка сделала плавный поворот, и впереди показался бассейн.

Точнее, это был не бассейн, а настоящее лесное озеро, причем достаточно большое. Джунгли подступали почти к самому его краю, только на самом берегу оставался маленький песчаный пляж. Сейчас на этом пляже в плетеном шезлонге сидел старик с изрезанным морщинами болезненно-желтым лицом.

Хотя в тропическом саду было жарко, старик кутался в клетчатый шерстяной плед.

Профессора вытолкнули на песчаный берег.

Старик поднял на него глаза, криво усмехнулся и проговорил скрипучим, как бы механическим голосом:

— Вот мы и встретились. Так вот ты какой, Слон! Честно говоря, я тебя представлял немного иначе.

Профессор попытался что-то возразить, но клейкая лента не давала выговорить ни слова.

Старик выпростал из-под пледа худую морщинистую руку и щелкнул пальцами:

— Степаныч, отклей-ка ему пасть. Послушаем, что он нам скажет.

«Дворецкий» приблизился к профессору и дернул за край ленты. Губы Валентина Петровича обожгло болью, но зато он обрел дар речи.

— Вы меня с кем-то перепутали! — бодро начал он. — Я вовсе не слон…

— Ну да, ну да, — закивал старик в кресле, — ты не слон, ты козел. Сейчас ты мне будешь лапшу на уши вешать, пургу гнать. Степаныч!

Степаныч, поняв хозяина с полуслова, снова заклеил профессору рот и застыл рядом, ожидая новых указаний.

— Так вот слушай, Слон! — проскрипел старик, не переставая сверлить профессора холодными, как лед, глазами. — Мне с тобой отношения выяснять некогда, да и неинтересно. Мне одно нужно — узнать, где находится то, что мы ищем. Сейчас Степаныч откроет тебе рот, и ты нам все быстренько скажешь. После этого ты сможешь умереть быстро и безболезненно. А иначе… ты меня понимаешь!

Степаныч снова дернул ленту.

— Я не знаю, о чем вы говорите! — выпалил Валентин Петрович. — Я же говорю вам, что здесь ошибка! Я не тот, кто вам нужен!

«Дворецкий», повинуясь безмолвному приказу хозяина, снова заклеил профессору рот.

— Нет, Слон, ты определенно меня не понимаешь! — раздраженно проскрипел старик. — Я тебе дам еще одну попытку, но ты уж, будь любезен, используй ее с умом. Мне с тобой играть некогда, у меня сегодня еще много других дел.

— Холодильник, — подала голос блондинка-медсестра, до того молча стоявшая поодаль, — отдай мне его на полчасика: все выложит как миленький! — Ее голубые глаза загорелись, пухлые губки сложились в плотоядную улыбку.

— Подожди, Ангелина. — Старик отмахнулся от блондинки и снова повернулся к профессору: — Видишь, девушка волнуется. А она у нас такая — попадешь к ней в ручки, так все на свете забудешь. И захочешь умереть, а не получится. Она ведь у нас профессионал, с медицинским образованием. Одна беда — после нее ты уже ни на что не будешь годен, мозги будут как у кабачка или патиссона, а я не хочу, чтобы ты стал кабачком. Так что очень тебе советую все мне выложить. А то ведь и правда отдам Ангелине!

Степаныч снова дернул ленту.

— Уважаемый Холодильник! — как мог убедительно начал Валентин Петрович, в ужасе косясь на «медсестру». — Честное слово, я не знаю, о чем вы говорите. Если бы я только знал — поверьте, я не стал бы молчать! Но я действительно не тот…

«Дворецкий» тяжело вздохнул и снова заклеил профессору рот.

— Эх, Слон, — печально проскрипел старик, — не хочешь ты по-хорошему! Ведь тебе ясно сказали: все равно никуда не денешься, выложишь все как миленький. Раньше или позже, но выложишь. Только усугубляешь свое положение. Ведь отдам тебя Ангелине, если будешь так упираться.

— Отдай мне его, Холодильник, — заныла «медсестра» и сделала маленький шажок вперед.

— Уймись, Ангелина! — прикрикнул на нее старик. — У тебя на уме одни удовольствия, а нам дело сделать нужно. — Он вздохнул и снова повернулся к Кряквину: — Для начала придется тебе познакомиться с Василием. Он хоть и не такой крутой, как Ангелина, но тоже серьезный… Пообщайся с ним, может, малость поумнеешь!

Степаныч подошел к профессору, накинул ему на плечи петлю из толстого троса и окончательно отодрал клейкую ленту. Затем он отступил в сторону.

В кустах неподалеку от бассейна обнаружился пульт управления. Степаныч нажал на нем какую-то кнопку. Высоко над головой несчастного профессора ровно загудел электромотор, трос натянулся, и профессор взмыл в воздух. Он поплыл в сторону бассейна и вскоре завис над самой водой.

По поверхности воды были разбросаны крупные розовые цветы, а в глубине проплывали золотистые и красные рыбы.

— Василий! — громко позвал Холодильник скрипучим голосом. — Твой выход!

Валентин Петрович огляделся.

У дальнего края бассейна громко плеснуло. То, что казалось темным полусгнившим бревном, плавно соскользнуло в воду.

Профессор вгляделся в плавучее бревно и похолодел: к нему быстро приближался огромный матерый крокодил.

Крокодилья голова едва приподнималась над водой, но маленькие злобные глазки горели, как два угля. Взгляд был прикован к несчастному профессору.

Степаныч коснулся пальцем кнопки, мотор коротко зажужжал, и профессор немного опустился, приблизившись к поверхности воды.

— Сейчас, Васенька, сейчас ты пообедаешь! — ласково проскрипел Холодильник. — Решай, Слон, или ты заговоришь прямо сейчас, или я отдаю тебя Василию. Сначала он отгрызет ноги…

Валентин Петрович не сводил глаз с приближающегося хищника. Треугольная морда стремительно разрезала темную поверхность воды.

Профессор не просто следил за крокодилом. Он лихорадочно вспоминал один важный разговор с верховным шаманом племени козюмбра.

— Если ты встретишься с братом-крокодилом, — учил профессора шаман, — напомни ему о вашем родстве. Ведь мы, воины козюмбра, дети великого бога Шу-Шу, а значит, близкие родственники крокодилов, их двоюродные братья. А раз ты теперь почетный член нашего племени, значит, ты тоже брат крокодила. Так что, если встретишь его в речных тростниках, где он живет, скажи ему только: «Шумба-румба баши-раши Шу-Шу!» — и он не сделает тебе ничего дурного.

Крокодил подплыл к профессору и замер прямо под его ногами. Маленькие глазки разгорелись еще ярче, огромная пасть слегка приоткрылась, демонстрируя десятки остро отточенных зубов.

«А вдруг это не африканский крокодил, — подумал Валентин Петрович. — Вдруг это южноамериканский кайман или аллигатор? Или вообще гавиал? Тогда на него вряд ли подействует заклинание африканского шамана».

— Говори же, Слон, — проскрипел Холодильник, — или останешься без ног! Куда ты дел то, что мы ищем?

Валентин Петрович не отвечал: он разглядывал крокодила.

— Не хочешь говорить? — рявкнул старик. — Тебе же хуже! Хотя ноги тебе все равно скоро не понадобятся!

Степаныч снова нажал на кнопку, и профессор опустился еще ниже. Теперь не больше полуметра отделяло его от утыканной зубами пасти.

Крокодил лениво колыхнулся, и над водой выступил сероватый чешуйчатый гребень.

«Это африканский гребнистый крокодил, — обрадовался Валентин Петрович. — Хорошо, если он не забыл вдали от родины язык племени козюмбра».

— Последний раз спрашиваю: куда ты это спрятал? — проскрипел Холодильник.

Валентин Петрович молчал. Точнее, он шевелил губами, припоминая негритянское заклинание. В самый неподходящий момент его подвела память.

«Шумба-румба баши-раши Шу-Шу» или «Шумба-румба ваши-наши Шу-Шу» — в этом сейчас заключался основной вопрос его жизни.

Как минер, он не имел права на ошибку.

Степаныч еще раз нажал на кнопку, и ноги профессора коснулись воды. Крокодил широко разинул пасть, дернул хвостом и двинулся вперед, как живая торпеда.

— Шумба-румба баши-раши Шу-Шу! — выпалил профессор и испуганно подогнул ноги.

Крокодил резко затормозил, как будто наткнулся мордой на каменную стену. В его маленьких глазках засветилось откровенное сожаление. Он захлопнул пасть с таким звуком, как будто закрыл огромный кожаный чемодан, и опустил ее под воду, так что на поверхности остались только глаза и ноздри.

Валентин Петрович облегченно перевел дыхание.

— Василий, ты это что? — удивленно проскрипел Холодильник. — Я тебя не узнаю!

Степаныч нажал свою кнопку, и профессор погрузился в воду по пояс, потом по шею…

Вода была теплая, пахла тропическими цветами, экзотическими пряностями и еще чем-то неуловимым, но очень знакомым. Профессор вспомнил свою любимую Африку и даже расчувствовался. После переживаний и тягот прошедшей ночи было чрезвычайно приятно плавать в теплой ароматной воде. Наконец он как следует согрелся и почувствовал себя намного бодрее.

— Василий, в чем дело? — повторил разочарованный Холодильник. Крокодил виновато фыркнул, полностью погрузился в воду и медленно поплыл к дальнему берегу бассейна.

— Степаныч, — проскрипел Холодильник, которому не терпелось найти виноватого, — я же тебе велел не кормить Василия!

— Шеф, я его не кормил! — принялся оправдываться «дворецкий». — Я его уже три дня не кормил!

— Что-то не похоже! — бесновался старик. — Был бы голодный — сожрал бы этого!

— Шеф, клянусь! — «Дворецкий» бил себя в грудь. — Может, у него просто нет аппетита?..

— А вот сейчас проверим.

Холодильник щелкнул пальцами.

Из кустов возникли двое удивительно похожих типов в черных костюмах. Парочка вытянулась перед шефом, ожидая приказаний.

— Вася проголодался, — проскрипел старик и ткнул пальцем в «дворецкого».

Близнецы подхватили Степаныча под руки и поволокли к воде.

— Не надо, шеф, не надо! — верещал тот, безуспешно пытаясь вырваться. — Я все сделал как вы велели!

Холодильник молчал.

Степаныча столкнули в воду. В ту же секунду крокодил соскользнул с берега и стремительно поплыл через бассейн, выставив над водой горящие глазки.

Он разрезал воду, как быстроходный катер, и через десять секунд сблизился с барахтающимся на глубине Степанычем. «Дворецкий» заверещал не своим голосом и, нарушая все законы физики, выскочил из воды. Казалось, еще немного, и он взлетит над бассейном или, как барон Мюнхгаузен, поднимет сам себя за волосы.

Зубастая пасть щелкнула, сомкнулась со страшным звуком, «дворецкий» истошно завопил…

— Ладно, достаточно! — рявкнул Холодильник.

Близнецы наклонились и вытащили вопящего Степаныча.

На заду у него был вырван кусок брюк, из укушенного мягкого места капала кровь. Крокодил проводил несчастного «дворецкого» полным разочарования взглядом.

С таким же разочарованием смотрела на Степаныча «медсестра» Ангелина. Она явно сожалела, что развлечение не состоялось.

— И правда, Вася голодный, — задумчиво проскрипел Холодильник. — Почему же он Слона не ест?

— Прошу прощения, — подал голос профессор Кряквин. — Вы, конечно, заняты, но не найдется ли у кого-нибудь шампунь?

— Какой еще шампунь? — взревел Холодильник.

— Желательно для сухих волос, — как ни в чем не бывало ответил Валентин Петрович. — Я бы заодно голову вымыл.

— Он еще надо мной издевается! — Старый уголовник скрипнул зубами. — Ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последним!

— Хорошо смеется тот, кто смеется без последствий, — поправила шефа Ангелина.

Холодильник не обратил на ее слова внимания, повернулся к близнецам и щелкнул пальцами:

— В муравейник его! Уж муравьи-то меня не разочаруют!

Один из этой парочки подскочил к пульту, нажал на кнопку и повернул рычажок. Электромотор загудел, трос натянулся, и профессор вылетел из бассейна, как пробка из бутылки.

Его пронесло над водой и вынесло на дальний берег водоема — к груде мелкого сора, листьев и хвои. Поверхность этого холма чуть заметно шевелилась, и, приглядевшись, Валентин Петрович разглядел тысячи снующих насекомых.

Этих насекомых профессор хорошо знал. Он часто сталкивался с ними в африканских экспедициях.

Это были огромные и чрезвычайно прожорливые черные тропические муравьи.

Такие муравьи в считаные секунды могут обглодать небольшого зверька, оказавшегося у них на пути. Чтобы обглодать до костей животное чуть крупнее, скажем, дикую свинью капибару или дикобраза, им нужно чуть больше времени — минут пять. Примерно столько же времени уйдет и на человека средней комплекции, который после непродолжительной встречи с муравьями будет пригоден разве что для наглядного пособия в школьном кабинете анатомии.

— Не передумал, Слон? — проскрипел Холодильник. — Даю тебе последний шанс! Где то, что мы ищем?

— Многоуважаемый! — с бесконечным терпением проговорил Валентин Петрович. — Еще раз повторяю: вы ошибаетесь. Я совсем не тот, кто вам нужен.

— Ладно, тебе же хуже. — Старик щелкнул пальцами, тип в черном нажал на кнопку, и профессора опустили ногами в муравейник.

Все присутствующие замерли.

Ангелина облизнулась и привстала на цыпочки, чтобы не пропустить увлекательное зрелище. Профессор Кряквин слегка пошевелил затекшими пальцами.

— Не понимаю, — нарушил общее молчание Холодильник, — почему он не кричит?

Валентин Петрович откровенно зевнул.

Если встреча с прожорливым крокодилом его действительно испугала и он от волнения едва не перепутал заклинания, то с муравьями он мог быть абсолютно спокоен. Перед каждой поездкой в африканские джунгли профессор делал прививки от самых распространенных на чужом континенте болезней, а также принимал специальную сыворотку, после которой кожа начинает издавать ненавистный для тропических насекомых запах. Прожорливые африканские муравьи были для него совершенно безопасны. Они просто шарахались от профессора, и та часть огромного муравейника, которой коснулись ноги Валентина Петровича, моментально опустела.

Кстати, никто, кроме муравьев, этот запах не чувствовал, так что чудодейственная сыворотка не создавала для профессора особенных бытовых неудобств.

— Да, не зря братва о Слоне всякие чудеса рассказывает, — подал голос оклемавшийся «дворецкий». — Серьезный человек, настоящий авторитет. Муравьи, и те его боятся!

— Ты еще будешь меня нервировать? — рявкнул Холодильник. — Сейчас отдам крокодилу — пускай доедает.

— Молчу, шеф! — испугался Степаныч и на всякий случай отступил подальше от водоема.

— Шеф, — льстиво улыбнулась Ангелина, — может, все-таки отдадите его мне? Честное слово, я с ним быстро разберусь! Можете не сомневаться.

Старик не успел ответить.

На дорожке между кустами послышались быстрые шаги, и на берегу водоема появился еще один человек.

Это был невысокий полноватый мужчина лет шестидесяти с круглой лысиной и в безупречно сшитом сером костюме.

— Что же мы делаем, Харитон Данилович? — укоризненно проговорил он, приближаясь к Холодильнику. — Почему пропускаем процедуры? У нас что, часов нет? Или мы решили, что здоровье нам совершенно без надобности?

— Извините, доктор. — Старик на глазах оробел. — Забыл, увлекся. Работа, понимаете…

— У всех работа, — строго ответствовал доктор, — все трудоголики, но время для лечения находят!

— Без меня ничего не делать! — отдал последнее распоряжение Холодильник. — Этого — в клетку.

Степаныч ухватился за спинку кресла и покатил хозяина к выходу из оранжереи. Доктор шел рядом и что-то недовольно выговаривал пациенту. Ангелина плотоядно оглянулась на Валентина Петровича и отправилась следом за шефом, слегка покачивая бедрами.

Близнецы, манипулируя кнопками и рычажками, перенесли профессора через водоем, приподняли и засунули в железную клетку, подвешенную на стволе пальмы.

После этого они освободили Валентина Петровича от троса, заперли на замок дверь клетки и тоже покинули оранжерею. Напоследок профессор успел услышать обрывок разговора о том, что неплохо бы, дескать, перекусить, пока шеф занят своими процедурами.

Профессор остался наедине с собственными мыслями.

Катя вышла из ворот больницы и остановилась в растерянности. Она совершенно не представляла, что ей теперь делать. Есть женщины, и таких, разумеется, большинство, которые от любых неприятностей спасаются делами. Муж в больнице? Но ведь ему уже лучше, так что вовсе незачем стоять под больничной дверью и лить пустые слезы. К нему не пускают? Нет худа без добра: можно задержаться на работе, сделать все накопившиеся дела и не глядеть поминутно на часы, не вздрагивать от каждого телефонного звонка в ужасе, что звонит голодный муж, который пришел с работы пораньше и озверел окончательно, не найдя дома ни жены, ни обеда. Можно осуществить поход в парикмахерскую, который откладывался так давно, что коллеги женского пола уже косятся на вашу прическу, и даже начальник, запинаясь и отводя глаза в сторону, бормочет что-то насчет «покороче вам больше к лицу».

Если же вы находите неприличным наводить красоту в то время, когда несчастный муж мается на больничной койке, можно устроить генеральную уборку в квартире. Никто не будет вам мешать, не будет путаться под ногами, никто не станет ворчать из-за неудобства и пыли. Зато потом больной явится в чистый и уютный дом. А пока вы, не покладая рук, трудитесь на благо семьи, все мрачные мысли и страхи уйдут сами собой, а после тяжелого физического труда просто свалитесь на диван и не станете ночами воображать всякие ужасы о больном муже. Словом, каждая женщина в душе всегда надеется на лучшее и точно знает, что любое полезное дело — замечательное лекарство от проклятой хандры.

Если бы сейчас рядом с Катей была Ирина, она наверняка бы именно это и посоветовала. Жанна выразилась бы более определенно — сказала бы о тетехах, которые при малейшей неприятности так распускают себя, что на них смотреть страшно, и это вместо того, чтобы взять себя в руки и заняться собственной внешностью и гардеробом.

Умом Катя понимала, что подруги правы. Но какой, скажите на милость, может быть сейчас поход с Жанной по магазинам? После бессонной ночи у Кати совершенно не было сил. Идти домой и работать? Но совершенно никаких идей насчет новых панно в голове не было. А если нет куража, справедливо считала Катя, нечего и садиться за работу, все равно ничего хорошего не выйдет. Следовало срочно поднять настроение и подкрепиться.

«Ага, — мысленно услышала она злорадные голоса подруг и увидела их ехидные физиономии, — снова пойдешь лопать сладкое. Ни на что большее ты не способна. Хоть бы для разнообразия что-нибудь новенькое придумала!»

«Зачем что-то выдумывать, когда есть такой замечательный, проверенный временем способ? — холодно возразила им обеим Катерина. — И мне он действительно помогает. К тому же все новое — только хорошо забытое старое».

«Ладно, ты-то о своем проверенном способе никогда не забывала», — заедались Ирка с Жанной. Пришлось Кате сделать над собой усилие и напрочь выбросить их из головы. Она просто заставила себя забыть на время, что у нее есть подруги, и оглянулась в поисках кафе.

До подходящего места нужно было пройти добрых полторы остановки. Возле больницы ничего подходящего не оказалось, и неудивительно: больные в кафе не ходят, а родственникам подойдет обычная забегаловка, где можно наскоро выпить чай из пакетика и съесть что-нибудь непритязательное вроде сосиски в тесте.

Однако когда дело касалось еды, Катерина становилась чрезвычайно настойчивой, и никакие препятствия уже не могли ее остановить. Она целеустремленно вертела головой и наконец увидела на другой стороне улицы вывеску французской кондитерской. Это было именно то, что нужно.

Катерина приободрилась и дисциплинированно прошагала метров двести до перехода. Однако не успела она ступить на проезжую часть, как на нее налетела какая-то женщина. И не просто налетела, а принялась вопить:

— Дорогая! Как же я рада тебя видеть!

Катя недоуменно поглядела на вопящую и сделала вежливую попытку отстраниться. Однако не тут-то было. Дама держала ее хваткой бультерьера и не переставала говорить:

— Нет, это же надо, какая встреча! А я иду себе — вдруг ты! Сто лет не виделись — и вдруг на улице встретились! А ты отлично выглядишь! — Она отстранилась, взяла Катю за плечи и завертела, оглядывая: — Пополнела немного, но тебе идет.

Теперь Катя сумела ее разглядеть. Шумная дама была примерно ее ровесницей, может, чуть младше, хотя не исключено, что так казалось просто из-за худобы. Одета она была в узкие черные брючки и курточку из искусственного меха. Волосы выкрашены в цвет, который у парикмахеров называется «темный каштан». Глаза смотрели приветливо. Словом, бояться даму не следовало — вполне вменяемая особа, просто обозналась.

— Простите, — Катя прервала ее причитания, — думаю, вы ошиблись.

— Что? — завопила женщина. — Ты меня не узнаешь, что ли?

— Не припоминаю, — честно призналась Катя.

— Да брось! Ты же Машка? Машка Симакова?

— Вовсе я не Машка Симакова, а Катька Дронова! — возмутилась Катерина.

— И ты не училась в «Холодилке»?

— А что это?

— Институт холодильной промышленности, — гордо поджала губы дама.

— К вашему сведению, я училась в Академии художеств, — отчеканила Катерина и задрала голову как можно выше.

— Надо же. А как на Машку похожа, просто одно лицо! И волосы, и фигура — просто один к одному. Извините! — спохватилась женщина и отпрянула в сторону.

— Ничего, бывает. — Катя двинулась к двери кафе и выбросила из головы странную встречу.

Женщина в курточке из искусственного меха завернула за угол и остановилась. С лица ее слетело приветливое, но малость придурковатое выражение. Теперь она была спокойна и сосредоточена. Осторожно выглянула, убедилась, что Катя скрылась в кафе, и как можно быстрее пошла прочь.

Она миновала два дома и свернула в третью подворотню. Там к ней бросился щуплый узкоплечий субъект. Если бы Катя была рядом, она непременно узнала бы и бегающие глазки, и ранние глубокие морщины на лице. Именно этот человек вчера вечером ломился к ней в квартиру, представляясь работником Горгаза. Его толстый сообщник сидел на скамейке возле гаражей и потягивал пиво.

— Принесла? — спросил щуплый.

— А то. — Дама в мехах вытащила из кармана связку ключей от Катиной квартиры. — Эту тетеху догола раздеть можно, она не заметит.

Щуплый потянулся за ключами, но дама сделала неуловимое движение, и ключи исчезли.

— Деньги вперед!

Щуплый поморщился, но отсчитал требуемую сумму. Воровка повеселела и отдала ключи.

— Будьте здоровы, мальчики! Если что понадобится — обращайтесь, всегда к вашим услугам!

Толстый хотел на прощанье шлепнуть ее по заду, но девица ловко увернулась и выскочила на улицу.

— Кончай пиво сосать! — рассердился щуплый. — Идем на дело, пока та баба в кафе сидит.

— Жанна Георгиевна, я ей говорила! — пискнула секретарша, пытаясь удержать в дверях кабинета энергичную тетку лет семидесяти в спортивной куртке с надписью «Пума». — Я ее предупреждала! Я ей объясняла, что вы без записи не принимаете!

— Так. — Жанна сжала зубы и резко выдохнула, как проколотый воздушный шар. — Что на этот раз, Ариадна Прокофьевна?

Она сделала секретарше незаметный знак, и та мгновенно улетучилась из кабинета.

На сей раз Жанна не винила свою помощницу: остановить Ариадну Копытченко не смог бы и взвод ОМОНа в полном вооружении.

— Люська зараза! — выпалила тетка, с удобством усаживаясь в кресло по другую сторону стола. — Зараза и паразитка.

— Нельзя ли конкретнее? — Жанна скрипнула зубами и покосилась на часы: через сорок минут к ней должен прийти крупный бизнесмен для оформления миллионного контракта, а выжить Ариадну Прокофьевну из кабинета было не проще, чем вывести в доме мелких надоедливых муравьев.

— Зараза, паразитка и однозначно антиобщественный элемент! — Гражданка Копытченко произнесла это как приговор, не подлежащий обжалованию.

— Как я понимаю, вы говорите о своей племяннице Людмиле Никифоровой. — Жанна взяла себя в руки. — Той самой племяннице, которую вы прошлый раз назначили наследницей своего имущества.

— Паразитка и еще вертихвостка!

— Правильно ли я понимаю, что вы хотите переписать завещание?

— А как же! — Ариадна Прокофьевна приподнялась. Лицо ее покрылось багровыми пятнами. — Как же не переписать, когда она за огурцами не приехала? Я ей говорю, чтобы за огурцами срочно приехать, а она, бескультурница, отвечает, мол, в школу за Васькой надо идти! А что я у нее единственная двоюродная тетка и все как есть ей завещала, это ее не колышет! Можно подумать, у нее четыре тетки и можно на них натурально плевать!

— Ариадна Прокофьевна. — Прежде чем продолжить, Жанна прикрыла глаза и мысленно сосчитала до пяти. — Вы снова хотите переписать завещание?

— Как же не переписать? Конечно, переписать, когда она однозначно паразитка и за огурцами не приехала! Я для нее эти огурцы растила — это раз. Одного навоза сколько под них положила! Я их собирала — это три, я их в банки закатывала — это пять, а она за ними приехать не хочет к единственной тетке — это восемь! Как же после этого не переписать? Непременно надо переписать!

— Ариадна Прокофьевна, — Жанна снова взглянула на часы, — это будет уже шестое завещание. Конечно, это ваше право, но я в прошлый раз просила вас как следует подумать…

— А вы в прошлый раз мне не сказали, что Люська — паразитка и бескультурница! И еще вертихвостка!..

— Как я вам могла что-то сказать, если ни разу в жизни не видела вашу племянницу?

— А для чего вы тогда здесь сидите? — мгновенно нашлась посетительница.

Жанна широко открыла рот, как выброшенная на берег рыба, и в это время зазвонил телефон.

Обычно звонки нотариуса принимала секретарша, но сейчас она, должно быть, курила в туалете, чтобы восстановить душевное равновесие после встречи с Ариадной Прокофьевной.

— Ташьян! — Жанна поднесла трубку к уху.

— Жанночка, золотце, как хорошо, что я тебя застала! — пророкотал в трубке сочный бас Беатриче Левоновны, ее матери. — Ты сегодня обедаешь у меня. Или ужинаешь? Словом, я тебя жду. И смотри не опаздывай.

— Мама, но мне некогда, — протянула Жанна, понизив голос и покосившись на посетительницу. — Мама, ты же знаешь, что я на работе. У меня клиенты!

— Вот и Люська моя такая же! — вклинилась Ариадна. — Тоже ей все некогда! Для единственной тетки не может времени найти! Нет, непременно надо завещание переписать!..

— Жанна, — голос в трубке посуровел, — я не хочу слышать никаких отговорок. Ты ужинаешь у меня, и точка! И чтобы была прилично одета!

— Снова ты нашла для меня какого-то мужика? — еле слышно проговорила Жанна. — Я же тебя просила!

Беатриче Левоновна была одержима желанием выдать дочь замуж. Жанна против замужества возражала категорически, однако считала, что это дело никого совершенно не касается, и пускаться в объяснения не собиралась.

Мама была на этот счет другого мнения.

Она была уверена, что ее дочь — легкомысленная особа, поэтому доверить ей такое серьезное дело, как выбор будущего мужа, никак нельзя. Жанна, по мнению матери, предъявляет к мужчинам совершенно не те требования, какие нужно. Сама Беатриче Левоновна придерживалась той точки зрения, что ее будущий зять должен быть, во-первых, армянином и, во-вторых, обеспеченным человеком. Именно в такой последовательности.

Если говорить откровенно, в глубине души Жанна была даже согласна с матерью в том, что замужество — вещь действительно нужная. Ведь это сейчас она независима, полна сил и хорошо зарабатывает. Кто знает, что будет лет через десять? То есть за десять-то лет она ручается, на десять лет у нее вполне хватит сил и желания работать. И клиентов тоже хватит. Даже на двадцать должно хватить.

Но что совершенно точно — через двадцать лет об удачном замужестве можно будет забыть. А если быть честной до конца, то и через десять она не сможет заинтересовать приличного обеспеченного человека. Сейчас ей сколько? Тридцать девять. Это Жанна даже подумала шепотом, чтобы ее мысли никто не мог подслушать. А через десять лет ей будет сколько? Ужас какой! Назвать это число Жанна даже в мыслях не решилась.

Мать права — о будущем нужно думать заранее. И ничего удивительного, что мама по мере сил старается подыскать ей обеспеченного человека.

Жанна против обеспеченности будущего мужа не возражала. Напротив, предпочла бы, чтобы он был богатым, а еще лучше — очень богатым. Но во всем остальном ее вкусы решительно не совпадали с мамиными. Словом, умом она понимала правоту матери, а на деле старалась увильнуть от каждого потенциального жениха, который появлялся на горизонте.

— Что значит снова? — возмутилась Беатриче Левоновна. — Такого варианта у тебя еще не было! Это прекрасный, просто замечательный вариант! Армянин из Америки, очень обеспеченный человек и такой порядочный…

— Представляю себе! — хмыкнула Жанна.

— Никаких возражений! — пророкотала мать. — Ты ужинаешь у меня, вы знакомитесь, а дальше — как получится. Все дальнейшее будет зависеть от вас. Не понравится — твое дело! Тебя никто силой не заставляет выходить замуж.

— Ты так считаешь?

— Дама, — подала голос Ариадна Прокофьевна, — что это вы на работе личными делами занимаетесь? Я к вам по серьезному делу пришла, а вы тут шуры-муры…

— Одну минуту, — прошипела Жанна, прикрыв трубку ладонью. — Это я не тебе, мама! Мама, но я же действительно на работе! Я тебя просила!.. И потом, эти смотрины в моем возрасте…

— Хорошо, пригласи подругу! — отступила Беатриче Левоновна. — Тогда это действительно будет приличнее! Пригласи Ириночку, она такая славная девушка. Хотя нет, Ириночку, пожалуй, не надо, она слишком привлекательная, да еще блондинка, она ему может понравиться. Ты же знаешь, многие армяне почему-то предпочитают блондинок.

— Мама, все! Я тебя умоляю!

— Хорошо-хорошо, только не опаздывай! Я жду вас к семи.

Жанна опустила трубку, снова мысленно сосчитала до пяти и обратилась к клиентке:

— Так что, снова оформляем наследство на другую вашу племянницу, Татьяну Антонову?

— Приходится, — вздохнула клиентка. — Всего две у меня племянницы, и выходит, если не Люське, то однозначно Таське, иначе кому же? Иначе больше некому!..

К концу рабочего дня Жанна чувствовала себя как выжатый лимон. Нет, как загнанная лошадь. Нет, как загнанный лимон и выжатая лошадь одновременно.

Лично проводив последнего (очень важного) клиента до порога офиса и закрыв за ним дверь (такой чести удостаивались немногие), она сбросила с лица дежурную улыбку, потянулась и подумала, что сейчас поедет домой, встанет под горячий душ и будет как новенькая.

И вдруг вспомнила о мамином звонке и о том, что придется ехать на эти чертовы смотрины.

Жанна не удержалась от крепкого выражения, плюхнулась обратно в кресло и уставилась в стену перед собой. На стене висел календарь с видами Венеции, который привезла Катерина из европейской поездки.

Календарь был прошлогодний.

Жанна подумала, что, во-первых, давно пора сменить календарь. Во-вторых, секретаршу тоже придется менять, а найти новую — это целая проблема. В-третьих, к матери идти все равно придется, потому что иначе Беатриче Левоновна устроит себе сердечный приступ или почечную колику, а ни то ни другое ей ни к чему.

Кстати, мама права, лучше прийти с подругой — это разрядит атмосферу, и потом, с подругой Жанна сможет обсудить мамин очередной «вариант». С другой стороны, лучше идти именно с Ириной, и как раз по той причине, из-за которой мама была против: пожилой армянин наверняка западет на привлекательную блондинку и саму Жанну оставит в покое. С Ириной можно будет потом со вкусом обсудить маминого армянина, Катька же в мужчинах совершенно не разбирается, и говорить с ней о женихах — все равно что со слепым толковать о Ренуаре или с глухим — о Моцарте.

Приняв окончательное решение, Жанна набрала Ирину.

— Алло, — раздался в трубке какой-то странный полузадушенный голос. — Ох, да, наверное, так.

Из трубки донесся звук падения.

— Ирка! — воскликнула Жанна. — Ты в порядке? Тебе не нужна помощь?

— Нет, спасибо, — глухо отозвалась подруга и закашлялась.

— Чем ты там занимаешься? — Жанна всерьез разволновалась. — Если нужно, я приеду.

— Да нет, Жанночка, что ты! — На этот раз Ирина, кажется, испугалась всерьез. — У меня все в порядке.

— А почему тогда ты так странно разговариваешь?

— Да понимаешь, — Ирина была явно смущена, — я же работаю, пишу новый роман… Тут у меня как раз кульминационная сцена, героя должны убить, и я пробую, как лучше — задушить его подушкой или сбросить со скалы. Ты как думаешь?

— Я думаю, что тебе пора завязывать с этими опасными экспериментами. Одевайся и выходи из дому! Заеду за тобой, и поедем к моей маме. Она тебя очень звала.

— Что ты, Жанночка, — заныла Ирина, — сейчас я никак не могу прерваться! У меня парикмахер висит над пропастью, и веревка почти перетерлась! Если я оставлю его в таком положении, он погибнет!

— Ирина, — раздраженно проговорила Жанна, — только подумай, что ты говоришь. Ты со своими романами скоро совсем свихнешься! Тебе нужно устроить перерыв.

— Нет. — Ирина была тверда как скала. — Пока у меня есть творческий настрой, я должна работать. Позови лучше Катьку, у нее муж в больнице, ей нужно развеяться. А Беатриче Левоновне передай от меня большой привет.

Жанна вздохнула и нажала на отбой.

В глубине души она все понимала: она же и сама терпеть не может, когда отрывают от работы. Правда, работу Ирины она воспринимала не слишком серьезно — подумаешь, какие-то романы. Вот оформление деловых бумаг — это настоящий бизнес! Хотя кто его знает: вон романы Ирины, оказывается, продаются, о ней много пишут в прессе…

Но, как ни крути, Ирина на сегодняшний вечер отпадала, так что хочешь не хочешь пришлось звонить Катьке.

Но и здесь Жанну ждал облом.

Катькин мобильник не отвечал, а городской телефон заливался короткими гудками.

— С кем это она треплется? — в раздражении спросила саму себя Жанна и решила ехать и разбираться с Катькой на месте.

Катя провела в кафе много времени. Не то чтобы она слишком много съела, просто решила действовать не спеша, обстоятельно, поэтому долго выбирала, что заказать, даже советовалась с девушкой у стойки. Остановилась на булочках с шоколадом и пончиках с абрикосовым вареньем.

«А с кремом не буду брать, — решила она. — И со сливками тоже, жирное вредно».

Такое решение пришло к Кате не просто так. Перед мысленным взором снова появились подруги. Ирина грозила ей кулаком, а Жанка грозно сверкала очами и агрессивно шевелила губами — наверняка ругалась. Чтобы умилостивить этих злодеек, Катя заказала вместо кофе зеленый чай и даже не положила в него сахар.

Время пролетело незаметно. Настроение у Кати улучшилось, прошли головная боль и сонливость, все неприятности стали казаться мелкими, а на мелкие неприятности, как известно, и внимания обращать не стоит. Даже погода на улице стала гораздо приличнее. С утра над городом нависали хмурые тучи, грозились дождем, потом поднялся ветер и насыпал Кате за шиворот снежной крупы. Потом тучи разошлись, и сейчас сквозь облака проглядывали крошечные кусочки голубого неба, а это, согласитесь, немало для промозглого петербургского ноября.

Как всегда после сытной еды Катерина готова была принимать жизнь такой, какова она есть. Мужу гораздо лучше, даст бог, все обойдется, а ей сейчас лучше пойти домой. Пожалуй, на полноценную уборку в квартире сил не хватит, а вот посидеть и подумать над очередным панно — самое время.

Катерина сердечно поблагодарила девушку за стойкой и бодрой козочкой поскакала к дому.

Однако сесть за работу ей сегодня было не суждено. У дома Катя застала толпу зевак и три машины, на которых было написано «Полиция».

— Что случилось? — с замиранием сердца спросила она у дворничихи Зинаиды, которая несла вахту у подъезда с метлой наперевес. — Зина, что? Пожар или кража?

— Угу, пожар, — фыркнула Зинаида. — На пожар пожарные выезжают. А если кража, ментов вообще не дождешься. А тут, видишь, понаехали. Притащатся, понатопчут, а кому убирать? — Зинаида сбилась с темы.

— Да что случилось-то? — Катя схватилась поначалу за сердце, но потом сообразила, что ее Валек сейчас в больнице, а сама она вот, живая и здоровая, так что самого страшного не произошло. Уже гораздо спокойнее она спросила: — Неужели у нас в доме убийство?

— Угу, во дворе труп нашли, — угрюмо кивнула Зинаида. — И не алкаш какой-нибудь и не бомж, приличный мужчина. А его ножом в бок и возле подвальной двери бросили. Ужас что творится!

Из ворот выскочил какой-то парень и махнул Зинаиде, чтобы шла во двор. Катя потащилась за ней.

Во дворе суетилась полиция. Люди в форме что-то измеряли у подвальной двери, парень в вязаной шапочке, надвинутой на глаза, отгонял любопытных. Их было немного, все свои: сантехник Васильич, неизменная генеральша Недужная, две-три соседки. Бледная до синевы немолодая женщина сидела на стуле с ломаной спинкой, который вынес из своей каморки сантехник. Рядом со стулом ошивался американский бульдог. Катерина узнала в бледной женщине домработницу Ямщиковых из четырнадцатой квартиры.

— Ох, как вспомню, — в который раз принималась рассказывать она, — так прямо ужас берет. Идем себе спокойно, вдруг Моня вырвался и завыл. Я за ним, гляжу — господи боже мой, мужчина валяется мертвый! И никому дела нет! Ближе подошла, смотрю — под ним лужа крови. Меня саму удар чуть не хватил, спасибо, Монечка поддержал и наверх помог выбраться. А то рядом с покойником так бы и лежала… Умница, Моня, хороший пес.

Моня улыбался слюнявой мордой.

Перед воротами посигналили, и появился белый фургончик.

— Труповозка приехала! — обрадовалась генеральша Недужная. — Сейчас вынесут!

Двое мужиков в халатах, которые когда-то были белыми, бросили к двери подвала носилки и сами двинулись вниз. По дороге они разминулись с двумя не то полицейскими, не то следователями — одним в мятой кепочке, а другим и вовсе без шапки. Катя хотела уйти, но на дорожке встала генеральша Недужная. Обойти ее было делом невозможным: генеральша стояла на земле прочней, чем гранитная скала.

Показались носилки, небрежно прикрытые простыней.

— Посторонитесь, гражданочка, уйдите с дороги! — прикрикнул на Недужную санитар.

Та шагнула в сторону, но тотчас же заметила непорядок.

— Да что же вы его несете головой вперед! — заорала она. — Это же совесть надо иметь — так покойника носить!

Санитар хотел ругнуться, но взглянул на генеральшу и передумал. Носилки развернули прямо на месте. Пока разворачивали, с лица сползла простыня. Катя увидела мелко вьющиеся темные волосы, серый плащ, плохо выбритую щеку…

— Ой, — пискнула она, — да я же его знаю!

— Ну и знакомства у вас, Катерина Андреевна! — немедленно вступила генеральша. — Подозрительно это все. Не успела мужа в больницу отправить, как…

— Постойте-ка! — Парень в кепочке бесцеремонно оттолкнул генеральшу. — Говорите, знаком он вам? Фамилию его назовите быстренько.

— Фамилию? — растерялась Катя. — Он у меня был, а вот фамилии не знаю…

— Во дают бабы! — восхитился сантехник Васильич. — Сама его принимает, в квартиру пускает, а фамилией не поинтересуется! Неудивительно, что преступность растет! Это же просто людей провоцируют бабы-дуры!

— Вроде приличная женщина, муж — профессор… — поддакнула генеральша.

— Да что вы говорите! — взвилась Катя. — Мой муж здесь абсолютно ни при чем!

— Уж это точно, — прищурилась Зинаида, — мужа в такое дело впутывать никак нельзя. Хоть он у вас вроде и тихий, а кто поручится, что от ревности с катушек не съедет. В прошлом году в соседнем квартале тоже вот один такой жену с любовником застал, так его зарезал, а ее в окно выбросил голую. А уж такой тихий был! По улице идет — глаз не поднимет, только портфельчик локтем прижимает… Десять лет дали с конфискацией.

Катя ахнула и прижала руки к груди: внезапно трудно стало дышать. Соседи смотрели с осуждением, а у нее язык присох к гортани, и никак не получалось поставить Зинаиду на место.

Положение спас один из полицейских. Он сурово поглядел на Зинаиду и сказал негромко:

— Вы бы, гражданочка, замечания свои при себе держали и клевету по району не распространяли.

— Как это клевету? — заволновалась Зинаида. — Да я все, можно сказать, из первых рук!..

— Угу. Я в отделении пять лет работаю и что-то такого двойного убийства не припомню. Несчастный случай, да, был. Гражданка Пинчер Софья Борисовна мыла окна и поскользнулась на мокром подоконнике, так и вывалилась с шестого этажа. Но не насмерть, потому как зацепилась за карниз, а потом свалилась на козырек. А мужа ее, Пинчера Ильи Львовича, вообще в то время дома не было. Так что неправильная у вас информация…

— Да мне Верка, дворничиха их, все как на духу рассказала! — надрывалась Зинаида.

— Ах, вот откуда информация поступила? — нехорошо прищурился полицейский. — Тогда все ясно. Гражданка Сидорчук Вера Ивановна второй месяц находится на принудительном лечении от алкоголизма. Белая горячка у нее началась, чертей по углам гоняла, вот соседи нас и вызвали. Это же семейство Пинчер, между прочим.

— Вот видите! — Катя со слезами благодарности повернулась к полицейскому, но тот настроен был серьезно.

— Вы, гражданка…

— Дронова, — подсказала генеральша Недужная. — Дронова Екатерина Андреевна, проживает в квартире на пятом этаже, как раз подо мной.

Не удостоив генеральшу взглядом, парень в кепочке ухватил Катю за локоть и повел к подъезду:

— Пройдемте к вам в квартиру, побеседуем без помех!

На этот раз даже генеральша Недужная удержалась от ехидного замечания, остальные собравшиеся тем более промолчали. Это дружное молчание, однако, было весьма красноречивым.

У двери квартиры Катя полезла в карман за ключами, но там было пусто. Тогда она подумала, что положила ключи в сумку, хотя делала это редко. Пришлось вываливать все содержимое сумки на подоконник. Полицейский терпеливо ждал, хоть и смотрел чрезвычайно неодобрительно на гору появившихся не пойми откуда вещей.

Там были разрядившийся мобильный телефон, полпачки совершенно раскрошившегося печенья и тюбик засохшей помады, который Катя уже полгода таскала в надежде найти точно такой цвет, который, как она думала, очень ей идет. Еще были пачка бумажных носовых платков, косточка от финика (одна женщина в трамвае научила Катю, как, нажимая косточкой определенную точку на тыльной стороне ладони, останавливать головную боль).

Само собой, нашлись цветные карандаши и блокнот, где Катя собиралась зарисовывать свежие художественные идеи, если они придут в голову, допустим, в общественном транспорте или в очереди к зубному врачу. Еще была здесь симпатичная пластмассовая косточка, которую Катя купила для Ирининого кокера Яши, да все забывала отдать. Были фиолетовый помпон от вязаной лыжной шапочки профессора Кряквина и серебряные щипчики для сахара, которые оказались в сумке совсем уж непонятно каким образом.

Последней вывалилась странная конструкция — металлическая палочка с резьбой, двумя винтиками и еще какими-то резиновыми кружочками. Катя с трудом вспомнила, что штука эта называется отчего-то шпилькой, хотя к женским прическам не имеет никакого отношения, а используется в сантехнике. Так, по крайней мере, уверял сантехник Васильич, которого Катя вызвала на позапрошлой неделе для починки текущего унитаза. Васильич долго объяснял, как выглядит шпилька, велел купить и пропал, как все сантехники в нужную минуту. Унитаз тек отчаянно, но когда заболел муж и завертелись все последующие события, Катя о нем забыла.

Не было в сумке только ключей от квартиры. Это было чрезвычайно странно, потому что Катя точно помнила, что, уходя из дома, заперла дверь. Закрытая дверь этот факт косвенно подтверждала. Нужно было срочно взять себя в руки и вспомнить, куда она могла засунуть проклятые ключи.

Как назло, полицейский весьма неодобрительно уставился на гору извлеченных из сумки предметов. При виде серебряных щипчиков он поднял брови, а когда на свет появилась шпилька, даже покачал головой. Когда же Катерина потрясла сумкой и на подоконник вывалилась фигурка бегемота с выпученными глазами и распахнутой пастью, служитель закона снял свою кепочку, вытер вспотевший лоб и тяжко вздохнул.

Статуэтка была сделана из африканского дерева гам-гам, обладающего чрезвычайной прочностью, и Катя носила ее с собой исключительно для самообороны.

Полицейский перевел глаза на Катю и отчего-то успокоился, видно, покорился своей участи.

— Ключики потеряли? — почти весело спросил он.

— Ка-кажется… — растерянно подтвердила Катя. — Но вы не волнуйтесь, в квартиру мы обязательно попадем.

Она позвонила в соседскую дверь. За этой дверью проживала милая старушка Элеонора Аркадьевна. Болезнь сердца сыграла с ней неприятную шутку: стоило ей выйти на улицу зимой или летом, в жару или в холод, в дождь или в ясную погоду, как она начинала задыхаться и падала в обморок. Дома же Элеонора Аркадьевна чувствовала себя неплохо и даже старалась вести активный образ жизни — делала по утрам зарядку и старалась меньше смотреть телевизор, чтобы не расстраиваться из-за новостей.

Она, едва ли не единственная из всех соседей, относилась к Кате с участием. Словом, держать у нее комплект запасных ключей было очень удобно. Вот и сейчас дверь немедленно открылась — наверное, Элеонора Аркадьевна услышала возню на лестнице, но раньше выглянуть стеснялась. Она внимательно поглядела на бравого полицейского, улыбнулась Кате и выдала ключи без дальнейших расспросов, правильно сообразив, что сейчас не до нее.

Катя открыла дверь и остановилась на пороге. В прихожей царил неописуемый разгром. Все африканские маски, все копья и щиты, висевшие на стенах, были сброшены. Чучело обезьяны, свисавшее с антресолей, уныло качалось на хвосте и грустно посматривало вокруг. Катя обезьяну хорошо понимала — если бы та могла закрыть глаза, она сделала бы это немедленно.

В комнатах было то же самое: все сброшено на пол, ящики раскрыты, даже обои в одном месте содраны. У порога валялась статуя деревянного божка, на него зачем-то был надет ритуальный убор шамана племени козюмбра. Одеяло и простыни сорваны с кровати, матрац свернут и валяется на полу.

— Какой ужас! — сказала Катя обезьяне, но та не ответила.

Зато напомнил о себе полицейский.

— Что случилось?

— Понятия не имею, — честно ответила Катя.

— У вас всегда такой беспорядок?

— Возможно, я собиралась в спешке, — неуверенно протянула Катя, — у меня все-таки муж в больнице…

Парень сдвинул на лоб свою кепочку и взглядом дал понять Катерине, что если бы он, не дай бог, был ее мужем, то использовал бы любой случай, чтобы не оставаться в такой квартире — хоть в командировку, хоть на ночное дежурство, хоть в больницу. Катя, к счастью, этот взгляд не заметила, а если бы и заметила, то все равно не поняла, так что парень разочарованно вздохнул и снова натянул кепочку на глаза.

— Давайте ближе к делу, — спохватился он. — Откуда вы знаете убитого?

— Да я его совсем не знаю! — удивилась Катя. — Знаю только, что он врач из участковой поликлиники, приходил по вызову.

— Это мы выясним, — полицейский сделал пометку в блокноте, — а теперь давайте подробнее.

Он разрыл холм из одежды и обнаружил под ним большой, украшенный резьбой сундук из древесины нильской акации. Профессор Кряквин привез этот сундук из Африки, хранил в нем разные редкости и очень им дорожил. Полицейский, однако, преспокойно уселся на дорогую вещь, и у Катерины язык не повернулся сказать, что сундук под ним очень старый и ценный.

Запинаясь и поминутно отвлекаясь на малозначительные детали, Катя рассказала о вчерашних событиях. По ходу ее рассказа служитель закона все больше мрачнел — уже понял, что дело, на первый взгляд казавшееся таким простым, усложняется буквально на глазах.

А ведь, казалось бы, чего проще: шел человек по двору, народу никого, одет прилично, вот наркоманы и напали. Пырнули ножом, ограбили и бросили умирать у двери в подвал. Найдет кто — его счастье, нет — значит, конец. Так и получилось. Плохо, конечно, но ничего интересного в таком деле нет. Что делать полиции — яснее ясного: перешерстить всех окрестных наркоманов, поискать, может, где случайно всплывут украденный бумажник или часы. Возможно, что и появится ниточка. А скорее всего, никто ничего не найдет, и дело со временем закроют.

Теперь же из-за этой бестолковой тетки все обязательно усложнится. Зачем тот тип к ней приходил? Надо думать, скрывался от кого-то и позвонил в первую попавшуюся дверь. Повезло ему, другой бы кто вряд ли пустил в квартиру незнакомого человека, а эта не то что одного мужика — взвод террористов запустит и еще место укажет, откуда удобнее бомбу бросить, а вдобавок чаем напоит. Впрочем, насчет чая это он зря, этой тетехе и в голову не придет чаю предложить, а человек с утра не жравши…

— Вы мне не верите? — закричала Катя, потому что заметила, что парень нахмурил брови.

— Да как-то с трудом, — ответил он. — Вы что, участкового врача своего в лицо не знаете?

— Да я недавно здесь живу, — смешалась Катя, — вообще-то это мужа квартира…

— Допустим. Но когда второй доктор пришел, неужели вы этого, первого, ни в чем не заподозрили? Здесь одного врача сутками ждешь, а к вам сразу двое по первому зову прибежали. Из районной поликлиники! И вы не удивились?

Катя развела руками.

«Точно, бабенка не от мира сего, — подумал полицейский. — Ох, намучаешься с такой!..»

— У меня муж болен, у него температура была сорок и две! — вспыхнула Катя. — Неужели, по-вашему, я должна каким-то посторонним мужиком интересоваться?

— Не шумите, гражданочка, — прикрикнул полицейский. Это было его явной ошибкой.

— Так-так, — раздался знакомый голос. — Что это у тебя, Катерина, происходит?

— Жанка? — удивилась Катя. — А ты что здесь делаешь?

Жанна приехала к Кате домой, потому что не могла дозвониться, и вошла в открытую дверь.

— Ой, как я рада тебя видеть! — затараторила Катя.

— Гражданка, подождите пока, работать мешаете. — Полицейский попытался отделаться от Жанны.

Это было его второй ошибкой. Жанна и так с утра была на взводе, и сейчас представилась прекрасная возможность выпустить пар.

— А вы кто такой, молодой человек, и по какому праву находитесь в квартире моей подруги? — поинтересовалась она, закипая. — Да еще сундучок ценный портите, а он, между прочим, больших денег стоит…

Это была правда, в пылу разговора парень пару раз пнул драгоценный сундук. Не то чтобы он засмущался, что ему какая-то рухлядь, но как-то несолидно было в ответ на Жаннин вопрос спрашивать, кто она сама здесь такая. Словом, ничего не оставалось, как молча предъявить ей удостоверение капитана полиции Семужкина.

— Кепочку-то снимите, — Жанна внимательно сличала фотографию с оригиналом, — в помещении, между прочим, находитесь.

— Жан, не серди его, — испугалась Катя. — Он правда из полиции. Еще применит ко мне какие-нибудь санкции или еще как-нибудь навредит.

— Больше чем вы сами себе вредите, вам никто не навредит! — в сердцах отрезал капитан Семужкин. — Виданное ли дело — пускать в квартиру посторонних людей! И ведь ничему вас жизнь не научила. Теперь вот ключи потеряли!

Жанна мгновенно оценила обстановку и поняла все. Разумеется, ключи у Катьки украли и залезли в квартиру.

«Господи, какая же она дура, — с тоской подумала Жанна. — Только почему не сознается, что обокрали? Интересно, много ли унесли? У профессора безделушки африканские ценные имеются, но воры их цены могут и не понимать. Паспорт не взяли — вон она его капитану предъявила, а денег у них в доме сроду не водилось. Не тряпки же Катькины воровать! Да я бы сама еще ворам приплатила, если бы они украли ее зеленую куртку и шубу из рыжей лисы, в которой Катька выглядит как колобок».

Катя между тем вспоминала двух подозрительных визитеров, толстого и худого, не то из Горгаза, не то из Горэнерго. Их она тоже впустила по ошибке, и если бы не Ирина…

Тут Катю озарило, и она сообразила, что те двое наверняка связаны с убитым, потому что они спрашивали, не заходил ли к ней мужчина именно такой наружности — кудрявые волосы, серый плащ.

«Это они его убили! — поняла Катя, и сердце нехорошо замерло от страха. — А потом ко мне пришли зачем-то».

Полицейский взирал на нее свирепо, и Жанка уже открыла рот, чтобы вступить в перепалку.

— Значит, убитый побыл у вас немного и ушел через черный ход? — уточнил Семужкин. — Больше ничего по делу показать не можете?

Катя упрямо сжала губы и решила молчать, хоть совесть и подсказывала, что нужно рассказать о тех двоих. Вдруг это какие-то известные бандиты? По Катиному описанию их узнают и арестуют, а если она промолчит, убийцы уйдут от справедливого наказания. Но в кои-то веки Катерина решила прислушаться не к голосу совести, а к воплям разума.

Полицейский потоптался еще немножко и ушел, сунув Кате свой номер телефона на всякий пожарный случай.

— Это правильно, — неожиданно сказала Жанна, — что ты ему насчет кражи не сказала. Найти не найдут, а затаскают тебя. Сначала сюда будут ходить, потом тебя к себе вызывать, чтобы бумажки разные подписывать. Много у вас взяли-то?

— Да ничего, — растерянно сказала Катя, — всю квартиру перерыли, а ничего не взяли. Документы на месте, у Валека в кабинете вообще ничего не тронуто, у меня…

— Нужны им твои лоскутки, — усмехнулась Жанна. — Лучше деньги проверь.

Катя ойкнула и скрылась в дебрях квартиры.

— Представляешь, Жанночка, — раздался ее расстроенный голос, — деньги на хозяйство пропали!

— Много? — оживилась Жанна.

— Тысяча двести рублей.

— О господи! И как ты, Катька, с такими деньгами умудряешься хозяйство вести? Хотя знаю я, какое у тебя хозяйство. Ладно, — заторопилась она, видя, что у Кати на ресницах показались слезы, — брось все, тебе надо отвлечься.

— Никуда я с тобой не пойду, — всхлипнула Катя. — У меня муж в больнице, а я буду развлекаться?

— А я тебя не в ресторан приглашаю, а к матери. Собирайся, она ждет.

Катя вмиг повеселела. Беатриче Левоновна накормит лучше любого ресторана, а главное, можно не относить этот визит к разряду светских мероприятий — так, посидели, поговорили, все свои…

— Замки поменяешь, я тебе телефон хорошего мастера дам, — говорила между тем Жанна. — Катерина, причешись все-таки и хоть ресницы подмажь, а то неудобно, там мужчины будут…

— Катюша, здравствуй! — пророкотала Беатриче Левоновна густым капитанским басом и пропустила подруг в свою тесную прихожую.

На самом деле это была вполне нормальная прихожая, просто впечатляющие размеры хозяйки любое помещение делали тесным.

Вообще Жанниной маме очень подошло бы стоять на капитанском мостике пиратского корабля. Ее могучий голос, мощное телосложение и лихие усики над верхней губой как нельзя лучше соответствовали этой роли.

Впрочем, нельзя сказать, что Беатриче Левоновна так-таки ни разу не сыграла предводительницу пиратов. В прежние времена, когда все было дефицитом и любой товар приходилось брать с боем, она блестяще справлялась с задачами снабжения и могла удержать очередь за колбасой в неравной борьбе с небольшим отрядом теток из южных областей России или Украины.

— Катюша, как ты к нам редко заходишь! — продолжала Беатриче Левоновна, одобрительно оглядывая Катину фигуру. — Только на тебя одну надежда, вдруг хоть ты повлияешь на мою дочь? Ведь она ничего не ест, и полюбуйтесь, на что похожа. На сушеную воблу, вот на что!

— Мама, прекрати! — попыталась остановить ее Жанна. — Я уже достаточно взрослая женщина и знаю, что нужно есть и как жить.

— Ничего ты не знаешь! — не унималась Беатриче Левоновна. — Есть нужно сливочное масло — это раз. — Она загнула мизинец на правой руке. — Настоящее мясо — это два. Настоящее, хорошее мясо с рынка, а не те мороженые обмылки, которые продают в ваших супермаркетах…

— Мама, уймись, — повторила Жанна и прорвалась наконец в комнату.

За накрытым столом сидели Жаннины тетки, мамины двоюродные сестры — тетушка Ануш, пятнадцать лет назад похоронившая мужа, и тетушка Серуш, никогда не бывшая замужем. Во всем остальном они были удивительно похожи: полненькие невысокие старушки с румяными круглыми щеками и выпуклыми, как черешни, глазами.

Между тетушками сидел их общий племянник, Жаннин сколько-то юродный брат Ашот.

Ашот был рыжим, веснушчатым, худым и застенчивым. Тетушки усердно занимались его воспитанием, что никаких ощутимых результатов пока не дало. Ему было около тридцати, но никакого солидного дела и ни единой перспективной девушки у него на горизонте не наблюдалось. К Жанне Ашот относился с восхищением и трепетом.

В дальнем конце стола разместился плотный коренастый мужчина с прядью некогда смоляных волос, зачесанной на заметную лысину, и синими от постоянного бритья щеками. Гость с аппетитом поглощал жареную рыбу с зеленью.

— Ованес Степанович, познакомьтесь с моей Жанночкой! — пропела Беатриче Левоновна. Ради дорогого гостя она смягчила свой несравненный бас и добавила к нему нежное воркование горлицы.

— Очень приятно! — проговорил тот с набитым ртом и взглянул на Катю.

— А это ее подруга Катя, — с легкой обидой добавила хозяйка.

MyBook — библиотека современной и классической литературы, новинки и бестселлеры, отзывы, рекомендации, популярные авторы.

— Очень приятно, — повторил заморский гость. — Какая у вас вкусная рыба, Беатричеджан!

— Это ишхан хоровац! — зарделась Беатриче Левоновна. — Я готовлю ее так, как готовила моя мама, с кинзой и гранатовым соком.

— Очень вкусная рыба! — похвалил гость.

— А как Жанночка замечательно готовит! — спохватилась хозяйка. — Если вы попробуете ее хазани хоровац, вы просто пальчики оближете! Вы просто все на свете забудете, как это вкусно!

— Мама, что ты говоришь? — остановила ее дочь. — Когда это я готовила хазани хоровац? Когда ты вообще видела, чтобы я готовила?

— Зачем ты так, Жанночка! — обиделась Беатриче Левоновна. — Твоя мама когда-нибудь говорила неправду? Твоя мама когда-нибудь желала тебе плохого? Ты готовила хазани хоровац на папин юбилей…

— Когда это было? Папы давно уже нет, а ты вдруг вспомнила хазани хоровац!

— Такие вещи не забываются! Если ты умеешь готовить — это всегда останется при тебе!

— Жанна Георгиевна — это такая женщина! — подал вдруг голос стеснительный Ашот. — Это удивительная женщина.

— Очень воспитанная девушка! — дуэтом вступили тетушки Ануш и Серуш.

— Жанночка, ты сядешь рядом с Ованесом Степановичем! — распорядилась Беатриче Левоновна. — Ованес Степанович будет за тобой ухаживать.

Жанне ничего не оставалось, как послушно занять свободное место по правую руку от гостя. Растерянная Катя устроилась по левую руку.

— Попробуйте эту рыбу! — немедленно принялся за дело Ованес и развернулся к Катерине. — Положить вам кусочек, нет?

— Только небольшой. — Катя неожиданно засмущалась.

— Зачем небольшой, нет? — Он водрузил на Катину тарелку увесистую порцию. — Вы только попробуете, вы скажете: «Хочу еще!»

— Жанночка у нас юрист. — Беатриче Левоновна попыталась снова завладеть вниманием гостя. — Жанночка у нас работает нотариусом!

— Правда? — переспросил Ованес с вялым интересом.

— Жанна Георгиевна — это удивительная женщина! — выпалил расхрабрившийся Ашот и от смущения уполз под стол, сделав вид, что уронил запонку.

— У Ованеса Степановича в Америке солидное дело. — Хозяйка предприняла еще одну попытку направить разговор в нужное русло. — В Бостоне. Или в Балтиморе?

— И там, и там, — оживился гость.

— Пиццей торгуете? — поинтересовалась Жанна и покосилась на Катерину, которая самозабвенно уплетала рыбу.

— Зачем пиццей? — Ованес Степанович приосанился. — Камнями! Камнями торгую!

— Для мостовой? — не унималась Жанна.

— Зачем для мостовой? Для ушей, для пальцев — драгоценными камнями!

— Да что вы говорите? — На этот раз Жанна, кажется, действительно заинтересовалась. — Бриллиантами?

— Бриллиантами, изумрудами, сапфирами — всякими! — удовлетворил ее любопытство Ованес Степанович.

— Бриллианты — лучшие друзья девушек! — мечтательно протянула Жанна. — Особенно крупные.

— У меня такие крупные камни! — объявила во всеуслышание тетя Ануш. — Это просто ужас! Врагу не пожелаешь!

— Большие? — оживился гость.

— Очень большие, — вздохнула старушка. — Прямо булыжники!

— Надеюсь, вы их держите в сейфе? Большие камни лучше держать в сейфе. И обязательно нужно их застраховать!

— Я их держу в почках, — пожала плечами тетя Ануш, — и никогда не слышала, чтобы такие камни страховали.

— Ануш-джан, — оборвала сестру Серуш, — кому интересно слушать о твоих болезнях? Кого интересуют твои камни? Лучше расскажи нашему гостю что-нибудь приятное!

В это время из-под стола вылез стеснительный Ашот. Тетя Ануш, увидев его, оживилась и решила сменить тему:

— Представляете, наш Ашотик в детстве был такой умный! Прямо вундеркинд! Сам ходил на горшок с полутора лет!

— Тетя Ануш! — Ашот залился румянцем. — Что вы такое говорите?

— Разве я что-то не так сказала? — Старушка округлила глаза. — Ты и правда был очень умный мальчик!

— Положить вам еще рыбы? — Ованес Степанович снова повернулся к Кате. — Вижу, она вам очень понравилась.

— Ей всякая еда нравится, — вполголоса заметила Жанна, — лишь бы побольше.

— Хороший аппетит — это замечательно, — одобрил заморский гость. — Хороший аппетит — признак здоровья.

— Вот видишь! — Катерина торжествующе подняла глаза от тарелки. — Видишь, что умный человек говорит? А ты на меня вечно ворчишь, требуешь беречь фигуру!

Ованес Степанович с пренебрежением покосился на худощавую Жанну и перевел взгляд на Катькины телеса. В чью пользу был сделан выбор — сомнений не оставалось.

— Хорошую фигуру беречь нужно, — ласково сказал он. — Положить вам еще рыбки?

Он поднял палец, чтобы придать вес своим словам, и проговорил со значением:

— А как говорили наши предки? Они говорили: в здоровом теле — здоровый дух!

— Жанночка очень много внимания уделяет здоровому образу жизни! — не сдавалась Беатриче Левоновна.

— Ага, — фыркнула Жанна, — дымлю как паровоз и кофе пью ведрами. Мама, думай, что говоришь!

— Кто-кто, а я всегда думаю о своих словах! И о поступках тоже! — Мать обиженно поджала губы.

— И вообще, — продолжал гость, не замечая, какие вокруг кипят страсти, — армянское радио давно установило, что большинство мужчин только на словах предпочитает сухие вина, музыку Хачатуряна и стройных дам, а в действительности любит песни Бабаджаняна, сладкие вина и полных женщин!

— Да что вы? — смутилась Катя. — А вот не хотите такой пирожок? Я уже пробовала, они очень вкусные.

— Если вы меня угостите… — Ованес Степанович расплылся в широкой улыбке.

— Жанночка вообще замечательно печет… — невпопад вклинилась Беатриче Левоновна.

— Мама, что ты говоришь? — раздраженно оборвала ее Жанна. — Интересно, когда это я пекла? У меня и времени на это нет! Я что, по-твоему, домохозяйка?

— Я знаю, что говорю! А вот некоторые совершенно не умеют вести себя в гостях! — Беатриче Левоновна так взглянула на Катю, что та вздрогнула и выронила пирожок прямо на брюки своего соседа.

— Ой! — вскрикнула Катерина, заливаясь краской. — Извините, я не нарочно!.. Я сейчас все отчищу! — И она принялась тереть пятно на брюках салфеткой.

— Не волнуйтесь, оно совершенно не заметно, — проворковал Ованес Степанович, пожирая Катерину глазами. Он склонился к ней, жарко дыша, и прошептал в самое ухо: — Мы с вами могли бы встретиться в более интимной обстановке, нет? Допустим, завтра?

— Что вы такое говорите? — Катя возмущенно отстранилась. — Я замужем!

— Кому и когда это мешало? — не сдавался Ованес. — Я похищу вас! Украду вас у мужа, как Елену Прекрасную! Она, кстати, тоже была замужем.

— Из-за этого, между прочим, началась Троянская война, — пробормотала Катя, отодвигаясь.

Ованес Степанович легко преодолел разделявшие их сантиметры и прошептал, страстно вращая глазами:

— Пусть начнется война! Пусть наступит конец света! Божественная! Умоляю, дайте свой телефончик!

— Вы меня столкнете со стула! — выдохнула Катя, пытаясь удержать равновесие. — И вообще немедленно возьмите себя в руки! У меня муж в больнице…

— В больнице? — Ованес засверкал глазами. — Но это же очень удачно!

— То, что вы говорите, просто ужасно!

— Если не даете свой телефон, хотя бы возьмите мой! — И Ованес Степанович запихнул в Катину сумку картонный квадратик-визитку.

— Некоторые совершенно не знают, что такое хорошее воспитание! — возвысила голос Беатриче Левоновна. Взглядом она пыталась испепелить Катерину.

Но не одна Жаннина мать с возмущением взирала на Катю.

Стеснительный Ашот тоже не сводил с нее глаз и вполголоса бормотал:

— Жанна Георгиевна — это такая женщина! Это необыкновенная женщина!

— А ты даешь, подруга, — посмеивалась Жанна, подкатывая к Катиному дому. — Что тебе вдруг вздумалось этого типа очаровывать? У тебя муж есть, ты им вроде довольна… Или захотелось сменить профиль? Бриллианты манят?

— Да как ты только могла подумать! — Катя от возмущения подскочила на мягком сиденье. — Такой приличный мужчина! Да я просто была с ним любезна!

— Ага, и телефончик его взяла просто так, на память, — подначивала Жанна. — Мне-то можешь лапшу на уши не вешать, я тебя знаю как облупленную.

— Жанка, неужели ты серьезно? — В Катином голосе зазвенели слезы. — Просто неудобно было отказаться, вот я и взяла номер телефона. Чтобы не показаться невежливой.

— Угу, только на материны разносолы больше не рассчитывай! — веселилась Жанна. — Она тебя и на порог не пустит. Виданное ли дело — у близкой подруги кавалера отбить!

— Как неудобно, — огорчилась Катя. — Все я не так делаю!.. Валек заболел, а я даже увидеть его не могу. Там в больнице карантин объявили, и такая мегера всем заправляет — мимо никак не проскочишь.

— Ох, Катерина, ты меня удивляешь. — Жанна стала серьезной. — Как можно опускать руки перед всякой ерундой? Вот зачем, скажи, ты каждый раз ломишься в открытую дверь?

— Дверь как раз закрыта, и охранник стоит, — возразила Катя.

— Вот именно. Кто когда попадал в больницу с главного входа? Там вечно что-нибудь выдумают, чтобы посетителей не пускать. Нет, я, конечно, смогла бы… Но только не ты! Люди сразу чувствуют твою слабость, так что твой путь — обходной. Идешь к служебной лестнице и ждешь, когда выйдет нянька. Или санитарка, такая постарше. Даешь ей денег. Они, знаешь, не больно избалованы, всему рады, так что много не давай, сто рублей, не больше. Спросишь, как пройти к больному Кряквину, она тебя и проведет. Все просто, и нечего создавать проблему на пустом месте.

— Завтра попробую, — оживилась Катя.

Дежурная медсестра принесла Хоботову вечернюю порцию лекарств, поправила одеяло и пожелала спокойной ночи.

Стоило ей выйти из палаты, как Слон ссыпал таблетки в бумажный кулечек, чтобы спустить их в унитаз. Принимать лекарства, прописанные профессору Кряквину, он не собирался, а голубая таблетка снотворного ему сегодня была совершенно не нужна: спать этой ночью он не собирался.

В мини-госпитале наступила тишина. Та особая, настороженная тишина, какая бывает только в больнице. Тишина, которую в любую минуту может нарушить мучительный стон больного и беготня встревоженного персонала.

Не хлопали двери, не переговаривались сестры, не бродили по коридору выздоравливающие пациенты. Только негромко гудели люминесцентные светильники в коридоре и чуть слышно бормотал автоклав в процедурном кабинете.

Выждав еще полчаса, Станислав Николаевич сбросил одеяло и спустил ноги на пол. Оглянулся на дверь палаты, погасил ночник на прикроватной тумбочке и только тогда подошел к окну. Теперь его не могли видеть снаружи, а ему было неплохо видно все, что происходило за окном.

Больничный двор, несмотря на поздний час, еще не опустел.

Группами и поодиночке проходили к автобусной остановке припозднившиеся родственники больных, спешил кто-то из персонала. Торопливо прошла молодая женщина, с опаской поглядывая по сторонам, и скрылась за воротами.

Хоботов взглянул на часы. Было всего полдвенадцатого, но осенняя ночь уже полностью вступила в свои права. Одинокий фонарь с трудом разгонял мрак на узкой дорожке от больничного крыльца до ворот. Его слабого света не хватало, чтобы осветить большую часть двора, но трансформаторная будка все же выступала из тьмы. Над железной дверью морга висела тусклая лампочка в металлическом колпаке, так что ступени были достаточно хорошо видны из окна.

Хотя Хоботов и не принял снотворное, глаза его начали слипаться.

Он встряхнул головой и всмотрелся в темноту. Показалось или в темном углу двора в самом деле что-то шевелится? Слон прижался носом к стеклу, всмотрелся, да так, что от напряжения заболели глаза, и разглядел большую лохматую собаку, которая неспешно обходила больничный двор в поисках чего-нибудь съестного.

Вдруг за спиной Хоботова послышался шорох.

Он вздрогнул и оглянулся.

В дверях палаты стояла дежурная медсестра и укоризненно смотрела на пациента.

— Профессор, солидный человек! — Она покачала головой. — Знаете ведь, что после отбоя положено спать? Или вы не хотите поправиться?

— Не спится, сестра, — пожаловался Хоботов. — Я еще немного посижу и лягу.

— А что вы в темноте? Включить ночник?

— Спасибо, не нужно. Глаза устали от света.

— Может, вам еще снотворного?

— Не надо! — Хоботов демонстративно зевнул. — Я уже скоро засну.

— Смотрите, — сестра с сомнением прищурилась, — вам нужно больше отдыхать. С пневмонией шутки плохи!

Из другой палаты донесся призывный голос больного. Сестра подхватилась и скрылась за дверью.

Слон повернулся к окну.

И очень вовремя: у больничных ворот как раз показались два силуэта. Один — крупный, высокий и толстый, второй — маленький и щуплый, похожий на подростка.

— Пожаловали, — удовлетворенно пробормотал Слон и плотнее припал к окну.

Щуплый поднял голову и подозрительно оглядел больничные окна. Казалось, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Слон испуганно отстранился, хотя и знал, что снаружи его невозможно увидеть.

Двое, крадучись, пересекали больничный двор.

Если до сих пор у Хоботова и были какие-то сомнения, теперь от них не осталось и следа. Нет, это не сотрудники больницы спешат на ночную смену, и уж точно это не поздние посетители. Это уголовники, люди Холодильника, которые пришли забрать то, что якобы спрятал Борис Минский.

Значит, Слон не ошибся. Не зря он подозревал одного из своих доверенных людей. Один из них — предатель, продавшийся Холодильнику. Оставалось выяснить, кто именно.

Двое прошли половину больничного двора, поравнялись с трансформаторной будкой и вдруг быстро свернули с дорожки и нырнули в густую тень. Значит, Утюг?

Сердце Хоботова неприятно заколотилось, защемило. Утюг — предатель? Он так доверял ему, столько для него сделал… Можно сказать, воспитал, вырастил его.

Бросив под язык шарик нитроглицерина, Слон прижался к окну, чтобы не пропустить ничего, что будет происходить.

Из дверей больницы, негромко разговаривая, вышли двое медиков в пальто, накинутых поверх халатов. Должно быть, врачи неотложки идут к машине, чтобы отправиться на вызов…

Они быстро пересекли двор и скрылись за воротами.

И в ту же минуту от трансформаторной будки отделились две тени. Толстая, большая и маленькая, как у подростка. То и дело останавливаясь и прислушиваясь к звукам ночи, они двинулись вперед.

Значит, не Утюг.

У Слона отлегло от сердца. Утюг не предатель. Но тогда предатель Цибуля?

Слон скрипнул зубами.

Цибуля всегда слишком много о себе воображал. Считал, что авторитет его недооценивает. А от самомнения один шаг до предательства.

Впрочем, пока рано делать выводы.

Может быть, эти двое — вовсе не люди Холодильника. Может, это обыкновенные воры, которые собираются чем-то поживиться в больнице. Скажем, наркоманы, нацелившиеся на здешние запасы морфия.

В глубине души Слон, конечно, знал, что это не так.

Двое прошли мимо фонаря. В желтоватом свете промелькнули лица — жирное, лоснящееся от пота, несмотря на холод осенней ночи, и худое, острое, как у крысы, изрезанное ранними нездоровыми морщинами.

Сразу за фонарем они свернули налево. К моргу.

Значит, все-таки Цибуля.

Хоботов почувствовал странное удовлетворение. Он всегда с недоверием относился к этому заносчивому типу.

Собственно, на этом можно было поставить точку и прекратить наблюдение, все и так уже было ясно, но Слон не мог отойти от окна. Хотелось досмотреть до конца спектакль, который он сам задумал и поставил.

Странная парочка приблизилась к моргу. Тощий, в котором наметанный глаз Слона безошибочно признал главного, скользнул в сторону и скрылся в тени. Толстяк остановился в круге света перед самой дверью мертвецкой и нажал кнопку звонка.

Несколько минут ничего не происходило. Наконец железная дверь отворилась, и на порог вышел, позевывая, заспанный небритый санитар в сером ватнике поверх несвежего халата.

О чем-то недовольно спросил — Слон видел, как шевелятся толстые губы.

Толстяк ответил. Начались вялые препирательства.

Вдруг к крыльцу морга метнулась стремительная тень.

Тощий бандит подскочил к санитару сбоку и чем-то ударил его по голове. Тело в ватнике обмякло и рухнуло на крыльцо. Злоумышленники подхватили его, втащили в морг и закрыли за собой дверь.

Им не потребовалось много времени, чтобы убедиться, что в тайнике ничего нет.

Спектакль был окончен. Слон почувствовал странное удовлетворение.

Пожалуй, с самого начала он подозревал, что все так и будет.

Теперь нужно сыграть последний акт.

Он вытащил припрятанный мобильник и набрал хорошо знакомый номер.

— Это ты, Борис? — отозвался Утюг.

— Нет, это не Борис! — отозвался Слон. На этот раз он говорил своим обычным голосом.

— Слон? — удивился Утюг. — Ты где, в больнице?

— Не ори, — оборвал его Хоботов, — и не называй никаких имен. Ты сейчас один?

— Один, один!

— О нашем разговоре никто не должен знать!

— И Цибуля?

— Особенно Цибуля. Сейчас ты ему позвонишь и скажешь, что нужно срочно встретиться. Скажешь, что в морге возникли проблемы и требуется кое-что там сделать.

— В каком морге? — тупил Утюг. — Какие проблемы?

— Неважно! Короче, скажешь, чтобы приехал в морг той больницы, где я лежу. Через час. Он приедет.

— Послушай, Слон…

— Я сказал никаких имен!

— Послушай, мне тут звонил Борис Минский. Та вещь…

— Я знаю, — оборвал авторитет. — Только звонил тебе не Борис, а я.

— То-то я смотрю: тот же номер…

— Борис исчез. Или сбежал, или… Даже думать об этом не хочу!

— Но он передал то, что должен был передать?

— Откуда я знаю! — огрызнулся Слон.

— Так что, значит, насчет трансформаторной будки…

— Значит, болтать меньше надо! Звони Цибуле!

Отключив телефон, Хоботов торопливо переоделся — своя собственная одежда висела у него в шкафу. Прислушался у двери, выскользнул в коридор и тихо двинулся к посту дежурной медсестры.

Девушка дремала, сидя над открытой книгой.

Слон заглянул через плечо — учебник по педиатрии.

В институт готовится.

Стараясь не разбудить медсестру, он протянул руку и взял с полки пузырек эфира.

Теперь он неслышно крался к выходу из мини-госпиталя.

Охранник у двери тоже клевал носом, но, заметив Хоботова, встрепенулся.

— Эй, мужик, ты куда? — спросил он вполголоса, чтобы не разбудить остальных пациентов.

— Сердце, — прохрипел Слон, потирая рукой грудь, и стал медленно заваливаться.

— Так вызвал бы сестру! — Охранник вскочил, шагнул навстречу больному, подхватил его под локоть…

Хоботов резко выдохнул и прижал к лицу охранника обильно смоченный эфиром платок.

Парень закашлялся, взмахнул руками и обмяк.

Слон усадил его на прежнее место, осторожно, стараясь не скрипеть, открыл дверь и выскользнул в коридор.

Там он никого не встретил.

Обойдя приемный покой, где в любое время дня и ночи толпились люди, Хоботов выбрался во двор.

Холодный ночной воздух взбодрил его, выдул остатки дремоты.

Слон быстро пересек двор и подошел к зданию морга.

Дверь покойницкой была только притворена.

Изнутри не доносилось ни звука. Парочка злоумышленников, конечно, убралась восвояси, как только выяснилось, что наводка оказалась фальшивой.

Слон пробрался внутрь.

Здесь, казалось, было еще холоднее, чем на улице. Слабая дежурная лампочка под потолком освещала ряды металлических столов. В этом свете лица мертвецов казались еще более бледными. Но не это удивило Слона, а ужасный беспорядок, так не идущий этому месту: все столы были сдвинуты, с большинства трупов стянуты и брошены на пол белые простыни.

Должно быть, посланцы Холодильника не нашли спрятанную вещь в нужном месте и перерыли здесь все, а напоследок в сердцах еще и специально учинили разгром.

В этом царстве смерти был только один живой человек — санитар, медленно приходивший в себя на кафельном полу. Слабым стоном он давал понять, что еще жив.

Хоботов покосился на санитара, но и не подумал помочь.

Вместо этого он спрятался за массивным шкафом с инструментами и реактивами.

Ждать здесь было холодно, у Слона зуб на зуб не попадал.

Вскоре, однако, входная дверь негромко скрипнула, и в покойницкую вошел рослый плечистый мужчина с густыми, сросшимися на переносице бровями.

Подозрительно оглядевшись, он пнул носком ботинка раненого санитара, обошел его, вернулся к входу и застыл за полуоткрытой дверью.

Еще несколько минут прошло в безмолвном ожидании. Теперь Слон уже не чувствовал холода. Усталости, тяжести прожитых лет, боли в изношенном сердце как не бывало: он пришел в то собранное и напряженное состояние, которое помогало ему справляться с несколькими сильными противниками, выбираться живым из самых серьезных переделок, помогало держать в руках опасных и неуправляемых подручных.

Внимание его обострилось, зрение и слух утроились, силы удесятерились.

Очень скоро он услышал скрип шагов на крыльце.

В полуоткрытую дверь вошел невысокий крепыш лет тридцати, с коротко остриженными светлыми волосами и кривым, неаккуратно зашитым шрамом на щеке.

Этот шрам остался на память о стычке Утюга с казанскими в знаменитом Владимирском централе. Именно после этой стычки Слон заметил молодого бандита и приблизил его к себе.

Утюг остановился в дверях морга, настороженно прислушался и огляделся. Убедившись, что путь свободен, он вытащил из заплечной кобуры тяжелый хромированный пистолет и шагнул вперед.

И в ту же секунду из-за двери выскочил Цибуля. Он налетел на Утюга сзади, резким ударом выбил пистолет и прижал к горлу вчерашнего напарника лезвие ножа.

Утюг, прекрасно умевший держать себя в руках, шумно выдохнул и попытался выскользнуть, но Цибуля уже левой рукой перехватил его за воротник, а правой слегка надавил на рукоятку ножа, так что из-под лезвия выступила узкая дорожка крови.

— Спокойно, малый! — процедил Цибуля. — На тот свет всегда успеешь, а нам с тобой еще кое-что выяснить надо. Дельце одно закончить.

— Ты, что ли, Цибуля? — прохрипел Утюг, скосив глаза. — Ты чего, дури обкурился? Это же я, Утюг! Ты меня не узнал?

— Я-то тебя прекрасно узнал. Это ты меня плохо знаешь. — Цибуля насупил сросшиеся брови. — Думаешь, охота мне на Слона горбатиться? Слон — битая карта, он все равно не жилец. Люди Холодильника его взяли, теперь живым не выпустят. Так что у тебя, малый, два пути: или мы с тобой договоримся и ты отдашь мне ту вещь, или я тебя сейчас замочу со всем нашим удовольствием.

— Да с чего ты взял, что та вещь у меня? — Утюг хрипел, говорить ему было трудно. По шее у него текла темная струйка крови.

— Откуда взял? Здесь, дорогой, большого ума не надо. Ты же сам сказал, что в морге проблемы. Значит, знал, что Минский ту вещь спрятал здесь. Небось пришел сюда пораньше, перепрятал вещичку и вернулся, чтобы со мной встретиться, лапши на уши навешать. Хочешь умнее всех быть и свои карты разыграть? Напрямую хочешь с Холодильником договориться?

— Эй, Цибуля, притормози маленько! — Утюгу становилось все труднее и труднее дышать. — Не ровен час, и правда меня приколешь, а нам еще поговорить надо!

— Ладно, валяй. — Цибуля немного ослабил хватку и отвел чуть в сторону лезвие ножа. — Говори, только быстро: у меня сегодня еще дела есть.

— А откуда ты знаешь, что Слона взяли люди Холодильника? — Утюг перевел дыхание. — Выходит, ты сам его и сдал? Как я сразу не догадался! Кроме нас двоих, никто же не знал, что Слон кантуется в этой больнице.

— Наконец догадался, — усмехнулся Цибуля. — Всегда ты, приятель, медленно соображал. Не понимаю, почему Слон тебя в такое доверие взял. Ладно, с этим покончено… И с доверием, и с самим Слоном. Слона списали за ненадобностью, а ты, приятель, сам решай. Отдашь мне ту вещь — жив останешься, и я тебя к Холодильнику приведу как своего человека. Не отдашь — пеняй на себя, жить тебе останется не больше минуты.

В эту секунду Слон толкнул на Цибулю тяжелый металлический шкаф, за которым он прятался. Утюг в последний момент успел откатиться в сторону, а Цибуля забился на полу под тяжестью стеллажа. Он пытался сбросить с себя эту махину, но замешкался. Слон подскочил к нему и пнул в лицо носком ботинка.

— Рано ты меня списал, крыса помойная! — прошипел авторитет, наклоняясь над предателем. — Поспешил маленько! Слон пока живой, а вот насчет тебя есть сомнения.

— Слон? — Цибуля в изумлении уставился на воскресшего босса. — Слон, ты меня неправильно понял!..

Он снова попытался столкнуть стеллаж, но Слон придавил его, наступив сверху ногой.

— Я-то тебя прекрасно понял! Ты сам себе приговор подписал, сам себя сдал с потрохами. Не понимаю только, как я раньше твою поганую душонку не раскусил.

— Слон, да я это все говорил, чтобы Утюга проверить! Вдруг, думаю, скрысятился… Слон, не дави, — захрипел Цибуля, — совсем меня задушишь…

Утюг поднялся и с презрением посмотрел на поверженного противника.

— Ты ври, да не завирайся! — оборвал Цибулю авторитет. — Сам же знаешь: кроме вас двоих, никто не знал, что я в этой больнице. Вот я вас двоих и проверил.

— Черт, — прошипел Цибуля, скривившись от боли. — Кого же к Холодильнику привезли?

— Ты лучше скажи, пока не поздно, где сам Холодильник? Где он с тем мужиком разбирается?

— Тогда меня отпустишь? — В голосе Цибули зазвенела надежда.

— Подумаю.

— У Холодильника дом по Выборгскому шоссе. За железнодорожным переездом, возле Шуваловского парка, от озера направо.

— Вот видишь, можешь правду говорить, когда захочешь, — удовлетворенно кивнул авторитет. — Теперь еще одну вещь скажи: чего ты вздумал меня сдать? Что тебе Холодильник за меня пообещал?

— Думал, ты уже не тот, — захныкал Цибуля. — Состарился, думал, ни на что не годишься… Теперь вижу, как ошибался.

— За ошибки платить надо! — Слон достал из кармана шприц.

— Эй, Слон, — испуганно прохрипел Цибуля, — ты же обещал подумать…

— Вот я и подумал. И надумал, что предатели никому не нужны. Холодильнику, кстати, тоже.

Он наклонился к распластанному Цибуле, разорвал его рукав и вогнал иглу под кожу. Цибуля забился, снова попытался спихнуть с себя стеллаж, но через несколько секунд затих и вытянулся. Глаза его закатились.

— Помоги, Утюг! — Авторитет повернулся к помощнику.

Вдвоем они подняли стеллаж и поставили его на прежнее место.

Бездыханное тело Цибули заняло место на одном из свободных столов. Слон с подручным покинули морг.

Утюг выслушал инструкции босса и отправился за машиной: много ходить Слону с непривычки было трудно.

Профессор Кряквин сидел в клетке и думал.

Мысли были нерадостные.

Он находился в безвыходном положении. Не только в данный момент, в запертой железной клетке, но и вообще. Его похитили какие-то уголовники, требуют отдать им то, не знаю что, и ни за что не верят, что он вовсе не тот, кто им нужен.

А кто им нужен, Валентину Петровичу было совершенно ясно. Его больничный сосед, человек по кличке Слон.

Профессору вовсе не хотелось предавать соседа, но другого выхода у него не было. Правда, Холодильник и его подчиненные не хотели его даже слушать. Они-то были убеждены, что он и есть Слон.

Круг замкнулся.

В листве пальмы совсем рядом с клеткой профессора послышался какой-то подозрительный шорох. Валентин Петрович вздрогнул и вгляделся в сумрак.

На него смотрели маленькие живые глазки.

Листья снова зашевелились, и оттуда раздалось быстрое пощелкивание, словно простучали кастаньеты.

Профессор улыбнулся и ответил таким же звуком.

Листья раздвинулись, и на свет вынырнула маленькая подвижная обезьянка с выразительной мордочкой и большим зеленым носом.

Хвостатая зеленоносая мартышка! Профессору встречались такие в экспедициях. Эти любопытные зверьки совершенно не боялись людей и часто забирались прямо в палатку к путешественникам в надежде чем-нибудь поживиться.

Обезьянка снова защелкала. Неожиданно мех у нее на животе зашевелился, и оттуда выглянула еще одна мордочка, гораздо меньше.

На животе у мартышки удобно устроился детеныш.

— Весьма сожалею, — раскланялся профессор, — но ничем не могу вас угостить. Я, как видите, сам нахожусь в довольно затруднительном положении.

Однако мартышка, судя по всему, и не просила угощения. Она с интересом оглядела узника и скрылась среди ветвей.

Валентин Петрович разочарованно вздохнул: с обезьянкой, по крайней мере, можно было поговорить по душам, и он не чувствовал бы себя таким одиноким.

Но не успел он расстроиться, как снова послышалось щелканье кастаньет, и знакомая мордочка показалась среди листьев.

Мартышка протянула вперед лапу, в которой был зажат крупный спелый банан. Угощение она просунула сквозь прутья решетки и немедленно отпрянула в темноту.

— Спасибо, дорогая! — расчувствовался профессор. — Я тебе очень признателен!

Детеныш высунул мордочку и что-то обиженно прощелкал матери, пытаясь протянуть крошечную лапу в клетку. Взрослая мартышка шлепнула его по лапе и сердито заверещала.

— Ты оторвала банан для меня у собственного ребенка? — поразился профессор. — Это уже чересчур! Возьми его обратно, я так не могу! Все лучшее детям!

Но обезьянка снова защелкала, вытащила откуда-то второй банан, ловко очистила и отломила кусок для своего отпрыска.

Профессор успокоился, очистил свой банан и принялся за трапезу. Только теперь он понял, как проголодался.

Так они некоторое время сидели втроем и дружно лакомились бананами.

Через несколько минут, когда с едой было покончено, листья снова зашевелились, и на ветке рядом с клеткой профессора появились еще две мартышки. Одна, та, что покрупнее, держалась с уверенным хозяйским видом. Оглядев Валентина Петровича, эта мартышка повернулась к первой и что-то сердито прощелкала. Должно быть, это был ревнивый самец, который собирался устроить семейную сцену своей легкомысленной супруге. Первая обезьянка принялась оправдываться, и вскоре в обезьяньей семье снова воцарился мир.

— Вот было бы здорово, если бы вы помогли мне выбраться отсюда, — мечтательно протянул профессор.

Мартышки, разумеется, ничего не поняли.

Тогда профессор выразительно пощелкал языком, чтобы привлечь их внимание, и потряс дверцу клетки.

Самец решил, что профессор предлагает новую игру, и точно так же потряс железную решетку.

— Вы меня не поняли, коллега, — попытался внушить ему профессор. — Эту дверцу нужно как-то открыть. Открыть, понимаете? Впрочем, что я говорю! Конечно, он ничего не поймет, а если даже поймет, ничего не сможет сделать. Все-таки это мартышка, а не человек, даже не человекообразная обезьяна. А умственные способности мартышек оставляют желать лучшего…

Действительно, обезьянка смотрела на него с полным и откровенным непониманием.

Зато первая знакомая профессора, заботливая мамаша, выдала короткую трель и стремительно скрылась среди ветвей.

— Конечно, — вздохнул профессор, — я ей надоел. Что ей здесь делать?

Самец проводил свою супругу подозрительным взглядом и снова потряс решетку, предлагая продолжить игру.

Валентин Петрович пригорюнился и отошел в угол. Ему было не до игры.

Вдруг листья снова зашуршали, и первая мартышка подскочила к самой решетке. В лапе она сжимала целую связку ключей.

— Вот это да! — Профессор чуть не подпрыгнул от радости. — Ты умница! Беру назад свои слова насчет умственных способностей мартышек. Непременно напишу статью об этом удивительном случае! Это будет сенсация! Настоящий переворот в биологии!

Мартышка потрясла ключами. Неожиданно они выскользнули с ее лапы и полетели вниз.

Профессор ахнул: внизу темнела вода бассейна. Если ключи упадут туда, все будет кончено.

Однако связка зацепилась за ветку и повисла в каком-нибудь метре от воды.

— Вот они! Принеси их! — Валентин Петрович молитвенно сложил руки.

Однако мартышка, кажется, неожиданно утратила всю свою сообразительность. Она уселась рядом с грозным супругом и принялась перебирать шерсть у него на загривке.

— Стоило мне поверить в твой высокий интеллект, как ты меня разочаровала, — вздохнул профессор, наблюдая за семейной идиллией. — Конечно, я понимаю, семья превыше всего…

Третья обезьяна, которая до сих пор не принимала участия в событиях, внезапно принялась строить глазки отцу семейства. Она то пересаживалась поближе к нему, то пряталась за косматый ствол пальмы и оттуда призывно щелкала.

Наконец ее тактика сработала: самец оттолкнул первую подругу и подскочил к кокетливой красотке.

Оставленная жена раздраженно взвизгнула, оскалилась и запрыгала по веткам. Профессор с ужасом смотрел, как закачались ключи. В любую секунду связка может упасть в бассейн.

Вдруг раздраженная мартышка приняла какое-то решение. Она спустилась по ветвям почти к самой воде, подхватила злополучные ключи и снова вскарабкалась к клетке.

Валентин Петрович смотрел на нее с недоверием и надеждой. Он боялся одним неосторожным движением спугнуть свою спасительницу.

Но нет, она, видимо, уже приняла решение и отступать от него была не намерена. Преисполненная собственного достоинства, мартышка просунула лапу между прутьями и бросила ключи на пол клетки.

Профессор вскрикнул, поспешно схватил связку и от радости запрыгал. Мартышка с явным интересом наблюдала за его танцем.

Клетка угрожающе закачалась. Профессор опомнился, подобрался к дверце и попробовал засунуть в скважину первый ключ из связки.

Он не подходил.

Второй тоже был слишком велик. Третий тоже не годился.

«Почему я так обрадовался? — корил себя профессор, лихорадочно проверяя по очереди все ключи. — С чего я взял, что эти ключи подойдут к моему замку? Где угодно эта мартышка могла их найти. Наверняка это какие-то старые, никому не нужные ключи, которые очень давно валялись в углу оранжереи…»

Предпоследний ключ из связки плавно вошел в скважину.

Боясь поверить себе, Валентин Петрович осторожно повернул ключ в замке.

Замок щелкнул, и дверца клетки распахнулась.

Профессор издал радостный вопль, и мартышка ответила ему веселым стрекотом.

Валентин Петрович на всякий случай спрятал в карман связку ключей, осторожно перебрался из клетки на самую толстую ветку, затем, балансируя на этой неустойчивой опоре, подобрался к стволу, обхватил его руками и ногами и с трудом сполз на землю.

Только он успел ступить на плотный влажный песок, как у входа в оранжерею послышались голоса.

Судя по всему, Холодильник закончил медицинские процедуры и теперь возвращался вместе со свитой.

Профессор спрятался за стволом пальмы и огляделся.

Берега бассейна были покрыты густыми тропическими зарослями.

Вспомнив свою богатую приключениями африканскую жизнь, Валентин Петрович нырнул в эти заросли и пригнулся. Теперь он следил отсюда за приближающейся группой.

Процессию возглавлял шеф, которого Степаныч катил в кресле.

Несмотря на тропическую жару в оранжерее, Холодильник по-прежнему был укутан шерстяным пледом. Рядом с его креслом шествовала Ангелина. Близнецы замыкали группу.

— Где он? — проскрипел старик.

— Вон там, в клетке, — проговорил один из близнецов, запрокинув голову.

— Где? — Холодильник проследил за его взглядом.

Среди пальмовых ветвей тихонько покачивалась совершенно пустая клетка.

— Птичка упорхнула! — ухмыльнулась безжалостная Ангелина.

— Был там, мы его заперли, — бледнея на глазах, пролепетал близнец. — Честное слово, шеф!..

— Та-ак! — В голосе Холодильника послышались раскаты грома. — И кто за это ответит, как ты думаешь?

— Мы ответим, не сомневайтесь, шеф, мы за все ответим!.. — Лица близнецов приобрели модный оттенок финского холодильника фирмы «Розенлев».

— Само собой, ответите, — кивнул Холодильник, — я об этом позабочусь. Только для начала вы его найдете. Найдете и приведете ко мне. Иначе… сами понимаете!

— Найдем, шеф! Не сомневайтесь! — дуэтом подтвердили близнецы. В их глазах засветилась слабая надежда.

— Он где-то здесь, выйти он никак не мог, — добавил один из них, вглядываясь в заросли.

Холодильник с сомнением покачал головой.

Близнецы устремились в кусты.

Валентин Петрович медленно отступал в глубину зарослей, заметая собственные следы метелочкой из пальмовых листьев. Этому нехитрому приему его обучил Абу-Марабу, сын верховного вождя племени козюмбра, с которым профессор как-то ходил на охоту. Правда, сам молодой воин применял эту хитрость не для того, чтобы сбить со следа крупных хищников, а чтобы перехитрить отца, когда собирался тайком отправиться к девушкам из соседнего племени или в город на дискотеку.

Таким манером профессор прошел несколько десятков метров и вдруг уткнулся в стеклянную стену оранжереи. Дальше отступать было некуда.

Кусты позади бурно колыхались, из чего следовало, что погоня неумолимо приближается. Если бы вокруг были настоящие африканские джунгли, где профессор чувствовал себя как дома, он бы, конечно, оторвался от преследования. Увы, здесь, в оранжерее, было слишком мало места, чтобы он мог использовать свое преимущество.

На самом краю джунглей Валентин Петрович внезапно заметил невзрачный кустик с серыми, как будто припорошенными пылью листьями.

Куст ука-качука, или холеус кападокис! Это растение профессору не раз показывали африканские друзья. Сок этого куста они использовали, охотясь на слонов и других крупных животных.

Профессор сорвал длинный стебель, отдаленно напоминающий самый обыкновенный озерный камыш, потом оторвал шип колючего кустарника и осторожно смочил этот шип соком ука-качука.

Вооружившись таким образом, он припал к земле и пополз навстречу преследователям.

— Он наверняка где-то здесь! Не мог он далеко уйти! — уговаривали друг друга близнецы. — Обходи слева, Колян! Заходи справа, Толян!

Прижимаясь к земле и стараясь не выдать себя шорохом травы, профессор заполз сбоку. Когда в листве показался профиль одного из близнецов, Валентин Петрович немного приподнялся, поднес к губам камышинку и резко дунул.

Острый шип вылетел из самодельной трубки и вонзился в шею преследователя. Тот ойкнул и схватился за уколотое место.

— Что с тобой, Толян? — окликнул брат-близнец.

— Оса укусила, — отмахнулся уколотый.

Но нет, это была не оса. От осиного укуса на человека не накатывает такое странное безразличие ко всему. Жертве джунглей стало вдруг совершенно неинтересно преследовать какого-то беглеца. Еще меньше волновал его теперь гнев Холодильника. Привалившись к косматому стволу ближайшей пальмы, Толян благодушно уставился на мерно колышущуюся листву. Ему было хорошо.

— Что с тобой? — забеспокоился брат. Торопливо раздвигая кусты, он бросился к тому месту, откуда только что слышался голос.

Толян полулежал, блаженно улыбаясь, и смотрел прямо перед собой.

Он хотел сказать брату, что беспокоиться не о чем, но не мог выговорить ни слова.

— Что он с тобой сделал? — Колян тряс Толяна, но тот в ответ только мычал и улыбался.

— Порву гада! — прорычал Колян, вскочил на ноги и огляделся, скрипя зубами.

Валентин Петрович, из зарослей наблюдавший за этой сценой, снова припал к земле и заскользил назад, как испуганный питон.

Вдруг ему показалось, что кто-то схватил его за ногу.

Профессор замер, стараясь не дышать, и медленно оглянулся.

Тревога оказалась ложной: его нога всего лишь попала в петлю, образованную длинной зеленой лианой, которая свесилась с дерева, как сонная змея.

Профессор вспомнил еще один прием, который демонстрировали африканские охотники. Он высвободил ногу, ухватился за конец лианы и потянул ее на себя. Гибкое дерево согнулось, как натянутый лук.

Через минуту ловушка была готова.

Совсем близко уже раздавались треск и пыхтение — это разъяренный Колян носился по зарослям в поисках обидчика.

Закончив подготовку, профессор тихонько двинулся навстречу противнику. Когда между ними оставалось не больше десяти метров, он сложил руки рупором и крикнул:

— Ку-ку!

Колян подскочил, развернулся и, как раненый носорог, понесся через кусты, не разбирая дороги.

Валентин Петрович бесшумно скользнул в сторону, пропуская мстителя, и молниеносно вскарабкался по стволу пальмы.

Колян пронесся мимо, сделал еще десяток шагов и вдруг вскрикнул.

Его нога попала в петлю. Гибкая молодая лиана молниеносно распрямилась, и изумленный Колян взлетел на несколько метров и повис между небом и землей, разумеется, вниз головой.

Валентин Петрович не раз видел, как в таком положении беспомощно верещали дикие свиньи, угодившие в ловушку.

Колян ничего не мог поделать. Оставалось только бессильно ругаться.

Профессор покачал головой: такой выразительной, цветистой ругани ему не приходилось слышать со студенческих лет, когда молодой Валентин со строительным отрядом попал на очередную стройку века.

— Кажется, наши лихие молодцы вышли из игры, — процедил Холодильник, расслышав эту ругань из дальнего конца оранжереи. — Ангелина, может быть, пришел твой черед?

— С удовольствием! — промурлыкала «медсестра» и, плотоядно облизнувшись, скользнула в заросли.

Валентин Петрович пригнулся к земле и углубился в кусты, не забывая заметать следы. Он отошел на приличное расстояние и замер, прислушиваясь к перемещению противника.

Ангелина в отличие от незадачливых братьев-близнецов двигалась почти бесшумно. Наконец профессор расслышал в кустах слева от своего укрытия негромкий шорох. Он решил повторить проверенный метод. Натянул поперек тропинки лиану, зацепил ее конец за гибкое молодое деревце и пошевелил ветками, чтобы выманить преследовательницу. Проделав все это, профессор скользнул в сторону, чтобы обойти «медсестру» и подобраться к ней с тыла.

Однако когда он осторожно выглянул из густых зарослей, на нижних ветках дерева не было никого, кроме мартышки, которая с интересом разглядывала устроенную профессором ловушку.

— Так это ты шумела? — нахмурился Валентин Петрович. — Знаешь, это нечестно. Мы же с тобой друзья, и ты должна мне помогать, а не сбивать с толку.

— Разве можно в наше время на кого-нибудь рассчитывать! — раздался за спиной профессора насмешливый голос.

Валентин Петрович обернулся… и едва удержался на ногах.

В двух шагах от него стояла Ангелина и целилась в него из пистолета.

— Отбегался, болезный? — Издевательство над ним, кажется, доставляло ей истинное удовольствие. — Сам подумай, разве в твоем возрасте можно так резвиться! Хоть ты и авторитет, тебе давно пора на пенсию. Пора уступить место молодым! Все, поиграл, и хватит. Теперь моя очередь повеселиться…

Она шагнула к застывшему в растерянности профессору, схватила его за руку и до хруста вывернула кисть. Валентин Петрович охнул и побледнел от боли.

— А ты вовсе не так крут, как о тебе говорят, — прошипела злодейка, сверкая глазами. — То ли еще будет!

Она подтащила профессора к ближайшей пальме и толстой веревкой привязала его к мохнатому стволу. Потом она заклеила ему рот широким куском скотча и отстранилась полюбоваться своей работой.

— Так-то, — в ее голосе прозвучало удовлетворение, — теперь ты в полной моей власти! А что может быть приятнее, чем власть над человеком и возможность причинять ему боль? Холодильник подождет, он и так долго ждал. И вообще он тоже старик! Сейчас мы с тобой немножко развлечемся, и ты быстренько выложишь мне все, что знаешь. Поверь, я умею развязывать языки! Потом уже я подумаю, делиться ли твоей информацией с Холодильником.

Профессор хотел повторить, что ничего не знает, но смог только промычать что-то неразборчивое.

Ангелина достала пачку ментоловых сигарет, раскурила одну и шагнула вперед. Тлеющую сигарету она поднесла к щеке профессора.

— Знаешь, как пахнет горелое мясо? — прошептала она с милой садистской улыбкой. — Твое собственное мясо? Сейчас почувствуешь этот божественный запах!

Профессор прижался к стволу пальмы и в ужасе скосил глаза на орудие пытки.

Вдруг сверху свесилась мохнатая лапа и выхватила сигарету из руки садистки.

Мартышка стремительно вскарабкалась по веткам пальмы и издала резкий звук, отдаленно напоминающий издевательский смех.

— Ах ты маленькая мерзавка! Ничего, я до тебя тоже доберусь! — Ангелина погрозила обезьянке кулаком. — А сейчас у меня есть более важные дела.

Она снова достала сигареты и зажигалку, но вдруг из листвы высунулась еще одна лапа и выхватила зажигалку у замешкавшейся «медсестры». Вторая мартышка скользнула в сторону и закачалась на ветке, размахивая блестящей безделушкой.

— Да вы сговорились! — взвизгнула Ангелина. — А ну отдай зажигалку немедленно! Это же Картье!

Она схватила валявшийся на земле крупный орех и запустила им в мартышку.

Это было ее ошибкой.

Швыряние орехов — любимое занятие мартышек, можно сказать, их национальный вид спорта, и в этом деле им нет равных. В ответ на единственный орех, брошенный Ангелиной, на нее обрушился целый град обезьяньих боеприпасов, среди которых были орехи, яблоки, апельсины и даже один ананас, правда, не слишком крупный. Пущенный меткой лапой, ананас удачно попал злодейке прямо в глаз.

Обезьянка, добившаяся такого успеха, радостно заверещала и спрыгнула на землю, чтобы лучше разглядеть результат своего броска.

Ангелина вскрикнула и схватилась за подбитый глаз, под которым уже проступал выразительный синяк.

— Ах ты, дрянь мохнатая! — «Медсестра» с воплем бросилась за обидчицей. Ярость застилала ей глаза, и она бежала, не разбирая дороги, да еще один глаз был подбит… Через несколько шагов Ангелина поскользнулась и под радостное верещание мартышек свалилась в водоем.

Валентин Петрович не терял времени даром.

Пока Ангелина привязывала его к пальмовому стволу, профессор вспомнил еще один секрет верховного шамана племени козюмбра.

«Когда наш воин попадает в плен к врагам и те привязывают его к столбу, чтобы станцевать вокруг пленника победный танец, который поднимает боевой дух и улучшает аппетит, воин козюмбра напрягает все мышцы. У врагов, захваченных танцем, притупляется бдительность, и тогда пленный воин расслабляет мышцы. Веревки ослабевают, воин выскальзывает из пут. Правда, в последнее время в ход пошли нейлоновые веревки, а с ними это проделать сложнее».

Когда злодейка привязывала профессора к дереву, он тоже постарался напрячь все мышцы.

Конечно, мускулатура пожилого человека развита не так, как у молодого африканского воина. Но не будем недооценивать профессора Кряквина: благодаря частым походам и связанным с ними трудам и лишениям он был неплохо развит физически. Вдобавок ствол пальмы, к которому он был привязан, как известно, покрыт густыми волокнами, напоминающими козью шерсть. Эти волокна примялись, и веревка ослабла еще больше. Веревка, к счастью, была натуральной, из кокосового волокна, и профессор довольно легко из нее выскользнул.

Почувствовав себя свободным, он сорвал с лица скотч, нырнул в заросли и прокрался вперед, чтобы разглядеть, чем занята его жестокая преследовательница.

Выяснить это не составило труда.

Ангелина барахталась возле берега, безуспешно пытаясь выбраться на сушу. Берег был крутой, довольно высокий и очень скользкий, так что все попытки «медсестры» заканчивались неудачей.

А гладь бассейна уже разрезал стремительно приближающийся крокодил.

Не заметить его было невозможно, и Ангелина взвизгнула и бешено заработала руками и ногами. Поскольку выбраться на берег никак не получалось, она по-собачьи поплыла прочь от хищника.

Конечно, крокодил приближался гораздо быстрее, и расстояние между ними стремительно сокращалось.

Пусть Ангелина была явной злодейкой, пусть только что, каких-то десять минут назад собиралась пытать его, профессор почувствовал, что не может безучастно смотреть, как прожорливая рептилия расправляется с беспомощной женщиной. Он выскочил из кустов, еще не зная, что собирается предпринять.

На пути Ангелины оказался маленький островок. Она прибавила темп и вскарабкалась на него, благо здесь берег был ниже и не таким крутым.

Хищник неумолимо приближался.

Профессор вспомнил, что крокодилы передвигаются по суше ничуть не хуже, чем в воде, и зажмурился, чтобы не видеть страшную гибель Ангелины.

Он ожидал услышать истошный вопль и хруст костей, но ничего не происходило.

Валентину Петровичу надоело ждать, и он открыл один глаз.

Картина, представившаяся его взору, поражала воображение. Крокодил действительно выбрался на островок, но Ангелина в последний момент сумела подпрыгнуть и ухватиться за ближайшую пальмовую ветку. Наверняка она поставила мировой рекорд по прыжкам в высоту, потому что ветка находилась не меньше чем в трех метрах над поверхностью острова. Точнее, над разинутой крокодильей пастью.

Теперь «медсестра» раскачивалась над землей, вцепившись в ветку мертвой хваткой, а крокодил лежал внизу, умильно поглядывая на нее и широко разевая зубастую пасть.

Крокодил считал, что время работает на него и рано или поздно добыча свалится прямо ему в рот. Чего-чего, а времени у него было навалом.

Валентин Петрович приблизился к берегу, раздумывая, должен ли он, как порядочный человек, спасти Ангелину или, как умный человек, скорее унести ноги.

— Что смотришь? — прошипела «медсестра», медленно раскачиваясь над крокодилом.

— Предупреждал же Минздрав, что курение опасно для жизни, — вздохнул Валентин Петрович.

— Не радуйся раньше времени! Я до тебя еще доберусь!

— Если только раньше до тебя не доберется крокодил.

Словно подтверждая его слова, крокодил зевнул и продемонстрировал жертве глубину своей пасти.

— Холодильник! — завопила Ангелина. — Он здесь!

Профессор отбросил колебания и снова нырнул в заросли.

Углубившись на безопасное расстояние, он подумал, что положение его по-прежнему незавидно. Зимний сад не так велик, чтобы скрываться в нем бесконечно, а подручных у Холодильника хватает, и рано или поздно они поймают беглеца. Словом, нужно было срочно искать какой-то выход.

Профессор осторожно раздвинул ветки колючего тропического куста и застыл: блуждая в зарослях, он сделал круг и снова вернулся к тому месту на берегу, где в кресле восседал Холодильник. Старый злодей настороженно вглядывался в окружающие джунгли, и Валентину Петровичу показалось даже, что их глаза на секунду встретились. Он отступил, стараясь шорохом ветвей не выдать своего присутствия. Холодильник приподнялся в кресле и хотел что-то сказать, но в эту секунду появился «дворецкий» Степаныч в сопровождении новых персонажей.

Один из них был крупным и толстым. Наголо бритая голова и короткая жирная шея лоснились от пота, причем ясно было, что вспотел он не от влажной жары в оранжерее, а просто от страха. Второй, небольшого роста и чрезвычайно щуплый, отдаленно напоминал крысу, злобную и очень опасную. Издалека он смахивал на подростка, но вблизи становилось видно, что острую крысиную мордочку землистого цвета покрывает сеть мелких морщин.

— Вот они, шеф! — доложил «дворецкий», отступая в сторону и оставляя странную парочку наедине с Холодильником.

Валентин Петрович заметил, что «дворецкий» после памятной встречи с крокодилом успел переодеться.

— Вижу, — проскрипел старик, склонив голову набок и разглядывая гостей. — Явились не запылились! Что скажете? Или будем в молчанку играть?

— Это все он, шеф! — выкрикнул толстяк неожиданно высоким дребезжащим голосом. — Я ему говорил, что нельзя Минского убивать! Что сперва надо его как следует потрясти. Но он разве слушает? У него на все один ответ: вжик — и готово!..

— Не слушайте его, шеф, — вступил тощий тип, облизнув пересохшие губы. — Вы его лучше спросите, кто нож достал? Если бы не нож, ничего бы не было!

— А он на нас пушку наставил, — заверещал толстяк, — что мне оставалось делать? Ждать, пока он пальнет?

— Пальнет! — передразнил его Холодильник и неприязненно скривился. — Ты что, в детстве в войнушку не наигрался? Здесь тебе не двор проходной, не детский сад номер четыре. Мы серьезными делами занимаемся.

— Это все он, шеф! — не унимался толстяк.

— Все, — рявкнул старик, — мне надоело слушать ваши препирательства! Кто из вас больше виноват, меня интересует примерно так же, как погода в Эфиопии!

«В Эфиопии сейчас сезон дождей», — не к месту подумал Валентин Петрович, из-за кустов наблюдавший за происходящим.

— Одно я понял: Минского вы угробили. Это плохо. Но меня больше интересует другое. Где то, что он нес?

— Это все он! — снова заверещал толстяк. — Надо было сначала убедиться, что вещь у него!.. Или прижать Минского и заставить признаться, куда он ее спрятал…

— Так, — ледяным тоном произнес Холодильник, — значит, вы упустили то, за чем я вас посылал?

— Шеф, он успел это спрятать! — выпалил толстяк. Его тощий напарник помалкивал и только время от времени вскидывал на шефа глаза.

— Очень хорошо, — с расстановкой проговорил старик. — Значит, вы завалили дело вчистую и явились каяться? На что вы, голуби сизокрылые, рассчитывали? Что я вас пожалею, приласкаю и отпущу на Канары писать мемуары?

— Шеф, это все он, — снова завел толстяк. — Я ему говорил…

— Пельмень, ты будешь меня слушать? — процедил Холодильник. — Я тебе ясно сказал, что меня не интересует, кто из вас что говорил и кто больше виноват. Мне нужно получить ту вещь! Остальное мне до фени, понятно? Штырь, говори ты!

— Значит, так, шеф, — Тощий сверкнул на напарника глазом и облизнулся. — Мы шли за Минским буквально по пятам. Он от нас малость оторвался и ломанулся в парадную…

— То есть вы его упустили, — уточнил Холодильник.

— Не то чтобы упустили. Но отстали чуток, это точно. Потом мы его, понятное дело, во дворе перехватили. Вышла неувязка, в общем, мы думали, что вещичка при нем, и пощекотали его маленько перышком…

— Это он! — не удержался толстяк, но Штырь обжег его взглядом, и тот умолк.

— Короче, той вещи при нем не было. Мы прикинули, куда он мог зайти, чтобы ее спрятать. Выходило по всему, что только в одну квартиру. Тогда мы сперва так сунулись, на разведку — вроде как проверяющие от Горэнерго…

— И нас там чуть не прихватили! — выпалил толстяк. — Чуть в ментовку не попали!

— Никто нас не прихватывал, — с раздражением покосился на него Штырь. — И ментовка здесь совершенно не при делах. Просто кое-кто перетрусил не по делу… Короче, нас спугнули, и тогда мы взяли эту квартирку в плотный оборот. Добыли ключики, чтобы аккуратно зайти, без взлома, чин-чинарем, подкараулили, когда хозяйки дома не будет, и пошмонали на хате как следует.

— И как результат? — насмешливо приподнял бровь Холодильник. — Я так понимаю, что никак? Потому что в противном случае вы бы не устраивали здесь цирк, а просто сдали бы мне товар и отправились, как говорится, на свободу с чистой совестью.

— Никак, шеф, — пригорюнился Штырь. — В квартире той сам черт ногу сломит, столько всякого барахла! Запросто можно слона спрятать… — он запнулся, осознав, что сказал. — А тут Цибуля наводку дал, что та вещь вроде как в больнице, где Слон чалится. Конкретно в морге. Мы пошли с проверочкой — и тоже по нулям. Санитара приложили, чтобы без помех поработать…

— Что значит приложили? — поморщился старик. — Это сколько же вы по такой ерунде намусорили?

— Да нет, мы его только так, по голове легонько. Чтобы под ногами не путался. Короче, и там пустой номер, наводка от Цибули тухлая оказалась.

— Странно, — задумчиво протянул Холодильник, — раньше он пургу не гнал…

Профессор до сих пор не слишком прислушивался к разговору — то, что обсуждали эти трое, его не касалось. На месте он все это время оставался только для того, чтобы не выдать себя шорохом. Но, услышав о больнице и Слоне, Валентин Петрович насторожился. Однако дальнейший разговор снова сделался непонятным, и профессор решил не терять времени даром. Нужно было срочно придумать, как выбраться из этих рукотворных джунглей.

Над головой раздался оживленный стрекот. Валентин Петрович присмотрелся и увидел знакомую мартышку, которая подавала ему какието знаки.

Мартышка сидела на очень высокой пальме, но ветви у этой пальмы спускались почти до земли, так что подняться по ней профессору не составило никакого труда.

Он и поднялся, хотя не очень ясно представлял, зачем это делает.

Пока он карабкался на пальму, мартышка успела перебраться на соседнее дерево, еще выше, и теперь призывно верещала уже оттуда.

— Ты что, вообразила меня Тарзаном, а себя — Джейн? — Запыхавшийся профессор присел на ветку, чтобы перевести дыхание.

Однако мартышка так преданно смотрела на него и так возбужденно кричала на своем языке, что он вздохнул и перебрался вслед за ней на соседнее дерево.

Упорная обезьяна не остановилась на достигнутом. Убедившись, что профессор послушно следует за ней, она принялась карабкаться еще выше, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что новый приятель не потерялся.

— Чего ты хочешь? — взмолился порядком утомившийся профессор. — Если ты просто играешь, должен тебе сказать, что для таких игр я уже староват. Если же тебе нужна моя помощь, чтобы вернуть неверного супруга и восстановить мир в семье, тогда ты не по адресу. В семейной психологии я не слишком силен. Мне бы в собственной семье разобраться…

Но мартышка возбужденно верещала, ухала и била себя по голове, пытаясь убедить профессора в серьезности своих намерений. Увидев, что он выдохся и отказывается карабкаться выше, она затрещала, как будто у нее в пасти были кастаньеты, и указала лапой вниз.

Профессор наклонился, чтобы разглядеть, что там ее так заинтересовало, и вздрогнул: через заросли развернутой цепью пробиралось десятка полтора мрачных парней в пятнистых комбинезонах.

— Холодильник решил, что шутки кончились, и пустил против меня свою гвардию, — пробормотал Валентин Петрович чуть слышно и перевел взгляд на мартышку.

Та возбужденно тарахтела и жестикулировала, словно пыталась сказать: «Теперь ты видишь, насколько все серьезно?»

Профессор вздохнул и пополз выше.

Чем выше он забирался, тем тоньше были ветки и тем сильнее раскачивалось дерево. Но обезьянка была рядом и то и дело ободряюще поглядывала на него.

Наконец она остановилась и, удовлетворенная, уселась на самой верхней ветке.

— И что теперь? — поинтересовался Валентин Петрович, из последних сил вцепившийся в ветку. — Да, забрались высоко. Это все, чего ты добивалась? Падать отсюда будет очень больно, об этом ты подумала? Ты-то не сорвешься, ты здесь как рыба в воде, а мне каково? И самое главное, я ни на шаг не приблизился к свободе!

Обезьянка фыркнула и сделала лапой странный жест. Профессору показалось, что она повертела пальцем у виска, но он себе не поверил.

В следующую секунду он поднял глаза и увидел, что висит прямо под стеклянной кровлей оранжереи.

Мартышка снова ухнула и ткнула в кровлю лапой.

— Что, ты предлагаешь мне разбить стекло? Пожалуй, из этого ничего не выйдет. У меня нет с собой ничего достаточно твердого и тяжелого. Но даже если я его пробью, я, во-первых, изрежусь осколками и, во-вторых, подниму такой грохот, что эти типы внизу сразу поймут, где мы с тобой прячемся.

И тут он увидел, на что показывает мартышка.

Стеклянная кровля оранжереи состояла из больших квадратов в металлическом переплете. Но не все квадраты были глухими, некоторые открывались, как обычные квартирные окна или форточки. Наверное, они были предназначены для того, чтобы летом время от времени проветривать оранжерею. Как раз над головой мартышки находилась такая открывающаяся секция.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул профессор. — А некоторые сомневаются в умственных способностях обезьян! Если спасусь, обязательно сделаю доклад на кафедре и расскажу об этом удивительном проявлении обезьяньего ума. И ведь не человекообразная обезьяна, а обыкновенная мартышка!

Мартышка, услышав последние слова, возмущенно застрекотала.

— Не обижайся, — профессор виновато погладил ее по шерстке, — я не имел в виду ничего плохого. Хотя, — он пригорюнился, — коллеги, пожалуй, с недоверием отнесутся к моему рассказу. Да я и сам бы, скорее всего, не поверил, если бы не видел все собственными глазами!

Тут он вспомнил, что для того, чтобы сделать доклад, нужно сначала вырваться на свободу, и потянулся к защелке, которая открывала стеклянную створку.

Ветка, за которую он держался, предательски закачалась, и Валентин Петрович застыл, вцепившись в нее всеми конечностями. Сейчас он чувствовал себя кровным родственником мартышки.

Пришлось дождаться, пока дерево перестанет качаться, и повторить попытку.

На этот раз ценой неимоверных усилий ему удалось дотянуться до защелки и повернуть ее. Замок открылся, и профессор вытолкнул наверх стеклянную фрамугу.

В оранжерею ворвался холодный и сырой воздух петербургской осени.

Профессор Кряквин сидел на крыше оранжереи, как одна из многочисленных статуй, украшающих петербургские здания. Все они, правда, взирают на мрачное осеннее небо молча, а профессор громко стучал зубами.

А как не стучать? Холод пробирал до самых костей. Поздней осенью в Петербурге совсем не та температура, что на курортах Туниса или Египта, особенно если принять во внимание, что Валентин Петрович был одет более чем легко. На нем была выцветшая больничная пижама, совершенно не пригодная в качестве верхней одежды в петербургском климате.

Но стучал зубами профессор не только из-за холода. Второй причиной был самый обыкновенный страх.

Профессор Кряквин был далеко не труслив, что подтверждалось его многочисленными африканскими путешествиями. Но, оказавшись на высокой стеклянной крыше оранжереи, он испытал неожиданный приступ акрофобии — так по-научному называется страх высоты.

Оранжерея оказалась ненамного ниже Исаакиевского собора. Плюс ко всему ее крыша была чрезвычайно крутой, так что спуститься отсюда без посторонней помощи не представлялось возможным. Оставалось сидеть на пронизывающем ветру и стучать зубами.

Профессор тоскливо поглядывал внутрь, туда, где в жарком и влажном воздухе зеленели пышные тропические растения. Там было бы гораздо теплее, но, увы, там рыскали люди Холодильника, пытаясь отыскать его, Валентина Петровича Кряквина, которого они почему-то называли слоном. Там его ждали жестокие пытки, потому что его похитителям срочно потребовалась информация, которой он, к глубокому сожалению, не владел.

О возвращении не могло быть и речи.

Но если он посидит еще немного на ледяном ветру, то запросто заработает очередной приступ пневмонии.

Положение казалось безвыходным.

Как уже много раз за последние сутки, профессор неожиданно вспомнил то, чему научился от своих многочисленных африканских друзей.

Конечно, в Африке не бывает такого пронизывающего холода, как в осеннем Петербурге. Но и там порой случаются довольно прохладные ночи, когда хочется погреться у костра. И потом, как еще приготовить на ужин свежеподстреленную антилопу или попавшую в ловушку дикую свинью? Разумеется, каждый уважающий себя охотник должен уметь добывать огонь.

В наше время, понятно, можно воспользоваться обыкновенными спичками или газовой зажигалкой, которые продаются на каждом шагу, можно сказать, под любым деревом. Но духи предков не одобряют слишком простых действий, так что настоящий охотник должен научиться добывать огонь традиционным способом — трением.

Валентин Петрович тоже приобщился к этому священному знанию.

Сейчас, вспомнив об этом, он оживился.

Профессор просунул голову и руки в оранжерею, ухватил огромную пальмовую ветку и с немалым трудом оторвал ее. Из этого экзотического топлива прямо на стеклянной крыше он устроил заготовку для настоящего африканского костра.

Дальше пришло время приступить к основной части обряда добывания огня.

Валентин Петрович сложил в горку тонкие пальмовые волокна и оторвал от своей пижамы одну пуговицу. Нитки, которыми была пришита эта пуговица, он сплел между собой, пропустил в пуговичное отверстие и принялся вращать пуговицу вокруг самодельной тетивы. Правда, по древним правилам следовало пользоваться не пуговицей, а дощечкой с дыркой, но профессор не был формалистом.

Оказалось, что добыть огонь трением в нашем климате гораздо труднее, чем в Африке. Вот уже благодаря неимоверным усилиям горка пальмовых волокон наконец стала тлеть… Но неожиданный порыв ветра безжалостно затушил слабый огонек.

Профессор Кряквин отличался удивительным упорством. Первая неудача не остановила его. Он продолжил верить, что огонь рано или поздно появится, нужно только не переставать вращать пуговицу и одновременно прикрывать топливо от порывов ветра.

Одно несомненное достоинство у этой работы уже было: добывая огонь, профессор успел согреться и через несколько минут уже вытирал пот со лба.

Дело продвигалось медленно, пока Валентин Петрович не вспомнил магическое заклинание, которое следовало повторять в ходе ритуала.

С заклинанием пошло быстрее, и вскоре над горкой пальмовых волокон снова закурился едва заметный дымок.

Валентин Петрович нагнулся над тлеющей горкой и осторожно раздул огонь.

Прошло еще несколько томительных минут, и наконец на крыше оранжереи запылал костер.

Правда, зеленые пальмовые ветки горели плохо, больше дымили, чадили и коптили, так что профессор немедленно закашлялся. И все же стало намного теплее. Теперь профессор поворачивался к костру то одним, то другим боком, чувствуя, что еще немного, и он превратится в сырокопченый окорок.

Дым от костра поднимался высоко в осеннее небо. Не заметить его было нельзя.

Африканские друзья Валентина Петровича тоже иногда использовали для костра сырые пальмовые ветки. Они делали это в тех случаях, когда хотели передать своим родственникам в дальнем конце джунглей какое-то экстренное сообщение или просто позвать на торжественный обед.

Обычно в ответ на дымовое послание вдалеке тоже поднимался черный дым, который обозначал что-то вроде «спасибо, непременно придем» или «извините, у нас другие планы на сегодняшний вечер».

Через несколько минут к жизнерадостному потрескиванию костра присоединился какой-то неясный звук. Сначала Валентин Петрович не придал ему значения, но звук становился все громче. Наконец стало совершенно ясно, что это не что иное, как завывание приближающейся сирены.

К поместью господина Холодильника на полной скорости приближалось несколько пожарных машин.

С оглушительным воем и грохотом они подкатили к имению.

Охрана попыталась остановить незваных гостей, но те уже торопливо разворачивали спасательные лестницы и брезентовые шланги, чтобы незамедлительно приступить к тушению пожара.

Одна из лестниц протянулась к куполу оранжереи, и вскоре рослый пожарный в защитном комбинезоне появился рядом с Валентином Петровичем.

Пожарный в шлеме и кислородной маске выглядел очень внушительно и даже немного устрашающе. Больше всего он сейчас напоминал разгулявшегося инопланетянина или персонажа фильма ужасов. Шагнув к полукопченому профессору, он что-то громко произнес, но из-за маски разобрать его слова было совершенно невозможно.

Но профессору и не нужны были сейчас никакие слова — он просто бросился навстречу своему спасителю. Пожарный соскочил с лестницы на стеклянный купол, но не удержал равновесия, поскользнулся и упал. Хуже всего, что, падая, он ударился головой о металлический переплет. Еще секунда, и он соскользнул бы с крыши, но профессор Кряквин подоспел вовремя и схватил бедолагу за край комбинезона.

Теперь они поменялись местами: Валентин Петрович сам превратился в спасателя. Он взвалил на плечо потерявшего сознание человека и потащил его вниз по лестнице.

Пожарный был парнем крупным и сильным, весил немало, и профессор едва справлялся со своей ношей.

Вдобавок ко всему дым от костра стал гуще — наверное, от сырости. Как назло, ветром его сносило прямо на профессора, так что он стал задыхаться. Поняв, что рискует не только своей жизнью, но и чужой, Валентин Петрович стащил с пожарного кислородную маску вместе с защитным шлемом и натянул себе на голову.

Наконец он ступил на твердую землю! Какое облегчение! И как он близок к свободе!

На его плече все еще покоился тяжеленный пожарник, но профессор уже успел сжиться с ним и почти не чувствовал тяжести. Людям в масках и защитных комбинезонах, которые ждали на земле, он отдал свою ношу с явной неохотой.

— Ты из какого отряда? — спросил один из пожарных, оттягивая раструб кислородной маски и вглядываясь в профессора. — Что-то я тебя не узнаю.

Валентин Петрович проквакал в ответ что-то неразборчивое и шмыгнул в толпу.

Известно, что на три вещи можно смотреть бесконечно: на огонь, на воду и на то, как другие работают. Именно поэтому на тушение пожара, которое объединяет все три составляющие идеального зрелища, сбегается так много народу. Правда, на этот раз огонь был почти не виден, зато зевак набежало достаточно. В их толпе профессор Кряквин и надеялся благополучно затеряться.

Правда, чтобы затеряться в толпе, нужно выглядеть как все, а профессор был одет довольно необычно: больничная пижама, кислородная маска и защитный шлем пожарника.

Словом, ничего удивительного, что толпа расступалась, и профессора провожали изумленными взглядами.

В некотором отдалении уже маячили охранники Холодильника, которые явно получили указание вернуть беглеца шефу.

Валентин Петрович в панике прибавил шаг, как вдруг его схватила за плечо чья-то твердая рука.

— Отпустите! — закричал профессор и попытался вырваться. Но вместо крика у него получилось жалкое кваканье. Вырвать руку тоже не вышло. Несчастного Кряквина втащили в машину, и дверца за ним захлопнулась.

Когда пожарные наконец покинули особняк Холодильника и обслуживающий персонал навел в доме относительный порядок, авторитет снова вызвал проштрафившуюся парочку — Штыря и Пельменя.

Холодильник восседал в своем любимом кресле в самом жарком месте дома, в зимнем саду, но по обыкновению мерз. Преданный Степаныч накрыл ноги босса поверх шерстяного пледа теплым одеялом.

Штырь, который хорошо изучил повадки шефа, знал, что это скверный знак. Чем больше Холодильник был разъярен, тем сильнее он мерз. Штырь с опаской поводил острым крысиным носом и почти не сомневался, что им с напарником предстоит тяжелая разборка.

Пельмень ни о чем не думал: он стоял перед шефом, набычившись, и обливался потом.

— Что, голуби мои, — с притворной мягкостью проговорил авторитет, окидывая взглядом незадачливых напарников, — профукали дело? Давайте вместе думать, что еще можно исправить. Хотя что-что, а думать вы точно не умеете. С кем приходится работать! — Он повернулся к Степанычу, призывая его в свидетели. — Ты когда-нибудь видел таких идиотов? Убить человека, владеющего важной информацией! Убить без предварительного допроса!

Степаныч, понимая, что от него в данной ситуации не требуется ничего, кроме почтительного молчания, преданно ел хозяина глазами. Зато Пельмень, вытерев потную шею мятым клетчатым платком, привычно забубнил:

— Это все он, шеф! Я ему говорил, но разве он слушает…

— Я тебе разрешал пасть открывать? — рявкнул Холодильник, приподнявшись в кресле. — Молчи и слушай! Когда прикажу — тогда будешь говорить!

Пельмень испуганно попятился и сдавленно булькнул. Штырь криво усмехнулся.

— Вы, Эйнштейны недоделанные! — слегка успокоился Холодильник. — Где вещи, которые были при Минском? Надеюсь, у вас хватило ума не выкинуть их в ближайший мусорный бак?

— Обижаете, шеф. — Штырь шагнул вперед и подал Холодильнику пластиковый пакет с ручками. — Вот все, что при нем было.

Авторитет, ни слова не говоря, высыпал содержимое пакета себе на колени и на некоторое время замолчал.

На стеганом темно-синем одеяле лежали обычные вещи: одноразовая зажигалка, шариковая ручка, расческа с несколькими застрявшими темными волосками, пара-тройка монет, светло-голубой носовой платок, начатая упаковка жевательной резинки и половинка фотографии.

Отложив остальные предметы в сторону, Холодильник взял фотографию и внимательно рассмотрел.

Когда-то это был обычный снимок размером девять на двенадцать. Сейчас в руке у Холодильника была его левая половина, на которой можно было разглядеть смуглого черноволосого мужчину средних лет. Крупный нос с горбинкой, мелкие морщинки в углах глаз, сдержанная полуулыбка. Левая рука была поднята, как будто он положил ее кому-то на плечо, но никого больше на фотографии не было. Судя по всему, тот, другой, остался на оторванной части.

— Так-так, — проговорил Холодильник, окинув взглядом свою команду. — И о чем вам говорит эта карточка?

Команда молчала, и старик, выдержав небольшую паузу, усмехнулся:

— Как я и думал, ни о чем. Потому что с извилинами у вас туговато. А должна бы вам эта фотография сказать о многом! — Он выдержал еще одну паузу и продолжил: — Снимок разорван пополам, разорван неровно. Обычное дело, это наверняка пароль. Минский нес покупателю одну половину карточки, у того должна быть вторая. Покупатель сложит половинки вместе, они совпадут — значит, Минский и есть тот, кого покупатель ждет. Какой из этого можно сделать полезный вывод?

Ответом по-прежнему было молчание. Впрочем, ничего другого Холодильник не ждал.

— Вывод очевиден: покупатель не знает Минского в лицо, иначе никакой пароль не был бы нужен. Что это означает? Что мы можем послать с этой карточкой своего человека, и покупатель примет его за Минского!

Штырь нервно облизнул сухие узкие губы, Пельмень вытер шею платком.

— Да нет, орлы, вы на такое дело не годитесь. — Холодильник пренебрежительно скривился. — Здесь не кулаками махать надо, а извилинами работать, а с этим, как мы уже выяснили, у вас неважно. И потом, — он снова пренебрежительно окинул их взглядом, — внешность у вас не подходящая. На Минского ни один из вас не тянет.

— Но вы же сказали, что покупатель не знает Минского в лицо. — Штырь рискнул подать голос.

— Думать пытаешься? — с интересом взглянул на него Холодильник. — Само по себе это похвально, только пока не получается. Н-да, не твое это. Ты прав: покупатель не знает Минского в лицо. Но он примерно представляет, как тот должен выглядеть. — Авторитет поднял фотографию за уголок и помахал ею перед крысиным носом Штыря: — Фотка старая, черно-белая, выцветшая. Ей никак не меньше тридцати лет. Кто на ней может быть?

Он снова сделал паузу, как будто ожидал подсказки, но присутствующие молчали.

— Я вам скажу кто. На той половинке, что у нас, — отец покупателя, на той, что у самого покупателя, — отец Минского. Думаю, корешились когда-то эти двое, а когда судьба развела — разорвали карточку пополам и поменялись половинками. Пускай, мол, этот бледный отпечаток заменит светлый образ мой. Именно поэтому к покупателю отправили Минского, друга дома, так сказать. И мы, орлы, должны этой старинной дружбой воспользоваться.

Холодильник сделал еще одну паузу и вдруг, повернувшись в кресле, ткнул пальцем в Степаныча:

— Ты пойдешь к покупателю!

— Я? — Степаныч от неожиданности попятился и чуть не свалился. — Почему я? Я вообще не по этим делам, шеф!..

— Знаю я, по каким ты делам! — рявкнул Холодильник. — Подворовываешь у меня по мелочи!

— Да чтобы я… — Степаныч сделал честное лицо и ударил себя кулаком в грудь. — Да никогда в жизни!

— На какие же шиши ты построил дом в Токсове? Двухэтажный, на минуточку, с сауной и бассейном!

Степаныч закашлялся и пошел пятнами. Холодильник рассмеялся.

— Не трясись! Я не в обиде, только не зарывайся. Но к покупателю пойдешь именно ты. Ты в отличие от этих орлов хоть немножко умеешь говорить, можешь на человека впечатление произвести. А главное, ты на покойного Минского похож отдаленно, по крайней мере, фигурой.

— Но он был брюнет…

— Ты у нас тоже будешь брюнетом, это дело нехитрое. Ангелину попросим — она тебе или краску, или парик даст.

— Лучше парик, — поспешил вставить Степаныч, — краситься я не хочу.

— Прикажу — и в негра перекрасишься! — прикрикнул Холодильник.

— А что я принесу покупателю? — спохватился Степаныч. — Камня-то у нас нет?

— Камня у нас нет, — согласился Холодильник и мрачно взглянул на Штыря с Пельменем. — Благодаря вот этим двоим героям капиталистического труда. Но я все-таки надеюсь, что мы этот камень найдем. А если не найдем — постараемся как-нибудь развести покупателя. Сейчас твоя главная задача — выйти на контакт с покупателем, внушить ему доверие. Понимаешь, надо его прощупать, выяснить, что за человек, насколько заинтересован в покупке и легко ли будет в случае чего вытянуть из него деньги. Смотри только не облажайся, как эти, а то не увидишь больше своего домика с бассейном и сауной!

Холодильник махнул рукой, отпуская подчиненных.

Штырь облегченно вздохнул: он и не надеялся, что им с напарником удастся так легко отделаться.

А сам Холодильник задумался.

Он вспоминал, как начиналась эта операция, поначалу казавшаяся такой простой.

Началось все со звонка хозяина подотчетного Холодильнику казино.

Тот информировал босса, что у него в зале играет Цибуля, человек Слона. Причем не рядовой боец, а приближенный, можно сказать, правая рука.

Информация была весьма любопытной.

Слон был в криминальном мире фигурой загадочной. При его серьезных возможностях никто не знал его в лицо. Больше того, никому ни разу не удалось сфотографировать таинственного авторитета.

Холодильник выслушал хозяина казино и дал ему простые и понятные инструкции.

Через пару часов Цибуля сам не заметил, как проиграл огромную сумму. Огромную даже по меркам приближенного крупного уголовного авторитета.

Когда Цибуля спохватился и попробовал отыграться, проигрыш только вырос. Он попытался договориться с руководством казино, и тогда его проводили к директору, где уже дожидался Холодильник. Тот отчаянно мерз, хотя в кабинете были включены все обогреватели, но ради разговора с Цибулей он пошел на такие мучения.

Холодильник предложил Цибуле сделку: долг списывается, а должник всего лишь время от времени информирует нового покровителя о том, что происходит в штабе Слона.

Цибуля неожиданно легко согласился.

Не только из-за денег, но и потому, что, как ему казалось, в последнее время Слон стал к нему несправедлив и чересчур приблизил к себе молодого и раннего Утюга.

— Кто такой этот Утюг? — бормотал Цибуля с пьяной обидой. — Сявка желторотая! Когда я первый раз на нарах парился, он еще под стол пешком ходил с полной выкладкой! Что он против меня? Да я троих таких проглочу и не поперхнусь!

Холодильник поддакивал новому другу и усердно подливал медовой горилки. Он любил людей со слабостями: ими гораздо проще управлять.

Чтобы еще крепче повязать Цибулю, он приказал подсадить к нему ловкую и опытную девицу из персонала того же казино. Невинный взгляд и свежий румянец во всю щеку свидетельствовали о высоком профессионализме девицы. Она должна была (естественно, за приличное вознаграждение) контролировать каждый шаг Цибули, каждый его вздох, каждое сказанное им слово и своевременно докладывать обо всем Холодильнику.

Скоро операция принесла первые плоды.

Цибуля передал новым друзьям, что в руки Слону попал любопытный камень.

— Брюлик, что ли? — уточнил Холодильник, встретившись с Цибулей в небольшой мрачной пивной, все входы в которую тщательно охранялись.

— В том то и дело, что нет! — горячился Цибуля. — Не брюлик, не изумруд, не рубин. Какой-то сердолик, что ли.

— Да разве это дорогой камень? — пожал Холодильник плечами. — Такими камнями в Крыму набережные мостят.

— Какой-то он очень старый. Две тыщи лет ему или даже больше. Печатка какая-то на нем вырезана. Кружок с перекладинами вроде колеса. В общем, скоро должен из Штатов приехать чувак, который готов за этот камень выложить бешеные деньги.

— Бешеные — это сколько? — прищурился Холодильник. — Для кого и сотня баксов деньги.

— О десяти лимонах был базар, — обиделся Цибуля.

— Десять зеленых лимонов?

— А то!

Холодильник задумался. Десять миллионов баксов — деньги серьезные. Если удастся провернуть такую операцию, можно будет здорово подрезать Слона. Сейчас важно, чтобы Цибуля исправно передавал информацию, и тогда перебежать дорогу Слону будет несложно.

Само собой, Холодильник прекрасно понимал, что такого противника, как Слон, нельзя недооценивать. Вообще недооценивать того, с кем имеешь дело, — самая опасная ошибка. Недооценившими противника полны кладбища.

Уже через пару дней Цибуля доложил, что у Слона проблемы со здоровьем и он ложится в больницу. Знают об этом всего двое: он, Цибуля, и новый фаворит Слона Утюг.

Тут уже Холодильник обрадовался не на шутку: в отсутствие Слона да при своем человеке в его штабе операция существенно упрощалась. Самым разумным было, конечно, навестить Слона в больнице и решить вопрос конкуренции раз и навсегда. Ясное дело, это не совсем по понятиям, но, как известно, победителей не судят. Один умный человек еще пятьсот лет назад сказал, что цель оправдывает средства.

К сожалению, Цибуля не был посвящен во все детали операции с драгоценным камнем. Эту операцию Слон курировал лично, а передать камень покупателю должен был какой-то Борис Минский.

Минский был темной лошадкой, никто из людей Холодильника раньше о нем не знал. Откуда Слон его выкопал и почему доверил ему такую ценность — до последнего оставалось загадкой. Цибуля на все вопросы только пожимал плечами.

Теперь, с половинкой разорванной фотографии, Холодильник наконец почувствовал, что приближается к разгадке.

— Отпустите! — настойчиво повторил Валентин Петрович. — Отпустите меня! Кто вы? Зачем я вам? Я вовсе не тот, кто вам нужен! Я не Слон!

Те же сильные руки, которые втащили его в машину, сняли с него маску. Последние слова прозвучали намного отчетливее всего остального.

— Да уж, ты точно не Слон, — подтвердил хорошо знакомый голос.

Профессор протер глаза.

Рядом сидел его сосед по больничной палате. Вел машину невысокий плечистый крепыш лет тридцати, с коротко остриженными светлыми волосами и кривым, неаккуратно зашитым шрамом на щеке.

— А я смотрю — пижамка знакомая, — веселился Хоботов. — Никак Валек? Здорово, сосед!

— Это из-за вас меня чуть не убили! — выпалил профессор. — Это из-за вас мне пришлось лазать по пальмам, как обезьяна!

— Валек, ты даешь! — восхитился Слон. — Заварушку с пожарными тоже ты устроил?

— А кто же еще? — Валентин Петрович приосанился.

— Вот молодец! Мы с Утюгом спасать тебя приехали, а ты, оказывается, сам справился. Молодец! Давай, Утюг, поехали сам знаешь куда. Приоденем профессора, накормим… Небось как из больницы тебя забрали, так маковой росинки во рту не было?

Профессор вспомнил, что со вчерашнего дня он был исключительно на фруктовой диете: съел один банан, подаренный мартышкой, еще прихватил яблоко и откусил кусок ананаса, того самого, который подбил глаз злодейке Ангелине.

Однако профессор Кряквин был гордым человеком.

— Мне от вас ничего не нужно, — проворчал он. — Отвезите меня домой.

— А вот домой-то тебе как раз и нельзя. — Слон покачал головой. — Как думаешь, где люди Холодильника первым делом будут тебя искать? Вот то-то! Так что лучше тебе у нас какое-то время погостить. В надежном месте.

— Я не могу! — всполошился профессор. — Катя, моя жена, узнает, что я пропал, и будет волноваться! Она наверняка уже волнуется! Мне обязательно нужно домой!

— Говорят тебе — нельзя домой! — повысил голос Хоботов. — Пока Холодильник думает, что я — это ты, то есть что ты — это я… В общем, пока он не в курсах, что его люди облажались, у меня развязаны руки. Я его могу обставить!..

— Я так и знал! — воскликнул Валентин Петрович. — Вы думаете только о своих интересах, а на Катю вам наплевать! И на меня наплевать! Вам вообще на всех наплевать!

— Зря ты так, — миролюбиво проговорил авторитет. — Жену твою, между прочим, я очень даже уважаю. Замечательная женщина. Только сам подумай: если ты сейчас домой вернешься, ты ее тоже под удар подставишь, а тебе это надо? Ты ведь, Валек, хоть и профессор, а все же не совсем дурак.

— Действительно, — задумчиво протянул Валентин Петрович. — Ладно, поехали к вам. Только вы должны пообещать мне, что успокоите Катю. Скажете ей, что со мной все в порядке. Скажете, где я…

— Насчет последнего — не обещаю, — проворчал Хоботов, — ради ее же безопасности лучше ей не знать лишнего. Вот ты, например, ничего о моих делах не знал и поэтому уцелел. А знал бы — Холодильник из тебя всю информацию выжал и крокодилу своему скормил.

— Это едва не случилось, — со вздохом согласился профессор. — Еще немного, и со мной случилось бы то же, что с Минским.

— С кем? — в изумлении уставился на него Слон.

Даже Утюг резко затормозил и обернулся к профессору.

Сзади раздался удар, послышался звук бьющегося стекла.

— Что ты знаешь о Минском? — вполголоса проговорил авторитет. — Откуда ты вообще о нем знаешь?

— А что вы так переполошились? Там к Холодильнику пришли двое таких: один тощий, на крысу похож, другой толстый…

— Штырь с Пельменем, — подтвердил Утюг.

В это время к машине подошел крупный, наголо бритый тип в черной кожаной куртке, весь увешанный золотыми цепями и браслетами. Тип наклонился к водительскому окну и процедил, презрительно растягивая слова:

— Ты, ка-азел, ты ка-анкретно с ка-акого дуба рухнул? Ты ка-аго подрезал? Я из-за тебя новую та-ачку па-апортил! Еще, в на-атуре, ни ра-азу в сервисе не-е был! Я те-ебе, ка-азел, щас ка-анкретно ноги поотрыва-аю!

— Это кто здесь такой умный? — сквозь зубы процедил Утюг и схватил скандалиста за ворот куртки левой рукой. Правой он выбросил из кармана короткий нож. — Это у кого непонятки имеются?

— Все, все, братан, я все понял! — заюлил бритоголовый. — Не разглядел, конкретно, какие серьезные люди! Я к вам не в претензии! Извините, погорячился!

— На первый раз извиняю. — Утюг разжал руку и легонько оттолкнул скандалиста. — Только потому, что некогда с тобой возиться. А в следующий раз гляди, на кого пасть разеваешь!

Бритоголовый поспешно ретировался, и Слон снова повернулся к профессору:

— Давай, Валек, рассказывай все, что знаешь о Минском. Раз уж начал.

— Явились к Холодильнику эти двое… Как вы их назвали, Шуруп с Шавермой?

— Штырь с Пельменем!

— Вот-вот, они самые, и стали оправдываться: мы, мол, этого Минского аккуратно вели, шли за ним по пятам, а он все же оторвался. А когда они его снова перехватили, у них получилась ссора, и один из них Минского убил. Дальше они стали валить вину друг на друга: мол, я ни при чем, это все он. Болт на Котлету, Котлета на Болта…

— Штырь на Пельменя, — поправил Утюг.

— Ах да, конечно, — легко согласился профессор. — Эти имена так сложно запомнить. Так о чем это я?

— Не сбивай человека! — прикрикнул Слон на своего подручного.

— Ничего, — отмахнулся Валентин Петрович, — я все помню. Одним словом, они обыскали труп Минского и не нашли того, что искали. Снова стали ссориться, а потом сообразили, что Минский мог спрятать эту вещь только в одной квартире. Сначала они сунулись в ту квартиру на разведку, под видом работников то ли санэпидемстанции, то ли Горгаза, только их спугнули. Тогда они раздобыли ключи и устроили в квартире обыск, пока хозяйки не было дома.

— И? — насторожился Слон.

— И ничего, — профессор пожал плечами, — ничего они в той квартире не нашли. Хотя и перевернули все вверх дном. Потом они говорили что-то насчет какой-то Бульбы…

— Бульбы? — переспросил Слон.

— Кажется, так. Какая-то Бульба и фальшивая наводка на морг той больницы, где лежал Слон. Ах да, это же та больница, где мы с вами познакомились! Только не пойму, при чем здесь морг и кто такая Бульба.

— Как раз это я понимаю, — перебил его авторитет. — Только не Бульба, а Цибуля.

— Действительно. — Профессор хлопнул себя ладонью по лбу. — Холодильник еще удивился и сказал, что этот Бульба, то есть Цибуля раньше никогда не гнал поземку.

— Какую еще поземку?

— Или метель? Или пургу?

— Ясно. Вот гад! Значит, он уже давно работал на Холодильника! Так, а дальше что было?

— А дальше я убежал, — смутился Валентин Петрович. — Спрятался в зарослях, потом выбрался на крышу, развел там сигнальный костер… Сначала я хотел просто согреться, но ветки были сырые, и костер получился сигнальный. Приехали пожарные, а что было потом, вы уже знаете. А Катя за меня волнуется, места себе не находит, так что надо бы ее успокоить…

— Ладно, — вздохнул Слон. — Хорош дремать, Утюг, поехали. Надо профессора одеть и накормить.

— Я бы и сам чего-нибудь перехватил. — Утюг выжал сцепление, и машина тронулась.

Но не успели они проехать и один квартал, как в салоне громко зазвучала мелодия бессмертной «Мурки».

— Ответь, Утюг, — раздраженно бросил авторитет.

— А это не мой, шеф, — покосился на него водитель. — У меня другая музыка. Эта, как ее? Которая на конфетах.

— На конфетах? — Босс приподнял бровь. — Моцарт, что ли?

— Во-во, он самый.

— Так и не мой, — проскрипел Слон. — Валек, у тебя, что ли, мобила играет?

— Нет, — профессор завертел головой, — мой телефон где-то потерялся…

— Так я знаю, чья это труба! — оживился Утюг. — Это гада Цибули мобила! Вон она, под сиденьем валяется.

— Опа! — Слон протянул руку и поднес телефон к уху, сделав попутчикам знак не издавать ни звука.

— Цибуля, сучий потрох, ты где пропал? — донесся из трубки раздраженный голос. — Ты что же, гад ползучий, нас перед Холодильником подставил?

— Ты, что ли, Штырь? — Слон понизил голос.

— Ну, я! А ты чего шепчешь? У тебя там кто-то рядом стоит? Ты что, не можешь разговаривать?

— Да нет, просто пива холодного выпил и охрип.

— Ты смотри, еще раз так меня кинешь — дискантом запоешь! Что ты нам за пургу насчет морга нагнал? Мы как два лоха ночью туда притащились, все перевернули, жмуриков конкретно переполошили — и ни фига! Теперь Холодильник нас крайними назначил, всех собак на нас спустил.

— Ты на меня не кати, — прошипел Слон, — это я и сам умею. Сами с Пельменем все дело завалили, а кто-то у вас теперь виноват? Я вам конкретную наводку дал! Эта вещь в морге была, только по всему видно, что кто-то там до вас побывал.

— Кто там мог побывать? Снова, Цибуля, пургу гонишь! Если только ты сам кому-то натрепал.

— Ты меня что, за лоха держишь? — взорвался Слон. — Это вы с Пельменем как конкретные лохи умудрились среди бела дня на Петроградке человека потерять.

— Почему на Петроградке? — удивился Штырь. — Совсем даже не на Петроградке, а на Конногвардейском.

— Возле ресторана, что ли?

— Да нет, на другой стороне. Там еще доска на стене, мужик какой-то в шапочке, прямо рядом с подъездом. Только там второй вход со двора, мы и прокололись… Эй, Цибуля, а ты что это все расспрашиваешь? — насторожился Штырь.

— Только мне и дела, что тебя расспрашивать! Своих проблем хватает! Ладно, некогда мне с тобой терки тереть. Узнаю что — перезвоню. — И Слон нажал на отбой. — Давай на Конногвардейский! — велел он Утюгу.

— Мы же к себе собирались, — обернулся Утюг. — Хоть бы пожрать чего…

— Некогда, — отмахнулся Слон. — Сейчас надо Штыря с Пельменем опередить, пока они не раскачались. Так что давай гони на Конногвардейский.

— Я как раз там живу, — обрадовался профессор. — Может, все-таки заедем к Кате, успокоим ее?

— Слушай, Валек, — раздраженно оборвал Слон, — не начинай, а? Я же тебе ясно сказал: домой тебе сейчас нельзя.

Валентин Петрович надулся и замолчал.

Вскоре машина выехала на Конногвардейский бульвар.

— Напротив ресторана, — бормотал Слон, вглядываясь в фасады домов. — Ну-ка, Утюг, езжай помедленнее! Он сказал, что на доме должна быть доска — мужик в шапочке…

— Так это наш дом, — снова подал голос профессор. — На нем мемориальная доска известному синологу академику Виноградскому, который здесь жил. Вон тот дом, следующий.

Слон подозрительно покосился на профессора, потом взглянул на мраморную доску.

— Правда, мужик в шапочке. Академик, говоришь? А тебе тоже такую доску сделают?

— Еще неизвестно, — засмущался Валентин Петрович. — Мой вклад в мировую науку не так велик, и потом, такие доски делают только посмертно… Поскольку мы все равно рядом, можно, я зайду успокоить жену?

— Валек, прекрати, — проворчал авторитет, — возьми себя в руки. Мы же сюда не просто так приехали, а по важному делу. Паркуйся в сторонке, Утюг! Нам вон в тот подъезд нужно, который рядом с доской.

— Так это как раз мой подъезд! — обрадовался профессор.

— А квартира у тебя на каком этаже? — подозрительно прищурился авторитет.

— На пятом.

— Вот блин! Штырь сказал, что Минский как раз на пятый зашел. Только он сказал, что там женщина живет…

— Так это она, Катя!.. — Валентин Петрович схватился за сердце.

— Выходит, и правда придется нам к тебе в гости зайти, — задумчиво протянул Слон.

— Слава богу! — с облегчением вздохнул профессор.

Помня Жаннины уроки, Катя с самого утра заняла стратегическую позицию у входа в мини-госпиталь.

Она приготовилась к длительному ожиданию, но дверь довольно скоро отворилась. В коридор вышла пожилая нянечка. Перед собой она катила металлическую тележку с постельным бельем.

— Тетенька, можно вас на минутку? — громко прошептала Катя из своего укрытия.

— Ой! — Нянечка схватилась за сердце. — Как ты меня напугала! Спряталась, выскочила… Разве ж можно так людей пугать? Это ж нарушение техники безопасности! Так и до инфаркта недалеко или до другой какой болезни. Болезни, они, знаешь, все исключительно от нервов, если, конечно, не от чего другого. А пожилому человеку много ли надо?

— Извините, тетенька! — Сейчас Катерина была сама любезность. Из потертого кошелька она торопливо вытащила сложенную вдвое сторублевую бумажку. — Я совсем не хотела вас напугать. Просто у меня здесь муж лежит, а у вас в отделении карантин. Никого не пускают, даже передачи не принимают… Я думала, может, вы мне поможете?..

— Почему бы не помочь. — В голосе нянечки зазвучало сознание собственной значительности. — Людям надо помогать, особенно тем, кто с пониманием… — Она ловко прибрала сторублевку. — А который, к примеру, твой муж?

— Кряквин, Валентин Петрович, — выпалила Катерина, — с пневмонией здесь.

— Кряквин? — Лицо нянечки вытянулось и побледнело. — Валентин, говоришь, Петрович? Это который из второй палаты? Что же ты сразу не сказала?

— Ой! — На этот раз Катерина схватилась за сердце. — Что с ним, тетенька? Скажите скорее, не мучайте! Ему плохо? У него ухудшилось состояние?

— Не то дело, что плохо, — вполголоса забормотала нянечка, пригнувшись к Катерине, — и состояние тут не касаемо. А только палата та нехорошая. Сперва один пропал, потом другой…

— Кто пропал? Откуда пропал? — окончательно переполошилась Катя. — Да не томите, объясните толком!

— Говорят тебе: пропадают люди из той палаты. По всему видать, нехорошо там. Прошлой ночью сосед его, Хоботов, серьезный такой мужчина, основательный… С вечера был, а утром — как корова языком слизала! А сегодня и твой пропал. А самое что удивительное — в морге лишний человек обнаружился!

— Боже мой! — Катя позеленела, отступила к стене и стала медленно сползать на пол.

— Ах ты, господи! — засуетилась нянечка. — Вот так делай людям добро, помогай им, а потом самой же расхлебывать…

В это время за ее спиной возникла высокая прямая фигура.

— Что здесь происходит? — сухо поинтересовалась старшая сестра мини-госпиталя, разглядывая бледную Катерину и суетящуюся около нее нянечку.

— Так вот, Варвара Францевна, — испуганно забормотала тетка, — я ей как раз то самое и говорю, что сюда никак нельзя, потому как у нас карантин. А она в обморок непременно надумала, потому как это ейный муж пропал… Не тот Хоботов, что вчера, а который Кряквин из второй палаты…

— Интересно, откуда она об этом узнала? — Голос Варвары Францевны не сулил ничего хорошего. — Я, кажется, предупреждала весь персонал, чтобы никаких разговоров на эту тему…

— Так само собой, Варвара Францевна, никаких разговоров. А какие такие могут быть разговоры? Разве ж я не понимаю? Сороковой год медицинским работником…

— Чувствую, что скоро нам придется расстаться.

Старшая сестра моргнула, и нянечку словно ветром сдуло. Варвара Францевна поднесла к Катиному лицу ватный тампон, смоченный нашатырем.

Катерина охнула, закашлялась и открыла глаза.

— Ой, где это я? А мне такой ужасный сон снился, как будто я пришла в больницу…

— Это не совсем сон, — строго, но с некоторым сочувствием проговорила старшая сестра. — Видите ли, случилась одна странная вещь. Пожалуйста, пройдите со мной и взгляните на одного человека. Точнее, не совсем человека.

— Что? — Катерина округлила глаза. — Как это — не совсем человека? Что вы хотите сказать? Это что, какой-нибудь мутант?

— Вы меня не так поняли… Нет, пойдемте со мной!

Катя поднялась и несколько неуверенно двинулась за Варварой Францевной.

Однако направились они вовсе не в мини-госпиталь, как полагала Катерина. Вслед за старшей сестрой Кате пришлось спуститься на первый этаж и покинуть здание больницы.

— Куда мы идем? — Она схватила Варвару Францевну за локоть. Они были уже в нескольких шагах от одноэтажного кирпичного здания.

— Мужайтесь! — строго произнесла старшая сестра.

— Я… я мужаюсь, — проблеяла Катя и уставилась на вывеску с выцветшими буквами. «Морг». — Ой! — Она закрыла глаза и чуть не свалилась с крылечка, но Варвара Францевна вовремя успела ее поддержать. — Ой! — Катя снова открыла глаза и уставилась на вывеску. Ничего не изменилось, они по-прежнему стояли на крыльце морга.

Дверь открылась, и Катерина, не помня себя от страха, проследовала за старшей медсестрой в большую холодную комнату, заставленную металлическими каталками.

Некоторые из них были накрыты простынями, из-под которых проступали контуры человеческих тел.

— Который? — холодным скрипучим голосом спросила Варвара Францевна.

— Который лишний, так это вон тот, — отозвался местный санитар, небритый мужик в несвежем халате и с повязкой, которую называют шапочкой Гиппократа. — Я помню, что пустая была эта каталка, а она вдруг раз — и полная!

С этими словами он жестом циркового фокусника откинул простыню с одного из своих подопечных. Катя уставилась на труп.

— Не он, — протянула она с просыпающейся надеждой.

— Ясно, что не он! — поддержала ее старшая сестра. — Замойчук, ты что нам показываешь?

— Ох, простите, — засуетился санитар, — перепутал маленько. Это старушка Шубкина, которую старушку вчера из казино привезли, проигралась, и от расстройства того, летальный исход. А лишний, он вот, по соседству. А что удивляться-то? Мне после травмы домой положено, на излечение с домашним усиленным питанием, а я тут вторые сутки дежурю. А дежурю, потому как сменщик у меня запойный, что с ним поделаешь?

С этими словами он сбросил простыню с другого трупа.

— Не ваш? — Варвара Францевна повернулась к Кате, на всякий случай держа наготове ватку с нашатырем.

— Нет. — Катя разглядывала труп незнакомого мордатого мужика.

— Уверены? — упорствовала старшая сестра.

— Конечно, уверена! — Катя приободрилась. — Что же вы думаете, я собственного мужа не узнаю?

— Всякое бывает. — Варвара Францевна поджала губы. — Тем более освещение здесь не очень…

— Я своего Валека при любом освещении узнаю. — Катерина громко всхлипнула.

И вдруг с ней случилось что-то необыкновенное.

Стресс, который она только что перенесла, и страх, испытанный в морге, когда она ожидала увидеть труп мужа, удивительным образом изменили ее душевный настрой.

Катя, всегда такая мягкая и нерешительная, Катя, позволявшая помыкать собой всем, от сантехника до паспортистки и от трамвайного контролера до генеральши Недужной, неожиданно превратилась в самую настоящую тигрицу. Не исключено, что сыграли свою роль и Жаннины наставления.

Она повернулась к Варваре Францевне и прорычала:

— Где мой муж, профессор Кряквин? Отвечай, несчастная! Где мой дорогой Валек? Вы мне за него ответите!

Старшая сестра, не ожидавшая от растерянной беспомощной дамы такого напора, удивленно уставилась.

— А я-то откуда знаю?

— А кто, интересно, должен знать? Пушкин? Или папа римский Франциск? Что у вас в больнице творится? У вас второй больной исчез, а вам и дела нет. В морге неопознанные трупы появляются, а вам до лампочки. Может, у вас налажен канал продажи людей на органы? Или вы поставляете рабов в страны Ближнего Востока? Даже не думайте, что вам это все сойдет с рук! Я вашу лавочку прикрою! Я до вас доберусь! Вы меня еще не знаете, но вы меня еще узнаете!

— Гражданка, я вас попрошу не хулиганить! — Варвара Францевна попыталась вернуть инициативу в свои руки. — Конечно, я могу понять ваше недовольство случившимся, однако…

— Недовольство случившимся? Нет, это называется иначе. Это не недовольство, это праведный гнев! И понять его вы никак не можете, потому что не у вас похитили мужа! И какого замечательного мужа! Признавайтесь немедленно, куда вы дели моего Валека!

— Да никуда я его не девала, — оборонялась старшая сестра, — больно он мне нужен. Тоже мне, сокровище.

Это она точно сказала зря.

Катины глаза засверкали. Если бы могла, она бы на месте испепелила Варвару Францевну.

— Именно сокровище! — завопила Катерина так, что содрогнулись стены морга, а испуганный санитар прижался к стене и прикрыл голову руками. — Самое настоящее сокровище! Другого такого нет на свете! Валек, дорогой мой Валек!

— Женщина, да не кричите вы так, — попыталась урезонить ее сестра. — Может, он сам ушел?

— Ага, в пижаме и больничных тапочках, — продолжала бесноваться Катерина. — Имейте в виду: я камня на камне не оставлю от вашей больницы! Я весь ваш персонал поштучно сотру в порошок! Я на вас наведу порчу, сглаз, налоговую инспекцию и пожарную охрану! Я ради своего мужа мир переверну!

Угроза встретиться с налоговой и пожарной действительно напугала медсестру. Она взяла Катю за руку и постаралась быть максимально убедительной:

— Дорогая, что же вы так убиваетесь? Может, ваш муж просто почувствовал себя лучше и отправился домой? Может, он вас там уже ждет?

— Интересно! — Катя вырвала руку: успокаиваться она не собиралась. — К вам в отделение пройти невозможно, охраны, как в Центральном банке, к собственному мужу не пускают. А больной, значит, может уйти, и никто его не остановит?

— Понимаете, охранник же тоже человек. Мог задремать или выйти куда-то — сами понимаете.

— Не понимаю и не хочу понимать! Еще, видите ли, карантин какой-то выдумали. Все для отвода глаз! Все для того, чтобы скрыть от общественности свои махинации!

— Да не волнуйтесь вы так. Может, ваш муж уже дожидается вас дома. Поезжайте домой, успокойтесь…

— Нечего меня успокаивать! Что, больной человек в пижаме по улицам разгуливает? У него же пневмония! У него только что температура была сорок и две!

— Почему в пижаме? — попыталась вклиниться в этот поток Варвара Францевна. — У него же была своя одежда. Кстати, заберите, пожалуйста, его вещи, раз уж вашего мужа все равно нет в больнице…

Она подхватила Катю под локоть и потащила обратно в мини-госпиталь. Катерина, выплеснувшая весь запас гнева, снова пригорюнилась и плелась рядом с медсестрой, опустив голову. В отделении Варвара Францевна для верности накапала нервной дамочке успокоительного. После лекарства Катя почувствовала себя совершенно опустошенной. Валек пропал, и она ничего не может для него сделать!

Катерина впала в состояние полного безразличия. Подействовало лекарство, сказался перенесенный стресс, не прошел без последствий и приступ гнева.

Она молча взяла из рук Варвары Францевны большую спортивную сумку, молча расписалась за нее в толстом журнале, молча спустилась на лифте, молча вышла за ворота больницы и махнула рукой, чтобы остановить проезжающую машину.

Здесь, правда, ей пришлось сказать, куда ехать.

Только оказавшись дома, Катя пришла в себя и смогла здраво взглянуть на вещи.

И еще, кстати, на спортивную сумку, полученную из рук Варвары Францевны.

Сумка была незнакомая. Большая, кожаная, на «молнии» — у Валека такой никогда не было.

Хотя это ничего не значило. Медсестра могла в суете сложить вещи профессора в чью-нибудь чужую сумку.

Катерина расстегнула «молнию», чтобы прикоснуться к вещам любимого мужа. Это всегда действовало на нее умиротворяюще.

Когда профессор отправлялся в очередную экспедицию и Кате становилось одиноко, она ложилась щекой на подушку, впитавшую запах мужа, вдыхала этот запах, и сразу становилось спокойнее на душе. Так и сейчас — хотелось прижаться щекой к чему-нибудь, что хранит тепло Валека…

Но все вещи в сумке тоже оказались незнакомыми.

Первой в Катины руки попала шелковая пижама лилового цвета. Пижама была блестящей и гладкой на ощупь, с непонятной монограммой, вышитой на нагрудном кармашке. В целлофановом прозрачном пакете лежали мягкие тапочки без задников, темно-синие в узкую полоску. Дальше показались два махровых полотенца — совершенно новые, прямо из магазина. Тапочки, кстати, тоже были новыми. В глубине сумки нашлись маленький транзисторный приемник, запасные батарейки к нему, разные мелочи, щетки-расчески и кожаный очешник. Больше в сумке ничего не было.

Катя аккуратно разложила вещи на кровати и задумалась. Да, она собирала мужа в больницу в нервах и спешке, но все-таки запомнила, что никакой пижамы она ему с собой не давала. Тем более такой дорогой, шелковой. Откровенно говоря, у профессора такой пижамы никогда и не водилось. У него вообще не было пижам, он их терпеть не мог и предпочитал спать в старых сатиновых трусах, а дома ходить не в тренировочном костюме, а в поношенных брезентовых брюках, выцветших под жарким солнцем Африки. Да и пижама была слишком большой и вдобавок совершенно не ношеной. Разумеется, откуда Кате было знать, что Слон смолоду не привык к шелковым пижамам и с удовольствием надел больничную, бумазейную и вылинявшую. И полотенец Катя с собой мужу не дала, за что получила, кстати, заслуженный нагоняй от Ирины.

— Катька, когда же ты повзрослеешь? — только вчера возмущалась подруга. — Почему ты не можешь запомнить элементарных вещей? Что тяжелобольному человеку нужно прежде всего? Мыло, щетка, расческа…

— Уж об этом я догадалась, — обиженно вставила Катя.

— Полотенце, смена белья и обязательно теплые шерстяные носки! — не дала себя перебить Ирина. — А еще очки, лекарства, часы, телефон…

Катя тогда пристыжено молчала. О носках и белье она как-то не подумала. Зато дала мужу с собой статуэтку африканского божка, отвечающего за скорейшее выздоровление, его любимую чашку с египетскими иероглифами, ручку, сделанную из иглы дикобраза, и маленький коврик из шерсти обезьяны. Катя подумала, что мужу будет приятно оказаться в незнакомом месте в окружении любимых вещей. Еще она положила книгу, которую муж читал перед тем, как окончательно поддаться болезни. Книга называлась «Погребальные ритуалы кочевых племен Юго-Западной Африки». Может, и не самое жизнерадостное чтение, но для больницы сойдет.

— Книгу она положила, а очки — забыла! — кипятилась Ирина. — Зачем человеку книга, если он ее не может читать?

Профессор Кряквин вдаль видел отлично, но с возрастом возникли проблемы с чтением.

— Ладно, допустим, он подождет, пока ты принесешь очки. Но такую книжку в больницу?.. — с сомнением протянула Ирина.

— Конечно, в больнице можно читать только детективы Ирины Снегиревой! — Катька решила взять реванш. — Как будто если человек заболел, у него сразу мозги отказывают.

Она тут же осеклась, потому что поняла, что Ирина обиделась. Между прочим, в прессе ее хвалили как раз за то, что романы написаны хоть и с юмором, но нет в них пустой бабьей глупости, а только тонкая ирония и деликатная насмешка. Ирина тогда Кате ничего не ответила, решила, наверное, что на таких, как Катька, не обижаются.

Сейчас Катя тяжко вздохнула, потому что ей стало стыдно. Захотелось хотя бы поговорить — вдруг Ирина что-нибудь придумает. Хотя что здесь думать, и так ясно, что старшая сестра выдала Кате вещи совсем другого человека. Скорее всего, того самого больного, который пропал не сегодня, а вчера. Говорила же нянька, что палата какая-то несчастливая: сначала один больной пропал, потом другой…

Неясно только, куда они все подевались. И где теперь искать Валека, если ни дома, ни в больнице его нет.

Не слишком отдавая себе отчет в собственных действиях, Катерина прошла на кухню и полезла в хлебницу. Она не любила покупать батоны в фабричной нарезке: машина на заводе, по ее мнению, нарезала батон слишком тонко, так что бутерброды получались какие-то некачественные — маленькие и не слишком калорийные. Самой, понятно, можно нарезать как хочется, то есть потолще, а если еще наискосок, то кусок получится гораздо больше. Здесь, правда, есть своя проблема: когда режешь потолще и наискосок, батон слишком быстро заканчивается. Вот и сейчас в хлебнице одиноко валялась последняя горбушка. Катя разрезала горбушку вдоль, засунула туда холодную котлету и маринованный огурчик — получился гамбургер не хуже чем в «Макдоналдсе».

Жуя свое произведение, она рассеянным взглядом окидывала вещи, разложенные на покрывале. С последним куском ее осенило.

Раз мегера Варвара Францевна выдала ей вещи не того человека, стало быть, этот человек тоже пропал, иначе кто отдаст свое добро за просто так? И потом, старшая сестра, пусть и вредина, все-таки производит впечатление обязательного человека. Вряд ли она стала бы совать Кате чужие вещи. Нет, она явно была уверена, что это вещи ее мужа.

Один пропал вчера утром, другой сегодня. Но ведь она, Катя, вчера разговаривала с соседом Валека по палате. И тот сказал, что Валек на процедурах. И старшая сестра вчера говорила, что больной Кряквин чувствует себя удовлетворительно. Обманула? Предположим. Но тогда зачем она сегодня призналась, что профессор Кряквин пропал? Тот, вчерашний сосед, тоже, выходит, зачем-то наврал. Загадка, прямо детектив… А где детектив, там не обойтись без Ирки.

— Я занята! — крикнула Ирина в трубку, даже не спросив, кто говорит. — Позвоните позже, а лучше завтра. Хотя завтра я тоже очень занята.

— Чудно! — Катя заметно повеселела. — Занята, стало быть, работает, пишет роман. А если работает, то никуда от своего романа не убежит. Еду!

Она собрала в сумку все выложенные вещи, чтобы подкрепить рассказ вещественными доказательствами, и бросилась вон из квартиры.

Ирина долго не реагировала на звонок, только Яша прибежал и весело перелаивался с Катей через дверь.

— Иду уже, иду!

В коридоре послышалось шарканье тапочек. Ирина открыла без всяких дополнительных вопросов: как-никак она прекрасно разбиралась в интонациях своей собаки.

Кокер топтался у двери, и на морде у него было написано живейшее оживление. Катин визит обещал приятные сюрпризы. Таким умильным взглядом он встречал только ее, потому что только она всегда приносила ему что-нибудь вкусненькое. Хозяйку Катин визит обрадовал значительно меньше: снова целый день ее будут отвлекать и не дадут работать.

— Яша! — радостно завопила Катерина, ворвавшись в прихожую и бросив сумку на пол. — Как же я по тебе соскучилась!

Кокер радостно взвизгнул и прыгнул ей на руки. От неожиданности Катерина села на пол, рассмеялась и позволила себя облизать. Ирина же уставилась на сумку и похолодела. Сумка с вещами могла означать только одно: Катька приехала надолго. Остаться на одну ночь она могла и так, а уж если побеспокоилась прихватить с собой вещи, стало быть, дело серьезное. В последний раз она ошивалась у Ирины недели три, будучи еще не замужем, когда в ее коммунальной квартире была грандиозная протечка и сосед на время ремонта отправил Катьку подальше, чтобы не путалась под ногами.

«За что мне все это?» — в панике подумала Ирина, но Катя так весело возилась с собакой и Яша выглядел таким счастливым, что она немедленно себя одернула. В конце концов, это ее самая близкая подруга. Яше, кстати, тоже полезно пообщаться со свежим человеком, а то Ирина все время за компьютером, дочки тоже вечно нет дома, и кокер совершенно закис.

— Как твой муж? — как могла мягко спросила Ирина. — Судя по твоему настроению, ему лучше?

Катя немедленно спихнула с себя Яшу и прижала руки к груди. С лица ее сбежала улыбка, уголки губ опустились, как у несчастного Пьеро.

— Катерина, — Ирина предостерегающе подняла руку, — прекрати немедленно истерику.

Но было уже поздно. Катя упорно таращила глаза, но предательские слезинки все-таки выкатились из глаз и оставили на щеках мокрые дорожки.

— Что еще случилось? — Ирина рывком подняла Катю с пола, отпихнула Яшу и потянула подругу на кухню. — Если ему хуже, тогда почему ты у меня, да еще с вещами?

— Типун тебе на язык! — встрепенулась Катька. По пути она как-то умудрилась открыть холодильник. Вчера сосед с верхнего этажа предложил подвезти Ирину в супермаркет, поэтому холодильник как назло был набит до отказа.

— Я очень надеюсь, что Валеку не хуже, — Катерина ловко выхватила с ближайшей полки упаковку плавленых сырков с грибами, — но, понимаешь…

Ирина мягко, но решительно оттолкнула ее и попыталась плечом закрыть холодильник. Катька сделала обманное движение, как на футбольном поле, и попробовала обойти противника. Но Ирина была начеку, так что Катьке удалось только стащить с нижней полки пучок зелени.

— Вместо того чтобы шарить по чужим холодильникам, съездила бы в больницу и все подробно узнала! — разозлилась Ирина. Кстати вспомнилось, как буквально вчера Катька неуважительно отзывалась о ее детективах: дескать, читать их можно даже людям с замороженными мозгами. У самой Катьки, судя по ее поведению, вовсе мозгов нет, сплошное обжорство в голове, и никакие романы здесь ни при чем.

— Ты сначала выслушай, а потом ругайся! — Катерина нисколько не обиделась. Она уже успела ловко ободрать фольгу с плавленого сырка, откусить половину, а остальное подсунуть Яше, который вертелся поблизости. — У меня, может, несчастье, родной муж пропал, а тебе сырков жалко!

— Как это пропал? — удивилась Ирина. — И что, ты по такому случаю посыпала голову пеплом и ушла из дома? С вещами?

— При чем здесь моя голова? — Катька потрогала свои нечесаные волосы, и кусочек фольги от сырка прилип к темечку. — Ты будешь наконец меня слушать?

— Буду, если ты станешь рассказывать, а не есть. Сейчас, только компьютер выключу, — обреченно вздохнула Ирина.

Вернувшись, она застала Катерину, активно занятую делом. К этому моменту неутомимая профессорская жена умудрилась вскрыть упаковку тарталеток, которую Ирина купила по просьбе дочки. Наташка собиралась в субботу устроить вечеринку и подать гостям готовые тарталетки с тертым сыром, мелко нарезанным яйцом с крабовыми палочками, грибной пастой и рубленой селедкой. Ирина сильно подозревала, что готовить все эти начинки придется ей — дочь просто поставит ее перед фактом. Особенно не хотелось возиться с селедкой.

Сейчас, увидев, как селедка, уложенная Катькой в тарталетки, исчезает в Яшиной пасти, она поняла, что нет худа без добра.

— Хоть бы собаке не давала, — проворчала Ирина. — Сама будешь его ночью выводить.

— С чего это? — удивилась Катя. — Я у тебя жить не собираюсь.

«Уже легче!» — Ирина несколько приободрилась и занялась чаем.

Катя, радуясь в душе, что можно переложить часть забот на плечи подруги, довольно внятно рассказала о пропаже мужа.

— Эта мегера, старшая сестра, буквально выставила меня из больницы! Идите, говорит, ваш муж дома, представляешь? — Катерина с удовольствием запивала корзиночки с селедкой горячим сладким чаем.

— Не представляю, — честно ответила Ирина. — Совершенно не представляю, как ты можешь съесть столько селедки!

— Это нервное, — ничуть не смутилась Катя, — я очень переживаю. Яшка, оставь сумку, она чужая! Это мне выдали по ошибке, перепутали там, в больнице.

Ирина взяла себя в руки и заново выслушала всю историю.

— Нужно пересмотреть вещи, вдруг там найдется какая-то ниточка? Если найдем соседа твоего мужа по палате, тогда и Валентин Петрович найдется.

— Да нет там ничего, я уже смотрела!

Но Ирина выгнала Катьку с остатками еды из-за стола, вытерла столешницу и разложила на ней вещи из сумки.

— Судя по вещам, вполне приличный аккуратный мужчина. Никаких тебе застиранных трусов, вылинявших маек и драных носков.

— На что это ты намекаешь? — надулась было Катя, но быстро отошла.

С особой тщательностью Ирина разглядывала слегка потертый очешник. Она вытащила очки, красивые, в дорогой оправе, и какую-то бумажку с цифрами.

— Девятьсот двадцать один… — да это номер мобильного телефона! — обрадовалась Катя. — Слушай, где-то я уже видела эти цифры: шесть, семь, ноль…

— Угу, а еще один, два, три, четыре и пять, — подсказала Ирина. — Эти цифры в восьмом веке арабы придумали. Не мудри, Катерина, а немедленно звони по этому телефону. Вдруг что-то выяснишь о хозяине вещей?

— Почему я? — заупрямилась Катька. — И что я ему скажу? Неудобно как-то, может, лучше ты?

— Твой муж пропал — ты и звони! — сверкнула глазами Ирина.

— А может, лучше через Жанку? Она по номеру выяснит, как зовут хозяина телефона… — заныла Катька.

— И думать забудь о Жанке после того, что ты устроила в гостях!

— А что я такого сделала? — Катька захлопала ресницами. — Поела, конечно, может, и многовато, но Беатриче Левоновна так вкусно готовит хазани-хоровац, или как там эта рыба называется…

— При чем тут рыба! — отмахнулась Ирина. — Ешь ты, конечно, недопустимо много, но дело же не в этом. Вот скажи, зачем ты кокетничала с этим армянином?

— А ты откуда знаешь? — Катя так удивилась, что уронила очередную тарталетку на пол, и она мигом исчезла в пасти у Яши.

— Мне с утра Жанка звонила! А потом Беатриче Левоновна! Она просто кипит! Требовала, чтобы я из солидарности отказала тебе от дома. Обещала раскрыть на тебя глаза всем общим знакомым и вообще всей прогрессивной общественности. Называла вероломной, неблагодарной личностью! Хитрой лисой, обманом втершейся в доверие к приличным людям. Так что забудь о хазани-хоровац навсегда! Хотя, может, это и к лучшему…

— Ирка, да неужели ты могла поверить? — Катя пылко прижала руки к груди. — А еще подруга называется! Да я просто поговорила с приятным человеком! Если бы мне о тебе такое сказали, я бы ни за что не поверила!..

— Прекрати немедленно! — озверела Ирина. — Нечего сваливать с больной головы на здоровую! Звони сама по этому номеру и спрашивай, куда мог деться сосед твоего Валека! И причешись!

Последнее Ирина крикнула, просто чтобы дать выход накопившемуся раздражению. Вряд ли неизвестный абонент догадается, какие лохмы у его собеседницы.

Катя надулась от обиды, но к зеркалу все-таки подошла. Удивленно поцокала языком, вычесала из пряди на затылке кусочек фольги. Правда, волосы после расчесывания почему-то не улеглись послушно, а еще больше встопорщились.

— Это безнадежно, — вздохнула Ирина, и Катя радостно бросила расческу.

— Продиктуй, пожалуйста. Так, девять два один, тридцать пять, шесть семь ноль… Сейчас ответит. Алло! Здравствуйте, меня зовут Катерина Дронова…

Дальше Катька надолго замолчала, прижав мобильник к уху, так что Ирине, приткнувшейся рядом, слышно было только глухое воркование. Катины глаза удивленно таращились и вот уже так вылупились, что готовы были вылезти из орбит и запрыгать отдельными шариками, как у злодея из фильма «Вспомнить все».

Пришлось Ирине дернуть ее за руку. Катя тряхнула головой, глаза встали на место, зато открылся рот. Ирина чувствовала, что телефонный разговор пошел совершенно не в ту сторону, поэтому показала Катьке кулак, после чего встала прямо перед ней и сделала несколько энергичных жестов, мол, не тормози, немедленно бери инициативу в свои руки. Катька слегка опомнилась, закрыла рот, но тут же открыла его, чтобы выдать нечто невразумительное — не то бе, не то ме.

И только было Ирина вознамерилась стукнуть эту тетеху по затылку, как щеки у Кати стали пунцовыми, она быстро нажала на отбой и отбросила мобильник, как будто это была ядовитая змея.

— Неслыханно! Что, интересно, он себе позволяет?

— Что, нарвалась на телефонного маньяка? — заинтересовалась Ирина. — Бывает.

— Это… Ованес! — выдохнула Катя, и глаза ее снова полезли из орбит. — Ованес Степанович!

Кажется, вчерашнего армянина, о котором Ирине уже прожужжали все уши Жанна и Беатриче Левоновна, тоже звали Ованесом.

— Катька, у тебя глюки! Наверное, Жанкина мать права, ты и в самом деле на него запала. Ужас какой, при живом-то муже… Да ты развратная женщина!

— Точно тебе говорю, это он! — Катька не успела обидеться на развратную женщину. — Я узнала его голос, и он меня узнал.

— И что? — недоверчиво спросила Ирина.

— Очень обрадовался, в ресторан приглашал.

— Та-ак, — зловеще проскрежетала Ирина. — Стало быть, вместо того чтобы искать пропавшего мужа, ты по ресторанам шастаешь? Катька, ты нарочно, да? Нарочно своему Ованесу позвонила? Нашла время шуры-муры крутить!

— Да ты что! — Катерина засверкала глазами. — Да как ты могла? Это совершенно случайное совпадение! И потом, ты же мне сама диктовала номер!

Она вдруг замахала руками, потом бросилась к многострадальной сумке, вывалила ее содержимое прямо на пол и стала его перерывать, точно как Яша на прогулке, выискивающий в прошлогодних листьях мышиную норку. Кстати, Яша, увидев, чем занята Катя, чрезвычайно оживился и пристроился тоже порыть.

— Вот он! — торжествующе вскричала Катерина, потрясая смятой бумажкой. — Вот тот номер телефона, который дал мне вчера Ованес Степанович!

— А говорила, что была с ним просто любезна, — проворчала Ирина. — Нет уж, подруга, из простой любезности номер телефона у одинокого мужчины не берут.

— Да ты погляди, они полностью совпадают! — не унималась Катя. — Девять два один, тридцать пять, шесть семь ноль. Я же говорила, что знакомый номер! А ты арабов каких-то приплела, из восьмого, понимаешь, века.

Яша, оставленный без присмотра, выкопал ту самую косточку, которую Катя так долго несла ему в подарок, радостно залаял и умчался из кухни с добычей.

— Действительно. — Ирина положила перед собой оба клочка бумаги. — Из этого следует только одно: твой Ованес Степанович знаком с соседом Валека по палате. Стало быть, он знает, где этого соседа можно найти. Звони ему и спроси!

— Да как его спросишь, — уныло пробормотала Катя, отводя глаза, — он только об одном думает, совсем обнаглел…Такое мне сказал — повторять стыдно!

— Очень сильное впечатление ты на него произвела! — развеселилась Ирина. — Ох, права Беатриче Левоновна: ты, Катерина, легкомысленная и недостойная личность! Да, похоже, по телефону такой вопрос действительно не решить. Так назначай свидание. Раз он уже на взводе — мигом примчится.

— А куда его звать, — вяло поинтересовалась Катя, — не домой же. Генеральша Недужная на лестнице дежурит, если она увидит…

— Домой нельзя, — согласилась Ирина и наклонила голову, чтобы подруга не заметила смешинку в глазах. — Дома он на тебя прямо у порога набросится!

— Ой, молчи уж! — отмахнулась Катерина. — А может, сюда его позвать?

— Вот уж нет! — Возмущению Ирины не было предела. — Чтобы Жанка с мамашей меня сводней считали?

Как будто услышав их колебания, Катькин мобильник залился требовательным звоном. Катерина отпрыгнула от него, как испуганная антилопа на водопое, увидевшая в воде отражение львицы. Телефон, однако, звонил и звонил, так что, в конце концов, пришлось все-таки ответить.

— Это Ованес! — Катя снова вытаращила глаза. — Сам звонит, невтерпеж ему!

Она застыла, внимая медоточивым речам, так что Ирина, не вытерпев, вынуждена была ущипнуть эту тетеху за мягкое место.

Катька пискнула, потом откашлялась и проговорила в трубку очень серьезно:

— Я должна обсудить с вами чрезвычайно важный вопрос. Дело не терпит отлагательств, поэтому нам нужно встретиться как можно скорее.

— Дорогая, так ведь я тоже этого хочу! — завопил Ованес Степанович так громко, что даже Ирина услышала. — Я просто умираю от желания немедленно вас увидеть! Я ночь не спал, а когда заснул под утро, видел вас во сне! Вы фея моих сновидений, нимфа моих желаний! Вы сильфида! Вы свет моих очей!

— Как говорит, — прошептала Ирина. — Это же с ума сойти, как он замечательно говорит! Сколько экспрессии! Сколько страсти! Просто какой-то влюбленный Шекспир!..

Она представила трехпудовую Катьку в виде сильфиды, воздушного невесомого создания, и повалилась на диван от хохота.

— Довольно некрасиво с твоей стороны, — дрожащим голосом сказала Катерина, когда разговор был окончен. — У меня муж пропал, а ты смеешься. Может, Валеку сейчас так плохо…

— Не надо плакать, — Ирина обняла подругу, — будем надеяться на лучшее. Твой муж ведь не маленький ребенок, он в своей Африке привык к лишениям, так что сумеет все преодолеть. И тебя он любит, знает, как ты волнуешься…

— Вот именно! Если бы у него была возможность, он бы вернулся ко мне. Или позвонил! Я знаю, он без меня не справится! Едем в этот ресторан! Индийский, между прочим, называется «Пенджаб».

— На Почтамтской улице? Катька, это ресторан дорогущий, тебя в таком виде и на порог не пустят!

— А что делать? Твоя одежда на меня явно не налезет, — расстроилась Катя.

— Это точно. — Ирина критически оглядывала Катину фигуру. — Ладно, ты пока сделай что-нибудь с лицом, а я смотаюсь к соседке.

Соседка Валентина славилась удивительно покладистым характером, а еще фантастической ленью. Выдав единственную дочь замуж, она объявила, что отныне будет жить для себя, и вот уже лет семь так и поступала — спала до полудня, смотрела любимые сериалы, не спеша прогуливалась по магазинам, ела пирожные в кафе, толклась в салоне красоты и вообще ни в чем себе не отказывала. Удивительно, что муж Валентины такое времяпрепровождение только приветствовал, в выходные сам возил ее по магазинам. В будни он возвращался поздно, ел что дают и мирно засыпал под бормотание телевизора. Понятно, что от такой спокойной жизни Валентина здорово раздалась вширь. Правда, она ничуть по этому поводу не расстраивалась.

Ирину соседка не стала мучить вопросами, а молча подпустила к шкафу. Та выхватила несколько вещей и бросилась назад.

Оставленная без присмотра Катька доела тарталетки и так сильно подвела глаза, что стала похожа на рыбу-клоуна из мультфильма о Немо.

— Брюки придется оставить, у Валентины ничего подходящего не нашлось, — тараторила Ирина, припудривая Катькин веснушчатый нос, — вот, кофточки примерь…

Подошла только ярко-красная трикотажная блузка с очень смелым вырезом.

— А что, — Катерина с интересом вертелась перед зеркалом, — очень даже ничего, что обтягивает… Может, мне красное носить?

В качестве верхней одежды Ирина позаимствовала у соседки рыжее пальто с воротником из палевой норки. Высокая Валентина считала его коротеньким, а Катьке оно сошло за настоящее пальто.

— Опаздываем уже! — Ирина сунула в карман очешник и вытолкала Катьку на лестницу.

Яша был занят косточкой, поэтому не обиделся, что его не берут на прогулку.

Ашот, многоюродный брат Жанны, был человеком со странностями.

Главная его странность заключалась в том, что он боготворил свою дальнюю родственницу Жанну Ташьян и считал ее необыкновенной, единственной в своем роде и неповторимой. На нечастых семейных сборищах он не сводил с нее глаз и тихо вздыхал. Ни на что большее Ашот не решался, справедливо полагая, что такую необыкновенную женщину вряд ли может увлечь застенчивый рыжий мужчина без денег и перспектив, да еще моложе ее лет на восемь.

Собственная личная жизнь у Ашота не задалась, как не задалась и вообще жизнь.

В свое время под давлением родственников он поступил в педагогический институт. Не то чтобы у него была склонность к воспитанию детей. Детей, прямо скажем, он вообще не выносил. Просто этот институт был ближе всего к дому, и приемная комиссия весьма благосклонно отнеслась к единственному молодому человеку среди сотен девиц.

Увы, учеба на дневном отделении оказалась Ашоту не по силам, и он перевелся на вечернее, а потом на заочное. Но даже там нужно было сдавать экзамены, и после третьего курса Ашот благополучно вылетел.

Армия ему как счастливчику с каким-то особо сложным двусторонним плоскостопием не грозила, так что Ашот, вылетев из вуза, облегченно вздохнул. Он вообразил, что теперь можно будет заниматься любимым делом: лежать на диване, разглядывать потолок и грезить об обожаемой и несравненной Жанне Георгиевне.

Но не тут-то было. Собрался семейный совет и постановил, что Ашота нужно спасать. Несгибаемая Беатриче Левоновна, у которой было полгорода знакомых, нашла ему место учителя труда в школе.

Однако, как уже было сказано, Ашот не выносил детей. Вдобавок руки у него росли не из того места, из какого они растут у всех остальных людей, а из… Словом, понятно откуда.

Когда под руководством Ашота ученики 7-го «Б» изготовили табуретку, у которой три ножки были снизу, а четвертая сверху, директор школы предложил трудовику расстаться по-хорошему.

Ашот не возражал. Более того, он в очередной раз вздохнул с облегчением.

Правда, работа в школе не прошла для него бесследно. Как-то между делом он успел обзавестись женой. Конечно, его трудно было назвать завидным женихом, но в школе, кроме него, не было вообще никаких женихов, и молодая учительница географии Лена решила, что стоит попытать счастья. В конце концов, лучше хоть какой-то муж, чем никакого.

Разочаровалась она быстро. Не прошло и года со дня свадьбы, как Лена поняла, что лучше никакого мужа, чем такой, как Ашот.

Однако она здраво рассудила, что за год мучений ей должно что-то причитаться, и ловким финтом отсудила у Ашота его неплохую однокомнатную квартирку почти в центре.

Родственники снова собрались на семейный совет и в очередной раз постановили, что Ашота нужно спасать. Они выменяли ему комнату в дремучей коммуналке и пристроили на хорошее, как всем казалось, место — оценщиком в городском ломбарде.

Место это было, может, и хорошим, но Ашоту оно не слишком подходило. Во-первых, на эту работу нужно было постоянно ходить, что отвлекало от любимого занятия, а во-вторых, приходилось иметь дело с материальными ценностями.

После того как Ашот принял за произведение искусства цветной календарь с Филиппом Киркоровым и выдал ссуду под залог деревянного пасхального яйца (владелец убедил его, что это подлинный Фаберже), хозяин ломбарда предложил ему расстаться. Разумеется, после погашения долга.

Родственники снова собрались на совет, с трудом наскребли требуемую сумму и устроили Ашота на новую работу — распространять по офисам коммерческих фирм канцелярские товары.

У этой работы имелись определенные преимущества: свободный график и доход от выручки. Сколько продашь бумаги и канцелярских принадлежностей, столько и заработаешь.

Некоторое время Ашот бегал по небольшим офисам с сумкой на колесиках, набитой бумагой для ксерокса, скотчем, ежедневниками и скоросшивателями, но вскоре это занятие ему надоело. Теперь он появлялся в офисах уже не так часто и перемещался по городу далеко не так резво. Заказчики были этим явно недовольны и нашли себе другого поставщика. Все решила роковая ошибка Ашота, который принес в одну из фирм вместо заказанной замазки для исправления опечаток ярко-малиновый лак для ногтей, а вместо двадцати упаковок бумаги для факса — столько же рулонов первоклассной туалетной бумаги.

Беатриче Левоновна еще раз напряглась, подняла свои связи и устроила Ашота агентом страховой компании.

Эта работа подходила ему как никакая другая — можно было вообще не появляться на службе, отговариваясь тем, что ищешь клиентов.

Клиентов же он искал на самом любимом месте — на собственном диване, разглядывая потолок и повторяя вполголоса:

— Жанна Георгиевна — это такая женщина! Это удивительная женщина!

Понимая, что сам он не может рассчитывать на успех у прекрасной кузины, Ашот всей душой желал, чтобы звезда его очей нашла счастье с другим человеком — достойным, положительным и обеспеченным.

Однако все мужчины, возникавшие на Жаннином горизонте, никак не соответствовали этим параметрам. Само собой, обеспеченные среди них попадались, другие к Жанне не приближались и на пушечный выстрел, но вот достойным и положительным Ашот не мог признать ни одного из них.

Вот и этот старый американский павлин, этот лысый потертый павиан Ованес Степанович, вокруг которого так беззастенчиво увивалась Жаннина мать, явно был недостоин такого сокровища, как Жанна Ташьян.

Конечно, он очень богат, и это богатство ослепляет всех, ту же Беатриче Левоновну, но только не его, Ашота. Ашот видит этого заокеанского орангутанга насквозь.

Взять хотя бы то, как он вульгарно ухлестывал за этой ужасной особой, Жанниной подругой. И это на глазах у самой Жанны!

Вообще Жанна Георгиевна, по мнению Ашота, совершенно не разбиралась в людях. Она не умела выбирать ни мужчин, ни подруг.

Ашот не сомневался, что только он может ей помочь. И он должен это сделать, должен раскрыть ей глаза на подлинную сущность окружающих ее бессовестных людей.

В этом он видел свой священный долг.

Проснувшись как можно раньше, он поспешно принял душ, позавтракал без всякого аппетита вчерашними холодными пельменями и сел за руль своей видавшей виды «пятерки».

Эту машину ему купили в складчину тетушки Ануш и Серуш, чтобы племянник возил их по магазинам, в поликлинику и на кладбище, где уже пятнадцать лет покоился муж тети Ануш.

Машина была подержанная, старенькая, но кое-как ездила. Главным ее достоинством было то, что она совершенно не бросалась в глаза.

Сегодня это было особенно важно, поскольку Ашот собирался проследить за американским гостем.

Не было никаких сомнений, что тот назначил тайное свидание Жанниной вероломной подруге, толстой рыжей Катьке, и значит, следовало раскрыть глаза доверчивой Жанне на это двойное предательство. Для фиксации всех обстоятельств Ашот даже прихватил фотоаппарат «Зенит», принадлежавший покойному дяде Вазгену, мужу тетушки Ануш, поскольку понимал, что на слово Жанна ему не поверит.

Свою «пятерку» он припарковал на Красной улице, недалеко от дома, где Ованес Степанович снимал квартиру.

Ашот готов был ждать сколько угодно, но на этот раз судьба была благосклонна. Не прошло и часа, как из нарядного подъезда показалась знакомая коренастая фигура в элегантном черном пальто, скрадывающем полноту.

Разглядев лысину с зачесанной прядью, Ашот убедился, что дождался того, кто ему нужен. Он пригнулся к рулю и повернул ключ зажигания.

Ованес Степанович призывно замахал рукой, и почти сразу рядом остановился синий автомобиль.

Ашот выжал сцепление и устремился в погоню за американцем. Он ни секунды не сомневался, что тот едет на свидание с Жанниной вероломной подругой.

Автомобильное преследование — не такая простая вещь, как кажется зрителям американских боевиков, а Ашот никогда не был блестящим водителем. Однако его вело сильное чувство, и каким-то чудом он не упустил машину Ованеса.

К счастью, тот направлялся не слишком далеко и вскоре остановился возле небольшого, красиво оформленного ресторана. На вывеске сложной арабской вязью было написано «Пенджаб».

Обычно Ашот рестораны не посещал. То есть он их вообще никогда не посещал — из принципиальных соображений и по причине отсутствия средств, но сейчас другого пути не было. Если он хочет помочь Жанне Георгиевне, придется войти вслед за Ованесом в этот вертеп, в это гнездо разврата, и будь что будет…

— Жанна Георгиевна — это такая женщина! Это совершенно особенная женщина! — прошептал Ашот самому себе и смело толкнул ресторанную дверь.

Посетителей в этот ранний час почти не было. Резные кресла, деревянные перегородки между столиками и яркие картины на стенах говорили о чем-то восточном. На самом видном месте висел цветной фотопортрет какого-то седобородого старца в чалме и пышных индийских одеждах.

Метрдотель с сомнением окинул взглядом поношенный костюм Ашота, но ничего не сказал и проводил его к свободному столику.

Столик был довольно удачный, потому что отсюда можно было без труда наблюдать за Ованесом.

Тот явно чувствовал себя как дома и сейчас листал меню в кожаном переплете.

Ашот тоже схватил меню — в целях конспирации.

Он не сомневался, что с минуты на минуту здесь должна появиться вероломная Катерина.

— Заказывать что-нибудь будете? — раздался рядом мелодичный голос.

Ашот обернулся.

У его столика стояла официантка, худенькая смуглая девушка в индийском сари. Между глаз у нее виднелось красное пятнышко.

Меню пестрело совершенно непонятными словами:

«Бхайджас из лука — 90»

«Алупатра — 87»

«Кима матар — 102»

«Самоса — 85»

«Аллу-хоул — 98».

Наконец Ашоту удалось отыскать более-менее понятное блюдо:

«Кофе по-пенджабски — 35».

«С ума сойти — тридцать пять рублей за чашку кофе! Вот это цены! Но что поделаешь, в конце концов, это я могу себе позволить», — подумал Ашот, у которого в кармане лежало пятьдесят рублей на непредвиденные расходы.

— Пожалуйста, кофе по-пенджабски, — бросил он с видом знатока.

Девушка кивнула и исчезла.

Ашот снова уставился на Ованеса поверх меню.

Тот лениво ковырялся в тарелке с чем-то оранжевым и то и дело поглядывал в сторону двери.

Не было сомнений, что заокеанский ловелас поджидает рыжую соблазнительницу.

Однако когда дверь наконец распахнулась, на пороге вместо полной, безвкусно одетой женщины появился мужчина с темными вьющимися волосами.

Не задумываясь, незнакомец направился к столику Ованеса Степановича.

Ашот испытал горькое разочарование.

Он потратил время, бензин, деньги — и все впустую! Американский гость приехал сюда вовсе не на тайное любовное свидание, а на деловую встречу.

Ованес Степанович Невсесян перелистал меню. Оно выглядело впечатляюще.

Разумеется, как настоящий патриот, он предпочитал традиционную армянскую кухню, к которой его приучили с детства. Но к кулинарным традициям других народов Востока он относился с уважением, тем более что в «Пенджабе» классическая индийская кухня была представлена лучшими образцами.

Да, сегодня он пришел сюда не ради гастрономических удовольствий, у него важное дело. Но почему бы не объединить приятное с полезным?

Ованес заказал цыпленка из тандура и алупатру по-пенджабски и внимательно осмотрел зал.

Помещение было обставлено резной индийской мебелью, на взгляд Ованеса, чересчур тяжелой и темной. Вообще он уже не первый раз замечал, что здесь, в России, многие подобные заведения пытаются поразить клиентов роскошью. Да и цены в здешних ресторанах заметно превосходили цены в Нью-Йорке и Париже.

В этот утренний час в ресторане было пусто, только за угловым столиком сидел, уткнувшись в меню, какой-то мужчина.

Ованес размечтался. Еще немного, и он получит тот камень, ради которого совершил эту дальнюю и опасную поездку, реликвию, священную для всех армян. А вдобавок он увидит очаровательную женщину, с которой встретился у дальних родственников. Все складывалось просто восхитительно.

Правда, звонок Минского показался ему несколько странным. Тот говорил как-то неуверенно, заикался, то и дело переходил на шепот и так и не смог объяснить, почему сорвалась их первая встреча.

Официантка подошла к столику Ованеса с тарелками и соусниками. Нежное мясо цыпленка было поджарено идеально, источало волнующий аромат базилика и буквально таяло во рту.

Дверь ресторана отворилась, и на пороге появился плотный мужчина с темными курчавыми волосами. Походкой уверенного в себе человека он направился к столу Ованеса.

— Борис Минский. — Он представился и присел за стол.

Ованес Степанович, не отвечая на приветствие, выжидательно уставился на гостя.

— Ах да!.. — Тот суетливо принялся шарить по карманам, наконец достал половинку фотографии и положил на стол.

Ованес достал вторую и сложил обе половинки вместе. Они совпали. Конечно, он в этом и не сомневался, потому что на половинке, которую принес Минский, был его собственный отец Степан Невсесян.

Двое мужчин стояли, обнявшись, на берегу широкой реки. Выцветший черно-белый снимок ничего не говорил о том далеком лете с его жарой, но мужчин вполне можно было узнать. Степан Невсесян немного покровительственно поглядывал на Сему Минского. Он и тогда в Ростове был более удачливым, более ловким, более заметным.

Ованес переводил взгляд с фотографии на сидящего перед ним человека.

Тот был не слишком похож на Семена. Только волосы, такие же темные курчавые волосы. Впрочем, не всегда сын бывает похож на отца.

Он вспоминал далекое ростовское детство. Пару раз он встречался с Борей Минским, сыном отцовского друга. Перед глазами возник большеглазый кудрявый увалень… Он или не он?

— Здравствуй, Борис! — Ованес протянул руку.

Минский привстал и быстро схватил протянутую руку, как будто ему бросили спасательный круг.

Нет, определенно он Ованесу не нравился. Эти бегающие глазки, суетливые движения, бисеринки пота на лбу… То, что он не пришел на первую встречу, тоже выглядело очень подозрительно.

— Ты похож на отца, — соврал Ованес, пристально глядя на Бориса. — Просто одно лицо!

— Да? — Тот удивился и покосился на фотографию. — Не знаю, многие говорили, что я в маму…

— Ладно, это неважно. — Ованес понизил голос. — Как обстоит дело с тем?.. Ты знаешь, о чем я.

Собеседник Ованеса подобрался, придвинулся ближе:

— Все в порядке! Но прежде я должен убедиться, что ты приготовил всю сумму.

— Деньги я переведу на счет, как мы договаривались. Сначала покажи мне камень.

— Что же ты думаешь, я хожу по городу с такой бесценной вещью? Давай договоримся на один из ближайших дней.

— А почему бы не сделать это прямо сегодня?

— Сегодня? — В голосе Минского был испуг. — Нет, мне нужно время, я должен забрать камень из тайника. Не волнуйся, буквально один-два дня…

— Вот как? — Ованес постучал пальцами по столу.

Все это ему не нравилось.

Стараясь не выдать беспокойства, он снова взглянул на фотографию.

— А ты помнишь Ростов? — проговорил он мечтательно. — Помнишь, какую рыбу ловили в Темернике? Бычки клевали на пустой крючок! Мы их не успевали вытаскивать!

— Очень смутно, — смущенно проговорил Минский, — я ведь тогда был совсем пацан…

— Да, действительно, — протянул Ованес, — что может запомнить маленький ребенок…

Отец Ованеса в свое время перебрался сначала в Ливан к армянским родственникам, а после в Америку, но из родного города он иногда получал весточки и знал, что Семен Минский до середины 1970-х годов жил в Ростове на Дмитриевской улице. Его сын Борис должен хорошо помнить Ростов-на-Дону. Что-то в его словах явно не сходится. И эти бегающие глаза…

— Ладно. — Ованес взглянул на часы. — У меня сегодня много дел, так что вынужден попросить прощения. Когда будешь готов показать камень, звони по тому же номеру.

Он подал знак официантке, положил на стол деньги и встал из-за стола. Здравый смысл подсказывал, что отсюда нужно уходить как можно скорее. Если на то пошло, то хорошо бы вообще как можно скорее уехать из этой беспокойной страны. Но камень…

Ашот томился за столиком в мучительном раздумье — уходить, не уходить? С одной стороны, делать ему здесь было совершенно нечего: у Ованеса явно деловая встреча. С другой — можно ли уйти, когда он уже сделал заказ? Наверное, так не принято.

Пока он терзался, к его столику как раз вернулась официантка и поставила перед Ашотом большую чашку чего-то горячего.

Ашот хорошо разбирался в кофе. Его тетушки не только замечательно варили кофе по-турецки, но еще и неплохо гадали на кофейной гуще. Правда, племяннику они гадали крайне неохотно, долго вздыхали и охали, разглядывая узоры на стенке чашки, и отделывались ничего не значащими словами.

Так вот, то, что официантка поставила перед ним, меньше всего напоминало кофе.

Как все знают, кофе должен быть черным, как ночь, горячим, как огонь, и сладким, как поцелуй.

Из всего этого набора качеств напиток, который стоял перед Ашотом, обладал только одним. Он, безусловно, был горячим.

Насчет цвета никаких сомнений быть не могло — кофе был не черным, как положено, а белым, точнее, кремовым, причем по его светлой поверхности плавали какие-то разводы.

Ашот слышал, что некоторые странные люди пьют кофе с молоком, поэтому не очень удивился. Он поднес чашку к губам и пригубил.

Вкус напитка его потряс.

Этот кофе был приготовлен не только с молоком, но еще и с жиром и с какими-то странными корешками. Пожалуй, больше он напоминал не кофе, а суп.

Ашот осторожно отставил чашку и поднял глаза на Ованеса Степановича.

Тот оживленно, но негромко беседовал с курчавым мужчиной и одновременно разглядывал какую-то фотографию.

Наконец разговор подошел к концу, причем собеседники явно были недовольны его итогом.

Ованес Степанович подозвал официантку.

Ашот тоже решил расплатиться и последовать дальше за американским гостем. Если тот не встретился с Катериной в этом ресторане, это еще не означает, что встреча не состоится позже. Подлый иноземец может соединить приятное с полезным.

Официантка возникла возле столика, стоило Ашоту только подумать о том, чтобы уйти.

— Получите, пожалуйста! Я спешу, — произнес он и царственным жестом бросил на стол заветную мятую пятидесятирублевку. Как большинство уроженцев Кавказа, Ашот любил покрасоваться, особенно перед женщинами.

— Что это? — Девица уставилась на купюру так, как будто видела такое впервые в жизни.

В первый момент Ашот пожалел девушку. Бедняжке, наверное, никогда не приходилось видеть деньги.

Затем он пригляделся к ней и понял, что взгляд официантки выражает что-то совсем другое.

Можно было подумать, что на столике перед ней не деньги, а ядовитое насекомое.

— Пятьдесят рублей, — небрежно выдавил Ашот. — Сдачу можете оставить себе.

— Сдачу? Какую сдачу? — по слогам произнесла девица.

— Как какую? — Ашот несколько потерялся. — Пя… пятнадцать рублей…

— Рублей? Вы цены в нашем меню видели?

— Видел. — Голос Ашота предательски задрожал. — Вот же написано: кофе по-пенджабски — тридцать пять рублей…

— Рублей? Каких еще рублей? — возмутилась официантка. — У нас все цены в у. е.! За тридцать пять рублей я вам и зубочистку не принесу!

— В у. е.? — в ужасе повторил Ашот. — В каких таких у. е.?

— В обыкновенных, — отчеканила она. — В евро, разумеется! В долларах сейчас никто не считает.

Ашот почувствовал, как земля медленно уплывает у него из-под ног. Точнее сказать, из-под зада, поскольку в данный момент он сидел на тяжелом резном стуле.

Когда он смог снова сконцентрироваться, вместо официантки рядом с ним стоял администратор ресторана, крепкий парень с цепким, внимательным взглядом.

Они коротко обсудили ситуацию. Ашот понял безвыходность своего положения, отдал администратору документы, поклялся в ближайшее время принести деньги и вылетел на улицу под насмешливыми взглядами персонала.

Отдышавшись и немного успокоившись, незадачливый детектив огляделся по сторонам.

Как он и опасался, пока он разбирался с администратором, Ованеса Степановича и след простыл.

Ашот уныло согнулся и побрел к своей неприметной «пятерке».

По дороге ему пришлось обогнуть черную иномарку, припаркованную у ресторана. Ашот вскользь бросил на нее взгляд.

В машине сидели четверо.

Впереди — двое мужчин: один толстый, с бритой головой и лоснящейся от пота шеей, второй тщедушный, как подросток, но с нездоровым, сероватым лицом с мелкими морщинами.

На заднем сиденье Ашот разглядел мужчину и женщину.

Женщина была молода и привлекательна, но на лице ее читалось, что она умеет быть болезненно жестокой и коварной.

А вот мужчину, сидевшего рядом, Ашот знал.

Не то чтобы они были знакомы, до сегодняшнего дня они ни разу не встречались. Но Ашот только что его видел. Именно этот человек сидел с Ованесом Степановичем за столиком. Мужчина с темными вьющимися волосами.

И надо же — в ту самую минуту, когда Ашот взглянул на него, этот брюнет поднял руку к голове и… превратился в блондина.

Он снял темный парик, потом взял протянутый девицей комок ваты и протер им лицо. Темные брови стали сивыми, кожа посветлела.

«Это жулик, — сообразил Ашот. — Зачем-то ему нужно было представляться не тем, кто он есть. Они здесь все жулики, целый заговор!»

По идее, конечно, те, кто желал зла Ованесу, лили воду на мельницу Ашота. Ашот успел это понять и даже порадовался. Но недолго — в голову пришла мысль, что Жанна ни за что ему не поверит. Да и что он может ей предъявить? Женщины — очень неразумные создания, они так и льнут ко всяким проходимцам…

Ашот считал себя человеком, хорошо разбирающимся в женской психологии. Ованеса он безнадежно упустил, теперь оставалось следить за черной иномаркой. Авось удастся разведать, кто такие эти люди и что их связывает с подлым Ованесом.

Ехать пришлось недолго — машина остановилась на Конногвардейском бульваре, однако никто из нее не вышел. Ашот пристроил свою «пятерку» в стороне и понял, что те, в машине, кого-то ждут.

Расплатившись с официантом, Ованес Степанович прислушался к себе и понял, что ради камня готов на многое. Но не на все. Он готов рискнуть деньгами, но не собственной жизнью. А эти бегающие глаза Минского… Хотя какой это Минский? Будем смотреть правде в глаза: тот, кто приходил к нему на встречу, вовсе не Борис Минский. Не может человек прочно забыть место, где прошли его детство и юность. А если он это сделал, значит, он не в себе и с ним точно не стоит вести дела, а лучше просто держаться от такого человека подальше.

Но уже на ступеньках индийского ресторана Ованес Степанович вспомнил, что сюда должна прийти Катерина.

«Как неудачно», — подумал он и слегка поморщился. Очаровательная женщина Катерина Андреевна, что и говорить, вполне в его вкусе, и явно им увлечена, раз позвонила сама. Однако подходящее настроение совершенно пропало. Дело прежде всего, а в делах у него явный непорядок.

Но нельзя же просто уйти. Она придет, будет ждать, станет расспрашивать официантов… Ему сейчас никак нельзя привлекать дополнительное внимание к своей особе.

Ованес Степанович тяжко вздохнул и вытащил из кармана мобильник.

— Драгоценнейшая, — заворковал он, — моя чаровница… Я так сожалею, но, боюсь, наша встреча сегодня не состоится.

Сначала Катя слушала молча, потом попыталась вставить несколько слов в поток льстивых речей, который лился из трубки. Ирина терялась в догадках, что там еще случилось с этим Ованесом. Наконец Катерина уразумела суть и дико разозлилась.

— Ты представляешь, он отказывается от встречи! — прошипела она, брызгая слюной и сверкая глазами.

— Скажи ему все как есть, — необдуманно предложила Ирина. — Только помягче!

— Вы что, с ума сошли! — заорала Катерина так, что на них стали оглядываться прохожие. — Что вы мне голову морочите? То он может, то он не может! У вас что, денег на ресторан нет?

«Все пропало! — поняла Ирина. — Сейчас он бросит трубку, и мы ничего не узнаем о Катькином муже».

Как видно, Ованес убедительно доказывал Катьке, что деньги как раз у него есть. Все есть, нет только времени.

— Это не займет много времени, — обрадовалась Катя, — мы можем все решить быстро. И не надо ресторана, встретимся где-нибудь в скверике!

— В скверике? — заколебался Ованес. — Это как-то неудобно, мы взрослые люди…

— Да, действительно неудобно. Холодно, и снег скоро пойдет… Приходите тогда ко мне, я живу недалеко, на Конногвардейском бульваре.

Женщина так настойчиво умоляет о встрече! Она даже готова позвать его домой! Ованес отбросил колебания, недостойные настоящего мужчины.

— Лечу! — крикнул он. — Лечу на крыльях страсти! Диктуйте адрес!

— Зачем ты позвала его домой? — набросилась на нее Ирина. — Совсем обалдела? Он же подумал, что ты его зовешь, чтобы…

— Чтобы что? — не поняла Катька.

— Известно что — переспать по-быстрому!

— Это ты обалдела, если такое думаешь! До того ли мне? У меня муж пропал!

— Ой, не могу! — вздохнула Ирина. — Но Ованес твой этого не знает.

— Ирка, ты же со мной будешь, как-нибудь отобьемся, — заныла Катька. — Только не бросай меня!..

Они говорили все это на бегу: нужно было успеть домой раньше Ованеса. Вот и знакомый подъезд. В дверях их, разумеется, перехватила генеральша Недужная.

— Катерина Андреевна, — начала она строго, — к вам снова приходили из полиции. Не застали дома, интересовались в домоуправлении, где вы находитесь. Управдом на больничном, так что я, как председатель совета жильцов нашего дома, вынуждена была сообщить товарищам полицейским, что вы особа весьма сомнительного поведения, нигде не работаете и по этому адресу вообще не прописаны.

— Это же форменный донос! — возмутилась Ирина. — Совесть у вас есть?

— Мне нечего стыдиться! — рявкнула генеральша. — И скрывать тоже нечего! Я что думаю, то и говорю. И всегда называю вещи своими именами!

— Ирка, оставь ее, — крикнула Катя на бегу. — С ней я после разберусь!

Ашот посидел немного в машине, но в машине было скучно. Делать было решительно нечего. Читать газету он не мог, потому что боялся пропустить что-нибудь важное. Радио слушать тоже было нельзя, поскольку полтора месяца назад из его «пятерки», оставленной на неохраняемой стоянке, украли магнитолу. Мобильный он отключил, чтобы тетушки, которые вечно его разыскивают, не позвонили в самый неподходящий момент.

Ашот собрался уже уезжать, как вдруг заметил, что к дому несется Жаннина вероломная подруга Катерина. Она страшно торопилась. За ней бежала другая женщина, весьма стройная блондинка. Блондинка была очень даже привлекательной, хотя, конечно, до Жанны ей далеко, потому что Жанна Георгиевна — это такая женщина… И потом, не зря люди говорят, мол, скажи мне, кто твой друг, и так далее. Блондинка, судя по всему, дружит с этой рыжей развратной Катериной, стало быть, и сама такая же.

Обе развратницы остановились ненадолго поговорить с монументальной теткой в пальто с воротником из облезлой лисы. Поговорили, отмахнулись от нее и ворвались в подъезд.

Ашот сообразил, что это дом Катерины. Прошло еще немного времени, и он испытал злорадное удовлетворение. К подъезду приближался этот американский гамадрил Ованес с огромным букетом бордовых роз. Все ясно, у них свидание. Обманывают наивную, доверчивую Жанну. Мелькнула мысль позвонить Беатриче Левоновне. Уж она-то его поймет, она примчится сюда и не оставит не то что от двух обманщиков — от всего дома камня на камне!

Но что это он, опомнился Ашот. Что это он вздумал прятаться за женскую спину? Он сам пойдет сейчас туда и убьет любовников прямо на месте, в этом гнезде разврата. А потом предъявит Жанне их тела, сплетенные в пароксизме страсти!

Ашот был неудачником, недотепой, глупцом, но все же не полным идиотом. Поэтому он подумал немного и сообразил, что убивать этих двоих, наверное, не стоит. Хотя бы потому, что убить их не из чего. И еще мелькнула смутная мысль, что вряд ли убийство понравится Жанне. Он как наяву увидел ее нахмуренные брови и услышал все резкие слова, которые она скажет. А она обязательно скажет, что вечно он влипает во всякие истории, вечно она его спасает. Да, она прекрасно знает, что он ее обожает, но дай боже сил избавиться от таких друзей, а с врагами своими она сама как-нибудь разберется.

Ашоту стало мучительно больно, и рука сама набрала номер Жанны Георгиевны.

Жанна была неприветлива, поскольку говорить ей было некогда, но Ашот проявил настойчивость. Торопясь и глотая слова, он поведал о лживости Ованеса (Жанна пожала плечами), о вероломстве ее лучшей подруги (Жанна усмехнулась), об измене (Жанна многозначительно покачала головой). Еще о том, что он, Ашот, видел все собственными глазами и если Жанна отмахнется от его слов, то он сам пойдет и убьет этих двоих на месте.

«Дурак какой, — расстроилась Жанна. — Надо же, делать ему нечего — выследил этого лысого сластолюбца. За меня ему, видите ли, обидно. Убить, конечно, не убьет, но скандал непременно устроит. А соседи вызовут полицию, уж я эту генеральшу знаю. Мне же потом придется Катьку выцарапывать, хлопот не оберешься… Какой все же идиот этот Ашотик! Господи, спаси меня от друзей, а с врагами я как-нибудь сама справлюсь! Но какова Катерина? Еще твердит о своей безграничной любви к мужу… А у профессора, похоже, рога растут. Никому нельзя верить, уж это точно».

Она взяла с Ашота честное-пречестное слово, что он ничего не станет предпринимать до ее приезда, и отключилась.

— Ох и кавардак! — привычно вздохнула Ирина на пороге Катиной квартиры. — Ты когда-нибудь убираешь?

— Некогда! — Катька заметалась по квартире.

— Переоденься, — шипела Ирина, — он тебя увидит в этой кофте и на пороге изнасилует! Брюки оставь, это правильно, свитер надень какой-нибудь с закрытым воротом. Помаду сотри, хотя нет, лучше оставь, она тебе не идет…

— Да? — Катерина на бегу притормозила у зеркала. — А мне нравится… И свитеров у меня никаких нет, ты же знаешь, я не люблю, когда горло давит.

— Просто три твоих подбородка ни в одном вороте не умещаются! Вот, примерь хотя бы этот.

Свитер оказался мал Катьке на два размера и так обтягивал ее телеса, что Ирина только за голову схватилась.

— Нет, уж лучше свою кофту оставь!

— Вон он идет! — Катерина в ужасе отшатнулась от окна. — Ой мамочки! Ирка, только ты пока где-нибудь посиди, а то он удивится и ничего не скажет. Я сама с ним поговорю!

— Думаешь, у тебя получится? Ладно, я в этот шкаф спрячусь. А ты, если что, кричи. Слово какое-нибудь секретное, вроде как условный сигнал.

— Ананас! — выпалила Катька. — Я буду кричать: «Ананас».

— Почему ананас? Ты даже сейчас ни о чем, кроме еды, думать не можешь?

— Слово красивое, — уперлась Катерина. — И простое, я его не забуду.

— Ладно, кричи что хочешь.

Не успела Ирина спрятаться в шкафу, как в дверь требовательно позвонили.

— Боже, это он! — Катька схватилась за голову. — Что делать?

— Шкаф закрыть! — прошипела Ирина. — Мне изнутри несподручно.

— Сейчас! — пискнула Катя, торопливо захлопнула дверцу шкафа и галопом понеслась к двери.

На пороге действительно стоял Ованес Степанович. Правда, определить это удалось не сразу, потому что он прятался за огромным букетом темно-красных роз.

— Какие розы! — Катерина зарделась. — Зачем вы, право, не стоило!..

— Как это не стоило? — воскликнул пылкий Ованес и протиснулся в прихожую. — Как я мог прийти к такой женщине без цветов? Двести поколений моих предков посмотрели бы на меня с презрением! Пусть эти розы лучше любых слов скажут о моих чувствах! Знаете ли вы, что на языке цветов означают темно-красные розы? Нет?

— Нет… — Катя медленно отступала перед надвигающимся Ованесом.

— Они означают пылкую страсть! — выпалил заокеанский ловелас, отрезая Кате путь к отступлению.

— Но Ованес Степанович! — воскликнула она, еще пытаясь увернуться. — Вы же знаете, что я замужем!

— Кого и когда это останавливало? — отмахнулся он. — Наша встреча — это судьба! Она была предначертана небом!

С этими словами он очень ловко загнал Катю в угол между статуей африканского бога плодородия и чучелом огромного нильского крокодила.

— Насчет неба — это вряд ли, — пропыхтела она, по-прежнему не теряя надежды вырваться на свободу.

Катя оглянулась на шкаф, где сидела Ирина, и неуверенно выкрикнула:

— Ананас!

«Спасать надо эту тетеху». — Ирина попробовала открыть дверцу шкафа.

Дверца не поддавалась.

Холодея от ужаса, она поняла, что Катька умудрилась запереть ее на задвижку снаружи.

— Ананас! — вопила Катя уже в полный голос, поскольку Ованес Степанович бросил букет на пол и освободившимися руками обхватил ее за талию. Талия у Катьки была, как бы это сказать, не совсем явная, так что Ованесу едва хватило рук.

— Ананас! — прохрипела полузадушенная Катерина.

— От авокадо слышу, — пробормотала Ирина, безуспешно пытаясь открыть дверь изнутри. — Вот ведь обормотка… Сама она не отобьется от этого армянского Ромео. Но как мне отсюда выбраться, хотела бы я знать?

Она просто потрясла дверцу, надеясь, что задвижка от сотрясения отъедет в сторону, но не тут-то было. Тогда ей пришло в голову просунуть в дверную щель какой-нибудь тонкий предмет и так отодвинуть злополучную задвижку.

В шкафу было темно, Ирина принялась на ощупь шарить вокруг, но в руки попадались только какие-то пыльные тряпки и старые Катины кисти.

Она выглянула в щелку, чтобы проверить, в каком состоянии ее подруга.

В эту минуту Ованес как раз прижал Катьку к африканскому богу и пытался сорвать с нее Валентинину кофту.

«Зря мы выбрали красную, — отстраненно подумала Ирина, — она точно подействовала на него как красная тряпка на быка. Хотя, думаю, цвет для него не главное».

— Ананас! — снова выкрикнула Катя, растерянно косясь на шкаф.

— Ананас? — удивился Ованес, не прекращая борьбы. — Если бы я знал, что вы любите ананасы, непременно принес бы парочку. В следующий раз обязательно принесу.

Катерина сражалась как лев. Точнее, как львица. Когда Ованес Степанович был как никогда близок к осуществлению своего преступного замысла, ей наконец удалось отломить какую-то часть африканского божества и как следует огреть распоясавшегося кавалера. На мгновение он утратил бдительность, и Катя сумела вывернуться из его объятий. Она бросилась прочь, но споткнулась о хвост нильского крокодила и растянулась поперек коридора.

Та самая часть африканского бога плодородия, которой она в пылу битвы так удачно огрела Ованеса, выпала у нее из рук и подкатилась к самому лицу. Катя увидела, какая именно это часть, и залилась краской. У африканского бога этот орган достигал просто фантастических размеров.

Тем временем заокеанский Ромео пришел в себя и бросился за беглянкой. Он уже почти настиг ее, когда входная дверь скрипнула и изумленный голос произнес:

— Что здесь происходит?

Науке неизвестно, успел ли Ованес испугаться, но точно известно, что он застыл и уставился на дверь. Одежда его пребывала в явном беспорядке. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, шелковый галстук ручной работы сбит на сторону. Прядь, которую он обычно зачесывал на лысину, неприкаянно болталась где-то за ухом.

Катя оперлась о крокодилий хвост, села посреди коридора и уставилась на вошедших. Ее лицо пылало, как закат над прерией. Красная Валентинина кофта подчеркивала этот румянец. Кофта, кстати, тоже была наполовину расстегнута.

Катерина моргнула круглыми глазами и радостно воскликнула:

— Валек!

Действительно, на пороге стоял профессор Кряквин собственной персоной. Был он в запачканной больничной пижаме, на лице — следы копоти. В прихожей сразу же запахло дымом. За плечами профессора, как адъютанты или телохранители, шествовали двое.

В одном из них, крупном представительном мужчине средних лет, Катя узнала соседа мужа по больничной палате. Тот самый, с такой смешной фамилией, кажется, Хвостов… Нет, Хоботов.

Второй спутник профессора был пониже ростом и значительно моложе — плечистый крепыш лет тридцати с коротко остриженными светлыми волосами и кривым, неаккуратно зашитым шрамом на щеке.

— Что здесь происходит? — повторил профессор. В его обычно мягком голосе послышались раскаты грома, а глаза засверкали, как два пылающих угля.

— Валек! — пропела Катерина, еще не успевшая расслышать этот гнев и ощутить жар этого угля.

— Валек? Какой я тебе Валек! — прогремел профессор. — Вот как ты проводишь время в мое отсутствие! Пока муж болеет, пока его пытают озверевшие преступники, ты принимаешь в нашей квартире каких-то типов подозрительной наружности и сомнительной нравственности!

— Пытают? — в ужасе переспросила Катя. — Тебя пытали преступники? Какой ужас!

— Да, меня пытали! — Профессор стал в позу. — Меня едва не скормили голодному крокодилу!

Катька с опаской покосилась на чучело крокодила и на всякий случай отползла.

— Меня, как дикого зверя, посадили в клетку! — продолжал Валентин Петрович. — Об меня тушили горящие сигареты, по крайней мере, собирались тушить!.. Но я прошел через это, я вырвался на свободу, потому что знал, что дома меня ждет преданная жена. Но вот как ты, несчастная, оказывается, меня ждала! Вот как выглядит твоя верность!

— Валек, ты все не так понял! — У Кати на глазах выступили слезы. — Это совсем не то, что ты подумал…

— Да? — саркастически воскликнул Валентин Петрович и перевел взгляд с раскрасневшейся Катерины на полу на торопливо застегивающегося Ованеса. — Интересно, о чем еще можно думать, глядя на эту картину вопиющего разврата?

— А она еще одного кавалера принимала, — донесся с площадки голос генеральши Недужной, которая никак не могла пройти мимо красивого семейного скандала. — В самый тот день, когда вас в больницу увезли! Подозрительного такого, кучерявого… Его еще потом у нас во дворе убили.

— Занимайтесь своими делами! — рявкнул профессор и захлопнул дверь перед самым генеральшиным носом.

— Все бабы одинаковые, — со вздохом проговорил Слон, вслед за Валентином Петровичем проходя в прихожую. — А я-то, дурак, думал, что твоя жена особенная! Ночей, говорит, не сплю… Понятно теперь, откуда бессонница.

— Мы щас с этим лысым козлом по-своему разберемся, — предложил свои услуги Утюг. — Нам не в лом.

— Это совсем не то, что вы подумали! — Катя с трудом поднялась с пола и повернулась к Слону. — Я пригласила Ованеса Степановича, только чтобы выяснить, откуда у вас его телефон.

— И слушать ничего не хочу! — не унимался профессор. — Какой еще телефон? Имеющий глаза да видит! — И он гневно пнул валяющийся поблизости букет.

— Какой телефон? — насторожился Слон.

Ирина, наблюдавшая за событиями из шкафа, предприняла еще одну попытку выбраться на волю. Верный Утюг услышал подозрительный шорох и с опаской покосился на дверцу.

— У вас, извиняюсь, мыши? — спросил он Катерину.

— Нет у нас никаких мышей, — отмахнулась она. — Крокодилы, леопарды, обезьяны — это есть. Да еще муж, как выяснилось, настоящий Отелло!..

— Молодой человек, — прошипела Ирина из шкафа, — выпустите меня!

— А по-моему, у вас мыши. — Утюг немного отодвинулся. — Не уважаю я мышей.

— Так, еще раз насчет телефона! — потребовал Слон. — Что вы там сказали? Какой у него телефон?

— Не у него, а у вас, — покосилась на него Катерина. — Мне по ошибке в больнице выдали ваши вещи.

— Какой еще телефон? Какие еще вещи? — гремел профессор. — Ты пытаешься отвлечь меня, изменница! Пытаешься заговорить мне зубы, перевести стрелку, втереть туфту…

— Постой, Валек, — остановил его Слон, — дай ей сказать! Что там насчет телефона?

— Я же говорю: мне по ошибке выдали ваши вещи, и там в футляре для очков был телефон Ованеса Степановича. Вот я и подумала, что он что-то знает и через него можно найти вас, а значит, и Валека…

— Телефон в очешнике? — воскликнул Слон, поворачиваясь к Ованесу. — Так это вы, что ли, покупатель?

— А вы кто? — подозрительно скривился Ованес.

— Я владелец камня, — без всякой рисовки, как о само собой разумеющемся, сказал Слон. — Это я посылал Минского, только его убили. Кстати, — он повернулся к Кате, — что там говорила соседка о вашем кудрявом кавалере, которого убили здесь во дворе?

— Никакой это не кавалер, — возмутилась Катерина, — это врач из районной поликлиники. По крайней мере, он так представился, — добавила она менее уверенно. — Я его к Валеку вызывала…

— Вы владелец камня? — Ованес, кажется, окончательно пришел в себя и бросился к Слону. — Так что же вы молчите? Дорогой вы мой! Покажите его скорее! Да ради этого камня я готов на что угодно!

— Эй, братан, — Утюг вклинился между Слоном и Ованесом, — держись от шефа подальше, а то…

— Ладно-ладно, Утюг, — успокоил его Слон. — Человек волнуется, его понять можно. Только, извините, камень я вам показать не могу. Его вам нес Минский, а его убили, и где сейчас этот камень — никто не знает.

— Как убили? — изумился Ованес.

— Обыкновенно, ножом.

— Но я его только что видел, вах!.. Недаром он показался мне таким подозрительным! Так что, камень навеки утерян? — Ованес схватился за голову, снова сбил свою знаменитую прядь и заголосил: — Горе мне! Позор на мою лысую голову! Двести поколений моих предков с негодованием взирают на меня! Все усилия впустую! Все пошло прахом!

— Что вы так убиваетесь? — сочувственно улыбнулся Слон. — Подумаешь — камень! Другой найдете.

— Другой? — взвыл Ованес. — Другого такого камня нет во Вселенной! Это последняя и единственная реликвия Великой Армении, личная печать царя Тиграна Второго — Тиграна Великого!

— Это еще кто такой? — заинтересовался Слон.

— Как, вы не знаете? — Ованес недоверчиво взглянул на авторитета. — Хотя, конечно, откуда вам знать, вы же не армянин. Тигран Второй — царь Великой Армении, при котором наша страна достигла небывалого расцвета. Ему принадлежали Финикия и Киликия, Сирия и Лидия. Персидские владыки платили ему дань! Все армяне мира знают о существовании печати царя Тиграна, но никому не доводилось ее видеть. Когда до нас дошли слухи о том, что печать найдена и ее можно купить, в Нью-Йорке собрались богатейшие армяне Америки и постановили выкупить реликвию любой ценой. Армянские бизнесмены создали специальный фонд, и мне доверили великую честь отправиться на переговоры с продавцом, то есть с вами… И я не справился со своей задачей! — Ованес снова схватился за голову и принялся раскачиваться. — Все соотечественники покроют мое имя позором! А я-то надеялся, что войду в историю, что мое имя станет в один ряд с такими великими именами, как Арам Хачатурян, Армен Джигарханян, Павел Лисициан, Арно Бабаджанян, Мишель Легран…

— Как, разве он тоже армянин? — заинтересовалась Катерина.

— Конечно! — Ованес закатил глаза к потолку и возбужденно продолжил: — Шарль Азнавур, Тигран Петросян, Микаэл Таривердиев, Мартирос Сарьян, Уильям Сароян, Анри Труайя…

— Этот-то при чем?

— Он тоже армянин, его настоящее имя — Левон Тарасян. А еще Иван Айвазовский, Иосиф Орбели, Ованес Баграмян…

— Это кто такой?

— Маршал! — Ованес оторопел от такого невежества. — Герой войны, командующий фронтами. Между прочим, мой тезка! Но нет, не стоять моему имени в этом славном ряду!

— Потому что за чужими женами волочиться не надо, — мстительно процедил профессор Кряквин. — Если уж приехал по важному делу, так нечего отвлекаться!

Во время пламенной речи Ованеса Утюг успел подобраться к стенному шкафу. Ирина тоже не теряла времени даром: она нашла в шкафу какой-то прутик, просунула его в щелку и пощекотала Утюга. Стоило ему нервно задергаться, как она отчетливо прошептала:

— Молодой человек, выпустите меня, пожалуйста, из шкафа! Задвижечку откройте!

— Кто это? — удивился Утюг, привыкший ничему не удивляться.

— Уж точно не мышь! — парировала Ирина и громко чихнула, потому что в нос ей попала пыль.

— Действительно, не мышь! — вынужден был согласиться Утюг. — Ни разу не слышал, чтобы мыши чихали. А раз не мышь, значит, можно выпустить! — Он отодвинул задвижку, и Ирина вылетела из стенного шкафа, как чертик из табакерки.

— Валентин Петрович, — бросилась она к профессору, — между ними ничего не было! Я свидетель!

— Здравствуйте, Ирина, — сухо поприветствовал ее профессор. — Что это вы делали в шкафу?

— Страховала Катю! Наблюдала за происходящим! И еще раз ответственно заявляю: ничего не было! Вы должны мне поверить. Катя пригласила этого господина, чтобы узнать с его помощью, куда вы пропали. Она очень волновалась, переживала за вас, готова была на все, чтобы вас отыскать…

— Именно — на все, — проворчал профессор, но в голосе его уже не было ни металла, ни грома.

— Повторяю вам: я все видела! В том смысле, что как раз ничего не видела, потому что видеть было совершенно нечего!

— Валек, ты мне веришь? — Катерина бросилась мужу на шею.

— Прямо даже не знаю, — неуверенно протянул не то счастливый, не то обманутый профессор. — Все это выглядело так странно…

В эту минуту входная дверь снова распахнулась. На пороге стояла Жанна.

— Сколько народу! — удивилась она. — Так, Катька, я смотрю, у вас с Валентином все в порядке.

— Ты просто не представляешь, Жанночка, сколько всего произошло, — пропела счастливая Катерина. — Но сейчас, кажется, действительно все в порядке.

— Жанна Георгиевна? — Пришла очередь Ованеса изумляться. — Только не подумайте ничего плохого. Я здесь исключительно по делу. Видите ли, эти господа предложили мне сделку…

— Я совершенно ничего о вас не думаю, ни плохого, ни хорошего, — оборвала его Жанна. — Должно быть, вы перепутали меня с моей мамой. Кстати, Ашот здесь не появлялся? Он был какой-то нервный, боюсь, как бы не наломал дров.

— Жанночка, как хорошо! — защебетала Катерина. — Мы снова вместе, и Валек нашелся!..

— Браво! — раздался с порога новый голос. — Полная идиллия!

Присутствующие уставились на новую гостью.

В дверях стояла Ангелина. Тыл прикрывали Штырь и Пельмень, а в руках у всех троих были короткие десантные автоматы.

— Всем стоять! — заорала Ангелина. — Кто шелохнется — пристрелю на месте! Всем лечь на пол!

— Так все-таки стоять или лежать? — уточнил профессор.

— Лежать, старый козел, и не разевать пасть! Еще раз вякнешь и схлопочешь пулю!

— Это она меня пытала, — пожаловался профессор Кряквин. — Она прижигала меня сигаретами. Она хотела скормить меня крокодилу.

— Жаль, что не получилось! — бросила Ангелина.

— Как ты посмела! — взвизгнула Катерина и повернулась к злодейке.

Но та уже щелкнула предохранителем автомата:

— На пол, иначе всех пристрелю!

— Лучше с ней не спорить, — посоветовал Валентин Петрович. — Я ее знаю: действительно может всех поубивать. Законченная психопатка.

И он первым опустился на пол, подавая остальным пример.

— Способная девушка. — Слон с интересом взглянул на Ангелину и последовал примеру профессора. Последним, крайне неохотно, лег на паркет Утюг.

— Так, — Ангелина удовлетворенно оглядела присутствующих, — кажется, все в сборе. Теперь вы мне быстренько отдадите камешек, и я, так и быть, могу сохранить вам жизнь. При условии хорошего поведения, разумеется.

— Мы бы рады, — спокойно проговорил Слон, — но маленькая проблема: камня у нас нет.

— Так я вам и поверила! — прошипела Ангелина. — Раз уж такая славная компания собралась в этой квартире, значит, и камень здесь! Иначе что бы вы все здесь делали?

— Лично я здесь живу, — подал с пола голос профессор. — Кое-кого из присутствующих я пригласил в гости, другие явились без приглашения… Вас, например, я точно не приглашал.

— Бла-бла-бла! — перебила его Ангелина. — За кого вы меня принимаете? Я сюда пришла за камнем и без него не уйду!

— Боюсь, в таком случае вам придется провести в этой квартире остаток жизни, — проворчал Валентин Петрович. — Хотя я, как хозяин, не согласился бы на такое соседство. Лично я предпочел бы делить жилплощадь с парочкой африканских львов или с целым племенем австралийских аборигенов.

— А ну заткнись, старый зануда! — Ангелина пнула профессора носком туфли.

— Не прикасайся к нему, мерзавка! — вскинулась Катя. — Иначе ты… Иначе я…

— Иначе ты что? — Ангелина шагнула к Кате и направила на нее ствол автомата.

Ирина лежала на полу чуть в стороне от главных действующих лиц. Прямо перед ней красовалось прикрепленное к стене чучело огромного нильского крокодила — того самого, о хвост которого споткнулась Катя, удирая от пылкого Ованеса. Крокодил был прикреплен к стене несколькими веревочными петлями. Одна из петель оказалась прямо напротив Ирины. Она пошевелилась, чтобы устроиться удобнее, и почувствовала под боком что-то жесткое. Стараясь не привлекать к себе внимания, Ирина нащупала случайно оказавшуюся в кармане пилочку для ногтей.

Ангелина была занята перебранкой с Катей. Воспользовавшись этим, Ирина осторожно вытащила пилочку, приподнялась и принялась пилить петлю, на которой держался крокодил.

— Последний раз спрашиваю: где камень? — Ангелина оглядела своих пленников. — Вы меня знаете: порежу всех вас на кусочки, но свое получу!

— Но мы действительно не знаем, где камень! — всхлипнул Ованес.

— А ты кто такой? — Ангелина повернулась к нему, и вдруг ее глаза хищно заблестели. — Ты, что ли, покупатель? Тогда я и без камня получу свои деньги. Ты мне их заплатишь за свою поганую жизнь!

— У меня при себе ничего нет! — передернулся Ованес. — Неужели вы думаете, что я таскаю при себе миллионы?

— Нет, я так не думаю, — промурлыкала Ангелина. — Но думаю, ты найдешь способ решить эту маленькую проблему. Ты ведь хочешь остаться в живых?

Вдруг дверь квартиры снова распахнулась, и в прихожую влетел Ашот. Окинув взглядом лежащих и заметив среди них Жанну, он завопил:

— Жанна Георгиевна, кто посмел вас так унизить? Вы, такая удивительная женщина…

— Это еще что за перец? — Ангелина удивленно повернулась к нему. — А ну на пол!

Но Ашот издал индейский боевой клич, пригнулся, закрыл глаза и кинулся на Ангелину, как разъяренный бык на тореадора. Она не успела поднять ствол автомата, как он с разбега боднул ее головой в живот.

— Жанна Георгиевна — поразительная женщина! — Этот безотказный боевой клич придал ему сил. — Тот, кто посмеет ее унизить, будет иметь дело со мной!

Ангелина, не ожидавшая нападения, потеряла равновесие и грохнулась на пол. Правда, она все же нажала на спусковой крючок, но автоматная очередь ушла в стену. Точнее, в многострадального крокодила.

Одну из петель, на которых он держался, к этому времени перепилила Ирина, вторую перебила автоматная пуля, третья лопнула под тяжестью крокодила. Огромное чучело с грохотом сорвалось со стены.

Ирина успела откатиться в сторону, и крокодил обрушился на подручных Ангелины — Штыря и Пельменя.

Невезучие бандиты как подкошенные свалились на пол.

В ту же секунду Утюг вскочил, подбежал к беспомощно барахтающейся Ангелине, которая пыталась сбросить с себя Ашота, и вырвал у нее автомат.

Ангелина наконец оттолкнула Ашота, вскочила и отпрыгнула в сторону. Но дальше прямо перед ней возникла Катя. Глаза ее пылали, волосы были всклокочены, красная кофта наполовину расстегнута. Катя горела жаждой мести.

— Так это ты пытала моего мужа? — Она вцепилась в волосы Ангелины. — Ты тушила об него сигареты? Ты хотела скормить его крокодилу?

Она размахнулась и свободной рукой ударила злодейку в скулу, приговаривая:

— Вот тебе крокодил!

Немного отстранилась, чтобы выбрать место для следующего удара, и пошла на новый круг:

— Вот тебе бегемот! Вот тебе целое стадо носорогов!

— Уберите от меня эту ненормальную! — вопила Ангелина, пытаясь увернуться от ударов.

— Вы уж, девушки, как-нибудь сами разберитесь, — заулыбался Утюг. — Поболтайте о своем, о девичьем…

Вместе со Слоном они разоружили и связали Ангелининых подручных и теперь с интересом наблюдали за дуэлью дам. Увидев, что Катя начинает выдыхаться, он схватил Ангелину за руки и связал ее запястья куском провода.

— Так-то будет спокойнее. — Он с удовлетворением оценил результаты собственного труда.

В потолок кто-то громко застучал.

— Кто там? — Слон с интересом посмотрел наверх.

— Это соседка, — простонала Катя, — генеральша Недужная. Она очень не любит шум. Я уж не говорю о стрельбе из автоматического оружия…

— Эй ты там, усохни! — заорал профессор. — Надоела!

— Думаю, шума больше не будет, — кивнул Слон. — Самую шумную особу мы утихомирили.

Ангелина сидела на полу, злобно вращая глазами и вполголоса ругаясь. Под левым глазом у нее красовался синяк, правая скула распухла.

— Ничего, — прошипела она, — вы меня еще не знаете! Я до вас до всех доберусь!

— Если только пальцем коснетесь Жанны Георгиевны, будете иметь дело со мной! — пригрозил Ашот.

— Катюша, — попросил Валентин Петрович, — ты бы заперла входную дверь, а то еще кто-нибудь придет… У нас сегодня просто проходной двор! Конечно, вы подоспели очень вовремя, — повернулся профессор к Ашоту, — но больше гостей мы не ждем.

Катерина послушно пошла закрывать дверь, но тут же отлетела в сторону, отброшенная могучей рукой генеральши Недужной.

— Это кому ты, штатская крыса, орал «заткнись»? — Генеральша попыталась наброситься на Слона. Тот факт, что рыкнул на нее тишайший профессор Кряквин, не умещался у нее в голове. Со знаменитым боевым зонтом генерала Недужного наперевес соседка рванулась к Слону.

— Стоять! — заорал Утюг и с перепугу выпустил очередь из автомата Ангелины.

Пули прошли над головой генеральши, прошили старую дубовую дверь и задели стояк парового отопления. Из трубы на мадам Недужную ударила струя пара. Соседка взвизгнула, бросила зонт и взлетела на свой шестой этаж, как… как ошпаренная.

— Спасибо вам, — умилилась Катя и поцеловала Утюга в щеку. — Давно мечтала на такое посмотреть. Эта генеральша меня просто достала. Только что теперь с этими делать? — Она перевела взгляд на связанных бандитов.

— Хорошо бы, конечно, сдать их полиции, — на правах хозяина вмешался Валентин Петрович. — Но у вас с ними, наверное, напряженные отношения? — Он вопросительно глянул на Слона.

— Почему же, — заулыбался тот. — Есть у меня один мент знакомый, ему бы парочка раскрытых дел не помешала. А на этих ребятах висит убийство Минского, и в больнице они кой-чего успели натворить. Думаю, тамошний охранник их без труда опознает.

— И Цибулю можно на них повесить, — ухмыльнулся Утюг. — Для комплекта!

— Эй, мужики, вы чего, озверели? — поднял голову Штырь. — Это не по понятиям!

— А больного человека похищать — по понятиям? — процедил Слон.

— Все равно мы ничего на себя не возьмем! — Штырь заскрипел зубами. — Уйдем в несознанку!

— С ним такие штучки не проходят, — усмехнулся Слон. — Вы у него быстро заговорите.

Он достал мобильный телефон и набрал номер:

— Привет, Палыч! Это я, ага, живой. Слухи о моей смерти несколько преувеличены, сам понимаешь. Ты вот что скажи: убийство на Конногвардейском за твоим отделом числится? Вот-вот, труп, который во дворе нашли. Висяк, говоришь? Так я тебе могу немножко с этим трупом подсобить. Есть у меня три фокусника — их рук дело. И еще на них, кажется, один жмурик. В больнице поинтересуйся, у них там на днях неопознанный труп в морге нарисовался. Ты же умеешь с такими работать, они у тебя быстро расколются. Да брось, после сочтемся, дружище!.. Сам знаешь — не имей сто рублей, а имей сто друзей. Супруге привет передавай!

Он повернулся к Утюгу:

— Передашь их людям Палыча. На площади тебя встретит капитан Семужкин. Управишься один?

— Как нечего делать! — усмехнулся Утюг.

— Капитан Семужкин? — расцвела Катя. — Да я же его знаю, он ко мне приходил, помнишь Жанночка? Привет ему передавайте от Катерины Андреевны, у которой ключи украли…

— Еще и капитан полиции! Еще и ключи! — вздохнул профессор, а Ирина с Жанной, не сговариваясь, показали Катьке за спиной мужа два кулака.

Еще через несколько минут Утюг вывел пленников из квартиры. Вместе с ними ушел Ашот, которому Жанна ненавязчиво напомнила, что он обещал тете Ануш свозить ее на рынок.

— Слава богу, все благополучно закончилось! — Счастливая Катя наконец заперла входную дверь. — Давайте, что ли, выпьем чаю? У меня печенье, кажется, есть и конфеты… Отметим, так сказать, посидим за столом…

— Тебе бы только за столом посидеть, — проворчала Жанна. — Что ты собираешься отмечать?

— Но как же? Валек выписался из больницы. Ладно, пусть не совсем выписался, но, по крайней мере, он дома!

— Вот если бы мы нашли камень, — мечтательно воздел глаза к небу Ованес. — Вот был бы повод для праздника!

— Камень должен быть где-то здесь, — нахмурился Слон. — Минский мог спрятать его только в этой квартире. — Он огляделся. — Но найти здесь такую маленькую вещь просто нереально. Ты меня, Валек, конечно, извини, но такой кавардак, как у тебя в квартире, я вижу впервые в жизни!

— Катюша, может быть, ты вспомнишь, что здесь делал тот человек? — Профессор повернулся к жене. — Тот, что выдавал себя за врача. Я, честно говоря, чувствовал себя так плохо, что ничего не помню. Все как в тумане.

— Он осмотрел тебя, потом пошел в ванную вымыть руки, а потом ушел через черный ход.

— Постой! — оживился профессор. — В ванную, говоришь?

Он устремился к двери ванной комнаты. Остальные последовали за ним.

Ванная в квартире профессора была просторной, так что места хватило всем. Заинтригованные, гости наблюдали за действиями Валентина Петровича.

— Дом у нас старый, — бормотал тот, водя рукой по кафельной стене. — Я здесь живу с самого детства и тогда еще нашел этот тайник. Вот только интересно, как его мог найти посторонний человек, да еще так быстро. Я и то сразу не могу…

— Какой тайник? — удивилась Катя. — Ты мне не рассказывал ни о каком тайнике.

— У каждого мужчины должны быть свои маленькие секреты! — ехидно ввернула Жанна.

— Честно говоря, Катюша, я о нем просто забыл. А этот Минский здесь долго пробыл?

— Вообще-то да, — старательно вспоминала Катерина. — Я еще подумала, какой аккуратный доктор, как тщательно моет руки.

— Аккуратность — это хорошо, — пробормотал профессор, простукивая стену. — Где же он? Ага! — Он осторожно вынул одну плитку кафеля. За ней оказалась небольшая ниша, в которой стояла жестяная коробка из-под чая.

— Что это? — Катя протянула руку к коробочке, но Валентин Петрович уже схватил это сокровище и прижал к груди.

— Надо же! — растроганно воскликнул он. — Я спрятал ее… сколько же прошло лет? Я тогда учился в третьем классе! А потом совсем о ней забыл! Надо же, она так и пролежала здесь все эти годы!

— Что там у вас? — придвинулся к профессору Ованес. — Камня нет?

— Сейчас посмотрю. — Профессор бережно открыл коробочку.

Внутри лежали стеклянный шарик, оловянный солдатик в ярко раскрашенном мундире, значок ДОСААФ, точилка для карандашей в форме слоника…

— Надо же! Эту точилку я выменял у Вовки Топталова на десять фантиков…

— А камень? Камень там? — не унимался Ованес.

— Да, кажется, он здесь. — Профессор достал из жестяной коробочки небольшой плоский камень с вырезанной на нем печатью. — Это то, что вы искали?

— Да! — Ованес молитвенно сложил руки и от восторга перешел на армянский.

Осознав, что окружающие его не понимают, он перевел сам себя на русский:

— Двести поколений моих предков в благоговении взирают на эту реликвию! Эту печать держал в руках Тигран Великий, он прикладывал ее к своим указам и повелениям в те дни, когда Великая Армения простиралась от Черного моря до Красного, когда персидские владыки платили ему дань, когда армянские полки остановили легионы гордого римского полководца Красса…

— Я очень рад, что вы нашли этот камень, — довольно равнодушно проговорил Валентин Петрович. Он прижимал к груди точилку в форме слоника, и все остальное его не интересовало.

— Я, конечно, прошу прощения, — вмешался Слон. — Великая Армения, римские легионы… Тиграна Второго я тоже уважаю, судя по всему, авторитетный был мужчина… Короче, я понимаю вашу радость, но камень-то мой! Нам с вами, уважаемый, нужно решить вопрос оплаты.

— Ах да, конечно! — спохватился Ованес. — Как честный человек, я никогда не отказываюсь от своих обещаний. Разумеется, я вам заплачу. Но, учитывая, что все пошло не совсем по сценарию и камень я получил не от вас… Кроме того, мне пришлось пережить несколько неприятных моментов. Словом, вопрос цены, думаю, стоит обсудить еще раз.

— Ах ты жук! — разозлился Слон. — Говорили мне, что с тобой не стоит связываться — обязательно надуешь! Это ведь реликвия, разве за нее можно торговаться?

— Друзья, друзья! Не будем ссориться! — Катя вклинилась между ними. — Пойдемте за стол! Теперь у нас действительно есть что отпраздновать.

Прошло несколько месяцев. История с камнем благополучно забылась: Слон и Ованес полюбовно договорились, и заокеанский гость отбыл в свою Америку. Все восемь часов в самолете он поминутно прикладывал руку к нагрудному карману — там хранилась священная печать царя Тиграна Великого.

Беатриче Левоновна пережила очередное разочарование — ей снова не удалось пристроить Жанночку за приличного небедного человека. Однако она быстро утешилась: не в ее характере было поддаваться унынию и опускать руки перед трудностями.

Слон был очень благодарен профессору за помощь в трудном деле с камнем. Эту помощь он оценил в изрядную сумму, правда, взял с профессора слово, что тот потратит эти деньги на ремонт квартиры. Валентин Петрович отбыл на очередной конгресс, а Катерину хватило только на то, чтобы поставить новую железную дверь вместо старой простреленной.

Вообще у профессора после приключений в оранжерее основательно изменились некоторые привычки. Во-первых, он бросил свое вегетарианство и стал есть мясо, чему Катерина была очень рада. Во-вторых, он пару раз рявкнул на генеральшу Недужную, когда та по своему обыкновению попыталась сказать очередную гадость о его жене.

Надо сказать, что после того, как ее окатило паром, у генеральши несколько поубавилось желания быть в ответе за все и совать нос в чужие дела, однако ее силы быстро восстанавливаются.

В кулуарах международного конгресса по африканистике царило необычайное оживление. Почтенные ученые с пеной у рта обсуждали сенсационный доклад петербургского профессора Кряквина.

— Мне кажется, уважаемый коллега Кряквин утратил научную принципиальность, — говорил московский ученый Лисицын-Занзибарский, держа за пуговицу профессора из Нижнего Новгорода Необчихайло. — Утверждать, что низшие приматы способны мыслить и обмениваться сообщениями, могут только неоперившиеся первокурсники!

— Вы не правы, — басил в ответ нижегородец. — Даже первокурснику известно, что вульгарные мартышки не способны к высшей нервной деятельности. Конечно, если это успевающий первокурсник!

— Вот он! Вот профессор Кряквин! — Лисицын-Занзибарский увидел в коридоре знакомую фигуру петербургского коллеги. — Сейчас я ему все выскажу! Сейчас я изложу позицию прогрессивной научной общественности!

Он выпустил пуговицу Необчихайло и бросился наперерез Валентину Петровичу.

— Коллега! — Москвич сверкал глазами. — Ваше выступление повергло меня в изумление! Как вы, серьезный ученый, можете нести, пардон, такую антинаучную чушь? Надо же, мартышки мыслят! Это просто не выдерживает никакой критики!

— Не гоните пургу, уважаемый коллега, — остановил его Кряквин. — В натуре, я отвечаю за базар. Не так давно я попал в конкретное мочилово, и если бы эти, как вы выражаетесь, мартышки не умели шурупить мозгами, я бы сейчас реально давил лопату!

— Что бы вы делали, уважаемый коллега? — удивленно заморгал Лисицын-Занзибарский.

— Зажмурился бы я конкретно! В ящик сыграл! Понятно? Так что не надо тереть баланду! Все в натуре!

— Вы меня, конечно, извините, уважаемый коллега, — не сдавался Лисицын-Занзибарский. — Но позвольте привести совершенно неопровержимый аргумент. У меня дома живет занзибарская мартышка Манюня, я привез ее из одной экспедиции…

— Вы с ней что, однофамильцы? — поинтересовался Валентин Петрович.

— Нет, — раздраженно ответил Занзибарский. — И попрошу вас дослушать меня! Так вот, я ежедневно наблюдаю за ней и ответственно заявляю: в ее действиях даже в малой степени не проявляются признаки разумного поведения.

— Это еще ничего не доказывает, коллега, — вступил в дискуссию Необчихайло. — Я знаю многих представителей человеческого рода, некоторые из них даже имеют ученые степени, так вот, в их поведении тоже нет ничего разумного.

Неожиданно из кармана Лисицына-Занзибарского донеслась бессмертная мелодия «По улице ходила большая крокодила».

— Прошу прощения, коллеги! Я только отвечу на звонок, и мы продолжим дискуссию! — Профессор достал из кармана телефон и поднес его к уху.

Тут же на его лице появилось выражение крайнего неудовольствия.

— Сколько раз я говорил тебе, Манюня, чтобы не звонила мне на работу! Ты отвлекаешь меня от серьезной научной дискуссии! Лучше поставь разогревать обед, я скоро приеду! — Вы видите, коллеги. — Он убрал телефон в карман. — Как я и говорил: никаких признаков разумного поведения!

Content

Наталья Александрова
Бриллиант из крокодиловых слез