Артур Копит

Конец света с последующим симпозиумом

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Майкл Трент.

Энн Трент.

Алекс Трент.

Филипп Стоун.

Одри Вуд.

Стелла.

Пол Коуэн.

Милтон Гринблатт.

Генерал Уилмер.

Стенли Верент.

Джим.

Пит.

Чарльз.

Неизвестный.

Метрдотель.

Секретарь.

Человек в военной форме.

Официантка.

Действие первое

Сцена погружена в темноту. Лишь сверху падает пучок света, как от уличного фонаря. Слышатся шаги, они приближаются. В освещённое пятно входит человек. На нём плащ военного покроя, воротник поднят, шляпа надвинута на глаза. Он останавливается под фонарём, достаёт пачку сигарет, закуривает, пускает клуб дыма. Это Майкл Трент. Какой-то звук, которого мы ещё не слышим, привлекает его внимание. Трент резко поворачивает голову. Тут же в отдалении, за кулисами справа, слышатся крадущиеся шаги, как будто кто-то старается пробраться незамеченным. Правая рука Трента скользнула в карман плаща. Шаги замирают. Трент ждёт. Тишина. Он вынимает руку из кармана, смотрит на часы. Воет сирена, подающая сигналы судам во время тумана.

Трент. У меня осталось самое большее два часа, чтобы отыскать ключ к тайне, которая до сих пор, кажется, не поддаётся разгадке. Если меня постигнет неудача,очень может быть, что и я и все мы погибнем раньше, чем мы думаем. Преувеличение? Конечно. Это мой метод. Я драматург. Зовут меня Трент, Майкл Трент. Живу в Стэмфорде, штат Коннектикут. Там-то и началась эта история, когда Филипп Стоун явился ко мне с предложением написать пьесу. Вообще-то я не беру заказы. Но на этот раз взял.

Снова шаги. Трент опять опускает руку в карман. Шаги замирают. Стелется густой туман.

Не то чтобы я жалею об этом. Дело оказалось очень интересным. Нечто странное творится вокруг, о чём я даже и понятия не имел. Да и откуда мне знать? Откуда и вам знать? Да знал ли сам Стоун, насколько всё сложно? Если да — значит, меня заманили в ловушку… Господи, до чего же холодно.

Воет сирена.

(Вновь смотрит на часы, украдкой оглядывается.) Что касается денег, то тут всё получилось недурно. На сегодняшний день, можно сказать, остался при своих — сколько получил, столько и потратил. Обычно у меня выходит хуже: надеюсь на прибыль, но даже расходов не могу вернуть.

Писать пьесы — дело не из лёгких. Не советую вам им заниматься.

Из-за кулис справа раздаётся короткий, на высокой ноте, свист. Трент в ответ свистит точно так же. Опять слышны шаги.

Я обещал ему, что приду сюда один. Так что уж сделайте одолжение, сидите тихо. Да, между прочим — это Вашингтон. Река Потомак в ста ярдах позади меня. Пентагон— в той стороне. Я был там сегодня утром.

Входит незнакомец в чёрном плаще, шляпа низко надвинута на лоб. Подходит к Тренту. Прежде чем заговорить, оглядывается по сторонам.

Незнакомец. Он согласен встретиться с вами.

Трент. Хорошо. Когда?

Незнакомец. В одиннадцать. Мотель «Сансет», номер тысяча двести три. И чтобы без магнитофона за пазухой.

Трент. Почему?

Незнакомец. Он боится, как бы его не опознали по голосу.

Трент. А пометки в блокноте можно делать?

Незнакомец. Я не спрашивал. Но не рассчитывайте на это.

За кулисами справа раздаются шаги. Незнакомец поспешно скрывается за кулисы налево. Тут же справа входят двое. Каждый в плаще, у каждого шляпа надвинута на глаза. Идут в направлении к левой кулисе. Один останавливается на краю светового пятна и молча наблюдает за Трентом. Его напарник уходит, стараясь догнать человека, который только что был здесь.

Трент (вполголоса). Мне пора. (Уходит направо.)

Человек, следивший за Трентом, идёт в том же направлении. Звучит сирена. Фонарь постепенно угасает. Гонг.

Прожектор высвечивает Трента на авансцене слева. Он без плаща, в поношенном вельветовом пиджаке, с кожаными заплатами на локтях.

Трент. Драматург очень похож на детектива. Он собирает улики, группирует их так, как подсказывает ему логика, и раскрывает преступление. Преступление… Оно — стержень почти любой пьесы: преступление против плоти, преступление против духа. Не обязательно преступление, за какое человека сажают за решётку или казнят, но кончается всё обычно смертью в том или ином виде. А Стоун считает: готовится преступление.

Луч прожектора высвечивает Филиппа Стоуна. Ему за шестьдесят. Он грузный, седой, элегантный, властный.

Стоун. Могу лишь сообщить вам, что это дело не терпит отлагательств. Был бы чрезвычайно признателен, если бы мы могли встретиться сегодня вечером.

Свет со Стоуна убирается.

Трент. Мне не случалось встречаться с этим человеком, хотя, конечно, я знал, кто он такой. А кто его не знает? Он сказал мне, что ему нужно заказать мне пьесу. Но не вдавался в детали. Заверил, что хорошо заплатит. Такой богатей, как Стоун, должен заплатить хорошо. Честно говоря, я тогда отчаянно нуждался в деньгах. Большинство драматургов всё время сидят без денег, это отнюдь не самая доходная профессия. К тому же у меня жена, трое детей, две охотничьи собаки, и всех их нужно содержать. Но обстоятельства складываются так, что вы никого из них не увидите. Не хочу впутывать их в это дело.

Высвечивается офис Трента в Стэмфорде, штат Коннектикут. Он выглядит как контора частного детектива. Сквозь стеклянную дверь просвечивает надпись наизнанку: «Майкл Трент, драматург. Никаких бытовых комедий».

Это мой офис. Во всяком случае, такой выглядел десять месяцев назад, в тот вечер, когда пришёл Стоун и бесповоротно изменил мою судьбу. Вообще-то в настоящей жизни где эти события имели место, офис совсем не такой. Непохожи и действующие лица, по сей день вовлечённые в эту историю. Детали я изменил не столько для того, чтобы оградить ни в чём не повинных людей, сколько ради интереса. Так вот и работают драматурги. Наше время ограничено. Так же как и вы, я не собираюсь торчать здесь всю ночь напролёт.

Где-то на заваленном столе Трента раздаётся сигнал.

(Разрывает гору бумаг и отыскивает селектор.) Да?

Стелла (слышен только голос). Майкл, здесь какой-то тип, говорит, будто он… Филипп Стоун. (Хихикает.)

Трент. Знаешь, пупсик, этот тип и есть Филип Стоун. Скажи, я приму его через минутку-другую. (Кидается к пишущей машинке и начинает неистово стучать по первым попавшимся клавишам. Печатая, обращается к зрителям.) Нужно, чтобы Стоун подумал, будто я в разгаре творческой деятельности. Иначе он бы сообразил,что меня можно нанять даром. Сердце у меня отбивало чечётку. Я ждал подобного момента много лет. И вот он, кажется, настал. (Говорит в селектор.) Пригласите Стоуна. (К зрителям.) Вообще-то у меня нет секретарши. Ни слова больше. С этой минуты вам придётся догадываться самим, что я выдумываю, а что нет. Но будьте осторожны: на скользкие дороги мы вступаем сегодня. (Продолжает печатать.)

Дверь открывается, входит Стоун.

Стоун. Трент?

Трент (с остервенением печатая, не поднимая головы). Секундочку, сейчас я вами займусь! Вот только завершающий штришок, и готово! (Про себя, продолжая печатать.) Да! Да-да! Прекрасно! Вот так-то! Ха-ха! Изумительно! Потрясающе! Вот это сценка! В жизни не встречал ничего подобного.

Стоун. Возможно, я не вовремя…

Трент. Нет-нет, кончаю. Две последние строчки. Твёрдый орешек, эта пьеса! Бьюсь над ней год, пишу по заказу. Ну, вот, кажется, конец! Сделал кусок! Думал, никогда не добью. (Выдёргивает страницу из пишущей машинки, идёт к Стоуну, протягивая руку.) Майкл Трент. Большая честь познакомиться с вами, мистер Стоун. (Открывает дверь офиса.) Стелла, меня нет. (В зрительный зал.) Если уж ты придумал себе секретаршу, то играй в эту игру до конца. (Обращается к Стоуну.) Могу ли предложить вам что-нибудь выпить?

Стоун. Да, спасибо. Предпочитаю виски всему остальному.

Трент. Есть только пиво.

Стоун. Тогда воздержусь. Мистер Трент, я не из тех, кто тратит слова и время попусту. У меня есть идея для пьесы. Хочу, чтобы её поставили, и побыстрее. Я финансирую, вы пишете. Сколько возьмёте? Когда готовы начать?

Трент (явно огорошен. Идёт к двери, открывает её). Стелла, будь ангелочком, слетай за бутылкой виски. (Закрывает дверь.) Ваше предложение… оно… оно… я им в высшей, в высшей степени польщён. Дайте-ка взгляну в календарь, какие у меня заказы на очереди. (Роется в кипе бумаг.) Вот он. Ну-ка, ну-ка, посмотрим… (Листает страницы.) Вы желаете, чтобы пьеса была написана?..

Стоун. Немедленно.

Трент. Немедленно? Понятно. (Листает календарь в обратном порядке.) Немедленно… Гм-гм. Я вроде бы мог передвинуть вот… это. Отложить вот… этот заказ. Мог бы отказаться от какой-то работы и вот тут. Но этим-то, чёрт возьми, мне бы как раз очень хотелось заняться!.. О какой сумме, собственно, идёт речь?

Стоун. Я уже сказал, сэр: назовите вашу цену.

Трент (к залу). Значит, я не ослышался! (К Стоуну.) Мою цену! Ну, скажем, скажем, ну, скажем… (Закашливается, чтобы, скрыть, что начал заикаться.) Это зависит от того, сколько потребуется времени, чтобы написать пьесу, переписать её, затем ещё раз переписать. Думаю, вы наслышаны, что я работаю очень тщательно. Кроме того, надо учесть подбор материалов, если ваш заказ — я с ним ещё не знаком— требует каких-то предварительных исследований.

Стоун. Требует.

Трент. Вот видите! Это нужно учесть. Плюс, конечно, расходы на транспорт, лимузин, хотя, правда, не скажу, чтобы лимузин был нужен сейчас позарез…

Стоун. У меня есть лимузин, почему бы и у вас ему не быть.

Трент. Вот видите! Господи боже мой, как театру нужны такие люди, как вы! Причём мы, конечно, условимся об авансе.

Стоун. Как вам угодно.

Трент (к залу). «Как мне угодно»! Всевышний наш боже! (Стоуну.) Ну, кажется, мы договорились.

Стоун. А разве сама идея вас не интересует?

Трент. Нет-нет, я прямо приступаю. Убеждён, что ваша идея не без достоинств. Раз уж она так много для вас значит… Мне нужен денёк-другой, чтобы составить контракт, уточнить условия. Понадобится, конечно, ваш номер телефона. Ваш адрес.

Стоун. Вот моя карточка.

Трент. Прекрасно. Благодарю вас. Ну, кажется, нам нечего больше обсуждать сегодня. У вас появился драматург, у меня — продюсер. А тут (о конверте, который держит Стоун) эта самая идея?

Стоун (протягивает конверт). Да. Я, как вы понимаете, сэр, не писатель.

Трент. Само собой. Поэтому-то и нанимаете меня. (Щупает конверт.) Тонковат.

Стоун. Четыре страницы. Можете прочесть прямо сейчас.

Трент. Нет-нет-нет, потом. Поговорим завтра. Очень, очень было приятно с вами побеседовать, сэр. (Провожает Стоуна до двери, открывает.) Значит, до завтра.

Стоун. До завтра. (Уходит.)

Трент (в зрительный зал). Не хотел знакомиться с идеей в его присутствии — а вдруг я её возненавижу?

Дверь открывается, заглядывает Стоун.

Стоун. Извините меня, сэр. Но мне вдруг подумалось, что вы меня совсем не знаете. Вот вам в знак моего доброго расположения задаток. (Вручает ошарашенному драматургу чек и уходит.)

Трент. Пять тысяч долларов! (Бежит к двери, распахивает её.) Сэр, вы слишком щедры. (К залу.) Вот чего не следовало бы говорить!

Стоун (из-за кулис). Что вы сказали?

Трент. Я хотел сказать, может быть, мы с вами сотворим ещё несколько пьес. Сразу после этой! (К залу.) Пять тысяч долларов… вам, может быть, покажется это и невесть что, но как аванс… Для писателя, доложу я вам, этого достаточно, чтобы спасти ему жизнь! Да-да! спасти жизнь!

Входит мрачный Стоун.

Стоун. Сэр, вы меня не поняли. У меня нет никакого интереса к постановке пьес вообще. Меня интересует лишь одна пьеса. Именно эта. (Уходит.)

Трент явно озадачен. Нетерпеливо вскрывает конверт, заглядывает внутрь. Осторожно извлекает страницы. Нечто написанное на первой странице поражает его. Он вчитывается в текст совершенно потрясённый. Затем устремляет отсутствующий взгляд в пространство.

Затемнение

Высвечивается Одри Вуд, литературный агент Трента. Ей около шестидесяти. Очень маленького роста, в шляпке без полей, она едва видна из-за письменного стола.

Одри. Миленький, я навела справки. Он неподдельный, всамделишный Стоун, и у него уйма денег. Говорят, он один из самых богатых людей в мире. Как бы он не закупил на корню всё наше литературное агентство.

Трент. Одри, меня вовсе не интересует продажа агентства. Я заинтересован продать самого себя.

Одри. Судя по всему, ты получил заказ.

Трент. Одри, его идея ужасна!

Одри. А тогда — не берись.

Трент. Как я могу отказаться? Такой лакомый кусок попадается только раз в жизни!

Одри. Миленький, чего же ты от меня хочешь?

Трент. Совета!

Одри. Принимай предложение.

Трент. Одри, ты не понимаешь. Ты не читала либретто Стоуна. Никто, никто и никоим образом не в силах написать по нему пьесу. И знаешь, почему? Потому что образы там выкроены из картона, а сюжет — полный абсурд.

Одри. Послушай, миленький. У меня заседание, я должна идти. Успокойся. Причешись, прими достойный вид, приходи ко мне и покажи этот злополучный заказ. Уверена, он не так уж плох, как ты думаешь. Право, миленький, ты ещё очень молод, у тебя трое прелестных ребятишек и очаровательная жена. Нет никаких причин, чтобы впадать в панику.

Трент. Но я уже истратил аванс.

Пауза.

Одри. Что?

Трент. Я истратил аванс!

Одри. Боюсь, миленький, я тебя не так поняла. Я полагала, ты получил этот аванс лишь вчера вечером.

Трент. Да, вчера вечером.

Одри. Но сейчас всего десять тридцать утра, миленький. Чем это вы занимаетесь там, в своём Коннектикуте?

Трент. Я заплатил по закладной за дом. Мы задолжали за три месяца. Как ни жаль, но именно так обстоят дела. У нас тут наступили тяжкие времена.

Одри. Может быть, тебе съездить проветриться к океану?

Трент. Не хочу к океану. Там ещё больше затянут наркотики, чем здесь.

Одри. Не нужно дурманить себя, дорогой мой, это вредно для здоровья.

Трент. Увидимся после обеда.

Одри. Миленький, боюсь, тебе придётся принять предложение Стоуна.

Трент. Увидимся после обеда.

Свет с Одри снимается.

(К залу.) О'кей, я точно знаю, что вы сейчас думаете: в чём его проблема? Возьми деньги, накатай как бог на душу положит… Пьеса получится дрянь, никто её не поставит, но ты останешься при деньгах и делу конец. Если бы я мог действительно рассчитывать на это — тогда вы правы, тогда никакой проблемы. Но вот в чём загвоздка. У этого типа столько денег, что он в состоянии поставить пьесу, несмотря ни на что. Но почему, собственно, это должно меня беспокоить?

Голос секретаря (по селектору). Мисс Вуд ждёт вас.

Трент. Минуточку! Иду. (Вновь к зрительному залу.) Те, кто сочиняет пьесы, — немножко с приветом, понимаете? Никто не пишет пьес ради денег. Мы, конечно, пишем не бесплатно, но занимаемся драматургией совсем не потому, что это уж очень денежная профессия. Причём здесь нет ничего общего с бескорыстием. Ты отдаёшь всю жизнь своему делу, потому что оно что-то для тебя значит; у тебя вроде бы договор с самим собой и ты должен относиться всерьёз к тому, что для тебя дорого. Иначе рухнет то, что внутри тебя, — некая пружина, не поддающаяся определению, возьмёт, да и лопнет. Значит, ты не должен валять дурака. Выпустить в свет заведомое дерьмо — таких вещей ты себе не можешь позволить. После такого пути назад нет. А если хочешь возиться именно с дерьмом — отправляйся в Голливуд как наёмный убийца. О'кей. В данный момент я в смятении, потому что впереди мне померещилось крушение всего. Позднее, когда я обнаружу истинный конец всего сущего… Но мы ещё вернёмся к этому. Давайте по порядку, немного терпения. Впереди много тайн и секретов, которые нужно раскрыть. Зря я, кажется, ввязался во всё это.

Секретарь. Мисс Вуд ждёт вас.

Трент. Да-да. Иду.

Свет снова на Одри. Трент подходит, вручает ей рукопись Стоуна, садится.

Одри. Миленький, если хочешь выпутаться из этой истории, я одолжу тебе денег.

Трент. Нет, я так не могу.

Одри. Ещё как можешь. Не будь дураком.

Трент. Взгляни, вот его план. Четыре странички, по сути даже три. На первой только заголовок.

Одри. Какой заголовок?

Трент. «Конец света».

Одри. О боже!

Трент. Знаешь, о чём это?

Одри. Боюсь спросить.

Трент. О распространении ядерного оружия.

Одри. О боже мой, боже, боже…

Трент. Захватывающий сюжетец, не так ли?

Одри. Зачем ему понадобилось заказывать такую пьесу?

Трент. Понятия не имею.

Одри. Хорошо, давай-ка ему позвоним. (Нажимает кнопку селектора.) Соедините меня с Филиппом Стоуном. Его номер телефона есть у Боба Монтгомери. (Тренту.) Монтгомери — его юрист. Звонил после тебя. Стоун согласен на любые условия, какие ты только пожелаешь.

Трент (вполголоса). Этот человек — сумасшедший!

Одри. Вполне возможно. Как и многие великие люди. Между прочим, звонил киноактёр Пол Ньюмен, ищет пьесу. Как ты думаешь, найдётся там роль для него?

Трент. Одри, тема пьесы ужасна!

Одри. Это не останавливало Пола в былые времена.

Трент. Её невозможно написать!

Одри. Тогда я откажу Полу.

Трент возводит глаза к потолку. Звучит сигнал селектора,

Да?

Секретарь. Филипп Стоун на проводе.

Одри (щёлкает переключателем, чтобы Трент мог слышать разговор). Филипп Стоун? Говорит Одри Вуд, литературный агент Майкла Трента. Насколько я понимаю, вы встречались с моим клиентом вчера вечером. Мистер Трент сейчас здесь, в моём офисе. (Тренту, вполголоса.) Скажи, миленький, «здравствуйте».

Трент. Здравствуйте!

Стоун. Здравствуйте.

Одри (по телефону). Нам бы хотелось знать, дорогой мой, почему вы задумали эту пьесу?

Стоун. Мистер Трент прочёл моё либретто?

Одри. Да. Он находит его очень интересным, тема важная, хотя возникают кое-какие проблемы.

Стоун. Что ж, готов обсудить ваши предложения.

Одри. До того как мы с клиентом внесём какие-либо предложения, дорогой мой, полагаю, нам бы следовало выяснить, почему вы так сосредоточились именно на этой теме, на этом сюжете? Я затрагиваю этот момент, потому что моё агентство располагает множеством других рукописей, и если вы действительно хотите выступить продюсером…

Стоун. Это единственная пьеса, постановку которой я намерен финансировать.

Одри, переглядываясь с Трентом, пожимает плечами.

И я хочу её поставить, поскольку убеждён: планета обречена.

Одри. Простите, как вы сказали?

Стоун. Обречена! Я убеждён: планета обречена!

Пауза. Одри ошеломлённо смотрит на Трента.

Одри. Он тронулся… (По телефону.) Извините меня, мистер Стоун, уж не намекаете ли вы, что постановка пьесы могла бы предотвратить этот ваш конец света?

Стоун. Да, думаю, может быть, и могла бы.

Трент (вполголоса). Спроси его, уж не задумал ли он бродячий балаган?

Одри (отмахивается от Трента. В трубку). Дорогой мой, это бесспорно один из самых блестящих замыслов. Я бы сказала, мне давно не попадалось на глаза ничего подобного. (Тренту, тихо.) Нужно во что бы то ни стало отвертеться от этого.

Трент. Вообще-то мне становится всё интереснее.

Одри. Вы ещё здесь, дорогой мой?

Стоун. Ещё здесь.

Одри. Как вы думаете, сколько нам осталось до конца света?

Стоун. По моим подсчётам, он может нагрянуть в любой момент.

Одри. Тогда, стало быть, вам не терпится поставить пьесу непременно в этом сезоне?

Стоун. Надеюсь, этой весной.

Одри. И у вас, полагаю, есть средства?

Стоун. Лично предоставлю всю сумму.

Трент в возбуждении делает ей знаки. Одри закрывает телефонную трубку рукой.

Трент. А что, если критики настолько возненавидят идею пьесы, что её снимут со сцены?

Одри. Это решило бы все проблемы. (В телефон.) Дорогой мой, надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что взялись за очень сложную тему? Возможен взрыв недовольства у зрителей, отпор со стороны театрального мира, даже неприятие критиками, которые любят извлекать лишь удовольствие из того, что им приходится смотреть в театрах каждый вечер. Иначе говоря, я не уверена, что вы поступаете как очень большой реалист. Не стараюсь вас разубедить, но, видите ли…

Трент (вполголоса). Надо разубедить его!

Одри. …но мы, профессионалы, называем это работой с дальним прицелом. Подозреваю, вы никогда не занимались раньше постановкой пьес.

Стоун. Никогда.

Одри. В таком случае вам нужно быть готовым к тому, что её быстро снимут.

Стоун. Почему?

Одри. Ну, как я уже сказала, очень может быть, что она не понравится критикам. Просто из-за темы. Откровенно говоря, если я только не упустила чего-либо существенного, тема кажется мне слишком приземлённой.

Стоун. Простите, не совсем понимаю. Если критикам не понравится пьеса, я должен её снять?

Одри (озадачена). Понимаете ли… нет, конечно…

Стоун. Тогда я не сниму.

Одри. А что если на неё никто не пойдёт?

Стоун. Совсем никто?

Одри. Дорогой мой, и такое случается.

Стоун. Мне как-то трудно поверить, что так-то уж никто и не забредёт в зал.

Одри смотрит на Трента, тот смотрит на неё.

Зимой, например, в театре тепло. Народ будет заходить… Нет, всё-таки я добьюсь, чтобы эта пьеса шла. Решается будущее планеты. Нельзя снять пьесу, где стоит вопрос о будущем планеты!

Одри (закрывает телефонную трубку рукой). Этого человека нам нельзя упускать! (В трубку.) Дорогой мой, думаю, что это один из самых необычных и стоящих замыслов, с которыми я когда-либо сталкивалась. Театру нужны такие продюсеры, как вы. Мой клиент позвонит вам через час. (Кладёт трубку. Поворачивается к Тренту.) А что, если ему действительно что-то известно?

Трент. Что ты имеешь в виду?

Одри. Насчёт планеты. Насчёт её обречённости.

Трент. О господи!

Одри. Послушай, миленький, почему бы не рискнуть? Почему бы не встретиться с ним? Если твоя пьеса сможет каким-то образом предотвратить глобальную катастрофу, что ж!..

Трент. О боже!

Освещение убирается с Одри, но остаётся на Тренте.

(К залу.) Я был, конечно, очень наивен. Что вскоре и понял. Если всё пойдёт по плану, то меньше чем через два часа в номере тысяча двести три мотеля «Сансет» я узнаю, насколько я был наивен. Мне стало известно из надёжных источников… простите… из так называемых надёжных источников, что я на пороге раскрытия тайны. Кто за всем этим стоит? Стоун? Не уверен… Мне сказали, что человек, с которым я должен встретиться, будет в маске. Мне не разрешат записывать его голос на магнитофон. Я нашёл свою золотую жилу.

Слышны шаги. Они замирают. Сирена.

Надо идти.

Свет на Стоуне.

Стоун. Благодарю, что зашли, сэр.

Трент (к залу). Перепроверяй всё по ходу дела! А вдруг меня надули? Если так, то кто? И как?

Стоун. Премного благодарен. Чарльз, что-нибудь выпить! Виски, если желаете, у нас есть.

Трент. Нет, спасибо, ничего не надо.

Стоун. Ну что ж. Значит, только бизнес. Мне тогда тоже ничего.

Трент (к зрителям). Я послушал совета моего литературного агента и позвонил Стоуну, договорившись о встрече на сегодня. И вот я в его апартаментах. Если бы я хотел напиться, то, казалось бы, где, как не здесь? Но я почуял, что мне понадобится свежая голова. Она и так кружилась у меня… Ненавижу лифты. Уж не знаю почему, но каждый раз, как поднимаюсь, не могу избавиться от мысли, что подо мной бездна. Оттого-то стараюсь ходить по лестницам пешком. А Стоун занимал весь последний, сороковой этаж. У каждого неврастеника есть свой предел, а цифра сорок была для меня роковой. Сейчас мир подо мной ходил ходуном. Мне отчаянно не хотелось, но что-то заставляло меня это делать: я глядел вниз из библиотеки Стоуна и через приоткрытое окно видел, как люди на улице раскачивались туда-сюда, как резиновые. Как гуттаперчевые куклы… Здания тоже были будто из резины. И, казалось, плавились в лучах жаркого летнего солнца.

Стоун (приближаясь к Тренту сзади). Прекрасный вид отсюда, с высоты.

Трент (его мутит). Да.

Стоун. Почему бы вам не присесть?

Трент. Спасибо. (К залу.) Я сел мимо стула.

Чарльз, слуга, придвигает Тренту стул. Тот действительно садится мимо него и оказывается на полу в нелепой, смешной позе. Немая сцена. Гонг.

Затемнение

Свет на Одри.

Одри (к залу). Чем занимается литературный агент? (После паузы.) Вот вопрос, который мне задают без конца… В теории агент должен найти своему клиенту работу. Известно, что так оно порой и бывает. Но к счастью для всех, кто с этим связан, мы делаем куда больше, гораздо больше. Возьмите нынешний случай. Майкл Трент был моим клиентом почти пятнадцать лет, и мы уживались с ним, так сказать, относительно неплохо. Он не был богат» но и не помирал с голоду. Вполне обеспечен, сказала бы я, он был — до последнего времени. Сегодня для всех писателей настали тяжёлые времена, но с Майклом творилось что-то сверх того. Что меня беспокоило, так это его всё более бросающаяся в глаза эксцентричность. Он вообразил себя кем-то вроде детектива. Даже в самый жаркий, ясный летний день напяливает плащ, поднимает воротник, надвигает шляпу на глаза. Честно говоря, он выглядит смехотворно. Я, правда, его обожаю. И считаю своим долгом уберечь от всяких невзгод. Как бы то ни было, когда появился Стоун с его идеей — хотя она и была в финансовом смысле невероятной, беспрецедентной! — внутренний голос твердил мне: «Одри, смотри в оба…» Тогда я созвала совещание: Милтон Гринблатт — он владелец нашего литературного агентства — и Пол Коуэн — импресарио, представляющий большую группу актёров-«звёзд». Пол отказался спуститься в мой офис, а я отказалась подняться к нему, так что мы договорились встретиться на ленч в ресторане «Русская чайная».

Официант выгораживает красной ширмой кабинку.

К этому времени все в агентстве уже были наслышаны о Стоуне — человеке, который утверждал, что заставит пьесу идти на сцене, несмотря ни на что. (Проскальзывает в тесную кабинку.) Я, конечно, не строила никаких иллюзий, будто эти два титана пришли проявить заботу о моём клиенте — они не причисляли Майкла к мультидолларовой категории. Их больше интересовал Стоун и вероятность конца света, что могло бы серьёзно сказаться на курсе акций агентства. Пол прибыл первым, как всегда одетый с иголочки.

Входит Пол Коуэн в тренировочном костюме.

Пол (мрачно). Привет, Одри. (Плюхается рядом с ней и начинает жевать салфетку.)

Одри. Следующим пришёл мистер Гринблатт.

Входит Милтон Гринблатт в костюме без галстука.

Милтон. Какая такая глобальная катастрофа?

Пол. Уверен, это преувеличение.

Милтон. Привет, Пол. Надеюсь, ты жуёшь не договор?

Пол. Нет, всего лишь салфетку. Послушай, почему бы нам не начать — у меня просмотр через двадцать минут. (Замечая знакомых.) Эй, Берни, позвони мне, буду у себя до семи! Привет, Грета! Извини, Одри, я — весь внимание.

Одри. Джентльмены! В эту самую минуту в десяти кварталах отсюда мой клиент встречается с Филиппом Стоуном.

Пол. Это ещё кто такой?

Одри. Я же направила тебе, Пол, памятную записку насчёт всей этой истории.

Пол. Не помню. Что мы тут — в прятки играем?

Одри. Филипп Стоун — это человек, который поклялся, что пьеса моего клиента будет идти, несмотря ни на что.

Пол. А, теперь припоминаю. Вот что нужно нашему театру! Милтон, что будешь пить?

Милтон. Водку с томатным соком.

Пол. Водка с томатным! Джин с мартини! Так когда я могу встретиться с этим типом?

Одри. Понимаешь ли, тут есть некоторые сложности.

Метрдотель. Мистера Коуэна к телефону.

Пол. Несите его сюда.

Милтон. Это тот самый парень, который утверждает, будто мы обречены?

Одри. Он самый.

Милтон. Не совсем уверен, что именно это нам нужно.

Метрдотель (приносит телефон). Прошу вас, мистер Коуэн.

Пол. Думаешь, я сам его буду включать? Включи.

Метрдотель карабкается через Милтона, включает телефон.

Милтон (из-под метрдотеля). Пол, что, эта пьеса действительно нужна?

Пол. А я откуда знаю?

Метрдотель перелезает через Милтона обратно.

(Берёт трубку. Обращаясь к остальным.) Продолжайте, я слушаю вас. (Начинает что-то писать на скатерти.)

Одри. Стоун обещает заплатить, сколько бы ни запросил мой клиент.

Пол (всё ещё говоря по телефону). Может,это устроит Майкла Трента.

Одри. Я прочла либретто Стоуна, это ужас.

Пол. Почему бы нам не дать Майклу возможность самому принять решение?

Одри. Речь идёт о ядерной войне.

Пол (по телефону). Минуточку. (К Одри.) Майкл возьмётся за пьесу о ядерной войне только в том случае, если там будет счастливый конец.

Одри. Там вообще нет никакого конца.

Пол. Тогда перед нами, я бы сказал, проблема. (Снова по телефону.) Да, продолжайте. (Опять пишет на скатерти.)

Одри. Интуиция подсказывает мне: нужно отказаться от этого дела.

Пол. Спятила, что ли?

Одри. Пол, я же тебе сказала…

Пол. Этот парень Стоун — такая жирная индейка, какую не подавали ни на одно рождество, а ты хочешь отказаться! Разве это не безумие?

Одри. Пол, я же тебе сказала…

Пол. Милтон, поговори с ней.

Милтон. Одри, если твой клиент откажется от предложения, как же мы узнаем, обречена ли планета?

Пол. Вот именно. По крайней мере, пусть он возится с этим, пока мы не выясним судьбу планеты — ведь у меня же бизнес на руках.

Одри. Мой клиент считает неэтичным…

Милтон. Что?

Одри. Неэтичным…

Пол. Постойте… (В трубку.) Минуточку. (К Одри.) Что?

Одри. Мой клиент считает неэтичным браться за заказ, заведомо зная, что нет никакой возможности его выполнить.

Пол (в трубку). Ты всё слышал? Представляешь, до чего тут договорились? (К Одри.) Итак, ты советуешь ему отказаться от предложения?

Одри. Я ничего ему не советую.

Пол. Какой же, к чёрту, это совет?

Милтон. Пол!

Пол. Где, чёрт побери, наши напитки? Будьте любезны, принесите наши проклятые напитки. (По телефону.) Я тебе перезвоню. (К Одри.) Одри, послушай, не мне совать нос в твои дела, но сколько заработал твой клиент в прошлом году?

Одри. Не так уж много.

Пол. Лично гарантирую ему вдвое больше, пусть только повозится с этим заказом. Милтон, ты согласен?

Милтон. Видишь ли…

Пол. Милтон согласен. Одри, всё, что требуется от твоего клиента, — заарканить этого типа Стоуна. Тем временем мы заинтересуем его другими стоящими пьесами — у меня их штук десять — и одновременно выясним, грядёт ли конец света. Если да — начнём готовить планы.

Одри. Какие планы?

Пол. Откуда я знаю? Ты ввела меня в курс только сегодня.

Милтон. Если он заявляет, что планета обречена, — значит, Голливуд тоже?

Одри. Судя по его либретто, я бы сказала, он предрекает гибель всего.

Пол. И Южной Америки?

Одри. Всего!

Пол. Понимаете, должен сказать вам, по тому, что я здесь ухватил, непохоже, чтобы пьеса дала колоссальные сборы.

Милтон. Но фильм «Землетрясение» — дал.

Пол. А может, состряпать фильм? Вот была бы сенсация! Но, насколько я понял, он ведёт речь о драме, да?

Одри. О драме.

Пол (к Одри). Кажется, нашёл решение. Когда он хочет поставить пьесу?

Одри. Похоже, к весне.

Милтон. Светопреставление ожидается так скоро?

Одри. Как бы не стряслось в следующем театральном сезоне.

Пол. Бог ты мой!

Милтон. Как он пьесу-то назвал?

Одри. «Конец света».

Пол. Недурственно.

Милтон. Пол, это же ужасно!

Пол. Разве? Не знаю, по-моему, — «стреляет». Это, конечно, первая реакция. Привет, Фред! Поздравляю! А что, если сотворить из этого мюзикл?

Милтон. Пол!

Пол. Не руби сплеча хорошие идеи. (К Одри.) Кто главный герой пьесы?

Одри. Самый главный герой, я бы сказала,— президент.

Пол. Линдон?

Милтон. Линдон умер.

Пол. Дайте-ка подумать.

Милтон. Рональд.

Пол. Мать честная! Вот это был бы актёрский составчик!

Одри. Джентльмены, разрешите напомнить вам: Рон в самом деле пока что президент.

Пол. Нет, когда он уйдёт с поста.

Одри. Стоун задумал поставить пьесу этой весной.

Пол. Назови других персонажей. На роль президента мы кого-нибудь подыщем.

Одри. Единственный другой герой — это их премьер.

Пол. Грета сыграет эту роль.

Милтон. Возьмётся ли она за пьесу?

Одри. Джентльмены, премьер же — мужчина!

Пол. Где написано, что эту роль не может играть женщина? Где? Покажите мне, где?

Милтон. Одри, занять Грету — неплохая идея.

Пол. Просто блестящая идея. Понимаете, самое главное, чтобы актёрский составчик был что надо. Тогда, о чём бы ни была пьеса, она пойдёт. Ваш клиент не просто примет это предложение — он должен ухватиться за него! Вцепиться, пока не поздно!

Милтон. И тем временем выяснить, обречена ли планета.

Пол. Вот именно. Проверить всё доподлинно.

Затемнение

Свет на Тренте. Тот всё ещё на полу, Стоун в изумлении смотрит на него. Чарльз помогает Тренту сесть на стул.

Трент (Стоуну). Не знаю почему… но у меня вдруг закружилась голова.

Стоун. Возможно, из-за открытого окна. Есть немало людей — вполне нормальных, даже весёлого нрава — у которых при виде открытого окна вдруг внезапно появляется мысль: «А почему бы не броситься вниз?» От этого перехватывает дыхание. И они падают в обморок. Чарльз, подай-ка нашему гостю воды.

Чарльз уходит.

Естественно, я не имею в виду вас. Трент. Однако прозвучало именно так.

Стоун. Просто размышлял вслух. В любом случае не думаю, будто вы в буквальном смысле готовы были броситься из окна.

Трент. Я один из самых осторожных людей, каких вы когда-либо встречали.

Стоун. Поэтому-то и потеряли сознание. Трент, вы человек с воображением. Как вы можете смотреть в окно и не подумать, что из него можно выпрыгнуть?

Трент. Значит, именно к этой мысли приводит воображение? Не предполагал.

Стоун. Бог ты мой, да ведь окно-то открыто! Что вам ещё нужно, дружище, — письменное приглашение?

Трент. Кажется, я бы выпил чего-нибудь покрепче воды.

Стоун. Чарльз!

Чарльз (мгновенно появляясь). Да?

Стоун. Наш гость пожелал чего-нибудь покрепче воды.

Чарльз. И неудивительно. (Уходит.)

Стоун. Послушайте, Трент. Если вы не собираетесь быть правдивым со мной или с самим собой, стоит ли продолжать наше сотрудничество? Перед вами открытое окно. За окном, сорока развесёлыми этажами ниже — забвение. Вот так. Разве у нормального человека, вроде вас, не может хотя бы мельнуть мысль о том, чтобы броситься вниз?

Трент. Не мелькнула, потому что ещё не наступило отчаяние.

Стоун. Трент, послушайте. Мы с вами словно бьём кнутом мёртвую лошадь. Я не ожидал, что вы броситесь из окна. О'кей? Вообще-то, откровенно говоря, я был бы поражён, если бы вы даже влезли на подоконник. Дело вот в чём…

Входит Чарльз. Катит перед собой бар с напитками.

Спасибо, Чарльз. Дело вот в чём…

Трент кидается к бару.

Трент, вы слушаете меня?

Трент (хватая бутылку). Весь внимание.

Стоун. Дело вот в чём…

Трент принялся открывать бутылку.

Желание выпрыгнуть из окна не обязательно возникает от отчаяния. В основе лежит любопытство.

Трент. Любопытство?

Стоун. Да, сэр, любопытство, всепожирающее любопытство. Меня самого всё время одолевает такое желание! Но удаётся сдержать себя. К счастью для меня, и к счастью для тех, кто внизу. Ну, хватит! К делу. Ваш литературный агент сообщил, что у вас есть некоторые сомнения относительно плана пьесы. Не изволите ли подтвердить? Кивок удовлетворил бы меня.

Трент кивает.

Разумеется, меня это не удивляет. Я не писатель. Если бы я был им, зачем бы мне вас нанимать? У вас дрожат руки, сэр. Вы пишете пером или печатаете на машинке?

Трент (в замешательстве уставился на свои руки). На машинке.

Стоун. Тогда дрожь не проблема. Так, сэр. Не будете ли вы добры изложить, в чём состоят ваши сомнения. Прошу вас, говорите вполне откровенно. Наши отношения не сложатся, если они не будут основаны на полном доверии.

Трент. Согласен. Тогда я скажу, что самая большая проблема с вашим планом вот в чём: он безумен.

Стоун. Так и задумано.

Трент. Понятно. Но… до меня это как-то не дошло.

Стоун. Неужели вы действительно думаете, будто следующая мировая война начнётся каким-то разумным образом?

Трент. Отнюдь нет. Кажется, начинаю вас понимать.

Стоун. В сущности, я думаю, что это основополагающее безумие — самый разумный элемент моего либретто… Я долго добивался этого.

Трент. Ну что ж, вы преуспели.

Стоун. Итак, когда можно ждать от вас рукопись?

Трент оглядывается, будто пытаясь найти способ исчезнуть.

Понимаете, я не намерен вас подгонять, но время в данном случае — решающий фактор. Уверен, вы понимаете, почему.

Трент. Имеете в виду конец света?

Стоун. Да, сэр, конец может наступить теперь в любой момент.

Трент. По правде говоря, я не усматриваю никакого конца света в вашем плане. Нет, там, конечно, есть театральное светопреставление. Оно лезет из каждой строки. Но где исторический конец света? Глобальная катастрофа? Её что-то не удаётся разглядеть.

Стоун. Это потому, что её там нет.

Трент. Нет — где?

Стоун. В моём либретто.

Трент. Вас так тревожит глобальная катастрофа— и её нет в вашем либретто?

Стоун. Правильно.

Трент. Полагаю, не потому, что вы поленились…

Стоун. Нет, сэр, разумеется, не поленился.

Трент. Значит, умышленно!

Стоун. Да, сэр, умышленно, совершенно умышленно.

Трент. О'кей, Стоун, теперь совсем дурацкий вопрос: почему вы замыслили такое?

Стоун. Потому, что если бы я в своём кратком плане изложил всё, что знаю, никто бы мне не поверил!

Трент. Никто не поверит тому, что вам известно?

Стоун. Да, здесь мы заходим явно в тупик.

Трент. Не пропустить ли нам по стаканчику?

Стоун. Неплохая идея. Стоит пропустить. У меня вдруг что-то испарился весь энтузиазм…

Трент (направляясь к бару). Не падайте духом. Все пьесы рождаются вот так — в великих муках. Виски?

Стоун. Пойдёт.

Трент. Со льдом?

Стоун. Нет, давайте-ка сюда всю бутылку.

Трент. Вот это дело. Знаете, я думаю… (Передаёт Стоуну бутылку.) Что нам необходимо, так это новый подход.

Стоун. Мысль неплохая. Что вы предлагаете?

Трент. Расскажите всё, что знаете. И дайте мне самому сообразить, как смастерить из этого пьесу. Ну как?

Стоун. Нет, сэр, не могу.

Трент. Я полагал, наши отношения основываются на доверии!

Стоун. Так оно и есть. И вам придётся просто поверить мне на слово, когда я говорю: катастрофа приближается.

Трент. Стоун, послушайте. Дайте мне объяснить вам кое-что насчёт законов драматургии. Я не могу выскочить на сцену во время спектакля и крикнуть зрителям: «Эй, вы! Верьте мне! Конец света близок!» Мне нужно убедить их, что он приближается. А как я это сделаю, если меня самого вы пока не убедили?

Стоун. Это — довод!

Трент. Да, довод, совершенно верно. Ну ладно. Что я сейчас сделаю, так это… (допивает виски) отправлюсь домой. (Ставит стакан.) И дам вам время поразмыслить над всем этим. Спасибо за гостеприимство. Не провожайте.

Стоун. Трент! Боже мой, неужели вы не понимаете? Если бы я мог сказать вам, откуда я знаю о приближении конца света, ну что бы тогда мешало мне рассказать об этом и всем остальным? Да и к чему мне тогда пьеса? Ни к чему.

Трент. Уж не хотите ли вы сказать, что жертвуете судьбой планеты ради пьесы?

Стоун. Нет, сэр! Говорю вам всё, что могу! Я поставлен в такое положение.

Трент. Кем, чем?

Стоун. Характером информации, которой обладаю. Сам её характер обрекает меня на молчание. Теперь понятно, на что я намекаю?

Трент. Абсолютно нет. Это потому, что я тупой, на редкость тупой. Всегда таким был, таким и буду. Это своего рода проклятие. Счастливо оставаться.

Стоун. Я заплачу сверх того!

Трент. А что мне делать с деньгами? Наступит срок, я не выдам ни строки, вы начнёте отсуживать всё, что у меня есть, и я стану ещё беднее, чем был. Нет уж. Ясненько? Вы наистраннейший продюсер из тех, кого я знаю. До конца жизни буду благословлять эти минуты, я навечно отчеканил ваш образ в памяти и в сердце, не забыть мне их, эти минуты, ни за что, ни в коем случае, и за это я говорю вам спасибо. Да благословит вас господь. И прощайте.

Стоун. Трент! (Бросается, загораживая ему путь.) Судьба мира — в ваших руках!

Трент. Неужели? А пошли вы… знаете куда… Мне наплевать! Пусть взрывается!

Стоун. Вот такое-то отношение, сэр, нас и угробит.

Трент. Стоун, выслушайте меня. И потом я уйду. Насколько я понимаю, здесь возможны лишь два варианта. В первом случае ответственность лежит на вас, потому что вы всё это выдумали. Во втором — снова на вас, поскольку вы ничего не выдумали, но отказываетесь говорить! И в том и в другом случае — прощайте.

Стоун. Нет! Прошу вас, не уходите. Взгляните, сэр, я на коленях! Будущие поколения на коленях!

Трент. Всё, что я вижу — это вас.

Стоун. Это потому, что вы близоруки. Не видите дальше сегодняшнего дня!

Трент. Эй, постойте… Наконец-то я понял. Знаете, в чём проблема? Я не тот писатель, какой вам нужен! С подходящим вам человеком эта пьеса пойдёт как по маслу! Прямо сейчас звоните моему литературному агенту: она пришлёт другого. А потом — бац! — и поехало. Может, даже и я вложу какие-то деньги в это дельце, кто знает? А вдруг вы действительно напали на нечто горяченькое…

Стоун. Но вы, сэр, как раз тот писатель, какой мне нужен.

Трент. Неужели? А я думал — счастливая случайность! Почему именно я — тот, кто вам нужен?

Стоун. Не могу вам сказать.

Трент. Если вы сию же секунду не выпустите меня вот в эту дверь, я устрою у вас на глазах, в этой вот комнате такой Апокалипсис…

Стоун достаёт револьвер.

О господи!..

Стоун. А теперь предлагаю вам сесть вон там.

Трент. Помогите!

Стоун. На этом этаже живу я один.

Трент. Чарльз!

Стоун. Чарльз работает на меня. Он привык к моему характеру. Прошу вас, сэр, сядьте, сейчас не до шуток. Моя жизнь в опасности и — хотите вы того или нет — ваша тоже.

Трент решается сесть.

Значит, так. Когда я кончу говорить и вы всё-таки пожелаете отказаться от моего предложения — вольному воля. Более того, можете оставить себе деньги, которые я вам уже заплатил. Что вы на это скажете, сэр? Справедливо или нет?

Трент. Это… вроде вполне справедливо.

Стоун. Тогда, с вашего разрешения, я убираю этот чудовищный инструмент. (Речь — о револьвере.)

Трент. О да. Пожалуйста.

Стоун. Я заметил, что у револьверов тоже есть характер. Поразительные создания! Вот этот я зову Фред.

Трент. Фред! Славное имечко для револьвера.

Стоун. Да. Мужественное. У револьверов должны быть простые, мужественные имена. Можно попасть в беду, если не найдёшь добротного мужественного имени для своего оружия. Ну, а скажем — Дональд. Что за жуткое имя для револьвера?

Трент. Да-да, понимаю. Револьвер не стал бы уважать вас, если бы вы окрестили его Дональдом.

Стоун. Именно! Такой может обратиться против вас и убить! В любой момент. А у вас был когда-нибудь револьвер?

Трент. Нет. (После паузы.) Правда, как-то у меня был пугач.

Стоун. И как вы его назвали?

Трент. …Джим.

Стоун. Джим! Неплохое имя для пугача…

Трент. Знаете, я подумал… вы бы не очень возражали, если бы я попросил своего литературного агента подъехать сюда?

Стоун. Нет никакой нужды, сэр. Мы мигом закруглимся.

Трент. О'кей.

Стоун. Но встретимся потом.

Трент. В следующий раз я, пожалуй, запишу нашу беседу на магнитофон.

Стоун. Если вам это поможет.

Трент. Знаете, всех интересует, каково это — писать пьесы. Такую вещь сложно объяснить.

Стоун. Конечно. Нет проблемы — записывайте на магнитофон. Ну, а теперь займёмся нашей катастрофой.

Трент. Катастрофой! Давайте. Глобальной катастрофой!

Стоун. Разберёмся в этом деле.

Трент. Разберёмся.

Стоун. Скажите мне, сэр, что общего у этих десяти стран: Индии, Египта, Ирака, Аргентины, Израиля, Японии, Южной Кореи, Южной Африки, Ливии, Бразилии.

Трент. Понятия не имею.

Стоун. Через десять лет, сэр, каждая из этих стран будет обладать ядерной бомбой.

Трент. Неужели!

Стоун. Да, сэр.

Трент. И с вашей точки зрения это значит, что мы обречены.

Стоун. Нет сэр. Зависимость не так пряма. Это лишь та глина, из которой лепится, формируется, создаётся наша обречённость.

Трент. Вы говорите об обречённости, будто это произведение искусства!

Стоун. Именно так! Для меня в этом и заключена какая-то частица её ужаса… и соблазна. (Улыбается.)

Трент откидывается на спинку стула и разглядывает Стоуна с новым интересом.

Скажите мне, сэр. Что вы знаете о ядерном оружии?

Трент (всё ещё потрясённый оборотом, какой приняла беседа). То, что знает большинство из нас.

Стоун. Иначе говоря — не так уж много.

Трент. Я бы сказал, наоборот. Довольно много.

Стоун. Знаете, что оно вредно для здоровья, так, что ли?

Трент. Да.

Стоун (с теплотой). Ну что ж, неплохо для начала. (После паузы.) Причина, заставляющая меня думать, что конец света приближается, имеет отношение к некой… информации. Я наткнулся на неё год назад. Не скажу, как. Во всяком случае, не сейчас… Эта информация, на первый взгляд, настолько невероятна, что раскрой я её вам просто так — вы бы ни за что не поверили, как в первый момент не поверил и я сам. И в какой-то степени всё ещё не верю, не могу! Хотя знаю наверняка — это правда. Понимаете, в чём дилемма? Если я расскажу вам то, что знаю, вы решите: Стоун с ума сошёл, и уйдёте. Конец замысла, конец надежд. С другой стороны, если вы всё-таки поверите в мой рассказ, тогда мне остаётся лишь заключить, что если кто-то и на самом деле сошёл с ума, так это — вы. Что же мне делать? Ответ очевиден. То, что я узнал сам, вам придётся узнать тоже самостоятельно… Каким образом? Доверяясь собственной интуиции, сэр.

Трент. Моя интуиция подсказывает: беги отсюда!

Стоун. Разумеется. Чтобы спасти себя от ужаса, о котором вы ещё не имеете представления. Отчего вы поглядываете на окно, сэр? Это не выход.

Трент. А при чём тут пьеса?

Стоун. В самом деле, при чём?!.. Потому что театр, сэр — единственная муза, которая в равной степени затрагивает и душу и интеллект. А если мы хотим выжить, необходимо и то и другое.

Молчание.

Трент. А я тут при чём?

Стоун. Я уже предупредил, сэр, что не могу вам этого сказать.

Трент. Почему не можете?

Стоун. Потому что сейчас, сэр, ваша сила — в неосведомлённости.

Молчание.

Трент. Простите, сэр, но я так работать не могу. Мне нужно знать.

Стоун рассматривает его изучающим взглядом. Колеблется: сказать или нет. Не промолвив ни слова, отворачивается.

Ладно. Я возьмусь за работу. Идёт? Но только, если скажете, что же в моих пьесах заставило вас подумать, что именно я гожусь для этого дела. Как — справедливо или нет?

Стоун. Справедливо, сэр, весьма справедливо и даже очень. (После паузы.) Вообще-то я не видел ни одной вашей пьесы.

Трент, совершенно не подготовленный к такому ответу, устремляет взгляд в пространство.

Правда, меня заверили, что они очень хороши.

Трент. Стоун, да вы просто спятили!

Стоун. Отнюдь нет. Стал бы я заниматься всем этим в таком случае.

Трент. Но кто-то здесь… того… И, если не возражаете, я, пожалуй, покину вас, пока это не стряслось со мной! (Порывается уйти.)

Стоун (доставая револьвер). Извините, сэр, я возражаю.

Трент, увидев револьвер, останавливается.

Сэр, я в отчаянии. К тому же я игрок. Сделаю одну ставку… Скажу вам вот что. Мы с вами встречались.

Трент (ошеломлённо). Где?

Стоун. Не могу сказать.

Трент. О боже мой!

Стоун. Прошу вас, сэр! Прошу вас! Я вполне нормален. У меня веские причины вести себя с вами таким образом.

Трент. Не припомню, чтобы когда-либо я встречался с вами.

Стоун. А я вспомнил, как только пришёл к вам в тот вечер в офис. И не заметил ни малейшего намёка на то, что вы меня узнали.

Трент. Вы ожидали, что я вспомню?

Стоун. Уверенности не было.

Трент. На что же надеялись?

Стоун. Узнаете — не узнаете… Второе в данном случае предпочтительнее.

Трент. Имеете в виду мою неосведомлённость…

Стоун. Именно её, сэр, вашу неосведомлённость.

Трент. Не верю в эту сказку.

Стоун. Что ещё сказать вам, сэр: этот случай врезался мне в память. Уверен, со временем он вспомнится и вам.

Трент. Когда это произошло?

Стоун. Не могу вам этого сказать.

Трент. Это было недавно?

Стоун. «Недавно» — растяжимое понятие.

Трент. В последние пять лет?

Стоун. Сэр!

Трент. В последние пять лет?

Стоун. Нет, сэр!

Трент. Десять?

Стоун. Ближе к истине. Вот и всё, что я вам скажу, сэр. И не настаивайте.

Трент. Там были только мы с вами?

Стоун. Сэр! Прошу вас!

Трент. Там были только мы с вами?

Стоун. Нет, сэр. Ну, теперь всё?

Трент. Сколько человек там было?

Стоун. Не могу вспомнить. Не считал. Несколько. Много.

Трент. А что они делали?

Стоун. То же, что и я, сэр… Наблюдали.

Трент. Какого дьявола, о чём вы говорите?

Стоун. Сэр, не могу и не хочу больше рассказывать.

Трент. Хорошо. Отлично. Угадайте, куда я иду. (Направляется к двери)

Стоун (наставляя на него револьвер). Сэр!

Трент. Оставляю вам право выбора. (Направляется к выходу.)

Стоун. Ну хорошо, сэр. Хорошо. Скажу вам только вот что…

Трент останавливается, возвращается.

Но только это… Чуть больше — и мой замысел рухнет. (После паузы.) Тот случай… убедил меня… что у вас тонкое понимание того, что есть зло.

Трент. У меня?

Стоун. Да, сэр. У вас.

Трент, потрясённый, задумывается.

Ещё одна деталь: вдруг ни с того, ни с сего меня потянуло на щедрость! Хочу предостеречь вас, сэр. Будьте осторожны: вообще-то говоря, я не совсем ваш союзник во всём этом.

Трент. О, потрясающе отрадная новость!

Стоун. А теперь, сэр, настал мой черёд вас покинуть. Чарльз вас проводит. Всего хорошего.

Трент поворачивается лицом к зрительному залу. Сцена погружается в темноту. Но небо за окном остаётся светлым. В тёмной комнате угадывается лишь неподвижный силуэт Стоуна.

Трент. Я взялся за работу… по двум причинам… (Достаёт пачку сигарет.) Первая, конечно, — это деньги: какой писатель откажется от такой сделки? (Достаёт сигарету.) Другая, конечно, — это любопытство. (Зажигает сигарету. Его рука дрожит.)

Тем временем за окном светлеет. Трент постепенно погружается в темноту. На фоне ярко сияющего неба виден лишь его силуэт. Трент дымит сигаретой, её огонёк мерцает, как глаз. Затем — полное затемнение.

Музыка: медленный блюз, каким обычно сопровождают телесериалы про бывалых детективов. Это — музыкальная тема Трента. Она продолжается в то время, как…

Высвечивается замызганный гостиничный номер. Трент сидит в обшарпанном кресле с сигаретой в зубах. Справа от него окно, из которого видна красная неоновая вывеска, вспыхивающая на той стороне улицы. Другой источник света, кроме вывески, — лампа у окна. На столике рядом с Трентом бутылка виски, наполненный до половины стакан, пачка сигарет, пепельница, заваленная окурками.

Трент. По правде говоря, я и представления не имел, что подразумевал Стоун, когда сказал, будто я понимаю, что есть зло. Насколько я себя знал, я был славным парнем, этаким котёночком. Милейшим из милейших. Какого дьявола, что же он имел в виду? (Смотрит на часы. Затягивается.)

Продолжает звучать тема Трента.

Что же до нашей встречи в прошлом? Ни намёка, ни малейшего намёка… Поскольку такого человека нелегко забыть, вероятность того, что Стоун лжёт, с каждым днём возрастает. (После паузы) Нельзя сказать, чтобы я не заметил кое-какие довольно странные вещи, которые творятся вокруг, — вы понимаете меня! Нет-нет, совсем наоборот… У меня раскрылись глаза на многое. Не помню уж, когда я находился в таком подавленном состоянии! (Тянется за бутылкой.) К тому же я никогда не зарабатывал столько денег. (Наливает.) Возможно, что без денег я был бы в ещё большей депрессии… Вообще-то это неправда. Не будь таких денег, я бы давно бросил это дело. (Поднимает стакан будто для тоста.) Гудбай, Стоун. (Выпивает.)

Тихий стук в дверь.

(Настораживается. Про себя.) Уверен, это не Стелла. У Стеллы есть ключ. (Прислушивается.)

Тишина.

По моей просьбе она прилетела сюда из Нью-Йорка. Минут двадцать назад перешла улицу, чтобы проверить, есть ли кто в фойе этого двухэтажного блошиного гнезда, именуемого мотелем «Сансет». Здесь я должен встретиться с человеком, называющим себя Глубокое Горло.

Снова стук.

(Осторожно поднимается и быстро подходит к окну. Смотрит сквозь приоткрытые пластинки венецианских жалюзи.) Отсюда просматривается фойе… Никаких признаков Стеллы.

Голос (приглушённый, за дверью). Мистер Трент?

Трент выключает лампу. В номере теперь темно. Лишь вспыхивает неоновая вывеска. Стук повторяется.

Мистер Трент?

Трент. Дверь открыта.

Дверь открывается. В освещённом проёме возникает силуэт человека.

Человек в дверях. Мистер Трент?

Трент. Не двигайтесь с места.

Человек в дверях. Мистер Трент, вас специально инструктировали, чтобы вы явились сюда один. Вместо этого вы направили своего агента прочесать нашу гостиницу. Это нарушение условий поставило под угрозу человека, который хочет установить контакт с вами, человека, который и так рисковал слишком многим. Разумеется, место встречи необходимо теперь изменить. Ещё одно нарушение — и встреча не состоится вообще. Мы зайдём за вами, как только будем готовы. Когда всё кончится, вашу приятельницу вернут. (Уходит, закрывая за собой дверь.)

Музыка — тема Трента. Трент освещён таинственными бликами красного неона, проникающими сквозь жалюзи. Достаёт сигарету, закуривает. Музыка продолжается.

Свет — на Одри Вуд в другой части сцены. Трента по-прежнему можно различить в тусклом красноватом свечении.

Одри (к зрителям). Майкл пытался выпутаться из этой истории… Это случилось примерно месяц спустя после того, как он начал своё расследование. Я была дома, просматривала рукописи, когда зазвонил телефон. Было два часа утра. Звонила Стелла, секретарь Майкла. Она говорила шёпотом — сказала, что не хочет, чтобы Майкл её слышал. Попросила разрешения прийти, сказала, дело срочное. Я ответила ей, чтобы приходила немедленно.

Свет на Стелле.

Стелла (к зрителям). Инструкции Майкл дал простые: достать ему все книги и статьи за последние годы на тему о ядерном оружии. Через неделю его стол походил на Гималаи.

Трент (к залу). Стоун посоветовал мне продвигаться вперёд последовательно, не так ли? Что я и сделал.

Одри (Стелле). И он работает?

Стелла. День и ночь.

Одри. Так в чём же проблема, дорогая моя?

Стелла. Ну, как бы это сказать… Он… стонет.

Одри. Стонет?

Стелла кивает. Затем издаёт стон. Одри ошеломлённо смотрит на неё.

Трент (к зрителям). Вообще-то я не знал, что издаю этот жуткий звук. Думал, просто читаю про себя. Правда, я слышал этот звук, но думал, что он доносится из-за двери. Даже собирался пожаловаться хозяину дома, выговорить ему, что не дают мне сосредоточиться.

Одри. Тут что-то неладно, дорогая моя. Я позвоню ему утром.

Трент (к зрителям). Что она и сделала. Задала мне такую взбучку!

Одри. Сказала, что, по моим понятиям, профессионалы, настоящие профессионалы не просиживают ночи напролёт, издавая стоны. Они берут себя в руки и делают своё дело! Он обещал больше не стонать.

Трент. Как я этого добился? Держал то, что читал, в правой руке, а левой зажимал рот.

Стелла. Примерно через неделю после того, как снова воцарилась тишина, как-то рано утром мне позвонила Энн. Это жена Майкла, очаровательное создание, я бы рассказала вам о ней много чего, да Майкл не хочет втягивать свою семью в эту историю. Как бы то ни было, она спросила: «Что такое, чёрт возьми, случилось с Майклом?»

Одри. По-видимому, он начал стонать уже во сне. Я снова позвонила ему.

Трент. Сказал ей, чтобы не беспокоилась, я знаю, в чём проблема. Попросил её устроить встречу со Стоуном, желательно в её офисе, чтобы она тоже могла присутствовать. Честно говоря, я просто не хотел оставаться наедине с этим типом, когда он узнает плохие новости.

Свет на Стоуне в офисе Одри. Он в ярости уставился на Трента.

Стоун. Ну-с, сэр, могу лишь сказать, что я, должно быть, ошибся в вас… Совершил очень серьёзную ошибку.

Одри (к Стоуну). Не будем впадать в панику. Уверена, мы сможем всё утрясти. (Тренту, с материнской теплотой.) Мистер Стоун был очень щедр, миленький. Не кажется ли тебе, что ты мог бы уделить ему чуть-чуть больше времени?

Трент. Я не могу делать пьесу. Никому не под силу написать пьесу на этом материале. Он не поддаётся описанию.

Одри. Миленький, мы знаем, что замысел непрост. (Стоуну, мягко.) По-моему, эти изыскания плохо на него действуют.

Трент. Плохо на меня действуют?

Одри (отводит Трента в сторону. Вполголоса). Дорогой мой, если ты не вручишь этому милому джентльмену черновик пьесы — совсем не обязательно хороший черновик, ты же понимаешь, просто какой-нибудь черновик, — думаю, этот человек может не только уничтожить тебя в финансовом отношении, но и, возможно, организовать твоё убийство. Такое вот у меня ощущение. Никогда не встречала таких продюсеров. А теперь — чётко: в чём, собственно, проблема? Разложи, пожалуйста, по полочкам. Когда говоришь, многое проясняется. (Стоуну.) Мы подбираемся к сути.

Трент (с нескрываемой болью). Я натолкнулся на такие вещи… Не ожидал ничего подобного.

Одри. В этом и заключается расследование, миленький.

Стоун. Кажется, это пустая трата времени. Совершенно очевидно, у мистера Трента не тот темперамент, чтобы совладать с серьёзным материалом.

Трент. Послушайте, драматурги тоже кое-что знают. В частности, из чего можно сделать пьесу! Из этого материала — нельзя!

Одри. Ничего более глупого я от тебя не слышала, миленький — пьесу можно сделать из чего угодно. Нужно просто сообразить, как за неё взяться. (Стоуну.) Никогда его таким не видела. Нет, в самом деле. И вместе с тем что-то говорит мне: нас не так уж многое разделяет.

Стоун. Мадам, называя это единством взглядов, вы явно принимаете меня за простачка.

Гонг.

Трент. Послушайте… В каждой пьесе есть главный герой. И этот главный герой не просто чего-то желает — он страстно нуждается в чём-то, и эта страсть так сильна, что если он её не удовлетворит, то умрёт… не обязательно физически, может быть, эмоционально, духовно, понимаете? Что касается зрителей, то, для того чтобы им понравился главный герой… Я имею в виду, чтобы по-настоящему полюбить его, им недостаточно понять, чего он хочет, они должны поверить, что его цель стоит того, чтобы к ней стремиться, ради неё рисковать жизнью. Они должны понимать всё это и содрогаться при мысли, что произойдёт, если он потерпит неудачу. В сущности, с точки зрения драматургии, чем страшнее участь героя, тем лучше. Однако! Однако! До определённой степени. И в этом проблема. В данном случае. С этим конкретным материалом. Последствия неудачи здесь настолько за пределами нашего воображения, настолько далеки от того, что мы когда-либо испытывали или, я бы сказал даже, переживали в сновидениях, что зрители не смогли бы ни за что поверить, до конца поверить в то, что они видят на сцене. Они были бы вынуждены воспринимать спектакль, в лучшем случае, как какую-то сказку или метафору, а это совсем не то, что я хочу создать. Не то, чего вы ждёте от меня. Писатель стремится рассказать о чём-то, что имеет большое значение, о том, на что делаются крупные ставки. Здесь же ставки… слишком высоки. Настолько высоки, что их не осознать. Всё будет выглядеть как сплошная ложь. Как я могу заставить зрителей поверить в то, во что сам не верю?

Одри. Миленький, может быть, если бы ты посидел над этим подольше…

Трент. Не могу больше про это читать! Не хочу больше про это читать! «Непосредственные и долгосрочные последствия применения термоядерного оружия» — это не то, что бы мне хотелось читать по ночам! Я до смерти напугал всю мою семью! Завидев меня, мой сын в ужасе бросается прочь! Знаете почему? Потому что я превратился в сентиментальную тряпку! Вижу, как сын идёт ко мне, и начинаю рыдать! Вижу, как он играет на газоне с собаками, и опять плачу! Не хочу, чтобы мне приходилось думать об этом каждый день! Что же это за люди, которые могут думать об этом каждый день?.. (И вдруг.) Я буду работать над пьесой.

Одри. Что?

Трент. Я знаю, что мне делать!.. Буду работать над пьесой. Могу работать над ней. Знаю, что делать!

Одри смотрит на него с изумлением. Стоун улыбается. Вся сцена постепенно погружается в темноту. Освещён только Трент.

(К зрителям.) Через Стоуна я договорился встретиться кое с кем, кто занимается этими проблемами… Выводы тех, с кем я просил о встрече, казалось мне, идут вразрез со здравым смыслом. Во всяком случае, за это можно было зацепиться. Там, где тайна, — там по крайней мере есть и завязка пьесы. Как бы то ни было, большим я не располагал. Стоун считал, что я на верном пути.

На сцену «выезжает» библиотека в доме генерала Уилмера в штате Вирджиния. Стеллажи с книгами рисованные — рассчитаны на обман зрения. Огонь, полыхающий в камине, — подсвеченная электролампой красная ткань, на которую дует вентилятор. Над камином висит картина. Большая её часть в тени, видна лишь узкая полоска вдоль нижнего обреза. Те, кто хорошо знаком с живописью, могут узнать работу Эшера. Обрамляя камин с обеих сторон, стоят два красных кожаных кресла. Когда мы впервые видим комнату, генерал сидит в одном из них, покуривая трубку. Через окно в глубине комнаты открывается вид на усадьбу. Осень. Деревья пожелтели. Вечереет. Перед окном — письменный стол генерала. На столе — селектор.

Трент. Я назову его генералом Уилмером. Он был одним из главных советников президента по ядерной политике. У него — учёная степень в области физики.

Камин горит. За окном смеркается.

Его дом находился в Вирджинии, примерно в часе езды от Вашингтона.

Генерал раскуривает трубку.

Обычно он работал в Пентагоне. Но в тот день была суббота. Прекрасный осенний вечер.

Генерал Уилмер. Итак, вы хотите написать пьесу про… это.

Трент. Да, хотел бы.

Генерал Уилмер. Что-то вроде того антиядерного фильма «Доктор Стрейнджлав»?

Трент. Нет, не думаю.

Генерал Уилмер. И правильно, потому что сценарий «Доктора Стрейнджлава» имеет смысл только в том случае, если безоговорочно квалифицировать ядерное оружие как оружие, которое приведёт к концу света, а никто его так не рассматривает. Спасать себя, угрожая уничтожением самого себя, — верх нелепости.

Трент. Как будто так.

Молчание.

Генерал Уилмер. Ну и что же, у вас есть сюжет?

Трент. Видите ли… боюсь, что нет.

Генерал Уилмер. Разве пьесам не нужны сюжеты?

Трент. Как вам сказать… Надеюсь подыскать какую-нибудь интригу. Это одна из причин, почему я приехал в Вашингтон.

Генерал Уилмер (его трубка не раскуривается; он изучает, почему). Надеюсь, когда вы говорите об интриге — вы не подразумеваете заговор?

Трент. Нет-нет. Интрига в смысле двигателя всей пьесы. То, что заставляет вас задаваться вопросом: что же произойдёт дальше? Такая вот штука.

Генерал набивает трубку табаком.

Как давно вы знаете Филиппа Стоуна?

Генерал Уилмер. Никогда не встречался с ним. (Снова раскуривает трубку.)

Трент. …Тогда как же он устроил нашу встречу?

Генерал Уилмер. Значит, её организовал кто-то другой. (Дымит трубкой.)

Входит человек в военной форме с папкой. Генерал показывает на стол. Человек кладёт папку на стол и удаляется.

(Встаёт из кресла.) Итак, вам непонятно, зачем нужно ещё больше ядерных вооружений.

Трент. Непонятно.

Генерал идёт к письменному столу.

Возможно, потому, что я новичок в этом деле.

Генерал включает селектор.

Генерал Уилмер. Принесите мне статистические данные Далберга. (Выключает селектор. Раскрывает папку.)

Трент. Филипп Стоун считает, что мир обречён.

Генерал Уилмер (не отрывая взгляда от папки). Почему это?

Трент. Он не желает объяснять.

Генерал Уилмер. Не очень-то много от него толку, не так ли? (Захлопывает папку.) Извините меня. Секундочку. (Включает селектор.) Скажите Тейлору, что я встречусь с ним в семь. (Выключает селектор.) В прошлом месяце я выступал в Принстонском университете и как раз на эту тему. И кое-кто из студентов начал выкрикивать: «Почему мы не остановим это безумие?» И я сказал: «Знаете, избежать ядерную войну легко». Они были ошеломлены. Прямо окаменели. Я сказал: «Всё, что вам нужно сделать, — это сдаться». (Включает селектор.) Выясните, где Андерсон. (Выключает.) …Проблема в том, чтобы найти способ избежать ядерную войну, сохраняя ценности, которые нам дороги… О'кей. Разве наш ядерный потенциал недостаточен, чтобы обеспечить это уже сейчас? Конечно, достаточен. Прямо сейчас. Но нам не нужно сейчас сдерживать русских — чего бы ради они стали нападать? Они бы ничего не достигли… Ядерное сдерживающее средство вступает в игру во время кризиса. Во время кризиса люди склонны мыслить весьма странным образом. Успех ядерного сдерживания в том, что оно словно говорит русским: как бы ни был хорош ваш сценарий атаки, он попросту не пройдёт.

Трент. Но на этом мы сейчас и стоим!

Генерал Уилмер. Конечно! Но что заставляет вас думать, будто мы остановимся на этом? Всё может обернуться к лучшему для нас или для них. В любом случае это опасно. Потому что любое нарушение стратегического ядерного баланса опасно, даже если оно воображаемое. В этом деле главное, как тебя воспринимает другая сторона.

Входит человек в военной форме с запиской, передаёт её генералу и уходит. Уилмер, взглянув на записку, комкает её и кладёт в карман.

Скажем, слабая сторона начинает думать: давайте-ка мы нанесём удар по тем парням, пока они не стали ещё сильнее. Сильная сторона, зная, что думает слабая, говорит: давайте-ка мы лучше сделаем то, что, как они думают, мы должны сделать, хотя мы сами этого не хотим, но в противном случае они могут сделать то же самое. В этом случае нам будет крышка. И сильная сторона так и делает. Понятно? И всё это происходит потому, что в нашем деле есть одна простая, фундаментальная истина, и она управляет всем, что мы делаем: парень, который бьёт первым, берёт верх.

Трент. Значит, вам нужно ещё больше ядерного оружия, чтобы ударить первыми?

Генерал Уилмер. В кризисной ситуации? Абсолютно верно.

Трент. Да… это, конечно, вдохновляющая новость.

Генерал Уилмер. А какова альтернатива? Предположим, мы сказали бы, что никогда, ни при каких обстоятельствах не ударим первыми. И русские нам бы поверили. Вообще-то, конечно, нельзя ожидать, что они поверят нам до конца.

Трент. Значит, не имеет значения, что именно мы заявляем.

Генерал Уилмер. Вообще говоря, так оно и есть.

Трент. Давайте на минуточку вернёмся назад. Кажется, я начал со слишком высокой материи. Прежде всего — зачем нам нужно ядерное оружие?

Генерал Уилмер. Чтобы предотвратить его применение.

Трент. Ладно. Так я и думал. Однако! Если мы вдруг поймём, что не можем предотвратить его использование, тогда нам следует поторопиться и пустить его в ход.

Генерал Уилмер. Правильно.

Трент. А нет ли тут некоего основополагающего противоречия?

Генерал Уилмер. Абсолютно верно. Это-то и делает решение проблемы таким трудным.

Трент. Вам нравится ваша работа?

Генерал Уилмер. Кто-то должен её делать.

Трент. Пусть так. Но вот где мы с вами расходимся. Насколько я понимаю, пока у нас есть хотя бы один занюханный командир подводной лодки, там, в океане, Советы вовсе не собираются на нас нападать, поскольку они потеряют в ответ сотни городов, поскольку именно такой урон может нанести одна крохотная подводная лодка. Что я, упустил тут что-нибудь?

Генерал Уилмер. Не так всё просто.

Трент. Вы это говорите мне?

Сигнал селектора.

Генерал Уилмер. Да?

Женский голос. Дорогой, ужин перенесён на семь.

Генерал Уилмер. Хорошо. (Выключает селектор.) Послушайте. Единственная цель обладания ядерным оружием состоит не в том…

Трент. …чтобы выиграть войны, а в том, чтобы их предотвращать! Это я понял. Не стоит повторяться.

Генерал Уилмер. Хорошо. Так. Для того чтобы предотвратить ядерную войну, вы должны обладать способностью вести её с любым размахом, даже если в иных масштабах её нельзя выиграть и даже невозможно вести. Позднее я объясню почему. Это отнюдь не значит, что вы хотите её вести, понимаете? Потому что, с точки зрения ядерного сдерживания, блеф, воспринимаемый всерьёз, намного более полезен, чем серьёзная угроза, воспринимаемая как блеф. О чём мы сейчас говорим, так это о правдоподобности блефа. О'кей?.. В этом смысле то, что противник думает, как вы поступите, значительно важнее того, как вы действительно поступите.

Сигнал селектора.

(Включает аппарат.) Извините, не сейчас. (Выключает.) Например, в целях ядерного сдерживания было бы неплохо дать понять русским, что если они двинутся в Западную Европу…

Сигнал селектора.

(Включает.) Слушаю.

Голос мальчика. Папа?

Генерал Уилмер. Дорогой, не сейчас. Ладно? (Выключает.) …если они двинутся в Западную Европу, мы обязательно используем ядерное оружие, чтобы остановить их. Здесь нет никакой двусмысленности: вы делаете этот ход, мы делаем этот ход. Однако! Если ядерное сдерживание не сработает, представляется более разумным вовсе не использовать наших ядерных вооружений. По той причине, что как только мы развяжем войну, возможность советского ядерного возмездия станет неизбежной.

Входит человек в военной форме с запиской. Вручает её Уилмеру и уходит.

(Продолжает говорить.) Более того, вполне вероятна эскалация военных действий. А это означает, что вместо покорения Западной Европы Советами… (Читает записку.) …чего, мы, конечно, не хотим! (Включает селектор.) Пусть его мать займётся этим. (Выключает.) …и Западная Европа, и Соединённые Штаты, и Советский Союз целиком и быстро перестали бы существовать. В сущности, согласно нашим последним расчётом, вероятно, перестал бы существовать и весь мир.

Сигнал селектора.

(Включает.) Да?

Женский голос. В этом должен разобраться ты.

Генерал Уилмер. Я займусь этим позже. (Выключает.) О'кей. Таким образом, у нас две политики: одна открытая — вы сделаете этот шаг, и мы ударим; другая тайная — возможно, мы предпочтём не делать ничего подобного. Советы, которым известно, что нам нет никакого смысла наносить ядерный удар, если они сделают шаг, тем не менее удерживаются от этого шага, поскольку есть всё-таки какая-то вероятность, что мы окажемся настолько безумны, что ударим. Далее. Это означает, что на случай военных действий любого масштаба, как раз чтобы избежать этих военных действий, мы должны обладать вероятным ответом, даже если, на первый взгляд, этот ответ совершенно невероятен. Вот одна из причин, почему для нашего президента, кто бы он ни был, так важно время от времени заявлять нечто, что звучит слегка безумно. (После паузы.) Страх, понимаете. Вот оно, великое сдерживающее средство… Не хочу что-либо предпринимать, чтобы уменьшить этот страх. Между прочим, в этом и проблема с ядерным «замораживанием»: в той же степени, в какой оно позволяет людям чувствовать себя в безопасности, «замораживание» увеличивает шансы войны.

Трент. От такого голова кругом идёт.

Генерал Уилмер. Убеждён, это не повод для уныния.

Трент. А как насчёт отчаяния?

Генерал Уилмер. Ничего подобного. Послушайте. Я сейчас скажу вам одну вещь, которая вас, возможно, потрясёт. Я считаю, что мы сегодня в отличной форме.

Трент. Неужели?

Генерал Уилмер. Возьмите последние сорок лет. У нас не было ни одной крупной войны. Почему? Ядерное оружие. Дело в том, что ядерное оружие предотвращает не только ядерную, но и любую войну… И, я думаю, оно, это оружие — самая превосходная, чёрт её побери, штуковина, какой мы когда-либо обладали! Убеждён в этом.

По мере того как солнце заходит, освещение за окном становится ярче. Теперь виден лишь силуэт генерала. Огонь в камине полыхает.

Затемнение

Действие второе

Музыка — тема Трента. Свет на Тренте, который находится в том же номере гостиницы. Он стоит у окна с сигаретой в зубах, смотрит сквозь жалюзи вниз, на улицу. Всё ещё ночь. Раздаётся стук в дверь.

Трент. Открыто.

Дверь открывается. На фоне освещённого проёма возникает силуэт человека.

Человек в дверях. Хочу лишь напомнить: если у вас найдут любое записывающее устройство, спрятанное где угодно, встреча не состоится. Понятно?

Трент. Конечно. Сколько ещё ждать?

Человек в дверях. Недолго. (Закрывает дверь.)

Трент (после паузы). После встречи с генералом я оказался перед весьма странным выбором: не знал, смеяться мне или плакать. Как и всегда, когда сталкиваюсь с чем-то неразрешимым, я выбрал совершенно новый — третий вариант. Напился. Это прекрасно мне помогало. До тех пор, пока не вошла Стелла с конвертом в руках.

Стелла (возникает как воспоминание). Эй, Майкл, смотри-ка, что нам только что подсунули под дверь.

Трент. Это было послание от генерала.

Стелла. Он пишет, что, по его мнению, ты должен встретиться с человеком по имени Стенли Берент.

Трент. Я наткнулся на имя Берента, когда вёл своё расследование. Это был специалист по русским проблемам, связанный, кажется, с университетом Джорджа Вашингтона, настоящий ястреб, особенно в том, что касается Советского Союза.

Стелла. Генерал считает, что Берент может оказаться полезным.

Трент. Я попросил её позвонить генералу и выяснить, не сможет ли он устроить встречу с Берентом. Так она и сделала. Тот сказал, что сможет.

Стелла исчезает.

В то же время на сцену начинает выдвигаться офис Стенли Берента. Гостиничный номер Трента погружается в темноту.

Берент был родом из Варшавы, где в своё время погибли его родители. В знак благодарности я послал генералу бутылку шампанского, о чём потом сожалел.

Берент (вкрадчивый, дружелюбный, с обаянием европейца). Да, вполне с вами согласен: наша сегодняшняя политика бессмысленна.

Трент (самому себе). Почему генерал направил меня к этому человеку?

Берент. Значит, вы драматург.

Трент. Да.

Берент (рассматривает его изучающим взглядом). Хорошо. Давайте поговорим о ядерной войне… Коротко говоря, наше ядерное сдерживающее средство служит двум целям: предотвратить атаку на нас или наших союзников, угрожая возмездием, и предотвратить тягу Советов к приключениям, угрожая им тем, что мы используем ядерное оружие первыми, скажем, в Западной Европе или на Ближнем Востоке. Возьмём как наглядный пример Иран. Мы говорим Советам: если вы захватите Иран, мы оставляем за собой право применить ядерное оружие в случае, если наши обычные вооружения не смогли бы остановить вас, хотя они, конечно, смогли бы. Хорошо, давайте предположим, всё это начинается. Как мы тогда действуем? Или убираемся с расквашенным носом или наносим ядерный удар, подвергаем ядерной бомбардировке, скажем, Кавказ. О'кей, бомби ядерными бомбами перевалы! Перекрывай их! И вдруг оказывается, мы уже используем ядерное оружие и убиваем русских на русской земле. Тут возникает целая серия побочных вариантов войны в зависимости от того, как Советы ответят на нашу ядерную атаку. И вдруг, в какое-то мгновение, вокруг нас — совершенно иной мир. О'кей. Проблема в том, что мы пока не продумали всё до конца. Если мы заявляем, что готовы вести ядерную войну, нам следовало бы, чёрт возьми, задуматься, что это означает! Судя по тому, как обстоят сейчас дела, угроза развязать ядерную войну—а мне безразлично где: на Ближнем Востоке или в Западной Европе!.. Угроза развязать ядерную войну— а нам придётся её развязать, как вы понимаете, если мы хотим, чтобы с нашим сдерживающим средством кто-то считался!.. Угроза развязать ядерную войну представляет собой в сущности желание совершить самоубийство. И если в этом нет бессмыслицы, то, скажите мне, где она?

Трент. Я встретил друга! Почему всё-таки генерал направил меня к этому человеку?

Берент. О'кей, как же нам выбраться из этого лабиринта? Понимаете, хотя мы и отказались от доктрины ядерного уничтожения, что сокращённо звучит как «политика безумия», — поскольку мы поняли, и совершенно правильно, что эта доктрина не срабатывает, тем не менее в основном наша политика осталась прежней. И она не срабатывает. (После паузы.) Как же нам быть? Всё очень просто: нам надо прекратить рассматривать ядерную войну как что-то вроде, чёрт побери, неизбежного конца света! Пора рассматривать её просто как, чёрт побери, войну.

Трент. Как вы сказали?

Берент. Послушайте. Если американская ядерная мощь будет использована для поддержки внешней политики — в частности, с помощью угрозы войны — тогда нам нужно учиться вести такую войну рационально. Ясно? Понятно?

Трент (стараясь преодолеть потрясение). Боюсь, что нет.

Берент. Мы должны учиться вести ядерную войну рационально. Простите, у меня встреча, на которую я не могу не пойти. Если хотите продолжить беседу завтра, мой секретарь назначит вам время. Не уверен, был ли я вам полезен.

Свет с Берента снимается. Ошеломлённый Трент смотрит в пространство невидящим взглядом.

Трент. Я совершенно не представлял себе, как быть дальше… Поэтому позвонил Стоуну. Сказал, что понял, откуда он взял идею, будто мы обречены. Он сказал: «Вы не могли понять». Я спросил, почему. Он сказал: «Потому что вы ещё недостаточно долго занимались этим делом». Я сказал, что занимался достаточно долго, чтобы понять, какие страшные безумцы мечутся вокруг нас. Он сказал: «Поверьте мне, они не так уж безумны, продолжайте в том же духе, у вас всё идёт прекрасно». Ему-то легко говорить. Я позвонил секретарю Берента и договорился о новой встрече. Она предложила встретиться за ленчем. Я не был уверен, не скажется ли его присутствие на моём пищеварении, однако согласился. Мы встретились в маленьком японском ресторанчике, где он частенько бывал, полагаю, из чувства вины за бомбардировку Японии. Мы сидели на циновках, скрестив ноги, что делало беседу ещё более похожей на истязание. Над всем этим царило ощущение нереальности происходящего.

Звучит японская музыка. Трент и Берент сидят на циновках, их обслуживают.

Берент. Хотите чаю?

Трент. Да, спасибо.

Берент (наливает себе). Итак, на чём мы остановились?

Трент. Вы сказали что-то насчёт необходимости для нас вести ядерную войну рационально.

Берент. Совершенно верно. Понимаете, хотя можно довольно убедительно доказать, что ядерная война по сути представляет собой акт безумного отчаяния, и это не означает, что ты должен воевать кое-как.

Трент. Понимаю. (После паузы.) Конечно, из этого вроде бы можно заключить, будто, по вашему мнению, можно победить в ядерной войне.

Берент. Отнюдь! В ограниченной ядерной войне — да, можно. Никто не может выиграть всеобщую ядерную войну. Если, конечно, другая сторона решит не наносить ответный удар, на что нельзя рассчитывать. Хотя! Я должен сказать… (Даёт краткую, резкую команду официантке на беглом японском.) Хотя, должен сказать, во всех сценариях, какие я только видел, сторона, которая наносит первый ядерный удар, без сомнения выигрывает. Особенно если ты используешь то, что мы называем «контролируемым ограниченным ударом по противнику». На деле же ты поражаешь всё, кроме городов.

Трент. В этом и состоит ограниченность удара?

Берент. Именно. Города противника сохраняются как заложники. А дальше ты поступаешь следующим образом… Простите, будете есть палочками?

Трент. Да, палочками.

Берент. …поступаешь следующим образом: говоришь ему, противнику, что ты уничтожишь города, если он не капитулирует. Всё это вполне разумно, если — большое «если», очень большое «если»! — если у тебя есть соответствующая система гражданской обороны. В таком случае даже если русские нанесут ответный удар, ты сможешь выдержать этот удар и ещё располагать достаточным потенциалом, чтобы опять ударить по ним. И на этот раз стереть их в порошок. Вот что я имею в виду, когда говорю о надёжности. Я только что описал вам надёжную стратегию ядерного нападения и обороны. А чем мы располагаем сейчас, это, извините мой французский, детское дерьмо. (Даёт короткое указание официантке по-японски.)

Официантка кланяется и уходит.

Полагаю, вы не говорите по-японски?

Трент. Нет. А что? Передаёте ей какие-то секреты?

Берент. Секреты? Я не посвящён ни в какие секреты.

Официантка приносит блюдо с лапшой.

А, благодарю вас. Ну вот. Знаю ли я на самом деле, как вести ограниченную ядерную войну? Вообще нет. Никто не знает. Никто её не вёл. Мы закрутим-завертим её, а кто знает, что из этого получится? И всё-таки, если мы не готовы, мы сами сваримся в котле. О'кей. Так что же я предлагаю?

Трент. Вы совсем не едите.

Берент. Я не голоден. Так что же я предлагаю? Я предлагаю дать русским чёткий сигнал, сигнал в том смысле, что если вы будете валять дурака с нами, мы сваляем с вами такого дурака! Только такой разговор они и понимают. Как мы приступим к нему? Сначала мы производим ракету «МХ», подводно-ядерную систему «Трайдент-2», ядерную ракету «Першинг-2» и крылатую ракету. Для чего мне нужны все эти вещи? Потому что они обладают возможностью поражать укреплённые цели. Если мы и те, другие, попадём в кризисную ситуацию, я хочу обладать возможностью разоружить их до предела.

Трент. Разоружить?

Берент. Удалить. Хирургическим путём. Вырезать — как можно значительнее — их военный потенциал.

Трент. Насколько я понимаю, это называется первым ударом.

Берент. Гм… нет.

Трент. Разве нет?

Берент. Нет.

Трент (после паузы). Почему нет?

Берент. Потому что сам термин — агрессивен. А это оборонительный акт.

Трент. Понятно… Чисто из любопытства: как вы его называете?

Берент. «Предвосхищающее возмездие».

Трент. А!

Берент. Кое-кто предпочитает термин «упреждающий удар», но с ним может выйти немножко нескладно. Потому что, если ты чувствуешь, что они собираются упредить тебя, тогда всё, что тебе остаётся сделать, это переупредить их.

Трент (входит во вкус). И, конечно, если им как-то стало бы известно, что ты пронюхал об их планах и собираешься переупредить, им пришлось бы обсуждать возможность перепереупреждающего удара. И, понятно, в подобных рассуждениях можно сильно запутаться.

Берент. Верно. Предвосхищающее же возмездие охватывает всё. К сожалению, мы не можем даже думать о нём, пока у нас нет соответствующих видов вооружений.

Трент. А у нас их сегодня нет?

Берент. Нет, сэр, у нас нет.

Трент. Я понимаю, вы сейчас потеряете ко мне всякое уважение. Но не допускаете ли вы мысли, что нам бы жилось лучше без всех этих штуковин?

Берент. Конечно!.. Если бы их не было у русских.

Трент. А у них они есть?

Берент. Они работают над ними.

Трент. Когда же это кончится!

Берент. Когда каждый из нас обретёт безопасность.

Трент. В последнем, пожалуй, есть смысл.

Берент. К сожалению, не так-то легко добраться в это завтра из сегодняшнего дня. Особенно сейчас, поскольку, на мой взгляд, мы ещё не встали на верный путь… Почему?.. На мой взгляд? Потому что у нас нет надёжной политики ведения ядерной войны. Без некоей системы ядерных убежищ, понимаете ли, мы совершенно неспособны вести ядерную войну.

Трент. Не думал, что убежища могут выстоять при ядерной атаке.

Берент. В городах — нет. Но мы бы соорудили такие убежища в сельской местности, в глубинке.

Трент. А как же туда добирался бы городской люд?

Берент. Полагаю, с помощью какой-нибудь системы массовой транспортировки.

Трент. Видно, вы никогда не пытались выехать за город в пятницу.

Берент. Понимаете, дело не в том, чтобы эта чёртова штуковина работала. Дело в том, что нам нужна такая система и мы бы могли, по крайней мере, утверждать, будто она работает. Вот в чём смысл сдерживающего средства. По сути дела мы бы никогда не захотели воспользоваться этой системой гражданской обороны, даже если бы она работала превосходно.

Трент. Хорошо… принимаю вашу игру. Почему бы не захотели воспользоваться?

Берент. Потому что в тот же миг, как только мы начали бы массовое переселение, русские увидели бы это с помощью спутника и решили, что мы собираемся нанести удар.

Трент (явно получая удовольствие от таких рассуждений). Таким образом, нам нужна система ядерных убежищ, чтобы мы могли ею… не воспользоваться.

Берент. Именно так. В настоящее время нам не приходится выбирать, использовать её или нет, поскольку её нет и в помине.

Трент. Послушайте. А вы не думаете, что было бы неплохой идеей действительно попытаться вступить с этими русскими парнями в самые серьёзные переговоры? Готов биться об заклад, им так же трудно сообразить, что делать с этим проклятым ядерным оружием, как и нам.

Берент. Конечно. Это было бы замечательно! Однако если история учит, она учит вот чему: нельзя верить, что Советский Союз будет соблюдать условия договора.

Трент. Простите… Не намекаете ли вы, что мы не должны подписывать какие-либо договоры с ними до тех пор, пока не убедимся, что им можно доверять.

Берент. Совершенно верно.

Трент. Если бы всё было так просто, какого чёрта нам нужен был бы договор? Тогда не было бы никакой разницы между Россией и Канадой. Знаете, как быстро Канада может нанести нам удар межконтинентальной баллистической ракетой? За десять секунд. И вы думаете, нас это волнует?.. Послушайте, я хотел бы у вас кое-что спросить и был бы премного благодарен за честный ответ: вы, что же, считаете меня круглым идиотом? (Смотрит в упор на Бе-рента.)

Берент уставился на него в изумлении. Трент поворачивается к зрительному залу. Тем временем Берент исчезает в темноте. Музыка — тема Трента.

Трент. Ну, доложу я вам, не припомню такого обеда со времён, когда Чарли Чаплин перестал сниматься в кино. Я позвонил Стоуну из первого же автомата, предварительно убедившись, что он не прослушивается.

Свет на Стоуне.

О'кей, я получил его.

Стоун (с лёгкой нервозностью в голосе). Получили что, сэр?

Трент. Ответ. Тайна разгадана. Я выяснил, почему мы обречены.

Стоун. Правда? Ну и почему?

Трент. Потому что судьба наша — в руках маньяков. (К зрителям.) Наступила мёртвая тишина. (Стоуну.) Алло?

Стоун. К сожалению, не могу с вами говорить сейчас.

Освещение становится ярче. Видно, что в комнате со Стоуном ещё кто-то. Человек остаётся в тени.

Трент. Почему?

Стоун. Могу лишь сказать вам: сэр, если вы решили, что люди, с которыми вы встречались, неумны или… (шёпотом) не опасны… (обычным голосом) вы глубоко ошибаетесь. Не могу больше ничего сказать. Не сейчас.

Стоун вешает трубку и поворачивается к своему загадочному компаньону. Оба погружаются в темноту. Музыка.

Трент. Бывают времена, когда хочется послать всё к чёрту. Но это был не тот случай. Здесь я напал на след, никаких сомнений. Я решил навестить парней, которые играют со сценариями ядерной войны. Генерал назвал их ядерными игроками. Я позвонил и спросил, может ли он устроить встречу с ними. Ведь последняя организованная им встреча прошла так успешно. Он сказал, что сделает. Охотно. И сделал.

Свет на Джиме и Пите.

Я назову их Джим и Пит. Оба они были связаны с корпорацией Харли, правительственным исследовательским центром в соседнем штате Вирджиния.

Джим и Пит готовят ужин из дичи. Небольшие птицы завёрнуты в фольгу и обречены на обжаривание в микроволновой печке. Время от времени приятели заглядывают в поваренную книгу.

Однако их центр был недоступен для простого люда вроде нашего брата, поэтому они весьма любезно пригласили меня домой к Джиму, а может быть, к Питу — я так и не разобрался — в общем, к кому-то из них. На ужин. В мою честь. Они обожали театр. Оба обожали. Как и стряпню. А может быть, только один из них. Я так и не разобрался.

Джим (занимаясь приготовлением еды). Итак, вы беседовали со Стенли Берентом!

Пит (занимаясь тем же). Вот, наверное, повеселились!

Трент. Он нашёл уйму дыр в нашей стратегии ядерного сдерживания.

Джим. Уверен, он прав, их нетрудно найти.

Они готовят еду, двигаясь слаженно, как тандем.

Пит. В стратегию сдерживания встроен любопытный парадокс, и никто не знает, как его обойти. Парадокс в следующем: мощь помогает сдерживанию… Ну, это совершенно очевидно: чем мощнее ядерный арсенал, тем большему сдерживанию подвергается другая сторона. Однако! Стоит сдерживающему средству не сработать…

Джим. Не рой другому яму!

Пит. Вот когда вступают в действие все эти безумные сценарии.

Джим. Верно!.. В которых война начинается именно потому, что её никто не хочет. Давай-ка я проиграю один, придуманный тобой.

Пит. Прежде, чем начнёшь, надо заметить, что не так-то легко развязать ядерную войну.

Джим. Да. Совсем нелегко. Даже трудно.

Пит. В общем-то, мы можем проигрывать один сценарий за другим. Наиболее популярен сценарий с Персидским заливом.

Джим. Вот горячая точка!

Пит. Но люди просто упираются, не хотят воевать ядерным оружием.

Джим. Точно. И поначалу мы от этого просто лезли на стену. Тут мы сидим со всеми этими тестами на руках, разработанными, чтобы выяснить, что случится, когда начнётся ядерная война…

Пит. …а её никто не хочет начинать!

Джим. Все до одного напрочь отказываются верить, что нет другого выхода из кризиса.

Пит. Тогда засуетились военные.

Джим. Они призадумались о всех тех парнях, что сидят в ракетных шахтах. А вдруг они не нажмут кнопку, когда им прикажут?

Пит. Тут пошла такая сумятица!

Джим. Весь Пентагон…

Пит. …просто спятил! Настоящий сумасшедший дом.

Джим. Тогда звонит мне один генерал. И говорит: «Эй, ты, бездарная задница, что за дурацкий сценарий ты подсунул этим парням?» Я говорю: «Мы дали им все варианты, какие только пришли нам в голову, сэр! И во всех — никто не нажимает на кнопку, сэр!» Знаешь, что он сказал?

Пит. «Не сообщайте им, что это та самая кнопка».

Джим. Вот так-то. А мы сказали: «Какой же тогда толк от всех наших тестов?»

Пит. Тем не менее конец был счастливый…

Джим. …мы решили проблему.

Пит. Ты решил её.

Джим. Я решил, ты решил — какая разница? Мы вместе её решили!

Пит. Вот стерва попалась!

Джим. Все думают: ах, как легко развязать ядерную войну!

Пит. Ну-ка! Пусть попробуют!

Трент. О'кей, возьмите меня в игру. Как же всё-таки начать ядерную войну?

Джим. Во-первых, надо исходить из того, что никто не хочет её, проклятую.

Пит. Верно. В этом ключ ко всему! Кому бы это пришло в голову, Джим!

Джим. О'кей. Представим, что возникла конфликтная ситуация между нами и Советами на Среднем Востоке, ну, скажем, в Иране. Тогда президент решает, что он хотел бы располагать возможностью использовать ядерное оружие в этом районе и вводит его туда.

Пит. Обратите внимание, он не хочет его сейчас применять.

Джим. Вот именно! Совершенно не хочет! Меньше всего хочет! Другими словами, он идёт на блеф.

Пит. Верно — старый добрый блеф игрока в покер!

Джим. И, между прочим, наверное, правильный ход.

Пит. А тем временем мы приглашаем наших натовских союзников присоединиться к нам и поднять уровень боевой готовности в Европе. Почему? Потому что мы хотим связать силы другой стороны в Восточной Европе.

Джим. Опять-таки, совершенно правильный ход.

Пит. Пока что президент выбивает тысячу очков из тысячи возможных. Не делает никаких уступок. В то же время не слишком напорист, никакой поспешности.

Джим. О'кей. Советы теперь сами переходят к более высокому уровню боевой готовности. Почему? Они хотят связать наши силы, чтобы мы не перебросили их на Средний Восток.

Пит. Теперь мы начинаем развёртывать ядерное оружие на боевых позициях.

Джим. Таким образом мгновенно, в каких-то два дня возникает ситуация, когда мы развернули ядерное оружие на Средний Восток. И в Западной Европе, в том смысле, что мы вывели его с территории баз-хранилищ. А это, между прочим, не случалось ни разу за последние пятнадцать-двадцать лет — разве что, может быть, для технического обслуживания. То есть теперь ядерное оружие, понимаете ли, не просто так болтается со всеми этими грузовиками и прочим барахлом. То есть с ним теперь обращаются совершенно по-особому. Понятно? О'кей. Ну, а сейчас давайте представим… Извините. Пит, ты продолжай.

Пит. Давайте представим, что в разгар кризиса Советы неправильно истолкуют наши ходы. И поверят, что мы действительно собираемся запустить ядерные ракеты!

Джим. Не такое уж беспочвенное предположение!

Пит. Особенно, если учесть их чувствительность. О'кей. К данному моменту вопрос для них не в том, собираются ли они вступать в войну.

Джим. Они уже втянуты в войну на Среднем Востоке!

Пит. Конечно. Вопрос даже не в том, собираются ли они начать ядерную атаку против Запада.

Джим. Потому что им известно: если Запад их атакует, они будут вынуждены это сделать. Понятно? Между прочим, нужно исходить из того, что события развиваются стремительно. Сжатые временные рамки — решающий фактор сценария. Нет времени сидеть и размышлять: «Эй, постой-ка, отчего это он задумал стрелять в меня? Я знаю, у него неприятности, но он же не безумец!» Нет, у него нет времени рассуждать таким образом. Он должен сделать ход!

Пит. И вот так-то…

Джим. …начинается ядерная война.

Пит. Не со зла.

Джим. Не из корысти, склонности к жестокости или от страха!

Пит. Ни одна сторона не хочет.

Джим. Между прочим, где лопатка? Деревянная лопаточка для размешивания соуса?

Пит. На третьей полке слева.

Джим идёт к полке, достаёт лопатку.

Трент. Слушая вас, парни, хочется вопить от восторга. Вы просто прелесть.

Джим. Вообще-то… как думаешь, сказать ему?

Пит. Давай.

Джим. Вообще-то у себя в исследовательском центре мы вопим по крайней мере раз в день.

Пит. Обычно это происходит в кафетерии.

Джим. Кто-нибудь из научных сотрудников встанет и да как гаркнет: «Время кричать».

Пит. И все как один, знаете ли, вот так…

Джим издаёт забавный придушенный крик.

Мы соблюдаем этот ритуал, только если рядом нет никого из Пентагона.

Джим. Как-то попробовали раз в присутствии этих штабных медных лбов. И через несколько минут проиграли им в воплях по-крупному.

Пит. Так что теперь стали разборчивы, с кем нам орать.

Реплики: «Отведай-ка…», «Ну-ка, попробуй вот это!», «Вкусно получилось».

Джим. Вот что я вам скажу… Я порой думаю, если это действительно стрясётся и все мы отправимся на небеса… И, между прочим, наверное, тогда придёт конец всему: кто бы что ни говорил, никто не знает, что станет с озоновым слоем после ядерной войны… Ни малейшего понятия! О'кей. Так что я порой представляю себе: вот всё уже кончилось, и мы все там на небесах, в огромном конференц-зале в облаках, и милостивый наш господь решает созвать симпозиум, поскольку ему страсть как интересно узнать о технике дела. И каждый отнекивается: «Эй, не тычь в меня пальцем, я не хотел этого!» А дальше разговор не идёт. За исключением того, что все понимают: никто не хотел, но иного выбора вдруг не оказалось. Или же его не углядели.

Трент. Как же нам из всего этого выпутаться?

Пит. Понимаешь, надо разбиться в лепёшку, но не влипнуть в такого рода конфликт.

Джим. Чего порой, очевидно, не избежать.

Трент. Не очень-то приятная новость.

Пит. С другой стороны, давайте не будем преувеличивать. Дела не так уж плохи, может быть, нам и не нужно выпутываться. (Со смехом, Джиму.) Не сделать ли снимочек его с этой кислой миной на память?

Джим. Видишь ли, в ядерном бизнесе нет ни одного человека — всё равно по какую сторону забора — кто бы прямо не признавал, что ядерное оружие спасает нас от войны. Более того. Без этого оружия, по моему мнению и по мнению всех, с кем я говорил, мы давно бы уже ввязались в третью мировую войну! И знаете что? Мы бы её проиграли. Утверждаю ли я, что, следовательно, ядерное оружие — хорошая штука? Нет. Просто говорю: в этом демоне есть кое-что от ангела… Во всяком случае, это заставляет вас призадуматься…

Пит (после паузы). О'кей, так что же нам делать? Сидеть и ждать дня, когда налаженная система даст осечку? Вовсе нет… Думаю, мы можем кое-что предпринять. Но это сложно. То есть это непохоже на проблему гражданских прав, понимаете? Тут нет вопиющей несправедливости.

Трент. Зачем нам ещё больше ядерного оружия?

Джим. О, это чистая политика.

Пит. Это сигнал русским. Что именно то или иное оружие может натворить — в общем-то, не столь уж важно.

Пит. Самое главное показать: мы не стоим на месте.

Джим. В противном случае они могут подумать, будто мы слабы.

Пит. Опасность, как видите, не столько в самой ядерной войне, сколько в запугивании с помощью угрозы ядерной войны. Никто не хочет стать жертвой блефа тех парней, на другой стороне.

Трент. Так продолжаться не может.

Пит. Длительное время? Нет. Конечно, не может.

Джим. Шансы на то, что система протянет ещё лет сорок, как она тянула до сих пор, они, эти шансы, понимаете ли, начинают колебаться. Составляешь разные графики, делаешь прогнозы и видишь: прости, дядя Сэм, дальше так не пойдёт!

Пит. В системе слишком много дыр, она просто разваливается.

Трент. По-вашему, нам нужно сидеть сложа руки и ждать?

Пит. Понимаешь…

Джим. …иногда не так уж много можно сделать.

Пит. Разве что постараться удержаться.

Джим. И уповать на своего рода «прерыватель».

Пит. Именно.

Трент. А это ещё что за чертовщина?

Пит. Это такое событие… по своей природе непредсказуемое событие, которое вызывает внезапный и резкий поворот в устоявшемся образе мышления.

Джим. Часто в ситуации, когда незначительные изменения уже ни к чему не ведут…

Пит. Надо пойти на радикальный поворот.

Джим. Такого рода поворот…

Пит. Который вызывает фундаментальный, кардинальный сдвиг в сфере вашего исследования, мы называем…

Джим. «Прерыватель».

Пит. Только так, наверное, мы можем сойти с пути, по которому катимся.

Джим. И, возможно, всё, что нам остаётся, это держаться до самого поворота.

Пит. И молить бога, чтобы удержаться.

Молчание.

Трент. А кандидат есть?

Джим. Который, имеешь в виду, совершит сдвиг в нашем образе мышления?

Пит. Ну, очевидно, сама матушка ядерная война проделала бы с нами такой трюк.

Джим. Думаю, это не то, что Майкл имеет в виду!

Пит. Да, не то.

Молчание.

Самый подходящий кандидат, до какого мы только могли додуматься… это… (Вопросительно смотрит на Джима.)

Джим (Питу). Пришелец с другой планеты?

Пит. Угу. (Тренту.) Внеземной визитёр!

Трент. О господи!

Джим. Да, только существу оттуда и под силу такие вещи.

Трент. С вами, парни, животик надорвёшь!

Джим. Ещё бы! В нашем деле главное — не унывать.

Трент. А вам, ребята, не приходило в голову, как бы это сказать… отправиться на гастроли по стране? Веселить в ночных клубах? Или ещё где?

Пит. Ясное дело, приходило.

Трент. Так я и думал.

Джим. Народ очень интересуется ядерным жанром.

Пит. А мы сидим как раз в его грязном чреве.

Трент. Ладно. Слушайте, к вопросу о юморе: как вы относитесь к концу света?

Пит. Конец света?

Пит смотрит на Джима. Джим смотрит на Пита.

Джим. Нет, это не решение вопроса.

Пит. Ни в какую. Не решение.

Трент. Нет, я серьёзно!

Пит. Мы — тоже.

Они улыбаются Тренту. Трент поворачивается к зрительному залу в то время, как Джим и Пит исчезают в темноте. Музыка — тема Трента.

Трент. О'кей. Даже с моим никудышным обонянием ячто это моя вина. «Что же я упустил?» — спрашивал я себя. смекнул, что здесь пахнет не тем. Будучи человеком скромным, я решил,

На сцене начинает «выплывать» офис Трента.

На другой день я снова сидел в своём офисе в Стэмфорде, просматривал записи, когда вошла Стелла с довольно громоздким пакетом.

Входит Стелла, толкая впереди себя огромный плоский предмет, завёрнутый в коричневую бумагу.

Стелла. Мать честная, ну и здоровенная штуковина!

На обёртке крупными чёрными буквами начертано карандашом: «Майклу Тренту — драматургу и детективу. Обращаться осторожно. Верх здесь».

Трент. Откуда это свалилось, пупсик?

Стелла. Не знаю, нашла на лестнице. Кто-то оставил у твоей двери. Пришлось втащить внутрь, иначе не могла выйти. (Начинает распаковывать предмет.)

Трент (к зрительному залу). Обратного адреса не было.

Внутри оказывается большого размера фотография замысловатого ящика в раме. Трент и Стелла молча разглядывают снимок.

Стелла. Смотри-ка, Майкл… Как только делают такие ящики?

Трент. Не знаю.

Стелла. Ох ты! Слушай, может быть, есть какая-нибудь инструкция сзади. (Осматривает обратную сторону снимка.) Майкл! Взгляни-ка!.. Карточка. (Передаёт Тренту маленькую белую карточку.)

Трент, не читая, смотрит в зрительный зал. Тем временем Стелла исчезает в темноте. Странная, немыслимая конструкция на фотоснимке остаётся освещённой.

Трент. На карточке было написано: «Если вам нужна помощь, будьте завтра в десять вечера в Вашингтоне на углу Третьей авеню и М-стрит». И подпись: «Искренне ваш — Глубокое Горло».

В темноте раздаётся стук в дверь. Трент поворачивается на звук. Фотография в раме исчезает. На сцене появляется замызганный гостиничный номер Трента.

Открыто!

Дверь открывается. На фоне ярко освещённого проёма появляется силуэт человека.

Человек в дверях. Мы готовы, мистер Трент.

Трент делает глубокий вдох.

Затемнение

Трент освещён прожектором, вокруг — темнота.

Трент. Чёрным ходом меня ведут к машине — старому «форду». На заднем сиденье два человека. Сажусь в машину. Никто не произносит ни слова. Машина трогается с места.

Появляется туман.

Туман плывёт с реки Потомак… Насколько я понимаю, мы направляемся к центру столицы. Вскоре здания начинают утопать в тумане сверху донизу. Мы уже не едем, а ползём. Дороги почти не видно. (После паузы.) И вдруг… небо начинает светиться. Небо становится белым! Поразительное молочное свечение! В жизни не видал ничего подобного! (После паузы.) Потом я слышу музыку…

Музыка едва слышна.

Играет оркестр. И вот я вижу источник этого странного свечения!

Музыка становится громче.

Мы проезжаем мемориал президента Джефферсона. Он окружён бесконечными рядами огромных юпитеров. Всё пространство вокруг, насколько хватает глаз — заполнено. Как будто привидениями, хотя это, конечно, не так. Судя по всему — какой-то концерт. Сквозь просвет в тумане я вижу, что в толпе много людей в военной форме!.. Машина останавливается. Вижу какую-то афишу, но не могу различить, что на ней написано. Те, кто доставил меня сюда, предлагают покинуть машину и прогуляться. «Как я его узнаю?» — спрашиваю я. «Не беспокойтесь», — говорят они. «Но куда же мне идти?» — «Куда хотите». Я выхожу из машины и бреду навстречу туману. Машина отъезжает. (После паузы.) Иду в сторону афиши. И, наконец, натыкаюсь на неё. Там написано: «Оркестр морской пехоты США».

Музыка громче.

Даже в лучшие времена я не любил толпу, а на сей раз творилось нечто ужасное. Итак, я решаю двигаться в направлении мемориала, который выступал из тумана, как светящийся белый гриб.

Начинает вырисовываться мемориал Джефферсона.

В ротонде какие-то люди, но их немного. Я смотрю вниз, сквозь облако, и вижу… нет, не могу различить почти никого.

Статую Джефферсона можно распознать по общим очертаниям. Это относится и к окружающим её колоннам.

И тут я слышу…

Вдруг раздаются шаги. Они приближаются к Тренту. Шаги замирают на краю мерцающего столба света, пронизывающего туман. Фигура человека неразличима, видны лишь ноги.

Голос. Мистер Трент?

Трент поворачивается на оклик. Голос кажется ему знакомым. Человек приближается к Тренту в лучах призрачного света. Первое, что мы видим — он в военной форме. Но лица пока не различить. Затем он выходит вперёд, на более освещённое место. Это генерал Уилмер.

Генерал Уилмер (мягко). Ну что ж, давайте побеседуем? (Улыбается Тренту.)

Гонг.

Затемнение

Генерал Уилмер и Трент исчезают в темноте.

Музыка: ребёнок учится играть на рояле. Свет на Тренте. Он в одежде, какую носят за городом. Сцена вокруг него преобразуется в его дом в штате Коннектикут. Через открытые окна в глубине комнаты можно разглядеть деревья и лужайку. Нежный летний ветерок играет занавесками. Комната представляет собой гостиную уютного, обставленного без претензий фермерского дома. На полках много книг. Прежде чем Трент начинает говорить, выдерживается пауза.

Трент. Первая задача каждого драматурга… заставить зрителей поверить ему. (После паузы.) Более того, из всех его задач эта, пожалуй, наиболее важная. Ведь без доверия к автору ни одного зрителя не будут волновать герои пьесы и их судьба. Драматурга не спасёт ни его остроумие, ни изящество стиля… В таком случае пьеса обречена. Это ясно, как божий день. (После паузы.) Итак, как же автор добивается доверия зрителей? Каковы правила игры? В чём секрет? (После паузы.) А никаких секретов нет. Кроме одного. Если драматург сам не верит в то, что он пишет, не поверят и зрители. (После паузы.) Проблема же здесь в том, что я не верю. Не верю тому, что нашёл. Точнее, выяснил. (Вскидывает голову, как будто услышал снаружи какой-то звук.)

Тишина, доносится лишь пение птиц.

Между прочим, если вы ещё не догадались, это мой дом в штате Коннектикут или, во всяком случае, его некое подобие; в действительности он совсем не такой, хотя кое в чём похож, давайте не будем придираться в столь поздний час. Нет, по сути он похож! Весьма похож. Очень похож! И сюда прибывает Стоун, чтобы посмотреть, как идут мои дела. Как идут мои дела! (Доверительным тоном.) Хорошо, выложу вам всю правду. Я сказал ему, что встреча с Глубоким Горлом не состоялась. Сказал, что её отменили. Вообще-то говоря, у меня не хватило духа сказать ему это в лицо, и я оставил записку. То же самое я сообщил своему литературному агенту и даже жене. Имейте в виду, это не такая уж большая ложь, как вам может показаться, — особенно, если учесть то, что произошло. Не оправдал ваших надежд? Извините.

Голос мальчика. Папа!

Трент. Это мой сын. Ему одиннадцать.

Голос мальчика. Кажется, твой продюсер пришёл!

Трент. Прекрасно. Ну вот, начинается.

Голос мальчика. Сказать маме, чтобы привела его?

Трент. Нет. Пусть сам сюда пробирается. (К зрителям.) Моя жена сейчас в саду, в шезлонге, читает стихи. Если всё пойдёт хорошо — а в данный момент мне это представляется невероятным, — вы так и не встретитесь ни с женой, ни с сыном. Как я сказал ранее, не хочу впутывать их в эту историю.

Стоун. Трент!

Трент. Зов диких предков… (Стоуну.) Я в гостиной! (К зрителям.) Сейчас вы увидите высший пилотаж в боевых условиях.

Входит Стоун. Оглядывает комнату.

Филипп!

Стоун останавливается, переводит взгляд на Трента. Внимательно рассматривает Трента. Потом начинает улыбаться.

Ну что ж, рад видеть вас в добром настроении!

Стоун медленно направляется к Тренту. Трент в ужасе стоит как вкопанный. Стоун протягивает вперёд обе руки. Кладёт их на плечи Тренту. Всматривается ему в лицо. Продолжает улыбаться.

Стоун. Давненько вас не видел.

Трент. Да!.. Верно… кажется, около… месяца, может быть, не уверен, даже… больше.

Стоун продолжает рассматривать Трента, тому явно неловко.

Стоун. Почему отменили встречу?

Трент. А! С этим… Э-э, с Глубоким Горлом? Не знаю. Они не говорят… Подозреваю, по соображениям безопасности. Жду, когда назначат вновь.

Стоун. Что заставляет вас думать, будто её опять назначат?

Трент. Ну, в общем… так они говорят.

Стоун. И тем не менее по какой-то причине они не потрудились сообщить вам, почему её отменили.

Трент. Нет-нет, ну, безопасность!.. Я имею в виду, знаете ли… они так сказали. Сказали насчёт этого. Слишком опасно встречаться вечером — вот что они сказали.

Входит жена Трента Энн. Она на четвёртом месяце беременности.

Энн. Одри приехала, дорогой.

Трент. Что?

Энн (направляясь к Стоуну). Привет! Меня зовут Энн Трент.

Трент. Вон! Вон отсюда!

Энн. Что?

Трент (бросается к ней, вполголоса). Убирайся отсюда! Иди! Объясню тебе всё позже. Не хочу тебя впутывать в это. Давай уходи!

Он уговаривает её, подталкивает, пытается вывести из комнаты, когда входит Одри.

Одри!

Одри. Здравствуй, миленький.

Стоун. Не предполагал, что вы составите нам сегодня компанию.

Одри. Да и мой клиент тоже. Мне нужно поговорить с тобой наедине, миленький.

Трент (удивлён). Конечно.

Одри (собираясь уйти с Трентом). Мистер Стоун, вы не возражаете, если мы с моим клиентом удалимся в…

Стоун. Нет, прошу вас, оставайтесь здесь, уважаемая. Так получилось, что ваше вмешательство весьма кстати, поскольку я обнаружил, что мне немедленно нужно позвонить. Может быть, ваша очаровательная жена покажет мне, где телефон.

Энн. Конечно. (Уводит его, оглядываясь с любопытством на мужа.)

Одри. Миленький, боюсь, у меня чрезвычайно плохие новости для тебя.

Трент. О!

Одри. Дай мне что-нибудь выпить.

Трент. А-а-а, разумеется. Гм…

Одри. Мартини, миленький. Пора бы уж знать.

Трент. Да. Конечно. И с… оливкой!

Одри. Нет, миленький. С долькой лимона.

Трент. Да, конечно. (Направляясь к бару.) Так что же это за… плохие новости?

Одри. Понимаешь… Кажется, твой продюсер, миленький, начал судебное дело против тебя.

Трент. Что?

Одри. Он возбуждает иск против тебя, миленький. За мошенничество.

Трент. Мошенничество?

Одри. А также за нарушение договора.

Трент. Что??

Одри. Тсс… Миленький. Прошу тебя.

Трент (шёпотом). Почему?

Одри. Точно не знаю. Вообще-то мне даже не положено знать то, что мне известно. Мартини, миленький — это не с ромом, а с джином.

Трент. Я думал, что это… Ах! Прости меня. Итак, как ты это… гм… ты это… э-э-э…

Одри. Узнала?

Трент. Да. Спасибо.

Одри. На этот раз ты, миленький, наливаешь водку.

Трент. Да. Извини. Джин! Вот что ты хочешь…

Одри. Да, миленький, джин. В мартини входит джин. Я узнала, потому что один из партнёров юридической фирмы, которая ведёт это судебное дело, решил предупредить меня о том, что готовится.

Трент. Разве это этично?

Одри. Какая уж тут этика…

Трент. Тогда зачем же он сделал это?

Одри. Очевидно, он твой поклонник.

Трент. А!

Одри. Теперь уж чересчур много вермута, миленький.

Трент. А-а-а.

Одри. Пожалуйста, миленький, начни всё сначала.

Трент. Так. Уфф! Итак, сколько он хочет? Наверное, аванс? Вот что он хочет? Чтобы я вернул ему этот проклятый аванс?

Одри. Боюсь, чуть больше того.

Трент. Как это может быть больше? Это всё, что я получил!

Одри. Иск предъявлен на пятнадцать миллионов долларов.

Трент. Пятнадцать миллионов долларов?!!

Одри. Да, миленький, долларов.

Трент. Но в этом нет никакого смысла!

Одри. Знаю. Совсем никакого.

Трент. Что же он думает, сколько у меня денег? Ты уверена, что он просит… именно в долларах?

Одри. Да, миленький, в долларах. В долларах, какими платят янки.

Трент. Что же он думает, сколько их у меня?!!

Одри. Откровенно говоря, не думаю, что он надеется выиграть дело.

Трент. Да-а?! Тогда для чего же он затеял всё это?

Одри. Мой друг юрист подозревает месть.

Трент. Месть?

Одри. Да.

Трент. За что?

Одри. Понятия не имею.

Трент. Но это же просто невероятно.

Одри. Возможно. Но если бы ты сдал свою рукопись…

Трент. Ну полно, Одри! Никто не предъявляет драматургу иск на пятнадцать миллионов долларов лишь потому, что он на пару недель запоздал с представлением рукописи! Ну чего он надеется добиться?

Стоун (который вошёл незамеченным). Вашего полного разорения, сэр.

Они поворачиваются к нему в изумлении.

И я полагаю, одни ваши судебные издержки приведут к этому. У вас удивлённый вид? В самом деле, сэр, что же вы думали, я оставлю ваше вероломство безнаказанным?

Трент. О чём вы говорите?

Стоун. Прошу вас, сэр, не время играть в наивность.

Одри. Какое вероломство?

Стоун. Есть доказательства, мадам, что ваш клиент всё-таки обнаружил то, что он отправился искать.

Трент. Это неправда!

Стоун. А я думаю наоборот.

Одри. Ты солгал мистеру Стоуну?

Трент. Нет. Ничего подобного.

Одри. Вы должны извиниться перед моим клиентом.

Стоун. Скажите этой леди, как вы поступили.

Трент. Не понимаю, о чём вы толкуете.

Стоун. А прозвище Глубокое Горло говорит вам что-нибудь?

Трент. Встреча была отменена!

Стоун. Вот это, сэр, ложь!

Одри. Мистер Стоун, извините меня. Если мой клиент утверждает, что встречу отменили, значит, — отменили.

Стоун. Несогласен.

Одри. Майкл?

Трент. Её отменили.

Одри. Дело закрыто.

Стоун. Этот человек нарушил условия нашего договора.

Одри. Мистер Стоун!

Трент. Одри…

Одри. Разреши мне, миленький! (Стоуну.) Полагаю, сэр, самое время вам уйти.

Стоун (Тренту). Расскажите ей, что вы натворили.

Одри. У вас что, сэр, плохо со слухом?

Трент. Одри…

Одри. Я сказала, не вмешивайся! Сама справлюсь! (Стоуну.) Мистер Стоун. Если мой клиент сказал, что встречу отменили, значит, — отменили. Мои клиенты меня не обманывают.

Трент (слабым голосом). Одри, прошу тебя.

Одри. Миленький, не вмешивайся! (Стоуну.) Дело, стало быть, закрыто. За исключением, сэр, ваших удручающих манер. Где, могу ли я спросить, вы воспитывались?

Трент. Я солгал!!!

Она поворачивается к нему, как будто её ударили.

Я солгал! Солгал! Я виноват!

Он хватается за голову и пытается сдержать слёзы. Она не знает, что делать, к кому обратиться. Обращается к Стоуну.

Одри. Не будете ли вы… столь любезны…

Стоун. Выпить?

Одри. Да, пожалуйста, что-нибудь… пить… Хорошо бы воды. Или… всё равно… не имеет значения. (Тренту.) Почему? Разве ты не доверяешь мне?

Трент. Конечно, доверяю.

Одри. Тогда почему? Мне нехорошо. Почему? (Берёт стакан.) Спасибо. Не понимаю… что происходит. (Смотрит в упор на Трента — тот отворачивается. Стоуну.). Я должна извиниться перед вами.

Стоун. Ну что вы!

Трент. Это не имеет никакого отношения к доверию. (После паузы.) Я просто не представлял себе, что сказать! (После паузы.) Встреча… она должна была всё прояснить? Ну, вот, а после неё всё стало ещё сложнее. Намного! И я решил: ладно, разберусь во всём сам. А потом скажу!.. Одри, я даже Энн не сказал, что произошло! Никому не сказал! Конечно, я доверяю тебе. Но это не имеет никакого отношения к доверию. (Помолчав. Стоуну.) Это вы устроили встречу?

Стоун отрицательно качает головой.

Знаете, кто это был? Тот, с кем я встречался?

Стоун снова качает головой.

Так откуда же вы знаете, что встреча состоялась?

Стоун. Я пустил за вами слежку, сэр. Как только вы взялись за мою работу.

Трент. Блестяще.

Стоун. Должен добавить, за всё это время мои агенты ни разу не видели, чтобы вы действительно писали.

Трент. Что же вы думаете, я пишу на улице? Я пишу в своём офисе!

Стоун. Разумеется. Поэтому-то мы и арендовали офис рядом с вашим.

Трент. Что? Чтобы подслушивать? Через стены?

Стоун. Да, сэр. И подсматривать тоже. Крохотное отверстие в стене за вашим письменным столом утверждает нас в мысли, что вы не писали.

Трент. Не писал? Что вы имеете в виду? Я пишу вот так! Понятно? Перегнувшись через стол! (Про себя.) Ну и личность! Невероятно!

Стоун. Ладно! Значит, вам нетрудно показать мне несколько страниц.

Трент. Страниц?

Стоун. Сэр, конец света приближается — мне нужны страницы.

Трент. Любой может выдавать страницы!

Стоун. Хотел бы взглянуть только на ваши.

Трент. Никогда не показываю рукопись, пока не кончил. Одри может подтвердить. Одри, ты как себя чувствуешь? Ничего?

Она кивает.

Как бы то ни было, дело не в страницах! Дело в концепции! Концепция — вот о чём нам следует говорить! Без неё пьеса — ничто.

Стоун. Сэр, без концепции пьеса, может быть, — ничто. Но без страниц она и того меньше.

Трент. Кто это сказал? Наверное, Аристотель.

Одри (вполголоса). Миленький, этот человек судится с тобой.

Трент. О'кей, прекрасно! Вам нужны страницы? Я дам вам страницы! Они у меня здесь… (Кидается к ящику стола, выдвигает.) И здесь… (Выдвигает другой ящик.) Страницы повсюду! Вам нужны страницы? Вот! Вот они, страницы! (Начинает метать их в воздух.)

Стоун (подбирает несколько страниц). Это страницы не из пьесы!

Трент. Вы правы. А для пьесы нужна концепция!

Одри. Майкл…

Трент. Я вполне в себе. Правда. Ну а теперь, если вам угодно знать мою концепцию, я изложу. Охотно. Потому что вообще-то я без ума от неё! И поверьте мне, её пришлось долго искать, а если точнее, я нашёл её только вчера. Но ожидание стоило того. Потому что эта концепция превзойдёт все ожидания! Бабах! Вот так! Трах! Вот так-то!

Одри. Миленький, ты здоров?

Трент. Конечно! Просто страшно взволнован. Скажи мистеру Стоуну, как важно для писателя, чтобы его волновала работа.

Одри. О да! Очень важно.

Трент. Видите! А если быть откровенным, меня это дело долгое время не задевало. Просто руки опускались. Но сейчас у меня подъём. И всё благодаря этой самой концепции. Теперь пьеса получится забавной.

Стоун. Что такое?

Трент. Забавной! Её будет забавно писать, забавно смотреть.

Одри. О чём мы говорим, миленький, об одной и той же пьесе?

Трент. Естественно! О пьесе про конец света. Получится очень весело. Ну что, хотите узнать, что это за концепция? О'кей, вот эта концепция: драматург как бы выступает в роли детектива. Ну как?

Стоун. Какой драматург?

Трент. Главное действующее лицо этой пьесы.

Стоун. А при чём тут драматург?

Трент. Он попал в пьесу, потому что он — единственная реальность, за которую я могу зацепиться! Этот драматург получает странное задание от человека, я бы сказал, похожего на вас, доброго человека, человека, наверняка неспособного тащить кого-то в суд. И этот драматург уважает этого человека, потому, что этот драматург, без сомнения, сама соль земли! Хотя, конечно, зло ему не чуждо… Я всё ещё не добрался до истины: честно говоря, просто не мог припомнить, где мы с вами встречались.

Молчание.

О'кей. Итак, этот драматург отправляете прямёхонько в Вашингтон с расчётом, чтс если эту тайну и можно где-то разгадать, то только там. И он начинает беседы с теми, кто, как говорят, располагает информацией И эти парни утверждают нечто странное: они говорят, будто нет ничего хуже, как прекратить производство ядерного оружия. И этот драматург задумывается: почему бы это? И продолжает идти по следу, настырный этот парень, он не сдаётся. И весьма скоро, знаете что? Он начинает кое-что понимать. Но не совсем. Никогда до конца. Одри, уверяю тебя, это самая заумная проблема из всех. Сначала она кажется бессмысленной. Потом появляются какие то проблески смысла! А потом ты обнару живаешь ещё меньше смысла, чем вначале! То есть, когда наступает просветление. Когда у тебя просветление, ты соображаешь хуже, чем в самом начале. Теперь я вас спрашиваю: что, весёлая эта пьеса или нет? Конечно, весёлая. А мы даже до половины её не добрались!

Стоун. Что произошло там, в Вашингтоне?

Трент. Это и есть другая половина.

Одри. Миленький!

Трент. Дела приняли плохой оборот. Понимаете? Никак не ожидал этого.

Одри. Миленький…

Трент. Я не верю в то, что я обнаружил. О'кей? Вот так-то. Спрашивается, что же мне теперь делать?

Входит Энн.

Энн. Чай, пожалуйста! (Несёт поднос с кувшином холодного чая и высокими стаканами.)

Трент (сердито, вполголоса). Энн, я ведь тебя просил…

Энн. Дорогой, я же пришла не присутствовать на твоей беседе, это твои гости, не мои, просто подумала, может, вам захочется чая со льдом. (Стоуну и Одри.) Мята из собственного сада. (Тренту, вполголоса.) Хочу быть любезной. Ты тоже мог бы попытаться. (Ставит поднос и уходит.)

Молчание.

Стоун. Когда ваша жена ожидает ребёнка?

Трент. Гм-гм, ожидает — где? О! Гм-гм, она, кажется, на пятом месяце, значит, через пять. То есть через четыре. Если, конечно, раньше не наступит конец света. Извините, я что-то очень взвинчен сегодня.

В комнату на цыпочках входит Энн. Делает шаг и останавливается. В руках — сахарница.

Энн. Сахар, пожалуйста! (Ставит сахарницу и на цыпочках уходит.)

Трент сердито смотрит вслед.

Стоун. Ваша жена, она очень грациозна.

Трент. Да.

Молчание.

Значит, так. Хотите знать, что случилось в Вашингтоне? Посоветуйте мне, что делать дальше, и я расскажу, что случилось. Ну как, идёт? Отлично. Начали. Этот парень, Глубокое Горло, он, значит, говорит: «Что же именно вам непонятно?» А я говорю: ля-ля ля-ля ля-ля. А он говорит: «И к каким же выводам вы приходите?» Ну, я ему сказал. И знаете, что он сказал? Сказал, что я прав.

Молчание.

Одри. Не стараешься ли ты донести до нас, миленький, в своём неподражаемом стиле ту мысль, что ты не поверил, что ты прав?

Трент. Нет, не поверил.

Одри. Даже когда этот человек, которого ты называешь Глубокое Горло, сказал, что ты прав?

Трент. Даже тогда.

Одри (размышляет). У меня сложилось впечатление, миленький, что этот человек — эксперт в своём деле…

Трент. Так оно и есть.

Одри (Стоуну). По-видимому, я что-то упустила. (Тренту.) Как подсказывает мне мой опыт, миленький, когда эксперт говорит тебе, что ты прав, это воодушевляет.

Трент. Ты ещё не знаешь, по поводу чего он сказал, что я прав.

Одри. Полагаю, самое время выпить что-нибудь покрепче.

Голос мальчика (за сценой). Папа, можно тебя спросить?

Трент. Нет! Не мешай нам! Ступай в свою комнату! (Стоуну и Одри, которая подошла к бару.) Я сказал ему, что я думаю, что использование ядерного оружия с целью предотвратить применение ядерного оружия — не срабатывает, во всяком случае — в перспективе. Слишком много шестерёнок, где систему просто заклинивает. Я сказал, что поломки как будто заранее заложены в конструкцию. Мы имеем дело, я сказал, с машиной, где аварии надёжно гарантированы, а дефекты тщательно устроены.

Стоун. И это то самое заключение, которое, по его мнению, справедливо, а по вашему — нет.

Трент. Да.

Стоун. Хотя к этому заключению вы пришли самостоятельно.

Трент. Да. Постойте. Дальше ещё сложнее. Я сказал ему, «О'кей, если я прав, как же так получается, что только мы с вами знаем об этом?» Знаете, что он сказал? Сказал, что это общеизвестно. Все знают.

Одри. Это уж, миленький, полная бессмыслица.

Трент (в возбуждении). Именно! Конечно, бессмыслица! Но почему здесь нет никакого смысла? Ну скажите мне, ну! Скажите! Почему?

Одри. Видишь ли… (После паузы.) Видишь ли, потому, что все знают… что то, над чем они работают, не срабатывает…

Трент. И?..

Одри. Зачем бы им продолжать работать?

Трент. Вот именно! Зачем бы им продолжать работать над тем, что заведомо не срабатывает?

Одри. Полагаю, тут заняты люди, которые не могут подыскать себе другую работу.

Трент. Ну да! Абсолютно верно. О господи!

Одри. Что такое?

Трент. Они не верят в то, что им известно. (В потрясении смотрит в пространство.) Они просто… я хочу сказать, не могут… знаете ли… поверить в это! Хотя знают, что так оно и есть. (После паузы.) Так же, как и я. (После паузы.) Они не могут в это поверить… потому что всё выглядит так, будто система должна работать! До сих пор она работала. Почему она не может действовать вечно? Понимаете? Логика. Самая страшная штука, которой когда-либо овладел человек. О господи!

Одри. Что же было дальше, миленький?

Трент. Там, в Вашингтоне? Где я брал интервью у всех этих парней? У них кое-что висело на стенах. Буквально у каждого. Помнится, мне подумалось: «Интересно, не принадлежат ли они к какому-то одному клубу?» В общем-то, я не придал тогда этому значения. Обычно на стенах развешивают плакаты с красотками. У этих же парней… у них висели эстампы художника Эшера. (После паузы.) Скажем, Глубокое Горло. Дайте я покажу вам, как он установил со мной контакт! (Смотрит вверх.) Вниз!

Фотография «замысловатого ящика» спускается.

Одри (к зрителям). Какие чудеса в домах у драматургов, а?

Трент. Смотрите. Видите? Конструкция не работает! И всё-таки — да, работает. Она невероятна! И всё-таки вероятна.

Одри. Как сооружают такие предметы?

Трент. Не очень-то представляю.

Одри. С удовольствием повесила бы в своём офисе.

Трент. Я бы тоже. Вот ещё картина Эшера, она есть у них у всех. Вниз!

На тросах спускается грандиозных размеров эстамп. Одри изумлённо смотрит на него.

Одри. Миленький, что творится у тебя в комнате? (Рассматривают эстамп Эшера.) Боюсь, я тут ничего не понимаю. Как можно заставить воду течь сразу и вверх и вниз?

Трент. Вверх!

Картина поднимается.

Одри. Благодарю тебя, миленький.

Трент. О'кей. Я ещё могу принять то, что он, Глубокое Горло, говорил до сих… То есть вижу, что он подразумевает здесь. Понимаю его наглядное пособие! Но то, что он говорил потом…

Продолжительное молчание.

И всё-таки в этом тоже есть, конечно, смысл… Иначе говоря, если первая часть верна…

Стоун. А первая часть состоит в том?..

Трент. Люди знают в глубине души, что система не работает… Хотя в определённом ракурсе и кажется, будто она работает.

Стоун. А вторая часть?

Трент. Вторая часть… она в ответе на вопрос, который я задавал буквально всем: «Зачем нам ещё больше ядерного оружия?»

Молчание.

Он сказал, нам нужно больше, чтобы мы смогли нанести ядерный удар первыми.

Одри. Что!

Трент. Это называется «упреждающим ударом».

Одри. Миленький, о чём ты говоришь?

Трент. «Упреждающий удар» основывается на посылке, что если ты быстро не ударишь противника в определённой ситуации, он ударит тебя. Это оборонительный акт.

Одри. Бить кого-то первым — это оборона?

Трент. Если ты знаешь, что он планирует тебя ударить.

Одри. А что, если он догадается, что ты знаешь, что он планирует?

Трент. То-то и оно! Тогда он должен обороняться от тебя. И он бьёт тебя немножко раньше, чем запланировал. И так до бесконечности.

Одри. По этой схеме, миленький, получается что никто ни на кого не нападает.

Трент. Верно. Каждый акт агрессии предстаёт здесь как оборона. Эта система опирается на высокие моральные принципы.

Одри. Тем не менее что-то с ней не в порядке,

Трент. Знаю.

Одри. Непонятно только, что!

Трент. Головоломка — и всё тут. (Стоуну.) Итак, я сказал ему: это безумие, это самоубийство! Если мы ударим первыми, они ответят и уничтожат нас в порядке возмездия!

Одри. Вот это-то как раз и непорядок!

Трент. Это лишь один из дефектов системы.

Одри. С таким другие уже не понадобятся.

Трент. Вообще-то самое смешное, что здесь есть свой смысл.

Одри. Какой?

Трент. Если тебе известно, что в один прекрасный день система должна рухнуть, значит, ты должен готовиться к этому. Ведь совершенно очевидно: когда она рухнет, кто-то один запустит свои ракеты. И тебе, ясное дело, не хочется, чтобы это был тот, другой.

Одри. Поэтому ты запускаешь первым?!

Трент. В подобной ситуации всё остальное бессмысленно. Если рассматривать с такой точки зрения, я имею в виду.

Одри встаёт.

Значит, таким-то вот образом ты и поступаешь. И как я сказал, нужно готовиться к этому, потому что, когда всё произойдёт, тебе захочется обладать всеми преимуществами, какие только можно добыть.

Одри направляется к выходу.

И вот почему тебе нужно больше ядерного оружия. Одри!

Одри уходит.

Извините меня. (Бросается за ней.) Одри!..

Стоун вперился в пространство. У него пустой взгляд.

Голос Трента (из-за кулис). Постой, ты просто не понимаешь, я не…

Музыка: сын Трента учится играть на рояле. Это простой этюд Баха.

Алекс, прошу тебя, не играй! Звуки рояля не умолкают. Я не говорю, что я… Алекс!!!

Одри возвращается. Она оставила в комнате свою сумочку. Трент следует за ней.

Одри. Пожалуйста, не нужно… Алекс!!! Прекратишь ты когда-нибудь!!! Не нужно уходить. Право, я лишь…

Она берёт сумку. Стоун по-прежнему смотрит в пустоту отсутствующим взглядом.

Одри, послушай. Я сам не верю, понимаешь… Алекс! Энн! Кто-нибудь! Прекратите же этот шум! Он мог бы поиграть позже… (Стоуну, который не следит за происходящим.) Неделями не занимается. А теперь заиграл! (Бежит и преграждает Одри дорогу.) Почему ты уходишь?

Одри. Прошу тебя, миленький, я не могу с тобой больше говорить. Я должна уйти. Прошу тебя.

Трент. Но я не верю в то, что рассказал тебе!

Одри. Тем хуже, миленький. Теперь, пожалуйста, если ты не возражаешь…

Трент. Алекс!!!

Музыка прекращается. Трент с чувством облегчения закрывает глаза. Одри уходит. Когда он открывает глаза, её уже нет. Он смотрит ей вслед. Пауза. И вот она возвращается, пристально смотрит на него. Снова пауза.

Одри. Кто только вбил тебе это в голову… (После паузы.) Майкл, как ты только можешь говорить такое. То, что совершенно бессмысленно! Более того — оскорбление для каждого человека на этой земле, который… Энн знает, о чём ты думаешь?

Трент. Одри, я пытаюсь объяснить тебе: я не верю в то, что этот человек сказал мне!

Одри. Но ты же говоришь, в этом есть какой-то смысл.

Трент. Да! Но лишь с одной определённой точки зрения!

Одри. Энн знает, чем ты занимался все эти последние месяцы?

Трент. Кое-что, не всё.

Одри. А Алекс знает?

Трент (как будто вот-вот разрыдается). Прекрати! Прошу, пожалуйста! И послушай! Я лишь пытался рассказать тебе то, что узнал!

Одри. И утверждаешь, что в этом есть смысл. Майкл, разве в этом может быть какой-то смысл? Что с тобой случилось, миленький? Во что ты превратился? (После паузы.) Я беспокоюсь за тебя, миленький, очень беспокоюсь. И к тому же, разумеется, чрезвычайно разочарована. А я-то думала, что в тебе больше… настоящего. Должна сказать тебе это в глаза, мы давно знаем друг друга, не люблю недомолвок. (После паузы.) В какой стране, тебе кажется, ты живёшь? (После паузы.) Возможно, ты слишком молод, чтобы знать, что это за страна, какой она была. Может быть, тебе снова почитать Джефферсона. (Помолчав.) Прости, миленький, я сейчас заплачу. Это страна, миленький, которая заслуживает… лучшего… чем ты. (Снова помолчав.). Это страна, миленький… большого величия. Не разрушай её, строй её. Укрепляй её. Открой для неё душу! Но, наверное, ты просто слишком молод. (После паузы.) Извини, больше не могу с тобой говорить. (Поспешно уходит.)

Тишина. Слышно лишь пение птиц.

Трент. Вот так вы себе представляли обречённость?

Стоун. Не совсем. Нет.

Молчание.

Пожалуй, выпью чаю. (Направляется к подносу с чаем. Наливает. Размешивает. Разглядывает содержимое.) Вам приходилось бывать в южной части Тихого океана?

Трент (озадачен). Нет.

Стоун. Восхитительные места! Невообразимой красоты, неподвластной воображению. Ну вот: мне довелось побывать там в годы войны, что не доставило никакого удовольствия, и потом ещё раз, в пятидесятых. У меня был близкий друг, учёный из Стэмфорда, он занимался ядерной физикой. Словом, он был одним из тех, кто проводил наши испытания, ядерные испытания, и как-то спросил меня, не хочу ли я отправиться с ним на судне, ну, знаете, таком наблюдательном судне. Моё присутствие там не было бы неуместным, поскольку мои широкие финансовые интересы включают лабораторию и исследовательский центр. Это там, в Калифорнии.

Трент. Вы делаете оружие?

Стоун. Веду исследовательские работы и конструирую оружие. Да, сэр, это одно из многих дел, которыми я занимаюсь. Не самая главная область моих интересов в этом мире, но одна из них. Я изучал химию и физику в Чикагском университете, всегда интересовался точными науками, отсюда моя любознательность учёного. Я слежу за научными достижениями. Как бы то ни было, мы оказались там, близ острова, известного — что довольно любопытно — как остров Рождества. Итак, мы были на этом судне, на этом военном судне не очень далеко, но на достаточно безопасном расстоянии от места, где должен был произойти взрыв. (После паузы.) Ожидая его, я заметил, что вокруг корабля кружилось много птиц. Они летели вслед за нами много дней, как бы сопровождая нас к месту испытаний. Там были по-настоящему превосходные экземпляры… действительно весьма редкие… Воистину божественные создания! Альбатросы могут летать целыми днями, скользить в нескольких дюймах над поверхностью воды. У этих птиц удивительно длинные крылья, хвосты, клювы, и всё это будто предназначено для чего-то другого. Если судить по конструкции этих птиц, то нельзя понять, что они такое: перед вами просто восхитительные создания. Наблюдать их — наслаждение. Вот чего я совершенно не ждал там увидеть, этих птиц, понимаете, не ждал их. Они стали приятным дополнением. (После паузы.) Итак, мы стояли на палубе, ожидая, когда взорвётся бомба. Нам сказали, она будет очень маленькой, поэтому никто особенно не беспокоился. Хотя раньше я и не видел подобных взрывов, но полагал, что эти люди должны, что ли, знать, чем они занимаются… Подумалось, они наверняка представляют себе всю опасность. К тому же всех нас достаточно тщательно проинструктировали. У всех были счётчики радиации. Нас одели в особые защитные костюмы. В соответствующий момент нужно было опустить затемнённые щитки, такие светозащитные забрала. (После паузы.) Вообще-то говоря, я испытывал нечто вроде досады, поскольку мне не льстило наблюдать взрыв какой-то бомбы-крошки. Она была меньше той, что сбросили на Хиросиму. Такого рода бомбы классифицируют как тактическое оружие. Это оружие можно использовать лрямо на поле боя. Честно говоря, я был разочарован. Хотелось увидеть что-то более запоминающееся! И мне даже не стыдно в этом признаться. Ядерное оружие, понимаете, обладает своего рода притягательным очарованием. Я испытал это сам и знал, что то же испытывают и другие. Когда подходишь к этому с точки зрения учёного, нельзя отрешиться от мысли, что вот здесь, так сказать, в твоих руках — эта возможность освободить энергию, которая рождает звёзды!.. Возможность заставить её выполнить твою волю… творить чудеса, поднять в небо миллионы тонн скал, и добыть всю эту силу из вещества размером с напёрсток. Непреодолимый соблазн!.. Что ни говори, я был, конечно, разочарован. Мой первый личный опыт должен был ограничиться чем-то малым, далеко не масштабным. Итак, мы стояли у борта. Начался отсчёт времени. Мы слышали его по громкоговорителю. И приблизительно знали, где и на какой высоте будет взрыв. (После паузы.) Потом внезапно я увидел всех этих птиц. Я увидел птиц, которых наблюдал до того на протяжении многих дней. Теперь их вдруг можно было рассмотреть во всех деталях через затемнённый щиток моего шлема. И они дымились. Их оперение пылало. И они вертелись колесом. И свечение продолжалось ещё некоторое время. Это была мгновенная яркая вспышка, но она была не такой уж мгновенной, потому что не угасала, слегка меняя цветовой оттенок. Это продолжалось несколько секунд, да, кажется, так. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы увидеть, как птицы падали в воду.

Вошёл Алекс, сын Трента, и остановился в стороне, слушает, но не совсем понимает, о чём идёт речь.

Они шипели, будто жарились на сковороде. Дымились. Они впитывали в себя столь интенсивную радиацию, что жар будто поглощал их. Их перья полыхали. Они ослепли. И пока ещё не было никакого сотрясения, никаких разрушений от ударной волны, о чём мы обычно говорим, когда обсуждаем последствия таких взрывов. Вместо всего этого были лишь те дымящиеся, бьющиеся в судорогах, чудовищно изуродованные птицы, что падали камнем вниз. И я мог различить пар над внутренней лагуной, там, где мощная вспышка вскипятила поверхность воды. (После паузы.) Да, не видел ничего подобного в моей жизни… И я подумал, вот как всё будет выглядеть, когда придёт конец всему. Мы все были… потрясены этой мыслью.

Трент в ужасе смотрит на Стоуна.

Это ваш сын, я полагаю?

Трент поворачивается к сыну. Тот выглядит испуганным.

Я никогда не встречался с парнишкой, хотя слышал, как вы говорили о нём несколько лет назад. Должно быть, ему сейчас… одиннадцать.

Трент поворачивается к Стоуну. Потрясён последними его словами.

(Мальчику.) Я встретил твоего отца вскоре после того, как ты родился.

Теперь Трента бьёт внутренняя дрожь. Он переводит взгляд с сына на Стоуна.

Алекс. Это кино? Вы смотрели такое кино?

Стоун. То, что я рассказывал?

Мальчик кивает.

Да, кино.

Мальчик уходит. Трент смотрит в зрительный зал. Свет постепенно гаснет.

Пожалуй, выпью чаю. (Идёт к кувшину, наливает стакан. Садится и потягивает чай.)

Трент в луче прожектора выходит на авансцену. Вся сцена почти в полной темноте.

Трент (к зрителям). Теперь понимаю, что он имел в виду… Помню, как я рассказывал кому-то… в гостиной, у кого-то дома, мы тогда жили в городе… У кого же дома? Не имеет значения… Нет, не имеет значения. И, конечно же, там был Стоун. И слышал… (После паузы.) Мой сын только что родился. Мы привезли его домой. Ему было… сколько? Пять дней, кажется. (После паузы.) И вот однажды жена ушла… И я остался с ним… Думаю, я был очень взволнован этим. Да. Потому что впервые оказался с ним наедине. И я взял его на руки, этот крохотный комочек, и начал ходить по нашей гостиной. Мы жили высоко, на каком-то верхнем этаже. Окна выходили на реку, на Гудзон, свет так и струился в комнату, был чудесный, звонкий осенний день, прохладный, просто великолепный. И я… посмотрел на это существо, на этот маленький комочек и понял… Понял, что никто никогда не был раньше полностью в моей власти. (После паузы.) И я понял, что он совершенно невинен. И он посмотрел на меня. И что бы он ни увидел, ни различил в тот миг, он увидел это глазами невинности. И он был в моей власти. И я никогда раньше не знал, что это значит, никогда не испытывал ничего, хотя бы отдалённо напоминающего это чувство. И я увидел, что стою у окна. И оно было открыто. И всего в нескольких футах от меня. И я подумал: «Ведь я могу уронить его за окно! Как просто уронить его…» И я приблизился к окну. Не верил, что такая мысль пришла мне в голову. И откуда она только взялась? Ни одна частица моего существа не чувствовала к этому мальчику ничего, кроме любви. Мы с женой так ждали ребёнка, мы любили друг друга, во мне не было ничего затаённого, никакого зла, никаких чёрных мыслей; никто никогда не мог бы любить своё дитя больше, чем я: так же, как я, — может быть, но не больше, не больше. И вдруг эта шалая мысль, что я могу уронить его из окна, и он будет падать десять, двенадцать, пятнадцать, двадцать этажей вниз, и когда он будет падать, я уже не смогу вернуть его назад и стану терзаться бесконечным раскаянием… и ничем никогда не искуплю этого, навсегда останусь без права на прощение, и если есть господь, то я был бы навеки проклят. И меня охватил ужас, он был тут, во мне. Я отошёл от окна. Это было нетрудно. Сопротивляться не представляло труда. Но я не остался у окна. И я закрыл его! И ушёл в глубь комнаты. Я сел, прижимая его к себе. (После паузы.) Да, это была шалая мысль, от лукавого, и я не мог бы сделать это, ни малейшей вероятности, нет, ни малейшей. Но я не мог рисковать, в этом был… очень, очень большой соблазн. И я должен был сопротивляться действием. (После паузы.) Нельзя сказать, что ничего такого не было. Что-то было… И понадобилось усилие, чтобы устоять, небольшое, но ощутимое усилие.

Молчание. Оглядывается на Стоуна. Освещение становится несколько ярче. Стоун всё ещё пьёт чай.

Если конец света придёт… он придёт вот так.

Стоун (между прочим). Думаю, так. (Пьёт чай.)

Трент. Вам хочется, чтобы он наступил, не так ли?

Стоун. Что именно?

Трент. Конец света. Хотели бы увидеть, как он нагрянет!

Стоун. Нет-нет, конечно, нет, это нелепо! (Потягивает чай.) Просто я знаю: если он наступит, это не было бы напрочь лишено интереса. То есть в этом есть нечто притягательное. Вот всё, что я имею в виду. Мысль об этом возбуждает моё любопытство. Но и многое другое вызывает у меня интерес. Не стоит придавать этому большого значения. Это действительно чудесный чай со льдом, передайте моё восхищение вашей жене. Думаю, секрет в свежей мяте, ничто не может заменить свежую мяту. Если не возражаете, я сорву немного в вашем саду по пути домой. Когда закончите?

Трент. Я не могу написать эту пьесу! В самом деле, я не знаю, как. Правда, это выше моих сил. Разве вы не видите, я не способен на это!

Стоун (идёт к окну в глубине комнаты, любуется видом). Красивая у вас земля. (Бросает взгляд на свои часы. Затем смотрит на Трента и улыбается.) Займитесь ею. (Уходит.)

Через окно в глубине комнаты видно, как вдалеке Энн ведёт Алекса за руку через поле.

Трент смотрит на них, забывшись в думах. Всё погружается в темноту, за исключением Трента и вида из окна.

Занавес

Content

Артур Копит
Конец света с последующим симпозиумом
Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе