Найман Анатолий

Кратер

Анатолий НАЙМАН

Кратер

* * *

В декабре девяносто девятого

на краю белоснежного кратера

мы стояли. А кто это - мы?

А такие ребята из Питера,

двое-трое, ну максимум пятеро,

обступившие скважину мглы.

А вокруг из тумана и зелени

урожай новогоднего семени

колыхался, как воздух в жару,

и земля, как больная жемчужина,

вся в испарине мелкой, простужена,

бормотала одно: не умру.

- Не умрем! - восклицали мы Северу

и стучали по голому дереву.

Не умрем, потому лишь, что - мы!

Хоть отверстие рваное в кратере

изъязвляло сердца - как в фарватере

пенный след лишая у кормы.

Вздору было с добром - но и главного:

нимб святого на гравий для ангела

шел, чтоб вымостить тропку в саду

монастырском - где сплошь гладиолусы,

завиваясь, вплетались нам в волосы

в девяносто девятом году.

Горизонт расширялся поблизости

не к простору, однако, а к лысости,

отчего мы спадали с лица.

Но казалось: немного усилия,

и распустится кратер, как лилия,

и столетью не будет конца.

* * *

Надвигается судьба,

как летящая над морем

многолюдная арба,

цифровой безглазый голем,

как набитая травой,

но и пневмой, но и лучшей

схемой тела цифровой

жизнь - точнейшее из чучел.

И, как под ноги ковер

пламени на шкуре тигра,

выстилает свой узор

сыфр к алифу, к цифре цифра.

Но в любой резной щели

между ними поместиться

лезет масса: не нули

и не целое, а - лица.

И особенно одно

отчуждается от формул,

будто серое рядно

белым шелком кто продернул.

Ниже, ниже колесо

рока. Шлейф событий рвется.

Ближе, ближе то лицо,

и неотвратимей сходство.

Числа мечутся. Но бунт

их - игра. Они орнамент:

номер рейса; дата; пункт

назначенья; и - кем нанят.

Hospitium

Ближе к старости в место глухое,

в городишко случайный хотел бы уехать,

где есть парк и канал и где за полночь лебедь

о последнем рыдает покое.

Где в витрине аптеки пробирки

эликсиров цветных и целебных сиропов,

и гуляет по площади местный философ,

чтобы ровно в четыре пройти мимо кирхи.

Здесь уже не сложу я из жизни мозаик,

потому что не знаю имен и историй,

потому что (зачем лишь и ехать-то стоит)

и меня ни одна здесь собака не знает.

Только ветер румянит мне щеки,

ветер юности, нежно-неистов,

тот, что гонит по парку, как листья, туристов,

тот, что сводит с былым, а не с будущим счеты.

Остальное - покой. От артерии к вене

шепот крови: оставьте в покое.

Чтоб, хорошее так же любя, как плохое,

обгонять хоть на малое время забвенье.

Софье шесть лет

Не торопись во взрослые, взрослый глуп,

он под подушку не сунет молочный зуб,

а ляпнет "кальций". Он говорит всерьез,

где бы смеяться. А все потому, что взросл.

Не повторяй за ними. Мильон их слов

прежде сопрел в мильоне других голов.

Взрослый всегда вспотел и всегда озяб

перенимай закалку у снежных баб.

Что ты читаешь? Читай про принцесс и фей.

Принцы румяны, хотя голубых кровей.

Гномы бегают вкось и наперерез,

а взрослые - тонус поднять или сбросить вес.

Цвета лица у них два - бледен и смугл.

Взрослый не верит в одушевленье кукл.

Ты же своей щёки раскрась, чтоб ожила,

красным и синим, взбей кудри и кружева.

Взрослые утверждают, что жить любя

так, как ты любишь - всей полнотой себя,

после детства нельзя, наступает сбой,

ты становишься всеми, никто тобой.

Так или нет, останься Софьей еще. Напяль

что-нибудь взрослое на себя - туфли, шаль,

волосы под античных матрон расчеши.

И не спеши за возрастом, не спеши.

Дивертисмент

- Скажите, почему это у вашего величества

в покоях королевских нигде нет электричества?

- Так мы же в счет покрытия вассальных обязательств

включаем свет их светлостей, сиянье их сиятельств.

- А почему не видно на улицах полиции?

- А потому, что служат в ней у нас одни патриции,

а так как эта служба, по мненью их, плебейство,

то из нее повальное мы наблюдаем бегство.

- Из-за чего бегут тогда военные из армии?

- Да всё из-за противника. Нет никого коварнее

противника: он дерзок, хитер и агрессивен.

Любой противник - дрянь, но наш - особенно противен.

- А почему?..- А потому! Конец аудиенции!

И мой совет вам: истину глаголют лишь младенцы, и

средь них находится ее высочество София:

ступайте к ней с вопросами - она мудрее змия.

Софье шесть с половиной

Как лезвие, отбита челка,

и прочь от восковых скорлуп

уносит мед, танцуя, пчелка

к румяному раствору губ.

Итак, на первый взгляд, игрушка.

Но где раешный маскхалат

дыряв, сквозит слепая дружба

с иконой, забранной в оклад.

Есть речь, есть лепет. Их основа

дыханье Сони. А итог

в сачке застрявший ветер, слово

с цветка гонящий на цветок.

Есть речь-тоска, и речь-забава,

и луг - бессмысленную тварь

гармонии, под крики "браво"

зевак, сметающий в словарь.

В наборе устарелых литер,

где "эс" - скоба, а "эн" - двутавр,

есть знак цветка. Цветок не лидер,

но сноска к тайне. Слаб, но храбр.

Так и она: нацелен облик

попасть в свой класс, найти свой вид,

но вся - еще узор, приемник

пророчества, еще магнит.

Отмечен челкой год господень,

к беседе пригнан язычок

и, как звезда в колодце в полдень,

блестит неведеньем зрачок.

* * *

Наступает суббота - но сна ни в одном,

и бормочет слеза: для чего я ползу,

безразличная к выводу, жизнь ли вверх дном,

или просто нет сна ни в едином глазу?

Наступает суббота - а все, что вблизи,

расплылось, как в пару очертанье колес

паровоза, хоть ясно, что все на мази,

а слеза - от усталости век и желез.

И пора начинать - то ли день, то ли что,

только как, если не было сна ни в одном,

если время - что после субботы, что до,

ни труда, ни покоя ни ночью, ни днем.

На реке

1

В ото льда отворённой, как окна, реке

мне мерещится туловище в парике

облачков; аллегория веса и спеси;

вариант привиденья в классической пьесе;

оркестровая яма - куда снесены

головешки созвездий в забытых спектаклях,

выпускавших под занавес символ весны

ствол березы в катящихся россыпью каплях.

Что мешает триумфу таланта? Триумф

выживанья. Тем признак невнятней, чем ближе.

Праздник солнца уходит за тучу, чтоб грунт

привести в состоянье питательной жижи.

И безглавое тело на блюде земли

потому-то и видится нам регулярно,

чтобы мускулы нас, а не мысли вели

и не тяжестью шарма сгибали, а скарба.

Просто мир-по-старинке с поправкой на сто

или тысячу лет, просто жизнь-по-привычке

надо скрасить собой - как кузнечик, в гнездо

принесенный в пластмассовом клюве синички.

Чтоб ни грез, ни видений. Береза в лесу

над рекой. Декорация - тоже искусство.

Чтоб, держа меня вниз головой на весу,

птица думала: "Да. Заурядно. Но вкусно".

2

Под сводом небес третьесортной земли

клеймо золотое, в реке, пополудни,

я видел. Как звенья кольчуги. Нули.

Как косточки счетов на острове лютни.

Картинка? Ну да. Но не символ, а нерв.

Безглавое, с солнечным только сплетеньем,

оно для меня совершало маневр,

конечности пряча из пламени в темень.

Пейзаж? Пусть пейзаж. Но который в реке

не мог отразиться - как яркая сцена

с героем под маской пустой, в парике

цветных облачков. Как сиянье из центра.

Портрет? Может быть. Но не стран и эпох,

а молнии внутренней, тиков удава

как в атласе схема удара под вздох,

как спрут электрической тьмы от удара.

Затмение, в общем. Со вспышкой в мозгу

и хохотом, смахивающим на рыданье.

С пустым ореолом на том берегу.

Короче, страданье. Без смысла. Страданье.

Content

Найман Анатолий
Кратер