Мустейкис Алекс

Experimentum Crucis

Алекс МУСТЕЙКИС

Experimentum Crucis

Он лежал, распростертый на операционном столе, и тысячи датчиков, закрепленных на его теле, высасывали из глубин его драгоценные крохи информации. Провода паутиной расходились в разные стороны, исчезая в недрах десятков сверхмощных вычислительных машин, объединенных в единую сверхсистему, перерабатывающую огромное количество информации для одной цели -- цели Эксперимента. Больше всего датчиков было закреплено на его голове, -- там, под кожей и черепной костью находилось то, чьи тайны человек штурмовал уже не один век. Менялись времена, менялась тактика и техника штурма, но объект исследований слишком хорошо хранил свои тайны и раскрывал их очень неохотно. Нетерпеливые экспериментаторы, желая узнать за время своей жизни как можно больше нового, совершенствовали орудия осады. Самым новейшим из этих орудий и был этот комплекс аппаратуры, созданный совместными усилиями нескольких университетов, и, по замыслу его конструкторов, способный проникнуть за некий барьер, возникший вдруг на пути познания Объекта. О наличии этого препятствия уже давно догадывались некоторые философы, его присутствие замечали отдельные исследователи, обогнавшие свое время, но только с недавних пор основная масса ученых, подталкиваемая требованиями эпохи -как экономическими, так и социальными -- вплотную подошла к границе, словно нарочно закрытой, как будто защищающей заповедную область от вторжения разума.

Человек, лежавший на столе, не чувствовал датчиков. Изо всех чувств, данных ему природой, сейчас остались только зрение и слух, прочие были отключены для чистоты Эксперимента. Человек видел купол операционной, сходящийся вверху в голубой полутьме, видел направленные на него телекамеры, призванные запечатлеть для истории каждую секунду этого грандиозного Эксперимента. Но вот сверху в поле зрения человека вплыло круглое, неестественно синее при этом освещении лицо профессора. Человек отметил, что проф сильно волнуется -- Эксперимент был его детищем, -- и удивился, что способен еще что-то отмечать.

-- Не волнуйся, Мартин, -- сказал профессор. -- Постарайся запомнить как можно больше. Работают все регистраторы, но главное узнаешь только ты. Мы будем активизировать память, но все в конце концов зависит от тебя.

Мартин закрыл и открыл глаза. Это означало: "Не волнуйтесь вы, проф, а я-то сделаю все, что от меня зависит".

Кто-то тронул профессора за плечо. Мартин не видел, кто, да и какое это имело значение?

-- Полторы минуты, Мартин. Счастливого тебе пути... и возвращения. Мар

тин снова закрыл и открыл глаза. "Идите, проф, я есть и буду в

порядке." Мягко хлопнула герметичная дверь. Последние звуки. Медленно гасли лампы, мир погружался во тьму. Последние кванты света. Все. Где-то на пульте за стеной горят и мигают цифры, показывая время до начала Эксперимента. Наверное, сейчас это тридцать секунд. Через тридцать секунд на определенные электроды поступят определенные сигналы, бесшумно стекут с платиновых игл и растворятся внутри его, Мартина, сознания, внутри памяти, внутри его несложных мыслей, которые, словно нехотя, медленно плывут по лабиринтам Объекта в то самое время, когда истекают последние мгновения.

..............................

Старт! В мозг ворвалась лавина сверкающих звуков и грохочущих ароматов, пронзительных вспышек и тяжелых, давящих, ни на что не похожих вкусовых ощущений. Мысли вырвались из своего храма, где они обитали много темных тысячелетий, рассыпчатым цветным фонтаном ринулись в поднебесье, и, не найдя там ничего интересного, желтыми листьями мягко опустились на землю. Налетел свежий, пробирающий до костей ветер, взметнул листья в воздух и понес их вдаль, к белым вершинам гор, виднеющимся сквозь туманную дымку на горизонте.

Мартин стоял в осеннем парке. Это была та унылая пора, когда еще не сверкает снежное великолепие зимы, и уже не радует глаз разноцветный осенний наряд деревьев. Листья уже все лежат под ногами, легкий морозец подернул лужицы тонким зеркалом льда, а солнце, несмотря на полудень, не собирается подниматься в безоблачном, светло-голубом небе выше последних, одиноко дрожащих на порывистом холодном ветру желто-коричневых листочков клена.

Листва уютно шуршала под ногами. Сегодня, выходя из дома, Мартин накинул на плечи легкую, уже явно не по погоде, куртку, и теперь каждый порыв ветра пронизывал ее насквозь, давая понять, что теплые дни позади и пора более внимательно следить за погодой.

-- Такая погода чрезвычайно располагает к философским размышлениям, -раздался за спиной Мартина знакомый голос. Мартин обернулся.

-- Вы правы, проф. И погода, и весь этот вид, -- Мартин обвел рукой вокруг, -- все это наводит на мысль, что все преходяще, за любой весной следует лето и осень...

Профессор усмехнулся.

-- Ты не совсем верно провел аналогию с закономерным концом любого бытия, Мартин. Природа скорее намекает нам на цикличность всех ее явлений, на то, что рано или поздно все возвращается на круги своя, а вовсе не на то, что под луной ничто не вечно.

-- Пусть так. -- Мартину вообще не хотелось говорить, ему хотелось просто созерцать это медленное, торжественное увядание природы.

-- Природа обновляется каждый год, -- продолжал профессор, -- а человек рождается и умирает только один раз. Это банальная истина, но именно она приходит мне в голову при наблюдении такого явления природы, как осень. Наше мышление соответствует нашей жизни -- родиться, чуть-чуть пожить, состариться и умереть, -- и поэтому это время года так печально действует на нас. Мы видим в нем аналог нашей старости, времени подводить итоги нашего земного бытия, обобщать увиденное на жизненном пути сквозь весну и лето, вспоминать все былое, так сказать... Если бы мы жили вечно, то радовались бы осени, ведь за ней период стирания ненужной информации -- зима, и время следующего рождения -- весна. Ведь радостен для нас только миг ожидания больших перемен...

Воркотня профессора вдруг притихла и удалилась на второй план. Вдали, по ковру опавшей листвы, между белыми стволами берез, шла какая-то фигурка -- и ее вид, походка, и еще что-то неуловимое, -- пробудили в глубине души Мартина давние воспоминания, неясные, смутные тени, ощущение чего-то давно ушедшего, утерянного во тьме лет захлестнуло Мартина, и он, спотыкаясь, побежал навстречу.

-- Мама! -- и он уткнулся своей маленькой, коротко стриженой головой ей в грудь, слезы радости от случайной встречи текли по его лицу. Вокруг ходили люди, они задевали их, толкали своими чемоданами, гул их голосов сливался с гудками паровозов, а он все стоял, прижавшись к самому дорогому, самому-самому, что было у него в жизни, и его уши слышали среди всей вокзальной какофонии легкий шепот: "Мартин... сынок мой..." Потом они вышли из вокзала, шли по переходной дорожке над ревущей, мигающей тысячами огней автомагистралью, он держал маму за руку, в его душе звучала музыка удивительного тепла и спокойствия, а в голове неслась странная круговерть воспоминаний. Какая-то незнакомая темная комната, еле освещенная потрескивающей лучиной, зажатой в страшном, похожем на большого железного паука устройстве, сырые стены, маленькое окошко, в которое ничего не увидишь, еще один тлеющий огонек слева вверху, перед странными картинками в поблескивающей оправе, выползающая сбоку громада печи, еле различимая в полутьме. Мать сидит на потемневшей от времени и копоти лавке, он, почему-то девочка, совсем маленькая, держит ее за подол, они вместе смотрят на приоткрывающуюся дверь, где в клубах пара и холода возникает что-то мохнатое, шевелящееся, и это что-то сбрасывает тулуп, пахнущий морозом и лошадью, садится на противоположную лавку, положив громадные кулаки на стол, сверкая из-под лохматых бровей белками глаз, и говорит басом: "Ну что, мать, жрать сготовила?"

Потом какой-то неуловимый переход, и они все вместе -- он, отец и мать -- на берегу реки. Зеленый луг высоким -- выше роста отца -- обрывом переходит к небольшому пляжу. Они располагаются на траве, там, где обрыва почти нет, но ему хочется взобраться на самый верх, подойти к самом краю и смотреть вдаль, -- за рекой до самого горизонта тянутся зеленые пушистые поля, разделенные кое-где гребнями лесополос. А если повернуться назад, то видны опять поля, но на самом пределе видимости, у горизонта, подернутые синим дымком, виднеются трубы и шары химического завода, чуть левее -- девятиэтажки города. Они играют втроем в мяч, и он часто выигрывает, потом купаются, загорают, снова играют... Он сидит на самом краю обрыва, свесив ноги, только потому, что это ему не разрешают, и видит в чистом, голубом, бездонном небе плывущую точку. Он еще успевает подумать -- что это, птица или самолет, -- как точка вырастает, превращаясь в нечто, и это нечто с крылатой стремительностью, пышущее пламенем, в злобном металлическом оскале проносится над ним. Воздушный вихрь сбрасывает его с обрыва на пляж, и почти сразу все вспыхивает. Зеленые поля, гребешки лесополос -- все заливает нестерпимо яркий, нечеловеческий свет, в котором деревья сгорают, как спички, потом земля вздрагивает и падает на него сверху. И все дальнейшее, словно испугавшись жуткого зрелища, видится непонятными отрывками, вот он выбирается из-под обвалившегося обрыва, плачет, зовет маму, стараясь не взглянуть туда, куда смотреть ни в коем случае нельзя, вот в багрово-черном небе беззвучно возникает вертолет, и вот он уже смотрит из иллюминатора на дымящиеся развалины, на то, что недавно было городом и заводом, -- и все опять уходит в черную глубь, где нет ни крупицы света, ни малейшего звука.

Мартин всплыл из темноты собой -- сорока двух лет, холост, не имеющий, не привлекавшийся и так далее. Он лежал на кровати, в своей маленькой комнатушке, отделенной от соседей лишь двумя тонкими фанерными перегородками, -- долго лежал, замечая только, как отчаянно колотится сердце и медленно высыхает выступивший на лице холодный пот. Потом до его сознания начали доходить другие звуки -- хлопанье дверей, звон посуды, ругань старух на общей кухне, неопределенный уличный шум. Дореволюционный будильник с треснувшим пополам стеклом мерно тикал на тумбочке темного дерева, и его тиканье органично вплеталось в симфонию звуков коммунальной квартиры, более того -создавало ощущение ритма и осмысленности всей окружающей жизни. Мартину нужно было идти в контору, где он, надев черные нарукавники и пенсне, целыми днями перекладывал на своем столе с места на место бумаги, о содержании которых не имел и понятия. Но у него еще было время просто полежать и посмотреть в покрытый сетью трещин потолок. Он лежал и вспоминал свою жизнь -тихую жизнь добропорядочного человека, который не гнался и не погонится ни за чем необычайным, который всегда предпочитал синицу в руках, которого больше всего на свете страшили перемены -- из-за необходимости решать что-то самому. И думалось Мартину, что часто таких людей жизнь крутит и бросает, как попало, особенно в подобные бурные исторические периоды, а эти люди, как несомые ветром семена клена, пытаются хоть на миг остаться на месте, пустить корни и ловить крохотные лучики света, довольствуясь малым и не претендуя на большее. Но ветер перемен вновь срывает их с места, обрывает корни и листья, забрасывает неизвестно куда -- за границу, в иные пространства, но и там они умудряются прижиться и создать вокруг себя тихую атмосферу затхлого постоянства... Ведь Мартину повезло -- вихри революции и гражданской войны практически обошли его стороной, и он жил такой же серой, размеренной жизнью, что и раньше.

Мартин надел черные нарукавники с красивой красной эмблемой и сел за стол. Предстоял еще один день имитации трудовой деятельности, чем Мартин и занимался всю свою сознательную жизнь. В школе он имитировал учебу, пользуясь как шпаргалками, так и высоким положением своего отца, потом быстро нашел себе тихое местечко, где вся работа сводилась к нахождению грамматических ошибок в каких-то бумагах. Сперва он действительно пытался это делать, и, увидев на листе слово "дискриминация", честно исправлял его, но потом разочаровался и начал просто перекладывать листы с одного места на другое. После революции он стал консультантом по делам изобретательства, и занимался он там тем же.

-- Иван Петрович, вам еще одно заявление, -- сказала сидящая за соседним столом машинистка и протянула лист бумаги. Мартин взял его, поднял сукно, покрывавшее стол, и хотел уже отправить лист туда, где уже скопился трехдюймовый слой подобных заявлений, но потом передумал и рискнул прочитать. Трудно сказать, что привело его к такому решению -- то ли сон, в котором его лупил розгами отец, то ли весеннее солнце, так весело освещавшее лист, только Мартин нацепил пенсне и принялся читать.

Заявление!

Я, изобретатель второй категории Нихтанор Ферштейнов, заяв

ляю, что изобрел вечный двигатель третьего рода. Принцип

действия основан на втором законе термодинамики, уравнении

Гейзенберга и теории вакуумного коллапса. Основная труд

ность заключается в получении малогабаритной вращающейся

бархатно-черной дыры, но способ получения приведен в [13].

Движущимся элементом конструкции является четырехмерный ма

ховик, разгоняемый частицами Лесажа [27] в неравномерном

гравитационном поле [68]. Опасность использования, крепко

заключенная в реализации виртуальных лептонов и барионов

[56] в условиях сильной кривизны моллюска отсчета [80] све

дена к абсолютному нулю [5] центробежным регулятором, опи

санным у Кулибина в [6].

Дальше шел перечень использованной литературы с указанием веса каждой статьи.

Мартин поднял глаза на изобретателя.

-- Видите ли, уважаемый Нихтанор, ваш двигатель, не спорю, может, и будет работать, дело не в этом. Он просто экономически невыгоден. Все упирается в смету необходимых затрат, которая, как вы знаете, есть эквивалент общественно-полезного труда в вашем микрорайоне. Поэтому без научно обоснованного контекста я не могу подписать ваше заявление. А контекст -- он разный бывает... Вы поняли, что я имею в виду?

Изобретатель задумался, запустив одну руку себе в бороду, а другой начав чесать затылок. Третью он благоразумно держал на коленях, как символ мирного невмешательства.

-- Без инспекции тут не обойтись, батюшка, -- изрек он могучим басом результат своих четырехминутных раздумий.

-- Я абсолютно с вами согласен, -- Мартин поправил на голове фуражку с надписью на околыше -- "Инспектор" -- и сел вместе с изобретателем в подкативший вдруг из-за угла кабриолет. Извозчик повернул ключ зажигания, и они поехали. Молчание длилось, впрочем, недолго, вскоре извозчик перебрался к ним на заднее сидение и заговорил:

-- Обратите внимание, господа, как по мере проникновения в глубину зоны СМ теряются логические конструкции. Мы видим каскад воспоминаний из зоны КП, затем наблюдаем компиляцию неосознанных вариаций наследственной памяти, и вот, в конце концов приходим к прямому нарушению причинно-следственных связей. Или причиннонаследственных? Ох, неспроста это, неспроста, попомните мои слова... То ли еще будет!

Путаясь в тулупе из синтетической овчины и старчески кряхтя, он перелез на свое законное место, натянул вожжи. Заскрипели тормоза, кабриолет плавно остановился. К Мартину тут же подбежала заведующая столовой и поволокла его за свободный столик. Там Мартин с удовольствием -- правда, не очень большим -- съел неплохой ужин -- жаркое из блателл, специально привезенных из Германии. (Возникло вдруг у Мартина подозрение, что были блателлы всего-навсего вульгарис, а не германикус, но так подозрением и осталось.) На третье блюдо, поданное после первого, был сок алоэ -- Мартин нашел его весьма тонизирующим. Он вытер губы белоснежной салфеткой с красивой вышивкой и спросил:

-- А как у вас дело с продажей спиртного?

-- Боремся и с тем и с другим, -- бодро ответила заведующая, -- прилагаем все усилия для создания невыносимых условий. Вот, например, объединили винный и кондитерский отделы в один. Теперь желающие выпить должны долго стоять в очереди желающих купить ирис "Кис-кис" и конфеты "Школьные". У них будет достаточно времени подумать о своей пагубной привычке, уверяю вас!

-- Хорошо, -- заметил Мартин, явно игнорируя двусмысленность последнего предложения.

-- Этому же способствуют плакаты "Пьянству -- бой", "Приносить и распивать запрещается", "Выше знамя соцсоревнования".

-- Да-да, -- невнимательно согласился Мартин. -- А что же теперь?

-- Теперь вот что, -- сказала заведующая, пододвигая Мартину чистый лист бумаги. -- Распишитесь.

-- Мартин поставил внизу витиеватую роспись и облегченно откинулся на спинку стула.

-- Как мало нужно человеку для сделки с совестью, -- сделала вывод заведующая, забирая листок.

-- Вот как, -- безразлично хмыкнул Мартин.

-- Все люди продают свою совесть, -- убежденно проговорила заведующая. -- Ведь как у человека наступает удовлетворенность собственным поступком, так он и забывает про совесть. Одним хватает сытного ужина, другим -- белого конвертика, третьим... Ха! Третьим достаточно ощущения того, что они поступили правильно -- в согласии со своей верой. И они думают, что так их заставляет поступать -- смешно повторять -- общественный долг, а на самом деле причина этого в их самоудовлетворенности и внутреннем комфорте. Им не хочется идти вразрез с собственными представлениями о каких-то абстрактных понятиях, которые сами же и придумали. А на самом деле все любят комфорт, и какими путями он достигается -- через осознание общественного долга или белый конвертик -- не все ли равно?

-- Вы в корне не правы, -- мягко возразил ей шеф-повар, застенчиво крутя в мозолистых, перепачканных землей и зеленым горошком руках свой кристально белый колпак в мелкую клетку. -- Уж не будете ли вы утверждать, что нет на свете людей, думающих не только о собственном комфорте? Я знаю -есть немало людей, которые пожертвуют любым своим благополучием, чтобы бескорыстно помочь страждущим!

-- Все дело в понятии комфорта, -- гнула свою линию заведующая. -- Комфорт бывает внешний и внутренний. Или, если хотите, моральный и материальный. Есть, конечно, такие, для которых моральный внутренний комфорт значит гораздо больше. Для них видеть, что кто-то голодает -- хуже некуда, конечно, если сами более-менее сыты. Возникает моральный дискомфорт, который они устраняют якобы безвозмездной помощью. А сами-то получают больше! У них уже есть моральный комфорт и чувство правоты своего дела, когда у окружающих -- комфорт только материальный.

Она схватила Мартина за плечо и сильно тряхнула.

-- Не гонись за моральным комфортом, будь материалистом! Иди к милиционеру, он сумасшедший и все тебе объяснит!

В полном смятении Мартин вышел из сверкающего чистотой храма Общепита и оказался на оживленном перекрестке. Взад и вперед, вправо и влево, безо всякого порядка, сразу с четырех сторон непрерывным потоком текли автомобили, мотоциклы, автокраны, велосипеды, трамваи, дорожные катки, железнодорожные цистерны. Механизмы сворачивали, сталкивались, прыгали друг через друга, разбивались, и все же движение не затихало ни на секунду. Над перекрестком стоял ровный шум двигателей и лязг столкновений, грохотание цистерн на стыках рельсов и шуршание велосипедных шин об асфальт. В середине всего этого хаоса, подложив под соответствующее место вышитую подушечку, невозмутимо стоял на голове поджарый йог в белой чалме. Машины его не задевали, он был единственно непоколебимым островком покоя в море лязгающих волн.

Мартин размышлял недолго. Он разделся, аккуратно сложил одежду стопочкой на ступеньках, прижал обломком кирпича, чтобы не разметал ветер, и, внутренне поежившись, спустился к бушующим железным волнам. Они с грохотом налетали на берег, окатывая Мартина жемчужной пылью нитроэмали. Мартин пощупал воду кончиком пальца. Вода была холодной. Он зажмурил глаза и отважно кинулся вниз головой в бурлящий водоворот. Вынырнув на поверхность, он отдышался и брассом поплыл к островку с йогом.

Он вышел из воды на песчаный берег, отряхнул воду с головы, попрыгал на одной ноге, вытряхивая капли из уха, и направился к йогу. Йог заметил его и принял символическую асану приветствия, отвернувшись от Мартина. Потом он, конечно, встал на ноги.

Йог оказался немолодым мужчиной лет тридцати пяти, одетым по общепринятой моде -- в поношенный сюртук и серые плавки. Рост у него был невысокий, и теперь он вопрошающе смотрел на Мартина сверху вниз.

-- Здравствуйте, -- сказал Мартин.

-- Здравствуй, -- ответил йог, поправляя галстук и отлично смотрящиеся на нем итальянские очки-капельки, лежащие, правда, во внутреннем кармане жилетки.

-- Я ищу милиционера, -- объявил Мартин.

-- Милиционер -- это я, -- самодовольно заметил собеседник и указал на приколотый к лацкану опознавательный знак -- крохотную фуражку с красным околышем.

-- Я путешественник, -- сказал Мартин. -- Я побывал во многих местах, где и по сей день не ступала нога человека. На моем костюме вы обнаружите звездную пыль и брызги Млечного пути. Но я хочу знать, куда мне отправляться дальше.

-- Идем со мной, сын мой, -- ответил милиционер, -- и я укажу тебе дальнейший путь твой, ибо таково мое предназначение -- направлять заблудших на путь истинный. Мое имя Агасфер, идем, я препровожу тебя туда, где ты должен быть и где ты окончишь путь своих скитаний по этой земле.

И они пошли по пустой темной улочке, только вчера заасфальтированной, еле освещенной желтыми огнями натриевых ламп, светивших в непроглядную темноту сквозь густые кроны тополей, кленов, акаций, елей, платанов, яблонь. Луна печально освещала сзади их одинокие фигуры, и струились перед ними по асфальту длинные дрожащие тени, темные, как абсолютно черное тело.

-- Вы не поверите, где только я не побывал, -- говорил Мартин, и его негромкий шепот разносился по всей улице, пугая бродячих кошек и летучих мышей. -- Я бы сам не поверил, если бы кто мне рассказал. Фантастика!

-- Фантастика, -- хмыкнул Агасфер, -- как мы пренебрежительно относимся к ней, что готовы назвать этим словом даже россказни трепачей! А ведь это мощный инструмент познания мира, заслуживающий гораздо большего внимания. С помощью него можно было бы создать альтернативу самому Эксперименту, если только концепция виртуальных миров была бы доведена до своего логического завершения.

-- Не смогли бы вы изложить свою мысль немного пояснее, -- попросил Мартин. -- Я столь много видел за сегодняшний день, сейчас мой мозг переполнен впечатлениями и плохо воспринимает подобные речи.

-- Ты точно заметил, что я могу пояснить именно свою мысль, а не чью-то там еще, -- сказал Агасфер. -- Было бы интересно пояснять мысль чужую, когда и о своей-то имеешь весьма приблизительное понятие. Ведь что есть мысль? Мысль -- это...

-- Мы отклонились от темы, -- перебил Мартин, -- а говорили мы о логическом завершении.

-- О да, я превосходно помню весь наш разговор, -- ответил Агасфер. -У меня все записано. И раз ты так упорно требуешь подробного объяснения, ты его получишь.

Он небрежным движением нажал кнопку на висящем у него через плечо маленьком магнитофоне. Мартин захотел рассмотреть его марку, но увидел лишь выдавленные в пластмассе слова "задатчик программы", да и то очень крохотным, почти незаметным шрифтом.

-- Здравствуй, Мартин, -- сказал магнитофон.

-- Здравствуйте, -- ответил Мартин.

-- Ты хочешь узнать, почему ты здесь, и для чего ты здесь, -- утвердительно сказал магнитофон.

-- Да, -- согласился Мартин. -- Этот вопрос мучает меня всю жизнь. Я бы все отдал, чтобы получить на него ответ, и...

-- Не спеши, Мартин, -- перебил магнитофон. -- Не ручайся за жизнь, которой, может, и не было, и не обещай отдать все, чего у тебя может не быть вообще. Ведь ты здесь -- и это Эксперимент.

-- Эксперимент, -- повторил Мартин, соображая. -- Надо мной, надо полагать?

-- Нет, -- сказал магнитофон. -- Глупо было бы считать задачей всего лишь изучение мозга. Вопрос в его связи с миром отражения и реальным миром, и для тебя, Мартин, это важнее прочего. Даже важнее того, кто на самом деле ставит Эксперимент, и над кем.

-- Это чушь, -- возразил Мартин. -- Я здесь, и это Эксперимент? Я здесь живу, живу уже тридцать три года, ничего не знаю, и вдруг это оказывается Эксперимент! Но что за Эксперимент? Что-то нужно сделать, чего-то достичь... Преодолеть трудности... Но это здесь! А там? Там -- тоже Эксперимент?

-- Ты сам сказал, -- ответил магнитофон.

-- Нет, -- ответил Мартин себе. -- Здесь -- это здесь, никакого "там" не существует. И я просто никогда не поверю в Эксперимент. Я не верю в слова. Тем более в байки незнакомого магнитофона.

-- Какая разница, кто сказал, -- заметил магнитофон. -- Ты мог услышать это где угодно. Мир пропитан Экспериментом, он все время кричит о нем. Впрочем, ты можешь и не верить. Но можешь и проверить. В конце пути, естественно...

-- Что проверять? -- спросил, уже совсем теряя самообладание, Мартин. -- Я точно знаю, что в моем реальном мире нет места вашему Эксперименту! -Он наклонился к магнитофону, у которого к тому времени отросла седая профессорская бородка, и крикнул прямо в динамик:

-- Не верю!

-- В этом-то и заключается цель Эксперимента, -- донеслось из-под бородки.

Мартин выпрямился и беспомощно посмотрел на Агасфера. Магнитофон заурчал и заиграл медленную, тягучую мелодию. В этой мелодии неслышно падали секунды.

-- Тебя ввели в искушение, брат мой, -- нарушил, наконец, молчание Агасфер. Он дернул магнитофон за бородку, и тот замолчал.

-- Воистину так, -- ответил Мартин.

-- Главное -- устоять перед кознями лукавого, -- сказал Агасфер. -- И стоит ли тем более задавать вопрос -- кто именно ставит Эксперимент, если, говорят, его-то и вовсе нет. Тебе, Мартин, остается вера -- ведь верить или не верить ты всегда в силах. Но ведь ты легко сможешь доказать свою правоту, не так ли? Дьявол задал тебе вопрос -- теперь ты, Мартин, смотри на все великолепие окружающего тебя мира, и ответь на него!

Мартин огляделся.

Они стояли на высоком берегу широкой величественной реки, медленно несущей свои воды мимо лесистых берегов, обрывистых излучин и песчаных островов. Над водой кружили и кричали чайки, они внезапно устремлялись вниз и выхватывали из серо-синих волн серебристую трепещущую рыбешку, подкидывали ее в воздух и заглатывали целиком, на лету. Противоположный, низкий берег желтел песчаным пляжем, на который медленно наступал зеленый цветущий луг. А на этом, обрывистом, берегу высились вековые сосны, они подходили к самому краю и иногда падали вниз, оставляя обрывки корней в глинистой стене, отвесно спускающейся к воде. Пахло хвоей, легкой сыростью реки и соснового леса, прозрачные стрекозы носились у самой кромки обрыва. Мартин прикоснулся рукой к шершавой, с липкими потеками смолы, с серыми наростами лишайника древней коре дерева. По коре полз маленький красный жучок с черными точками на надкрыльях. Добравшись до пальца Мартина, он взобрался на него и с легким, почти неуловимым жужжанием унесся в прозрачную синь неба, туда, где неторопливо бродили стадами высокие кучевые облака. Мир, несомненно, был реален, и его реальность была не меньше реальности самого Мартина.

Агасфер улыбнулся.

-- Ты считаешь свой мир реальностью, не так ли, но ведь весь этот мир не больше, чем комплекс твоих ощущений... комплекс неизвестно откуда взявшихся сигналов. Исчезнет он, -- исчезнет и весь твой такой реальный мир.

-- Этому рассуждению сотни лет, -- безразлично заметил Мартин, -- и от него ничего не изменилось в мире...

Ему не хотелось ни спорить, ни доказывать что-то кому-нибудь, пусть даже себе. Хотелось сбежать вниз, с обрыва, бросить одежду на траву и окунуться в прохладные воды этой реки. А потом долго лежать на теплом песке, покусывая травинку, смотреть в бездонное небо, как там медленно движутся и растут, набухают кучевые облака. Жить -- принимать жизнь такой, какая она есть, не выдумывая химер, не задавая вопросов, ощущать ее дыхание всем своим существом -- это ли не высшее счастье на земле? Однако Агасфер ему чем-то мешал, оставляя где-то в глубине души чувство недовольства, мешающее сделать шаг, махнуть на все рукой и кинуться получать удовольствия от этого такого реального и доброго мира. Ему надо было что-то сказать, отгородиться привычной формулой, найти спасительное заклинание...

-- Наши ощущения -- отражение материального мира, -- сказал в пространство Мартин.

-- Ах, мы занялись философией, -- ласково откликнулся Агасфер. -- Ну что ж, тогда будем последовательны. Это всего лишь гипотеза, мой дорогой. Равно как и обратное утверждение. И это такая гипотеза, Мартин, что вряд ли кому удастся ее доказать. Да, все твое -- это отражение, но чего? Действительности или фантомов, рожденных в глубинах твоего же сознания? И разве самое первое отражение доходит до тебя? А не те жалкие лучики света, тени на стене пещеры, которым посчастливилось пройти каким-то чудом через зеркальный лабиринт твоего мозга? А где вообще находишься ты? Может, и тебя-то самого нет, а есть лишь метание пойманного в ловушку зеркал света, тщетно стремящегося вырваться наружу? Ты принимаешь интуитивную гипотезу, мой друг, потому что тебе больше ничего не остается делать. И также ты стараешься забыть это, потому что таков единственный выход. Забыть, придумав себе кучу слов о том, что такое реальность и что такое материя.

-- Материя есть объективная реальность, данная человеку в ощущениях и существующая независимо от них, -- глухо сказал Мартин.

-- Вот-вот. Данная. Чем или кем -- данная? Реальным миром или кусочком твоего мозга, на который твое сознание влияет еле-еле или совсем не влияет? Вот тебе пример независимого существования!

-- Но что же я тогда вижу, слышу, чувствую? -- устало спросил Мартин.

-- Быть может, весь твой мир -- это всего лишь некоторый комплекс логических конструкций, развивающийся по определенным законам, рано или поздно приходящий к абсурду, и затем -- крушение всего и строительство нового комплекса.

-- А откуда же берутся эти законы?

-- Их формирует твоя память.

-- Память? Воспоминания -- о чем? Значит, что-то реальное все-таки было, раз я это помню?

Агасфер ничего не ответил. Он снисходительно усмехнулся, махнул рукой и решительно зашагал вглубь леса. Мгновение -- и он скрылся из вида, оставив за собой, как ни странно, последнее слово в этом разговоре.

Мартин сделал несколько шагов вслед за ним, но остановился. Кое-что показалось ему более важным, чем продолжение этой странной беседы. Лес напомнил ему древний храм, сохраняющий в своей сумрачной глубине удивительные тайны и откровения прошедших тысячелетий. Стволы сосен, прямые, как колонны, уходили вверх, поддерживая на невообразимой высоте ажурный свод, сотканный из сплетения веток, зеленой дымки хвоинок и кусочков голубого неба. Свет солнца, такой яркий и прямолинейный, сталкивался с завесой мохнатых ветвей, дробился, и клубами опускался вниз, создавая таинственный полумрак. Опавшая хвоя пружинила под ногами, как диковинный ковер. Голова Мартина легко кружилась от прикосновения к неосознаваемым в обычные дни тайнам природы. Он прислонился к одной колонне из белого, с легкими сероватыми прожилками мрамора. Запрокинув голову, долго вглядывался вверх, в сверкающую тысячами огней люстру, в витражи, кольцом опоясывающие свод, в изящные барельефы на своде и колоннах. Звучал храмовый орган. Это была величественная, умиротворяющая музыка, одновременно знакомая и незнакомая мелодия, полная светлой тоски знания о бренности земной жизни. Она заставляла задуматься над смыслом бытия, вечностью времени и бесконечностью всех измерений пространства, над огромным числом не поддающихся пониманию истин, окружающих нас с рождения. Разноцветные лампы, висевшие под потолком, вспыхивали в такт органным пассажам, грохоту ударника и визгу электрогитар. В зале было нестерпимо душно, он был переполнен народом. Мартина все время толкали, но он не обращал на это внимания, его руки крепко обнимали странное существо в цветастой майке, с длинными светлыми, как будто выжженными солнцем, волосами, ярко крашеными губами и отсутствующим взглядом. Мартин чувствовал, как плотно облегают джинсы ее тело, он ощущал исходящий от нее запах дорогих духов и дешевого портвейна. Все вокруг вихлялись под нестерпимо громкую полумузыкальную полифонию, и Мартин старался не отстать от всех в захватывающем угарном экстазе толпы, беснующейся в тесном, полутемном, полном дыма сигарет и вспышках цветомузыки пространстве. Если он поднимал глаза, то сквозь частокол вскидываемых рук видел на возвышении огромные колонки с динамиками в рост человека, они-то и выплевывали в толпу сотни ватт завывающих звуков. И среди тумана этих звуков казалось Мартину, что он вот-вот уловит какую-то важную мысль, невыводимую из всего окружающего, но в голову лезло только то, что он видел и слышал вокруг. Эти звуки, крутилось в голове у Мартина, делают воздух плотным и непроницаемым, они отделяют людей друг от друга в такой тесной толпе, но и этого им мало, они разъединяют прошлое и будущее. Здесь, в этом зале рвется связь времен. Здесь остается только одно настоящее, но и оно дробится стробоскопом на отдельные не связанные с собой мгновения. Для этой толпы не существует ничего, кроме одного мига, сверкающего и пустого, ее задача -- получить из него как можно больше удовольствия, и как же оно убого! Все они желают забыть обо всем, утонуть в многодецибельном наркотике и полуживотных сексуальных движениях. Где смысл существования любого из этого сборища, какие у каждого из толпы цели, мечты, желания? Не может быть, чтобы их вообще никогда не было. Оглушенные музыкой и собственным состоянием, многократно усиленным толпой, люди дергались в такт содроганиям динамиков, ни о чем не желая думать, ни о чем не желая помнить. А над всем этим безумным морем, как утес, возвышался мерцающий десятками разноцветных огоньков пульт, крутились световые блики на катушках, и некто знакомый с садистской улыбочкой на лице выкручивал до отказа регулятор громкости... Я хотел всего лишь войти в воды реки, я не хотел всего этого! -- мысленно вскричал Мартин, уступая натиску волн и уходя в глубину.

Очередная грохочущая волна нахлынула на берег и оставила Мартина с его подругой за одним из столиков. За другими столиками тоже сидели люди, перемигивались, обнимались, наливались алкоголем или просто тупо смотрели в пространство перед собой. Странное дело -- Мартин не только видел и слышал этих людей, он их чувствовал, читал их мысли, мог двинуть рукой любого человека, как своей. Он уже не заключался в одном себе, он был растворен в мире, и за этим залом угадывался другой, тоже какая-то часть Мартина, и третий... Странный мир -- цепочка залов, похожих друг на друга, как две капли воды. И Мартину казалось, что так было всегда, только раньше он просто не умел переступать невидимую грань, отделяющую его как часть своего огромного мира от своего, конечно же, своего реального бытия всей этой маленькой вселенной. Отдельные его части были в некотором роде самостоятельны и что-то там делали без его, Мартина, непосредственного участия, но тем не менее все они целиком были подвластны тому, кто и составлял в единственном числе этот мир -- Мартину. И Мартин забавлялся, наблюдая за их поведением, -- они веселились, тешили себя самостоятельностью и чувством свободы выбора, не догадываясь истинной причины их поступков, не зная, что в любую секунду по желанию Мартина они могли стать совершенно другими, оказаться в совершенно другом зале, они вели бы себя по-другому, помнили о другом... Но были бы именно они теми другими людьми? Этот вопрос показался Мартину заслуживающим внимания, хотя бы из-за его неясности, и он уже собирался что-то предпринять, но ему помешало то, что за одним из столиков он увидел себя. Мартину даже стало жалко того, другого Мартина, сидящего с какой-то девушкой и наливающего ей шампанское. Ведь он изменится так же, как и все, и не заметит изменения... Вот девушка уронила кружевной платочек, и Мартин тут же нагнулся и поднял его. Их мысли были примитивны, намерения -прозрачны, они и не подозревали, насколько хрупок был весь их реальный мир. Но что бы стало от того, узнай бы тот Мартин все, что было в его большом сознании? Ничего абсолютно не изменилось от перемены мест... Все так же Мартин сидел за тем же столиком, и его девушка рассказывала ему о недавнем спектакле. Восторженность захлестывала ее, не столько от спектакля, сколько от того, что она сидит с Мартином за одним столиком, смотрит на него, говорит с ним. Но Мартин не замечал таких мелочей. Мартин тоже смотрел на нее. Какая она красивая в этом новом белом, воздушном платье с кружевами, которое так великолепно развевалось, когда они только что танцевали мазурку. Она догадывалась, какое производит впечатление, это было видно из того, каким она изысканным, слишком свободным жестом пригубила шампанское из высокого, сверкающего разноцветными искрами бокала.

Потом был еще один танец, и еще один, и еще. Потом они шли темной аллеей парка, Мартин крепко сжимал ее руку в белой перчатке. В голове еще звучал последний вальс, в глазах горели блики хрустальных люстр. Он ничего не говорил ей, все было понятно и так, и теперь они шли по пустынной аллее ночного парка к конечной цели подобных путешествий.

Наконец Мартин решился заговорить.

-- Вы были сегодня просто восхитительны, -- сказал он, прижимая ее руку к своей груди. -- Я навсегда сохраню в памяти этот прекрасный вечер!

Она очаровательно улыбнулась.

-- В памяти... да, я тоже запомнила на всю жизнь сегодняшний бал! Наша память способна вернуть нам из глубины лет чудные картины прошедших мгновений, спасибо ей! Мне страшно только одно -- ведь со временем я меняюсь, меняется и моя память... Вдруг в один день я буду помнить совсем не то, что было, и я ведь не смогу этого заметить! Мне кажется, тогда это буду уже не совсем я... Можно ли верить памяти о прошлом, если она определяется настоящим?

-- Но тогда нам больше нечему верить, -- тихо произнес Мартин.

-- Да... Как жаль, что ничего нельзя сохранить навечно... Даже воспоминания...

Вдруг посреди парковой дорожки заклубился фонтан сизого дыма, блеснул огонь, и, когда дым рассеялся, Мартин увидел высокого и бледного, закутанного в черный плащ человека, восседавшего на странном механизме. Больше всего этот механизм походил на машину времени, так как у него сбоку, прикрученная ржавой проволокой, висела табличка: "Машина времени".

-- Защищайтесь, сударь, и немедленно! -- Незнакомец спрыгнул с машины и выхватил шпагу. -- Я никому не позволю разгуливать с моей женой!

-- Но... но ведь я не замужем... -- растерянно пролепетала девушка.

-- Я прибыл из будущего, и там ты замужем, -- объяснил незнакомец. -Защищайтесь!

-- Но это же просто нелепо! -- воскликнул Мартин. -- Она замужем в будущем, но сейчас-то еще нет!

Незнакомец опустил шпагу.

-- Вы поразительный невежда, -- сказал он, -- вы не знаете основополагающей Теории Единого Четырехмерного Пространства. Мне даже стыдно с вами драться, так что я преподам вам небольшой урок и только после проткну вас шпагой.

Видя, что неприятное событие откладывается, Мартин несколько воспрянул духом.

-- Я весь внимание, сударь, -- галантно поклонился он.

-- Так вот, сударь, знайте, что по трудам классиков и по последнему решению Научного Совета в нашем мире больше не существует случайности. Любое событие подчиняется диалектическим законам и однозначно следует из совокупности предыдущих зако... простите, событий. Все развитие мира уже определено начальным сечением четырехмерного пространства по оси времени. Поэтому, сударь, можно считать, что будущее всегда уже есть, оно наступит неотвратимо. Все наши упования на свободу выбора всего лишь следствие нашей неосведомленности, недостатка информации о настоящем или прошлом. И мы приходим к выводу, что будущее, прошлое и настоящее существуют одновременно, и раз весь этот мир с его прошлым и будущим существует, то эта дама уже замужем, и сейчас я продырявлю вас насквозь, черт побери!

Мартин улыбнулся и вынул из-за пояса пистолет.

-- Сейчас мы Экспериментально убедимся в вашей основополагающей теории, -- сказал он. -- Если она в будущем выйдет за вас замуж, то вы будете там живы, не так ли? Значит, я могу сколько угодно стрелять в вас, вам ничего не грозит.

Незнакомец попятился.

-- Ваше рассуждение неверно с точки зрения логики, -- проговорил он внезапно охрипшим голосом.

-- А по моему, ничего, вполне логично, -- возразил Мартин и с громким щелчком взвел курок. Незнакомец побледнел еще больше, выронил шпагу и бросился бежать прочь.

-- Стойте, куда же вы! -- кричал ему вслед Мартин. -- Чему быть, тому не миновать! Не идите против предопределенности!

Но тот все бежал вдоль по аллее, полы его плаща размахивали и хлопали, как крылья ворона. Еще несколько взмахов -- и он поднялся в воздух, хрипло каркая, и скрылся в тучах, напоследок щелкнув клювом.

А Мартин вдруг понял, что знает ответ на один давно мучивший его вопрос. Или ему показалось, что он понял. Как бы то не было, наступила пора возвращаться.

И Мартин очутился в большой аудитории, амфитеатром спускающейся к кафедре. Над кафедрой висел большой белый экран, на кафедре же стоял профессор и делал доклад по результатам Эксперимента.

-- Сон! -- восклицал он. -- Сон -- это одна из тех загадок, которая терзает пытливых исследователей сотни и сотни лет. Одни говорят, что сон -это одно, другие уверяют, что сон -- это другое. А я говорю, что сон -- одно из других величайших изобретений природы. Можно сказать, сон -- это метод нашего существования. Говоря научно, мозг не справляется с огромным потоком информации, приходящей за день и перегружающей области кратковременной памяти от П-35 и до М-2000. Сон же включает новые, неосознаваемые человеком программы переработки и сортировки информации, сон разгружает мозг, подготавливая его для принятия новых сведений. Хр-р-р. Хр-р-р. М-можно только гадать о той реальности, сном которой мы все являемся! И в некоторые моменты нашего сна на нас нисходит озарение, свет того вышнего мира, и мы потом всю жизнь пытаемся вернуться в те благословенные мгновения. И это, к вашему сведению, происходит от того, что сон, к сожалению, явление неуправляемое. Поэтому я пою гимн тому состоянию полусна, когда сознание еще бодрствует, но программы сна уже включены и ведут за собой. Сознание может направить их действие в нужное нам и нашей стране русло, заставить их обрабатывать информацию в приоритетном направлении. Сотни замечательных открытий сделаны в этом состоянии! То, что сон разума рождает чудовищ, -- это только одна грань истины. Этот сон также рождает нам нового человека -ведь тогда мозг свободен от оков повседневного опыта и здравого смысла, кошмары прожитых тысячелетий и сотен поколений не довлеют над разумом, и мы можем сделать из него все, что угодно, посеять любые семена разумного, доброго, вечного, любые законы, любые заповеди. Это сделает человека по-настоящему свободным, ведь тогда мозг сможет найти невозможные, невероятные в повседневности ассоциации и извлечь из кучи их комбинаций жемчужное зерно истины. Сейчас идет глобальный по своему значению Эксперимент, он откроет новые просторы человеческому познанию и развитию общества, и вслед за ним, -- он взмахнул рукой в сторону экрана, -- пойдут миллиарды!

На экране виднелся операционный стол с распростертым на нем телом Мартина.

Профессор повернул рукоятку на пульте кафедры, и Мартина вырвала из спокойства наблюдения, подхватила и понесла вверх волна сверкающих ассоциаций, невозможных образов, бредовых и гениальных одновременно прозрений. Он взмыл в космическое пространство, мерцающее серебряными иглами звезд, и растекся по всей необъятной Вселенной. Он был и звездой, и планетой, и крохотной пылинкой в том гигантском круговороте материи, чье имя Мегамир.

Где-то, в энном измерении, плавала над хаосом мира в невозможности небытия некая непознаваемая Сущность. Миллиарды ее органов чувств зорко следили за состоянием одной из ее же клеточек, которые современные ученые назвали бы вакуумом, более старые -- эфиром, а совсем древние -- пустотой. И когда Мартин вырвался за пределы этой клеточки и окунулся в леденящий сумрак, лежащий за границами познания и ощущений, воля Сущности схватила Мартина, сжала в комок и бросила через пространство и время к Земле -- маленькой песчинке, затерявшейся на краю Вселенной, туда, где в операционной лежало в полной недвижимости тело Мартина.

Мартин открыл глаза.

Над ним нависал белый потолок, воздух был до стерильности пронизан запахом медикаментов. Все тело горело. Оно как бы было недовольно тем, что сознание Мартина вернулось. Сам Мартин тоже был недоволен этим. Его только что окружал мир, в тысячи раз более интересный и прекрасный, чем все то, что могла дать эта действительность, эта больничная койка, сухой стерилизованный воздух, неживой свет дневных ламп. Мартин понял, что там он жил, здесь он будет существовать.

Да и вообще, думал Мартин, существует ли этот мир как реальность? Быть может, это одна из логических конструкций, движущаяся к полному противоречию, к отрицанию самой себя, к абсурду, за которым его, Мартина, ждет свобода.

Мартин встал, и тотчас все тело отозвалось тупой ноющей болью. Будь же проклято это тело, причиняющее ему столько неудобств, в то время когда он мог бы летать от звезды к звезде, слушать шорох трав на далеких планетах и понимать разговор галактик!

Надо только не противиться этому миру, надо довести этот мир по его пути до конца, до абсурда, до логического противоречия. Тогда он развалится, и Мартин будет свободен. Наконец-то свободен. Это и поставит точку в бесконечном Эксперименте.

Окно распахнулось перед Мартином миллионом сверкающих брызг, чистый воздух пространства ударил ему в грудь, наполнил легкие. Как давно он не дышал полной грудью! Мартин птицей взмыл в синее небо, выше и выше, к Солнцу, к звездам, к галактикам. Он вольно летал меж звезд, он побывал на самых загадочных планетах, о которых и не мечтал, он разговаривал со Вселенной, и та, не таясь, открывала ему самые сокровенные свои тайны. Он жил целый миллиард лет в те несколько мгновений полета до асфальта, ибо в этом мире все относительно -- и время, и его восприятие.

У носилок, покрытых белой простыней, стояли двое, не поднимая глаз, и вели неторопливый разговор.

-- Сколько средств, -- сказал первый, -- и все окончилось так глупо. Не надо было снимать наблюдение. Мы даже не узнали, нашел ли он ответ.

-- Дело не в этом, -- отозвался второй. -- Я не могу отделаться от впечатления, что существует знание, опасное для человека. И оно привлекает его, как огонь -- мотылька...

-- Чепуха, -- перебил первый. -- Человек -- не мотылек. Что ж, мы опять проиграли, но так будет не вечно. Человечество на правильном пути. Надо только помнить.

-- Помнить? -- недоуменно повторил второй. И оба подумали об одном и том же, но совершенно по-разному.

А над ними весело светило весеннее солнце, чирикали воробьи. На деревьях медленно распускались изумрудные листочки. Природа пробуждалась от зимнего сна. Какое ей было дело до какого-то там Эксперимента?

Content

Мустейкис Алекс
Experimentum Crucis