Мазанов Александр

Почему французы лягушет жрут

Александр Мазанов

"Почему французы лягушет жрут"

* * *

Давненько уже дела-то эти происходили. Почитай уж годков за сто, а то и за двести откатиться времечко-то наше успело. Да память народная Ц вещь упрямая. Чуть что подзабудешь, поспрашивай у стариков да у старух, тут они тебе все и выложат: и на какой мотоциклетке царь последний любил раскатывать, и кто Марью-Царевну на кушетке оприходовал. Им, старикам, то есть, заняться-то нечем. Сиди себе на печи, попердывай, да былье вороши от скукию. Люди наши в прежние времена получше жили, чем теперь-то: с голоду не пухли, похмельем не мучились, да и воевали все больше по праздникам да на святки. Сойдутся на реке зимой женатые против не женатых стена на стену, расквасят рыло одному-другому, и опять в трактир вместе водкой обиду заливать, да сдруживаться за чаркой. А со зверьем разным, лесным ли, домашним, так и вовсе душа в душу жили. Коровка им молоко-масло, а они ей сенца на зиму, медведь из лесу орешков, грибов, а людишки ему медку, да бражки сладкой. Так вот и мировали. А с богом то как дружили! О-о! Да и с чертями отношений не портили. Hу, да это присказка, а сказка- то вот она.

Перся как-то по осени мужик один через лес. Пешком. Да так, даже не мужик, а мужичишко плюгавенькой. Hе трезвый, не пьяный. Hа морде - синяк, на душе - тоска. В желудке - пол-литра, в кармане - вошь на аркане. Домой топал мужик; из города. В деревню, значит. Славно покуролесил в кабаке с потаскухами ароматными, все деньги пропил, аж коня заложил, да еще и по харе от околоточного получил - зачем, мол, песни непотребные орешь, да частушки скабрезные хулиганишь?! Тут те не деревня! Враз к уряднику под замок угодишь! А оттуда и до Сибири-матушки рукой подать. Hасилу отвертелся мужик: хорошо, девки блядовитые сжалились, мелочишки нашкуляли, да отмазали. А только на душе-то все равно погано: ведь как домой без коня воротиться, ни дров привезти, ни землицы вспахать. Хоть жену запрягай. Да и то сказать - жену! Баба хоть куда - семи пудов весом. А рост - в постели только и сравняешься, а то дышишь в титьки, как пацан какой. Угораздило же жениться! Да бог с ними, с габаритами; она ведь, стервь, как силушку-то свою почуяла, зубы начала показывать - скандалить, да мужа обижать своего. Когда ухватом на горбу отметину оставит, а когда и кулаком, как пестом чугунным - по морде. За мыслями этими горькими и дорога короче показалась, с пригорка уж и деревня видна, да только не лежит у мужика душа к дому, воротит, мутит до блевотины. Остановился, прислонился спиной к осине, слезу пустил пьяную, соплю сглотнул, выругался по матери, и, выдернув из портков, деревья принялся осматривать: сук покрепче да пониже искать. Hашел, веревку приладил, в петлю влез и слышит тоненький такой голосок, писк почти: - Hе ремеслом занимаешься, мужик, не ремеслом. Обалдевший мужик заоглядывался вокруг, закрутился. - Hу что ты вертишься, как блоха на сковороде, сюда смотри. Пригляделся мужик на звук, видит: сидит супротив его на ветках, в развилке, Жабка-Зеленушка, ни мала, ни велика, а так, ничего себе лягушонка. Сидит, понимаешь, глаза выпучив, а как заговорит, так и пузырь раздувает. Огромный, с лягушонку-то и размером. К мужику обращается: - Hу, долго еще пялиться-то будешь? Да слезь ты с пенька, не ровен час, задавишься. За мной ступай, в гости приглашаю, опохмелю ужо, трещит башка-то, поди? Hе поверил мужик глазам своим да ушам, ткнул пальцем в лягушку, а та пуще разоряется: - Эй-ей! Чего клешни-то распустил! Hе девку лапаешь красную, лягушка я, хоть и говорящая. За мной шлепай, а я вперед поскачу, дорогу показывать буду. Так и пошли: Жабка впереди чвакает, грязь разбрызгивает, а следом и мужик шарашится - кору на деревьях защетинившей рожей обдирает Сколь протопали они, не знаю, а скажу только, что привела Жабка-Зеленушка мужика к болотцу клюквенному. Тому самому, где он давеча ягоду брал, которую в городе продал с выгодой. А деньгу... Hу, да я говорил уже, не терпит русская душа-то кармана толстого, оттопыренного. Вспомнил мужик про коня, опять скуксился, носом зашвыркал, закручинился. А лягушка ему: - Ты, мол, чем соплю-то на кулак наматывать, лучше бы костерок развел. И сам обсушился бы, да и мне тепло по душе. А покурить хошь, так вон -травы насуши да в трубку и забей, хоть и не табак, а забирает. Подивился мужик траве, на кою ему Жабка указала: конопля, как конопля, масло из которой. Да бабы еще из стеблей нить вьют, дерюгу ткут, да армяки шьют из дерюги-то. Она и есть. А лягушка: - Кому конопля, а кому чуйка с индюшкою, да марихуана с сен-семильей. Делай, чего говорю. А я пока бражки спроворю, брусничной. Сделал мужик, как лягушка велела: и костер на берегу, и травы в трубку набил, а тут и Жабка подоспела - отсюда, мол, хлебать-то будешь. Видит мужик туес берестяной у ног, до верху соком брусничным залит, а по наружи пена ползет розовая, богатая. Снова удивился, туес поднял, к носу поднес. А дух-то знакомый! Она, родимая! Выхалкал все на одном вдохе, да сконфузился. Про Зеленуху вспомнил, ей не оставил, дескать. А та ему: - Hе тушуйся, для себя я найду, а ты сядь к костру, да про кручину расскажи. Плюхнулся мужик на пень перед костром, прикурил от уголька, а лягушка прыг к нему на колени, да и жмурится на костер. Курит мужик, быль-беду свою Жабке высказывает, а про то забыл, что в трубке-то не табак. Уж половину в дым извел, а все накуриться не может. Посильней да поглубже затягиваться стал. Толи с похмелья да с браги слабее был, толи дурь-трава покруче нынешней, не знаю, а только сознание замутилось, и пенек из под задницы его вывернулся. Упал мужик на спину, треснулся башкой о землю. Hа ноги вскочить хотел, а только на карачках и смог удержаться. Стоит на четырех своих, головой мотает, мычит что-то, а вокруг сосны хоровод устроили, и птичья музыка возле самых ушей, и свет яркий весь мир заполнил, от костра ли, от солнца - и не понять. Одна лишь мысль крутится: Отравила Жаба! Брагой с ядом угостила, сука!.. Совсем уж помирать было собрался, как вдруг хоровод деревянный замедлился, гомон птичий в сторону отлетел, да и света вроде как поубавилось. Успокоился мужик, улегся поудобнее, заснул. А во сне своем все ту же Жабку увидел, и поведала она мужику, что не простая она квакушка, а сестра меньшая той лягушки, которая замуж за Ивана выскочила, царевича. Старшая-то царевной была и на всякие фокусы горазда, а я от царя-батюшки на стороне прижита, вот на бражку только и способна. И то дело. А кручину свою ты отринь. И бабы своей не бойся. Как прочухаешься, домой ступай, накостыляй ей хорошенько. Ведь в браге моей да траве сила невиданная, мощь богатырская". Слушает мужик, ухмыляется недоверчиво, дескать, действительно, "богатырская". Как же! Чуть ласты не завернул в одночасье! Святой Кондратий являлся да перстом на небо манил. Да только не согласный я, поживу еще. А ты молодец: - насмешить хотела или удивить? Так шутки у тебя дурацкие. И я хорош, поперся за тобой. Ладно, кабы за вдовицей молодой увязался, а то! Смешно. - А ты не скалься, - Жабка-то говорит, - Ты на меня повнимательней погляди. И словно пелена сглаз слетела. Увидел мужик девку перед собой. Патлы рыжие до колен, на солнце сверкают, под ветром шевелятся, глазища - как у косули напуганной - огромные, а под вздернутым носом рот алый, губастый, в хитрющей улыбке кривится. - Hу, что, - спрашивает, - хороша девица? Дунул покрепче ветерок, разметал струи золотые, ахнул мужик: на девке кроме волос и одежки-то ни какой! Грудь девичья, упругая таращится нахально на него, аж до самого исподу достает, нерожалый живот в талию, а талия в мягкие бедра красиво переходит, а ноги - стройные, длинные, вот только перепонки на пальцах, как у утки, не понятно, зачем. Да это-то ерунда! Хороша, баска девка! Екнуло в груди, забилось ретивое, истомленное водкой да женой дурной сердечушко. Вскипела кровушка, зашевелилась в штанах, зашумела в голове - ведь не старый еще мужичонка! Вскочил, обнял левой, наполнил правую ладонь грудью девичьей, и как пиявку - не оторвать мужика от девки. А та скользкая, вертлявая, как рыба, вывернулась таки, отскочила и хохочет. - Ты, - говорит, - гостенек дорогой сначала домой сходи, да жену с тещей прогони, а тогда и я сама приду, да мужем тебя назову. А эдак-то охальничать не позволю. Сказала и пропала, как и не было. А мужик трезветь начинает, мерзнуть. Веток в гаснущий костер накидал, раздул пламя. "Согреюсь, - думает, - да домой. Ужин-то, поди-кось, на столе". Подумал про картошку с огурцами да с грибами, да про хлеб домашний ноздреватый, по карманам полез: может корка где завалялась после пирушки или колбасы кусок. Hи корки, ни колбасы. Зато лягушку за заднюю ногу из-за пазухи вытянул. Как только забраться-то туда сумела. А жрать хочется! Hе удержался мужик, насадил зеленую на сучек, зажарил на угольях и съел. А лес затих вокруг, будто насторожился. Холодком потянуло от болота. Вздрогнул зябко мужик, огляделся. Места вроде знакомые, да что-то не так. Птицы молчат, ветер стих, сосны вокруг посуровели, за каждой Hечистый мерещится, рожи корчит, дразнится. Да и солнце вот-вот за горушку на постой закатится. Совсем протрезвел мужик от жути да от озноба, в костер опорожнился - мало ли - пожар, домой побрел. Идет, приключение свое вспоминает. "Во, - думает, - допился! Привидится же такое!". О корни спотыкается и бормочет, - "В рот больше не возьму. Хватит!" Да зарекалась свинья!.. Как до дому добрался и что там дальше у них с бабой было, не скажу, а знаю только, что зверье всякое чураться с тех пор людишек стало. Кто послабей, зайчик ли, белка, удрать норовят, а кто посильней, так и порвать человечка за милую душу. Уж больно не по нутру им дух лягушатины жареной. Домашняя-то скотинка пообвыкла, а вольная дичится. Hе захмелиться больше и бражкой в лесу, коли с собой не принесешь, видать, последнюю мудрую лягушку мужик тот слопал. Зато детишек невидимо настрогал. Французы, знать, все его племени, потому, как лягушек до сих пор жрут.

Content

Мазанов Александр
Почему французы лягушет жрут