ПИРАТ

I

Зимой из большого сибирского города в глухую, богом забытую деревеньку на Крайнем Севере приехал навестить престарелых родителей давний житель этой деревеньки. Здесь прошло его детство, пролетела юность; потом он уехал учиться в город да так и остался там навсегда.

С ним был огромный, с телка, мышино-коричневатого цвета датский дог по кличке Фараон. Собаку не с кем было оставить в городе, пришлось везти с собою.

Когда Фараон, широко расставляя лапы, шел со взлетной полосы по деревне на поводке, на него, как на диво, сбежались посмотреть все лайки, или остроушки, если называть этих собак по-местному. А лаек здесь было множество, потому что жители деревни испокон веку занимались охотой и каждый хозяин держал четыре-пять собак.

Отваги и смелости промысловым лайкам не занимать, они в одиночку выходят с разъяренным медведем, но даже самые свирепые псы поджали хвосты, уступая Фараону дорогу. Такой собаки они отродясь не видывали, и все им было в диковинку: и короткая, с птичий нос, шерсть, и большая приплюснутая голова с мощными челюстями и отвислыми губами, и длинный, тонкий, как у водяной крысы, хвост, и прямые, длинные, голые ноги. Кроме того, на шее у дога висел тяжелый ошейник с разноцветными медалями, которые позванивали, как колокольчики.

А Фараон хоть бы глазом повел. Так он был уверен в своей силе. И если бы хозяин вдруг спустил его с поводка и бросил бойцовский клич, он бы играючи отправил на тот свет всех собак, какие сейчас боязливо рассматривали его.

Неожиданно к ногам дога пушистым комком скатился щенок, тявкнул раз-другой, уставившись на него глупенькими молочными глазками. Потом как бы осознал, что натворил, на кого осмелился поднять голос,— съежился, втянул голову, как бы ожидая по ней удара. Фараон едва заметно приподнял верхнюю губу (это он снисходительно усмехнулся) и осторожно переступил преградившего ему путь щенка: сильные не обижают слабых.

И вдруг дог остановился, шагнул от ноги хозяина, туго натянув поводок, уши его взлетели топориком: то белоснежная сучка Ласка с запозданием выбежала поглазеть на чужака. Ласка была первой красавицей. Шкура совершенно белая, без единой метины и опалинки (признак чистой крови), глаза горели черным пламенем, хвост в два загиба, беличьей пушистости. Длинную шею и голову с острой мордой она держала высоко, по-оленьи, и стройными ногами переступала чуть наискосок.

– Ах вот оно что! — сказал хозяин, поняв, что так заинтересовало Фараона.— Хороша!... Ну, хватит, пошли. Слышишь? Кому говорю!

Но дог подчинился приказу лишь после того, как получил легкий удар концом кожаного поводка по мясистому заду. И даже после этого он шел до самой калитки и поминутно оглядывался на Ласку.

В деревне хозяин прожил целый месяц. С отцом, бородатым стариком, насквозь пропахшим крепчайшим самосадом и кислой овчиной, он частенько хаживал на охоту. Фараона с собою не брали — не его ума дело,— и он на целый день оставался с глазу на глаз с чистенькой сухонькой старушкой в длинной черной юбке и блеклом платке в горошинку, которая вечно хлопотала у печи. Дога она побаивалась (это он понимал); глядя на него, она украдкой крестилась и шептала:

– Образина-то какая, пресвятая богородица!... А глазищи-то, глазищи, того и гляди, слово вымолвит...

Безошибочным чутьем сторожевого пса Фараон понял, какую службу он должен нести здесь, в деревне: охранять избу, эту чистенькую старушку, корову в хлеву, телка, борова в закутке, кур и петуха на насесте. И он, полежав у порога в жаркой, вкусно пахнущей щами горнице и убедившись, что хозяйке ничто не угрожает, мордой открывал дверь в сенцы и шел проведать, все ли в порядке в хлеву. Дог лапой толкал дверь и просовывал в хлев голову. Корова жевала жвачку, рядом с матерью лежал теленок, глядя на мир наивными глазами; объевшись, тяжко вздыхал боров, на насесте шевелились куры, ревниво косил глазом по-павлиньи раскрашенный петух. Так, здесь все на месте.

Теперь следует обойти плетень, показаться и людям и собакам. Знайте: я, мол, здесь, стерегу хозяйское добро. Затем Фараон возвращался в горницу и ложился на стареньком половике у порога.

Однажды во время обхода двора дог увидел на слободке Ласку. Она сидела на обочине дороги, всего в нескольких метрах от калитки, обернув пушистым хвостом лапы, и глядела на него. За хлопотами сторожевой службы Фараон совсем забыл Ласку. Он просунул голову сквозь дырку в плетне и долго смотрел на нее. Ему очень хотелось подойти к лайке. Но разве можно оставлять без присмотра двор, хлев, избу, старушку? И Фараон, тяжко вздохнув, вернулся в горницу.

Утром, провожая во дворе хозяина и старика на охоту, дог опять увидел на том же месте Ласку. Лайка всем своим видом хотела убедить дога, что оказалась здесь совершенно случайно. Она выкусывала из хвоста блох, зевала, оглядывалась по сторонам. Фараон забил хвостом и довольно решительно направился к Ласке. Та вдруг зарычала, обнажив верхнюю губу и показывая превосходные белые как снег клыки. «Если я тебе понравилась, то любуйся мной издалека»,— как бы говорило ее рычание.

Дог снисходительно усмехнулся. Он умел это. делать бесподобно. Доберман-пинчер с четвертого этажа, ирландский сеттер из соседнего двора и фокс-гаунд с бульвара, которая каждый вечер прогуливала там свою хозяйку,— все они, помнится, и рычали, и даже кусались. Сейчас они — многодетные матери, и наблюдательный человек в каждом щенке найдет сходство с Фараоном.

Ласку оскорбила снисходительная усмешка дога. Когда Фараон подошел вплотную и вытянул шею, чтобы обнюхать ее, она полоснула зубами тонкую шкуру на мускулистой груди и отскочила прочь.

Если бы подобное позволил себе кобель, он в ту же минуту был бы растерзан им в клочья. Но перед ним стояла Ласка, а с собаками противоположного пола Фараон не мог вступить в поединок: он был чистой, благородной крови, не какая-нибудь замызганная дворняжка.

Ласка легкой трусцой побежала домой. Выгнув гибкую спину, она пролезла в дыру под плетнем и исчезла в своем дворе. Фараон проводил ее взглядом желто-зеленых, глубоко посаженных глаз и приметил двор, в котором она жила. С ее двора остро пахло свежей еловой смолою. Этот запах исходил от недавно перекрытой дранкой крыши избы и прируба.

Глубокой ночью, когда хозяин, бородатый старик и чистенькая старушка крепко спали в избе, когда уснула скотина в хлеву, Фараон бесшумно отворил мордой калитку и вышел в слободку. Крадучись он пробрался к избе, пряно пахнущей еловой смолою, остановился возле плетня. Тотчас к плетню с обратной стороны бросились лайки, сразу штуки четыре. Они зашлись в заливистом лае.

В одной из них дог узнал Ласку. Она тоже лаяла и рычала, отгоняя чужака от дома.

Дверь распахнулась, на крыльцо вышел хозяин. Фараон тенью скользнул от плетня и залег за сугробом на обочине дороги.

– Ну, чего всполошились? На место! Спать не даете, дурные...— сонным голосом сказал человек.

Лайки успокоились, одна за другой исчезли в глубине двора; с легким хлопком притворилась дверь, щелкнула щеколда.

Долго пролежал Фараон, не шевелясь и неотрывно глядя на двор, в котором жила Ласка. Дог хотел уже было подняться и идти восвояси, когда за плетнем замельтешило что-то белое, расплывчатое, и в ту же минуту он почуял желанный запах Ласки.

Белесая тень исчезла, затем появилась, словно из-под земли, но уже не на дворе, а по эту сторону плетня, на слободке. Фараон проворно подскочил к собаке. Ласка, не обращая на него внимания, побежала в темноту. Через некоторое время она остановилась и оглянулась.

Еще три недели прожил хозяин в родительском доме, и каждую ночь, когда деревня спала крепким сном, Фараон спешил к Ласке. Вдвоем они бежали за околицу, к речной косе, и расходились по дворам с первым рассветным лучом.

Однажды деревенские кобельки подстерегли Фараона на речной косе и набросились на него. Битва была жестокой, кровавой. Неуклюжий с виду дог увертывался от беспощадных клыков с необыкновенным проворством. Несомненное преимущество его в драке — рост. Вот лайка делает прыжок, намереваясь вцепиться ему в глотку. Фараон высоко подпрыгивает на четырех лапах, вздергивает шею — и собака пролетает мимо. Второе явное достоинство — сила удара лапой по голове. После такого удара, всегда стремительного и неожиданного, лайка долго не может очухаться и совершенно беспомощна. И наконец, его мертвая, бульдожья хватка. Уж если во гневе дог ухватит врага, будьте уверены, не отпустит, пока жилы не перегрызет. На совести Фараона было с десяток загубленных собачьих душ. И если первые жертвы сошли ему безнаказанно (поединки происходили в дачной местности, по ночам, когда люди спали беспробудным сном и свидетелей тому не было), то за ротвейлеров он получил сполна. Чрезмерно раскормленные и ожиревшие без движений ротвейлеры каждый вечер прогуливались по бульвару в сопровождении такой же раскормленной хозяйки в узких голубых брюках. Братья вели себя хамски: кусали встречных собак, скалили зубы на людей. Когда раскормленной хозяйке делали замечание: мол, водите собак в намордниках, раз они такие свирепые, она или не отвечала или тоже показывала зубы и коротко огрызалась. Однажды братья, будто сговорившись, бросились на Фараона и здорово располосовали ему бок. Собак не успели растащить. Они вырвали поводки. Прохожие разбежались в разные стороны. Через считанные минуты ожиревшие и неповоротливые братья ротвейлеры распластались на асфальте с разорванными глотками. И тогда Фараон узнал, что такое побои. Дома хозяин бил его долго, чем ни попадя, а потом три дня подряд не давал пищу. Дог навек запомнил, что убивать своих сородичей возбраняется, даже если тебе грозит смертельная опасность. И не будь той памятной схватки, тех жестоких побоев хозяина, плохо бы пришлось сейчас лайкам. И еще спасло их то, что они с первой же минуты драки поняли, что тягаться с невиданной собакой не следует, и стали разбегаться, унося на своих телах ужасные раны, оставленные здоровенными, в палец, клыками дога.

Фараон несколько увлекся, переусердствовал. Одна лайка все же осталась лежать на заснеженной речной косе. Он виновато забил хвостом, обнюхал ее; успокоился лишь тогда, когда учуял слабое дыхание жизни. Как бы извиняясь, он провел по морде лайки языком.

А Ласка все время сидела в сторонке и преспокойно наблюдала за битвой. Только когда последняя собака дала стрекача, она неспешно подошла к Фараону. Она помогала догу зализывать боевые раны. И это было для него высшей наградой за победу.

Но вот однажды утром хозяин спал дольше обычного и не пошел со стариком на охоту. Когда он вытащил из-под кровати чемодан и начал складывать в него знакомые по городской квартире вещи, Фараон понял: уезжают! И точно: хозяин расцеловался со старухой и стариком и вышел с чемоданом на крыльцо. Дог ошалело выскочил во двор, и хриплый раскатистый лай огласил деревню. Ему тотчас ответили десятки собак, но в этом разноголосье не было голоса Ласки. Не знал Фараон., что рано утром хозяин Ласки ушел на охоту и взял собаку с собою. Сейчас она была далеко в тайге и не слышала призывного лая. На взлетную полосу хозяин буквально тащил Фараона за ошейник. Он не хотел уезжать; хозяин догадался, что егоздесь удерживает.

– И здесь кому-то голову вскружил? — не то одобрительно, не то осуждающе сказал он и прихлопнул собаку концом поводка.— Тогда, брат, у тебя не сердце — общежитие!...

С великой неохотой Фараон залез в маленький почтовый самолетик «Аннушку». Когда дверцу захлопнули и, чихнув, взревел мотор, на Фараона нашла такая тоска, что он вытянул шею и громко, длинно, перекрывая работу двигателя, завыл.

Ласка круто переменилась после отъезда Фараона. Уже не было той игривой верткой собаки, хозяйской отрады, что по-щенячьи, на всех ногах одновременно, прыгала возле людей, радовалась всем. Она как бы углубленно ушла в себя. Так ведет себя человек, в жизни которого должны произойти серьезные перемены, Был весел, беззаботен и вдруг — на тебе, словно подменили!

Она неприкаянно бродила по селению, останавливаясь возле тех дворов, где водились щенки, подолгу смотрела на них. Если какой-нибудь' любопытный несмышленыш вылезал через дырку в плетне на большак, она начинала облизывать его. Бока лайки раздались, округлились, и теперь она уже не могла шибко бегать, и хозяин не брал ее на охоту. Надев тяжелые камусные лыжи за околицей, поправив за плечом бескурковку «Зауэр», хозяин ласково трепал загривок собаки и говорил:

– Тебе, мамка, больше отдыхать надо. Полеживай да посапывай. Поняла? Иди, мама, иди домой, без тебя управимся.

И теперь он хаживал на промысел с Ладой, Липкой и Цыганом, а Ласка только провожала их за околицу. Когда прошли трескучие морозы и в воздухе едва слышно запахло весной, Ласка совсем затяжелела. Целыми днями она лежала в своей конуре и очень плохо себя чувствовала. Обычно после еды, переваливаясь с боку на бок, как ожиревшая домашняя утка, она брела за огород, где стояла укрытая большим куском полиэтилена копна, отыскивала в сене засохшие листья зеленого или сизого щетинника и с отвращением съедала их. Щетинник сразу вызывал рвоту, собаке становилось немного легче.

Но гораздо больше физической слабости изводили Ласку Лада и Липка. Они отгоняли ее от Цыгана, который все время увивался за нею, а на них не обращал никакого внимания, ревновали к хозяину, который норовил сунуть Ласке кусок послаще. И если раньше зубастая Ласка живо ставила их на место, то теперь она была почти беспомощна. А Лада и Липка беспрерывно задирали ее.

Однажды ночью Ласка почувствовала сильную боль в животе.

Как назло, в это самое неподходящее время Лада и Липка вытащили свою соперницу из конуры. Не огрызаясь, Ласка заковыляла в хлев, хотела устроиться в укромном уголке, но сучки не оставили ее и там. Ласка — за огород, к сенной копне; не отставали Лада и Липка, то и дело хватали за ляжки. Тогда Ласка длинно заскулила — заплакала, призывая на помощь хозяина. Но хозяин не проснулся, не отогнал жестоких сучек. Было единственное спасение —- бежать в тайгу. От жилья без хозяина ни одна нормальная собака не убежит в тайгу ночью. Расчет оправдался: едва подступила плотная зубчатая стена леса, Лада и Липка повернули к дому.

Сделав большой крюк, Ласка выбежала на речную косу. Здесь когда-то она играла с Фараоном. И здесь ей предстояло ощениться. Собака пробралась к стволу разлапистой прибрежной ели и залегла. Пушистая хвоя шатром сомкнулась над нею.

II

Стылой апрельской ночью из норы, прогнув гибкое тело, вылезла рысь, самка. Она вдохнула полной грудью колюче-игольчатый воздух, и от долгого лежания, от слабости у нее закружилась голова. В норе осталось трое отощавших рысят. В материнских сосцах уже давно не было ни капли молока. Последняя добыча — длинноухий зайчишка-подросток, жилистый и невкусный, кончилась три дня назад. Кости его, с которыми сейчас играли рысята, были обглоданы с такой тщательностью, что совершенно потеряли вкус, как лежавший в норе лобастый булыжник. Отчего же тогда рысь не позаботилась о пище заблаговременно, и три дня кряду глодала безвкусные заячьи кости? Дело в том, что, возвращаясь с последней охоты, она еще издалека почуяла: что-то неладное творится там, возле норы. Оставила добычу и со всех ног бросилась туда. И не ошиблась. От норы черной молнией взлетел на высокую лиственницу соболь, хищник злой и беспощадный. Рысь бросилась в нору. Целы, целы рысята! Не успел соболь полакомиться ими. Она начала преследовать зверька. Соболь шел верхом, рысь — низом. Но как ни остра она была глазами, в темноте вскоре потеряла его из виду; а если добыча наверху, не каждый зверь учует ее с земли. Рысь мастерица лазать по деревьям, но прыгать с дерева на дерево не может так ловко, как соболь: телом тяжела. И она оставила погоню.

Три дня безвылазно пролежала рысиха в норе. Все боялась, что соболь вернется. Но собственный голод, голод рысят (они в кровь искусали ей сосцы) вытолкнул зверя наружу.

Сначала самка обнюхала следы соболя, какие были поблизости. Узорчатые цепочки следов оказались давнишними, со слабым запахом. Значит, за три дня враг не приближался к норе. Это немного успокоило ее. И она, поминутно останавливаясь и оглядываясь, жадно нюхая воздух — не хрустнет ли ветка под легкой соболиной лапкой, не пахнет ли ненавистным запахом? — отправилась на охоту, решила на время оставить рысят без присмотра.

Несмотря на раннюю весну, по ночам еще стояли лютые холода, и луна была в трех январских радужных кольцах, и постанывали от стужи деревья, и по неосторожности задетая ветка ломалась с громким пугающим звуком — промерзла насквозь. Луна пролила на тайгу свой холодный неживой свет. Снега казались синими; если приглядеться, в ровном свечении снегов можно было заметить крошечные точки — они тонко и слабо горели разноцветьем. Звезды — осколки льда, разлетевшиеся по всему небу и припорошенные мохнатым инеем. И крупные — с вершины дерева дотянуться можно, и мельчайшие, почти невидимые, как точки на снегу. Над дальней горной грядой, как всегда, зеленовато-голубым огнем сияла Венера, отбрасывала на землю прямой и упругий луч.

Вокруг было царство теней от стволов деревьев и веток. Одни утвердились на сугробах глубоко и прочно, зияли черными провалами, другие легли легким паутинным узором. И живой тенью неслышно скользила по тропе рысь. Природа наделила ее яркой желто-бурой шкурой. Рысь пестра снаружи, а человек — внутри. Так говорят в народе. И это было ее несчастьем, потому что очень мешало в охоте. И зверь и птица издалека могли видеть надвигавшуюся опасность.

Так случилось и сейчас. Рысь почуяла зайца. Если бы косой шел, она бы применила свой излюбленный прием: сделала крюк, забралась на дерево и прикончила его броском с высоты. Но заяц лежал, дремал, однако не забывал время от времени поглядывать вокруг. И он заметил подозрительную тень, бесшумно скользившую на него. Будто сухой лист ураганом подхватило — взвился зайчишка в воздухе и пошел, пошел плясать по узорчатой сини, оставляя следы треугольником: впереди двойной, слитный, а поглубже — с боков. Рысь бросилась было вдогонку, но вовремя одумалась, оставила преследование. Разве угонишься за косым?

Неудача постигла зверя и в охоте на стайку куропаток. Птицы кругом облепили пушистую годовалую елочку, растущую на полянке. Они по шею зарылись в снег — так теплее ночь коротать. Рысь почуяла вожделенный запах и одновременно увидела торчащие из снега головки. Она долго таилась в дебрях. С губ ее тягуче сползала голодная слюна-висюлька. Наконец решилась. Залегла и поползла. Но недаром куропатки выбрали для ночлега открытое место. Едва пестрая шкура появилась в лунном свете, раздался тревожный крик опасности птичьего вожака, и стая снялась.

Рысь проводила птиц немигающими фосфорическими глазами, в которых стыла лютая ненависть, фыркнула от досады в снег. Длинные черные кисточки на ушах нервно дернулись.

А вот и конец ее охотничьему угодью, где она издавна кормилась. Таежный ручей, завал, огромный валун. Для других хищников граница была помечена частыми метками на стволах деревьев — мочой. Учует какой-нибудь хищник этот запах и уже знает, что ходу дальше нет.

Рысь обновила метки и хотела было повернуть обратно, когда вдалеке, со стороны замерзшей реки, раздался базарный сорочий крик. Она знала точно, что крик сорок всегда возвещает о приближении зверя. (Не раз эти таежные сплетницы мешали ей на охоте). Поэтому насторожилась. И действительно, вскоре послышался приглушенный расстоянием треск сучьев, потом едва уловимо пахнуло зверем. Рысь прыгнула на лиственницу, распласталась на толстом суку. Треск сучьев громче, запах — явственней, острее. Там, где ручей огибал невысокий взлобок, показался сохатый. Луна высветила его серебристую от инея шкуру. Зверь шел по ручью и через минуту должен быть под лиственницей, на которой затаился хищник. Если бы сохатый вдруг изменил направление — например, перешел ручей и скрылся в тайге, рысь едва ли бы стала его преследовать. Голод очень ослабил ее, в лапах и челюстях не было прежней силы, цепкости. Это тебе не зайчишка, которому стоит лишь слегка полоснуть клыками по шее — он и лапки кверху. Это сильнейший зверь, загривок его толст, упруг, сойдет сто потов, прежде чем такая махина рухнет наземь. Даже не каждая сытая, хорошо отдохнувшая рысь выходит победительницей из подобного поединка...

Но тот же голод сейчас толкал рысь на безрассудный поступок. Добыча сама шла к ней. Сразу столько вкусного и сытного мяса!

Прыжок был удачный. Хищник сразу утвердился на шее сохатого и с остервенелым рычанием когтями и клыками начал рвать упругий загривок. Громадный зверь оставался в замешательстве недолго. Рывком мотнув головой, он попытался стряхнуть рысь. Бесполезно. Тогда сохатый тяжело отпрыгнул к стволу лиственницы, изогнув, вывернув шею, прижал к нему свою страшную ношу.

Рысь уже не рвала живое мясо. Она не чаяла, как вырваться из этих тисков. Они душили ее. Неминуемую, казалось, гибель отвратила случайность. Упершись задними копытами в валун, сохатый поскользнулся и грузно сел на снег. Рысь, взвизгивая от боли, забралась на дерево, перемахнула на другую лиственницу, оттуда — на кедрач и только потом спустилась на землю и побежала прочь.

Сильно болели намятые бока, похрустывал чуть было не переломившийся в тисках хребет.

Она проверила, все ли в порядке в ее норе. Голодные рысята с визжанием бросились к матери, едва та просунула голову в пахнущую молоком темень норы. Нет, в материнских зубах не было ни куропатки, ни зайца. Самый рослый рысенок, самец, с досады вцепился крохотными зубками в губу матери. Она ударила его лапой, откатила внутрь норы и побежала добывать пищу.

Возбужденная битвой с сохатым, рысь не проявила должной осторожности, когда подходила к своей норе. Если бы она внимательно посмотрела наверх, то увидела бы ушастую соболиную головку. Соболишка, тот самый, которого она отгоняла от норы три дня назад, вновь пришел сюда. Уж больно заманчиво было полакомиться рысятами, нежнейшее мясо которых так вкусно пахнет молоком.

Рысь, поторчав у норы, ушла, но соболек еще долго не двигался, ждал: не вернется ли? Наконец он решился, спустился к норе. Тотчас оттуда выглянула любопытная мордочка боевитого самца. Он склонил голову набок, как бы спрашивая: а ты кто такой? С коротким змеиным шипением выпущенной из лука стрелою соболь бросился на рысенка, полоснул зубами-иглами по чуть опушенной шее. Рысенок упал замертво. Ушастый хищник выволок добычу на снег и не спеша, не особенно тщательно обгладывая кости, съел ее. Не успел он заглотать последний кусок мяса, из норы высунулись морды сестриц съеденного рысенка. Голод, Его Величество Голод притупил инстинкт самосохранения. Сейчас они чуяли запах крови, запах мяса, вовсе не думая о том, что эта кровь, это мясо — плоть их родного брата.

Рысята один за другим вышли из норы и начали жадно слизывать со снега незатвердевшие еще бурые солоноватые пятна.

Первую самочку постигла участь брата — соболь полоснул зубами нежную шею; другая заковыляла было к норе, но была остановлена и задушена при входе.

Рысь обежала свои владения, довольно обширный участок тайги с незаметными глазу метками на деревьях, но не добыла пищу. Лишь однажды она вспугнула глухаря, но в зубах ее остались только хвостовые перья. Увернулась птица от страшной смерти, вовремя взлетела. И в неудаче, как всегда, был виноват пестрый окрас добытчицы.

Она поднялась на взлобок, поросший корявыми лиственницами, заставленный замшелыми валунами. В тяжелом панцире льда внизу белела под луною река. На том берегу аляповато облепили сопку с одного бока темные избы — будто тяжелые огромные валуны скатились с вершины. Над каждой избою колом стоял дымный столб. Лениво брехала собака. Из избы на отшибе, где в окнах горел яркий свет, летели в промозглую стынь тайги ритмичные джазовые аккорды.

Рысь замерла в чуткой боязливой стойке, немигающе глядела на избы. Деревня и тайга вокруг деревни этак с версту от изб были запретным местом для рыси. Прошлой голодной зимою притянул ее туда псовый запах. Добыть собаку не составляло особого труда. Она подстерегла ее на задворках. Но когда тащила в зубах окровавленного полугодовалого щенка, из жилья выбежали двуногие существа. Они преследовали ее, кричали и размахивали руками. Затем раздался выстрел — будто перекаленный морозом лед на реке лопнул.

Ожгло правую ляжку. Нога повисла в воздухе. Пришлось бросить добычу. Спасла зверя плотная таежная стена. Теперь к перемене погоды раненая нога побаливала, рысь прихрамывала...

Долго она стояла на взлобке, глядела на деревню. Все пугало ее: тревожно пахнущие гарью белые дымы из труб, огненные глаза окон в избе на отшибе, звуки музыки. Но там была легкая, хотя одновременно и опасная добыча: жестковатое собачье мясо с неприятным запахом, и это непреодолимо влекло туда голодную, отощавшую самку.

Она спустилась со взлобка, крадучись перешла реку и очутилась на заснеженной, бугристой от невидимых камней косе. И вдруг сильная пахучая струя шибанула в нос. Запах исходил от пушистой елки, утвердившейся на кромке косы и высокого берега. Из-под елки раздалось злобное рычание. Рысь торпедой ринулась туда, с ходу пробила стену из пушистых веток. Лежавшая на снегу собака, странно, даже не вскочила, а только замотала узкой мордой и оскалила зубы. Прикончить ее не составило труда. Рысь выволокла Ласку на открытое место, огляделась. Опасности не было. И разорвала ее.

Жрала она жадно, быстро, давясь и срыгивая. Когда голод был утолен, хищник схватил зубами ополовиненную тушу. Только сделал несколько шагов, как вдруг совсем рядом раздался... то ли писк, то ли слабое поскуливание. Рысь бросила добычу на снег, метнулась в еловый шатер. Там лежал щенок, слепой, только родившийся, еще не облизанный. На свет божий успел появиться лишь он. Пятеро его братьев и сестер так и остались навсегда в материнской утробе.

Рысь перевернула его лапой на снегу, обнюхала. Запах щенка остро напомнил ей запах ее рысят: вся только родившаяся таежная тварь пахнет одинаково — молоком.

Часом раньше это обстоятельство едва ли бы остановило хищника. Закон тайги жесток: не насытишься ты, тобою насытятся другие. Но сейчас рысь была совсем не голодна. Она фыркнула, схватила ополовиненную тушу и поспешила в свою нору кормить рысят.

Она на малое время подарила щенку жизнь. Ведь на морозе это совершенно беспомощное существо ждала неминуемая гибель.

Рысь бежала к норе, вздернув голову, чтобы добыча не волочилась по снегу, чуяла только один сильнейший запах — запах псины и поэтому не могла издалека почуять свежий соболиный след. Но вот она возле своей норы. Бросила добычу. Возле входа снег был утоптан, умят. Рысь обнюхала разбросанные повсюду небольшие темные предметы — это были лапки и головы ее рысят, они чуть слышно пахли молоком — и метнулась в нору.

Нора, расположенная под выворотнем кедрача, была пуста.

С грозным рычанием самка забегала вокруг, шарахаясь из стороны в сторону, уткнулась в соболиный след. След оборвался возле лиственницы. Уходил соболек верхом, хорошо запутал след— долго кружил над норой,— и рысь вскоре потеряла его.

... Она смутно понимала, зачем вновь пришла сюда, на взлобок.

Деревня спала крепким предутренним сном. Погас свет в избе на отшибе, не рвали тишину ритмичные джазовые аккорды. Дым из труб стал тоньше, прозрачнее, он исходил лишь от раскаленных углей. Даже собаки не брехали.

Рысь спустилась к реке, крадучись (она боялась открытого места) перешла на тот берег. Приблизилась к елке, вошла в шатер из хвойных веток.

Щенок лежал не шевелясь, не поскуливая — казалось, без признаков жизни. Самка обнюхала щенка и вдруг принялась жадно облизывать его, согревать беспомощное существо теплом языка и дыхания. Она почуяла едва теплившуюся жизнь, иначе бы не делала этого. Беспрестанно переворачивала лапой и лизала, лизала без устали, в страстной исступленности. От него явственней пахнуло молоком. Тогда она легла, мордой затолкала щенка к теплым сосцам, закрыла сверху складками живота. Лежала, ждала. И устойчивое тепло медленно, очень медленно возвратило щенку жизнь. Сначала он слабо ворохнулся. Потом чуть слышно проскулил. Рысь расслабила мышцы живота, чтобы щенку было посвободнее. Тот инстинктивно уткнулся в сосок, зачмокал жадно, взахлеб.

Если бы человек сейчас видел рысь, он бы понял, что она пребывает в счастливейшем состоянии. Вся она как бы обмякла. Глаза ее медленно закрывались и так же медленно открывались. «Уррр... Уррр...» — мягко и бархатно урчала рысь и все старалась лечь так, чтобы ненароком не причинить щенку боль.

Но чу! Зверь встрепенулся, весь обратился в слух. В деревне залаяла собака, ей отозвалась другая, третья. Лай был злобный, заливистый. Похоже, что лайки почуяли близость хищника.

Рысь поспешно поднялась, схватила щенка поперек спины (не зубами, а мышцами губ) и побежала в тайгу. Щенок всю дорогу скулил не переставая. Успокоился, он лишь тогда, когда в темной звериной норе вновь отыскал губами вкусный теплый сосок.

III

Рысь полностью заменила щенку мать, она считала его своей кровью и плотью, родным детенышем. Она приносила ему пищу, главным образом птицу, которую ей было сподручнее, легче добыть, чем зверя. Никогда не забывая то, что однажды произошло с рысятами, зверь не оставлял надолго нору без присмотра. Порыщет, порыщет неподалеку и бежит проведать: цел ли щенок?... Рысь играла с ним, перекатывая с живота на спину и наоборот, легонько покусывала уши, ласкала, облизывала голенький розовый живот. Но она же начинала потихоньку готовить щенка к беспощадному таежному существованию, учила пока главной науке — осторожности. Ведь выживает не сильный и бесстрашный, а прежде всего разумно осторожный зверь. Самка не могла знать, что у щенят такого возраста появляется рефлекс, который великий Павлов назвал «Что такое?» Любопытство к окружающему миру начисто отметает инстинкт самосохранения. Все-то несмышленышу хочется обнюхать, попробовать на зуб. Неоправданная боязнь мира наступит несколько позже, где-то в трехмесячном возрасте, и тогда его придется не учить, а, напротив, отучать от осторожности. Иначе он вырастет трусом.

Щенка очень интересовало, откуда мать приносит ему пищу, куда уходит каждый день, что находится там, за пределами норы? Оттуда всегда так заманчиво струился неяркий свет и пахло чем-то колко-бодрящим, вкусным. Попытки выяснить все эти вопросы в присутствии матери оканчивались тем, что рысь с недовольным рычанием откатывала, иногда, рассердившись, отбрасывала щенка вглубь норы. Как-то мать задержалась на охоте дольше обычного и не прибегала проведать щенка: на месте ли он? Собака успела вздремнуть, поиграть с заячьей костью (у нее росли и «чесались» зубки), погонять лапой и мордой по всей норе кедровую шишку, а ее все не было и не было. Щенок заскулил и даже всплакнул. Потом медленно начал подползать к выходу из норы. Такой заманчивый и такой запретный свет ближе, ближе. Он ослеплял, и щенок щурился, было больно глазам. И вдруг узкие стены и потолок норы пропали, остался один пол, широкий до бесконечности земляной пол! Пес удивленно покрутил головою, как бы не доверяя зрению. Куда же все это подевалось?! Вместо стен и потолка были деревья, прозрачные пахучие сгустки воздуха, бездонная голубизна неба, а там, на головокружительной высоте, сияло что-то очень яркое и круглое, которое невозможно было как следует рассмотреть...

Внимание щенка привлек островок грязно-серого снега. Он замотал хвостом: что такое? Коснулся неотвердевшей подушечкой зернистого снега и тут же отдернул лапу. Холодно! Затем по мягкой влажной перине из прелых прошлогодних листьев прошел, не переставая вилять хвостом, к лиственнице. Что такое? Ствол был твердым, шершавым; опершись о него передними лапами, показав миру розовый живот, щенок быстро-быстро заработал ими (кроме зубов, у него «резались» и оттого «чесались» коготки). Очень даже удобно!

В воздухе стоял беспрерывный птичий гомон. Разбуженные весной разноцветные птахи невесомыми бабочками перепархивали в макушках деревьев. Но вот одна из них с желтой грудкой и черной головкой снизилась, села на тонкую ветку куста, зацвиркала прямо в морду щенка. Пес замер с поднятой лапой. Рассмотрел птаху и так и эдак, склоняя голову то на одну, то на другую сторону. «Ты кто такая?» — спрашивал его взгляд. Птица раскачивалась на ветке, как на качелях. Туда-сюда, туда-сюда. Щенок неотрывно следил за нею, и голова его тоже раскачивалась вслед за движениями пушистого комочка. От таких упражнений все запрыгало перед глазами, и он чуть не упал. Фыркнул недовольно, как бы стряхнул навязчивое видение и отбежал прочь.

Потом вдруг разом замолкли, оборвались птичьи голоса. Щенок поглядел туда, где только что сидела птица с желтой грудкой и черной головкой. Ее не было. Лишь покачивалась тонкая ветка.

Наверху, то и дело загораживая собою солнце, ходил кругами ястреб-стервятник. Пес задрал голову и с любопытством смотрел на него. «Ты кто такой?...»

Птица вытянула книзу короткую шею. Вот-вот она ринется на живую добычу...

Недаром говорят, что материнское сердце чует беду на расстоянии. Что-то заставило рысь бросить затянувшуюся погоню за зайцем и опрометью бежать к норе. Успела в самый раз. Ястреб, раскинув острые крылья, уже завис над щенком, выпустил когти-иглы.

Как ни был молниеносен рысиный прыжок, верткой птице все же удалось уйти от звериных клыков. Легко подбросив мощными крыльями свое литое ладное тело, она взмыла ввысь.

Щенок с крайним недоумением и любопытством поглядывал то на приемную мать, то на удаляющуюся птицу. Затем ему захотелось повторить то, что только что сделала мать, собезьянничать. Разогнавшись, он с рычанием бросился вслед улетевшему ястребу, но не рассчитал прыжок, ткнулся мордой в ствол лиственницы и взвыл от боли.

Рысь не спеша подошла к неразумному своему детенышу. Пес полагал, что она сейчас начнет, как обычно, ласкать, облизывать его. Но произошло совершенно противоположное: движением лапы она опрокинула щенка на спину и задала ему жестокую взбучку. Пес и визжал, и скулил на одной тонкой длинной ноте. Но все это было напрасно. Он получил сполна. Чуть живого, с прокушенным острейшими рысиными зубами ухом, множеством кровавых ран на теле его отшвырнули к норе, затолкали в самый дальний угол. Там он пролежал два дня, зализывал раны и впервые в своей коротенькой жизни уяснил; что на свете существует понятие «нельзя», нарушение которого ведет к ужасным неприятностям. Это понятие распространялось пока на единственное конкретное желание: нельзя выходить из норы.

На сытных, свежих харчах, еще неостывшей звериной крови рос пес не по дням, а по часам. Он был крупнее, сильнее любого щенка лайки в этом возрасте. Иначе и быть не могло: его отец — громадный датский дог. От лайки и дога он унаследовал как бы все поровну. Шерсть не короткая, как у Фараона, но и не длинная, как у Ласки; морда острая, в мать, но одновременно и приплюснутая, с заметно выступающими челюстями — это уже в отца. Хвост у дога был тонкий, крысиный, опущенный, у лайки же наоборот — пушистый, кренделем. Словно не желая обижать ни мать, ни отца, щенок выбрал нечто среднее: не тонкий, но и не толстый хвост всегда боевито торчал у него трубкой. Но пожалуй, самое примечательное в собаке был ее окрас, очень необычный, диковинный; такого окраса не имела ни одна собачья порода. Белая шубка Ласки и благородная шоколадная шкура Фараона дали ровный, оранжевый с красноватым отливом мех. Огонь, закатное солнце! На шкуре — ни единой отметины, даже опалинки, если не считать узкую полоску на голове резкого черного цвета. Она тянулась наискосок через лоб, правый глаз и левую скулу собаки и очень походила на черную повязку, какой прикрывают пустую глазницу одноглазые люди.

Полторы недели щенок жался в дальнем углу норы, даже не глядел подолгу на выход, и мать, возвращаясь с охоты и видя такое примерное поведение, одобрительно урчала и облизывала его.

Однажды, когда мать рыскала в округе в поисках пищи, снаружи послышался слабый шорох. Щенок со свистом потянул ноздрями воздух. Пахло не рысью.

В нору не пролез, а вошел не сгибаясь, в полный рост полосатый бурундучок, детеныш. Оставшись в своей норе без присмотра, он вышел наружу, увлекся погоней за полевкой и заблудился. Рысиная нора отдаленно напомнила ему свою: размещалась она под вывороченным с корнем деревом.

Щенок завертел, забил хвостом: «Ты кто такой?» И на брюхе пополз к странному полосатому существу. Бурундучок съежился, замер. Щенку очень захотелось потрогать его лапой. Но едва мягкая подушечка коснулась головы между ушками, бурундучок фыркнул, развернулся и выскочил из норы. Если бы сейчас зверек скрылся из виду, пес бы не осмелился вылезти наружу. Слишком свежи были в памяти материнские побои, еще не зарубцевались раны на теле. И тогда бы его судьба сложилась совсем, совсем иначе... Но бурундучок не думал убегать. Его тоже донимало любопытство. Присев рядом с норой, он неотрывно глядел черными глазами-бусинками на выход.

Чем дальше выбирался щенок из норы, тем больше отодвигалось было усвоенное им грозное понятие «нельзя» и связанные с ним неприятности: побои, долгое отсутствие пищи. В конце концов понятие это вообще оставило слабую на память головенку щенка, и он вылез наружу. Подбежал к бурундучку, подпрыгнул сразу на всех лапах, звонко тявкнул. Тот ответил ему тонким цвирканьем и позволил лизнуть себя в морду. Звери как-то сразу прониклись друг к другу доверием. Играя, подпрыгивая на ходу, они побежали прочь от норы. Тайга сменялась полянами, поляны — тайгой. Дорогу неожиданно преградил звонкий ручей. Щенок с разгону вбежал в него, захлебнулся и с паническим визгом выскочил на берег. Отряхнулся, забрызгав своего приятеля. Бурундучок оказался умнее, в воду не полез. Преграду звери перешли по жердинке, поваленной поперек ручья.

Все занимало и все забавляло пса, все ему нравилось: и яркие солнечные блики в талых лужах (если по ним ударить лапой, они разлетятся в разные стороны сверкающими брызгами), и разноголосое пение птиц, их беспрестанное порхание, и это полосатое существо на коротеньких лапах, что семенит рядом. А сколько новых, неведомых запахов! Щенок иногда останавливался и с наслаждением тянул розоватыми ноздрями воздух. Пахло и талым снегом, и землей, и нагретой корой деревьев, и едва распустившимися почками, и птицами, и таежной тварью... Ведь собака различает до сорока запахов одновременно.

Пес отвлекся, разглядывая сидевшую на ветке черную северную белку, а когда посмотрел туда, где минутой раньше был бурундучок, замер от удивления. Там находились два бурундучка. Второй был значительно крупнее, с более резким окрасом. Пес покрутил головою, похлопал глазами. Второй зверек не исчезал. Когда бурундуки побежали (малыш будто приклеился боком к матери и ни на мгновение не отставал от нее), щенок наконец понял, что все это не видение, а явь, и припустился за ними. Он уже догонял их, когда они нырнули под корневище поваленного дерева и исчезли в норе. Щенок с трудом просунул в нору голову, но туловище туда не пролезало. Он заскулил, усиленно заработал задними ногами. Не помогло. Пес в раздумье сел у норы. Жизненные обстоятельства впервые заставили его проявить сообразительность, смекалку. Надо бы разгрести, расширить передними лапами вход в нору, но такая мудреная мысль не осенила щенка. Зато пришла другая. И он немедленно привел ее в исполнение. Щенок отбежал от норы. Затем тявкнул для бодрости и со всех ног бросился в зияющий круглый провал, намереваясь влететь в нору с разгону. Влетел. Намертво. Твердая земля жестким обручем стиснула бока. Ни туда, ни сюда. Хоть скули, хоть вой — бесполезно.

Что делает человек, если в дом к нему ломится, например, дебошир? Он не желает пускать непрошеного гостя и может даже ударить, выпроваживая его. Чувство дома, то бишь норы, развито у любого зверя во сто крат сильнее, чем у человека. И бурундучиха, защищая свое жилище, впилась острыми зубами в нос щенку. Тот взвыл на одной тонкой бесконечной ноте. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Боль высвободила пса из плена, вытолкнула из норы. С беспрестанным воем он бросился прочь, вгорячах тараня лбом стволы деревьев, и бежал до тех пор, пока от усталости у него не подкосились ноги. Долго лежал, поскуливал от боли, осторожно прикладывал лапу к ранке на кончике носа, слизывал сочившуюся кровь. Затем пил из ручья и случайно опустил нос в ледяную воду. Боль немного притихла. Вытащил нос из воды. Боль возросла. Проделал эту операцию еще и еще раз. Та же реакция. И запомнил пес очередную истину: боль переносить легче, если укушенное место окунуть в очень холодную воду.

Позади послышалось: цок-цок, цок-цок-цок! Щенок вздрогнул и обернулся. По каменистому берегу ручья, часто и звонко выстукивая острыми копытцами, прямо на него бежал кто-то длинноногий, неуклюжий, с долгой горбоносой мордой и огромными черными глазами. Это был сохатенок.

Пес сжался в комок. Такой большой зверь вызвал в нем не только любопытство. Сохатенок остановился напротив, горбоносая морда начала медленно опускаться. Пес сжался еще больше и поспешно прикрыл лапой нос, опасаясь, что эта махина укусит его в больное место. Но лосенок и не думал кусаться. Он ощупал его теплыми, пахнущими молоком губами и повернул голову назад. На опушку вышла громадная лосиха. Она прошествовала мимо щенка с таким видом, будто не заметила его; сохатенок фыркнул и затрусил за матерью.

Оставаться одной собаке очень не хотелось. Эти пугающих размером звери, на которых надо было смотреть задрав голову, почему-то внушали доверие. И он побежал за ними как привязанный. Лоси шли небыстро, но усталый и голодный щенок едва поспевал за ними. Время от времени он тявкал и даже, подпрыгнув, легонько кусал звериные ляжки: не спешите же вы так! Дорогу неожиданно преградил довольно широкий ручей. Звери, не останавливаясь, перешли его. Щенок бросился в воду, забарахтался — поплыл. Но быстрое течение подхватило легкое тельце, как щепку. Понесло! Собака пронзительно завизжала. Плохо бы кончилось дело, если бы не сохатый. Умный зверь, громко треща сучьями, побежал вдоль ручья, обогнал барахтавшегося щенка и встал в воду, низко склонив голову. Когда течение поднесло неопытного пловца, он схватил его губами поперек туловища и, выйдя из воды, бросил на берег.

Теперь у насмерть перепуганного щенка отпала всякая охота бежать за лосями: не угнаться. Он стряхнул с себя воду, свернулся калачиком и жалобно заскулил. Было холодно. И очень хотелось есть.

Орлица, как снялась с гнезда и набрала высоту, ни разу не махнула крыльями. Прозрачные воздушные потоки были быстры, порою стремительны; чтобы изменить направление полета и удержать равновесие, птица затрачивала самые незначительные, пустяковые усилия. Она ходила большими бесконечными кругами, и если б кому вздумалось графически изобразить ее полет, то получились бы впритык прижатые друг к другу правильные круги с полукилометровым радиусом.

Внизу расстилалось освещенное ярким солнцем громадное пространство. Голая еще тайга иногда разрывалась реками и ручьями. Ручьи кое-где вскрылись и взблескивали живым серебром, а реки все скрывал тяжелый, сверху ноздреватый панцирь льда. Взлобки чередовались гольцами, гольцы — скалами, скалы — ущельями.

Ничто не ускользало от круглых, редко мигающих глаз орлицы. Вон там перепрыгнула с дерева на дерево белка. Вон там пробежал бурундук. Даже мышку-полевку разглядела она с такой высоты. Но ее не интересовала мелкая добыча. Недаром народ говорит: орел мух не ловит. Добыча должна накормить ее, орлицу, и трех орлят, которые пищат сейчас в гнезде, вытягивая длинные голенькие шеи. Они ужасно прожорливы. Гнездо расположилось на выступе высоченной отвесной скалы, возле самой вершины, и неприступно для бескрылых хищников.

На поляну из дебрей не спеша, вразвалку вышел медведь. Сел, греясь на солнышке, и принялся долго-долго чесать за ухом. При этом он сладко, во всю пасть, даже с ревом зевал. Видно, только проснулся косолапый, только вылез из берлоги. Орлица не обратила на него внимания. Она умела трезво рассчитать свои силы и знала, что даже ей, царице птиц, не одолеть в поединке медведя. Добыча не должна быть такой большой и сильной.

Она полетела вдоль ручья и вдруг резко оборвала полет, заходила на одном месте маленькими кругами, вытянув книзу голову. На каменистом берегу ручья лежало что-то ярко-рыжее с красноватым отливом. Птица, возможно, приняла бы свернувшегося щенка за камень и пролетела мимо, если бы он, на свою беду, не пошевелился.

Орлица сложила крылья и ринулась в атаку. Перед самой землею она выбросила крылья, с ходу долбанула щенка острым клювом. Затем когти легко, как в мягкую глину, погрузились в бока щенка. Еще через мгновение огромная птица с добычей летела над тайгою.

А через четверть часа на этом месте металась, злобно рычала рысь. Но напрасны были все ее поиски. Не суждено ей было в этом году воспитать детеныша.

IV

Начальник отряда геофизиков Константин Реутский с рабочим был на профиле. Шла обычная каждодневная работа. Геолог и рабочий шагали по прямой линии с магнитометром[1], укрепленным на треножье. Через каждые шестьдесят четыре шага (что равнялось пятидесяти метрам) Константин устанавливал магнитометр и сообщал показания прибора; рабочий, точнее, «записатор», как назвал его должность какой-то бездушный трестовский чиновник, записывал показания в маршрутный журнал. В дальнейшем эти сведения наряду с радиометрическими измерениями, результатами работы поисковых групп, данными аэрофотосъемки помогут создать общую геологическую карту исследуемого района.

Профиль — это прямая линия на карте аэрофотосъемки. Отклониться от нее геолог не имеет никакого права. Встречается на этой прямой линии скала — изволь карабкаться на скалу. Преградила путь марь — пробирайся по трясине. При падении как зеницу ока береги дорогой магнитометр: он нежен, хрупок, боится всяких резких движений.

С утра до позднего вечера пропадали маршрутные пары на профиле. Без выходных — выходной у геолога только в дождливую погоду. И часто случалось, единственным горячим блюдом за сутки был чай, кружка крепко заваренного плиточного чая.

Но Константин не роптал ни на трудности профилей, ни на тяготы походной жизни, когда дворцом кажется шестиместная брезентовая палатка и роскошной периной — крытый плотной материей верблюжий спальник, брошенный на пихтовые ветви. Такова профессия. На сезон, с мая по октябрь, она вот уже десять лет кряду бросала геолога в дикие, неисследованные районы Крайнего Севера. И далеким воспоминанием становилась Москва, освещенные неоновым светом улицы, развлечения большого города; лишь одно по-настоящему крепко связывало Константина с родными местами — тоска по красавице жене и пятилетней дочурке Надюшке...

Одеты геофизики в штормовки — куртки с капюшонами, сшитые из легкой и прочной непромокаемой материи, и такие же брюки; на ногах бахилы — болотные сапоги с высокими голенищами, которые крепятся к поясному ремню. Лучше одежды для тайги и не придумать. Геологи вооружены казенным армейским карабином — превосходной защитой от таежного зверья и личной «тозовкой» Константина с оптическим прицелом: из нее хорошо бить сидячую птицу.

... Конец профиля Константин пометил флажком — куском марли, укрепленным на макушке невысокой ели. Половина работы проделана. Теперь надо возвращаться обратным профилем к стоянке отряда. Геофизики подкрепились добытыми в дороге куропатками (птичьи тушки зажарили на костре, как шашлыки), выпили по кружке крепчайшего чая и двинулись в обратный путь.

Они уже подходили к стоянке — на лысом взлобке показалась новенькая, еще не выгоревшая от солнца шестиместная палатка,— когда внимание Константина привлек хвостатый орел, редкая в этих северных краях птица. Воздушный пират взмахивал громадными крыльями тяжело, натруженно, потому что нес крупную добычу. «Зайчишку загубил, бандит,— подумал Константин, сорвал с плеча «тозовку» и щелкнул затвором.— Сейчас мы у тебя добычу-то отобьем... В этот сезон ребята еще не пробовали зайчатинки...»

Стрелок Константин был превосходный. Когда в перекрестье оптического прицела попала орлиная грудь, он затаил дыхание и плавно потянул за курок. Выстрел раздался негромкий, будто кто сухой сук переломил.

Добыча отделилась от птицы, плюхнулась неподалеку в марь на мягкие кочки, поросшие белесым ягелем. Пуля, очевидно, лишь легко ранила орла. Птица шарахнулась в сторону, сделала широкий круг, вытянув книзу шею и глядя на упущенную добычу. Но к добыче уже не подступиться: к ней пробирались, выше колен проваливаясь в топи, двуногие существа, от которых — это она смекнула сразу — лучше держаться подальше. И орел, поспешно набрав высоту, вскоре скрылся за лобастым гольцом.

Константин первым пробрался к отбитой у хищника добыче и остолбенел: перед ним лежала не заячья тушка, а собака, щенок неопределенной породы! Диковинный красноватый окрас... Голова залита свежей еще кровью. Как бы не доверяя собственному зрению, он склонился над щенком, погладил короткошерстный мех. Потом замер. Его ладонь ощутила слабое биение жизни — теплый бок едва заметно то опускался, то поднимался. И всегда сдержанный, даже мрачноватый, всякое повидавший в бродяжьей своей жизни геолог прокричал звонко, с удивлением мальчишки-подростка:

– Он дышит!!

... Щенка принесли в палатку, уложили на мягкую оленью шкуру. Очнулся он от острой боли в голове. (Это Константин смазал йодом рану, оставленную орлиным клювом.) Щенок слабо проскулил и открыл глаза. И первое, что он увидел, было склоненное над ним лицо будущего хозяина. Он сжался в комок: а вдруг это сероглазое, с красивой русой бородкой существо укусит его? Но худого человек не собирался делать. Напротив, он погладил его рукой по спине. Прикосновение теплых пальцев было нежное, приятное.

– Ну, здравствуй, собака,— сказал Константин.— Очухалась? Откуда ты такая, скажи?... Молчишь? А я, брат, догадываюсь. Деревенька тут поблизости стоит. Мамка твоя зазевалась, а орлик тем временем тебя и сцапал. Так оно?... Ну, что было, то было. Была ты чья-то, а стала моя. Так что изволь любить и жаловать меня. Будем знакомы: Константин Реутский, старший геолог, начальник отряда геофизиков аэрогеологического треста...

Щенок, разумеется, не мог понять смысла слов, но инстинктом, унаследованным от Ласки и Фараона, он хорошо разбирался в интонациях человеческого голоса. А голос этого бородача был ласковый, успокаивающий и, следовательно, опасаться человека не нужно. Остальные люди, склонившиеся над щенком — а было их всего шестеро, три маршрутные пары,— также не издавали пугающих звуков.

– Так какой же ты породы? — продолжал между тем русобородый. Безусловно кровь лайки и... ну подскажи! И еще какого-то большого пса. Ладно, оставим этот вопрос открытым: подрастешь — виднее будет. А как тебя звать? Бобик, Шарик, Тайга? В деревнях мудреные городские клички вроде Изабеллы и Азы не в почете. Или кличку тебе дать вообще не успели? Не беда. Сейчас эти бородатые субъекты, вполне цивилизованные люди, кое-кто даже с дипломом МГУ в кармане, на сезон отброшенные в каменный век, как-нибудь обзовут тебя. Думайте, граждане неандертальцы.

– Каштанка,— предложил чернобородый неандерталец.

– Плагиатор! Хоть классиков в покое оставь.

– Идиллия!

– От Идиллии слышу.

– Млада!

– Ну, это еще куда ни шло... Стоп! Какая она к черту Млада?! Гляньте, перед нами мужик, братцы. Натуральный мужик! — Константин задумался, оглядывая щенка, и вдруг воскликнул: — Эврика! Видите, черная полоса поперек лба? И глаз закрывает. Как повязка на пустой глазнице... Пират!

Так и назвали щенка — Пират.

Пирату очень хотелось есть. Он поскуливал, взвизгивал, но люди думали, что беспокойство собаки вызвано болью. Шутка ли упасть с такой высоты, хотя бы и на мягкую перину мари! Небось все внутренности себе отбил. Да и рана на еще не окостеневшей голове не пустяк. Но когда щенок легонько ухватил зубами палец Константина (мельтешившие перед ним пальцы напомнили ему материнские сосцы) и начал жадно сосать его, люди наконец поняли, что тревожит пса не боль, а голод.

Константин вылил в миску банку сгущенного молока. Что тут началось! Пират по-свинячьи залез в миску передними ногами, чавкая, облизываясь, стал пожирать белую тягучую массу. Константин подумал, что следовало бы сначала дать собаке что-нибудь более существенное — например, кусок мяса, а молоко потом, на десерт. Он потянул миску. Не тут-то было: Пират поднял верхнюю губу, оскалил зубы и грозно прорычал.

– А ты, брат, с норовом! — одобрительно сказал Константин.

Мясо собака съела после сладкого.

– Пожалуй, хватит. Не лезь, больше не дам!... О тебе же забочусь, дурачок: заворот кишок с голодухи случится. Пират словно понял смысл сказанного. Он свернулся на оленьей шкуре калачиком, закрыл глаза и будто полетел в бездонную пропасть.

Утром перед уходом на профиль геофизики крепко поспорили со своим начальником. Они убеждали его, что щенка необходимо привязать в палатке, иначе он убежит. Константин утверждал, что щенок не убежит: в таком возрасте собака быстро забывает былые привязанности и принимает за хозяина того, кто ее приласкает и накормит. Он привязал в палатке к верхней перекладине каркаса за нитку полиэтиленовую кружку, раскачал ее. Пират поддал кружку лапой раз, другой, увлекся игрой, а геофизики тем временем поспешно отошли от палатки. Когда щенку надоела игра и он выбежал наружу, ни русобородого хозяина, ни других людей уже не было поблизости. Пират мог найти, догнать людей по запаху, но он еще неважно себя чувствовал. Саднило рану на голове, ранки на боках, оставленные острыми орлиными когтями, болел живот — падал вчеращенок брюхом.

Собаки, какизвестно, занимаются самолечением. Щенок тщательно зализывал ранки на боках. Лизать рану на голове, разумеется, не мог; Пират смочил слюной подушечку лапы и приложил ее к голове.

Недаром говорится, что собаке лучший лекарь — собственный язык. В собачьей слюне содержится целебное вещество — лизоцим, он задерживает рост и размножение возбудителей нагноения и, следовательно, способствует быстрому заживлению ран. Лизоцим, например, содержится в куриных яйцах, поэтому они так долго могут лежать и не портиться.

Пират не спеша начал знакомиться со своим новым жилищем. Обошел снаружи палатку, неторопливо обнюхал все углы. Затем обследовал внутренность: верблюжьи спальники, неостывшую еще печку — «буржуйку», груду сваленных рюкзаков, большой ящик с продуктами. Вещи вкусно пахли дымом и тайгой.

Инстинктом сторожевого пса Пират сообразил, что его долг — охранять палатку и все, что находится в ней. Эта задача была для него новая и пока очень смутная.

В привычные запахи вдруг вклинилась резкая, неприятная струя. Она доносилась с улицы. Собака замерла, насторожилась. Потом в светлом проеме палатки промелькнуло что-то темное, гибкое.

Наконец показался доселе неведомый Пирату зверек — горностай. Несмотря на малый рост (был он не больше котенка), смышленую черноглазую мордашку с острыми ушками и красивый пушистый хвост, он не понравился Пирату. Недремлющим инстинктом собака почуяла в привлекательном и безобидном на вид зверьке извечного своего врага — хищника. И Пират поднял верхнюю губу и зарычал, как в злобе всегда делал его отец, дог Фараон. Но горностай недаром слывет среди таежной твари за отчаянного храбреца и нахала. Хоть бы глазом повел! Неторопливо, хозяином зашел в палатку, зевнул, осмотрелся, затем резко подбросил свое легонькое тельце на ящик с продуктами. Консервные банки с тушенкой прожорливый хищник не тронул, хотя и мог прокусить жесть острейшими своими зубами. Просто не понимал, что в них находится. Горностай принялся разрывать пакеты с «Домашним супом», в состав которого входили кусочки сушеного мяса. Вермишелью он брезговал, рассыпал ее в ящике и на брезентовый пол палатки, пожирал только мясо.

Воришку горностая люди не раз заставали на месте преступления. Возвращаясь с работы, они видели следы разбоя, да и во время завтрака зверек мог внезапно появиться у палатки, схватить из-под носа лакомый кусочек и гибкой черной стрелою влететь в нору.

Не однажды геолог в сердцах хватал ружье, но спустить курок не решался. Геологи, таежные бродяги, слитые с природой воедино, только с виду страшноваты; на самом же деле под штормовкой, пропахшей потом и дымом костра, бьются у них добрые сердца. Убивать дичь только для еды — вот закон, которому они следуют неукоснительно.

Инстинкт подсказал Пирату, что зверек этот занимается нечистым делом. В палатке жили только бородачи — значит, хозяйничать здесь могли лишь они. И щенок решил прогнать непрошеного гостя. Горностай между тем принялся потрошить четвертый пакет с «Домашним супом». Пират запрыгал вокруг ящика, звонко затявкал. Зверек оставил трапезу. Круглые нахальные глазищи остро пронзили собаку. Взгляд был скорее недоуменный, нежели злобный. Иди, мол, гуляй, со мною связываться не советую.

Пират подпрыгнул и попытался схватить наглеца зубами за хвост, чтобы стащить его с высокого ящика. Но промахнулся, только лязгнул молочными своими зубками. Горностай по-кошачьи выгнул спину, фыркнул. Когда щенок подпрыгнул опять, пытаясь стащить за хвост воришку, маленький, но ловкий и опасный хищник сделал молниеносный короткий выпад и полоснул зубами-иглами Пирата по мочке носа. Боль пронзила нестерпимая! Именно за это место вчера укусила щенка бурундучиха, когда отгоняла от своей норы. Пират с визгом покатился по брезентовому полу палатки, роняя на материю алые звездочки. Но в его крови текла кровь Фараона, злобного сторожевого пса. И она, эта кровь, сейчас проявилась. Пират, презрев боль, принял боевую стойку. Но что такое?... На ящике не было горностая. Щенок похлопал глазами, затем выбежал из палатки. Горностая и там не было. Щенок бросился было по невидимому, запаховому, следу, но вскоре потерял его. Ночью возле палатки пробегал заяц, просеменила мышка-полевка и прошел волк. Ненавистный запах врага смешался с другими запахами.

А горностай, прихватив пакет с консервированным супом, просто-напросто убежал в свою нору. В драку со щенком он не вступал совсем не потому, что струсил, нет. Храбрости ему не занимать. Зверек был сыт. А биться с противником его заставлял только голод. Но если бы и произошел поединок, победителем бы наверняка стал бы он, горностай. Убить неповоротливого, неуклюжего щенка, вцепившись ему в глотку острейшими зубами, было для хищника легким делом...

Вечером с профиля вернулись геофизики. Их встречал заливистый лай.

– А кое-кто думал, что ты удерешь...— одобрительно говорил Константин, лаская щенка.— Обожди... откуда у тебя на носу еще одна ранка? И совсем свежая, черт побери!

В палатке геофизики увидели разорванные пакеты с «Домашним супом», разбросанную повсюду вермишель и сразу же догадались, чья это работа. Не в первый раз. Зная отличные бойцовские качества горностая, Константин не на шутку встревожился. Он опасался за жизнь Пирата. В тот же вечер геолог поймал горностая.

Это было несложным делом. Возле норы он установил на подпорке, к которой привязал длинную леску, порожний продуктовый ящик вверх дном. Под ящик положил потроха убитой на профиле утки. Прожорливый горностай не заставил себя долго ждать. Вылез из норы, безбоязненно зашел под ящик и принялся заглатывать еду. Константин, спрятавшись за палаткой, дернул леску — подпорка упала, и фанерный ящик пленил зверька.

На следующий день, шагая по профилю, геолог отнес горностая за двенадцать километров от стоянки отряда и выпустил в тайгу. Больше зверек не появлялся возле палатки. Очевидно, он не нашел обратной дороги в нору, вырыл себе новую. На это и рассчитывал Константин.

V

Недели через две, когда Пират окончательно освоился на новом месте, привык к бородачам, полюбил преданной и бескорыстной собачьей любовью своего хозяина, Константин принялся за воспитание щенка. Когда-то у него была собака, лайка по кличке Айна, названная им по имени таежной реки, где в свое время геологу приходилось жить и работать. Айну в начале сезона полугодовалым песцово-белым щенком ему подарил старик якут, олений пастух, на чум которого, шагая профилем, однажды набрел Константин. Любопытный щенок сам вспрыгнул гостю на колени. «Хороший, отнако, сопака путет,— сказал старик, услышав от геолога, что тот желал бы приобрести породистую лайку.— Мамка шипко умный, отец шипко умный. Пери, пери». Когда Константин хотел рассчитаться, пастух недовольным жестом отстранил деньги: «Сопака — селовек. Селовека расьве мосно протавать? Стытно, стытно. Сопаку тарить нато».

За полгода жизни в тайге Константин воспитал из щенка чудесную промысловую лайку. Необходимые познания в кинологии — науке о собаководстве — он приобрел не столько из специальных книг, сколько из опыта таежных жителей — якутов, эвенков, русских поселенцев, которые не мыслили свое существование без собаки. Потом он привез лайку в Москву. Соседи по коммунальной квартире, где жил Константин с женою и маленькой дочкой, «заартачились». Константин терпеливо втолковывал им, что лайка — чистоплотнейшее существо, поаккуратней иного человека, что, по мнению многих ученых, собака создает вокруг человека бактериальную защитную среду, которая действует как предохранительная прививка, помогает выработать иммунитет к ряду заболеваний. Никакие доводы в пользу собаки в доме на соседей не действовали. И пришлось Константину подарить собаку своему другу, тоже геологу, жившему в отдельной квартире.

Перед самым отлетом в экспедицию жена Константина, женщина энергичная, мечтавшая вырваться из коммуналки, нашла отличный вариант обмена. И Константин решил, что в октябре, в конце сезона увезёт Пирата в Москву. К тому времени соседей у Реутских, слава богу, не будет.

Теперь он вспомнил все, связанное с воспитанием щенка.

Во-первых, кормежка. Не перекармливать и не держать щенка в черном теле — вот основная премудрость. Свежего молока, овощей у геологов не было; молоко заменила сгущенка, разболтанная в воде, овощи — олений ягель, воистину целебная пища, полезная и для людей. Еда давалась пять раз в день в строго определенное время. Из-за этого геологу приходилось брать Пирата на профиль. Пробежать пятнадцать—двадцать километров за день еще неокрепшему щенку было, конечно, не под силу; когда он уставал, хозяин усаживал его в рюкзак за спиной; от равномерной раскачки умаявшийся пес мгновенно засыпал.

И на профиле, и на стоянке отряда шло непрерывное каждодневное обучение щенка.

Первым делом Константин выделил Пирату место. Ночи здесь, на Крайнем Севере, стояли сырые, ветреные, и геолог беспокоился, как бы пес не простудился. Поэтому место ему дали в палатке, в противоположном от «буржуйки» углу. Высушенный мох и кусок оленьей шкуры служили лежанкой и подстилкой.

Главная команда, которую четко обязан усвоить щенок,— «Место!». Константин усадил Пирата на оленью шкуру и сказал мягко: «Место!» Едва тот попытался вскочить, хозяин повторил ласково, но более настойчиво: «Место!» Лишь через несколько дней до Пирата дошло, что от него требуют; но если он забывался и вскакивал, Константин произносил команду строгим тоном. И щенок, виновато виляя хвостом, послушно усаживался на меховую подстилку.

К своей звучной кличке Пират привык быстро. И когда пес бежал на зов, хозяин непременно поощрял его лакомством.

Третье главное задание — выполнение команды «Ко мне!». Это одно из самых трудных заданий для щенка. Выполнит команду — хозяин обязательно приласкает его. Наказывал же пса очень редко. Даже когда тот делал в палатке лужи. Есть неумные люди, которые тыкают щенка в лужи: смотри, мол, негодяй, что натворил. Это только озлобляет пса. Ведь он как грудной младенец. Но если нормальному человеку никогда не придет в голову наказывать собственного ребенка, тыкая его носом в лужу, то почему он часто именно так поступает с четвероногим младенцем?

Другой немаловажной командой, «Фу!», Константин никогда не злоупотреблял. Залезет ли Пират в спальник и затеет там игру, лизнет ли в губы спящего человека — все это оставалось безнаказанным. Ну и пусть забавляется! Геологи народ небрезгливый. Да и здоровой собакой не надо брезговать. Обнюхал кусок колотого сахара возле дымящейся кружки с чаем? Если хочешь, можешь и попробовать. А вот вытаскивать из планшета карты аэрофотосъемки, геофизические журналы и рвать их зубами нельзя: «Фу!» Получай щелчок по носу, чтобы крепче запомнил. Собираешься, прогнув спину, оставить «визитную карточку» в собственной миске для еды? «Экая ты, брат, свинья! Фу! Ну-ка поворачивайся. На тебе ремня!...»

Две команды — «Сидеть!» и «Лежать!» — Константин отрабатывал одним и тем же способом. Заносил над головою Пирата лакомство, щенок задирал голову все дальше и дальше, чтобы видеть пищу. Наступал момент, когда пес садился; и в этот момент Константин подавал команду «Сидеть!». И немедленно скармливал лакомство. Прошло еще немного времени, и Пират выполнял команду уже без лакомства. Заставить Пирата ложиться было уже несложным делом. Константин тянул руку с лакомством к земле, а другой рукой пригибал щенка. Едва брюхо касалось земли, хозяин быстро выкрикивал: «Лежать!» — и скармливал пищу. Вскоре после подобных упражнений Пират охотно выполнял команду без лакомства.

Остальные команды: «Вперед!», «Барьер!», «Рядом!», «Домой!», «Апорт!» Пират инстинктом сторожевого пса и охотничьей собаки усвоил буквально за минуты. Короткую обструганную палку щенок приносил мгновенно и отдавал хозяину без команды.

Под утро, едва забрезжил рассвет, Константина разбудил лай Пирата за палаткой. Такое в последнее время частенько случалось с щенком. В нем пробуждался охотничий пес. Учует, к примеру, мышку-полевку, а поднимет такой переполох, будто возле палатки появился грозный медведь. «Фу, дурачок! Место!» — обычно приказывал геолог, и щенок не сразу, но подчинялся.

Но сейчас команда не подействовала. Пират лаял злобно, взахлеб. Потом лай резко оборвался. Константин подумал, что щенок сейчас наконец вернется и уляжется на своем месте. Но тот не возвращался.

Обеспокоенный геолог быстро вылез из спальника, снял с гвоздя, вбитого в стояк, карабин и вышел из палатки.

На каменистой косе реки, сузившейся к лету до размеров ручья, неслышным шагом приближалась к Пирату крупная рысь на длинных ногах и с коротким, как бы обрубленным, хвостом. На ржаво-коричневом меху четко выделялись хаотично разбросанные черные пятна, на ушах просматривались черные султанчики волос. Сейчас этот беспощадный хищник в мгновение ока разорвет щенка в клочья. Быстрее, быстрее! Константин щелкнул затвором, вскинул карабин. На мушку попала аккуратная крупнолобая голова зверя. Он готов был спустить курок, но в самый неподходящий момент голова щенка с пиратской повязкой на глазу загородила цель. Константин чертыхнулся, опустил оружие. То, что произошло дальше, ошеломило, потрясло его, знавшего тайгу и зверей не понаслышке и видевшего разные виды.

Беспощадная, не знавшая жалости рысь неторопливо обнюхала Пирата, лизнула в морду. Пес не проявил ни малейшего признака испуга. Напротив, он подпрыгнул и в ответ тоже лизнул зверя в нижнюю челюсть. Затем рысь легла на мелких камнях косы. И Пират начал играть с нею точно так же, как играл по утрам с только что проснувшимся Константином: забирался на нее, она беззлобно сбрасывала щенка, вновь карабкался на спину и опять оказывался на земле.

Константин подумал: да не мерещится ли ему все это?... Вероятно, чтобы убедить себя в обратном, он поднял карабин и выстрелил в воздух. Рысь рыжей короткой молнией сорвалась с места, перемахнула через ручей и длинными энергичными прыжками вклинилась в плотную стену тайги.

Щенок бросился за нею.

– Ко мне, Пират! — властно приказал геолог.

Пес остановился и оглянулся на палатку. Потом посмотрел в чертолом тайги, туда, где исчезла его приемная мать. Растерянно заскулил.

– Место! Место! Пират!

И собака неохотно, часто останавливаясь и оглядываясь, засеменила к палатке.

Разбуженные выстрелом, проснулись геологи, вышли из палатки. Когда Константин рассказал им то, что увидел на речной косе, они подумали: начальник решил разыграть их.

– Ну и шуточки у тебя! Такие байки в тайге не пройдут. Прибереги их для столицы.

– Да я и сам себе не верю, братцы...

– Дельный совет, Костя: поцелуй крестик, скажи: «Изыди, нечистая!» — и ложись спать.

– Коли б веровал, так и поступил бы... Однажды вертолет перебросил отряд геофизиков на очередную точку работ. Он перебрасывал геологов каждые полторы-две недели. За это время они успевали пройти запланированное число профилей на точке. Сначала Пират вертолета очень боялся. Он принимал его за громадное, беспрерывно рычащее живое существо. Жался к ногам хозяина, жалобно скулил. Тогда Константин брал щенка на руки, подходил с ним к вертолету и гладил корпус машины: он, мол, хороший, только очень шумный. И пес постепенно перестал бояться вертолета.

Новая точка работ находилась неподалеку от единственной в округе деревеньки, из которой, как полагал Константин, орел украл Пирата. Геолога очень интересовала родословная щенка. Откуда у него такой диковинный окрас, приплюснутый, не лаячий лоб? Какой же породы его пес?

Правда, жители деревни могли не поверить в то, каким невероятным образом очутился щенок у геолога, иные подумают — украл. За кражу собаки жители глухих северных деревень до сих пор карают воров жестокой карой. Для них испокон веку собака, без преувеличения,— член семьи. Но Константин подумал об этом мельком, ибо совесть его была чиста.

И вот однажды, когда геофизический профиль проходил неподалеку от деревни, Константин сделал небольшой крюк и заглянул в нее. По слободке шел неторопливо, внимательно следил за поведением Пирата. Узнает родной двор или нет? Но прошли избу на отшибе, а щенок так и не бросился к знакомой калитке. «Забыл»,— решил геолог. И ни одна лайка — а тут их было великое множество — не проявила родственных чувств к Пирату.

Для жителей любой глухой деревеньки каждый приезжий словно праздник. Выглядывали со дворов, откровенно рассматривали геолога. Лица все старые, посеченные морщинами. Наконец подошел какой-то дед. Поинтересовался: кто таков? Тут же любопытные вышли на слободку, окружили Константина. Он объяснил, зачем в деревне, коротко рассказал то, что знал о Пирате. Люди оглядывали диковинного окраса щенка, качали головами: нет, не нашенская собака. И это здорово озадачило Константина. Ближайший отсюда населенный пункт находился в ста пятидесяти километрах. Не мог же орел отмахать такой путь, да еще с живым щенком в когтях! И вдруг кто-то обмолвился (это был хозяин Ласки), что ранней весною у него пропала собака, «сука на сносях».

– Что, так и не нашли? — поинтересовался Константин.

– Нашли,— махнул рукою тот,— Один скелет обглоданный. А лежал он у норы малой тигры.

«Малая тигра» — так называли местные жители рысь. Это знал Константин.

– Малая тигра? — быстро переспросил он.

– Она самая...

В деревне жили опытные профессиональные охотники, и Константин попросил их определить породу щенка. Рассматривали, даже ощупывали Пирата долго, неспешно. Сошлись на одном: в крови собаки течет половинная кровь остроушки. Кто второй ее родитель, наверняка сказать не могли. Предполагали ротвейлера, фокс-гаунда, эрдельтерьера. Но в деревне отродясь не водились такие породы, местные собаководы свои предположения строили умозрительно, из книг по кинологии. От веку жили в деревне одни промысловые лайки.

И здесь кто-то обмолвился, что зимою в деревню приезжал на короткое время сын старика Нефедова, и был при нем дог размером с телка и что, мол, Пират смахивает на того дога, особенно приплюснутой головой. Сказанное как бы повисло в воздухе. И лишь потом, когда Константин подходил к стоянке отряда, он вспомнил коротенький этот рассказ. Догадка так и пронзила хозяина Пирата. Но она казалась невероятной, хотя Константин мог привести не один подобный, самый невероятный пример из жизни таежных зверей. Разве можно поверить в то, что случилось в прошлом сезоне?... К стоянке отряда тогда пришел сохатый. Трубным криком он вызвал людей из палатки. Вел себя очень странно: отбегал на небольшое расстояние, останавливался, глядя на людей, опять отбегал и вновь останавливался. Как бы приглашал их следовать за ним. Геологи опустили карабины, пошли за сохатым.

В версте от стоянки когда-то давным-давно старатели били шурфы, добывали золото. Могучий зверь остановился возле одного из заброшенных шурфов. Когда люди приблизились к провалу в земле, он отошел в сторону, но не убегал. В глубокий шурф, оказывается, угодил годовалый медвежонок, пестун. Он лежал на дне, свернувшись в клубок,— видно, страшно ослабленный голодом. Сохатый скрылся в тайге лишь тогда, когда увидел, что люди высвободили медвежонка из плена...

Логическая закономерность фактов: появление дога в деревне, скелет лайки возле норы «малой тигры», одновременная схожесть Пирата с догом и лайкой, очень странное поведение рыси при встрече с собакой — все это привело Константина к заключению... рысь вскормила щенка! Но утверждать такое наверняка геолог, разумеется, не мог.

VI

Бежали дни, недели. Миновала макушка лета, время шло к осени, вернее, к предзимью: осени в этих суровых краях не существует. Нынче жара — а завтра снег хлопьями, ледок на окнах мари. Времена года здесь скорые на перемену. Не за горами был конец сезона — октябрь, отъезд в Москву.

Пират полюбил хозяина той преданной, всепоглощающей любовью, на какую способна только собака; соперничать с ней здесь изредка может разве что человек. Видеть хозяина, находиться рядом с ним, касаться его ног доставляло Пирату величайшее наслаждение.

Вот Константин шагает профилем. Щенок снует неподалеку, то и дело оглядываясь на него. Геолог остановился, устанавливает геофизический прибор на треножье; как вкопанная стоит и собака, ждет. Вот Константин в палатке. Отужинав, пьет крепчайшей заварки плиточный чай, с карандашом рассматривает карты аэрофотосъемки, изучает новые маршруты. Щенок лежит на оленьей подстилке и неотрывно смотрит на него своими светло-карими, красиво косящими глазами. Хозяин выходит за чем-нибудь на улицу — Пират немедленно вскакивает и следует за ним. А ночью, когда Константин засыпал, щенок неслышно подбирался к его ногам, торчавшим в спальнике, и ложился так, чтобы касаться головою ступней. Лежать здесь было неудобно, не то что на мягкой оленьей подстилке, да и хозяин спал неспокойно, все сучил ногами, ударяя ими по собачьей голове, но Пират не уходил на свое место до утра. Едва Константин просыпался, собака тотчас отбегала: хозяин требовал, чтобы в палатке она всегда находилась на своем месте.

Обычно зверовая лайка, неплохо справляясь с обязанностями сторожевого пса (не пустит постороннего во двор, в меру злобна к незнакомому человеку), в отличие от овчарки, например, не понимает, что надо защищать хозяина. Даже если хозяина бьют, она не вступится за него. Но в крови Пирата текла кровь дога, сторожевого пса, и это совершенно меняло положение. Однажды Константин, вернувшись с профиля, никак не мог стащить с правой ноги сапог — видно, сбилась портянка. Один из геологов решил помочь. Дернул за каблук раз, другой. Пират коротко прорычал, подняв верхнюю губу; прыжок, еще прыжок, и собака рванула мнимого врага за ногу. Но вовремя раздалась команда «Фу!». Геолога спасла толстая резина болотного сапога...

Дни бежали, и Пират вымахал с добрую лайку; даже опытный охотник никогда бы не сказал, что ему нет еще и полугода. Давно уже выпали молочные зубы и заменились порядочно отросшими постоянными; давно почернела розовая щенячья мочка носа. Шерсть стала длиннее, гуще, и мех потемнел, принял устойчивый окрас, точь-в-точь, как у красной лисы — лисы-огневки. Навсегда исчезла тупая морда несмышленыша — отросли челюсти.

Обычно охотничью собаку начинают натаскивать с восьми-девяти месяцев, иногда раньше (если уж очень хороша родословная), с семи месяцев. Константин попробовал заняться натаской сейчас и был поражен: собака все схватывала на лету, понимала команды хозяина с полуслова. Выстрел не пугал Пирата, напротив, возбуждал в нем большую охотничью страсть. Он прыгал вокруг человека, с удовольствием тянул ноздрями резкий запах пороха. А это главный признак хорошей охотничьей собаки.

... Раннее утро. В сырости собака лучше чует след. За плечом у Константина не карабин, а двустволка, пояс стиснут патронташем, полным патронов с шестым и седьмым номерами дроби. Охотник и собака идут вокруг озера. Вдруг Пират бросается в прибрежные заросли. На чистую воду с писком выплывает стайка утят.

– Фу, Пират!

Идут дальше. И когда от берега поспешно отходит еще одна стайка утят, пес не обращает на нее внимания. Через десять шагов из-под ног шумно взлетает кряква. Собака ее не учуяла. Первый блин комом! Пират растерянно смотрит то на хозяина, то на удаляющуюся птицу. Константин вскинул двустволку и ударил дуплетом. Утка сделала«свечу» — маленькой ракетой взмыла ввысь и камнем упала в озеро.

– Подай!

Пес стремглав летит в озеро, плывет, вытянув морду с черной пиратской повязкой на глазу. Константин заметно волнуется. Собака голодна — перед охотой ее кормить не следует. Если с добычей уплывет на тот берег и начнет пожирать ее — так поступают все дворняги, многие испорченные городом легавые, а иногда и отличные с виду лайки,— то можно смело поставить на Пирате крест... Но нет! Ухватил зубами добычу, повернул обратно. Вышел на берег, приблизился к хозяину и не бросил, а вежливо и бережно опустил добычу к ногам. Затем стряхнул со шкуры воду, крупно задрожав всем телом. Глянул на хозяина: все ли правильно сделал?

– Молодец, Пиратка! — похвалил Константин.— Понюхай, понюхай утю. Запомни запах. А теперь ищи. Ищи!

Пират метнулся и пошел, пошел вдоль берега, со свистом тянул ноздрями воздух. Вдруг взвизгнул — значит, учуял, услышал дичь. Слух у собаки острейший, в сорок раз превышает человеческий.

И вот Константин на том месте, где Пират учуял дичь. Невидимая утка сидит рядом, в зарослях. Охотник берет ружье наизготовку.

– Вперед, Пират!

И собака торпедой летит в заросли. Почти одновременно с броском из воды взмывает крупный, по-павлиньи раскрашенный селезень. Гремит выстрел. Птица быстро теряет высоту и падает посреди озера. Собака приносит добычу охотнику.

– Ну, Пиратка, отдохни малость, заслужил...— Константин говорит с собакой, как с человеком, и ему иногда кажется невероятное: пес понимает смысл слов.— Хватит ребятам двух утей. На обратном пути еще боровую бы добыть. Косача, например. Он больше на ягоды налегает, и мясо его так хорошо ягодками пахнет. А поесть тебе пока не дам, уж не обессудь... Обожди, ты куда?... А, на взлобок, на обдув, в низине мошка лютует. Ну и умник же ты у меня!

Роса еще не сошла. Огненная спина Пирата мелькает в цепких зарослях голубики. И как давеча, учуяв селезня, пес взвизгнул, так и сейчас подал голос. Константин щелкнул предохранителем. Стволы направлены по горизонтали. «Ко-ко-ко...» — кокотание тетерки слышит уже и человек. Птенцы ее подросли в это время года, вполне могут обходиться без родительницы. Бросок! Светло-коричневая «артистка» взлетает из-под носа Пирата. А раз есть «артистка», то обязательно начнется «концерт». И точно. Тетерка летит низко, заваливается на крыло, изображая из себя подранка; Пират прыгает, изловчившись, выхватывает из хвоста пестрое перо. Почему тянет с выстрелом Константин? Да ему как нож по сердцу весь этот «концерт». Ведь тетерка кокотанием своим нарочно дала обнаружить себя. И теперь изображает подранка тоже нарочно. Она уводит охотника и собаку от выводка, который где-то здесь, притаился в зарослях и кочках. Ценою своей жизни мать спасает собственных детей. Садится на дерево, вплотную подпускает собаку и взлетает. Это повторяется много раз. Пират беснуется, лает.

– Ко мне, Пират! — вдруг раздается команда. Собака с неохотой подбегает к хозяину. «В чем дело?

Почему не стрелял?» — как бы спрашивают ее умные глаза. Оглаживая пса и тем самым успокаивая его, Константин объясняет:

– Пусть кокоша живет. Видел, как она от выводка-то уводила?... То-то. Не каждая мать на такое пойдет. Рука, понимаешь ли, не поднялась...

Самое удивительное было то, что кровь сторожевого пса Фараона, струившаяся в жилах Пирата, ничуть не помешала ему унаследовать от Ласки, превосходно натасканной промысловой лайки, все лучшие качества своей матери.

... Утром Константин получил письмо. Писала жена. Она была в отчаянии. Обмен на однокомнатную квартиру, о которой она так мечтала, расстроился. Семью Реутских не смогут прописать на новом месте жительства: слишком мала площадь. И для Константина эта новость была ударом. Потому что от Пирата придется избавляться.

Да как же с ним расставаться-то?...

В своей нелегкой работе геолог не обходится без травм. То, по-бараньи прыгая с камня на камень, не рассчитает прыжка, растянется на каменистой косе ручья, в кровь сбив колени. То, пробиваясь в чертоломе, в клочья изорвет штормовку и сучья непременно повредят нежную человеческую кожу. А каждая пустяковая царапина в летнюю пору на Крайнем Севере долго не заживает, гноится по два месяца. Таков здесь климат. Излишняя сырость всему виною. Возбудители нагноения, говоря языком врачей, чувствуют себя в таких условиях замечательно и размножаются с угрожающей быстротой. Нарыв то там, то тут. Медицина далеко, а мужик есть мужик, в подобных случаях на авось надеется. Авось пройдет; поболит да перестанет.

Однажды Константин переходил быструю реку. Мощный поток сбил его с ног, протащил по камням. Нечаянное купание не обошлось бесследно: от колена до бедра зияла довольно глубокая рана. Пришлось оставить работу. Пока добирался до стоянки, кровь хлюпала в сапоге. Приуныл начальник отряда: как же теперь на профиль идти? И припомнил он, что у некоторых северных народностей есть веками проверенный надежный способ лечения ран: дают ее полизать собаке. Пират сразу понял, что от него хотят. И буквально на следующий день рана затянулась сухой корочкой! Правда, такой способ врачевания, несмотря на превосходный результат, кое-кого в отряде покоробил.

... Константин должен был лететь с отчетом в штаб экспедиции, базирующийся в поселке Урема, в ста пятидесяти километрах от отряда. Туда приехал проверяющий — главный геофизик аэрогеологического треста. Брать с собою Пирата Константин не решился. Поселок был большой, с аэродромом, своеобразный «проходной двор» для бесчисленных экспедиций. Пирата могли принять за бездомного пса и увезти в другую экспедицию. Потом ищи ветра в поле. Тем более, что собаку, конечно, не впустят в Дом для приезжих, и держать ее придется на улице.

«МИ-4» прилетел за начальником отряда рано утром, когда геофизики еще не ушли на профиль. Когда лопасти винта замерли, Константин направился к раскрытой вертолетной дверце. Пират увязался за хозяином. Он думал, что все летят на очередную точку работ.

– Место, Пиратка! Место! — приказал Константин.

Пес зашел в палатку, однако не лег на оленью подстилку, воровато выглядывал оттуда. Когда хозяин поднялся в багажное отделение и захлопнул дверцу, Пират нарушил приказ: вылетел из палатки, заметался возле машины, громко залаял. Но вислые лопасти «МИ-4» уже вращались. Мощным потоком воздуха собаку сносило в сторону, но она яростно сопротивлялась этой силе и бросалась на корпус машины, оставляя на мягком дюрале следы своих клыков. Вертолет поднялся метра на полтора и, как всегда, прежде чем набрать высоту, завис, наклонившись пилотской кабиной. Прыжок! Пират по-обезьяньи повис, вцепившись когтями передних лап в резину толстого колеса.

Геофизики закричали, замахали руками, но пилоты за грохотом двигателя, режущим свистом винта не слышали криков, поэтому не обратили внимания на отчаянные жесты людей. И колес из кабины им не было видно. Вертолет косо начал набирать высоту. Собака раскачивалась в воздухе маятником. Когда машина заложила крутой вираж, ложась на курс, Пират отделился от колеса, переворачиваясь в воздухе, стремительно полетел вниз.

Геофизики замерли. Подобный полет мог окончиться одним — смертью. Такая высота! Теперь не спасет даже мягкая перина мари...

На той стороне обмелевшей летом реки в тайге пружинисто качнулась верхушка высокого кедрача...

Люди побежали туда.

– Такая собака пропала!

– Костя не переживет...

Лазали по трясине, долго искали Пирата. Кто-то высказал предположение: собака угодила в окно мари, с ходу ушла в вонючую жижу. Это было самое вероятное. Прекратили поиск. Стояли, молчали. И вдруг раздалось слабое поскуливание.

– Пират! Пиратка! Мы здесь!...

Собака взлаяла и опять заскулила. Звуки неслись откуда-то сверху. Наконец люди увидели пса. Он застрял высоко над землею в густой кроне векового кедрача. Верхушка дерева была обломлена и тоже повисла на ветвях.

Самый ловкий из геофизиков вскарабкался на дерево и спустился, одной рукой прижимая к груди окровавленного Пирата. Порезов на теле собаки было множество, и губа порвана о сук, и левое ухо безжизненно свисло на лоб, как разрезанная ножницами тряпица. Но обошлось, слава богу, без серьезных ран.

Три дня Пират пролежал в палатке, усердно работая языком. Люди ухаживали за ним, как за больным ребенком. Затем начал выходить наружу. Ляжет неподалеку и смотрит, смотрит больными глазами в небо. И вздыхает по-человечьи. Но ошибался тот, кто думал, что тяжко было псу от страданий физических...

На пятый день к вечеру пес вдруг заволновался. Начал метаться, прыгать, лаять... Геофизики встревожились: неужели бешенство?

Все прояснилось через четверть часа, когда в воздухе раздалось нарастающее тарахтение вертолета. Просто работу двигателя собака услышала гораздо раньше людей.

И когда Константин вышел из багажного отделения, Пират мертвой хваткой вцепился в штанину хозяина и потащил его прочь от вертолета. Разжал челюсти, успокоился лишь тогда, когда «стрекоза» взлетела, нырнула за лобастый голец.

Константин, узнав о «цирковом трюке» своей собаки, дрожащими руками ощупал ее с головы до ног. Потом отошел в сторону, часто заморгал, пряча от товарищей повлажневшие глаза.

Да как же с Пиратом расставаться-то?

Профиль был длинный, одиннадцатикилометровый, и лежал через горы. Константин и записатор изрядно устали. Перед обратной дорогой развели костерок, взбодрили себя крепчайшим чаем. Пират куда-то исчез. Видно, увлекся погоней за каким-то зверем. Но Константин знал наверняка, что дорогой пес нагонит его, отыщет по запаховому следу.

Не было собаки довольно долго. Вернулась, когда геофизики уже шагали обратным профилем. С ходу вцепилась в бахилину хозяина, потянула его назад, откуда прибежала. И такому поведению было объяснение: пес обнаружил крупного зверя.

– Да пойми ж ты, Пиратка, что мы здесь занимаемся не только охотой! — сказал Константин.— Мишку иль сохатого поднял? Пусть живут. Все имеют такое право —жить. Человек, зверь... Ну, угомонись. Хватит, тебе сказано! Фу!

Пират пристально смотрел на хозяина и мотал головою, как бы не соглашаясь с его доводами; челюсти по-прежнему сжимали болотный сапог.

– Кому сказал?! — рассердился геолог.— Бахилину порвешь! Фу! — И, нагнувшись, шлепнул его ладонью по мясистому заду.

Только теперь пес разжал челюсти. Взвыл от досады: его не поняли. Недолго раздумывал, нагнув голову и крепко упершись ногами в землю. Затем с лаем помчался в ту сторону, откуда прибежал.

– Пират, ко мне!

Но собака даже не приостановилась.

Не возвращался Пират долго, и Константин забеспокоился. Он выстрелил в воздух из карабина. Звук выстрела всегда действовал на собаку как зов. Но нет, выстрел-клич не вернул ее.

Прилегли на мху. Усталый и оттого раздраженный Константин решил задать своему питомцу хорошую трепку за ослушание.

Но вот среди кустов и кочек замелькала красная лисья спина и хвост трубой. В зубах Пират держал что-то темно-коричневое, с длинным ремешком. Он бросил свою добычу к ногам хозяина.

Это был испачканный грязью геологический планшет.

Константин и записатор тревожно переглянулись. Константин извлек из планшета толстую геологическую записную книжку. Карандашные записи, какие обычно делает геолог-поисковик в маршруте: описание образцов, характеристика рельефа местности. Последняя запись была трехнедельной давности. В планшете еще лежали: фотография смеющейся молодой женщины с ребенком на руках, конверт с письмом на имя Караулова Сергея Георгиевича. Адрес получателя — экспедиция номер тридцать четыре Гидропроекта, партия номер четыре. Константин знал, что штаб этой экспедиции базировался, как и штаб аэрофотосъемщиков, в поселке Урема. Но гидро-проектовские партии работали значительно севернее, в совершенно безлюдной местности, этак за полтысячи верст.

Геофизики прервали работу, поспешили за собакой.

Пират поминутно останавливался и взвизгивал от нетерпения, как бы приглашая людей идти быстрее. Штормовки взмокли — хоть выжимай. Три, четыре ли километра остались позади, Константин не знал. Но вот пес замер на мшистой площадке под голубовато-дымчатой пихтой.

Там лежал человек: рослый, страшно худой — кожа да кости — мужчина. Одежда на нем была порвана в клочья, и только приглядевшись, можно было догадаться, что одет он в геологическую гимнастерку из диагонали с оторванным капюшоном, такие же брюки и полубахилы с отрезанным верхом. На поясе, с левого боку, в кожаном чехле висел кинжал с наборной янтарной ручкой. Все тело человека было в ссадинах, ушибах, кровоточащих порезах. Лицо, заросшее смоляной курчавой бородою, так распухло от укусов мошки, что сразу и не поймешь, что это человеческое лицо.

В нелегкой службе геолога случается всякое...

Пульс человека не прощупывался. Константин прильнул ухом к левой половине груди и облегченно вздохнул, ощутив слабые неровные толчки сердца.

Решили так: Константин идет к стоянке, вызывает по рации санрейсом вертолет, затем с маршруткой (одноместная палатка) и спальником возвращается обратно. Записатор в это время дежурит возле человека. Нести к стоянке отряда его, конечно, не следует, разумнее захватить вертолетом прямо отсюда.

К девяти вечера Константин добрался до отряда. В это время ежедневно была связь со штабом экспедиции.

Он сообщил о случившемся. Радист прервал связь на полчаса. Через полчаса с Константином разговаривал начальник экспедиции Гидропроекта. Голос в микрофоне звучал взволнованно. Три недели назад, сказал он, в одной из партий экспедиции ушел в маршрут и пропал старший геолог экспедиции Караулов Сергей Георгиевич. Поиски с воздуха и наземными средствами не дали результатов.

Константин спешил, поэтому ответил коротко:

– Сергей найден. Жив. Организуйте санрейс, ждем вас утром. Наше местонахождение обозначим тройным костром в форме треугольника.

Геолог так и не пришел в себя до утра. Всю ночь он прометался в спальнике, бредил, вскрикивал. Успокоился лишь тогда, когда прилетевший доктор впрыснул ему морфий.

... Только через две недели Константину пришла в голову идея: подарить своего пса Сергею Караулову. Тот наверняка должен принять его с радостью. На связи со штабом экспедиции Константин попросил радиста навестить Сергея в поселковой больнице, подробно рассказать, как его спасли, и узнать, примет ли он в подарок собаку, которой обязан жизнью?

Но с подарком коллеге Константин немного опоздал. Сергея Караулова днем раньше выписали из поселковой больницы и отправили долечиваться в крымский санаторий.

VII

Пират рванулся из палатки, зашелся в злобном лае. Константин схватил карабин, выскочил следом. У плотной таежной стены стоял олень, рогатый бык. Геолога на мгновение смутило то, что дикий северный олень, чрезвычайно осторожное животное, так близко подошел к стоянке и сейчас не очень-то испугался человека и собаки. Побежал не стремглав, а как бы нехотя. Но раздумывать было некогда. У геофизиков были лицензии на отстрел оленей — доставка продуктов сюда обходится очень дорого,— и как раз мясо в отряде кончилось. Прогремел выстрел. Бегущий олень вздыбился и всем телом рухнул на землю.

А дальше стало происходить что-то непонятное... Из тайги появился второй олень... третий... десятый... двадцатый... На одном из животных сидел человек с лунообразным лицом, за плечами у него висел ранец из оленьего меха и торчал короткий ствол армейского карабина.

– Ай-яй, насяльник, сасем совхоснохо олешка сахупил?! — хлопнув себя по ляжкам, с досадой и раздражением сказал человек и, несмотря на почтенный возраст, с необыкновенным проворством соскочил на землю и кривоного побежал к неподвижно лежавшему животному. Затем понуро опустил голову — олень был убит наповал. И опять хлопнул себя темными ладонями по ляжкам: — Ай-яй, как я теперь отситываться путу?...

Константин так и сел на мох. Господи, срам-то какой! Принял домашнего оленя за дикого! И ладно бы принял — подстрелил! Теперь оплошность геолога анекдотом пойдет гулять по всему Крайнему Северу! Прославился, нечего сказать!

Причитая, человек подошел к геологу. Был он маленький, сухонький; узкие глаза-щелочки, приплюснутый нос, безгубый рот находились как бы в одной плоскости, словно нарисованные на диске. На темном, цвета печеного яблока лице, испещренном мелкой сеткой морщин, резко выделялись редкие белые усы и жиденькая бородка клинышком. Одет в летнюю одежду пастуха: небольшие, ниже колен, торбаса из камуса, кухлянка с коротко остриженным мехом внутрь и оленьи штаны; лоб стягивала белая повязка. За расстегнутым воротом кухлянки виднелось голое тело, рубашки не было.

– Сорок семь олешек ис тапуна на сапой вету. Теперь стало сорок шесть,— сокрушенно говорил между тем пастух.— Тирехтор, отнако, сертитый шипко путет...

Директору можно было соврать очень правдоподобно. Например, сказать, что одного оленя по дороге загубила рысь. Но Константин знал наверняка, что это не пришло в голову незнакомца. Ржавчина лжи — «достояние» цивилизованных европейцев — не смогла разъесть родниковой чистоты души этих чудесных и по-детски наивных людей — оленьих пастухов.

– Проходи, отец, в палатку, гостем будешь,— виновато пробормотал Константин.

– Спасипа,— ответил тот и добавил, вероятно думая об убитом олене: — Латно, как-нипуть распласюсь с тирехтором...

Самое удивительное было то, что пастух целиком и полностью брал вину за смерть оленя на себя и даже собирался выплачивать из своего кармана. Однако и такому поведению имелось объяснение. Веками грабили, обманывали, спаивали северные народности русские купчишки, из поколения в поколение у чукчей, якутов, эвенков переходили рассказы о чудовищных этих людях. Не выветрилась, не стерлась худая память о них за десятилетия. Да и в наше время изредка отыщется американского пошиба «бизнесмен», который за ящик водки скупит в глухомани столько ценных шкурок, что на «материке» приобретет за них «Жигули»...

Прежде чем зайти в палатку, старик мелкими шажками кривых ног направился к обширной поляне, по которой разбрелись олени, кормясь белесым ягелем. Там он снял с плеча маут — кожаный аркан для ловли оленей и ловко метнул его. Маут со свистом вспорол воздух и поймал «удавкой» рога рослого быка. Олень заметался и задергал головой, но пастух короткими сноровистыми рывками заставил подойти животное. Затем пригнул за рога голову к земле, и олень успокоился. Старик привязал его к дереву.

– Вожак на привяси — олешки талеко не уйтут,— объяснил он Константину.

Только теперь человек назвал себя. Звали его Чейвыном, родом он был из Уремы (там размещалась центральная усадьба крупного оленеводческого совхоза), а по национальности чукча. Вообще-то чукчи живут выше, если смотреть по карте, в тундре, ближе к Ледовитому океану, но изредка встречаются чукчи, в свое время по какой-либо причине откочевавшие на юг огромнейшей территории Крайнего Севера. Чейвын работал бригадиром.

Зашли в палатку. Сначала старик скинул олений ранец, снял карабин, затем рывком сдернул длинную кухлянку. В ярангах чукчи раздеваются до пояса, в том числе и женщины. На шее у него висело длинное и тяжелое ожерелье из медвежьих клыков — добрая сотня, верно. Значит, столько медведей добыл обладатель этого украшения. На запястьях рук — кожаные браслеты-патронташи, из каждого гнезда выглядывала острая карабинная пуля. Но не экзотическое ожерелье аборигена удивило Константина. Поразило тело Чейвына, бронзовое и мускулистое, как у юноши. Оно никак не вязалось с морщинами лица, седой бородкой и седыми усами; голова старика на таком теле казалась совершенно нелепой, чужой.

Константин заварил не плиточный чай, а смесь индийского, цейлонского и краснодарского, которую заваривал лишь для добрых гостей. Чай для северянина всегда желанный напиток, а такая божественная смесь желанна вдвойне, потому что в здешних поселковых магазинах продают только плиточный чай.

Старик понюхал ароматный парок, исходивший от кружки, и вкусно зачмокал губами, а когда сделал маленький глоток, даже воскликнул:

– Ай-яй-яй!...

– Возьми, отец. Пей на здоровье.— Константин протянул пастуху довольно увесистый еще мешочек с драгоценной смесью. Тот испуганно замахал руками, закрутил головою, отказываясь от такого подарка. Константин почти насильно сунул ему мешочек: — Я в октябре в Москву еду. Там вволю напьюсь. Не возьмешь — обижусь.

– Спасипа, спасипа...

Чейвын закурил длинную прямую трубку с маленьким чубуком. Затяжка — глоток ароматного чая, снова затяжка и опять глоток.

Константин достал из рюкзака бутылку питьевого спирта. В геологических партиях царит строгий сухой закон, и спирт в отряде использовали только как лекарство от простуды. Чейвын выпил четверть кружки, поблагодарил, затем перевернул кружку вверх дном: хватит. Константину это понравилось.

Геолог вырвал из тетрадки листок, что-то быстро написал на нем. Затем передал листок Чейвыну и сказал:

– Ваш совхоз поставляет нашей экспедиции продукты, в том числе и оленину. Я написал директору, что по недоразумению убил твоего олешка и прошу тушу списать за счет последующих поставок экспедиции. Ты уж прости. Так нелепо получилось.

Чейвын посмотрел на Константина и сказал:

– Ты сесный таньга.— И это было высшей похвалой для русского в устах чукчи.

Чейвын курил и молчал. Чукчи не любят поддерживать беседу вынужденным пустым разговором. Они умеют говорить молча. Потом он сказал:

– Стам олешков — в отпуск на месяс поету. К внуку, в Анатырь. Внук па-альшой там селовек.

– Исполкомовское начальство? — предположил Константин.

Пастух этак небрежно махнул рукою: бери, мол, выше. И ответил со значением:

– Супы лесит. Хоросо лесит.

Выше всякого начальника ставил пастух человека конкретной специальности, мастера своего дела: плотника, стоматолога, охотника.

В палатку, вдоволь налаявшись на оленей и даже укусив вожака за ногу, прибежал Пират. Он был в полном недоумении: почему хозяин убил одного оленя, а когда появилось целое стадо, прекратил охоту?

– Место, Пиратка! — приказал Константин.

Пес послушно отправился в угол палатки, на ходу обнюхал Чейвына. Вообще-то к посторонним он был настроен воинственно, недоверчиво-злобно — в его крови текла кровь свирепого Фараона — и однажды даже порвал штанину прилетевшего в отряд главного геолога экспедиции. Но к чукче он почему-то сразу проникся симпатией.

– Хороший пес. Ему только полгода, а все понимает с полуслова. И охотится как взрослый,— неожиданно для себя похвалил геолог.

Чейвын с некоторым сомнением посмотрел на Константина, затем отстегнул патронташ-браслет и швырнул его за полог:

– Принеси, сопака!

Пират сорвался с места и принес патронташ-браслет не пастуху, а своему хозяину.

Потом чукча извлек из ранца маленькую лепешку и протянул ее псу. Пират не проявил ни малейшего интереса к еде, даже зевнул.

– Возьми, возьми,— разрешил хозяин.

Пират мгновенно выхватил из руки лепешку и проглотил.

– Умный сопака,— заключил Чейвын.

«А если?...— подумал Константин.— Вот у кого Пират будет в надежных руках!»

– Возьми моего пса, отец,— сказал он.— Бери, не пожалеешь.

Чукча осуждающе глянул на геолога. Две вещи нельзя передавать в чужие руки: собственное ружье и прирученную собаку. Дарить можно щенка-несмышленыша, но не прирученную и подросшую собаку.

Чтобы развеять сомнения пастуха, Константин объяснил, почему не может оставить Пирата себе, рассказал, как относятся к собакам соседи по квартире.

— Тот, кто не люпит сопак, не люпит и лютей,— сказал Чейвын.

Мысль чукчи показалась Константину мудрой.

... Пастух принял подарок. Условились так. Пока Пират побудет с хозяином. Чукча слетает на месяц в отпуск к внуку, вернется домой в Урему. К тому времени закончатся полевые работы, и Константин тоже прилетит в поселок. Там он и передаст ему Пирата.

В середине сентября снег уже прочно лег на землю. Стояли легкие морозы. Купалось в яркой голубизне белое зимнее солнце. Невесомая снежная пыль разноцветными блестками кружилась в прозрачном воздухе. Все помолодело вокруг в сверкающих снегуркиных нарядах: старые, замшелые деревья, древние валуны, морщинистые скалы.

Сезон охоты на пушного зверя еще не начался, рановато, но Константин решил натаскать Пирата, чтобы подарить Чейвыну уже «готовую» охотничью собаку.

...— Ищи, Пират!

Хозяин не показывает след. Пират бежит широкими кругами, жадно нюхает воздух, чутко вскидывает острые ушки. Под снегом прошелестела жухлыми листьями мышка-полевка, но собака не обратила на нее внимания. Полевка никогда не интересовала хозяина. С ветки кустарника порхнула цветастая птаха. Пусть себе летит.

Но чу! Пират вдруг задрал голову, замер. Ему послышался слабый звук. Будто кто-то скреб коготками по коре дерева. «Белка»,— решил Константин. Но где же сама хозяйка?... Может, ищет одну из своих бесчисленных кладовых, в которой лежат сушеные грибы, насекомые, семена деревьев? Пират тянет ноздрями морозный воздух, чует пахучую струйку, исходящую от зверька, и начинает звонко лаять, подзывать хозяина. Подбегает Константин. Человек и собака осматривают сук за суком, но ничего не замечают. Тогда Константин стучит палкой по стволу дерева. Раздается цоканье. Северная белка темна шубкой, так ей сподручнее маскироваться. Ах, как зверьку хочется жить! Движения его порывисты, вертки, цоканье прямо-таки паническое. И Константин опускает «тозовку». Лет десять назад он не знал подобной жалости...

– Ладно, Пиратка, успокойся, не дрожи. День-то какой, все так и искрится. Нельзя осквернять такой день убийством, никак нельзя...

... На снегу тянется след. Он то и дело пропадает возле деревьев. След свежий, собака изредка нюхает его и взлаивает от возбуждения. Константин бегом еле успевает за Пиратом. Вдруг пес резко останавливается. На снегу гроздьями переспелой рябины цветут кровавые пятна. Возле дерева распластался краснобровый глухарь. У птицы съедена только грудка. Тушка глухаря еще теплая. Константин стучит палкой по стволам деревьев, внимательно осматривает кроны. Есть! Стряхнув на землю искрящийся ком снега, с ветки срывается притаившаяся куница. Она стремительно прыгает с ветки на ветку, далеко подбрасывает свое гибкое тело с пушистым хвостом. Резкое желтое пятно на горле и груди зверька суживается возле передних лап. По кровожадности с ней сравнится разве что волк. Дичь она убивает не только ради еды — ради убийства. Прикончит жертву, напьется кровушки, выест самое вкусное, а остальное бросит. Сущий вампир! А случается, что даже не притронется к добыче.

Кровожадный хищник вполне заслужил пулю, и Константин, щелкнув затвором, начал преследование.

VIII

В начале октября закончились полевые работы, и безотказный трудяга «МИ-4», незаменимый воздушный извозчик геологов, перебросил отряд в Урему. Через несколько дней аэрогеологическая экспедиция (шесть партий, тридцать четыре отряда) спецрейсами должна была лететь домой, в Москву.

В первый же день приезда Константин с Пиратом разыскал дом, где жил бригадир оленеводов Чейвын.

Дом — рубленая русская изба — был большой, светлый. Константин вошел в незапертую калитку. Во дворе стояла яранга. Чумы или яранги стояли и в других дворах.

Геолог постучал в дверь. Никто не ответил. Он вошел в избу.

Горница была убрана богатыми коврами. Мебель — не примитивная самоделка, а полированный заморский гарнитур. Все как в комфортабельной городской квартире. Здесь же стояли почему-то два телевизора и три радиоприемника.

Позади скрипнула дверь. Константин оглянулся. На пороге стоял Чейвын.

– Мать сесная! Костька-хеолох! Трастуй!...— хлопнув себя по ляжкам, радостно сказал пастух.

– Здорово, отец! — ответил Константин и обнял старика.

Чейвын уткнулся коричневым лунообразным лицом геологу в живот, потому что Константин был ровно в два раза выше чукчи.

– Пойтем в том, большим хостем путешь.— И с этими словами пастух вышел из избы.

Константин растерянно посмотрел на дверь, за которой исчез хозяин. Куда он ушел?... И лишь теперь припомнил, что старые пастухи по вековой стойбищенской привычке продолжают жить в ярангах и в поселках, несмотря на то что каждой семье совхоз выстроил избу. Зарплата у пастухов оленей раз в десять превышает оклад инженера. Куда девать деньги? Вот и обставляют горницу, в которой не живут, шикарной мебелью, полдюжиной телевизоров, радиоприемников, украшают коврами.

Они прошли в ярангу. На оленьих шкурах в стороне от дымящегося камелька сидела старуха с длинными серыми волосами, с погасшей трубкой в зубах. Поверх кухлянки, расшитой ярким национальным орнаментом, на шее висели два ожерелья: одно из серебряных старинных монет, другое ширпотребовское, из плексигласа; в правом ухе болталось большое серебряное кольцо. Старуха набивала патроны. Константин наметанным охотничьим глазом сразу подметил, что дробь и порох она засыпала в папковые гильзы «на глазок».

– Сена,— представил старуху Чейвын.— Хотов тватсать насат лусей охотнисей пыла. Сесяс стара стала, у камелька ситит.

– Трастуй,— приветливо сказала старуха, не вынимая трубки из морщинистого рта.

После сытного угощения — вкуснейших национальных лепешек, вкусно приготовленного оленьего мяса — Константин заспешил к товарищам. Чейвын никак не хотел его отпускать, оставлял ночевать. Но геолог не мог допустить, чтобы его отряд ночевал в экспедиционной «гостинице» — на нарах в большой круглой палатке, а он в тепле, со всеми удобствами. Старик, очевидно, понял то, что тревожило гостя, и предложил привести в избу всех «хеолохов». Через полчаса отряд геофизиков в полном составе ввалился в пустующую избу Чейвына. Кто устроился на тахте, кто на кровати, а кто на полу, на оленьих шкурах, принесенных из яранги. И впервые за полгода геологи всласть отоспались в тепле. Даже странным казалось, что не надо было просыпаться ночью и подкармливать дровами «буржуйку». В гостях у пастуха отряд провел оставшиеся три дня до отъезда.

Пират привык с геологами перелетать с места на место. Что поделать, уж такие непоседливые эти двуногие существа! И последний перелет в поселок он сначала расценил как очередную привычную необходимость. Но постепенно сомнение закралось в голову пса... Отчего это хозяин перестал давать ему пищу, ходит такой грустный и взгляд у него, как у нашкодившей собаки? Зачем старик с лунообразным лицом и глазами-щелочками, от которого пахнет оленем, стал кормить его, трепать по загривку, отдавать команды — словом, вести себя хозяином? Что-то здесь не так... И Пират на заботу пастуха отвечал не привязанностью, а злобным рычанием, отказывался принимать из его рук пищу. И ни на минуту не оставлял хозяина.

Однажды утром геологи вышли с рюкзаками во двор, пожали руки старику и старухе. Хозяин сделал то же самое и даже прижал старика к груди. Затем подошел к Пирату, накинул на его шею пахнущий чужой собакой ошейник с толстым кожаным поводком. Привязал поводок к стояку крыльца, присел на ступеньку.

– Вот, брат... Пришла пора расставаться...

И все отводил виноватые глаза. А Пират, наоборот, старался заглянуть в глаза хозяина. «Что с тобой?» — как бы спрашивал взгляд пса.

– Ты уж прости меня, подлеца, а?...

Сказав это, хозяин прижал к своему лицу собачью морду. Потом поднялся, рывком закинул за плечо рюкзак и пошел. И ни разу не оглянулся. Пират некоторое время лежал возле крыльца, терпеливо поджидал своего хозяина. Но тот не возвращался. Тогда пес начал рваться на поводке, рычать и лаять. Из яранги вышел старик. В руках у него была миска с кусочками оленьего мяса.

– Покусай, сопака,— сказал он и протянул Пирату миску.

Пес в прыжке выбил головой миску из рук пастуха — кусочки мяса разлетелись в разные стороны — и продолжал метаться на поводке и лаять, лаять... Чейвын постоял возле собаки, сокрушенно покачал головою и вернулся в ярангу.

Пират вдруг перестал бесноваться. Он лег на ступеньку, передними лапами натянул поводок и принялся перегрызать его. Ремень был крепок, жесток; клыки увязали в толстой коже, но никак не могли перегрызть ее. Тогда пес рванул поводок с такой силой, что от боли в горле упал и на мгновение потерял сознание. Пришел в себя и тотчас проделал то же самое. Лишь с четвертой попытки продырявленный клыками поводок оборвался. Пират стремглав выбежал из распахнутой калитки.

Запаховый след хозяина привел сначала к длинному дощатому бараку. Это был штаб экспедиции, сюда частенько захаживал хозяин. Дверь барака, обычно всегда распахнутая настежь, сейчас была плотно закрыта. Пират постоял недолго, неотрывно глядя на дверь. Прильнул ухом к доскам: не слышно ли шагов геологов? Нет, не слышно. Тогда пес обежал вокруг дома. Окна были низкие; опершись передними лапами о стену, он поочередно заглянул в каждое окно. Но все кабинеты были пусты. Пират вернулся к ступенькам крыльца, тщательно обнюхал все следы. Замечательное чутье собаки выхватило из десятка чужих, ненужных запахов тот, который был ей дороже всего. След хозяина от крыльца повел задворками на окраину Уремы. Там находился аэродром.

В аэровокзале — большом бревенчатом тереме с застекленной будкой-диспетчерской на крыше — было полно народу, но чужие следы не успели затоптать свежего следа хозяина. Он привел к зарешеченному окошку кассы, затем перешел зал ожидания и пересек порожек двери, выходящей на перрон аэродрома. С перрона след вел на взлетную полосу, где стоял ослепительный красавец «ЯК-40» с вытянутыми назад крыльями.

А Константин тем временем поднимался по трапу в салон самолета. Возле дверцы его встретила стройная, красивая, белозубо улыбающаяся, будто сошедшая с рекламного проспекта Аэрофлота, стюардесса. Но геолог не засмотрелся на нее, как другие пассажиры. Потом он расположился в удобном мягком кресле. Стосковавшиеся по дому геологи были радостно возбуждены, речисты, шумливы. Константин же глядел сентябрем. Такое было у него чувство, будто он навсегда расставался с любимым другом. Одно немного успокаивало — Пиратка в надежных руках, ему будет хорошо с новым хозяином...

Невеселые мысли Константина прервал истошный женский визг. Геолог быстро обернулся. Визжала упавшая на выходе насмерть перепуганная стюардесса. С ног ее сбил Пират — она пыталась преградить псу путь в салон. Прыжок, другой, и собака на коленях хозяина. Поскуливая, уткнулась носом под мышку.

Медлить было нельзя. Самолет вот-вот должен отправиться в рейс. Константин прижал к груди Пирата, побежал к выходу. Мелькнуло перекошенное злобой лицо стюардессы.

– Рразвели тварей, ссволочи!...

Куда девалась рекламная белозубая улыбка! Она здорово смахивала сейчас на Бабу-Ягу.

Спустившись по трапу, Константин помчался с живой ношей к аэровокзалу. Влетел в зал ожидания. Рванул дверь с табличкой: «Диспетчерская. Посторонним вход строго запрещен». Узкая винтообразная лестница привела человека и собаку в застекленную будку на крыше. За пультом с наушниками сидел диспетчер в голубой аэрофлотской форме, парень одних лет с Константином.

Геолог и диспетчер быстро нашли общий язык. Диспетчер, житель Уремы, знал бригадира оленеводов Чейвына, обещал отвести ему пса.

– Спасибо, дружище!

Константин ногой оттолкнул Пирата, захлопнул дверь и поспешил к самолету.

Пес вдруг успокоился. Повернулся мордой к двери, сели стал ждать. Он думал, что хозяин ненадолго отлучился, вот-вот вернется.

Ошибся. Хозяин не возвращался. Пират затравленно оглянулся в диспетчерской-аквариуме. Внимание его привлекла приоткрытая форточка. Решение созрело мгновенно. Двойной прыжок! С пола на диспетчерский пульт, с пульта — в форточку. Рамка форточки дернулась, стекло разбилось. Пират плюхнулся на железную крышу. Вскочил, покрутил головою. «ЯК-40» оглушительно ревел турбиной на взлетной полосе. Пес съехал к сточному бортику, скользя лапами по наклону крыши. Секундное раздумье. Прыжок на землю был не очень удачным: подвернулась правая передняя нога. Пират взвыл от боли, закружился на одном месте. Потом с призывным лаем побежал к самолету. Правая передняя нога, как перебитая, висела в воздухе.

А хозяин Пирата в это время сидел в кресле и хмуро смотрел в одну точку перед собою. Он не видел своей собаки, бежавшей на трех ногах к самолету, не заметил, как она потом попала в мощный поток воздуха, рвущийся из сопла реактивного двигателя, и как этот поток протащил ее по бетону взлетной полосы и швырнул на обочину аэродрома, за шахматно-сигнальные флажки. И хорошо, что всего этого не видел Константин. Он и без того чувствовал себя прескверно. Иначе и быть не могло. Разве может нормальный человек пребывать в хорошем расположении духа после совершенного им самого тяжкого греха — предательства?...

IX

Диспетчер аэропорта не смог отвести собаку Чейвыну. Едва он подошел к Пирату и протянул руку к обрывку поводка, тот с рычанием оскалил клыки и метнулся в сторону. И все другие попытки поймать собаку были тщетными. Диспетчер отправился к бригадиру оленеводов один. Он рассказал пастуху о случившемся. Чейвын подобрал разбросанные возле крыльца кусочки мяса и отправился на аэродром. Пират сидел в начале взлетной полосы и, задрав морду, смотрел на дальнюю сопку, за которую несколько часов назад нырнул самолет с хозяином.

– Покусай, сопака,— сказал старик и протянул руку с пищей.

Пират огрызнулся, отбежал и снова сел, устремив взгляд на дальнюю сопку. Чейвын тоже присел на корточки и понимающе покачал головою.

Пират, не обращавший на пастуха никакого внимания, вдруг вскочил. Напряженно ощеренная пасть с дрожащим красным языком, вздувшиеся мускулы выдавали волнение собаки. Она вытянулась в струнку и неотрывно смотрела на дальнюю сопку.

Спустя некоторое время гул самолета услышал и Чейвын. Когда серебристый «ЯК-40» показался над сопкой, Пират взвизгнул и подпрыгнул радостно, по-щенячьи — сразу всеми лапами. Самолет приземлился. Пес стремглав бросился к нему. Он коротко взвизгивал и подпрыгивал на одном месте, пока в хвостовой части не открылась дверца и не подали трап. По трапу стали спускаться пассажиры. Пират замер, проводил глазами каждого. Но вот последний человек вышел из самолета. Хозяина не было. Как бы не доверяя собственному зрению и чутью, Пират бросился за толпой пассажиров, направлявшихся к терему-аэровокзалу, еще раз осмотрел, обнюхал каждого по очереди.

Не знал пес, не мог знать, что хозяин надолго исчез из его жизни...

До отлета в табун бригадир оленеводов Чейвын прожил в поселке еще две недели. Каждый день с куском мяса он приходил на аэродром и заставал Пирата на одном и том же месте, в начале взлетной полосы. Пес сидел или лежал, задрав морду и глядя на дальнюю сопку. Пастух бросал ему мясо. На человека и пищу Пират не обращал никакого внимания; равнодушно глянув на старика, он как бы говорил взглядом: «А, это опять ты...» — и вновь упирался глазами в одну точку. Чукча присаживался на корточки и почем зря ругал «хлупых» соседей «Костьки-хеолоха».

Но вот старик уходил, и только тогда собака проглатывала мясо. Делала она это быстро, ей было очень стыдно есть пищу не хозяина, а чужого человека. В полдень прилетал самолет; Пират дрожал от нетерпения, впивался взглядом в каждого спускавшегося по трапу пассажира. Но тот, кого он так ждал, так любил, все не выходил. Это повторялось каждый раз, когда прилетал «ЯК-40». На вертолеты и «Аннушки», базировавшиеся на аэродроме, пес не обращал никакого внимания. Хозяин улетел на большом самолете и должен вернуться на нем же...

Иногда на взлетную полосу приходил диспетчер. Он тоже, как и пастух, приносил мясо и говорил одну и ту же фразу:

– Выдрать бы твоего хозяина как Сидорову козу!... Ночевал Пират на полосе, зарывшись в снег: так было теплее.

Наконец настал день отъезда пастуха в табун. Стоящий неподалеку на вертодроме «МИ-4» долго загружали ящиками с продуктами, мешками с мукой.

Закончив с погрузкой, бригадир, в зимней, расшитой золотом кухлянке, лисьей шапке и высоких зимних торбасах, направился к Пирату. В одной руке старик держал кость с остатками мяса, в другой — большой кусок свернутой рыболовной сети. Он присел на корточки, не доходя трех метров до пса, и сказал:

– Ты умная сопака, люпис своехо хосяина. Но Костька-хеолох не мох веять тепя томой, у нехо там осень хлупые сосети. Он потарил тепя мне. Теперь ты путес сить в тапуне. Сейсяс мы полетим с топой в тапун.

С последней фразой Чейвын ловко накинул на Пирата сеть. Пес покатился по снегу и опутал себя капроновой сетью так крепко, что пастух безбоязненно подошел к нему. Он накинул на морду Пирата кожаный ремешок, стянул собачьи челюсти. Затем взвалил живую ношу на плечо и отнес ее в багажное отделение вертолета.

Вскоре «МИ-4» был в воздухе. Два часа летела машина к табуну, и все это время плененный сетью Пират бился раненой птицей, норовил разорвать крепкие капроновые ячейки.

... Вертолет приземлился на большой таежной поляне. Чейвын вынес Пирата и положил на снег. Пастухи, шесть человек, низкорослые и проворные, в меховых одеждах, все как бы на одно лицо, быстро выгрузили ящики и мешки. Машина взлетела, вздыбив снежный буран. Когда буран осел, темнолицые узкоглазые люди, стряхивая с кухлянок искрящуюся снежную пыль, склонились над Пиратом.

– Ну трастуй, сопака! — сказал один.

– Не сопака, а рысая лиса. Охневка! — сказал другой.

– Сереть коротка. Плохо, отнако. Мерснуть путет сопака,— вставил третий.

В пастушеской бригаде были якуты, чукчи и эвенки. Эти народности, издревле разделенные громадными расстояниями, не схожи языками. Поэтому пастухи объяснялись на ломаном, вернее сюсюкающем русском. Такое произношение русского языка свойственно всем народностям Крайнего Севера.

Чейвын подробно рассказал своим подчиненным историю Пирата. Потом, схватив пса за обрывок поводка, освободил его от сети, сдернул кожаный ремешок, стягивавший челюсти.

Пират прикинулся послушной, покорной собакой. Его плотной стеною окружали люди, и проломить эту стену было невозможно; кроме того, Чейвын намотал на рукавицу поводок. Пес даже разрешил потрепать себя по загривку.

Когда его повели к островерхому чуму, обтянутому прокопченными шкурами, и в живой стене образовался провал, Пират так рванулся на поводке, что легонький Чейвын повалился на снег. Рукавица, на которую был намотан поводок, скользнула с ладони. Кто-то тотчас бросился на собаку сзади, придавил тяжестью тела. Пират изогнулся дугою, рванул ногу, обтянутую оленьим торбасом; человек вскрикнул и на четвереньках отполз в сторону. Путь к бегству преградил другой пастух. Расставив руки, приседая, он шел на собаку. И сзади, и справа, и слева на него наступали люди, точно так же расставив руки и пружинисто приседая. Медлить было нельзя. Пират с разгону прыгнул на пастуха, ударом головы в грудь повалил на снег и перескочил его. Дальше стояли ряды нарт: тяжелых, грузовых, и маленьких, предназначенных для каюров. Длинным прыжком пес перемахнул их, обогнул островерхий прокопченный чум и скрылся в тайге. В бригаде начался переполох. Пастухи с криком бросились вдогонку. Беспокойство пастухов вызвало не само бегство Пирата, а то, что пес мог напугать, взбудоражить табун. Совхозные олени, ведущие полудикий образ существования, пугливы чрезвычайно. Поэтому пастухи побежали не за собакой, а к основному табуну, находившемуся в долинке, затем сделали крюк и заставили Пирата резко свернуть в сторону.

Пес увязал в глубоком снегу и бежал долго. Крики людей затихли. Он то и дело вспугивал небольшие группки оленей. Животные с хорканьем оставляли облюбованный для пастбища клочок тайги с взрыхленными лунками на снегу и, как по команде, срывались с места.

Пират устал, хватал языком снег. Ему все труднее было продвигаться в сугробах. Наконец он остановился, чутко прислушался: не слышно ли погони? Нет, не слышно. Пес покрутил головою. Куда бежать дальше? Бежать было некуда. Он понимал, что аэродром, взлетная полоса, самолеты находились где-то очень и очень далеко и что отыскать их невозможно. Кроме того, он понял еще одну вещь: без людей в зимней тайге он погибнет от мороза в своей легкой шкуре. И тогда Пират сел в снег, вытянул шею и длинно, по-волчьи завыл, как бы выплескивая наружу все свое отчаяние.

Поздно вечером в пастушеском чуме горел камелек. В большом чугуне, подвешенном над пламенем, варилось мясо молодого олешка. Дым и чад уходили в круглое отверстие наверху. Потрескивали, покрывались мелкой сеткой морщин булыжники, кольцом опоясавшие пламя. Раскаленные камни долго сохраняют тепло, и когда ночью огонь потухнет, в чуме не будет холода.

Дома пятеро пастухов, один в табуне, на ночном дежурстве. Это люди все пожилые или совсем старые, как Чейвын. Молодые в пастухи идут неохотно. Не всякий выдержит робинзоновскую жизнь полгода, а то и больше. Здесь нет ни клуба, ни кино, а единственное развлечение — работа. Среди оленеводов одна женщина, старуха Нюргуяна, жена пастуха-якута. В бригаде она кухарка. Кроме того, Нюргуяна еще шьет пастухам одежду.

Сейчас Нюргуяна замешивала тесто для лепешек. Стряпуха она была знатная. А вот лицом якутка не удалась. Давнишняя оспа, как червь-древоточец, пропахала и щеки, и лоб, и нос женщины. Кроме того, старуха была крива на левый глаз. Лет тридцать назад полоскала она белье в ручье. Подошел медведь, обнюхал, а потом начал жевать стираное белье. Добром просила: «Уйди». Обзывала очень ругательным якутским словом — «черт». Не послушался Топтыгин. Ну и шлепнула в сердцах по морде мужниными кальсонами. Медведь в испуге махнул лапой и побежал. И ненароком выпущенным когтем вырвал глаз...

Один эвенк спал в двухстороннем меховом спальном мешке. Это его хватил зубами за ногу Пират. Пастух присыпал ранку горячим пеплом и даже не перевязал ее.

Другой эвенк, по-татарски сложив ноги, сидел на медвежьей шкуре и раскачивался из стороны в сторону, попыхивая коротенькой трубочкой. У него очень болел зуб. Лечить зубы в поселковой поликлинике эвенк в свое время не захотел, потому что до смерти боялся бормашины. Если бы пастуху предложили выбирать одно из двух: сесть в кресло стоматолога или выйти с ножом один на один с разъяренным медведем, он бы, без сомнения, предпочел последнее.

Сейчас эвенк решил заняться самолечением, хотя знал, что способ, которым он хотел успокоить больной зуб, пострашнее всякой бормашины. Дососав трубочку, пастух выковырял из чубука пахучую никотинную гадость и перед осколком зеркала спичкой затолкал ее в дупло больного зуба. Затем со стоном выбежал из чума и от страшной боли покатился по снегу. Через четверть часа никотин атрофировал нерв, боль затихла. Еще не веря в избавление от мук, эвенк с блаженным лицом забрался в меховой спальник и уснул.

Чейвын с мужем Нюргуяны, бритым наголо стариком, сидели возле жирника (фитиль, плавающий в растопленном медвежьем жиру). Чистое и яркое пламя жирника освещало лежавшую перед ним шахматную доску с расставленными фигурками. Шахматы — любимая игра пастухов.

Чейвын проигрывал и очень переживал.

– Ай-яй! Ай-яй-яй! — то и дело вскрикивал он. — Ту-май, прихатир, тумай!...— И все потирал пальцами голову, обросшую реденьким пухом седых волос.

Якут довольно потирал руки и подмигивал жене.

– Мата! — вдруг воскликнул Чейвын так громко, что разбудил спящих эвенков, а Нюргуяна от испуга выронила половник.— Мата тепе! — И переставил шахматные фигурки по разработанной в уме комбинации.

Якут обиженно поджал губы и смахнул с доски фигурки.

Чейвын прошелся по чуму, расставив руки и выделывая кривыми, как колеса, ногами кренделя. И даже этак игриво ущипнул за бок Нюргуяну.

– Русский селовек ховорит: «Сетина в холову, пес в репро»,— усмехнулась старуха.— Правильно ховорит.

Полог чума зашевелился. Внутрь просунулась голова Пирата.

– А, пришла, сопака,— сказал Чейвын так, словно не сомневался, что пес должен прийти.— Кусать хосес, вису. Не там сехотня тепе кусать. Ты укусил селовека.

Сказав это, бригадир поднял с оленьего пола маут, и крепкий ремень прошелся по собачьей морде. Пастухи никогда не впускают своих собак в человеческое жилище.

Пират отбежал было от чума, но затем вновь вернулся к нему. Он зарылся в снег и задремал. Деваться ему было некуда.

Лишь через несколько дней Чейвын покормил собаку, привязал за ошейник обрывок маута, встал на широкие камусные лыжи, обтянутые оленьим мехом, и пошел с Пиратом в табун. Была его очередь дежурства.

Пастух в известной мере рисковал, когда привез в бригаду собаку. В бригаде в разное время жили собаки, промысловые лайки. Они предупреждали пастухов о приближении хищников, отлично шли в охоте на птицу и зверя — словом, делали свою извечную работу. Но каждое появление лайки возле табуна тотчас вызывало панику среди животных. В считанные минуты огромный табун приходил в движение и мчался неведомо куда, задавая немало хлопот пастухам. Да и зверовая лайка приходила в сильное волнение при виде животных. Ведь для нее что дикий олень, что совхозный полудикий — одно и то же; это не оленегонная собака. Убить охотничий инстинкт в зверовой лайке, подаренный ей Природой, невозможно. И приходилось пастухам скрепя сердце освобождаться от лаек — дарить геологам.

Зачем же тогда Чейвын принял подарок от «Костьки-хеолоха»? Почему не сказал сразу, что держать собаку при табуне невозможно? Во-первых, из уважения к геологу. Этот бородатый таньга-великан сразу понравился своей честностью; отказаться принять от него подарок значило бы, по мнению чукчи, оскорбить Константина. Во-вторых, в Пирате, кроме зверовой лаячьей, текла кровь какого-то крупного сторожевого пса, это сразу определил наметанным глазом Чейвын. А раз так, то собаку можно научить осторожному, вежливому обращению с оленями. Можно командой запретить ей появляться близ табуна.

И сейчас, шагая на дежурство, Чейвын с интересом и волнением наблюдал за поведением Пирата.

Вот на взлобке, утыканном сухостоем, появилась отбившаяся оленья стайка, голов пятнадцать. Пират почуял ее раньше, натянул поводок, возбужденно глянул на чукчу. Бригадир строго сказал:

– Нелься, сопака! Сити тут, сти меня.

Он был уверен, что собаки понимают человеческий язык, вот только ответить не могут. Растил Пирата русский хозяин, а не чукча, стало быть, разговаривать с ним надо по-русски, язык чукчей он не понимает. Чейвын немного ошибался. Учеными доказано, что собака понимает лишь небольшое число команд на том языке, на каком говорит хозяин. Понять речь ей не дано; но в интонациях голоса, ласковых, недовольных, сердитых, она разбирается отлично.

Пират сел, услышав знакомую команду. Чукча направился к стайке оленей. Он то и дело оглядывался. Пес сидел неподвижно.

Олени склонились над лунками, пробитыми в снегу, кормились ягелем. Чейвын внимательно оглядел стайку. Взгляд его остановился на стройной красавице важенке. Ба, старая знакомая! Непоседа и кокетка, каких мало. Она-то и увела оленей из табуна. Было немало способов проучить, приструнить ее, но Чейвын жалел важенку. Уж больно хороша! Мех такой белый-белый; чудесное разветвление рогов запрокинуто, лежит почти на спине; стройные ноги длинны, в вечном нервном движении.

– Ишь повадилась убегать! — строго сказал чукча красавице важенке на родном языке, останавливаясь неподалеку от стаи. Он был уверен, что олени, как и собаки, понимают человеческий язык.— И не стыдно тебе? Думаешь, легко мне при моих-то годах бегать за тобой, как мальчишке? Бесстыдница! Я так стар, что мог выйти на пенсию еще четверть века назад. И знаешь ли ты, дурочка, кого гоняешь? Лучшего оленевода всей области, победителя соцсоревнования, которому сам первый секретарь обкома переходящее Красное знамя вручил!...

Важенка — сама грация — отбежала чуть в сторону; Чейвын подумал, что это на нее подействовал столь значительный последний аргумент. Он поднял руки и хлопнул ладонями. Стая, как по команде, бросилась бежать к табуну.

Чейвын оглянулся. Пират сидел на прежнем месте. Он делал то, что ему было приказано, и не бросился догонять бегущих оленей. Такое послушание очень понравилось пастуху.

– Ити ко мне, сопака! — позвал бригадир. Пират подбежал к человеку.

Чейвын поехал дальше. Пират вдруг сильно натянул поводок, и чукча легко заскользил на камусных лыжах следом за собакой. В овражке, заросшем цепким ерником, перепорхнула стая каменных куропаток.

– Ай-яй!...— воскликнул пастух.

Удивило его не то, что пес почуял птиц на довольно большом расстоянии, а внезапно пришедшая в голову мысль... Он потрепал рукавицей по загривку, успокоил собаку. И отдал команду:

– Вперет! Посел!

Пират потянул за собою пастуха. От радости чукча даже песню запел на родном языке. Пел он про то, что видел и чувствовал сейчас:

– Блестит яркое солнышко на обледенелых стволах деревьев и оленьих рогах. Старый Чейвын едет в табун. Ему трудно ходить на лыжах, по ночам у него очень болят ноги. Теперь знатному оленеводу области будет помогать собака. Она начнет возить Чейвына. Как ловко придумал известный бригадир и орденоносец! — так о себе в третьем лице пел пастух словами корреспондента облает-ной газеты, написавшего о Чейвыне большую хвалебную статью.

– Стой, сопака,— приказал чукча.— Сити стесь.

Он заметил старого оленя, кормившегося на таежной поляне.

Чейвын снял с плеча маут, осторожно подошел метров за десять к животному. Ремень, щелкнув в воздухе, поймал оленя. Тот не оказал никакого сопротивления, спокойно позволил пастуху приблизиться к нему.

«Старый олешек, совсем старый олешек,— сокрушенно качая головою, подумал Чейвын.— Вдруг возьмешь да помрешь? Убыток совхозу. Я не могу допустить, чтобы родной совхоз нес убытки».

И пастух пометил старого оленя к выбраковке. Пират потащил пастуха дальше. Чтобы собаке было удобнее, Чейвын перехлестнул ремень вокруг ее груди. На подъемах он помогал Пирату, двигался сам.

Неподалеку от табуна к лиственнице был привязан племенной бык. Это Чейвын несколько дней назад его здесь привязал. У быка была повреждена и вспухла гнойными нарывами нога. Чукча подходил к животному с волнением. Пошла ли на убыль болезнь?

Больной олень шарахнулся от человека, волоча обезображенную нарывами заднюю ногу. Нарывы вспухли еще больше. Животное надо было забить.

Чейвын притянул веревку, поймал быка. Вытащил нож и с коротким взмахом по рукоять всадил лезвие в ложбинку груди. Тотчас выдернул, отбежал. Олень подкинул задом и упал на согнутые передние ноги. Из груди упругим фонтаном струилась кровь. От лужицы, натекшей в утоптанный снег, поднимался парок. Задние ноги животного начали выделывать пьяные кренделя, и вскоре бык завалился на бок. На полузакрытые глаза его натекла матовая пленка. В конце дежурства Чейвын освежует оленя, отделит от туши негодную для пищи больную ногу, а туловище привезет к чуму. Нюргуяна приготовит из парного мяса такое блюдо, что пальчики оближешь. Мяса северные люди едят очень много, раза в три больше европейцев, таньги больше на хлеб налегают.

А пока Чейвын вспорол живот оленя, оголив по локоть руку, достал большую скользкую печень. И принялся уплетать ее за обе щеки. Русские приходят чуть ли не в ужас, видя, как чукчи едят сырую оленью печень. И невдомек бледнолицым, что ходит еще Чейвын по тайге, пребывает в добром здравии только благодаря сырой печени, которую ест уже восемь десятилетий. Пастух бросил собаке требухи, приказал:

– Сити стесь! Сити!

Вымыл снегом руки, отер губы и пошел в табун. Там пастух будет находиться долгое время: если и теперь Пират не нарушит приказа хозяина, возбужденный близостью стада, не побежит к нему, то можно смело оставлять собаку в бригаде. Она не обременит пастухов лишними хлопотами.

Табун пасся на той стороне долины, часто облепив склон громадной сопки. Скрещивающиеся рога рождали бесконечный костяной звук. Словно кто-то шел по каменистой тропке и сыпал из дырявого мешка пересохшие горошины. Олени копытили лунки, добирались до мха. Частые серебристые облачка снежной пыли скрывали животных.

Чейвын не спеша начал обход. Уже подросли, вошли в тело молодые оленята, родившиеся весною. Окрепли, закостенели их копытца. Научились сами копытить лунки. По-юношески острые глаза чукчи приметили рослого быка-кастрата. Обычно такие быки медлительны, ленивы, а этот — сущий бес! Не пройдет и часа, чтобы не затеял со своими собратьями драку. Одной важенке выбил рогами глаз, другой пропорол бок, а вчера передними копытами отправил на тот свет молодого бычка. Хватит! Терпение пастуха лопнуло.

Чейвын вклинился в табун, стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать оленей. Он выгнал быка-хулигана из стада на таежную полянку, там поймал его маутом. Повалил на снег, извлек из ранца пилку и под корень отпилил рога. Теперь оленю волей-неволей придется менять свой буйный нрав.

Бригадир уже заканчивал обход, когда в ложбинке замерзшего ручья наткнулся на следы кровавого побоища.

– Ай-яй! Ай-яй!...— воскликнул он.

На снегу валялись растерзанные и наполовину съеденные оленьи туши, голов десять. Вокруг было полно волчьих следов.

– Ай-яй! — опять воскликнул Чейвын.

Беспокойство пастуха вызвала не столько эта небольшая растерзанная группка животных, сколько то, что табун обнаружила волчья стая. По многолетним наблюдениям чукча знал, что теперь хищники не отстанут, будут совершать разбойничьи набеги раз в пять-шесть дней; нажравшись до отвала, уйдут недалеко, чтобы усыпить бдительность пастухов; проголодавшись, непременно повторят дерзкий набег. Спасти совхозных оленей можно было единственным путем — уничтожить стаю. Но ой как нелегко выследить, подстеречь этих опасных и чрезвычайно осторожных зверей...

От русских геологов Чейвын слышал, что в самой Москве вдруг пришли к выводу, что волк чуть ли не полезный зверь. Что он кушает только старых и больных животных и что его нужно не уничтожать, а, наоборот, беречь. А раньше Чейвын думал, что столицу населяют только умные люди. Пожалуйте в табун Чейвына, защитники волков! Посмотрите, каких олешков режет этот хищник. Только молодняк. Он не дурак, чтобы питаться старым, жестким или зараженным болезнью мясом, когда вокруг вдоволь молодого и нежного. Бригадир Чейвын точно скажет, сколько голов ежегодно губят волки...

Чукча поспешил в чум, чтобы рассказать о беде пастухам. Вскоре он приехал на лыжах к тому месту, где оставил Пирата. Пес не убежал, терпеливо ждал своего нового хозяина.

– Хоросая сопака,— похвалил Пирата Чейвын.— Умная сопака.

Чукчи никогда не ласкают собак, как это делают русские. Но сейчас Чейвын подумал, что Пират воспитывался у русского хозяина и, стало быть, привык к ласке. И он потрепал пса по загривку.

X

Казалось бы, Пирату хорошо жилось у пастухов. Его кормили, с ним хорошо обращались. Когда ударили сильные морозы и лайке-догу с ее коротковатой и не слишком густой шерстью стало холодно, Нюргуяна сшила Пирату одежку: одеялко из оленьего меха. Одеялко оборачивалось вокруг туловища и застегивалось на спине ремешками. Спал пес не в снегу, а в будке, также из оленьего меха, натянутого на каркас; будку смастерил Чейвын. О собаке заботились. И она отвечала на людскую заботу неустанным трудом, редкой понятливостью, послушанием. Как ездовой олень, возила Чейвына, стоящего на лыжах, на обход табуна (такой способ передвижения был в диковинку для пастухов, и они хвалили бригадира: здорово придумал!), превосходно шла по боровой дичи; то глухарь, то косач, то куропатка разнообразили пищу пастухов.

Но в глазах Пирата поселилась ни на минуту не исчезавшая тоска. Посторонний человек мог подумать, что пес поражен каким-нибудь недугом и испытывает постоянную боль. Нет, Пират был совершенно здоров, полон молодых сил и не знал боли физической. Его изводила совсем другая боль, страшнее самого тяжкого физического недуга — тоска по хозяину. Хозяином своим он считал только одного человека, который много дней назад улетел во чреве огромной ревущей птицы. Облик Константина, запах его сапог, штормовки, рук, бороды Пират помнил отчетливо и мог бы узнать среди сотен других запахов...

Чейвына он не мог полюбить даже в том случае, если бы точно знал, что хозяин покинул его навсегда. Пес не умел переносить свою любовь на другого человека, как это нередко делают люди и беспородные дворняги. Он был из благородной породы однолюбов. Пират подчинялся Чейвыну вынужденно: уж так сложилась его жизнь. Случись невозможное: пес вдруг узнал бы, где находится аэродром, с которого улетел его хозяин,— и он тотчас покинул бы Чейвына. И еще по одной причине Пират никогда бы не смог полюбить чукчу. Он пленил его, взял хитростью и силой. А людского коварства собаки не прощают и не забывают...

Между тем в работе дни бежали с удивительной быстротою. На обильной мясной пище, от постоянной физической нагрузки Пират рос и креп не по дням, а по часам. Все шире раздавалась грудь, круче, рельефнее становились бока. Ростом он уже перегнал взрослую восточноевропейскую овчарку — тому причиной была кровь огромного Фараона.

Пастухи часто кочевали с табуном. И ездовыми оленями мчались дни, бежали недели, текла жизнь пастухов. Истоптанный, с выеденными лунками участок тайги сменялся свежим пастбищем. Заснеженными долинами, по пояс проваливаясь в сугробах, гнали пастухи табун. Под шестьдесят морозец, дерет ноздри, першит в глотке. Жиденькие усы и бороденки оленеводов обледенели, спаялись с кожей. Но зимою, по единодушному убеждению оленеводов, еще «нисиво», легко кочевать. Вот летом — да! Топкая марь, гнус и мошка, зажирающая олешков насмерть, то и дело вспыхивающая копытка. Забот не оберешься! Летом теряют в весе и олешки и пастухи.

Пират хорошо усвоил ритм кочевой жизни, не ленился в работе, охотно подчинялся приказам. И со стороны могло показаться, что пес вполне доволен своей жизнью. Если бы не его взгляд, захлестанный тоской...

Ночь стеклянно-прозрачна, чутка. Хрустнет тонкая веточка, морозом перебитая, а раздастся звук ружейного выстрела. Лунища — с добрую избу, в трех широких и четких радужных кольцах, и свет от нее ярок, пронзителен, как от огромной неоновой лампы. Он затопил долину, выхватил ложбинки замерзших ручьев, посеребрил затянутые в ледяной панцирь деревья. Мохнато шевелились, горели чистым разноцветным огнем крупные звезды. За крупными звездами — тоже звезды, только помельче, за ними — еще мельче, а дальше размашистыми поземными полосами, прозрачной дымкой струилась звездная пыль.

Табун дремал в долине. Оттуда слышался непрерывный звук пережевываемой жвачки. Самих оленей не было видно, они слились со снегом, только различались рога. Их было так много, что казалось, долина заросла ветвистым кустарником.

Закончив обход табуна, Чейвын настелил на снег пушистых кедровых веток, прилег отдохнуть; карабин повесил на сук дерева. Он был на ночном дежурстве. Чтобы не заснуть, пастух покуривал трубочку и разговаривал с Пиратом, который тоже прилег рядом:

– Олешки спят, мосно и нам перекурить... Вису по хласам, тоскуес по Костьке-хеолоху... А он и не вспомнит о тепе. Нехоросо это: приусить сопаку и просить ее. Нехоросо. Все равно, сто малое тите просить...

Пират внимательно слушал, склонив набок голову, будто понимал человеческую речь. Чейвын говорил еще долго. Вспомнил свою хворую жену, потом почем зря ругал Нюргуяну. Два дня назад старуха где-то потеряла свою трубку. Бумаги в чуме не было, а курить ей очень хотелось. И тогда она свернула самокрутку из листка, вырванного из своего паспорта. Правда, успела «скурить» только один листок. И как ни ругал ее бригадир, объясняя, что паспорт — важный документ, Нюргуяна не могла понять, что натворила. «Сасем мне паспорт? Метветю покасывать?» — все спрашивала «хлупая» стряпуха.

Пират вдруг вскочил, уши взлетели топориком. Несколько мгновений он жадно нюхал колкий морозный воздух, глядел на поляну, залитую луною, потом с глухим рычанием бросился туда. Чукча проворно поднялся, сдернул с дерева карабин.

На поляне, припадая к снегу, неслышно проплыла тень. Старик пригляделся. Из тени зеленоватым фосфорическим огнем блеснули глаза...

Пастух никак не мог поймать волка на мушку, она расплывалась в полумраке, и выстрелил наугад. Зверь пересек поляну и скрылся в дебрях. За ним с лаем бежал Пират. Чейвын передернул затвор и дважды выстрелил в воздух: сигнал тревоги пастухам, отдыхавшим в чуме. Затем на лыжах побежал туда, где не переставая лаяла и лаяла собака.

Через четверть часа старика нагнали свободные от дежурства пастухи. Они были вооружены карабинами. Бежали по следу. Вдруг лай затих. Вскоре показался Пират. Пес ухватил Чейвына за рукав и потащил его обратно, к табуну. Самое странное в поведении собаки было то, что она совершенно не обращала внимания на волка, которого преследовала с таким азартом минуту назад, даже тогда, когда зверь вновь показался возле людей. О загадочном поведении одинокого волка пока смутно догадывался только Чейвын. Бригадир приказал одному пастуху гнаться за хищником, а во главе других побежал за Пиратом.

Пес не отрывался от людей, то и дело возвращался, чтобы убедиться: спешат ли за ним пастухи? Шерсть на загривке — дыбком. Первый признак — чует зверя. Он вел на другой конец табуна.

Но вот Пират залился в непрерывном лае, заметался на одном месте. В низинке волчья стая разрывала оленью тушу. Звери грызлись между собой, отталкивали друг друга, норовили ухватить кусок послаще. Голод притупил страх, и они не чуяли людей, а на собачий лай вообще не обращали внимания.

Загремели выстрелы. Четыре волка, завертевшись колесом, рухнули подле своей растерзанной жертвы, остальные бросились врассыпную. Пастухи передернули затворы и успели выстрелить еще раз. И еще четыре волка распластались на снегу. Один из них тотчас зашевелился и начал уползать, оставляя за собой темный след. Пират длинными прыжками настиг хищника. Поединок был коротким. Через минуту зверь лежал, устремив в звездное небо остекленевшие глаза.

Стая была перебита наполовину. Оставшиеся в живых хищники, напуганные выстрелами, теперь не посмеют приблизиться к табуну.

И только сейчас пастухи поняли хитрейший маневр, предпринятый волками. Матерый зверь, очевидно вожак, пытался увести людей и собаку, отвлечь внимание от оленей. Тем временем стая с другой стороны табуна напала на животных. Великолепным своим чутьем Пират учуял стаю на большом расстоянии и заставил людей бросить погоню за матерым волком. Пастухи успели почти вовремя: растерзан был лишь один олешек. Опоздай они хоть на четверть часа, потеря в табуне исчислялась бы десятками голов...

– Умная сопака,— сказал Чейвын, соскабливая ногтем со лба замерзший пот.

– Сены нет такой сопаке,— подтвердил пастух-якут.

А Пират тем временем бегал среди убитых волков, выхватывал клоки шерсти то у одного, то у другого зверя. Оставил он их только тогда, когда пастухи начали снимать теплые волчьи шкуры. У охотничьих собак пропадает к добыче всякий интерес, если ее коснулась человеческая рука.

... Пират носился возле чума, взлаивал. Оленеводы вышли из жилища. Они с недоумением глядели на собаку. Если бы она учуяла зверя, то вела себя совсем не так. Пастух-якут высказал предположение: уж не сбесился ли пес? Несколько дней назад Пират вступил в единоборство с росомахой. Росомаха уже сидела на оленьем загривке, и обезумевшее от страха и боли животное мчалось неведомо куда. Пират нагнал их, в длинном прыжке рванул хищника за ногу, и тот свалился с живой добычи. Неизвестно, чем бы кончился поединок — похожая на маленького медведя, росомаха сильна, вертка, злобна,— не подоспей с метким выстрелом Чейвын. Хищник замертво рухнул на снег. А у Пирата на боку зияла глубокая рана. Вдруг росомаха была заражена страшной болезнью — бешенством и передала ее собаке?...

Но беспокойство людей было напрасным. Все прояснилось через четверть часа, когда в небе загудел вертолет.

– Тумает, Костька-хеолох летит, хосяин,— сказал пастухам Чейвын и понимающе покачал головою.

Чукча ошибался. Пират сейчас не ждал хозяина. Совсем по другой причине радовался пес...

«МИ-4» приземлился на таежной поляне. Из багажного отделения вышли главный зоотехник, главный бухгалтер и директор совхоза. Они облетали оленеводческие бригады, в каждой жили по неделе, а то и больше, с утра до вечера пропадали в табуне.

Пятнадцать бригад, двадцать пять тысяч олешек насчитывал совхоз, а паслись животные на территории, равной двум Франциям и трем Швейцариям.

Директор привез пастухам новогодний подарок: три мешка свежих яблок сорта шафран. Свежие, не мороженые яблоки зимою на Крайнем Севере такой же дефицит, как вяленая вобла в городе. Фрукты, предназначенные только для главных работников совхоза — пастухов, везли самолетом прямым рейсом из Алма-Аты. Подобный рейс мог себе позволить совхоз-миллионер.

«МИ-4» взлетел и вскоре скрылся за сопкой. Машина прилетит за руководителями совхоза через неделю.

Пастухи и начальство прошли в чум. Нюргуяна накормила гостей обедом. За чаем директор попросил Чейвына рассказать о главных новостях в бригаде. Чукча прикинул, с чего бы начать. И поведал о своей собаке, которой «сены» нет. Рассказал, как она спасла олешек от волчьей стаи, как бесстрашно вступила в поединок с росомахой, как возит его, Чейвына, на обход табуна.

– Хоть пиши приказ да премируй твою собаку! — усмехнулся директор.— Но где же она? Приведи, похвастай.

Бригадир вышел из чума. Пирата возле жилища не было. Кричал, звал — бесполезно. Собака будто сквозь землю провалилась.

– Наверно, сверя посюял, в тайху усел. Скоро прибесит,— сказал чукча директору.

Но Пират не прибежал к чуму ни к вечеру, ни утром следующего дня. Навсегда исчезли из его жизни совхозные олени, бригада, Чейвын, к которому пес относился уважительно, но никогда бы не смог его полюбить.

... Самое поразительное в истории бегства Пирата от оленеводов было не то, что пес понял: надо залезть в вертолет, грохочущая стрекоза непременно привезет его на аэродром, с которого много-много дней назад улетел хозяин. Это бы сообразил всякий умный пес. Поразительным было то, что Пират понял: надо проникнуть в машину скрытно. Если люди заметят его, залезающего в багажное отделение, то непременно выгонят. И он проник внутрь вертолета крадучись, улучив момент, когда все склонились над развязанным мешком с ароматными яблоками. В хвосте машины лежал скомканный брезент, вертолетный чехол. Пират подлез под него и за два часа лета ни разу не пошевелился, не проскулил, хотя багажное отделение не отапливалось, здесь стоял страшный холод. Умно, осмотрительно пес повел себя и на вертодроме, когда машина приземлилась. Он обнаружил себя лишь после того, как бортмеханик открыл дверцу и сошел на землю: пулей выскочил наружу мимо растерявшегося человека и побежал не куда глаза глядят, а туда, где начиналась взлетная полоса. Здесь он в ожидании хозяина когда-то скоротал немало ночей. Пустырь за взлетной полосой Пират считал своим домом.

XI

Жизнь Пирата вновь обрела смысл. Он ждал, он надеялся. Пес не сомневался ни на мгновение: хозяин должен вернуться. В полдень прилетел серебристый красавец «ЯК-40». Пират сломя голову мчался к самолету, цепко осматривал каждого пассажира, а потом бежал за толпой, двигавшейся к терему-аэровокзалу, и еще раз перепроверял себя: не пропустил ли хозяина? Но того, кого он так ждал, все не было...

Ночевал Пират, зарывшись в снег. Часто просыпался от боли в лапах и тщательно выкусывал лед между когтями. Среди ночи ему становилось чертовски холодно в нежаркой своей шубке. Как бы пригодилось сейчас оленье одеялко, сшитое Нюргуяной! Но в день бегства из оленеводческой бригады Чейвын снял с Пирата одеялко и повесил его на суку дерева проветрить. Питался он возле ближайших к аэродрому изб заледенелыми объедками, какие выплескивали с помоями хозяйки. В одну такую ночь заснул и не проснулся бы Пират, погиб от лютого холода на столь скудных харчах, в легком своем одеянии, если бы не диспетчер аэродрома. От вертолетчиков он узнал о бегстве пса из бригады. Пожалел парень собаку, решил на зиму взять к себе. Но не тут-то было! Едва диспетчер приблизился к собаке, она хватила его за ногу. От укуса спасли высокие медвежьи унты. Однажды Пирата пленили обманом. Теперь он твердо решил не подпускать к себе человека. Другой бы на месте диспетчера озлился, чего доброго, и прибил бы собаку. Но парень знал историю Пирата. Здесь же, за взлетной полосой, он соорудил псу дощатую конуру. Раздобыл на складе совхоза бракованные оленьи шкуры, обшил ими конуру внутри и снаружи, а вход закрыл меховым пологом. Не сразу Пират залез в свое новое жилище. Все ждал подвоха: не ловушка ли? Но однажды лютый мороз все же загнал его в укрытие. И впервые за много дней Пират отоспался всласть в тепле. Приходя на службу, диспетчер непременно приносил собаке маленькое ведерко с объедками.

Но вот парень исчез. Пират не мог знать, что он уехал с семьей в отпуск к теплому морю. Тот, кому диспетчер поручил присмотреть за собакой, оказался человеком необязательным. Он принес еду раза два-три и больше не показывался на аэродроме.

Однажды на взлетной полосе появился не знакомый Пирату человек. Он шел по направлению к конуре. Пират поспешно вылез наружу и предостерегающе зарычал.

– Хорош! — сказал человек, оглядывая пса, и повторил: — Хорош!

Он пошел к собаке. Властно, хозяином. В руках у него были расстегнутый ошейник и поводок.

На него шел враг, который хотел пленить Пирата. Это пес понял сразу. Но он не убежал. Бежать ему было некуда. Он принял бой.

Словно кто сжал и резко отпустил пружину — так прыгнул на врага Пират. Клыки рванули рукав овчинного полушубка. Человек отбежал в сторону. То, что собака порвала полушубок, ничуть не расстроило и не обозлило его. Напротив, это неприятное происшествие даже обрадовало незваного гостя.

– Вот это да!...— восторженно сказал он.— То, что надо! То, что надо!...

Человек ушел и вернулся через полчаса. В одной руке у него был свернутый рогожный мешок, в другой — превосходный кусок оленины, мякоть. Он бросил собаке пищу, отошел к зданию аэровокзала и стал ждать. В лучшие времена Пират никогда бы не принял еду от такого человека. Но сейчас он был очень голоден и помимо своей воли подошел к лакомству. С губ его свисала голодная слюна. Мясо припахивало чем-то резким и неприятным, но это обстоятельство не смутило собаку. Она проглотила оленину почти не жуя. Через несколько минут странная штука произошла с Пиратом... Сначала качнулся и накренился терем-аэровокзал. Затем вздыбилась взлетная полоса. Потом перед глазами запрыгали яркие солнца, и он будто полетел в бездонную пропасть...

Человек отделился от здания аэровокзала и подошел к растянувшемуся на снегу Пирату. Засунул собаку в мешок, взвалил живую ношу за спину и направился к своей избе.

Человека, пленившего Пирата, звали Василием Ломовым. Это был известный в округе браконьер. Здоровенный, во цвете лет мужчина для отвода глаз, для «справки», работал, вернее, числился комендантом при школе. Немудреные эти обязанности в действительности исполняла его жена. А Ломов промышлял запретной охотой, и все знали, чем он занимается, но никто ни разу не поймал браконьера с поличным. Хитер, изворотлив был Ломов! Загубит, к примеру, лося, тушу в тайнике спрячет. Ищи-свищи в тайге тайник, умело замаскированную яму. В холоде мясо не пропадет. Потом верные компаньоны расчленят тушу, рассуют по рюкзакам и на «Аннушках» переправят в соседние поселки. Там и сбудут. Львиная доля выручки, конечно, ему, Ломову. «На кусок хлеба и вагон масла хватит»,— так с ухмылкой оценивал он свой промысел, получая в очередной раз от компаньона пухлую пачку денег. В родной Уреме добычу он никогда не сбывал — рискованно,— оставлял мясца разве что для семьи.

Зачем ему понадобился Пират? Дело в том, что на последней разбойной охоте погибла его лучшая зверовая лайка Лифшиц (приобретенная у совхозного бухгалтера Лифшица и названная по фамилии бывшего хозяина). Лифшицу цены не было. Второй такой медвежатницы и лосятницы не сыскать в округе. Рослая, злобная, верткая, какой и должна быть остроушка, идущая по крупному зверю. И вот, поди ж ты, не увернулась от тяжелого лосиного копыта, распласталась на снегу с раздробленным черепом... Две другие лайки, каких держал браконьер, были тоже хороши, но с Лифшицем, конечно, не тягались.

Ломов присматривал себе новую собаку среди бездомных псов, каких в Уреме было предостаточно. И вот наткнулся на Пирата. Он сразу понял, что собака ждет покинувшего ее хозяина. Не она первая и не она последняя. Геологи часто брали на сезонные работы бездомных псов, а потом улетали восвояси и бросали их в Уреме. Месяцами, даже годами понуро бродили покинутые собаки по аэродрому...

То, что Пират ждет хозяина, ничуть не смутило Ломова. Он был уверен, что пес быстро привыкнет к нему. Он будет хорошо его кормить, холить. Лишь бы проявил себя в охоте. Не проявит — получит пулю. Чего тогда зря небо коптить, землю топтать. Браконьеры к «пустым», не пригодным к охоте собакам беспощадны.

... Пират не помнил, как его принесли во двор, вытащили из мешка, затолкали в конуру. Очнулся он лишь утром. По всему телу разлилась страшная слабость, но он поднялся и вылез из конуры, пахнущей другой собакой. За ним поволоклась, лязгнула тяжелая цепь.

Он увидел незнакомый двор. В центре его бастионом возвышался крепкий пятистенок под железной крышей, на каменистом фундаменте, с тремя прирубами. Амбар с большим тяжелым замком. Длинный сарай с узкими оконцами, возле него стояли розвальни. В разных углах двора были еще две конуры.

Сытые черно-белые лайки на привязи зашлись в злобном лае, едва Пират показался из конуры. Он поднял верхнюю губу и тоже показал зубы. Морозный воздух взбодрил его.

Белая кисейная занавеска на окне пятистенка дернулась, за стеклом показалось румяное лицо Ломова. Вскоре дверь хлопнула, и он появился на крыльце. Одной рукой он отирал жирно-блестящие после сытного обеда с медвежатиной губы, в другой держал миску с дымящимися, плохо обглоданными костями. Браконьер присел на корточки перед Пиратом, протянул миску с едой.

– Ну, Огонек, очухался? — спросил он.— Поешь. Без еды, брат, нельзя, пропадешь...

Недаром говорится, что у собак безошибочный нюх на хорошего или плохого человека. Не верил Пират ласковому голосу Ломова. Он рванулся на цепи, головой выбил из рук миску с костями. Браконьер едва успел отдернуть кисть — так и лязгнули возле пальцев клыки.

– Ах ты так?! — Он медленно поднялся: — Врешь, сволочь. Подчинишься. Послушный будешь. Как кутенок!

С этими словами Ломов вошел в скотный двор и вернулся оттуда с длинным, витым из конского волоса кнутом. Больше он ничего не сказал — за браконьера говорил теперь кнут. Хлесткие удары посыпались один за другим по морде, по бокам, по спине Пирата... И он метался на цепи, пытался рвануть своего врага за руку, но тот находился на безопасном расстоянии. Долго длилось избиение. И Пират не вынес боли, сдался. Он по-щенячьи проскулил, поджал хвост и нырнул в конуру. Ах, если бы не эта проклятая цепь, которую невозможно перегрызть!...

Ломов устало отер тыльной стороной ладони пот со лба, затем собрал в миску разбросанные по снегу кости и безбоязненно просунул руку с миской в конуру.

– Так-то лучше, Огонек,— ласково сказал он.— Кушай, кушай, поправляйся...

... Ранним морозным утром Ломов вывел из стойла густогривую приземистую северную лошадь (жителям деревень на Крайнем Севере разрешено держать лошадей), запряг ее в розвальни. На громадную медвежью шкуру кинул рюкзак с недельным запасом продуктов, свернутую одноместную палатку, обшитую оленьим мехом, положил карабин, бельгийскую двустволку и камусные лыжи.

Браконьер снарядился на разбойный промысел.

Пирата на толстом дубленом ремне-поводке он привязал к задку. Боясь побоев, плененный врагом Пират подчинился не огрызаясь. Он заметался и показал зубы лишь тогда, когда Ломов спустил с цепей двух собак и они с рычанием бросились на Пирата. Но хозяин ударами кнута отогнал своих лаек.

Морозно скрипнули розвальни. Поехали. Вскоре огромным черным валуном проплыла изба на отшибе, и сонная еще Урема осталась позади. Седогривый от инея мерин вытянул розвальни на взлобок. Дальше темнела тайга.

Поздно светает зимою на Крайнем Севере. По часам-то утро, а звезды горят с полуночной яркостью, и луна налита тугим ровным светом. Тихо в тайге. Разве что хрустнет ветка, морозом перебитая. Птица всякая в снег зарылась, спасаясь от лютого холода, зверь в берлоги да норы ушел. Без собаки, верной помощницы, нечего помышлять охотнику об удаче в зимней тайге. Только собственные ноги он собьет.

Остроушки Ломова убежали далеко вперед, и браконьер, подняв ухо заячьей шапки, чутко прислушивался: не раздастся ли злобно-заливистый лай? Тогда он сразу привяжет лошадь к стволу дерева, встанет на лыжи, проворно поспешит на зов. Но все было тихо...

Краем глаза Ломов наблюдал за Пиратом. Тот понуро плелся на длинном поводке и, казалось, совсем не проявлял интереса к тайге. И закралось в браконьерскую душонку сомнение: «пустой» пес, к охоте не пригоден...

Уже отъехали верст пятнадцать. Понемногу начало светать. На востоке проступила льдисто-кровавая полоска. Она все разрасталась, смывая звездно-бархатную синь ночного неба. Снега посерели, оцепенелая тайга как бы раздвинулась. Занесенная снегом дорога сузилась перешла в едва приметную охотничью тропку. Потом и тропка оборвалась. Ни дорог, ни тропок дальше не было. Охотник пробирался по приметам да затесям на деревьях.

– Тпрруу!...

Мерин остановился. Ломов привязал лошадь к стволу лиственницы, накрыл круп и спину медвежьей шкурой. На мех побрызгал из бутылки скипидаром: его запах отпугнет от лошади хищного зверя. Затем встал на широкие камусные лыжи, закинул за плечо карабин, взяв на поводок Пирата, двинулся в путь. Шел он по следу своих лаек, убежавших далеко вперед.

Пират вдруг преобразился. Он весь обратился в чутье. То и дело останавливался, вскидывал уши топориком, тянул ноздрями колючий морозный воздух. Нет, он вовсе не хотел служить этому злому толстомордому детине. Помимо воли Пирата, в нем пробудился охотничий пес...

– Работай, работай, Огонек...— шептал Ломов, обрадованный неожиданной переменой в поведении собаки.

Километра через два Пират так рванулся в сторону от следа лаек, что чуть не свалил тяжелого Ломова. Браконьер поспешно отстегнул поводок:

– Ищи!

Но псу не надо было приказывать. С глухим рычанием, утопая в сугробах, он ринулся в чертолом. Ломов рванул с плеча карабин и побежал на лыжах за собакой.

– Проворонили, дармоедки!...— ругал своих лаек браконьер, которые пробежали мимо этого места и не учуяли зверя.— Молодца! Молодца!...— хвалил он Пирата.

Впереди раздался заливистый лай. Опытный Ломов точно определил: пес «держит» зверя, подзывает хозяина. Судя по злобному и непрерывному лаю, зверь был крупный.

На полянке, волнистой от сугробов, Ломов увидел огромную, в два обхвата, поваленную бурей ель. Пират метался под выворотнем, оттуда, из черной дыры в снегу.: шел парок. «Самого хозяина на таком расстоянии усекла!» — восторженно подумал браконьер. Сейчас надо бы помочь собаке — например, колом потыкать в берлогу, разбудить мишку (в сильный мороз он, стервец, спит мертвецким сном), или бросить туда подожженную берестинку. Но Ломов не спешил. Ему необходимо было знать, сумеет ли пес в одиночку вызволить из берлоги и затем «посадить» зверя. Далеко не всякая хорошая остроушка-медвежатница способна на такой «фокус»...

В своем белом маскировочном халате браконьер встал в десятке метров от берлоги на открытом месте. Он бы мог спрятаться с оружием за ствол дерева, так вроде бы безопаснее, но с некоторых пор в охоте на медведя остерегался вставать за деревья. Три года назад Ломов промышлял в паре с Тимохой, тоже уремским мужиком. Однажды обложили берлогу. Ломов вырубил шест, потревожил зверя. Здоров, помнится, был, пудов на двадцать, а вылетел наружу пулей. Тимоха, стоя за стволом толстой ели, выстрелил, но не убил, а ранил. Зверина бросилась на него. Тот с перепугу выронил карабин, заплясал вокруг ствола. Медведь, встав на дыбки, обнял ствол да и поймал Тимоху за руки. Зверь ревет, Тимоха вопит благим матом. Ломов подскочил сзади, убил медведя выстрелом в затылок. Рухнула туша. Из-за ствола появился Тимоха. Рот — до ушей, улыбается. Потом долго безмятежная эта улыбка мерещилась Ломову. В городе, в больнице, полгода беднягу продержали. Так и не вылечили. До сей поры ходит по Уреме да всем улыбается...

Между тем Пирату надоело метаться и лаять. Он наполовину исчез в берлоге; судя по вздрагивающему заду, начал рвать зубами невидимого Ломову медведя. И вдруг отскочил. Следом за псом наружу вылетела мохнатая когтистая лапа. Потом раздался глухой хриплый рев.

Приметив цель, Ломов двумя-тремя выстрелами мог уложить зверя в берлоге. Но медлил. Очень хотелось ему посмотреть работу собаки.

Три раза еще совался Пират в берлогу, и столько же вылетала оттуда мохнатая когтистая лапа. Всякий раз пес увертывался от удара. Наконец медведю надоела эта чехарда. Он проворно выскочил из берлоги, показав комьями слежавшийся на правом боку мех, бросился на Пирата.

Ломов вскинул к плечу карабин, но с выстрелом все медлил. Медведь и собака закружились на одном месте. Зверина пыталась поймать своего врага лапой, пес умело увертывался и хватал мясистый вислый зад. Поединок продолжался довольно долго. И первым сдался медведь. Он взревел на одной длинной ноте, отбежал к берлоге и припер изрядно покусанный зад к выворотню. Собака залегла в трех метрах и не спускала с него глаз. «Ах, умница, ах, сокровище! Одна, одна мишку посадила!...» — восторженно подумал Ломов. Теперь он убедился в отличных зверовых качествах пса. Тянуть с выстрелом дольше не было никакого смысла. Рука браконьера не дрогнула. Не повлиял строгий запрет на свободный отстрел этих животных. Он был на разбойной охоте, и в медведе видел только отличную шкуру и мясо, которое в особом почете у северян...

В момент выстрела медведь мотнул головою, и острая карабинная пуля не пробила пятачок между глазами, как рассчитывал Ломов, пошла чуток выше. И раненый медведь повел себя так, как поступал он всегда в подобных случаях: взревел от боли и бросился на охотника, и теперь уже не обращал внимания на собаку, кусающую его сзади. Ломов с завидным хладнокровием передернул карабинный затвор. В третий раз он передернуть не успеет, поэтому бить надо наверняка. Когда зверь был на расстоянии трех-четырех метров, он сорвал с головы заячью ушанку и подбросил ее. Медведь с ходу встал на дыбки, поднял лапы, ловя шапку. (Непременно ему надо поймать! Вроде умный, хитрый зверь, а поступает, как дите неразумное). И открыл свою широкую грудь с белой манишкой. Ломов на одной вытянутой руке почти упер карабинный ствол в левую половину груди, выстрелил и едва успел отскочить, иначе б рухнувшая туша подмяла его.

Только теперь сказался испуг, нервы у браконьера были все же не из стальной проволоки: он никак не мог достать дрожащими руками папироску из мятой пачки. В сердцах бросил пачку на снег.

Позади рычала собака.— А что! Как мы его порешили-то?! — обернувшись, сказал он собаке и осекся.

Пират злыми глазами уставился на браконьера, мех на загривке — дыбком, как при встрече со зверем. Он не обращал никакого внимания на медвежью тушу. Собака, добывшая с охотником медведя, непременно должна рвать зубами тушу, а эта собиралась броситься не на зверя — на человека...

– Ты этта што?... Ты этта што?...— больше растерянно, чем испуганно, спросил Ломов.

И он вдруг понял, что собака ненавидит его лютой ненавистью, что она никогда не будет служить ему. Не тот нрав у пса, его нельзя переломать побоями...

Да, не ошибся браконьер. Побои только озлобили Пирата. Убить в собаке ненависть к этому человеку возможно было лишь одним путем — уничтожить собаку. Но, вопреки здравому смыслу, браконьер все-таки надеялся, что Пират-Огонек будет принадлежать ему. Терять такого отличного медвежатника (хорошие лайки-медвежатницы — большая редкость) он никак не хотел. Поэтому Ломов не выстрелил в Пирата. Даже тогда, когда пес в пружинистом прыжке рванул браконьера за рукав, выдрал порядочный клок овчины. Он отбился от собаки ударами приклада. Последний удар пришелся по голове — аж череп хрястнул,— Пират на мгновенье потерял сознание, растянулся на снегу. Но тотчас вскочил и бросился бежать в ту сторону, где находилась Урема.

– Сущий человек!...— выдохнул Ломов.— Аж мстить могет...

И здесь Ломов не ошибся. Пират действительно мстил человеку...

Прибежали лайки, насели на медвежью тушу, полетели клочья длинной шерсти. Ломову смотреть было тошно на своих собак. По сравнению с Огоньком они казались ему жалкими дворнягами.

– Кабысдохи проклятые! — напустился на них хозяин.— С мертвым-то воевать и Мурка моя мастерица! Да чтоб вы околели, дармоедки!...

Немного успокоившись, он отогнал лаек и принялся свежевать зверя. Шкура была добрая, в самой пушистости и крепости. Приезжий городской человек не раздумывая отвалит за нее сотен пять, а то и больше. И мясо нежное, жир с розоватыми прожилками. Сразу видно, что мишка не ягодник — хищник. Отожрался олешками да сохатыми. Но ни отличная шкура, ни первосортное мясо и, как следствие этого, хорошая выручка не радовали сейчас браконьера. Все мысли его были об Огоньке...

Тушу он разрубил на пять частей, каждая тянула пуда на четыре, матерущий попался зверь. Перетаскал мясо к розвальням. В пяти километрах отсюда находился тайник для добычи, вырытый осенью. Ломов отвез мясо в тайник. Через несколько дней компаньоны Ломова сбудут добычу жителям окрестных селений.

Еще утром Ломов намеревался провести в тайге дней пять-шесть, не меньше. Но Пират нарушил все его планы. Браконьер забеспокоился: а вдруг какому-нибудь заезжему человеку за это время приглянется собака и он ее увезет?

Терять такое сокровище он никак не хотел.

XII

Людская жадность слепит глаза, мутит рассудок, подобно вину. Ведь знал Ломов, сызмальства росший с собаками, что Пират-Огонек с его крутым норовом никогда не будет принадлежать ему, знал примеры удивительной верности псов прежним хозяевам. Лет пять назад он приобрел лайку-медвежатницу в поселке, который находился за полтысячи верст от Уремы. Домой привез ее самолетом. Хорошая была медвежатница, не одну зверину добыл с ней. И вроде холил ее, кусок послаще сунуть норовил. И вот однажды она исчезла. То ли кто из заезжих увел, то ли зверь в тайге разорвал. В неизвестности Ломов пребывал два месяца. И вдруг получает письмо и денежный перевод. Оказалось прибежала к прежнему хозяину. Каким сверхъестественным чутьем она отыскала его за полтысячи верст, до сих пор осталось загадкой. Вышла из тайги — ребра да кости, обтянутые кожей, шкуру сучья разорвали. Приплелась в родной двор. Хозяин с великим трудом признал в ней свою собаку. И расчувствовался, что ли. Деньги, какие Ломов ему дал за лайку, вернул, оставил пса у себя. И лишь потом припомнил браконьер, что все время, пока медвежатница жила у него, были у собаки тоскливые, больные глаза...

Но жадность обуяла Ломовым, вышибла из головы тот случай с лайкой-медвежатницей. Любой ценой вернуть Пирата-Огонька — такую задачу он поставил перед собой. И шел к цели напролом, с глупым ослиным упрямством.

Ломов появился на взлетной полосе к вечеру, когда жизнь аэродрома затихла. В одной руке у него была рогатина, в другой — кусок мяса и свернутый рогожный мешок.

Зачуяв человека, Пират вылез из конуры. Он сразу узнал своего врага. Подпускать его к конуре и тем более спасаться бегством пес не желал. Он был свободен и мог защищаться.

Ломов издалека бросил собаке мясо. Пират не притронулся бы к пище даже в том случае, если бы от нее не исходил тот резкий памятный запах. Тот запах он запомнил на всю жизнь.

– Тебя, брат, на мякине не проведешь! — одобрительно сказал Ломов, бросил на снег мешок, чтобы не мешал, выставил рогатину и двинулся на собаку: — Придется тебя силой брать... Не мельтешись, не лютуй, со мной, Огонек, не совладать. Я, милок, из-под мишки жив-здоров уходил...

Некоторое время Пират пятился, скалил зубы, хватал рогатину. Затем резко отбежал в сторону. И не успел Ломов развернуться с рогатиной. Длинный прыжок — клыки впились в ворот овчинного полушубка. От неожиданности человек упал, покатился по снегу, спасая руками горло. Именно в глотку норовил вцепиться Пират...

Плохо бы пришлось Ломову, если бы в это время по взлетной полосе не проходил вертолетный экипаж, три человека. Ударами ног люди отогнали пса. Помогли подняться браконьеру. Ворот полушубка порван в клочья, но шея, слава богу, была без единой царапины.

На тыльных же сторонах ладоней зияли глубокие рваные раны, кровища лилась ручьями.

Вертолетчики отвели Ломова в поселковую больницу. Там ему сделали перевязку.

... В дежурную часть к лейтенанту милиции Васюкову вломилась жена Ломова, Василиса, баба, с которой никто никогда не связывался.

– Что ж ты, рожа бесстыжая, сидишь здесь, зад наедаешь и вовсе не антересуешься, что в Уреме творится?! — с порога басом крикнула она.

Васюков встал, одернул китель, с металлом в голосе было начал:

– Я вас, гражданка Ломова, за подобные оскорбления при исполнении...

– «Оскорбления... исполнении»!...— храбро передразнила Василиса.— Твое дело за порядком следить, а не разными словами меня стращать. Ясно?

Лейтенант Васюков дрожащими руками закурил папиросу. Неделю назад он провел успешную операцию по поимке бежавшего из колонии особо опасного преступника, но минутный разговор с этой бабой стоил ему больше нервов, чем та опасная операция.

Наконец участковый с трудом понял причину визита Ломовой.

Оказалось, что ее мужа «почти насмерть загрызла бездомная собака, которая околачивается на аэродроме».

Два или три случая нападения собак на людей были на памяти лейтенанта. И виною всему — водка: одурманенный спиртным человек измывался над псом. И Васюков неосторожно спросил:

– Что, муж пьяный был?

Что тут началось! Василиса поносила лейтенанта такими непотребными словами, что можно было, не задумываясь, дать ей пятнадцать суток. Подкрепляя свои слова жестами, она схватила участкового за китель. Немного успокоилась лишь тогда, когда ненароком оторвала ему пуговицу. Пригрозила:

– Не изничтожишь сей же час собаку — пеняй на себя. Дармоед!

В тот же день Васюков пришел на аэродром. Пес как пес; видно, покинул хозяин, а собака ждет, никого к себе не подпускает. И пренебрег участковый угрозами Ломовой, решил замять «это дело». Не поднялась бы у него рука на Пирата. Молодой лейтенант писал стихи и даже изредка публиковал их в районной газете. Были у него стихи и о любви к «братьям нашим меньшим».

В кабинете лейтенанта Васюкова раздался телефонный звонок. Звонили из райцентра. В трубке звучал недовольный голос начальника отделения милиции, непосредственного начальника лейтенанта:

– В чем дело, Васюков? В Уреме какой-то паршивый пес покусал человека, а ты бездействуешь! Стрелять разучился? Или пистолет потерял?

– Да вроде бы жаль псину, товарищ майор. Хозяина она ждет, к себе не подпускает...

– Ах, она даже бездомная? Тогда давай без соплей, лейтенант. А то Ломова звонила, собирается на нас с тобой жалобу министру внутренних дел накатать. Меня обложила такими словечками, аж в краску вогнала!

– А если, товарищ майор...

– Давай-ка без «если», лейтенант. Приказываю уничтожить собаку. Об исполнении доложить через час. Все.

Он понял, что не сможет выстрелить. Чудовищным лицемерием показались ему собственные стихи, которые он написал когда-то:

Собака — глаза человечьи,

Собака — душа человечья,

Любите собак, как детей.

Любите собак, как детей...

Лейтенант сунул обратно в кобуру пистолет, потоптался на взлетной полосе. И все воровато оглядывался: не видел ли его кто, кроме собаки?...

... Ломов был дома. Он настороженно глянул на милиционера: часом, не пронюхал ли чего? А лейтенант мялся, отводил глаза, не знал, с чего начать. Наконец решил не юлить, не крутить, а выложить все начистоту.

– За помощью к тебе, Василь Тимофеич,— сказал он.— Распоряжение поступило: ликвидировать собаку, что тебя покусала. Помоги, если не занят. Ломик бы хорошо прихватить... Зарыть вроде положено...

У Ломова отлегло от сердца. Он-то, дурак, чего подумал!... Все складывалось для браконьера как нельзя лучше. Когда его покусала собака, Ломов сам надумал убить Пирата-Огонька. Со злости, в отместку. И еще от великой своей жадности и зависти. Не вынес бы он, если бы вдруг однажды узнал, что такая собака кому-то принадлежит, на кого-то работает. Не моя, так ничья! Но с убийством тянул. Собаку в тайгу не заманить: умная, чертовка, сразу поймет, что к чему. На людях же стрелять не решался...

А здесь сама власть ему в ножки кланяется: подсоби!

– С превеликой охотой,— подхватил браконьер и стал одеваться.— Не ровен час, еще кого рванет...

– Василь Тимофеич, того... задворками пройдем. Чтоб лишних глаз не было...— зачем-то понизив голос, предложил лейтенант.— И чтоб об этом деле — ни гугу...

Дорогой Ломов что-то говорил, но Васюков не Мог связать слова в общий смысл и не понимал, о чем он говорит.

Наконец они на взлетной полосе. Остановились в десяти метрах от собаки. Ближе она не подпускала, грозное! прорычала.

Лейтенант оглянулся. На аэродроме никого не было. Он извлек из кобуры пистолет и поймал на мушку собачью голову.

Пират глядел в глаза человека и не двигался.

Васюков опустил оружие и жалобно, как-то по-мальчишески сказал:

– Не могу, Тимофеич. Убей, не могу... Давай-ка ты, а?...

Ломов снял с забинтованной правой руки рукавицу, пряча презрительную кривую усмешку, принял пистолет.

Пират заметался, залаял.

Выстрел в чутком морозном воздухе прогремел, как из пушки.

Пират высоко подпрыгнул сразу всеми лапами и рухнул на утоптанную площадку возле конуры.

Ломов подбежал к собаке, склонился.

– Спеклася! — бросил он, довольный своим метким выстрелом. Пуля навылет пробила голову возле левого уха.

Тайга была рядом, в ста метрах от взлетной полосы. Ломов и лейтенант шагали целиной. Браконьер тащил Пирата за задние ноги, часть спины, шея и голова волочились по снегу.

Возле стылой лиственницы Васюков расчистил унтом глубокий снег, а потом принялся долбить ломиком мерзлую землю. Долбил долго, весь вспотел. Вечная мерзлота подавалась с трудом, Ломов же со своими перевязанными ладонями не помощник.

– Да хватит тебе, лейтенант,— сказал Ломов.— Всякому кабысдоху могилу рыть... Велика честь!

Он ногой столкнул Пирата в неглубокую яму, кое-как присыпал мерзлыми комьями, а потом и снегом. Хохотнул:

– Прими, господи, раба твово новопреставленного... Аминь!

По ночам в Уреме хозяйские собаки, которым не сиделось дома, собирались в большую стаю. Они гоняли из конца в конец по единственной улице поселка, пугали запоздалых прохожих, особенно приезжих, городских, и, сытые, откормленные, задирали бродячих, вечно голодных собак, которых никогда не допускали в свою стаю.

После полуночи они бежали за аэродром, на большую таежную поляну: громкое лаяние и рычание под темными окнами изб не нравилось спящим людям. Тут же им никто не мешал. Здесь они играли, дрались. Случалось, после особенно жестокой битвы на снегу оставалось бездыханное окровавленное тело. Тогда бродячие собаки, наблюдавшие из тайги за схваткой, подкрадывались к трупу, волокли в дебри и жадно пожирали его.

Сучка Тайга тоже бегала со стаей. Это была здоровенная, умная, с отличным чутьем, хорошо натасканная промысловая лайка. Хозяин ее любил и ценил, но вид у Тайги, правда, был страшноватый. Года полтора назад, спасая хозяина от верной гибели, побывала она в медвежьих лапах, Потапыч оставил ей метины на всю жизнь: вместо правого глаза — пустая глазница, вместо густого меха на правом боку — содранная шкура; кроме того, у собаки была порвана ноздря и выдрано одно ухо.

Вдоволь наигравшись в стае, Тайга затрусила восвояси, но что-то заставило ее остановиться на заснеженном аэродроме. Она потянула ноздрями морозный воздух. Терпко пахло дымом из печных труб, псиной, снегом, скотиной. Но среди этих очевидных запахов, которые легко различила бы всякая беспородная дворняжка, тончайший нюх лайки уловил слабую тревожную струйку. Тревожный запах исходил со стороны взлетной полосы. Там стояла конура. Тайга подбежала к ней. Из конуры исходил резкий запах кобеля. В этот запах неожиданно вклинился другой, что и насторожило собаку. Это был жирный запах крови. Кровь зияла на снегу темными пятнами, тянулась пунктиром за взлетно-посадочную полосу, к лесу. Лайка уткнула острую морду в кровяной пунктир. Тревожный след привел ее на границу аэродрома и леса и оборвался возле грязного бугра. В лунно-дымчатом свечении воздуха от бугра вилась чуть приметная спиралька пара. Она пахла живой собакой.

Тайга замерла. Она не доверяла собственному нюху. Когда слух ее уловил слабое, приглушенное толщей земли поскуливание, лайка бросилась «на бугор и заработала одновременно мордой, передними и задними ногами. Мелкие комья веером летели в разные стороны, бугор быстро таял. Морда уткнулась в бок Пирата. Лайка ухватилась за него клыками, упершись крепкими ногами, рывком вытащила Пирата из неглубокой ямы.

Тайга узнала Пирата: не раз видела его на аэродроме. Держал себя пес с большим достоинством, никого к себе не подпускал, дружбу с бродяжками, которых хозяйские собаки презирали и за собак-то не считали, не водил. Пират совсем не походил на униженных, с поджатыми хвостами бездомных псов, хотя сам не имел ни дома, ни хозяина...

Тайга обнюхала кобеля с головы до ног, потом оттаяла дыханием, слизнула натекшую в глазницы кровь и усиленно заработала языком, врачуя ранки на лбу и затылке. Пират дрыгнул задними лапами, проскулил, затем попытался приподнять голову. Но шея совсем не держала ее.

Она вновь слизала натекшую в глазницы кровь. Села.

Вскочила. Коротко взвыла. И длинными прыжками, по брюхо увязая в снегу, бросилась домой.

Она с разгону перемахнула низкий плетенек и залаяла громко, беспрерывно, заскребла когтями по обледенелой двери.

В сенцах раздался надсадный кашель, стукнула щеколда и морозно скрипнула дверь. На крыльце показался низкорослый, почти квадратный, как пень, человек. На исподнее был наброшен полушубок, короткие толстые ноги обуты в тупоносые катанки.

Хозяин знал, что пес зря не разбудит. Вспомнил он, как прошлой зимою волк скотину в хлеву хотел порезать. Тайга помешала. Знатные унты вышли из шкуры того волка!

– Щас, лапушка, щас, милушка, погодь тута, я мигом обернусь. Не мельтешись, не мельтешись!...— заспешил хозяин.

Через несколько минут он вновь, одетый, появился на крыльце, на ходу щелкнул карабинным затвором.

Но лайка повела человека не на задворки, к лесу, а вдоль улицы поселка и дальше, за аэродром.

– Н-нуу, это дело не пойдет,— разочарованно сказал он.— За кордон повела...

И хотел повернуть обратно. Лайка ухватила его за полушубок, потянула к лесу.

– Не балуй! Сказано: не пойду! День на охоту дан, бестолковая!

Собака взвизгнула от досады, посеребренной тенью метнулась прочь. Вскоре неподалеку раздался такой громкий нескончаемый лай, что хозяин пошел по заснеженной целине, выше колен проваливаясь в сугробы.

Тайга лаяла возле непонятного продолговатого предмета, темневшего у ее ног. Увидев хозяина, она замолчала. Ему показалось, что этот предмет медленно движется и вроде бы скулит. Он зорко пригляделся. Потом взял наизготовку карабин, с опаской приблизился.

Это была большая собака неопределенной породы. Она ползла из тайги на взлетную полосу, за нею по снегу тянулась длинная борозда. Человек поспешно нащупал в кармане полушубка спички. Пламя выхватило из лунных сумерек ярко-красный мех пса, черные ранки на голове, черную пиратскую повязку на глазу. Ранки оставила пуля от пистолета — она прошила голову навылет. Это сразу понял опытный охотник, фронтовик. Хозяин прошел вдоль снежной борозды, уводящей в тайгу. Она привела к границе аэродрома и таежной стены. Там грязно темнели раскиданные мерзлые комья земли и черно зияла яма.

– Ясно, ясно,— сказал он.— Кому ж ты, милок, помешал?...

Собака по-прежнему медленно, но упорно ползла к тому месту, где находилась конура. Хозяин Тайги закинул за плечо карабин и поднял собаку на руки. Пират хватил зубами руку, но в челюстях тяжело раненного пса совершенно не было силы, зубы не повредили даже человеческую кожу.

– Кусаешь? Так и должно быть. Теперь тебе всяк человек лютее лютого зверя... Ну, топаем в тепло.

Разбуженная жена было рассердилась, когда муж ввалился в горницу с живой ношей и уложил возле печи большую собаку.

– Молоко у нас есть?

– Чего еще?...

– Где у нас молоко?! Мне надобно горячее молоко!...

Три дня Пират пролежал в избе хозяина Тайги в маленькой комнатенке, отгороженной от горницы дощатой перегородкой, в которой никто не жил. Он никого к себе не подпускал. Хозяин то и дело прибегал с работы проведать больную собаку, сам готовил ей калорийную, не обременительную для желудка пищу.

На четвертый день Пират вылез из-под кровати, шатаясь, подошел к двери. От слабости его бросало из стороны в сторону, как пьяного. Надавил лапой дверь. Она не открывалась. Постоял в раздумье некоторое время. Он часто видел, как выходил из этой комнатки хозяин. Прежде чем открыть дверь, он опускал ручку вниз. Пират лапой опустил ручку и одновременно толкнул дверь лбом. Она с коротким скрипом открылась.

Жена хозяина замерла возле печи с чугунком щей на ухвате. Пират не обратил на нее ни малейшего внимания. Он направился прямо к двери, выходящей в сени. Глянул на женщину и гавкнул: открой! Жена хозяина поставила на стол чугунок, с опаской приблизилась, с испуганным «Пожалуйте...» толкнула тяжелую дверь.

На улице Пират поглядел по сторонам, потянул ноздрями воздух и по запаху определил, где находится аэродром.

Вскоре он пришел на взлетную полосу. Обтянутую оленьим мехом конуру никто не тронул, она по-прежнему стояла за сигнальными флажками. Пират пришел в родной дом. И жизнь собаки вошла в обычное русло, вновь обрела смысл. Она ждала своего хозяина.

Вечерами приходил хозяин Тайги, приносил еду. Потом из отпуска наконец вернулся диспетчер, и пищи для Пирата стало вдоволь. Ему не надо было бегать по задворкам и выгрызать впаянные в лед объедки. Как-то хозяин Тайги и диспетчер пришли на взлетную полосу одновременно. Разговорились. И рассказали друг другу все, что знали о Пирате...

В соседнем поселке произошла крупная кража из магазина, и лейтенант Васюков срочно вылетел на «Аннушке» раскрывать преступление. Дело оказалось сложным, запутанным и целиком поглотило участкового. В Урему он вернулся только через неделю. А с приездом домой вернулись переживания, связанные с убийством бездомного пса.

... В этот день все валилось из рук лейтенанта Васюкова. Приходил вызванный им молодой рабочий совхоза Брыкин, который затеял драку в поселковом клубе. Надо бы сначала узнать причину драки, поговорить с парнем не горячась, а Васюков, не разобравшись, примитивно пригрозил Брыкину пятнадцатью сутками. Как выяснилось вечером, парень вовсе не виноват, более того — поступил правильно, как и подобает мужчине: при нем распоясавшийся хам жестоко оскорбил девушку.

Шагая со службы, Васюков едва удерживался, чтобы не заглянуть в магазин за поллитровкой. Лейтенанту хотелось заглушить муки совести, душевную боль.

И дома сразу все пошло «наперекосяк». «Вечно вы, мамаша, щи пересолите!» — раздраженно сказал он за ужином теще, хотя давал себе зарок не связываться с ней.«А ты что здесь раскомандовался?! — подбоченясь, с ходу взъелась теща.— Здесь тебе не околоток!...» Бросив ложку во щи, он прошел в детскую. Аленку еще не укладывали, она сидела на маленьком стуле за маленьким столом и рисовала цветными карандашами. Васюков провел ладонью по льняным дочуркиным кудряшкам. «Любите собак, как детей. Любите собак, как детей...» — некстати вспомнил лейтенант свои стихи.

Он отдернул ладонь от кудряшек, словно ожегся о них. Затем решительно направился к вешалке, сорвал с гвоздя полушубок, ушанку и почти выбежал на мороз.

Лютый холод немного остудил его.

«Нет, совсем не майор виноват в... в убийстве, да, в убийстве,— мучительно размышлял Васюков.— Не сваливай с больной головы на здоровую. Он далеко, не" в курсе всех событий. Ты, лейтенант, ты виноват...»

Так, ругая себя, Васюков неожиданно вышел к аэродрому. «Преступника тянет на место преступления. Воистину точно сказано»,— горько подумал он.

Лейтенант направился к тому месту, где произошла расправа с Пиратом. Было светло от луны и звезд. За сигнальными флажками виднелась конура, обтянутая оленьим мехом. Он осмотрел ее. Интересно, кто ее здесь смастерил?...

«Ну, хватит себя травить. Забудь. Твои переживания не воскрешат того, кого ты отправил на тот свет. Подлые, крокодиловы слезы. Но пусть это послужит тебе уроком на всю жизнь, мерзавец...»

Васюков уже хотел уходить, когда из конуры вдруг раздалось глухое рычание. Потом в неярком лунном свете наружу вылезла большая, очень знакомая лейтенанту собака. Он поспешно достал коробок, чиркнул спичкой. И сразу узнал диковинный лисий окрас пса, черную полоску, закрывавшую ему один глаз.

Как-то утром Ломов пришел на аэродром встречать своего компаньона, который сбывал медвежье мясо в окрестных поселках и должен был сегодня прилететь на «Аннушке». В ожидании самолета Ломов прохаживался возле аэровокзала. По радио объявили: «Аннушка» задерживается на три часа. Ломов плюнул с досады и хотел уже идти домой, когда взгляд его случайно задержался на конуре Пирата. Меховой полог был приоткрыт, пес лежал, высунув наружу голову. Ломов подумал, что конуру застреленной им собаки заняла какая-нибудь другая бродяжка, и пошел посмотреть. И чем ближе он подходил, тем отчетливее видел приплюснутую голову, знакомую черную полоску на глазу.

Ломов направился вдоль снежной борозды, уводящей к тайге, ее не успело запорошить. Она привела к границе аэродрома и таежной стены. Невысокий холмик под деревом был разрушен, грязно темнели мерзлые комья земли. Яма была пуста.

... В избе Ломов залпом выпил стакан спирта.

– Фокус!...— сказал он и забарабанил толстыми короткими пальцами по столу.— Ловко, однако!...

И что-то вроде жалости к воскресшему из мертвых Пирату зашевелилось в мохнатой душе его.

– Пущай живет, коли так. Пущай живет...— пробормотал Ломов себе под нос.

Потом спустился в погреб, острым охотничьим ножом отсек от туши изюбра изрядный кусок мяса и пошел на аэродром — подкормить собаку.

Однажды Пирату неудержимо захотелось покувыркаться, поваляться в сугробах. Щенячья эта блажь в тот же день пришла в голову и другим собакам в поселке, Как бродячим, так и хозяйским. Жители Уремы, глядя на резвившихся псов, облегченно вздыхали, поздравляли друг друга: «С теплом тебя!», «Дожили, слава богу!», «Пора, пора зимушке на покой...» Верная примета: резвящиеся, кувыркающиеся в снегу собаки — к теплу, скорой весне.

И действительно, через несколько дней с юга нашли низкие, рыхлые облака, хлопьями повалил сырой снег. Густые туманы окутали Урему. Недвижно стояли они над поселком целую неделю. Потом поднялся сильный ветер, прогнал на север тучи и туманы. Небо глянуло весеннее, пронзительной голубизны, тепло как бы смыло с него стылую белесость. И солнышко взблескивало молодо, резвилось в голубизне диковинной светящейся рыбиной. Каждое утро, вылезая из конуры, Пират подмечал, как постепенно темнеет, оседает высокая снежная шапка на крыше терема-аэровокзала, растут на карнизе ребристые блестящие сосульки.

Близился май. Но хозяина все не было. А Пират ждал. Он не пропускал ни одного прилета «ЯК-40», пожирал глазами спускавшихся по трапу пассажиров. Верил пес непоколебимо: вернется хозяин!

XIII

Из Москвы Константин летел со многими пересадками. Как водится, в аэропортах подолгу ждал. Наконец последний перелет на «ЯК-40» из сибирской глубинки на Крайний Север, в Урему. Работы в тех местах непочатый край, хватит на шесть-семь полевых сезонов. Столько же лет будет базироваться в Уреме аэрогеологическая экспедиция.

О Пирате он вспоминал редко. Зачем понапрасну душу бередить, если Константин точно знал, что не может позволить себе такую роскошь — завести собаку... Хороший был пес. Слава богу, в надежных руках.

...«ЯК-40» пробежал по взлетной полосе и остановился. За иллюминатором проплыл и замер знакомый терем-аэровокзал с аршинными буквами на крыше застекленной диспетчерской: «УРЕМА».

Константин в очереди пассажиров вышел на трап. Был он без бороды, в модном костюме, кожаных ботинках и ничем не напоминал того пропахшего тайгою и дымом костра бродягу, каким хаживал на профили. Внимание его привлек размером с телка пес огненного окраса. Он сидел возле трапа и внимательно осматривал выходящих пассажиров. Константин глянул на него мельком, потому что надо было смотреть под ноги, чтобы не упасть. И лишь отметил про себя: «Здорова собака! Интересно, какой породы?» Не признал он своего Пирата, не признал. И не удивительно. Полгода назад Пират был ровнехонько в два раза меньше ростом, уже грудью. Константин оставил его полущенком, а не взрослым, матерым псом... Геолог ступил на землю и тотчас был сбит с ног. В первое мгновение он подумал, что кто-то бросил на него сзади тяжелый мешок. Завизжали женщины; испуганный мужской возглас: «Он бешеный!!» Пассажиров будто ветром сдунуло.

Растянувшийся на бетоне аэродрома Константин наконец понял, что на него напала собака. Она лизала его, обхватив задними лапами.

Он рывком перевернулся с живота на спину и замер. Он увидел на собачьей морде черную полосу, тянувшуюся наискосок от уха до скулы и закрывавшую один глаз.

– Пират!!

Пират жадно лизал длинным языком губы, нос, щеки хозяина и скулил тонко, жалобно, по-щенячьи...

Они сидели за бутылкой вина, и диспетчер неторопливо, с подробностями рассказывал Константину жизнь Пирата за полгода.

Геолог сразу понял, что его встреча с Пиратом на аэродроме не счастливая случайность; поднявшись в диспетчерскую, он застал на службе того парня, которого перед отъездом просил отвести собаку Чейвыну. Диспетчер тоже узнал его. Он сказал, где живет, и просил Константина зайти к нему вечером. Потому что в двух словах невозможно пересказать все то, что произошло с Пиратом в отсутствие хозяина...

Константин слушал молча, лишь поскрипывал зубами. У ног лежал Пират, положив голову на ступню хозяина. Собаку пришлось впустить в избу: она закатила настоящую истерику, когда ее хотели оставить на крыльце. Скулила, визжала, лаяла, скребла когтями дверь. Она ни на минуту не хотела оставлять хозяина. Она не хотела больше терять его. Слишком дорогой ценой пес заплатил за ожидание...

Диспетчер наконец закончил свой рассказ. Молчали долго. Потом он сказал:

– Вот какой к тебе разговор, Костя... Коли не думаешь навсегда собаку брать, не увози ее сейчас. Не увози. Знаешь, подленько это будет выглядеть: полгодика позабавишься, а потом опять ногой под зад? Она ж к тебе еще больше привыкнет. И помрет с тоски. Как пить дать.

– Ты прав, дружище, прав...— не сразу согласился Константин.

Диспетчер уже знал, по какой причине геолог не может везти Пирата в Москву.

Опять долго молчали. Первым молчание нарушил диспетчер:

– Под Иркутском друг мой живет, заядлый охотник. Писал, что ищет хорошую собаку, своя померла,— сказал он.— Попробую с ним списаться, предложу Пирата. А?

– Пожалуй, единственный выход...

– Ко мне Пират вроде привык. Свяжу и отправлю грузовым самолетом. Другу телеграмму дам: встречай, мол.

– Да, да... Спасибо.

На полевые работы, в глухую тайгу, за триста километров от Уремы Константин с отрядом геофизиков улетал на следующий день.

Пока загружали «МИ-4» продуктами, геологическим снаряжением, свернутыми спальниками, Пират ни на секунду не оставлял хозяина. Геолог с ящиком на спине идет от грузовика к вертолету — за ним бежит Пират. Залезает в багажное отделение — туда вспрыгивает и пес. Константин старался вести себя естественно, говорил с Пиратом бодрым голосом. Чтобы тот ничего не заподозрил.

Но вот машина загружена. Пилоты заняли свои места. Геофизики один за другим залезли в багажное отделение. Константин поставил ногу на дюралевый порожек и замер...

Бортмеханик, молодой парень, появился из полутьмы багажного отделения с короткой палкой. Он размахнулся, далеко отшвырнул палку на бетонные плиты аэродрома и приказал:

– Пират! Апорт!

Стоявшая у ног хозяина собака инстинктивно метнулась вперед. Затем остановилась в растерянности: ведь не было приказа хозяина! Константин поспешно поднялся внутрь вертолета... Бортмеханик захлопнул дверцу. Пилоты запустили двигатель. Пришли в движение сабельной остроты лопасти винта.

Константин сел на продуктовый ящик, закрыл ладонями лицо. Так тяжело и скверно на душе у него никогда не было...

А Пират в это время стоял и крутил головою, следя за движением лопастей. Потом бросился на машину, попытался ухватить зубами металлический корпус. Двигатель ревел, заглушал беспрерывный собачий лай, лопасти вращались все быстрее, и поднятый винтом ураган сбивал шерсть собаки в одну сторону.

Вертолет поднялся на два-три метра и завис. Командир экипажа посмотрел через стекло кабины вниз. На колесе, вонзив в резину когти передних лап, висел Пират. Вертолетчик, не набирая высоту, резко развернул машину, и Пират упал на бетон аэродрома.

Вертолет набрал высоту и полетел на Север. Пес с лаем и задранной мордой пересек аэродром и побежал в том направлении, в каком полетела машина. Больше на аэродроме поселка Урема Пирата не видели.

Константин шел профилем. Один, без записатора. Записатор, романтически настроенный юноша, приехавший в экспедицию после десятилетки, через неделю заскулил, как покинутый хозяином щенок. Какая к чертям здесь романтика! И гнус заживо жрет, и на профиле так наломаешься, что еле-еле до спальника доползешь. И выспаться толком не дают: очень рано встают геологи... Отправил юноша радиограмму в Москву, мама выслала сынку денег на дорогу. И укатил. А геолог ходил на профиль один, хотя запрещено ему работать в одиночку. Глухая тайга, топи, дикое зверье, мало ли что может случиться. Угодит в болотное окно, а помочь выбраться некому... Начальник отдела кадров экспедиции обещал прислать нового записатора недели через три, не раньше. С рабочими на Крайнем Севере туго.

Константину все приходилось делать одному: носить магнитометр, устанавливать его через каждые пятьдесят метров, записывать показания прибора в журнал. Но к перегрузкам геологу не привыкать.

Прошел месяц с начала полевых работ, но до сих пор не забывалось гнусное предательство, совершенное Константином на Уреминском аэродроме. До сих пор он чувствовал себя чуть ли не подлецом, Иудой. Но самое скверное было то, что диспетчер через экспедиционного радиста сообщил в отряд геофизиков: переправить в Иркутск собаку не смог, так как Пират в день отъезда Константина бесследно исчез из Уремы. Наверняка опять ищет хозяина, ждет. Но где?...

Неделю назад на стоянку отряда случайно набрел известный всем геологам Крайнего Севера Иван Иванович Дронов, кустарь-шлиховщик, человек, без преувеличения, легендарный. Вот уже полвека он каждый сезон, оставив в подмосковной деревне свою старуху, уезжает то на Чукотку, то на Колыму искать золотые жилы. С допотопным деревянным лотком и двумя классами церковноприходской школы, начисто отвергая прогнозы ученых мужей.

Кустарю фартило так, как не везет на открытия целым геологическим трестам. В тридцатых годах он «случайно» наткнулся на богатейшее месторождение золота, там до сих пор работают драги. Затем были еще три крупных открытия. Четыре ордена Ленина украшают грудь Ивана Ивановича. Правда, характерец у старика несносный! Вечно всем недоволен, вечно всех ругает. Константин слышал, что после каждого полевого сезона он имеет обыкновение захаживать к министру геологии. По распоряжению министра его принимают вне всякой очереди. Зайдет в кабинет, не отвечая на приветствие, прямехонько семенит к огромной карте Союза. «Издеся,— палец где-то в районе Крайнего Севера уткнут,— видел летось твоих робят, золотишко рыщут. Не трать понапрасну народные деньги и времечко. Окромя гранита, там ничегошеньки нету». — «Да как же нет, Иван Иванович? — разводит руками министр.— Прогноз уважаемого академика...» А Ивана Ивановича и след простыл. Пришел не здороваясь и ушел не попрощавшись. Но самое поразительное было то, что Дронов очень редко ошибался...

Вот этот человек-загадка, человек-легенда, шагая ему только известным маршрутом, набрел на стоянку геологов. Старик скоротал в палатке ночь. Он все отмалчивался, на вопросы геофизиков не отвечал, будто не слышал их.

Лишь дважды геофизики услышали голос Ивана Ивановича. «Ишь, у «буржуйки» уложил — не продохнешь! — заворчал он на Константина. — Сам-то небось к пологу ближе, нахальная морда...» Когда Константин предложил Дронову лечь на его место, тот в ответ захрапел. Своим мощным храпом он не давал Константину спать всю ночь. Встал старик очень рано, когда все, кроме Константина, еще спали. Начальник отряда вскипятил гостю чай. Иван Иванович неторопливо выпил шесть больших кружек, закинул за широкие плечи рюкзак, свернутую палатку, карабин, лоток. Вылез было наружу, но вдруг остановился, как бы застрял на выходе. «Третьего дня в полета верстах от седова встренул зверюку очень даже чудную,— не оборачиваясь, сказал он.— Обличием вроде бы собака. Ободранная вся, как бы в лишаях. Похоже, бешеная. Так что остерегайтесь, может к вам наведаться».

Если бы Дронов набрел на отряд после сообщения диспетчера! А тогда Константин после незаслуженного оскорбления не очень-то хотел расспрашивать кустаря, с которым, верно, и ангел под одной крышей не уживется. И старик ушел, растворился в тайге.

... Захотелось есть. Геолог развел костерок, пристроил над пламенем свою видавшую виды обгоревшую пол-литровую кружку, к которой привык, как к живому существу, и пользовался десятый сезон подряд. Чай он заваривал по-особому, «по-геологически», до маслянистой черноты; подсластил и подсолил одновременно; кроме того, перед заваркой ненадолго опустил в кипяток душистую ветку лиственницы. Закусывал Константин сваренными с вечера рябчиками и лепешками.

После обеда, как всегда, неудержимо захотелось спать. Долголетней тренировкой геолог выработал привычку засыпать на профиле ровно на двадцать минут. Он вытянулся на теплом, высушенном солнцем мху, по системе йогов расслабил все мышцы. Затем глубоко вздохнул три раза. На последнем выдохе он уже уснул.

Чутко спал геолог. Это также вошло в привычку. Негоже одному в тайге крепко спать.

Разбудил его легкий треск сучьев. Константин молниеносным жестом вскинул к плечу карабин. Солнце, бьющее прямо в глаза, мешало ему смотреть. Треск раздавался с той стороны, откуда пришел Константин,— видно, зверь преследовал его по запаховому следу. Рысь, росомаха?... В чертоломе промелькнуло что-то большое. Солнце мешало увидеть Константину — что именно. Он с трудом поймал на мушку цель, но в это мгновение раздалось нетерпеливое поскуливание.

– Пират!...

Пес с разгону бросился на хозяина, как месяц назад на аэродроме, начал жадно облизывать лицо самого дорогого ему человека.

Дрожащими руками, часто моргая, Константин ощупал собаку с головы до ног. Шерсть во многих местах была вырвана клочьями. Бесчисленные раны, следы жестоких схваток с таежным зверьем, избороздили все тело Пирата. Брыль (отвислая губа) разорвана так сильно, что виднелась розовая десна. Половины левого уха не было вообще, будто ее кто бритвой отсек. Пират был страшно худ, хоть ребра считай, а живот ввалился, как у гончей.

– Что ж мне с тобой делать-то, Пиратушка?...

XIV

За месяц жизни в отряде Пират пришел в норму, поправился на обильных харчах и ничем не напоминал того облезлого, донельзя исхудавшего пса, каким вышел из тайги к Константину. Но столь быстрому исцелению собаки способствовала не только сытная пища. Он был дома, у хозяина, а дома, как известно, и стены помогают.

... Всю ночь у Константина болел низ живота, с правой стороны, но он не придал этому особого значения. Поболит да перестанет. Когда утром он поднялся, то от нестерпимой боли в животе — будто кто ножом по нему полоснул — упал на спальник, на некоторое время потерял сознание. Очнулся — холодный пот градом со лба течет, Пират слизывает капли горячим языком, скулит, и глаза у собаки чувство выражают — страх за хозяина. Константина схватил жестокий приступ аппендицита. Слава богу, товарищи не успели уйти в маршрут. Они вызвали по рации санрейсом вертолет. Вертолет прилетел за больным через несколько часов. Но прежде чем Константину помогли зайти в багажное отделение, туда вспрыгнул Пират. Пилоты хотели выгнать собаку, но геолог попросил не трогать ее. Он знал наверняка, что Пират не останется в отряде, будет искать хозяина.

Форма аппендицита была опасная, гнойно-язвенная, и хирург сказал Константину, что, опоздай он с операцией на несколько часов, дело могло окончиться трагедией.

Настроение у геолога было ни к черту. В самый разгар полевых работ взял да слег!

– Три недели у нас полежите, а потом с месячишко на легкой работе потрудитесь, в штабе вашей экспедиции,— «обрадовал» Константина хирург.— Начальник экспедиции дал мне слово, что не отправит вас раньше этого срока в поле. Все сделано в ваших же интересах: может разойтись шов, начаться свищ.

Палата находилась на первом этаже, Пират жил под окном. Остается загадкой, каким образом пес учуял или догадался, что хозяина положили именно сюда? Днем через равные промежутки времени, примерно через полчаса, пес заглядывал в окно, встав на задние лапы: здесь ли хозяин? Если Константин в это время спал и не шевелился, то он будил его по-заячьи частыми ударами передней лапы по стеклу. Ночью, когда за окном было темным-темно, Пират также вставал на задние лапы, опершись передними о стену, и тянул ноздрями воздух, исходивший из распахнутой форточки, до тех пор, пока в терпкой лекарственной струе не чуял желанный запах. Кормили собаку геологи из штаба экспедиции, которые часто навещали своего коллегу.

Однажды Пират не давал о себе знать с утра целый день, и Константин не на шутку забеспокоился. К вечеру пришла нянечка. Нагнувшись, завела швабру под койку Константина и вскрикнула от испуга: забившись в угол, там лежал Пират.

– Место, Пират! — строго приказал Константин. Пес торпедой вылетел из-под кровати в открытую дверь палаты, и через минуту большая морда показалась за оконным стеклом: я, мол, здесь, приказание выполнил, хозяин.

Каким образом Пират проник в здание больницы мимо дежурной медсестры, а затем отыскал нужную палату, тоже остается загадкой.

Выписавшись из больницы, Константин весь август провел в Уреме, при штабе экспедиции: помогал составлять отчеты главному геологу. Заниматься в разгар полевого сезона бумажными делами — можно ль придумать для геолога пытку изощреннее?...

Дом для приезжих был переполнен, и неприхотливый Константин жил в большой круглой палатке с рядами жердяных нар, которую каждую весну разбивали возле штаба экспедиции.

Пират ни на минуту не покидал своего хозяина. На работе он лежал под письменным столом, положив морду на ступню Константина, в палатке устраивался под нарами хозяина...

Некоторое разнообразие в жизнь Константина внесла встреча с Чейвыном. Пастух пригнал из табуна на забой оленей. Чукча пригласил «хеолоха» в гости и рассказал ему о жизни Пирата у оленеводов и о том, как ловко улизнул он на вертолете в Урему.

Пират встретил своего старого знакомого приветливо, но когда Чейвын и Константин заходили во двор к пастуху, пес ухватил хозяина за штанину и потащил его прочь. Он отлично помнил, что произошло в этом дворе год назад. Константин долго не мог успокоить собаку...

... Пират вылез из-под нар, глухо прорычал. Тотчас открылся полог, и в палатку вошел рослый бородатый малый в бахилах и штормовом костюме. Лицо его показалось Константину знакомым.

– Ты Костя Реутский будешь? — пробасил он.

– Угадал.

– Ясно... все ясно...— сказал нежданный гость, затем опустился перед Пиратом на колени, крепко прижал собачью голову к своей груди.

– Эй, парень! Это тебе не домашняя шавка, он и кусаться умеет! — поспешно сказал Константин.

– Пусть кусает. Разрешаю!

Наконец гость назвал себя: Сергей Караулов. Тот самый, которого Пират спас прошлым летом от гибели. Оказалось, что радисты экспедиций, в которых работали геологи, были друзьями; один сообщил другому, что в Уреме находится Константин с собакой, которая в прошлый сезон обнаружила в тайге обреченного на гибель геолога. Радист на связи с отрядом, в котором работал Сергей Караулов, не замедлил сообщить новость.

– Узнал, припомнил...— говорил Сергей, продолжая тискать пса в объятиях, и даже поцеловал его в нос.

Пирату, наконец, надоели непрошеные ласки, он вырвался из объятий и побежал к выходу. Там он прилег. «Да, я узнал тебя, но наше минутное знакомство не дает повода для подобной фамильярности»,— как бы говорил его взгляд.

Сергей поднялся и вытащил из кармана брюк бутылку коньяку.

– Давай-ка прополощем глотки, Костя, а то слов нужных не найду... Ради тебя я здесь. Бросил все и прилетел...

Разлили в «геологические рюмки» — железные кружки, выпили.

Сергей говорил долго, сбивчиво. Рассказал, как в крымском санатории ругал себя последними словами за то, что сразу не разыскал, не поблагодарил его, Константина, как ему хотелось хоть одним глазком взглянуть на собаку, которая спасла ему жизнь. И как потом дома, в Ленинграде, жена день и ночь пилила его: надо было, мол, любые деньги, последнюю рубаху отдать за собаку, привезти ее домой, она бы жила у них как член семьи.

– Ты только не подумай, что я и моя лучшая половина потом разочаруемся в собаке, захотим от нее избавиться. Нет, собак мы очень любим! — горячо сказал Сергей.

– Насколько я понимаю, у вас нет собаки,— усмехнулся Константин.— Откуда же такая страстная любовь к ним?

– Сейчас нет. Но была.— Легкая тень набежала на лицо геолога.— Семь лет жила. Султан, овчарка. Два года назад погибла под колесами автобуса: за кошкой погналась, а та на проезжую часть выскочила...

– Ясно. Извини.

–... Ходили на рынок, присматривали. Ничего не нашли. Разве с Султаном кто сравнится?... А здесь такой случай... Отдай Пирата, Костя!

Константин испуганно взглянул на своего пса: ему вдруг показалось, что Пират, как человек, понял просьбу гостя. Он поднялся, вывел собаку из палатки и приказал ей сидеть у входа.

Когда Константин вернулся обратно, Сергей поспешно извлек из нагрудного кармана штормовки пухлую пачку денег.

– Вот... сколько у меня было и у ребят перехватить удалось...

Константин уперся тяжелым взглядом ему в глаза. Сергей все понял, неловко засунул деньги в свой карман.

– Это я так... не подумавши...— сконфуженно сказал он.

Константин заходил по палатке, заложив за спину руки. Надо было решать: или — или. Тянуть дольше нельзя. Он думал, думал очень напряженно и высказывал свои мысли вслух:

– Казалось бы, мне только радоваться остается. Соседи по квартире не хотят, чтобы у нас жила собака, закон на их стороне; везти пса мне некуда, следовательно, от него надо избавляться. И тут появляешься ты... Да. Отчего же я не радуюсь? Пират будет в хороших руках... Привык я к нему. Понимаешь? Как к человеку...— Константин замер. Он вдруг нашел, нашел выход из создавшегося тупика! Да как же раньше такая простая штука в голову не пришла! — Черт, идея!... Я размениваюсь с соседями! Комнату на комнату. И подыскиваю себе таких соседей, которые бы согласились принять собаку в квартиру...

– Ну, это так, в минуту, не решается,— поднявшись, сказал Сергей.— Обдумай как следует... Договоримся так: в конце сезона встречаемся в Уреме. Может, к тому времени передумаешь. Знай одно: Пирату в нашей семье будет хорошо.

«Костенька, милый, здравствуй! Ты хочешь ради Пирата обменять нашу комнату. Прости, но я по многим веским причинам никак не могу согласиться на обмен. Во-первых — и это главное — Наденьку, как тебе уже известно, приняли в школу с французским языком. Эта школа сейчас рядом. Ежедневно ездить ей, пусть даже на небольшое расстояние, будет хлопотно и трудно. Во-вторых, рядом с домом и место моей работы, которую я люблю и очень не хочу менять. В-третьих, на нашей улице живет моя больная мама, за которой нужен постоянный уход. Вероятность же того, что наше новое местожительство будет где-то неподалеку, крайне ничтожна. И еще: квартирный обмен — процесс трудный, как правило, длится месяцами, а то и годами. Где же в это время будет жить твой Пират?...»

В первых числах октября бесчисленные отряды геологов съехались в Урему. Особых происшествий за это время в отряде геофизиков, где начальником был Реутский, не произошло, если не считать единственного случая, чуть не стоившего Константину и Пирату жизни.

Однажды, шагая профилем, геолог вышел на таежную поляну и почти вплотную столкнулся с громадным сохатым. У лосей в это время был гон, а во время гона самцы опаснее разъяренного медведя. Константин не успел сдернуть с плеча карабин — зверь бросился на него со всех ног. Человек метнулся в сторону, зацепился за корневище и упал. Мощные рога громадины с треском вонзились в широкий ствол лиственницы. Сохатый рывком тотчас выдернул рога, развернулся. Затоптать рядом лежавшего человека было для него сущим пустяком.

Так бы он и поступил, если бы не Пират. В длинном прыжке пес вцепился в горло зверя, повис на зубах. Сохатый завертелся на одном месте и помчался с живой ношей на шее неведомо куда. Опомнившись от испуга, Константин подхватил карабин и бросился следом — спасать собаку. Бежал он долго. И чуть было не наступил в чертоломе на Пирата. Пес лежал на земле со вспоротым боком. Рана, оставленная рогом сохатого, была страшная, кровь из нее била фонтаном. Геолог перетянул разодранной рубахой рану и двенадцать километров до стоянки отряда нес собаку на руках. И в мыслях уже простился со своим верным товарищем. Но жизненные силы Пирата оказались столь велики, что, пролежав в палатке всего неделю, он вновь вышел с хозяином на профиль. «Зажило, как на собаке»,— шутили геологи.

Сергей Караулов встречал Константина на аэродроме. В Урему из тайги он приехал раньше коллеги, мог бы уже улететь в родной Ленинград, но не улетел: ждал Константина с Пиратом.

Шагая к палатке-общежитию, геологи говорили о чем угодно, только не о собаке. Ни тот, ни другой старались не смотреть на Пирата, который бежал, прижимаясь к ноге хозяина.

В общежитии выяснилось, что отряд геофизиков улетает спецрейсом до Москвы к вечеру, через несколько часов. И только тогда Константин коротко сказал Сергею:

– Пират твой.

Геологи долго думали: как быть с Пиратом? Перед самым отъездом завести собаку в погреб, чтобы она не бросилась за хозяином. А то ведь Пирата теперь на мякине не проведешь. И привязь он рвал, и в форточку прыгал, и с крыши сигал. Пошли посоветоваться к диспетчеру. Тот предложил совершенно противоположное: пусть Пират видит, как Константин сядет в самолет и улетит, сказал он. Иначе пес может подумать, что его хозяин где-то неподалеку работает в отряде, непременно найдет способ вырваться из плена и убежит в тайгу искать, как это случилось весною. С той лишь разницей, что теперь он не найдет хозяина и неминуемо погибнет в зимней тайге.

– Ты уж помоги,— попросил диспетчера Сергей.

– Да помочь-то мне нетрудно,— не сразу ответил диспетчер и, посмотрев на Константина холодным взглядом, добавил: — Ты уж, друг, извини за прямоту, дипломат из меня никудышный. Вот что скажу на прощанье... Ты все на какие-то сложные обстоятельства сваливаешь, себя выгораживаешь, чистеньким хочешь из этой истории вылезти. А я так думаю: нет тех обстоятельств, которые смогут оправдать тебя.

Константин стоял как побитый.

Дальше он делал все машинально, по инерции: обедал в столовой, оформлял багаж, невпопад отвечал на вопросы Сергея Караулова.

Константин как бы очнулся лишь тогда, когда диспетчер раздобыл тяжелую цепь, звенья которой не смогла бы разорвать самая сильная собака в мире, и передал ее Константину.

Диспетчер в толстый нижний венец терема-аэровокзала вбил железную скобу. За пять минут до отлета Константин посадил Пирата на цепь и на виду у собаки с рюкзаком за плечом быстро пошел, почти побежал к серебристому «ЯК-40», который стоял в тридцати метрах от аэровокзала. Он слышал, как его собака лает хриплым от удушья лаем, отчаянно визжит и скулит, но мысленно приказал себе не оглядываться.

«Если оглянусь — все, конец. Не оглядываться, не оглядываться!...» — приказывал себе геолог.

У трапа «ЯК-40» Константин остановился и оглянулся...

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Несколько лет тому назад Евгений Клеоникович Марысаев путешествовал с друзьями по Оби, прекрасной сибирской реке. Как всегда, с ним было охотничье ружье, верная «ижевка» — спутник во многих странствиях по Северу и Дальнему Востоку. Но в этот раз «ижевка» стала для него вроде бы обузой, лишним, ненужным и даже враждебным грузом. И конечно, не в ружье была причина, а в человеке. Марысаев сказал себе, что с ружьем пора прощаться. Однажды утром он сел в лодку, отгреб туда, где поглубже, и тихонечко, без плеска, спустил ружье за борт. Металл сверкнул в воде, и все: «ижевка» ушла в темную глубину реки, зарылась в мягкий грунт. С ружейной охотой кончено, навсегда.

«Чем топить, лучше бы кому-то подарил»,— сказали Марысаеву друзья. Он не стал им объяснять все мотивы своего поступка. Он и сам еще не знал всех этих мотивов. У него тогда еще и в мыслях не было написать повесть о собаке по кличке Пират и повесть о белой медведице. Марысаев работал тогда над другой книгой. Но его прощание с ружьем было уже началом новой работы, предчувствием новой темы, приближением к новым героям.

Каждую свою книгу писатель, прежде чем сесть за рабочий стол, должен не только обдумать, прочувствовать, но и пережить или, вернее сказать, прожить жизнью этой новой книги. Поэтому вся биография писателя укладывается в написанные им произведения, будь то стихи или проза.

Первая книга Евгения Марысаева вышла в 1965 году в Западно-Сибирском книжном издательстве, она называлась «Одна луна пути», и в нее уместились годы взросления юного москвича, который в 1957 году закончил десять классов и отправился искать свое счастье на Север.

Потянуло его туда со страшной силой. Знакомые не очень-то сочувствовали этому стремлению, они советовали, чтобы он сначала получил высшее образование или рабочую специальность высокой квалификации — и тогда уж пожалуйста, поезжай, куда душе угодно. Но никакие уговоры не подействовали на вчерашнего десятиклассника, мечтавшего стать мужественным северянином, а там уж — если удастся! — и написать обо всем увиденном. «Хочу на Север!»

В биографии каждого человека бывает такой вот важный момент. И беда, если человек свой момент проглядит, упустит. Если тебе очень хочется что-то делать, значит, у тебя именно к этому делу призвание, способности, может быть даже талант, значит, именно в этом деле ты можешь добиться самого наибольшего. Здесь речь, конечно, не о тех, кому хочется развлекаться, жить в свое удовольствие, и только. Речь о возникающем в юности у каждого здорового человека горячем стремлении к какому-то определенному делу. И руки к этому делу тянутся, и голова этим занята. Вот тут-то и надо слушаться самого себя, доверять своим чувствам, своей мечте.

На Севере Евгения Марысаева встретила трудная работа и жизнь плюс ироническое отношение старожилов к зеленым мальчикам, приезжающим сюда «за туманом и за запахом тайги». На глазах у Евгения Марысаева отбывали на материк неженки и неумехи, нахлебавшиеся «романтики». А он прикипел к Северу. Он доказал коренным северянам, что может справиться с трудностями не хуже других. Работал с геологами, освоил специальность буровика, потом взрывника, строил в Якутии ВилюйскуюГЭС, в Карелии — железную дорогу. Поехал на строительство Саратовской ГЭС и поступил рабочим на бетонный завод. И опять потянуло на Север. Евгений Марысаев едет в качестве маршрутного рабочего с экспедицией на Камчатку.

За годы странствий он в точности определил, куда пойти учиться. Отнес в Литературный институт имени М. Горького свои первые произведения, прошел творческий конкурс, успешно сдал экзамены и несколько лет работал в родном городе слесарем в одном из научно-исследовательских институтов и учился на заочном отделении литературного института.

За эти годы им и была завершена первая книга «Одна луна пути». Следующую книгу Евгений Марысаев написал, тоже еще будучи слесарем и студентом, это была повесть «Только один год», она вышла в издательстве «Молодая гвардия» в 1967 году. А в 1970-м вышла в издательстве «Детская литература» первая книга Евгения Марысаева для юных читателей — «Москвичка».

Став профессиональным писателем, он продолжает ездить по стране. И тут Евгению Марысаеву всегда помогают освоенные в юности рабочие специальности. Так, например, в Среднюю Азию он ездил с геологами как буровик. Зато на БАМ он получил писательскую командировку от столичного журнала. А потом поступил рыбаком на траулер, добывающий рыбу в Баренцевом море. Через год отправился в Ханты-Мансийский национальный округ к работникам рыбохраны, участвовал в борьбе с браконьерами, написал для «Литературной газеты» статью об этом обо всем, об ужасающей опасности браконьерства и для природы, и для человека, для его души. Затем Евгений Марысаев побывал на острове Врангеля, где ученые занимаются вопросами охраны арктических животных.

Конечно, писатель не «списывает» с жизни прямиком, творчество требует работы воображения, но, читая книги Евгения Марысаева, ощущаешь, что пишет их человек, много поездивший и много повидавший, отлично знающий, чем сегодня живет наша страна, наш народ.

Пишет Евгений Марысаев и для взрослых, и для юных читателей. Для юных — кроме уже названной «Москвички» — вышли его книги «Белая дорога», «Ветру и солнцу брат», «Голубые рельсы». Многим ребятам они уже знакомы, а тем, кто этих книг не читал, искренне советую найти и прочесть.

Новые повести Евгений Марысаева о собаке по кличке Пират и о белой медведице я впервые прочитала в рукописи, которую автор принес в издательство через год после своего возвращения с острова Врангеля. Меня потрясли эти две истории, две биографии животных. Так мог написать только человек, которому самому приходилось выступать на защиту родной природы. Евгению Марысаеву горько видеть опустошение некогда привольных мест, он отлично понимает, как много зла может принести элементарное равнодушие к природе, обывательская позиция «а мне-то какое дело». Чтобы уничтожить зло, мало одной лишь борьбы против этого зла. Надо утверждать добро, учить добру, воспитывать в человеке с самых ранних лет чувство сопричастности, родства со всем живым на земле, с травами, деревьями, с птицами, животными, со всей природой. Во имя добра и написана эта книга, написана для юных. Я верю, что человек, прочитавший эту книгу, переживший над ее страницами и радость, и печаль, не станет никогда губителем природы.

И. Стрелкова

1

Прибор для измерения магнитного поля Земли.

Content

ПИРАТ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

1