Алистер Маклин

Последняя граница

Глава 1

Ветер дул прямо с севера. Ночной воздух, колючий и холодный, над замерзшей и безлюдной равниной, протянувшейся во все стороны до самой дымки такого же пустынного горизонта. Мерцали высокие холодные звезды. Все вокруг было окутано гробовым безмолвием.

Но Рейнольдс знал – эта пустота была обманчивой. Такими же обманчивыми казались безлюдность и безмолвие. Только снег был настоящим. Снег и холод, пробиравший до костей, от головы до кончиков пальцев ног. Холодный саван окутывал его целиком, заставляя невольно сильно ежиться, словно в малярийной лихорадке. Возможно, и пробирающий его озноб был обманчивым, но он-то на себе чувствовал всю реальность холода и знал, что означает подобная дрожь. Решительно, почти с отчаянием, он отбросил все мысли о холоде, снеге, сне и сосредоточился на одной мысли: как выжить.

Медленно, очень осторожно, чтобы не делать лишнего движения и не издавать ни малейшего звука, он скользнул замерзшей рукой под куртку, вынул из нагрудного кармана носовой платок, скомкал его и засунул себе в рот... Он мог выдать себя только каким-нибудь случайным движением или звуком, а платок будет поглощать густые пары его дыхания на морозном воздухе и помешает непроизвольному дробному стуку зубов. Он осторожно перевернулся в глубоком заснеженном кювете дороги, куда свалился с не выдержавшей тяжести ветки дерева. Протянул руку в поисках шляпы. Рука от мороза покрылась белыми и синими пятнами, пальцы почти не слушались. Он наткнулся на шляпу, осторожно подвинул ее к себе. Онемевшими, окоченевшими пальцами тщательно, насколько возможно, засыпал поля шляпы толстым слоем снега, глубоко нахлобучил шляпу на выдававшую его черную копну волос и очень медленно поднял голову до края кювета, пока глаза смогли видеть все вокруг.

Несмотря на бьющую непроизвольную дрожь, тело его было напряжено, как тетива лука. Он все ожидал окрика, показывающего, что его обнаружили, или выстрела, или оглушающего удара. Для такой цели вполне годилась его поднятая голова. Но ни крика, ни выстрела не последовало. Однако ощущение опасности обострялось с каждым мгновением. Он осмотрел горизонт, убедился – там никого не видно. Ни с той, ни с другой стороны – насколько позволяла видимость.

Так же медленно, так же тщательно, делая глубокие вдохи, Рейнольдс начал выпрямляться, пока не встал на колени в кювете. Он замерз, но, продолжая сильно дрожать, уже не обращал на это внимания. Еще раз обежал взглядом горизонт. Его внимательные карие глаза не опускали ни малейшей подробности. И опять убедился: в доступном обозрению пространстве равнины никого не видно. Вообще ничего не было, кроме ледяного мерцания звезд в темном вельвете неба, белой однообразной равнины с несколькими маленькими рощицами деревьев да рядом с ним вьющейся ленты шоссе, укатанной шинами тяжелых грузовиков.

Рейнольдс вновь опустился в снежную яму, образованную падением в заметенный снегом кювет. Ему нужно время отдышаться, заставить легкие прийти в норму... Всего каких-то десять минут прошло с того момента, когда он ехал по дороге, тайно от водителя забравшись в кузов. Грузовик остановил блокпост полиции. Он напал с пистолетом в руке на двух ничего не подозревавших полицейских, осматривавших кузов. Произошла короткая схватка. Пришлось бежать за удачно открывшийся поворот дороги. Он бежал целую милю, пока не наткнулся на рощицу деревьев, под которыми теперь и лежал. Это отняло все силы. Ему понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, почему полиция так легко отказалась от преследования. Ведь они не могли не понимать, что он обязательно будет держаться дороги... Оставить дорогу и пойти в любую сторону по глубокой снежной целине – значит замедлить движение, к тому же следы сразу выдали бы его направление под этим мерцающим звездами ночным небом. Ему нужно было время, главным образом для того, чтобы обдумать и наметить свои дальнейшие действия.

Для Майкла Рейнольдса было характерным не тратить времени на ненужное самоедство, пустые рассуждения о дальнейших возможных вариантах действия. Он был научен суровой и жестокой жизненной школой, где излишние роскошества, наподобие самообвинений о невозвратном прошлом, аханья над разлитым молоком, были строго запрещены. В считанные мгновения он вспомнил все, происшедшее за последние двенадцать часов, чтобы тут же выбросить это из головы. Он бы и в другой раз поступил так же. У него имелись все основания поверить своему информатору в Вене, что путешествие в Будапешт самолетом временно исключается. Сообщалось, что предпринятые меры безопасности в аэропорту накануне Международной научной конференции были самыми жесткими из всех, когда-либо принимавшихся. То же самое относилось и к крупным железнодорожным станциям. Все пассажирские поезда дальнего следования усиленно патрулировались службой госбезопасности. Оставался только один вариант. Сначала нелегальный переход границы, что не представляло особой сложности, если имелись знающие помощники, а Рейнольдсу для успешного выполнения задания дали лучших. Затем поездка в кузове грузовика с ничего не подозревавшим водителем, едущим куда-то на восток. Дорожный блокпост, как предупредил его тот же информатор в Вене, почти наверняка будет действовать в пригороде Будапешта. Рейнольдс к этому подготовился. А вот о наличии блокпоста к востоку от Комарома его информатор не знал, этот пост оказался для Рейнольдса полной неожиданностью. Он наткнулся на пост в сорока милях от столицы. Правда, такая неожиданность могла произойти с каждым. И жребий пал на него. Рейнольдс мысленно философски пожал плечами и тут же забыл об этом досадном недоразумении.

Это было характерно для него. Вернее, типично для сурового психологического обучения, пройденного в процессе длительной подготовки. Все его мысли о будущем были направлены к одному. Остальное исключалось. Он сосредоточился на достижении одной, особой цели. Эмоциональные же окраски поступков или трагических последствий при провале не имели места в его лихорадочно работавшей голове, пока он мерз, лежа в снегу, думая, оценивая, подсчитывая шансы с холодным и спокойным расчетом, словно речь шла не о нем самом. «Работа, работа, только работа, которую нужно выполнить, – один, другой, тысячный раз повторял полковник. —Успех или провал того, чем вы занимаетесь, могут быть отчаянно важны для других, но для вас это никогда не должно что-то значить, абсолютно ничего. Для вас, Рейнольдс, последствий не существует. И нужно делать так, чтобы им никогда не позволено было существовать по двум причинам: размышления об этом нарушают спокойствие ваших мыслей и вредят здравому смыслу. По этим негативным путям ваша мысль не должна идти ни одной секунды: время нужно тратить на отработку способа выполнения вашей работы, порученного вам дела».

Порученная работа. Всегда порученная работа. Не обращая на себя внимания... Рейнольдс поморщился, ожидая, пока дыхание восстановится и станет нормальным. Никогда не выпадало больше одного шанса из сотни, а теперь это соотношение возросло астрономически. Но работа оставалась по-прежнему. Ее нужно было сделать. Дженнингс и все его бесценные знания должны быть вывезены. Только это имеет значение. Но если он. Рейнольдс, потерпит неудачу, то на этом все и закончится. А он может потерпеть неудачу уже сегодня ночью, в первый же день выполнения задания, после восемнадцати месяцев упорных и беспощадных тренировок, нацеленных только на эту задачу. Но сейчас не время думать о подобном.

Рейнольдс находился в превосходной форме – он просто обязан быть в таковой. И группа специалистов под руководством полковника – тоже. Наконец его дыхание пришло в норму. Относительно же того, что полиция установила блокпост на дороге, могло быть полдюжины причин. Он заметил еще несколько постов, которые только устанавливали, – и заметил из хижины, где отдыхал, едва перейдя границу. Ему нужно было рискнуть. Больше ничего не оставалось делать. Возможно, они останавливали идущие на восток грузовики в поисках контрабанды и не интересовались запаниковавшими пассажирами, убегавшими в ночь. Хотя очень даже вероятно, что оставленные и стонущие на снегу полицейские, от которых он убежал, могут заинтересоваться им и по более личным причинам. А относительно ближайшего будущего ясно одно: он здесь не может оставаться бесконечно и замерзать в снегу, рискуя выдать себя водителям проходящих легковых автомобилей и грузовиков, окажись те более внимательными к окружающей обстановке.

Придется добираться до Будапешта пешком. По крайней мере, первую половину пути. Мили три-четыре пройти целиком, прямо через поля. Потом опять нужно будет выйти на дорогу. Это в какой-то мере обеспечит достаточно безопасное удаление от блокпоста, прежде чем сделать попытку поймать попутную машину. Дорога на восток перед блокпостом поворачивала влево. Значит, для него легче отправиться левее и срезать изгиб дороги. Но слева, на севере, находился Дунай. Очень близко от него. И ему не очень понравилась мысль оказаться в капкане на узкой прибрежной полосе, между дорогой и рекой. Оставалось одно – отправиться на юг и обогнуть часть маршрута на безопасной дистанции. А в такую ясную ночь, как эта, «безопасная дистанция» означала весьма приличное расстояние. На обход у него уйдет несколько часов.

Снова зубы стали выбивать дробь. Он вытащил изо рта платок, чтобы втянуть в себя несколько глубоких глотков морозного воздуха. Он промерз до костей, руки и ноги окоченели, ничего не чувствовали. С трудом Рейнольдс поднялся на дрожащие ноги и стал отряхивать снег с одежды, поглядывая на дорогу в сторону полицейского блокпоста. Но сразу опять упал лицом вниз, в заметенный снегом кювет. Сердце бешено заколотилось в груди, правая рука торопливо пыталась достать из кармана куртки пистолет, засунутый туда после драки с полицейскими.

Теперь понятно, почему полицейские не спешили его искать. Они могли себе это позволить. Но как можно ошибиться, считая, что его выдаст лишь собственное неосторожное движение или звук. Он забыл, совершенно не вспомнил о собаках. Розыскной собаке, азартно водившей носом по дороге, невозможно ошибиться. Даже в полутьме. Собака-ищейка найдет его и в полной темноте.

Внезапно донесся крик одного из приближавшихся людей и возбужденный гул голосов. Он опять поднялся на ноги, пытаясь тремя короткими прыжками добраться до деревьев у себя за спиной. Слишком мало надежды, чтобы его не засекли на снежном белом фоне. Бросив последний быстрый взгляд назад, он увидел, что людей было четверо. Каждый с собакой на поводке. Три другие собаки не ищейки, он уверен.

Он затаился за стволом дерева, на ветках которого совсем недавно нашел такое короткое и такое ненадежное убежище. Вытащил из кармана пистолет и взглянул на него. Это был бельгийский пистолет, сделанный по спецзаказу. Красивый, автоматический, калибра 6,35. Точный, смертоносный маленький пистолет. Из него он мог на расстоянии двадцати шагов поразить цель размером меньше ладони в десяти случаях из десяти. Но сегодня даже с половины такой дистанции ему будет трудно попасть в человека. Онемевшие и трясущиеся руки не слушались его. Он поднял пистолет на уровень глаз и сжал губы. В слабом мерцании звезд он увидел, что ствол пистолета забит замерзшим снегом и льдом.

Он снял шляпу, держа ее за поля на уровне груди. Выглянул из-за дерева, подождал немного, нагнулся как можно ниже, пытаясь рассмотреть приближавшихся людей. Те были уже в пятидесяти шагах от него. Все четверо шли в линию, собаки рвались с поводков. Рейнольдс выпрямился, достал из внутреннего кармана авторучку и быстро, но без торопливости, принялся очищать ствол автоматического пистолета от замерзшего снега. Одеревеневшие пальцы плохо слушались. Авторучка выскользнула из пальцев и исчезла в глубоком снегу. Искать ее было бесполезно и слишком поздно.

Он слышал скрип снега под шагавшими по твердой дороге ботинками со стальными подковами. Тридцать шагов. Или меньше. Он опустил белый замерзший указательный палец на спусковой крючок, прижал тыльную сторону ладони к темной жесткой коре деревьев, готовясь скользнуть вокруг ствола. Ему придется сильно прижаться к нему, чтобы дрожащая рука могла более-менее твердо держать оружие. Левой рукой потянулся к поясу, чтобы достать нож с выскакивающим лезвием. Пистолет он предназначал для людей, нож – для собак. Шансы были примерно равны, так как полицейские приближались к нему по широкой дороге плечом к плечу, небрежно держа в руках винтовки. Это нетренированные любители, не знавшие ничего ни о войне, ни о смерти. А если сказать точнее, шансы были примерно равны, если бы не пистолет, так как первый выстрел мог прочистить забитое дуло, но мог и оторвать ему руку. В итоге шансы были против него. Но задание нужно выполнить. Оправдывался любой риск, кроме самоубийства.

Пружина ножа громко щелкнула, лезвие выскочило из рукоятки. Пять дюймов двусторонне заточенной вороненой стали зловеще блеснули в звездном свете. Рейнольдс чуть-чуть высунулся из-за ствола дерева и навел пистолет на ближайшего из идущих полицейских. Лежавший на спусковом крючке палец напрягся, потом расслабился. Через секунду он снова спрятался за стволом дерева. Опять задрожала рука, а во рту стало сухо. Он только что узнал, какие были три другие собаки.

С неподготовленными деревенскими полицейскими, как бы они ни были вооружены, он мог бы справиться. С ищейкой он тоже мог справиться, имея хорошие шансы на успех. Но только сумасшедший решит вступить в бой с тремя тренированными доберман-пинчерами, самыми злобными и страшными боевыми собаками в мире. Быстрые, как волки, сильные, как восточноевропейские овчарки, и безжалостные убийцы, совершенно лишенные чувства страха. Только смерть может остановить добермана. Рейнольдс не колебался. Единственная возможность, какую он попытался сейчас использовать, уже не была возможностью, а лишь своеобразным способом самоубийства. Работа, которую он должен сделать, это все, что имело сейчас значение. Живой, пусть даже и пленник, он все еще имел надежду, но, если его горло перегрызет один из доберман-пинчеров, ни Дженнингс, ни какой-либо из секретов профессора никогда снова не вернутся домой.

Рейнольдс прижал кончик ножа к дереву, загнал лезвие в рукоять, положил нож на голову и сверху надел шляпу. Потом бросил пистолет к ногам ошеломленных полицейских и вышел на дорогу, под звездный свет, высоко держа над головой руки.

Минут через двадцать они добрались до домика у блокпоста. Арест и длинная дорога назад прошли без всяких событий. Рейнольдс ожидал, как минимум, грубого обращения и, в худшем случае, сильных побоев прикладами винтовок и коваными ботинками. Но они вели себя спокойно, почти вежливо. Не выказывали никакой злонамеренности, никакой враждебности. Даже тот полицейский, челюсть которого переливалась фиолетово-красным синяком и сильно опухла от имевшего несколько раньше столкновения с рукояткой пистолета Рейнольдса. Помимо беглого, чисто символического обыска в поисках оружия, они его ничем не оскорбили, не задали никаких вопросов, не потребовали никаких документов. Сдержанность и педантичность полицейских заставили Рейнольдса почувствовать себя плохо: это не то, что можно было бы ожидать в полицейском государстве.

Грузовик, в который он забрался, чтобы проехать до Будапешта, все еще стоял на блокпосту. Водитель горячо спорил и жестикулировал обеими руками, стремясь убедить двух полицейских в своей невиновности. Почти точно, догадался Рейнольдс, водителя подозревали, что тот знал о присутствии пассажира в кузове грузовика. Рейнольдс остановился с намерением заговорить и высказаться в его защиту, но двое полицейских, ведущих себя строго официально, едва оказались возле своего штаба и непосредственного начальника, тут же схватили его за руки и втащили в двери домика.

Домик был маленький, квадратный, построенный кое-как. Почти без мебели, а щели в стенах забиты старыми газетами. Временная железная печурка с выходящей в крышу трубой, телефон, два стула и колченогий маленький стол – вот и все убранство. За столом сидел офицер. Жирный коротышка средних лет с красным лицом совсем непрезентабельного вида. Он старался, чтобы его маленькие свинячьи глазки смотрели холодно и проницательно, но этого у него не получалось. Ничтожество, как определил его сущность Рейнольдс. Возможно, в некоторых обстоятельствах, вроде теперешнего, при первом же столкновении с настоящей властью, это маленькое ничтожество готово выпустить весь свой апломб, как проколотый баллон. Небольшое давление не повредит.

Рейнольдс вырвался из рук державших его полицейских, сделал два шага к столу и стукнул по нему кулаком так сильно, что телефон подпрыгнул и звякнул.

– Вы офицер, который здесь командует? – резко спросил он.

Человек за столом встревоженно моргнул, поспешно откинулся назад и невольно начал поднимать руки в инстинктивном жесте самообороны, но тут же сдержал движение и взял себя в руки. Однако знал, что его люди это заметили, – красная шея и щеки стали просто пунцовыми.

– Конечно, я командую, – чуть ли не взвизгнул он и чуть тише добавил: – А как вы думаете?.. Какого черта!.. Что вы так безобразно себя ведете? Что вы имеете в виду...

Рейнольдс оборвал его на середине фразы, вынув свой пропуск и документы из бумажника и швырнув их на стол.

– Давайте! Посмотрите вот это! Проверьте фотографию и отпечатки пальцев. И побыстрее. Я уже опаздываю. В моем распоряжении нет всей ночи, чтобы спорить с вами. Давайте! Поторапливайтесь!

Маленькому человечку за столом нужно было быть гораздо менее человечным, чтобы на него не оказали воздействие демонстративная самоуверенность и справедливое негодование. А он был просто человеком. Медленно, неохотно придвинул к себе документы и взял их в руки.

– Иоганн Буль, – прочитал вслух он. – Родился в Линце в 1923 году. В настоящее время является жителем Вены. Бизнесмен. Посредник по экспорту и импорту деталей станков.

– Нахожусь здесь по настойчивому приглашению вашего министерства экономики, – скромно добавил Рейнольдс.

Письмо, которое он сейчас бросил на стол, было написано на официальном бланке министерства. На конверте стоял будапештский штемпель, поставленный четырьмя днями раньше. Рейнольдс небрежно потянулся ногой, зацепил стул, подтянул его к себе, сел и зажег сигарету. Портсигар, зажигалка, сигареты – все было австрийского производства. Его непринужденная самоуверенность не могла быть поддельной.

– Интересно, что подумают ваши начальники в Будапеште относительно проделанной вами этой ночью работы? – пробормотал он. – Это вряд ли увеличит ваши возможности к повышению по службе, как мне кажется.

– Рвение, даже неуместное рвение, не является наказуемым преступлением в нашей стране, – достаточно спокойно сказал офицер, но его пухлые белые руки слегка дрожали, когда он вложил письмо в конверт и подтолкнул документы обратно к Рейнольдсу. Он сжал руки на столе, посмотрел на них и поднял глаза на Рейнольдса, наморщив лоб. – Почему вы убегали?

– О, мой Боже! – Рейнольдс в отчаянии покачал головой. Этого очевидного вопроса пришлось ждать столь долго, что у него имелась куча времени подготовиться к ответу. – Что бы вы сделали, если бы двое громил, махая винтовками, наставили их на вас ночью? Вы бы легли и позволили избить вас до смерти?

– Они полицейские. Вы могли бы...

– Совершенно очевидно, что они полицейские, – ядовито прервал его Рейнольдс. – Теперь я это вижу, но было так темно, как ночью бывает в кузове грузовика. – Он потянулся, спокойно и расслабленно, хотя мозг его бешено работал. Побыстрее бы закончить с этими расспросами. Маленький человек за столом все же офицер полиции или что-то в этом роде. И вряд ли он был настолько глуп, как выглядел, поэтому в любой момент можно натолкнуться на неловкий вопрос. Рейнольдс быстро сообразил, что самая большая надежда – это наглость. И тотчас в манере поведения исчезла враждебность, а голос зазвучал дружелюбно: – Послушайте, давайте забудем об этом! Я не думаю, что это ваша вина. Вы просто выполняли свой долг, как бы ни складывались возможные последствия вашего рвения. Давайте заключим соглашение. Вы предоставляете мне транспорт до Будапешта, и я все забуду. Нет никаких причин, чтобы все это достигло ушей ваших начальников.

– Благодарю вас, вы очень добры, – реакция полицейского офицера на его предложение оказалась менее горячей, чем предполагал Рейнольдс. Можно даже было уловить некую сухость в ответе. – Скажите мне, Буль, почему вы оказались в грузовике? Вряд ли это является обычным вашим способом передвижения. Такой важный бизнесмен, как вы, и даже не сообщили водителю, что находитесь в его машине.

– Он мог бы мне отказать. У него была наклейка на стекле, в которой говорилось, что он не берет попутчиков. – Глубоко в мозгу Рейнольдса начал звенеть маленький тревожный звоночек. – А у меня очень срочная встреча.

– Но почему...

– Грузовик?.. – Рейнольдс криво улыбнулся. – Ваши дороги очень коварные. Я пошел юзом по обледенелой дороге, попал в глубокий кювет, и мой «боргвард» оказался со сломанной передней осью.

– Вы приехали на машине? Но для бизнесмена, который спешит...

– Знаю, знаю. – Рейнольдс позволил выразить голосом легкую язвительность и нетерпение. – Мы, как правило, летаем самолетами. Но у меня в багажнике было двести пятьдесят килограммов деталей станков. Невозможно перевезти такой груз через границу самолетом. – Он сердито затушил в пепельнице сигарету. – Этот допрос нелеп. Я назвал вам себя. И я очень спешу. Так как относительно транспорта?

– Еще два маленьких вопроса, и можете ехать, – пообещал офицер. Он удобно откинулся назад, барабаня пальцами по груди, и Рейнольдса начинало угнетать усиливающееся тяжелое предчувствие. – Вы едете прямо из Вены по главному шоссе?

– Конечно, как же еще я мог бы сюда добраться?

– Этим утром?

– Не будьте глупцом. Вена менее чем в ста двадцати милях отсюда. Во второй половине дня.

– В четыре часа? В пять?

– Позже. Если быть точным, то десять минут седьмого. Помню, что посмотрел на часы, когда проезжал ваш таможенный пост.

– Вы можете в этом поклясться?

– Если необходимо, то да.

Рейнольдс был захвачен врасплох. Кивок офицера, быстрое движение его глаз, и прежде чем он смог двинуться, три пары рук схватили его сзади, рывком поставили на ноги, вывернули руки вперед и надели на них пару блестящих металлических наручников.

– Что, черт возьми, это означает? – невзирая на шок, холодная ярость в голосе Рейнольдса вряд ли могла быть более правдоподобной.

– Это означает только то, что для успешного вранья нужно быть более уверенным в фактах. – Полицейский офицер попытался сказать это спокойно, но торжество так и светилось в его глазах, проскальзывало в голосе. Это невозможно было ни с чем спутать. – У меня для вас новость, Буль, если вас так зовут, во что я, кстати, в данный момент не верю. Австрийская граница была закрыта для всякого движения на сутки. Наверное, обычная проверка безопасности, как я полагаю. И она была закрыта с трех часов сегодняшнего дня. А вы говорите, что в шесть десять смотрели на ваши часы. Теперь, – открыто ухмыляясь, он протянул руку к телефону, – у вас будет транспорт до Будапешта. Это точно. Вы наглый притворщик. Вы поедете туда в кузове охраняемой полицейской машины. У нас давно уже не было в руках западного шпиона. Уверен, что они будут очень рады прислать за вами транспорт. Просто специально ради вас приедут сюда из Будапешта.

Он внезапно оборвал речь. Нахмурился. Несколько раз поднял и положил трубку телефона. Вновь послушал. Пробормотал что-то про себя и снова положил трубку на телефон сердитым жестом.

– Опять не работает. Этот чертов телефон вечно неисправен. – Он не скрывал своего разочарования, что не мог лично доложить о важном происшествии, а это наверняка был верный шанс на повышение.

Он подозвал к себе подчиненного.

– Где ближайший телефон?

– В деревне. Три километра отсюда.

– Отправляйся туда как можно скорее. – Он стал что-то быстро писать на листке бумаги. – Вот номер телефона и то, что нужно передать. Не забудь сказать, что доклад идет от меня. А теперь пошевеливайся!

Полицейский сложил листок бумаги, сунул его в карман, застегнул шинель до горла и вышел из помещения. В открытую на миг дверь Рейнольдс рассмотрел, что за то короткое время, которое прошло с момента его ареста, облака закрыли звезды и медленные снежинки закружили в воздухе на фоне черного неба. Он невольно поежился, опять взглянув на полицейского офицера.

– Кажется, вы здорово за это заплатите, – спокойно сказал он. – Вы совершаете очень серьезную ошибку.

– Настойчивость сама по себе является восхитительной штукой, но умный человек всегда знает, когда нужно прекратить такие попытки. – Маленький жирный человечек явно наслаждался собой. – Единственной моей ошибкой было то, что я сначала было поверил тому, что вы говорите. – Он взглянул на часы. – Через полтора часа. Возможно, через два, так как дорога занесена снегом, прибудет ваш... э... транспорт. Мы можем с пользой провести это время. Информация, если вам угодно... Начнем с вашего имени. На этот раз с вашего настоящего имени, если вы не возражаете.

– Вы его уже знаете. Вы видели мои документы.

Не спрашивая разрешения, Рейнольдс снова сел и незаметно проверил надетые на него наручники. Крепкие, хорошо подогнанные. Надежды освободиться от них не было никакой. Но даже теперь, со скованными руками, он мог бы избавиться от этого маленького человечка, ибо нож с выскакивающим лезвием все еще находился у него под шляпой. Но не стоило и думать об этом, пока трое вооруженных полицейских стояли сзади. Эта информация, эти бумаги являются точными и правдивыми, и он мог продолжать врать, чтобы только сделать им одолжение.

– Никто не просит вас лгать ради поддержания беседы, – будто угадав его мысли, проговорил офицер. – Но нужно как бы, скажем, освежить вашу память. Увы, возможно, требуется вас немного поторопить. – Он оттолкнул стул от края стола и тяжело поднялся на ноги. Он оказался короче и жирнее, чем казался, когда встал. Обошел вокруг стола. – Ваше имя, пожалуйста.

– Я сказал вам... – Рейнольдс замолк на полуслове, застонав от боли, когда получил два сильных удара в лицо. Сначала тыльной стороной ладони, потом пощечину. Он тряхнул головой, чтобы прийти в себя, поднял скованные руки и вытер кровь, выступившую в уголке рта. Лицо его осталось беспристрастным.

– Когда подумаешь, то мысли становятся мудрее, – расплылся в улыбке коротышка. – Надеюсь, что уже вижу начало мудрости. Давайте расскажите нам еще что-нибудь, кроме тех глупостей, которые вы болтали тут раньше и с которыми невозможно согласиться.

Рейнольдс его обматерил. Лицо полицейского потемнело от прихлынувшей крови, будто внезапно врубили выключатель. Человек шагнул вперед, замахнулся и неожиданно рухнул на стол, тяжело хватая ртом воздух. Рейнольдс нанес ему сильнейший удар нотой. Некоторое время полицейский офицер не двигался, оставаясь там, куда упал. Он стонал и хватал ртом воздух, полулежа, полустоя на коленях перед собственным столом. Его людей будто парализовало: пораженные внезапностью происшедшего, они стояли неподвижно. Именно в этот момент дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался поток ледяного воздуха.

Рейнольдс повернулся на стуле. Человек, распахнувший дверь, стоял в проеме, и бледные, холодной голубизны глаза его вбирали каждую деталь открывшейся перед ним картины. Он был гибок, широкоплеч, очень высок. Его непокрытая голова с густыми каштановыми волосами почти доставала до притолоки. На нем была военная подпоясанная широким ремнем шинель с высоким воротником и погонами, неопределенно-зеленого цвета от растаявших снежинок. Шинель широкими складками закрывала голенища блестящих сапог. Лицо было под стать внимательным глазам. Кустистые брови, раздувающиеся ноздри над тонкой полоской усов, тонкие сжатые губы придавали жесткой, красивой его внешности неотъемлемую холодную властность, к которой человек, видимо, давно привык, но которая ото всех требовала немедленного и безусловного повиновения.

Ему хватило двух секунд, чтобы уяснить обстановку. Такому человеку всегда хватит двух секунд, удовлетворенно подумал Рейнольдс. Вошедший не задавал вопросов типа «Что здесь происходит?» или «Что, черт возьми, все это значит?». Он прошел в комнату, вытащил один из пальцев, засунутых под кожаный ремень, на котором висел пистолет рукояткой вперед, наклонился и поднял полицейского офицера на ноги, не обращая внимания на его побелевшее лицо и болезненные попытки схватить открытым ртом воздух.

– Идиот! – Голос вошедшего вполне соответствовал внешности: холодный, равнодушный, почти металлически. – В следующий раз, когда будете... э... допрашивать человека, держитесь на безопасном расстоянии от его ног. – Он коротко кивнул в сторону Рейнольдса. Кто этот человек? О чем вы его спрашивали и почему?

Полицейский офицер злобно взглянул на Рейнольдса, вздохнув еще раз, и хрипло пробормотал напряженным голосом:

– Его зовут Иоганн Буль, бизнесмен из Вены. Но я этому не верю. Он шпион. Грязный фашистский шпион. – Он в сердцах плюнул. – Грязный фашистский шпион.

– Естественно, – высокий мужчина улыбнулся, – все шпионы – грязные фашисты. Но я не нуждаюсь в вашем мнении. Мне нужны факты. Во-первых, как вы узнали его имя.

– Он сам так назвался. У него есть документы. Фальшивые, конечно.

– Дайте их мне.

Полицейский офицер кивнул на стол. Теперь он уже мог стоять почти прямо.

– Вот они.

– Дайте их мне. – По интонации это требование было точной копией высказанного ранее.

Полицейский офицер торопливо протянул руку, поморщившись от боли, возникшей в результате резкого движения, и передал документы.

– Отлично. Да. Отлично. – Незнакомец, как специалист, пролистал страницы. – Могут даже оказаться настоящими, но они не настоящие. Это наш человек. Тот, которого мы ищем.

Рейнольдсу пришлось сделать осознанное усилие, чтобы распрямить сжатые в кулаки пальцы. Этот человек определенно опасен. Опаснее дивизии глупых идиотов, вроде этого маленького полицейского. Попытка обмануть такого человека была бы пустой тратой времени.

– Ваш человек?.. Ваш человек?.. – Полицейский офицер совершенно растерялся и не знал, что делать, как вести себя в непривычной ситуации. – Что вы имеете в виду?

– Вопросы задаю я, коротышка! Вы сказали, что он шпион. Почему?

– Он говорит, что пересек границу этим вечером. – Коротышка на ходу усваивал уроки краткости изложения мысли. – А граница была закрыта.

– Действительно. – Незнакомец прислонился к стене, достал из плоского золотого портсигара русскую сигарету, закурил и задумчиво посмотрел на Рейнольдса.

Молчание прервал полицейский офицер, ему хватило времени прийти в себя и набраться мужества, чтобы продолжить разговор.

– Почему я должен выполнять ваши приказания? – заговорил он. – Я никогда в жизни прежде вас не видел. И здесь командую я. Кто вы, черт возьми?

Несколько секунд незнакомец изучал одежду и лицо Рейнольдса, потом лениво отвернулся и посмотрел сверху вниз на маленького полицейского офицера равнодушным, остекленелым взглядом без всякого выражения на лице. Полицейский под этим взглядом съежился, как бы пытаясь поглубже зарыться в свою одежду, прижался к столу, перед которым стоял. Незнакомец бросил:

– Я сейчас нахожусь в одном из редких приступов щедрости. Забудем, что вы только что сказали и каким тоном. – Он кивнул в сторону Рейнольдса и произнес чуть жестче: – У этого человека изо рта течет кровь. Возможно, он пытался сопротивляться аресту?

– Он не отвечал на мои вопросы, и...

– Кто уполномочил вас допрашивать или наносить раны задержанным? – спросил незнакомец так, будто выхлестал офицера кнутом. – Вы тупой идиот! Вы могли нанести непоправимый ущерб. Если еще раз выйдете за пределы своих полномочий, я лично прослежу, чтобы вы получили отдых от своих многосложных обязанностей. На морском побережье. Может быть, для начала в Константе.

Полицейский офицер попытался облизать пересохшие губы, глаза его наполнились болезненным страхом. Константа – район, через который проходил канал от Дуная до Черного моря, район трудовых лагерей, известных во всей Центральной Европе. Туда попадали многие, но еще никто никогда оттуда не возвращался.

– Я... я только думал...

– Оставьте возможность думать тем, кто способен к такой сложной работе. – Он ткнул пальцем в сторону Рейнольдса. – Пусть этого человека отведут к моей машине. Его, конечно, обыскивали?

– Конечно! – Полицейский офицер почти дрожал от желания услужить. – Тщательно, уверяю вас.

– Когда подобное заявление исходит от такого человека, как вы, делается настоятельно необходимым произвести повторный обыск, – сухо сказал высокий человек, посмотрел на Рейнольдса, и одна из его густых бровей слегка приподнялась. – Есть ли необходимость опускаться до такого взаимного неуважения... до того, чтобы мне лично вас обыскать, я имею в виду?

– Под моей шляпой нож.

– Благодарю. – Высокий человек поднял шляпу на голове Рейнольдса, забрал нож, вежливо вернул шляпу на место, нажав на кнопку, задумчиво осмотрел выскочившее лезвие, затем вернул его обратно в рукоятку, положил нож в карман своей шинели и посмотрел на полицейского офицера, у которого побелело лицо. – Нет никаких причин предполагать у вас способности подняться до самых высот вашей профессии. – Он взглянул на часы, бесспорно золотые, как и портсигар. – Давайте. Мне пора. Вижу, у вас здесь телефон. Дозвонитесь для меня до Андраши Ут. И побыстрее.

Андраши Ут. Офицеру все яснее становилась личность этого человека. Каждая новая секунда подтверждала его подозрения, но произнесенное название для него было ударом, и он почувствовал, как напряглось его лицо, хотя в эти минуты его внимательно рассматривал высокий незнакомец. Это же штаб-квартира АВО, венгерской секретной полиции, наводящей на всех ужас и считающейся в настоящее время самой жестокой и безупречно эффективной даже за «железным занавесом»! Андраши Ут было единственное место на земле, куда ему не хотелось бы попасть. Любой ценой!..

– А, вижу, это название вам знакомо. – Он улыбнулся. – Это не сулит ничего хорошего ни вам, мистер Буль, ни той личности, за которую вы себя выдаете. Андраши Ут вряд ли является названием организации, о которой знает каждый западный бизнесмен. – Он внезапно повернулся к полицейскому. – Ну?.. Что вы тут топчетесь?

– Те... телефон... – срываясь на визг от волнения, произнес офицер. Он так перепугался, что страх его уже был на грани ужаса. – Телефон не работает.

– Это неизбежно! Бесподобная эффективность повсюду. Пусть Господь поможет нашей несчастной стране. – Он вынул из кармана бумажник и распахнул его, давая возможность офицеру взглянуть. – Достаточно убедительное основание, чтобы забрать вашего пленника?

– Конечно, полковник, конечно, – запинаясь, согласился офицер. – Как прикажете, полковник.

– Хорошо. – Бумажник захлопнулся, незнакомец повернулся к Рейнольдсу и поклонился с иронической любезностью. – Полковник Жендрё, штаб-квартира венгерской секретной полиции, к вашим услугам, мистер Буль. И моя машина тоже к вашим услугам. Мы немедленно отправляемся в Будапешт. Мои коллеги и я ожидали вас уже несколько недель, и нам бы очень хотелось обсудить с вами некоторые вопросы.

Глава 2

На улице стало совершенно темно, но через открытую дверь и незашторенное окно домика проливалось достаточное количество света, чтобы увидеть машину полковника Жендрё, стоящую на противоположной стороне дороги, – черный «мерседес», уже изрядно занесенный снегом, только капот оставался черным, потому что снег сразу таял от тепла работавшего двигателя. На минуту замешкались, пока полковник приказывал освободить водителя грузовика и обыскать кузов в поисках вещей, которые там мог оставить Буль. Почти сразу они нашли там сумку с вещами, сунули в нее его пистолет. Жендрё открыл правую переднюю дверцу машины и жестом указал Рейнольдсу на сиденье.

Рейнольдс поклялся бы, что никто из находившихся за рулем не мог бы удержать его пленником пятьдесят миль пути, но убедился, что был не прав, еще до того, как машина тронулась. Пока солдат с карабином охранял Рейнольдса, стоя слева от него, Жендрё наклонился через другую дверь внутрь машины, открыл бардачок, достал оттуда две тонкие цепи и снова его захлопнул.

– В некотором роде необычная машина, мой дорогой Буль, – извиняясь, сказал полковник, – но вы понимаете. Иногда мне хочется создать моим пассажирам чувство... э... безопасности. – Он умело отстегнул один из наручников, протянул цепочку через кольцо на бардачке и закрепил другой конец цепи на втором наручнике. Второй цепью он прихватил ноги Рейнольдса повыше колена, захлопнул дверцу и через открытое окно приладил цепь к подлокотнику. Он немного откинулся назад, оценивая свою работу.

– Думаю, удовлетворительно. У вас будет достаточная свобода движений, но не настолько, чтобы дотянуться до меня. Заодно вы обнаружите, что вам трудно будет выбраться из машины, да и дверь еще не так-то просто будет открыть: внутри нет ручки. – Все это говорилось в тоне дружеской беседы, но Рейнольдса невозможно было обмануть. – Кроме того, воздержитесь от возможных травм, если вдруг захотите испытать прочность цепей и колец, к которым они крепятся. Они выдерживают около тонны нагрузки, подлокотники специально усилены, а кольцо на бардачке болтом крепится к переднему мосту... Ну?.. Что, черт возьми, вы теперь хотите? – обратился он к стоявшему около «мерседеса» коротышке.

– Я забыл сказать вам, полковник, – нервно и торопливо сказал офицер, – я направил сообщение в наше будапештское управление, чтобы прислали сюда машину за этим человеком.

– Да? – резко спросил Жендрё. – Когда?

– Десять – пятнадцать минут назад.

– Дурак. Нужно было сразу мне сказать об этом! Однако сейчас слишком поздно. Вреда никакого нет. Возможно, так даже лучше. Если они такие же тупые, как вы, а подобное нетрудно себе представить, то длительная поездка морозной ночью замечательно освежит их головы.

Полковник Жендрё захлопнул дверцу, включил внутри салона освещение, чтобы видеть своего пленника, и тронулся в сторону Будапешта. У «мерседеса» были специальные зимние покрышки на всех четырех колесах, и, несмотря на то, что дорогу занесло снегом, Жендрё ехал быстро. Он вел машину привычно и легко, как это делают опытные водители. Холодные голубые глаза время от времени косили направо, чтобы видеть Рейнольдса.

Рейнольдс сидел очень спокойно, глядя прямо перед собой. Несмотря на предупреждение полковника, он уже попробовал крепость цепей. Полковник не преувеличивал. Теперь он сосредоточился на конструктивном, холодном и ясном, насколько это возможно, размышлении. Его положение было почти безнадежным. И будет совсем безнадежным, когда машина придет в Будапешт. Чудеса случались. Но случался лишь определенный вид чудес. Никому еще не удавалось бежать из штаб-квартиры АВО, из пыточных камер на улице Сталина. Когда он окажется там, можно ставить крест на его судьбе – он погиб. Если он хочет бежать, то побег нужно совершать только из этой машины и в ближайший час.

На дверце не было ручки для поднимания и опускания стекла. Полковник предусмотрительно устранил все подобные искушения. Да если бы окно и было открыто, то невозможно дотянуться до ручки с наружной стороны дверцы. Он уже измерил и длину цепи: как ее ни натягивай, пальцы дюйма на два не дотянутся до руля. Он мог двигать ногами, но не был в состоянии поднять их достаточно высоко, чтобы ударить в ветровое стекло, разбить и вызвать таким образом аварию на большой скорости. Он мог бы упереться ногами в приборную доску и отъехать, как по рельсам, в кресле назад. Но в этой машине все дышало прочностью. Если он сделает такую заведомо неудачную попытку, то лишь заработает удар по голове, который успокоит его до конца пути на Андраши Ут. Все это время он намеренно старался не думать о том, что произойдет, когда там окажется. Такие мысли могли породить только слабость и в конечном итоге его уничтожение.

Карманы. Есть ли в его карманах что-то полезное, что-то достаточно твердое, что можно бросить в голову Жендрё, лишить его сознания на какой-то промежуток времени, достаточный, чтобы потерять управление и разбить автомобиль?.. Рейнольдс осознавал, что и сам он может быть серьезно ранен в такой аварии, как и полковник, хоть и воспользуется преимуществом подготовиться заранее. Но шанс пятьдесят на пятьдесят был лучше, чем один к миллиону, который у него имеется в конце пути. Он хорошо запомнил также, куда Жендрё положил ключ от наручников.

Однако быстрая оценка всех возможных ситуаций лишила его надежды. В карманах не было ничего тяжелее горстки алюминиевых форинтов. А ботинки?.. Может ли он снять ботинок и ударить им Жендрё в лицо прежде, чем полковник поймет его намерение? Тут же он признал и этот вариант никудышным. Со скованными запястьями он мог только опустить руку между ног, но ведь колени прочно связаны... Еще один отчаянный вариант, но с шансом на успех, только что пришел ему в голову, когда впервые за последние пятнадцать минут заговорил полковник.

– Вы опасный человек, мистер Буль, – непринужденно отметил тот. – Вы слишком много думаете. Кассий... Вы, конечно, знаете своего Шекспира?..

Рейнольдс промолчал. Каждое произносимое этим человеком слово казалось Рейнольдсу потенциальным капканом.

– Должен заметить, вы самый опасный человек из тех, кого я когда-либо возил в этой машине. Иногда на месте, которое занимаете сейчас вы, ездили отчаянные типы, – задумчиво продолжал Жендрё, словно вспоминая вслух. – Вы знаете, куда вас везут, а ведете себя так, словно вас это не интересует. Но, уверяю, это должно вас интересовать.

И опять Рейнольдс промолчал. План мог и сработать. Шанс на успех был вполне вероятным, чтобы оправдать риск.

– Молчание, как минимум, просто не компанейское поведение, – заметил полковник Жендрё и закурил сигарету, выбросив в окошко спичку. Рейнольдс напрягся: это было начало, которого он хотел. Полковник продолжал: – Надеюсь, вам вполне удобно?

– Вполне, – так же непринужденно, как и Жендрё, ответил Рейнольдс. – Но я бы хотел, чтобы вы и мне дали сигарету, если не возражаете.

– Ради Бога! – Жендрё был само радушие. – Нужно заботиться о своих гостях. Вы найдете полдесятка сигарет россыпью в бардачке. – Жаль, что это дешевая и неизвестная вам марка, но я всегда находил, что люди в вашем... э... положении не проявляют излишней капризности по поводу таких мелочей. Сигарета, любая сигарета, является большой поддержкой в период растерянности и стресса.

– Благодарю вас, – Рейнольдс кивнул на устройство над приборной доской со своей стороны. – Это зажигалка для сигарет, не так ли?

– Да, пожалуйста, используйте ее.

Рейнольдс вытянул вперед скованные руки, прижал сигарету на несколько секунд, отпустил, и вьющийся огонек заплясал перед ним легким светлячком, но тут его руки дрогнули. Он уронил несколько сигарет на пол, потянулся, чтобы их поднять, но цепь дернула его руки вверх в нескольких дюймах от пола. Он незлобиво выругался про себя.

Жендрё рассмеялся, и Рейнольдс, выпрямляясь, взглянул на него. В лице полковника не было злобы, скорее смесь желания чуть развлечься с восхищением, причем последнее преобладало.

– Очень, очень умно, мистер Буль! Я говорил, что вы опасный человек. И теперь в этом еще больше убедился. – Он глубоко затянулся. – Перед вами выбор из трех возможных линий поведения, не так ли? И ни одна из них, должен сказать, мне особенно не нравится.

– Не знаю, что вы имеете в виду.

– Снова замечательно. – Жендрё широко улыбнулся. – Вы так естественно изобразили озадаченность, что лучше и невозможно. Я говорил, что перед вами выбор из трех линий поведения. Первая: из вежливости я наклоняюсь поднять сигареты, а вы постараетесь изловчиться и ударить меня по затылку наручниками. Безусловно, вы меня оглушите. Вы хорошо запомнили, внешне никак не проявляя, куда я положил ключ от наручников...

Рейнольдс недоуменно посмотрел на полковника, но уже почувствовал во рту вкус горечи поражения.

– Во-вторых, я мог бы бросить вам коробку спичек. Вы зажгли бы одну из них, затем подожгли головки всех остальных в коробке, бросили бы мне в лицо... Почти наверняка машина была бы разбита. И кто знает, что из этого потом могло бы получиться... Или вы надеялись, что я дам вам прикурить от зажигалки или сигареты. А вы в тот миг захватите мой палец приемом дзюдо, сломаете пару пальцев, перейдете к захвату кисти, и в итоге ключ окажется в вашем распоряжении... Мистер Буль, вы заслуживаете, чтобы за вами внимательно присматривали.

– Не говорите чепуху! – грубо ответил Рейнольдс.

– Возможно, возможно. Я подозрителен, но это сохраняет мне жизнь. – Он бросил что-то Рейнольдсу на колени. – Там одна-единственная спичка. Можете зажечь ее о железную пластинку на крышке отделения для перчаток.

Рейнольдс сидел и молча курил. Все равно он не откажется от своих попыток. Не может от них отказаться. Хотя в глубине души понимал, что сидящий за рулем человек знает ответы на слишком многие вопросы, о которых он, Рейнольдс, даже не подозревал. Он мысленно перебрал еще с десяток различных планов, один фантастичнее другого, и каждый следующий заключал в себе все меньше шансов на успех. Он уже заканчивал курить вторую сигарету, прикурив ее от первого окурка, когда полковник переключил третью скорость, перестроился в крайний к обочине ряд, внезапно притормозил и съехал на небольшую дорожку, отходящую от главного шоссе. Через полминуты на дорожке, идущей параллельно, но скрытой от дороги кустами, Жендрё остановил машину и выключил зажигание, пригасил габаритные огни, опустил стекло, несмотря на сильный холод, и повернулся лицом к Рейнольдсу. В темноте горел лишь аварийный огонек на потолке салона.

Вот оно, вяло подумал Рейнольдс, до Будапешта еще тридцать миль, но Жендрё уже не терпится... Рейнольдс не строил иллюзий, не было у него и надежды. У него имелся доступ к секретным досье за год деятельности венгерской секретной полиции после кровавого Октябрьского восстания 1956 года, и эти материалы заставляли содрогаться. Было невозможно думать об АВО (или АВХ – под этим названием организация известна в настоящее время), ее членах как о людях, которые принадлежат к высшей расе – человеческой. Где бы они ни появлялись, они всюду сеяли террор, разрушение и смерть. Медленную смерть старикам в лагерях для депортированных, гибель молодым и лагерях рабского труда. Молниеносную гибель при массовых казнях с безумными предсмертными криками тех, кто подвергался нечеловеческим пыткам, таким, которые когда-либо придумывало Зло, взлелеянное глубоко в сердцах сатанинских извращенцев, проторивших себе путь в политические полиции диктатур всего мира. Ни одна секретная полиция современных государств не могла «соревноваться» с венгерской АВО в бесчисленных и разнообразных варварских жестокостях, антигуманном всеохватывающем терроре, против которых не в состоянии был бороться лишенный даже самой малой надежды народ. Службисты АВО не только учились у гитлеровского гестапо времен Второй мировой войны, но и «отшлифовывали» собственные методы с помощью хозяев – российского НКВД. Ученики превзошли учителей и достигли «совершенства» в методах физических пыток, эффективных приемах запугивания, которые другим палачам и не снились.

Полковник Жендрё пока не имел желания произнести хоть слово. Он повернулся, взял с заднего сиденья сумку Рейнольдса, положил к себе на колени и попытался открыть. Замок не поддавался.

– Ключ, – попросил Жендрё. – И не говорите мне, что ключа нет, что вы его потеряли. Мы с вами, мистер Буль, как я полагаю, давно вышли из стадии детсадовских игр.

Действительно, мрачно подумал Рейнольдс и объяснил:

– Ключ внутри кармашка для билетов моей куртки.

– Достаньте. И одновременно – ваши документы.

– Я не могу до них добраться.

– Позвольте мне.

Рейнольдс поморщился, когда ствол пистолета Жендрё сильно уперся в его губы и зубы, почувствовал, как полковник вынул документы из его нагрудного кармана с профессиональной ловкостью, оказавшей бы честь даже опытному карманнику. И вот Жендрё уже сидит на своем месте в машине с открытой сумкой. Почти не размышляя, он разрезал подкладку и извлек из-под нее небольшую пачку сложенных документов. Он внимательно сравнил их с вынутыми из кармана Рейнольдса.

– Ну, ну, ну, мистер Буль! Интересно. В высшей степени интересно. Вы, как хамелеон, изменяете свою личность в зависимости от того или иного момента. Имя, место рождения, профессия, даже ваша национальность – все меняется в одну минуту. Примечательное превращение... – Он изучил каждый из комплектов документов, держа каждый комплект в одной из рук. – Какому из них нужно верить?

– Австрийские бумаги фальшивые, – буркнул Рейнольдс. В первый раз он перестал говорить по-немецки и перешел на беглый разговорный венгерский. – Мне сообщили, что моя мать, жившая многие годы в Вене, умирает. Мне нужно было получить эти документы.

– А... Конечно! И ваша мать?..

– Ее больше нет. – Рейнольдс перекрестился. – Вы можете найти сообщение о ее смерти в газете за вторник. Мария Ракоши.

– Я сейчас нахожусь в таком состоянии, что был бы удивлен, не найдя этого сообщения, – Жендрё тоже заговорил по-венгерски, но говор у него был не будапештский.

В этом Рейнольдс был уверен. Он провел слишком много напряженных месяцев, изучая все оттенки венгерских диалектов, все идиомы и народные выражения на уроках у экс-профессора центральных европейских языков Будапештского университета.

Жендрё заговорил снова:

– Трагическая интермедия, я в этом уверен. Снимаю шляпу и молча преклоняюсь. То есть, вы понимаете, это сказано мной метафорически. Значит, вы утверждаете, что настоящее ваше имя Лайош Ракоши? Действительно, очень известное имя.

– Да, настоящее. И очень распространенное. Вы найдете в архивах мое имя, дату рождения, адрес, дату женитьбы, а также мои...

– Пощадите меня! – Жендрё протестующе поднял руку. – Я в этом не сомневаюсь. Я не сомневаюсь, что вы можете показать мне даже школьную парту, на которой вырезаны ваши инициалы, и показать женщину, которой, когда та была маленькой, вы носили домой из школы портфель. И это ни в малейшей степени меня не тронет. На меня производит впечатление не только ваша чрезвычайная тщательность, но и ваших начальников, которые так отлично подготовили вас для выполнения поставленной задачи. Не помню, чтобы я сталкивался прежде с чем-то подобным.

– Вы говорите загадками, полковник Жендрё. Я просто обыкновенный житель Будапешта. Я могу доказать это. Ладно, у меня были фальшивые австрийские документы, но моя мать умерла, и я вынужден был пойти на это нарушение. Но я не совершал преступления против нашей страны. Безусловно, вы это понимаете. Если бы я захотел, то остался на Западе. Но я не стремился к этому, моя страна – это моя страна, а Будапешт – мой дом. Вот почему я вернулся.

– Маленькая поправка, – пробормотал Жендрё. – Вы не возвращаетесь снова в Будапешт, а едете туда. Вполне вероятно, впервые в своей жизни. – Он посмотрел Рейнольдсу прямо в глаза, и выражение его лица изменилось. – Сзади!

Рейнольдс обернулся на секунду раньше, чем понял, что Жендрё выкрикнул это по-английски. В глазах и голосе полковника он не уловил ничего такого, что подчеркивало бы смысл его выкрика. Рейнольдс медленно повернулся к нему лицом с почти скучающим выражением.

– Школьный трюк. Я говорю по-английски. – Он заговорил на английском. – Почему мне это нужно отрицать? Мой дорогой полковник, если бы вы были коренным жителем Будапешта, а вы таковым не являетесь, то знали бы, что в городе подобных мне, говорящих по-английски, не меньше пятидесяти тысяч человек. Почему такое распространенное знание должно вызывать подозрение?

– Ради всего святого! – Жендрё хлопнул себя ладонью по бедру. – Это замечательно. Действительно, замечательно. Я завидую вам как профессионал. Чтобы англичанин или американец, но, думаю... скорее англичанин, потому что американский акцент практически невозможно скрыть. Так вот, чтобы англичанин говорил по-венгерски с будапештским акцентом так же отлично, как вы, это прекрасно. Но англичанин, говорящий по-английски с будапештским акцентом, – это превосходно!

– Ради Бога! В этом нет ничего превосходного, – почти в отчаянии протестовал Рейнольдс. – Я на самом деле венгр.

– Боюсь, что это не так. – Жендрё покачал головой. – Ваши хозяева учили вас превосходно. Вы, мистер Буль, стоите целое состояние для любой шпионской организации в мире. Но вас не обучили только одной вещи, да и не могли обучить, потому что практически не знают о ней. Это ментальность народа. Думаю, мы можем говорить открыто, как два умных человека, отбросив фальшиво-патриотические фразы, которые используются в интересах... э... пролетариата.

Это, короче говоря, ментальность людей запуганных, измученных страхом, не знающих, в какой момент протянется и коснется их рука смерти. – Рейнольдс удивленно смотрел на него. Этот человек был чрезвычайно уверен в себе, но Жендрё проигнорировал его взгляд. – Я видел слишком многих наших соотечественников, мистер Буль, которые, как и вы, направлялись к пыткам и смерти. И большинство было просто парализовано. Некоторые, парализованные страхом, даже всхлипывали. Небольшая горстка впадала в ярость. Вы никак не вписываетесь ни в одну из этих категорий. Может быть, вы и могли бы изобразить это состояние, но, как я уже говорил, ваши хозяева о таких сторонах жизни не имеют представления. Вы слишком холодны, не эмоциональны, все время рассчитываете и планируете. Вы в высшей степени уверены в своих возможностях извлечь максимум из самой незначительной возникшей ситуации. И вы никогда не перестанете искать такую возможность. Будь вы человеком меньшего масштаба, мистер Буль, вы бы не выдали себя так легко.

Внезапно он умолк, прервав свои рассуждения, повернулся и выключил аварийную лампочку на потолке салона как раз тогда, когда слух Рейнольдса уловил гул приближавшегося мотора. Жендрё поднял стекло, вынул сигарету из рук Рейнольдса и загасил ее ботинком. Он ничего не сказал, не сделал ни одного движения, пока приближающаяся машина, различаемая лишь как едва заметное пятно за светящимися фарами, проехала мимо, бесшумно катясь по утрамбованному шоссе в западном направлении. Едва она исчезла и вдали затих звук ее мотора, Жендрё выехал на шоссе, и отправился дальше, ведя машину с почти предельной для безопасности скоростью по этой предательской дороге сквозь мягко падающий снег.

* * *

Понадобилось еще более полутора часов, чтобы доехать до Будапешта. Это путешествие обычно занимало половину потраченного ими времени. Но внезапно начавшийся снегопад плотно закружил в свете фар, все увеличивая лавину падающего снега, и это вынуждало намного снизить скорость автомобиля, порой до скорости пешехода. Стеклоочистители работали с трудом, сбрасывая снег в стороны с ветрового стекла, прочерчивая полукруг, который становился все уже и уже, пока не забуксовали и совсем не перестали двигаться. Раз десять, не меньше, Жендрё вынужден был останавливаться чтобы рукой сбросить снег с ветрового стекла.

В нескольких минутах езды от города Жендрё снова съехал с шоссе и покатил по множеству узких, извилистых дорог, на большинстве из которых лежал ровный, глубокий, нетронутый снег, коварно припорошивший границу между дорогой и кюветом. Совершенно очевидно, что их машина проходила здесь первая с начала снегопада. Дорога отнимала все внимание Жендрё, но все равно он постоянно бросал взгляды в сторону Рейнольдса. Предельная бдительность его была почти сверхъестественной.

Рейнольдс никак не мог догадаться, почему полковник съехал с главной дороги, как не мог до сих пор уразуметь, зачем тот свернул с дороги тогда, первый раз. Что ему было нужно? Избежать тогда встречи с большой полицейской машиной, ехавшей на запад в сторону Комарома? А теперь миновать полицейский блокпост при въезде в город?.. Об этом посте Рейнольдса предупредили еще в Вене, и последнее было довольно очевидно. Но причину таких действий было совершенно трудно понять. Рейнольдс решил не тратить времени на разгадку этих маневров: ему хватало и собственных забот. А на решение своих проблем, похоже, оставалось не более десяти минут.

Они проезжали по извилистым, застроенным с обеих сторон виллами улицам и мощенным булыжником жилым кварталам Буды, западной половины города, постепенно снижавшейся в район Данубе. Снегопад здесь был не таким сильным. Из окна автомашины Рейнольдс увидел смутные очертания горы Геллерт, ее серый острый гранитный силуэт выступал из снежной завесы. Он увидел массивное здание отеля «Святой Геллерт». По мере приближения к мосту Франца-Иосифа Рейнольдс вспомнил, что они подъезжают к тому месту, откуда жители города когда-то пустили по склону Данубе утыканную гвоздями бочку, в которую заточили вызвавшего недовольство граждан епископа. Да, в те времена действовали просто любители, мрачно подумал Рейнольдс, старый епископ не прожил в бочке и пары минут... Там, на Андраши Ут, все, должно быть, устроено гораздо изощреннее.

Они миновали район Данубе и поворачивали влево, на Корсо, когда-то респектабельную набережную с расположенными на ней многочисленными кафе и ресторанами. Набережная находилась на другой стороне реки, в другой части города, именуемой Пештом. В этот час она была темной, безлюдной и пустынной, как все улицы столицы, по которым они проезжали. В ней ощущалась тоска по прежним дням, вызывающая возвышенно-романтическое воспоминание о прошлом, более ранних и счастливых временах. Трудно, невозможно было вызвать в памяти облик тех, кто здесь прогуливался всего каких-нибудь два десятка лет назад: людей веселых, свободных, уверенных в завтрашнем дне и устойчивости мира, уверенных, что грядущее будет таким же светлым, беззаботным.

Даже смутно, даже приблизительно все это невозможно уже было представить. Невозможно представить себе вчерашний Будапешт, самый прекрасный и счастливый из городов, каким никогда не была Вена. В этот город приезжало столько жителей Западной Европы, иногда на очень короткое время, на день-другой, чтобы потом, поддавшись очарованию этого города, никогда уже не вернуться домой. Но все это миновало. Даже память об этом почти ушла.

Рейнольдс никогда раньше не бывал в этом городе, но знал его так хорошо, как мало кто знал из жителей Будапешта. Дальше западного берега Дуная, в переполненной снегом темноте, смутно маячили дополняемый воображением королевский дворец и собор, в котором когда-то короновали королей, он знал, где они расположены, знал, что они все еще стоят на прежнем месте, знал их так хорошо, словно прожил в городе всю свою жизнь. Справа возникло величественное здание венгерского парламента и связанная с трагическими событиями, обагренная кровью площадь перед ним, на которой во время Октябрьского восстания погибла тысяча венгров, раздавленных танками и расстрелянных из крупнокалиберных пулеметов АВО, установленных на крыше самого парламента.

Здесь все дышало подлинностью. Каждая улица, каждое здание стояли там, где им и следовало стоять, – точно там, где ему рассказывали, что они будут, но Рейнольдс не мог избавиться от растущего ощущения нереальности, иллюзорности происходящего, словно был просто зрителем, наблюдающим за всем этим со стороны. В обычных условиях лишенный воображения человек, которого нещадно натаскивали на то, чтобы он был полностью лишен воображения, чтобы подавлял свои эмоции и чувства, подчиняясь жестоким требованиям прагматизма и разума, не проявил бы никакого интереса к окружающему. Вот почему Рейнольдс отметил довольно странное состояние своих мыслей, теряясь оттого, что не мог дать им объективную оценку. Это могло быть и неким предчувствием поражения, уверенностью, что старый Дженнингс никогда снова не вернется домой. А может быть, это было просто следствием воздействия холода, усталости и безнадежности, делающей все призрачным в пелене падающего снега, завесившего все окрест. Но ему было хорошо известно, и он вполне отдавал себе в этом отчет, что причина возникших в нем чувств не заключалась ни в одной из названных вероятностей. Это было нечто иное.

Они свернули с набережной в длинный, широкий, обсаженный деревьями бульвар Андраши Ут. Эта улица прекрасных воспоминаний проходила мимо Королевской оперы к зверинцу, ярмарке и городскому парку, являясь неотделимой частью тысяч дней и ночей удовольствия и радости, свободы и отдыха от повседневных трудностей для десятков тысяч жителей в дни, которые давно миновали, и ни одно место на земле не было так близко сердцу венгров.

Прошлое не повторится, что бы дальше ни происходило, даже если независимость и свобода снова сюда вернутся. Теперь Андраши Ут олицетворяет собой только репрессии и террор, стук в дверь посреди ночи, коричневые грузовики, приезжающие забрать человека из дома. Андраши Ут – это тюрьмы и лагеря, депортация, пыточные камеры и смерть. Андраши Ут нынче – это и штаб-квартира АВО, штаб-квартира венгерской секретной полиции. Но все равно Майкл Рейнольдс по-прежнему испытывал ощущение отрешенности и нереальности происходившего. Он знал, где находится, знал, что его время истекло. Начинал понимать, что имел в виду Жендрё, говоря о ментальности людей, которые так долго жили в атмосфере террора и всюду проникающей смерти. Он также знал теперь, что всякий, кто совершает подобную поездку, не будет уже чувствовать себя, как прежде. Равнодушно, почти с академическим отстраненным интересом он размышлял, как долго сможет продержаться в камере пыток и какой из последних дьявольских способов уничтожения человека ожидает его.

«Мерседес» замедлил скорость, тяжелые покрышки стали скользить и скрести по замерзшей наледи мостовой, и Рейнольдс почувствовал, как его впервые охватил страх, рот пересох, словно выжженный, а сердце бешено заколотилось. Волна страха прокатилась по груди и желудку, словно туда попало что-то тяжелое, твердое и острое. Все это он испытал мгновенно, несмотря на усилие сохранить лишенный всяких эмоций стоицизм, выработанный годами, и скорлупу равнодушия, в которую прятался в целях самозащиты. Но ни следа всех этих переживаний не отразилось на его лице. Он знал, что полковник Жендрё внимательно наблюдает за ним. Знал, что если бы он был тем, за кого себя выдавал, невинным обычным жителем Будапешта, то на лице его должно было бы отразиться чувство страха, но не мог заставить себя так поступить. Не потому, что не был способен изобразить страх, а потому, что знал о взаимосвязи между выражением лица и умственным настроением. Показать страх означало, что и на самом деле ты испытал чувство страха. Но изображать страх, когда ты на самом деле боишься и отчаянно сражаешься с ним, было бы фатальным... Полковник Жендрё словно прочитал его мысли.

– У меня больше нет сомнений, мистер Буль, только полная уверенность. Вы, конечно, знаете, куда попали.

– Конечно, – ровным голосом ответил Рейнольдс, – я проходил здесь не одну тысячу раз.

– Вы не проходили здесь ни разу в своей жизни, но сомневаюсь, что любой коренной житель города смог бы нарисовать такой точный план Будапешта, как это сделали бы вы, – благодушно заметил Жендрё и остановил машину. – Узнаете здесь что-нибудь?

– Ваша штаб-квартира. – Рейнольдс кивнул на находящееся в пятидесяти ярдах здание на противоположной стороне улицы.

– Точно, мистер Буль. Мы приехали к месту, где вам следует упасть в обморок, впасть в истерику или просто застонать от ужаса. Как это делали все остальные. Но вы так не поступили. Может быть, вы совершенно лишены страха? Завидное, если не достойное всяческого восхищения качество. Но такого качества, уверяю вас, более не существует в этой стране. Или, может быть, ваше завидное и восхитительное качество заключается в том, что вы испугались, но суровая школа уничтожила любую возможность внешнего проявления страха? Во всяком случае, друг мой, вы обречены. Вы не принадлежите к числу местных жителей. Может быть, вы и не являетесь грязным фашистским шпионом, как назвал вас наш приятель из полиции, но вы точно являетесь шпионом. – Жендрё посмотрел на часы и как-то особенно пронзительно взглянул на Рейнольдса. – Как раз после полуночи. То время, когда работается лучше всего. Что же касается вас, то... вас ожидает самое лучшее обращение и самое лучшее жилище. Правда, маленькая звуконепроницаемая комната находится глубоко под землей, под улицами Будапешта, и только три офицера АВО знают в Венгрии о ее существовании.

Он еще некоторое время смотрел на Рейнольдса, а потом завел мотор. Вместо того чтобы остановиться у здания АВО, он резко свернул с Андраши Ут налево, проехал сотню ярдов по неосвещенной улице и вновь остановился – ровно настолько, чтобы завязать Рейнольдсу глаза шелковым платком. Через десять минут после многих поворотов, которые совершенно лишили возможности Рейнольдса ориентироваться, а он понимал, что именно для этого они и предназначались, машину пару раз тяжело подбросило на ухабах, резко наклонило вниз, и она въехала в какое-то, судя по звуку, закрытое помещение. Все ощущения местонахождения и направления были потеряны: Рейнольдс услышал только, как гул двигателя отразился от стен. Когда мотор замер, услышал еще, как закрылись тяжелые металлические двери.

Через несколько мгновений дверца машины со стороны Рейнольдса отворилась, две руки стали освобождать его от цепей, проверили, хорошо ли застегнуты наручники. Те же руки помогли ему выбраться из машины и сняли повязку с глаз.

Рейнольдс отвел глаза и заморгал. Они находились в большом гараже без окон, с тяжелыми дверями, уже запертыми за ними. Яркая висящая над головой лампа казалась еще ярче, отражаясь от ослепительно-белых стен и потолка; на секунду свет ослепил его после темноты повязки. В стене гаража, ближе к нему, стояла полуоткрытой еще одна дверь, которая вела в ярко освещенный коридор, выкрашенный в белую краску. Он мрачно подумал, что белый цвет является теперь неотъемлемой принадлежностью всех камер пыток.

Человек, снявший с Рейнольдса цепи, все еще держал его за руку. Рейнольдс долго смотрел на него. С подобными людьми АВО не было необходимости использовать при пытках инструменты. Огромные мощные ручищи могли бы без всяких приспособлений разрывать пленников на части, по кусочкам, медленно, один кусочек за другим. Ростом он был примерно как Рейнольдс, но выглядел квадратным, с деформированной фигурой оттого, что над мощной грудной клеткой возвышались такие могучие плечи, какие Рейнольдсу никогда еще не приходилось видеть. Наверняка он весил не менее двухсот пятидесяти фунтов. Безобразное лицо со сломанным носом на удивление не несло никаких следов жестокости или дегенерации.

Его можно было бы назвать приятно-отвратительным. Рейнольдса это не могло ввести в заблуждение. В подобной профессии лица ничего не значат. Самый беспощадный человек, какого он знал, германский шпион, потерявший счет убитым им людям, имел лицо мальчика из церковного хора.

Полковник Жендрё хлопнул дверцей машины, обошел вокруг нее и приблизился к Рейнольдсу. Он взглянул на здоровяка охранника, кивнув в сторону Рейнольдса.

– Наш гость, Шандор. Маленькая канарейка, которая запоет у нас еще до того, как окончится ночь. Шеф уже лег?

– Он ждет вас у себя в кабинете, – ответил тот низким, глубоким голосом, каким только он и мог обладать.

– Отлично. Я вернусь через несколько минут. Присмотри за нашим приятелем. И повнимательнее. Подозреваю, что он очень опасен.

– Я присмотрю, – успокаивающе пообещал Шандор, подождал, когда Жендрё с сумкой и документами Рейнольдса в руке уйдет, и лениво оперся на белоснежную стену, сложив массивные руки на груди. Едва он это сделал, как почти тотчас оттолкнулся от стены и сделал шаг к Рейнольдсу. – Вы плохо выглядите.

– Я чувствую себя нормально, – хрипло ответил Рейнольдс, учащенно дыша. Его слегка покачивало. Подняв онемевшие руки к правому плечу, он, морщась, потер затылок. – Все дело в голове. Болит голова.

Шандор сделал еще шаг вперед и увидел, как у Рейнольдса закатываются глаза, зрачков уже не стало видно, одни белки. Рейнольдс начал падать вперед, накреняясь влево. Он мог бы пораниться очень сильно и даже себя убить, если бы его незащищенная голова ударилась в этот момент о цементный пол. Шандор вынужден был быстро вытянуть руки вперед, чтобы задержать падение. Рейнольдс ударил Шандора сильнее, чем когда-либо кого-нибудь в своей жизни. Перенося тяжесть тела с левой ноги на правую, он обрушил сковывающие запястья наручники жестоким, сокрушительным ударом, вложив в него самую последнюю унцию энергии, остававшуюся в руках и плечах. Ребра двух его ладоней, сильно сжатые вместе, ударили Шандора по открытой шее, чуть пониже уха и челюсти. Ощущение было такое, словно он соприкоснулся со стволом дерева. Рейнольдс охнул от боли. Ему показалось, что он сломал оба своих мизинца.

Это был прием дзюдо, смертельный удар. Такие, как правило, убивали наповал или непременно парализовывали, заставляя терять сознание иногда на несколько часов. Так было со многими, теми, кого Рейнольдс когда-либо знал.

Шандор что-то пробормотал, потряс немного головой, чтобы прояснить взгляд, и продолжал двигаться вперед, безжалостно прижимая Рейнольдса к «мерседесу», чтобы исключить любую попытку ударить его ногами или коленями. Рейнольдс оказался беззащитен. Он не мог сопротивляться, даже если бы захотел: к великому его удивлению, нашелся человек, который мог не только выжить после такого удара, но практически почти не обратить на него внимания. И это изумление не оставило в нем даже мысли о сопротивлении. Шандор наконец прижал его к машине своей огромной массой, протянул обе руки, схватил Рейнольдса за предплечья и сжал. Никакой враждебности или иного чувства не было в глазах гиганта, когда они немигающе уставились в глаза Рейнольдса с трех-четырех дюймов расстояния. Он просто стоял и сжимал. Рейнольдс, пытаясь не закричать от боли, сжал зубы и губы так крепко, что заныли челюсти. Ему показалось, что предплечья его сдавливают гигантские неумолимые тиски. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, холодный пот выступил на лбу, и показалось, что кости рук раздавлены до такой степени, что никогда не срастутся. Кровь ударила в виски, стены гаража потускнели и поплыли перед ним. Лишь тогда Шандор разжал свои железные объятия и сделал шаг назад, слегка потирая левую сторону затылка.

– В следующий раз сожму немного выше, – спокойно пообещал он, – как раз там, куда вы меня ударили. Пожалуйста, прекратите эти глупости. Мы оба пострадали совершенно напрасно.

Прошло пять минут. Острая боль в руках Рейнольдса сменилась тупой и ноющей. Немигающие глаза Шандора ни на секунду не оставляли его. Дверь распахнулась, и очень молодой человек, почти мальчик, остановился на пороге, глядя на Рейнольдса. Худой, с вихрами черных волос и быстро стреляющими глазами, такими же темными, как и волосы. Он указал большим пальцем руки через плечо.

– Шеф хочет видеть его, Шандор. Отведи. Хорошо?

Шандор провел Рейнольдса сначала по узкому коридору, потом по небольшому лестничному маршу в его конце, потом по другому коридору и втолкнул в первую же дверь, расположенную во втором коридоре. Рейнольдс споткнулся, однако сумел не упасть и осмотрелся.

Стены большой комнаты были обшиты деревянными панелями, пол покрывал изношенный линолеум, застеленный истертым ковром перед столом в дальнем углу. Комната ярко освещалась лампой средней мощности под потолком и сильным светильником на гибкой подставке, прикрепленным к стене за столом. Светильник был направлен на поверхность стола, резко освещая лежащий пистолет Рейнольдса, ворох одежды и все остальные предметы, еще совсем недавно аккуратно сложенные в его сумке. Рядом с одеждой лежали растерзанные остатки самой сумки с изрезанной подкладкой, вырванной молнией, оторванной кожаной ручкой. Даже маленькие нашлепки на дне сумки, выдранные с помощью кусачек, валялись рядом. Рейнольдс молчаливо признал работу специалиста.

Полковник Жендрё стоял у стола, наклонившись к сидящему за ним человеку. Лицо сидящего скрывала глубокая тень, но обе руки с бумагами Рейнольдса освещались беспощадным светом лампы. Это были ужасные руки. Рейнольдс никогда не видел ничего подобного, даже вообразить не мог, что руки какого-нибудь человеческого существа могут быть так изуродованы, сплющены, свирепо изломаны. Невозможно было представить, что они еще могут служить руками. Что можно не прятать их. Внезапно ему захотелось увидеть лицо человека с такими руками. Желание было вроде навязчивого кошмара. Но Шандор остановился перед столом, а темная тень не давала такой возможности, руки повертели документы Рейнольдса, и человек за столом спокойно, почти дружески заговорил.

– Эти документы достаточно интересны сами по себе. Шедевр работы специалистов, изготавливающих фальшивые документы. Будьте любезны, сообщите нам свое настоящее имя. – Он умолк и посмотрел на все еще слегка потирающего шею Шандора. – Что случилось, Шандор?

– Он ударил меня, – словно оправдываясь, объяснил тот. – Он знает, как бить и куда бить. И бьет сильно.

– Опасный человек, – сказал Жендрё, – я предупреждал тебя.

– Да, но хитрый, дьявол, – пожаловался Шандор. – Он притворился, что падает в обморок.

– Это акт отчаяния. Надо было подумать сначала, прежде чем вообще ударить тебя, – сухо сказал человек за столом. – Но ты не можешь жаловаться, Шандор, ведь он думал, что вот-вот умрет. Он был не в том состоянии, чтобы считаться с возможным риском... Ну, мистер Буль, пожалуйста, ваше имя.

– Я уже называл его полковнику Жендрё, – ответил Рейнольдс. – Ракоши. Лайош Ракоши. Я мог бы изобрести десяток имен, и все самые разные, в надежде спасти себя от ненужных страданий, но я не могу доказать, что мне принадлежит любое из них. Но я могу доказать, что мое настоящее имя Ракоши.

– Вы храбрый человек, мистер Буль, – сидевший за столом покачал головой. – Но в этом доме вам суждено узнать, что мужество – совершенно избыточное качество. Будете уповать на него, а оно превратится в пыль под вашими ногами. Здесь вам может сослужить службу только признание в правде. Итак, ваше имя, пожалуйста.

Рейнольдс помолчал, прежде чем ответить. Он был зачарован, удивлен и почему-то больше не боялся. Эти руки зачаровали его. Он едва ли мог отвести от них глаза. Теперь он разглядел какие-то татуировки на ладонях этого человека. С такого расстояния рисунок выглядел как цифра 2, но он в этом не был уверен, озадаченный. С ним происходило слишком много странностей, слишком много такого, что не укладывалось в его понимание АВО и во все рассказы об этой организации. В их отношении к нему удивляла сдержанность, почти вежливость, но он понимал, что, возможно, с ним играют как кошка с мышью, возможно, они просто умело подтачивали его решимость сопротивляться, готовя его к неожиданному удару, когда наступит время. И он себе никак не мог объяснить, почему уменьшалось его чувство страха. Что-то тонко менялось в его подсознании, но умом он никак не мог уразуметь, в чем дело.

– Мы ожидаем, мистер Буль.

Рейнольдс не обнаружил и следа нетерпения в нарочитом спокойствии голоса.

– Я могу вам сказать только правду. И я уже сделал это.

– Очень хорошо. Разденьтесь. Полностью.

– Нет! – Рейнольдс быстро обернулся, но Шандор стоял между ним и дверью. Он глянул в другую сторону и увидел, что полковник Жендрё вытащил пистолет. – Черт меня побери, если я это сделаю.

– Не будьте глупцом, – устало произнес Жендрё. – В моей руке пистолет. Если будет необходимо, то Шандор разденет вас насильно. У Шандора есть оригинальный способ раздевать людей. Он снимает пиджаки и рубашки, раздирая их вдоль спины. Вы убедитесь, что гораздо удобнее сделать все самому.

И Рейнольдс сделал. Наручники сняли. Через минуту вся его одежда грудой лежала на полу у ног. Он стоял, поеживаясь. На предплечьях остались красновато-белые синяки от сильных пальцев Шандора.

– Перенеси одежду сюда, Шандор, – приказал человек за столом. Он взглянул на Рейнольдса. – На скамье позади вас одеяло.

Рейнольдс с внезапным удивлением посмотрел на него. Одежда нужна им для того, чтобы попытаться обнаружить ярлыки, которые его могут выдать. Но то, что им понадобилась одежда вместо него самого, было достаточно удивительно уже само по себе. И любезность была поразительной, а в такую холодную ночь это было почти добротой, то, что ему дали одеяло укрыться... У него перехватило дыхание, он обо всем забыл, потому что человек поднялся, обошел стол, прихрамывая на левую ногу, чтобы лично осмотреть одежду.

Рейнольдса учили оценивать людей, очень хорошо учили оценивать лица, выражения лица и характеры. Он, конечно, допускал в этом деле ошибки, и довольно часто, но никогда не делал серьезных промахов, ибо был убежден, что сейчас ему просто невозможно крупно ошибиться. Лицо теперь целиком освещалось светом лампы. Оно, в сравнении с руками, являло собой вопиющее противоречие. Покрытое морщинами, усталое лицо человека среднего возраста, обрамленное густыми снежно-белыми волосами. Лицо глубоко чувствующего человека, отточенное опытом, печалью и страданием, которые Рейнольдс, наверное, никогда не смог бы даже и вообразить себе. В лице было больше доброты, мудрости, терпимости и понимания, чем мог наблюдать Рейнольдс ранее на лицах других людей. Перед ним был человек, повидавший все, испытавший все, знающий все, но сохранивший и по сей час сердце ребенка.

Рейнольдс медленно опустился на скамью, машинально запахиваясь в выцветшее одеяло. Отчаянно, заставляя себя размышлять отстраненно и ясно, он попытался привести в порядок беспорядочное мелькание противоречивых мыслей, проносившихся в голове. Но дальше первой неразрешимой загадки – что делает этот человек в такой дьявольской организации, как АВО, – он не мог пойти, потому что получил четвертый, и последний шок и – немедленно после этого – ответ на все свои вопросы.

Рядом с Рейнольдсом распахнулась дверь, и в комнату вошла девушка. В АВО, знал Рейнольдс, служили женщины, среди них были и наиболее выдающиеся образцы мастеров самых ужасных и зверских пыток. Однако даже самый фантастический всплеск воображения не мог бы заставить Рейнольдса включить эту девушку в подобную категорию: чуть ниже среднего роста, плотно закутавшаяся в шаль, которая прикрывала изящную талию, с молодым, свежим и невинным лицом, не тронутым никакими пороками. Светлые волосы цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам. Костяшками пальцев правой руки она протирала все еще заспанные глаза синего – нет, василькового цвета. Она заговорила чуть хриплым спросонья голосом, но таким мягким, музыкальным, хоть и немного резковатым.

– Почему вы еще не легли и разговариваете? Уже больше часа ночи, и мне бы тоже хотелось немного поспать. – Внезапно взгляд ее упал на груду одежды, она обернулась, увидела сидящего на скамейке и укутанного в старое одеяло Рейнольдса, глаза ее расширились от удивления, она невольно сделала шаг назад, сильнее укутавшись в шаль. – Что? Ради Бога, что это такое, Янчи?

Глава 3

Янчи!.. Майкл Рейнольдс, еще не осознавая, что делает, уже оказался на ногах. Впервые с тех пор, как он попал в руки венгров, его покинуло холодное спокойствие и маска равнодушия. Его глаза зажглись от возбуждения и надежды, которая, как он думал, потеряна для него навсегда. Он сделал два быстрых шага к девушке, ухватившись за соскальзывающее одеяло, почти упавшее на пол.

– Вы сказали Янчи? – спросил он.

– А что? Что вы хотите? – Девушка отступала от двигавшегося к ней Рейнольдса, пока не наткнулась на спокойную фигуру Шандора и не схватилась за его руку.

Чувство тревоги исчезло с ее лица, она внимательно посмотрела на Рейнольдса и задумчиво кивнула. – Да, я сказала Янчи.

– Янчи... – медленно повторил это имя Рейнольдс, повторил недоверчиво, как человек, желающий вслушаться в каждый звук и отчаянно жаждущий поверить тому, чему не может заставить себя верить.

Он пересек комнату. В его глазах отразились надежда и сомнения, когда он остановился перед человеком с изуродованными руками.

– Вас зовут Янчи? – медленно переспросил он, все еще чувствуя невозможность поверить в подобное, и это снова отразилось в его глазах.

– Меня зовут Янчи, – кивнул пожилой человек. Глаза его оставались спокойными и немного загадочными.

– Один – четыре – один – четыре – один – восемь – два. – Рейнольдс не мигая глядел на него, отыскивая на лице малейший ответный отзвук – признание. – Это?..

– Что «это», мистер Буль?

– Если вы Янчи, то номер один – четыре – один – четыре – один – восемь – два, – повторил Рейнольдс. Медленно, не встречая сопротивления, он протянул руку и дотронулся до левой руки Янчи, поднял манжет вверх от кисти и уставился на фиолетовую татуировку: 1414182. Номер был таким же четким и нерасплывшимся, словно его нанесли на руку только вчера.

Рейнольдс уселся на край стола, увидел пачку сигарет и вытащил одну. Жендрё зажег и поднес к сигарете спичку, и Рейнольдс с благодарностью кивнул. Он сомневался, что смог бы прикурить сам. Его руки дрожали. Треск горящей спички казался странно громким во внезапно наступившей тишине. Янчи наконец прервал молчание.

– Кажется, вы что-то знаете обо мне? – мягко спросил он.

– Я знаю очень многое, – руки Рейнольдса перестали дрожать, и он вновь обрел душевное равновесие, по крайней мере внешне. Он окинул взглядом комнату, поглядел на Жендрё, Шандора, девушку и молодого человека с быстрыми беспокойными глазами. На всех лицах лежала печать озадаченности и настороженности. – Это ваши друзья? Вы можете им абсолютно доверять? Они все знают, кто вы? Кто вы на самом деле, я имею в виду.

– Да, вы можете говорить свободно.

– Янчи – это псевдоним человека по фамилии Иллюрин. – Рейнольдс произнес это имя словно машинально, так, как повторяют хорошо запомнившееся, что и было на самом деле. – Генерал-майор Алексис Иллюрин, родился в Калиновке, на Украине, 18 октября 1904 года. Женился 18 июня 1931 года. Жену зовут Катерина. Дочь зовут Юлия. – Рейнольдс взглянул на девушку. – Это, наверное, она и есть. Она кажется подходящей по возрасту. Полковник Макинтош передает вам, что ему хотелось бы вернуть свои ботинки... Не знаю, что это означает.

– Просто старая шутка. – Янчи обошел вокруг стола, сел и откинулся с улыбкой в кресле. – Ну, ну, мой старый друг Питер Макинтош все еще жив. Неистребимый! Он всегда был неистребимым. Вы, должно быть, работаете на него. Конечно... Мистер... э...

– Рейнольдс. Майкл Рейнольдс. Я работаю на него.

– Опишите его, – трудноуловимое в голосе вряд ли можно было назвать ужесточением, но оно безошибочно ощущалось. – Лицо. Телосложение. Одежда. Биография. Семья. Все...

Рейнольдс сделал это. Он без остановки говорил целых пять минут, пока Янчи не поднял руку.

– Достаточно. Вы знаете его. Работаете на него. И должны быть тем человеком, за которого себя выдаете. Но он сильно рисковал. Это не похоже на моего старого друга.

– Вы имеете в виду, что меня могли поймать и заставить говорить? И тогда вы тоже были бы для нас потеряны?

– Вы очень быстро соображаете, молодой человек.

– Полковник Макинтош не рисковал, – спокойно сказал Рейнольдс. – Я знал ваше имя и номер. А где вы живете, как выглядите, я не имел ни малейшего понятия. Он даже не сказал о шрамах на ваших руках, что дало бы мне возможность сразу вас узнать.

– Каким же образом, в таком случае, вы рассчитывали вступить со мной в контакт?

– У меня был адрес кафе. – Рейнольдс назвал его. – Как объяснил полковник Макинтош, это кафе – пристанище недовольных элементов. Я должен был ходить туда каждый вечер, сидеть за одним и тем же столиком до тех пор, пока ко мне не подошли бы.

– И никаких опознавательных знаков? – вопрос Жендрё выразился не в интонации, а в чуть приподнятой брови.

– Естественно, такой опознавательный знак был: мой галстук.

Полковник Жендрё посмотрел на лежавший перед ним галстук, поморщился, кивнул и молча отвернулся. Рейнольдс почувствовал начало первого приступа ярости.

– Зачем спрашивать, если вы уже знали? – раздраженно и резко спросил он.

– Мы не хотели вас обидеть, – ответил за Жендрё Янчи. – Не знающая предела подозрительность, мистер Рейнольдс, является нашей единственной гарантией выживания. Мы подозреваем всех. Всех живых. Всех, кто движется. Мы подозреваем их каждую минуту каждого часа, но, как видите, мы выживаем. Нас попросили связаться с вами в том кафе. И мы практически не вылезали из него последние три дня. Но эта просьба шла от анонимного источника в Вене. Не упоминался полковник Макинтош. Он – старая лиса, этот полковник... И если бы мы встретили вас в кафе, что было бы дальше?

– Мне объяснили, что меня отведут к вам. Или к одному из двух других людей, к Гридашу или к Белой Мыши.

– Получилось удачно, что путь до меня сократился, – пробормотал Янчи, – но, боюсь, вы не нашли бы ни Гридаша, ни Белую Мышь.

– Их больше нет в Будапеште?

– Белая Мышь в Сибири. Мы никогда его больше не увидим. Гридаш умер три недели назад. Не далее как в двух километрах отсюда, в камере пыток АВО. Они на секунду ослабили бдительность, а он сумел схватить пистолет и выстрелить себе в рот. Счастливая смерть. Для него.

– Как?.. Но откуда вам все это стало известно?

– Там присутствовал полковник Жендрё, человек, которого вы знаете. Он видел, как тот умер. Именно пистолет Жендрё он схватил.

Рейнольдс тщательно загасил сигарету в пепельнице. Поглядел пустым и невыразительным взглядом на Янчи, потом на Жендрё, потом опять на Янчи.

– Жендрё является сотрудником АВО уже восемнадцать месяцев, – спокойно пояснил Янчи. – Он один из самых эффективных и уважаемых офицеров. Когда что-то не так и человеку удается в последний момент скрыться, не найдешь более сурового и гневного офицера, чем Жендрё. Никто не может применить к своим людям такие жестокие методы. Он доводит подчиненных до такого состояния, так их гоняет, что они буквально валятся с ног от изнеможения. Речи, которые он произносит перед начинающими служить сотрудниками и курсантами учебных заведений АВО, уже изданы в качестве идеологического пособия. Он известен под прозвищем Кнут. Его шеф, Фурминт, теряется в догадках, не понимая патологическую ненависть Жендрё к своим собственным соотечественникам, но утверждает, что тот является единственным незаменимым сотрудником секретной полиции Будапешта... Сто – двести венгров, которые сегодня еще живы, находящиеся здесь или на Западе, обязаны своими жизнями полковнику Жендрё.

Рейнольдс уставился на Жендрё, изучая каждую черточку лица, словно видел его впервые. Он удивленно раздумывал, что же это за человек, который может жить в таких невыносимых, невероятно трудных и опасных условиях, никогда не ведая, наблюдают ли за ним, подозревают ли его, предали ли его, никогда не зная, не будет ли он следующим на очереди к палачу, и как-то мгновенно, неизвестно почему, понял, что такой он и есть, как о нем говорит Янчи. Отбрасывая в сторону все остальные соображения, Рейнольдс тоже должен быть таким, иначе сейчас он уже кричал бы от боли в камере пыток, в глубоком подвале на улице Сталина...

– Должно быть, это действительно так, как вы говорите, генерал Иллюрин, – пробормотал Рейнольдс. – Он невероятно рискует.

– Янчи, если вы будете так любезны, Янчи, всегда и впредь Янчи... Генерал-майор Иллюрин мертв.

– Прошу прощения... А сегодня, что скажете относительно сегодня?

– Ваш... э... арест, осуществленный нашим другом, который находится здесь?

– Да.

– Это просто. У него доступ ко всем секретным оперативным делам, кроме нескольких самых секретных. Он также знает о всех планируемых операциях в Будапеште и западной Венгрии. Он знает о блокпостах на дорогах, знает о времени закрытия границы... И он узнал, что вы в пути.

– Но, конечно, конечно, они не меня ловили. Как могло такое случиться?..

– Не обольщайтесь, мой дорогой Рейнольдс. – Жендрё аккуратно вынул еще одну черно-коричневую русскую сигарету и зажег спичку. Рейнольдсу еще предстояло узнать, что он выкуривает по сотне в день. – Столько подряд совпадений быть не может. Они искали не вас. Они никого не искали. Они останавливали только грузовики, обыскивали их в поисках больших количеств ферровольфрама, который контрабандным путем ввозится в страну.

– Думаю, они были бы чертовски довольны, если бы им удалось наложить лапы на весь ферровольфрам, – пробормотал Рейнольдс.

– И действительно это так, мой дорогой юноша, действительно это так. Однако существуют официальные каналы, через которые этот металл мог бы завозиться. Имеется определенная таможенная процедура, которую нужно выполнять. Не слишком заостряя на этом внимание, можно отметить, что несколько наших высших партийных чиновников, высокоуважаемых членов правительства, были лишены их обычной доли. Такое положение дел невозможно было терпеть.

– Немыслимо, – согласился Рейнольдс. – Акция была совершенно необходима.

– Точно, – улыбнулся Жендрё. Рейнольдс впервые за все это время видел его улыбающимся: внезапный блеск ровных белых зубов и смеющиеся глаза преобразили этого обычно холодно-отчужденного человека. – К сожалению, в подобных случаях в сети попадается не та рыба, за которой мы охотимся.

– Такая, как я?

– Такая, как вы. Поэтому я принял для себя за правило находиться вблизи определенных полицейских блок-постов все это время. Опасаюсь, что это, как правило, бесплодное времяпровождение. За исключением нескольких случаев. Вы только пятый человек, какого я вытащил из лап полиции подобным образом в этом году. К сожалению, вы также будете и последним. В предыдущих случаях я предупреждал деревенских балбесов, которыми укомплектованы эти блокпосты, чтобы они забыли обо мне и о пленнике, которого я забирал с собой, забыли вообще о нашем существовании. Сегодня, как вы знаете, их штаб был извещен, и теперь на все блокпосты передадут предупреждение, что нужно опасаться человека, выдающего себя за сотрудника АВО.

Рейнольдс уставился на него:

– Но, Боже милостивый, они вас заприметили. Видели вас не меньше пяти! Ваше описание будет в Будапеште еще до того, как...

– Ба! – небрежным жестом Жендрё сбросил немного пепла с сигареты. – Этим дуракам это очень поможет! Кроме того, я не выдаю себя за другого. Я действительно офицер АВО. Разве вы в этом сомневаетесь?

– Я не сомневался, – горячо отозвался Рейнольдс. Жендрё, в безукоризненно отглаженных брюках, улыбаясь, сел на стул, закинув одну ногу на другую.

– Ну, вот. Кстати, мистер Рейнольдс, приношу свои извинения за то, что я достаточно перепугал вас на пути сюда сегодня вечером. Пока мы не добрались до Будапешта, меня действительно интересовало только одно: как получше разузнать, являетесь ли вы иностранным агентом и человеком, которого мы ищем. Если это было бы не так, то мне пришлось бы выбросить вас на первом же уличном перекрестке и сказать, чтобы вы исчезли. Но к тому моменту, когда я доехал до центра города, меня поразила еще одна и в высшей степени обеспокоившая меня вероятность.

– Когда вы остановились на Андраши Ут? – понимающе кивнул Рейнольдс. – Вы посмотрели на меня довольно странно, если не сказать больше.

– Знаю, мне тогда как раз пришла в голову мысль, что вы могли бы являться сотрудником АВО, который намеренно мне подставлен и поэтому не имеет причины бояться визита на Андраши Ут. Признаюсь, мне нужно было подумать об этом раньше. Однако, когда я сказал, что собираюсь отправить вас в секретную камеру, вы бы сразу догадались, что я вас заподозрил, знали бы, что я не оставлю вас в живых, и тогда бы закричали во весь голос. Но вы ничего такого не сделали, значит, решил я, вы, по крайней мере, не подсадная утка. Янчи, могу я отлучиться на несколько минут? Вы знаете, зачем.

– Конечно, но побыстрее. Мистер Рейнольдс проделал весь этот путь из Англии не для того, чтобы облокотиться на перила моста Святой Маргариты и бросить несколько камешков в Дунай. У него много такого, о чем он должен нам рассказать.

– Это только для ваших ушей, – сказал Рейнольдс. – Полковник Макинтош пояснил мне так...

– Полковник Жендрё является моей правой рукой, мистер Рейнольдс.

– Очень хорошо. Но тогда только для вас двоих.

Жендрё поклонился и вышел. Янчи повернулся к дочери:

– Бутылку вина, Юлия. У нас осталось еще сколько-нибудь «Вилланьи Фурминт»?

– Пойду посмотрю. – Она повернулась, собираясь уйти, но Янчи окликнул ее:

– Минуточку, моя дорогая. Мистер Рейнольдс, когда вы в последний раз ели?

– Этим утром, в десять часов.

– Вот именно! Должно быть, вы умираете от голода. Юлия...

– Я посмотрю, что смогу сделать, Янчи.

– Благодарю тебя. Но сначала вино. Имре, – обратился он к молодому человеку, беспокойно ходившему по комнате, – крыша! Пройдись, посмотри, все ли чисто, Шандор, номера автомашины. Уничтожь их и установи новые.

– Уничтожить? – спросил Рейнольдс, когда Имре покинул комнату. – Как это возможно?

– У нас большой запас автомобильных номеров, – улыбнулся Янчи. – Все они из дерева, которое замечательно горит. А... ты нашла бутылку «Вилланьи»?..

– Последняя. – Юлия успела причесаться и улыбалась.

Глаза ее оценивающе и с откровенным любопытством смотрели на Рейнольдса.

– Вы можете подождать двадцать минут, мистер Рейнольдс?

– Если я должен... – улыбнулся он, – но это будет трудно.

– Я постараюсь все сделать побыстрее, – пообещала она.

Когда за ней закрылась дверь, Янчи распечатал бутылку и налил холодное белое вино в два фужера.

– Ваше здоровье, мистер Рейнольдс. И за успех.

– Благодарю вас. – Рейнольдс пил вино медленно, глубоко вдыхая и благоговея к букету. Он не помнил, когда его горло и рот были такими пересохшими, как сейчас. Он кивнул на единственное украшение этой пустой, безликой комнаты. То была фотография в серебряной рамке, стоящая на столе у Янчи. – Чрезвычайно похожа на вашу дочь. У вас в Венгрии очень умелые фотографы.

– Я сам делал снимок, – улыбнулся Янчи. – Она здесь очень хорошо выглядит. Согласны? Пожалуйста, скажите откровенно, что вы думаете о ней. Я всегда интересуюсь степенью и глубиной предвзятости человека.

Рейнольдс взглянул на него с легким удивлением, отпил глоток вина и стал внимательнее рассматривать фотографию. Светлые, вьющиеся волосы, широкие, изящные брови, длинные опущенные ресницы, довольно высокие, славянского типа скулы, широкий смеющийся рот, округлый подбородок над изящной шеей. Неординарное лицо, подумал он. Лицо с характером, энергичное и веселое. Замечательная жизнерадостность, такое сразу запоминается...

– Ну, мистер Рейнольдс, – поторопил его Янчи.

– Да, – признался Рейнольдс, – на этой фотографии она очень хороша. – Он поколебался, опасаясь предположить... взглянул на Янчи, сообразив интуитивно, что безнадежно обманывать эти мудрые усталые глаза. – Можно даже сказать, что здесь она выглядит более чем замечательно.

– Да?

– Да. Тип лица, все черты, даже улыбка те же, что и в жизни, но в этой фотографии есть нечто большее. В ней больше мудрости и зрелости. Возможно, через два года или через три такой будет ваша дочь. Это и в самом деле ваша дочь? Здесь, однако, вы ухватили нечто, что проявится только в будущем. Я не знаю, как это вам удалось сделать...

– Это очень просто. Это фотография не Юлии, а моей жены.

– Вашей жены? Боже милостивый, какое чрезвычайно поразительное сходство!.. – Рейнольдс оборвал фразу на полуслове, торопливо пытаясь вспомнить, не сказал ли он в последних своих фразах что-нибудь неудачное, лишнее. Решил, что нет, вроде ничего. – Она теперь здесь?

– Нет, не здесь. – Янчи отставил фужер, повернулся и стал крутить его в пальцах. – Боюсь... мы не знаем, где она.

– Извините. – Это все, что мог придумать в ответ Рейнольдс.

– Поймите меня правильно, – тихо сказал Янчи. – Опасаюсь, мы знаем, что с ней случилось. Коричневые грузовики... Вы понимаете, что я имею в виду?

– Секретная полиция?

– Да, – тяжело кивнул Янчи. – Те же самые грузовики, которые увезли миллион людей в Польше, столько же в Румынии и полмиллиона в Болгарии. Всех в рабство и на смерть. Те же самые грузовики, которые стерли средний класс в балтийских странах, увезли сто тысяч венгров. Они приехали и за Катериной. Что значит один человек, когда так много, миллионы людей страдали и умерли.

– Это было летом пятьдесят первого? – Все, что мог сказать Рейнольдс. – Это было тогда? – Он знал, что именно тогда была произведена массовая депортация из Будапешта.

– Мы тогда здесь не жили. Это случилось всего два с половиной года назад. Не прошло и месяца, как мы приехали. Юлия, слава Богу, находилась в то время со своими друзьями в деревне. А я в ту ночь работал. Катерина пошла приготовить себе кофе, когда я ушел. Газ был отключен, а она не знала, что это означает. И они ее забрали.

– Газ? Боюсь, что...

– Вы не понимаете? Это уязвимое место в вашей броне, которое бы вскоре обнаружила АВО, мистер Рейнольдс. В Будапеште всякий понимает, что это значит. Это является практикой АВО – отключать газ в тех кварталах, где планируется массовая депортация. Потому что если напустить газ в комнату, таким способом можно безболезненно покончить с собой. Они запретили продажу всех ядов в аптеках. Они пытались запретить даже продажу бритвенных лезвий. Однако это оказалось довольно сложным: ведь они еще не придумали, как запретить людям прыгать с верхних этажей домов.

– Ее не предупредили?

– Не предупредили. Ей в руку сунули синюю полоску бумаги, маленький чемодан. Затем – коричневый грузовик и закрытый вагон для перевозки скота по железной дороге.

– Но, возможно, она все же жива? Вы ничего о ней не слышали все это время?

– Ничего. Совершенно ничего. Мы можем только надеяться, что она еще жива. Но так много людей умерло в этих набитых грузовиках или замерзло насмерть. Работа в поле, на заводах и в шахтах, тяжелая работа, убивающая даже здоровых и физически крепких. Она же только что выписалась из больницы после серьезной операции. У нее был туберкулез. Она еще не оправилась после операции.

Рейнольдс тихо выругался. Как часто ему приходилось читать и слышать о подобных случаях. Как легко, ненароком, почти со злостью он пытался выбросить это из головы. Совсем иначе получается, когда сталкиваешься с этим в реальной жизни.

– Вы искали ее? Вашу жену? – резко спросил Рейнольдс. Он не собирался говорить в таком тоне. Просто слова вырвались сами.

– Я ее искал. И не мог найти.

Рейнольдс почувствовал вспышку ярости. Ему казалось, что Янчи воспринимает все слишком легко, слишком спокойно и равнодушно.

– В АВО должны знать, где она, – настаивал Рейнольдс. – У них есть списки. Досье. Полковник Жендрё...

– У него нет доступа к совершенно секретным делам, – прервал его Янчи и улыбнулся. – Его звание соответствует званию майора. Повышение в чине он сделал сам и только на сегодняшний вечер. Так же, как и взял имя... Полагаю, что уже слышу его шаги. Он идет сюда.

Но пришел молодой человек с темными волосами. Он даже не вошел. Только, сунув голову в дверь, сообщил, что все в порядке, и исчез. Но даже в этот короткий миг Рейнольдс успел заметить ярко выраженный нервный тик на левой щеке, сразу под глазом, пронзительным и черным. Наверное, Янчи увидел, как изменилось лицо Рейнольдса, и сказал извиняющимся голосом:

– Бедный Имре. Он не всегда был таким, мистер Рейнольдс. Не всегда был таким беспокойным и таким нервным.

– Беспокойным... Может быть, мне не следовало говорить, но безопасность и планы тоже имеют к этому отношение, поэтому я должен сказать... Он настоящий неврастеник. – Рейнольдс тяжело посмотрел на Янчи, но тот выглядел, как обычно, доброжелательно и интеллигентно. – В такой организации – и такой, как этот, человек! Сказать, что он является потенциальной угрозой, значит, сказать слишком мягко.

– Знаю, не думайте, что я не понимаю, – вздохнул Янчи. – Вы не видели его два года назад, мистер Рейнольдс, когда он сражался с русскими танками на Замковой горе, к северу от горы Геллерт. У него тогда, кажется, не осталось ни единого нерва. Когда необходимо было разливать на перекрестке жидкое мыло, а остальное сами собой довершали опасные крутые склоны горы, если дело касалось танков... Или когда нужно было вытаскивать булыжники и заливать вместо них бензин, а потом бросать туда бутылки с горючей смесью, ему не было равных. Но он стал слишком настойчивым. И однажды один из Т-34, скатывавшийся назад по склону горы с мертвым экипажем внутри, заставил его встать на четвереньки и прижал к стене дома. Он находился в таком положении тридцать шесть часов до того, как кто-то заметил его. К тому же дважды за это время в танк попадали ракеты с русских истребителей. Они не хотели, чтобы их танки использовали против них же.

– Тридцать шесть часов, – Рейнольдс уставился на Янчи. – И он выжил?

– У него не было на теле ни царапины. И сейчас у него нет ни царапины. Шандору удалось его вытащить. Так они познакомились. Он взял лом и разломал изнутри стену дома. Я видел, как он это делал. Разбрасывал двухсоткилограммовые каменные обломки, словно щебень. Мы отнесли Имре в ближайший дом, оставили там, а когда вернулись, дом стал огромной грудой развалин. Там заняли позицию какие-то борцы сопротивления, и командир танка, монгол, бил по нижнему этажу здания, пока все здание не рухнуло. Но мы опять его вытащили. И снова без единой царапины. Он болел очень долго. Месяцы.

– Шандор и вы сами сражались во время восстания?

– Шандор сражался. Он был мастером-электриком на металлургическом заводе и использовал свои познания в полной мере. Если бы вы видели, как он обращается с проводами высокого напряжения, имея только пару деревянных дощечек в голых руках, то ваша кровь, мистер Рейнольдс, заледенела бы от страха.

– Против танков?

– Да, он их уничтожал. Расправился с экипажами трех танков. И мне говорили, что еще больше он уничтожил в Чепеле. Он убил одного пехотинца, забрал его огнемет, выпустил горящую струю в смотровую щель механика-водителя, швырнул «коктейль Молотова», то есть бутылку с обычным бензином, заткнутую горящими кусками хлопка. Он швырнул эту бутылку в люк, когда те открыли его, чтобы вдохнуть немного воздуха. Потом он закрыл люк. А когда он еще сел на него, то открыть люк было невозможно.

– Могу себе представить, – сухо отозвался Рейнольдс. Почти бессознательно он потер все еще болевшие руки и внезапно подумал о другом.

– Вы сказали, что Шандор принимал участие, а вы сами?

– Никакого. – Янчи развел изуродованными бесформенными руками, держа ладони вверх. Теперь Рейнольдс увидел, что на руках действительно были следы распятия. – Я не принимал участия в нем. Я делал все, чтобы его остановить.

Рейнольдс молча посмотрел на него, пытаясь угадать выражение этих выцветших серых глаз, утонувших в паутинке морщин. Наконец сказал:

– Боюсь, что не очень-то верю вам.

– Кажется, вам придется поверить.

В комнате наступила тишина. Длительная, холодная тишина. Рейнольдс слышал звяканье посуды на далекой кухне, где девушка готовила ему еду. Наконец он посмотрел прямо на Янчи.

– Вы позволили другим бороться? Сражаться за вас? – Он не пытался скрыть своего разочарования, почти враждебности. – Но почему? Почему вы не помогли? Почему не сделали что-нибудь?

– Почему? Объясню почему. – Янчи еле заметно улыбнулся, протянул руку и дотронулся до своих белых волос. – Я не так стар, как заставляет думать седина, мой мальчик. Но все же я слишком стар для самоубийства. Для бессмысленного жеста. Смелого, но все же жеста. Я оставляю это детям нашего времени, безрассудным и недумающим романтикам, которые не останавливаются перед ценой. Я оставляю это для благородного негодования, для справедливости своего дела. Оставляю это прекрасному гневу, ослепленному собственным сверкающим величием. Я оставляю это поэтам и мечтателям, тем, кто смотрит на славную храбрость, на неизбывное рыцарство уже ушедшего мира. Тем, кто в видениях уносится вперед, к золотому веку, лежащему за пределами завтра. Я не могу видеть только сегодняшний день. – Он пожал плечами. – Атака бригады легкой кавалерии. Мой дед участвовал в ней. Вы помните атаку легкой кавалерии и знаменитый комментарий: «Это великолепно, но это не война»? То же самое было и с нашей Октябрьской революцией.

– Замечательные слова, – холодно сказал Рейнольдс. – Я уверен, что венгерский мальчик с русским штыком в животе был бы ими очень утешен.

– Я также слишком стар, чтобы обижаться, – печально взглянул на Рейнольдса Янчи. – Я также слишком стар, чтобы верить в насилие, разве лишь в исключительном, крайнем случае. Верить в насилие как в последний акт отчаяния, когда исчезает всякая надежда. Но даже и тогда это является проявлением полной безнадежности. Кроме того, мистер Рейнольдс... кроме того, насилие бессмысленно, как бессмысленно и убийство. Какое я имею право лишать жизни другого человека? Мы все дети Отца нашего. И я не могу не думать, что это братоубийство отвратительно нашему Богу.

– Вы говорите как пацифист, – грубо констатировал Рейнольдс. – Как пацифист, который ложится и позволяет солдатскому башмаку втоптать себя в грязь. Себя, свою жену и своих детей.

– Не вполне, мистер Рейнольдс, не вполне, – доброжелательно произнес Янчи. – Я не таков, каким мне хотелось бы быть. Вовсе нет. Всякий, кто хотя бы пальцем дотронется до моей Юлии, умрет сразу же.

На миг Рейнольдсу представилась картина, воображаемая картина огня, вспыхнувшего в глубине этих выцветших глаз, и он вспомнил все, что говорил ему полковник Макинтош об этом фантастическом человеке, сидевшем сейчас перед ним, и смутился еще сильнее.

– Но вы сказали... вы сказали мне, что...

– Я только говорил, что не принял участия в восстании. – Янчи стал таким же добродушным, как прежде. – Я не верю в насилие, если можно добиться чего-то другим способом. К тому же и время не могло быть выбрано более скверно. Я не испытываю ненависти к русским. Они мне даже нравятся. Не забывайте, мистер Рейнольдс, что я сам русский. Украинец, но все же русский, невзирая на то, что будут говорить многие мои соотечественники.

– Вы любите русских? Значит, русский ваш брат? – Голос прозвучал вежливо, но все же Рейнольдсу не вполне удалось скрыть недоверие, проскользнувшее в его вопросах. – После всего того, что они сделали с вами и вашей семьей?..

– Чудовище... Вот я здесь перед вами, готовый подвергнуться осуждению. Любовь к нашим врагам должна находиться там, где ей и полагается: между переплетом Библии. И только сумасшедший может по невежеству или по глупости раскрыть страницы и превратить эти принципы в практику. Сумасшедший, только сумасшедший сделает это, но и без сумасшедших наш Армагеддон, безусловно, придет! – Тон Янчи изменился. – Я люблю русский народ, мистер Рейнольдс, они приятные, бодрые, веселые люди, когда узнаешь их ближе. И нет более дружелюбного народа на земле. Но они молоды. Очень молоды. Как дети. И, как дети, они полны капризов, они очень пристрастны, примитивны и немного жестоки. И, как все маленькие дети, они забывчивы и не слишком придают значения страданиям. Но, несмотря на всю их молодость, не забывайте, они имеют великую любовь к поэзии, музыке, танцам, к пению и народным сказкам. И к балету, и к опере. Все это делает любого среднего западного человека в сравнении с ними мертвым в культурном отношении.

– Они также жестоки, они варвары, и человеческая жизнь для них абсолютно ничего не значит, – не мог не высказать свою точку зрения Рейнольдс.

– Кто это отрицает? Но не забывайте, таким же был и западный мир, когда был в политическом отношении столь же молодым, какими молодыми сейчас являются народы России. Они отсталые, примитивные, и их легко раскачать на что угодно. Они ненавидят Запад и боятся его, потому что им приказано бояться и ненавидеть Запад. Но ваши демократы тоже ведут себя таким же образом.

– Ради всего святого! – Рейнольдс раздраженно погасил сигарету. – Вы пытаетесь сказать...

– Не будьте так наивны, молодой человек, и послушайте меня. – Улыбка Янчи лишала его слова даже намека на оскорбительный смысл. – Я только пытаюсь сказать, что неразумное, вызванное эмоциями поведение так же возможно на Западе, как и на Востоке. Посмотрите, например, на отношение вашей страны к России за последние двадцать лет. В начале последней войны популярность России была очень высока. Затем был подписан московско-берлинский пакт, и вы уже были готовы послать пятидесятитысячную армию драться с русскими в Финляндии.

Гитлер начал войну на Востоке, и пресса вашей страны была полна восхвалений «доблестного старины Джо». И весь мир полюбил мужика. А теперь колесо истории сделало полный круг, и только один резкий или вызванный паникой шаг отделяет нас от катастрофы. Кто знает, через пять лет, возможно, все опять будут друг другу улыбаться. На вас очень влияет перемена погоды, как и на русских. Но я не виню ни тот ни другой народ. Это ведь не флюгер. Флюгер поворачивается не сам по себе, его поворачивает ветер.

– Наше правительство?..

– Ваше правительство, – кивнул Янчи, – и, конечно, пресса. Национальная пресса, которая всегда определяет мышление народа. Но главным образом все же правительство.

– У нас на Западе плохие правительства. Часто очень плохие, – неторопливо признался Рейнольдс. – Они спотыкаются, они не умеют рассчитать, они принимают глупые решения. У них в составе есть даже своя квота оппортунистов и откровенных властолюбцев. Но все эти вещи объясняются тем, что они просто люди. Они хотят добра, изо всех сил пытаются сделать что-то хорошее, но их не боится даже ребенок. – Он посмотрел на своего собеседника. – Вы сами недавно сказали, что русские вожди в последние несколько лет послали буквально миллионы в заключение, в рабство и на смерть. Если, как вы говорите, все народы одинаковы, то почему правительства в такой высшей степени различны? Коммунизм является единственным ответом.

– Коммунизм ушел, и ушел навсегда, – покачал головой Янчи. – Сегодня он остается только мифом, пустым ритуальным словом, во имя которого циничные и безжалостные реалисты Кремля находят достаточные извинения и оправдания для любых жестокостей, которые требует совершать их политика. Некоторые из числа старой гвардии, которые все еще находятся у власти, могут по-прежнему тешиться мечтой о мировом коммунизме, но таких наберется немного. Только глобальная война может послужить для их целей, и эти твердолобые реалисты в Кремле не видят никакого смысла в политике, которая несет в себе семена их собственного уничтожения. Они, в конечном счете, бизнесмены, мистер Рейнольдс, и закладывать мину замедленного действия под свое предприятие не является разумным путем ведения своего дела, своего бизнеса.

– Их жестокость, порабощение ими народа, массовые убийства несут в своей основе стремление к завоеванию мира? – Легкий подъем брови Рейнольдса служил как бы скептическим комментарием к его же вопросу. – Вы это мне говорите?

– Да.

– Тогда откуда же?..

– От страха, мистер Рейнольдс, – прервал Янчи. – Почти от панического страха, которому нет прецедента в других правительствах современности. Они боятся, потому что уступка в руководстве приводит к последствиям, которые делают невозможным возвращение к прошлому. Например, уступки Маленкова 1953 года.

Знаменитая хрущевская речь о десталинизации 1956 года. И навязанная им стране децентрализация всей промышленности. Все эти акции приходят в противоречие со всеми любимыми идеями непогрешимости коммунизма и централизованного контроля. Но это все должно было быть сделано в интересах эффективности производства. Люди почувствовали Свободу. А они боятся, потому что политическая полиция поскользнулась, и поскользнулась очень сильно. Берия мертв, и НКВД в России больше не боятся, также как АВО в этой стране. Поэтому вера в силу власти и неизбежность наказания также частично утрачены.

Эти страхи... Это их страх перед собственным народом, но такой страх не может сравниться с их страхом перед внешним миром. Незадолго до своей смерти Сталин сказал: что будет без меня, вы такие же слепые, как новорожденные котята. Россия погибнет, потому что вы не умеете распознавать своих врагов... Даже Сталин не мог предположить, какими провидческими окажутся его слова. Они не умеют распознавать своих врагов. Они могут чувствовать себя в безопасности, если только все народы окружающего мира будут рассматриваться как враги. Особенно на Западе. Они боятся Запада. С их собственной точки зрения, у них есть все основания бояться.

Они боятся Запада, который, с их точки зрения, недружественный и враждебный по отношению к ним. И просто ожидают своего шанса. Каким бы вы были запуганным, мистер Рейнольдс, если бы вы были окружены, как окружена Россия, базами атомных бомб? В Англии, Европе, Северной Африке, на Ближнем Востоке, в Японии. Какой бы страх вы ощущали, если бы каждый раз, когда усиливается напряженность в мире, эскадрильи чужестранных бомбардировщиков таинственно появлялись бы в углах ваших локаторов дальнего действия? Если вы уверены, что, вне всякого сомнения, напряженность усилится, а в любой момент дня или ночи примерно пятьсот тысяч стратегических бомбардировщиков, имеющих на борту водородную бомбу и летящих высоко в стратосфере, только и ожидают сигнала авиационного командования ВВС США обрушиться на Россию и уничтожить ее. У вас, должно быть, ужасно много ракет, мистер Рейнольдс, и почти сверхъестественная уверенность в них, если вы забыли об этих тысячах водородных бомб, которые уже находятся в воздухе. И требуется всего-то, чтобы только пять процентов из них достигли цели. Неизбежно они этой цели достигнут... Или, например, как бы вы в Британии чувствовали себя, если бы Россия потоком направляла оружие на юг Ирландии? Или, например, как бы чувствовали себя мексиканцы, если бы американский авианосный флот, оснащенный водородными бомбами, неопределенно долгое время курсировал бы в Мексиканском заливе? Попытайтесь вообразить себе все это, мистер Рейнольдс, и вы, возможно, начнете представлять себе, – только начнете! – ибо представление является лишь тенью реальности... Ну вот и представьте, как в такой обстановке чувствуют себя русские.

Но устрашение их не останавливает. Они боятся народа, они пытаются все представить в ограниченном свете их собственной определенной культуры, считая, что у всех народов по всему миру она в основе своей одинакова. Это общее предположение достаточно глупо и опасно. Разница между западным и славянским мышлением, их способами думать, различие между их культурными стереотипами огромны, и, увы, они не осознаются.

Наконец, и, возможно, это самое главное, они боятся проникновения западных идей в их собственную страну. Поэтому страны-сателлиты так бесценны для них в качестве санитарного кордона, как изоляция против опасных капиталистических влияний. И вот почему восстание в одном из государств-сателлитов, как, скажем, в Венгрии два года назад, в октябре, вызывает у русских лидеров все самые отрицательные чувства и поступки. Они реагировали с таким неистовым насилием, потому что увидели в будапештском восстании кульминацию и в то же время реализацию их ночных кошмаров. Того, что их империя сателлитов может рухнуть и обратиться в дым, и навсегда исчезнет санитарный кордон. Что даже при некоторой степени успеха это может способствовать началу такого же восстания в России. И самое ужасное из всего – это то, что восстание полыхнет на пространствах от Балтийского до Черного морей и предоставит американцам все основания дать зеленый свет их стратегическому командованию, авианосцам шестого флота. Я уверен, вы знаете, что идея фантастична, но мы рассматриваем не факты, а лишь то, что русские лидеры это считают фактами. – Янчи осушил фужер и оценивающе посмотрел на Рейнольдса. – Вы, надеюсь, начинаете понимать, почему я не был ни сторонником, ни участником Октябрьского восстания. Возможно, вы начинаете видеть причины, почему восстание просто должно было быть подавлено. И чем больше и серьезнее было бы восстание, тем ужаснее должны были стать репрессии, чтобы сохранить санитарный, кордон, чтобы отвратить других сателлитов или их народы от реализации сходных идей. Вы начинаете, возможно, видеть обреченную безнадежность этого. Катастрофически плохо просчитанную тщетность подобных попыток. Единственный результат от этого был тот, что Россия усилила свою позицию и авторитет среди других сателлитов. Это привело к тому, что было, в частности, убито и изуродовано бессчетное количество тысяч венгров, разрушены и повреждены более двадцати тысяч зданий, что вызвало инфляцию, серьезную нехватку продовольствия и нанесло почти смертельный удар экономике страны. Это не должно было произойти. Лишь, как я сказал, гнев и отчаяние, всегда слепые, могли привести ко всему этому. Благородный гнев может быть замечательной вещью, но уничтожение имеет свои... э... недостатки.

Рейнольдс молчал. Он просто сразу ничего не мог сказать в ответ. В комнате повисла длительная тишина, длительная, но уже не холодная. Слышалось лишь, как обувается Рейнольдс и завязывает шнурки на ботинках. Он одевался, пока Янчи говорил. Но вот Янчи встал, выключил свет, отдернул занавеску с единственного окна, выглянул туда и потом вновь включил свет. Это ничего не значило, Рейнольдс мог это видеть. Это были чисто машинальные действия, обычная предосторожность человека, который слишком долго существовал в подобных условиях. Он и не прожил бы так долго, если бы хоть раз пренебрег мельчайшими мерами предосторожности. Рейнольдс убрал в карман документы и сунул пистолет в наплечную кобуру.

Раздался стук в дверь, и вошла Юлия. Ее лицо разрумянилось от жара плиты. Она несла поднос, на котором стояли кастрюля супа, дымящаяся тарелка с кусками мяса, нарезанные овощи и бутылка вина.

– Пожалуйста, мистер Рейнольдс. – Она все это поставила на стол. – Два наших национальных блюда: суп-гуляш и токани. Боюсь, что для вашего вкуса в супе слишком много перца, а в токани – чеснока, но мы любим эти блюда именно такими. – Она виновато улыбнулась. – Остатки. Все, что я могла приготовить в спешке в это время ночи.

– Пахнет замечательно, – уверил ее Рейнольдс. – Я только очень огорчен доставленным вам беспокойством в столь поздний час.

– Я к этому привыкла, – сухо ответила она. – Обычно приходится кормить с полдесятка гостей в четыре часа утра. Папины гости имеют привычку приходить не в обычное время.

– Это действительно так, – улыбнулся Янчи. – А теперь, моя дорогая, иди спать. Уже очень поздно.

– Мне бы хотелось побыть с вами, Янчи.

– Я в этом не сомневаюсь. – Выцветшие глаза Янчи блеснули. – В сравнении с нашими обычными гостями мистер Рейнольдс, безусловно, красив. И если бы он умылся, побрился и привел в порядок свою одежду, то мог бы выглядеть весьма респектабельно.

– Ты знаешь, что это несправедливо, папа. (Она хорошо держится, подумал Рейнольдс, но на щеках румянец стал ярче.) Тебе не следовало бы так говорить.

– Это несправедливо, и мне не следовало, – согласился Янчи, посмотрев на Рейнольдса. – Мир мечтаний Юлии лежит к западу от австрийской границы. Она готова слушать часами любого, кто говорит о нем. Но существуют вещи, которые она не должна знать, – вещи, о каких ей опасно было бы даже догадываться. Иди, моя дорогая.

– Ну хорошо. – Она послушно, хотя и неохотно поднялась, поцеловала Янчи в щеку, улыбнулась Рейнольдсу и ушла.

– Не боитесь вы за нее до смерти все это время?

– Бог знает, – просто ответил Янчи. – Это не жизнь для любой девушки. Если меня схватят, я утяну ее вместе с собой почти наверняка.

– Разве вы не можете ее куда-нибудь отправить?

– Не желаете попробовать?.. Я мог бы отправить ее за границу хоть завтра утром без всяких сложностей и опасностей. Вы знаете, это моя специальность. Но она не согласится. Послушная, относящаяся к отцу с уважением дочь, как вы видели, она бывает такой только до определенного момента, который устанавливает сама. Потом она становится упряма как мул. И знает, что рискует, но остается. Она говорит, что никогда не уедет, пока мы не найдем мать и не сможем отправиться все вместе. Но даже тогда... – Янчи внезапно умолк, потому что дверь открылась, и вошел незнакомец.

Рейнольдс с ловкостью кошки вскочил с кресла и уже держал автоматический пистолет наведенным на вошедшего прежде, чем тот сделал шаг. Щелчок предохранителя был отчетливо услышан одновременно со скрипом отодвигаемого стула. Он не мигая уставился на человека, вбирая весь его облик: аккуратные темные волосы, зачесанные прямо назад, узкое лицо с орлиным носом, тонкие ноздри и высокий лоб. Тип такого лица он хорошо знал. Безошибочно мог определить в вошедшем польского аристократа. Он вздрогнул, когда Янчи протянул руку и спокойно надавил вниз на дуло его пистолета.

– Жендрё справедливо сказал о вас, – задумчиво пробормотал он. – Опасный. Очень опасный. Вы двигаетесь, как нападающая змея. Но этот человек друг, хороший друг, мистер Рейнольдс, познакомьтесь с Графом.

Рейнольдс опустил пистолет, прошел по комнате и протянул руку.

– Очень приятно, – смущенно пробормотал он. – Граф какой?..

– Просто Граф, – ответил пришелец.

Рейнольдс внимательно поглядел на него. Голос нельзя было не узнать.

– Полковник Жендрё!

– И никто иной, – признался тот. Голос его неуловимо изменился, да так тонко, но основательно, как изменилась и сама его внешность. – Я говорю со всей скромностью, на какую способен, но, откровенно признаюсь, мало таких, кто может со мной сравниться в искусстве перевоплощения. Вы видите сейчас перед собой, мистер Рейнольдс, меня более-менее натурального. Потом я делаю шрам здесь, шрам здесь, – он показал на разные части лица, – и вот уже именно таким меня видят в АВО. Теперь вы, вероятно, поймете, почему я не был слишком обеспокоен тем известием о том, что меня могли узнать прошлым вечером.

Рейнольдс медленно кивнул.

– Действительно. И... вы живете здесь, с Янчи?.. Разве это не слишком опасно?

– Я живу в одном из лучших отелей Будапешта, – заверил его Граф. – Как и положено человеку моего звания, естественно. Но, как холостяк, я должен, конечно, иметь... какие-то развлечения, скажем так. Мое отсутствие в отеле не привлекает внимания... Извини, что я так долго задержался, Янчи.

– Ничего. У нас с мистером Рейнольдсом тут состоялся в высшей степени интересный спор.

– Неизбежно о русских?

– Само собой.

– И мистер Рейнольдс, естественно, был убежден, что их нужно привести в другую веру с помощью уничтожения?

– Более-менее так, – улыбнулся Янчи. – Не так много времени прошло с тех пор, как и ты занимал подобную позицию.

– Все мы взрослеем. – Граф прошелся по комнате до бара, взял в руки темную бутылку, налил себе оттуда с полпальца в стакан и вопросительно посмотрел на Рейнольдса. – «Барак». Вы бы назвали это абрикосовым бренди. Смертельный напиток! Избегайте его, как чумы... Домашнего приготовления. – Рейнольдс с удивлением наблюдал, как тот выпил содержимое залпом и снова наполнил стакан. – Вы еще не переходили к делу?

– Я как раз переходил к нему. – Рейнольдс отодвинул тарелку и выпил глоток вина. – Вы, господа, возможно, слышали о докторе Гарольде Дженнингсе?

Глаза Янчи сузились.

– Конечно, да кто о нем не слышал...

– Точно. В таком случае вы знаете, что он собой представляет. Старый, дряхлый человек. Ему за семьдесят. Близорук. Типичный рассеянный профессор во всех отношениях. Кроме одного: мозг у него работает, как электронный компьютер. Он является величайшим специалистом и авторитетом в мире по высшей математике и баллистике, а также по баллистическим ракетам.

– Поэтому его и уговорили бежать к русским, – пробормотал Граф.

– Его не уговорили. Таково общее мнение, но оно ошибочно.

– Вы уверены в этом? – подался вперед в своем кресле Янчи.

– Определенно. Так вот, относительно ранее перешедших к русским английских ученых старый Дженнингс выразился однажды вслух сильно, если не мудро. Он сурово осудил то, что называл устаревшим национализмом, и утверждал необходимость каждому человеку действовать в соответствии со своим разумом, совестью и идеалами. Почти немедленно, как мы полагаем, с ним связались русские. Он дал им отпор, послал ко всем чертям, сказал, чтобы они катились назад в Москву, объяснив, что ему их тип национализма нравится гораздо меньше, чем его собственный, британский. Вот, в общем, то, что он сказал.

– Почему вы уверены в том, что это соответствует истине?

– У нас есть магнитофонная запись всей беседы. Мы по всему его дому установили подслушивающие устройства. Но никогда не придавали огласке содержание этих записей, ибо после того, как он ушел к русским, было уже слишком поздно. Никто бы нам не поверил.

– Это очевидно, – пробормотал Янчи. – В таком случае так же очевидно, что вы отозвали своих сторожевых псов, тех, кто следил за ним?

– Отозвали, – признался Рейнольдс. – Во всяком случае это не имело бы значения. Мы следили не за тем, за кем нужно. Не прошло и двух месяцев после этой беседы старика с русскими агентами, как миссис Дженнингс и их шестнадцатилетний сын – школьник, Брайан, – отправились в Швейцарию на отдых. Профессор женился поздно. Дженнингс должен был поехать с ними, но его задержало в последнюю минуту важное дело. Поэтому он отправил их одних, рассчитывая присоединиться к ним через два-три дня в отеле в Цюрихе. Приехав туда, обнаружил, что его жена и сын исчезли.

– Похищены, конечно, – неторопливо сказал Янчи. – Швейцарско-австрийская граница не является преградой для решительных людей. Или, возможно, ночью их вывезли на катере.

– Так мы и думаем, – кивнул Рейнольдс. – Озеро Констанс. Как бы то ни было, но точно известно лишь, что с Дженнингсом связались в самые первые минуты после его прибытия в отель, объяснили, что произошло, и не оставили никаких сомнений относительно будущего его жены и сына, если он не последует за ними за «железный занавес». Дженнингс старый, дряхлый человек, но отнюдь не старый дурак. Он знал, что с ним не шутят, поэтому сразу же отправился.

– И теперь, конечно, вы хотите вернуть его?

– Да, мы хотим вернуть его. Вот почему я здесь.

Янчи слегка улыбнулся.

– Интересно узнать, как именно вы собираетесь спасти его, мистер Рейнольдс, и конечно его жену и сына, так как без них у вас ничего не получится. Три человека, мистер Рейнольдс! Старик, женщина и мальчик. Тысячи километров до Москвы и глубокий снег, лежащий в степях.

– Не трех человек, Янчи, нет. Только одного профессора. Мне нет нужды ехать за ним в Москву. Он находится на расстоянии менее двух миль от места, где мы сейчас с вами сидим. Прямо здесь, в Будапеште.

Янчи даже не пытался скрыть своего удивления.

– Здесь? Вы уверены в этом, мистер Рейнольдс?

– Полковник Макинтош в этом уверен.

– В таком случае Дженнингс должен быть здесь, несомненно здесь. – Янчи повернулся в кресле и посмотрел на Графа. – Ты слышал об этом?

– Ни слова. В нашем управлении никто об этом не знает, могу поклясться.

– Весь мир узнает об этом на следующей неделе, – спокойно и уверенно пообещал Рейнольдс. – Когда Международная научная конференция откроется здесь в понедельник, с первым докладом выступит профессор Дженнингс. Его готовят на роль звезды в этом спектакле. Это будет самый большой триумф коммунистической пропаганды за последние годы.

– Понимаю, понимаю. – Янчи задумчиво побарабанил пальцами по столу и резко вскинул голову. – Профессор Дженнингс... Вы сказали, что вам нужен только профессор?

Рейнольдс кивнул:

– Только профессор.

Янчи уставился на него:

– Побойтесь Бога, приятель, разве вы не понимаете, что произойдет в таком случае с его женой и сыном? Заверяю вас, мистер Рейнольдс, если вы ждете от нас помощи...

– Миссис Дженнингс уже в Лондоне. – Рейнольдс поднял руку, предваряя дальнейшие расспросы. – Она серьезно заболела около десяти недель назад, и Дженнингс настоял, чтобы она отправилась на лечение в лондонскую клинику. Он заставил коммунистов уступить его требованиям. Невозможно принудить, пытать или промывать мозги человеку масштаба профессора, чтобы не повредить его способности плодотворно работать, а он наотрез отказался работать, пока не выполнят его требования.

– Должно быть, он серьезный человек, – восхищенно кивнул Граф.

– Он на всех наведет страх, если что-то делается не так, как он хочет, – улыбнулся Рейнольдс. – Но это не такое уж большое достижение. Русские, во всяком случае, не проиграли. Они получили возможность пользоваться знаниями величайшего на сегодняшний день действующего знатока баллистики. У них в руках две козырные карты – Дженнингс и его сын. Они знали, что миссис Дженнингс вернется. Они только потребовали, чтобы все делалось в атмосфере абсолютной секретности. В Британии и полдюжины людей не знает, что миссис Дженнингс находится там. Даже врач, сделавший ей две серьезные операции.

– Она поправилась?

– Все висело на волоске, но обошлось благополучно, и она очень быстро идет на поправку.

– Старик будет доволен, – пробормотал Янчи. – Его жена скоро возвращается в Россию?

– Его жена никогда не вернется в Россию, – категорически заявил Рейнольдс. – И у Дженнингса нет причин быть довольным. Он думает, что его жена находится в критическом положении, а маленькая надежда на ее выздоровление быстро исчезает, мы ему сообщили именно это. Вот почему он так думает.

– Что? Что? – Янчи вскочил на ноги. Его серые глаза были холодны и тверды как камень. – Господь Небесный, Рейнольдс! Что за бесчеловечное поведение? Вы и в самом деле так и сказали старику? Сказали, что его жена умирает?

– Наши люди дома нуждаются в нем. И нуждаются в нем отчаянно. Вся работа остановилась. Исследования по последнему проекту полностью в тупике. Уже целых десять недель. Они убеждены, что Дженнингс является единственным человеком, который может помочь им сделать прорыв в исследованиях.

– Поэтому ваши использовали такой... низкий трюк?..

– Это вопрос жизни и смерти, Янчи, – резко оборвал его Рейнольдс. – Это может стать в буквальном смысле слова жизнью или смертью для миллионов. Дженнингса нужно убедить вернуться, и мы используем любую возможность, какая нам доступна, чтобы добиться цели.

– Вы думаете, это этично, Рейнольдс? Вы думаете, все, что угодно, можно оправдать?

– Думаю я так или нет, не имеет никакого значения, – равнодушно ответил Рейнольдс. – Решать «за» или «против» не мое дело. Меня сейчас заботит единственное: порученную работу я должен сделать. Если только в какой-то мере это возможно, то задание я выполню.

– Беспощадный и опасный человек, – пробормотал Граф. – Я говорю вам, убийце, случайно оказавшемуся на стороне закона.

– Да, – Рейнольдса это совсем не задело, – и еще одно. Дженнингс становится довольно наивным и беспомощным, когда дело не касается его специальности. Миссис Дженнингс рассказывала нам, когда русские уверили ее мужа, что проект, над которым он сейчас работает, будет использован только в мирных целях, он поверил им. Он пацифист в душе и поэтому...

– Все талантливые ученые в душе пацифисты. – Янчи снова сел, но глаза его все еще оставались враждебными. – Везде все лучшие люди в душе пацифисты.

– Я с вами не спорю. Я только говорю, что Дженнингс находится сейчас в таком состоянии, что скорее станет работать на русских, если решит, что работает для мира, чем для своего собственного народа, если будет знать, что работает на войну. Это делает задачу – уговорить его вернуться – более трудной. А это, в свою очередь, допускает необходимость использовать любой рычаг, каким только мы можем воспользоваться.

– Судьба его юного сына, конечно, для вас безразлична. – Граф помахал рукой. – Когда ставки так высоки...

– Брайан, его сын, весь день вчера был в Познани, – перебил его Рейнольдс, – на какой-то выставке молодежных организаций. Два человека следили за ним с самого первого момента, как он там показался. К полудню завтрашнего дня он будет в Штеттине, то есть уже сегодня. Еще через сутки он будет уже в Швеции.

– Ах так! Вы слишком самоуверенны, Рейнольдс. Вы недооцениваете бдительность русских. – Граф смотрел на него задумчиво сквозь ободок стакана с бренди. – Известны случаи, когда агенты проваливаются.

– Эти два агента никогда не проваливаются. Они лучшие наши люди в Европе, Брайан Дженнингс будет завтра в Швеции. Кодовое сообщение об этом придет из Лондона в обычной радиопередаче на Европу. После этого, но не раньше, мы попытаемся связаться с Дженнингсом.

– Итак, в вас все-таки, возможно, есть какая-то человечность, – кивнул Граф.

– Человечность... – все еще холодно и презрительно отозвался Янчи. – Просто еще один рычаг, чтобы надавить на бедного старика. Люди Рейнольдса знают очень хорошо, что если они оставят мальчика умирать в России, то Дженнингс никогда больше не станет на них работать.

Граф закурил еще одну коричневую сигарету в их бесконечном ряду.

– Возможно, мы слишком резки с вами. Может быть, здесь заинтересованность и человечность идут рука об руку. Возможно, сказал я... И что будет, если Дженнингс все еще будет упорствовать и откажется ехать?

– В таком случае ему просто придется поехать, хочет он этого или нет.

– Замечательно. Просто замечательно, – криво усмехнулся Граф. – Какая картинка для «Правды»! Наши друзья тащат Дженнингса за ноги через границу, и заголовок: «Британские секретные службы освобождают западного ученого». Разве вы не понимаете этого, мистер Рейнольдс?

Рейнольдс молча пожал плечами. Он заметил, как накалилась сама атмосфера за последние пять минут: подспудная враждебность, сильно направленная против него. Но он должен был сказать Янчи все. Полковник Макинтош на этом настаивал. Это неизбежно, если они хотят получить поддержку Янчи. Предложение о помощи фактически висело на волоске, а без этой помощи Рейнольдс мог бы сократить свои хлопоты и вообще не приезжать сюда. Пару минут они молчали. Янчи и Граф взглянули друг на друга и обменялись еле заметными кивками. Янчи прямо посмотрел на Рейнольдса.

– Если все ваши соотечественники такие, как вы, мистер Рейнольдс, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы вам помочь. Хладнокровные, бесчувственные люди, которые справедливость и несправедливость, правду и ложь, а также страдания считают вопросами академическими, но они так же виновны своим молчаливым согласием с происходящим, как и те убийцы и варвары, о которых вы еще так недавно распространялись. Однако я знаю, уверен, что не все англичане похожи на вас. Только для того, чтобы обеспечить вашим ученым возможность изготавливать орудия войны, я не стал бы помогать, но полковник Макинтош был и остается моим другом. Думаю, бесчеловечно оставлять старика Дженнингса умирать на чужой земле среди равнодушных чужестранцев, вдалеке от семьи и тех, кого он любит. Если это в наших силах, то мы с Божьей помощью сделаем все возможное, чтобы старик безопасно вернулся домой.

Глава 4

Все тот же мундштук, все та же очередная зажженная русская сигарета. Граф надавил тяжелым локтем на кнопку и держал ее так до тех пор, пока из маленькой клетушки за стойкой в отеле не выбежал коротышка в рубахе с короткими рукавами, небритый и все еще протирающий со сна глаза. Граф недовольно смотрел на него.

– Ночные портье должны спать днем, – холодно объяснил он. – Управляющего, маленький человек, и немедленно.

– Вам нужен управляющий в такое время ночи?! – Ночной портье с плохо скрытым оскорбительным высокомерием уставился на часы у себя над головой, перевел глаза на Графа в сером костюме и сером плаще-реглане и не пытался даже скрыть грубости в голосе: – Управляющий спит. Приходите утром.

Внезапно раздался звук рвущейся материи, вскрик от боли. Держа правой рукой портье за рубаху. Граф почти вытащил того из-за стойки. Налитые кровью, расширившиеся сначала от удивления, потом от страха глаза находились в нескольких дюймах от бумажника, как по волшебству появившегося в левой руке Графа. Минута неподвижности, пренебрежительный толчок, и вот уже портье с трудом пытается сохранить равновесие, чтобы не упасть за стойкой.

– Прошу прощения, товарищ! Я очень прошу простить меня. – Портье облизнул губы, ставшие внезапно сухими и жесткими. – Я... я не знал...

– А кого ты еще ждал в такое время? – вкрадчиво спросил Граф.

– Никого, товарищ... Нет, никого, совсем никого... Это просто... ну, ваши были здесь только двадцать минут назад.

– Я был здесь?..

Испуганное бормотание человека было пресечено приподнятой бровью и совершенно определенной интонацией.

– Нет, нет! Конечно не вы, нет! Ваши люди, я имею в виду, они приходили...

– Знаю, коротышка, я сам их послал. – Граф устало махнул рукой, лениво отмахиваясь от дальнейших разговоров на эту тему, и портье рысцой побежал через холл.

Рейнольдс встал со стоящего у стены дивана, на котором сидел, подошел к Графу.

– Настоящее представление, – пробормотал он. – Вы даже меня испугали.

– Это все для практики. Такое обращение поддерживает мою репутацию и не приносит никакого ощутимого вреда, хотя и несколько удручает, когда такой тип обращается к тебе, как к товарищу... Вы слышали, что он сказал?

– Да. Они не тратят время понапрасну, не так ли?..

– Они довольно эффективны по-своему, хотя им и не достает воображения, – снизошел до такого признания Граф. – Они проверят к утру большинство городских отелей. Конечно, шанс это дает небольшой, но они не могут себе позволить пренебречь даже им. Ваше положение теперь вдвойне безопасно. Втройне, по сравнению с положением в доме Янчи.

Рейнольдс молча кивнул. Всего полчаса прошло с того времени, когда Янчи согласился помочь ему. Янчи с Графом решили, что он сразу же должен уйти; там было слишком неудобно и слишком опасно. Неудобно не потому, что ограничены удобства, а оттого, что дом стоял на отшибе, и появление там такого незнакомца, как Рейнольдс, в любое время дня или ночи могло привлечь к дому повышенное внимание. Дом находился слишком далеко от центра города, от больших отелей Пешта, в одном из которых, как можно было ожидать, остановился Дженнингс. И самым большим недостатком временной квартиры Янчи было отсутствие в доме телефона, чтобы немедленно в случае необходимости с кем-то связаться.

Еще существовала опасность того, что, по непоколебимому убеждению Янчи, за домом все же следили. Последние день-два Шандор и Имре видели двух подозрительных людей, медленно прогуливавшихся рядом по противоположной стороне улицы. Они появлялись уже несколько раз, всегда по одному. И не очень напоминали безобидных прохожих. Как и всякий находящийся во власти полицейского государства город, Будапешт имел сотни платных информаторов. Быть может, эти люди пока еще только собирали факты и информацию, прежде чем заявиться в полицию и получить там свои заработанные на крови деньги. Рейнольдс был удивлен обыденным и почти равнодушным тоном, с каким Янчи говорил об этой возможной опасности, но Граф объяснил, пока вел «мерседес» по занесенным снегом улицам к отелю на берегу Дуная, что перемена мест укрытия из-за подозрительности соседей стала такой частой, что со временем превратилась в обычное явление жизни. У Янчи выработалось даже какое-то шестое чувство, позволявшее вовремя уходить. Это раздражает, пояснил Граф, но не служит серьезным неудобством. Они знают десяток таких же подходящих мест, как то, в котором они теперь живут. Их постоянная «штаб-квартира», известная только Янчи, Юлии и ему самому, находится в сельской местности.

Мысли Рейнольдса прервались звуком открывающейся на противоположной стороне холла двери. Он поднял глаза, увидел спешащего к ним по паркетному полу человека, выбивающего подбитыми подковками каблуков семенящую, почти комическую дробь. Одновременно он напяливал пиджак на мятую рубаху. Худое лицо в очках несло на себе печать страха и беспокойства.

– Тысяча извинений, товарищ! Тысяча извинений!.. – Он всплеснул белыми руками, подчеркивая свое расстройство, и уставился на плетущегося позади портье. – Этот осел...

– Вы управляющий? – коротко прервал его Граф.

– Да, да, конечно.

– В таком случае отправьте отсюда осла. Хочу поговорить с вами с глазу на глаз. – Он подождал, пока портье ушел, вытащил золотой портсигар, из него сигарету, долго ее изучал, неспешно и тщательно вставил в мундштук, расчетливо долго искал по карманам коробок спичек, неторопливо нащупал его и наконец прикурил сигарету.

Эффектное представление, подумал Рейнольдс. Управляющий, уже и так дрожащий от страха, находился чуть ли не на грани обморока.

– В чем дело, товарищ? Что не так? – стараясь спрашивать спокойно, он слишком громко задавал вопросы и закончил чуть ли не шепотом: – Если я каким-то образом могу помочь АВО, то, заверяю вас...

– Будешь отвечать только на мои вопросы. – Граф даже не повысил голоса, но управляющий прямо на глазах сник, рот его плотно закрылся, и губы побелели от страха. – Ты говорил с моими людьми некоторое время назад?

– Да, да. Совсем недавно. Я еще не успел заснуть с тех пор.

– Отвечать только на мои вопросы, – спокойно повторил Граф. – Надеюсь, мне не придется еще раз напоминать об этом... Они интересовались новыми постояльцами, прибывшими сегодня, проверяли книгу регистрации и обыскивали комнаты? Они оставили, конечно, напечатанное на машинке описание человека, которого ищут?

– Оно здесь, у меня, товарищ. – Управляющий хлопнул себя по нагрудному карману.

– Они велели немедленно позвонить, если кто-либо, напоминающий это описание, появится здесь?

Управляющий кивнул.

– Забудь все это, – приказал Граф. – Обстановка быстро меняется. Мы имеем все основания предполагать, что нужный нам человек прибудет сюда ночью, его связник уже живет здесь или прибудет сюда в ближайшие сутки. – Граф выдохнул большое облако дыма, задумчиво глядя на управляющего. – Мы совершенно определенно знаем, что за последние три месяца ты уже четвертый раз прячешь врагов государства в своем отеле.

– Здесь? В этом отеле? – Управляющий заметно побледнел. – Клянусь Богом, товарищ...

– Богом? – Граф наморщил лоб. – Какой Бог? Чей Бог? (Лицо управляющего из бледного стало пепельно-серым".) Настоящие коммунисты никогда не делают таких фатальных промахов.

Рейнольдс почувствовал почти жалость к этому человеку, но знал, чего добивается Граф. Тот хотел нагнать побольше страха, чтобы человек слепо, немедленно и безрассудно подчинялся. И тот уже достиг такого состояния.

– Язык, язык, сорвалось по глупости, товарищ. – Теперь управляющий буквально распадался от нахлынувшей паники. Ноги и руки его дрожали. – Я заверяю вас, товарищ...

– Нет, нет, позволь мне заверить тебя, товарищ, – почти мурлыкая возразил Граф. – Еще хоть один раз у тебя сорвется такое с языка, нам придется обеспечить тебе небольшое перевоспитание для уничтожения всяких разлагающихся сантиментов. Перевоспитаем тебя, чтобы ты не предоставлял убежище людям, которые могут всадить нож в спину нашей Родине-матери. – Управляющий открыл было рот для возражения, но губы его шевелились совершенно беззвучно. Граф между тем продолжал, и в каждом его слове теперь слышалась холодная и смертельная угроза. – Ты будешь выполнять мои указания. И будешь их выполнять точно. За любую ошибку тебе придется отвечать, какой бы случайной она ни оказалась. Это, мой друг, или... Черноморский канал...

– Я сделаю все, все, – умоляюще заверил управляющий, пребывая в таком жалком состоянии страха, что вынужден был схватиться руками за стол, дабы не грохнуться в обморок. – Я сделаю все, товарищ, клянусь!

– Предоставляю тебе последнюю возможность показать себя. – Граф кивнул в сторону Рейнольдса. – Это один из моих людей. Он достаточно похож на шпиона, за которым мы охотимся, по внешности и телосложению. Мы его немного загримировали. Темноватый угол в вашем отеле, где должен появиться связник, и он окажется в наших руках. Связник будет нам петь, как поют все люди, оказавшись в АВО. И тогда шпион тоже будет нашим.

Рейнольдс ошеломленно уставился на Графа, и только годы профессиональной подготовки позволили ему сохранить невозмутимость. Он удивлялся про себя: есть ли предел дерзости этого человека? Но в этой дерзости, понимал Рейнольдс, и жила главная надежда на безопасность.

– Однако это все тебя не касается, – продолжал Граф. – Вот указания тебе: выделить номер для находящегося здесь моего друга. Назовем его для удобства, скажем, господином Ракоши. Лучший номер для него, какой у тебя есть, с ванной комнатой, выходом к пожарной лестнице, с телефоном, будильником и радиоприемником. Дубликаты всех ключей отеля и абсолютная уединенность. Чтобы никакой телефонист на коммутаторе не подслушивал переговоры по телефону с номером господина Ракоши. Как вы, наверное, понимаете, дорогой управляющий, у нас имеется устройство, сразу определяющее, прослушивается ли линия. И никаких горничных, никаких официантов, никаких электриков, водопроводчиков и любых других мастеровых. Никто не должен приближаться к его номеру. Еду будешь туда носить сам. Если только господин Ракоши не решит сам показаться на людях, его не существует. Никто не знает, что он здесь. Даже ты его никогда не видел. И даже меня не видел. Все ясно?.. Понятно?

– Да, конечно, конечно. – Управляющий бешено хватался за последнюю соломинку предоставленной ему возможности показать себя. – Все будет сделано точно так, как вы требуете, товарищ. Точно так. Я вам обещаю.

– Ты можешь еще пожить, облапошив несколько тысяч новых постояльцев, – с презрением сказал Граф. – Предупреди этого осла портье, чтобы он не болтал, и покажи нам немедленно номер.

Через пять минут они были уже одни в номере, небольшом, комфортно обставленном, с радиоприемником, телефоном и находившейся поблизости пожарной лестницей, с расположенной за стеной ванной комнатой. Граф одобрительно все осмотрел.

– Вам здесь несколько дней будет удобно. Два-три дня в крайнем случае. Не больше, ибо слишком опасно. Управляющий будет молчать, но здесь всегда найдется какой-нибудь испуганный болван или платный информатор, который обязательно донесет о необычном постояльце.

– А потом?

– А потом вам придется превратиться в кого-нибудь еще. Я посплю несколько часов и отправлюсь на встречу с моим приятелем, знатоком подобных ситуаций. – Граф задумчиво потер посиневший от холода подбородок. – Для вас, думаю, потом лучше превратиться в немца, предпочтительно из Рура. Дортмут, Эссен или что-то в таком же роде. Это будет убедительнее, чем ваше австрийское происхождение, уверяю вас. Контрабандная торговля между Востоком и Западом становится такой крупномасштабной, что сделки теперь осуществляются на высоком уровне. Швейцарские и австрийские посредники, ранее осуществлявшие такие сделки, теперь не пользуются спросом. Они стали здесь редкими залетными птицами. На них смотрят с подозрением. Вы можете быть поставщиком товаров, ну, скажем, из алюминия и меди. Я достану вам книжку об этом.

– Это, конечно, запрещенные товары?

– Естественно, мой дорогой друг. Существуют сотни видов товаров, абсолютно запрещенных правительствами западных стран к вывозу. Но целый Ниагарский водопад запрещенных товаров течет за «железный занавес» каждый год. Этот поток оценивается ориентировочно на сто – двести миллионов фунтов стерлингов в год, точно никто не знает.

– Милостивый Боже! – воскликнул Рейнольдс, но тут же взял себя в руки. – Я внесу свой вклад в этот поток?

– Легче ничего невозможно и представить, мой мальчик. Ваш товар посылается в Гамбург или какой-нибудь другой свободный порт по фальшивым документам и с фальшивыми накладными. Они подменяются еще на заводе, а материалы грузятся на русский корабль. Или, еще легче, просто посылаете их через границу во Францию, снимаете упаковку, делаете другую и отправляете товар в Чехословакию. По соглашению «О транзите» 1921 года товары могут быть перевозимы из страны А в страну С через страну В без таможенного досмотра. Очень просто и красиво, не так ли?

– Да, – признался Рейнольдс. – Заинтересованные правительства, должно быть, очень раздражены.

– Правительства... – Граф рассмеялся. – Мой дорогой Рейнольдс, когда национальная экономика находится в расцвете, правительство начинает страдать неизлечимой близорукостью. Некоторое время назад разъяренный гражданин Германии, социалистический лидер по фамилии, кажется, Венер, да, Герберт Венер, направил правительству список шестисот фирм – шестисот! – мой дорогой, которые активно заняты в контрабандной торговле.

– А результат?

– Шестьсот уволенных информаторов в шестистах фирмах, – четко ответил Граф. – Так утверждает Венер, а он, несомненно, знает, что говорит. Бизнес есть бизнес. И прибыль есть прибыль во всем мире. Коммунисты будут вас принимать с распростертыми объятиями, если у вас имеется то, что им нужно. Я прослежу за этим. Вы станете представителем, партнером какой-нибудь большой металлургической фирмы в Руре.

– Реально существующей фирмы?

– Ну конечно. Мы не будем рисковать. Фирма ничего о вас знать не будет. И вреда это ей не принесет. – Граф вынул из кармана плоскую фляжку из нержавеющей стали. – Присоединитесь?

– Спасибо, нет.

Рейнольдс точно знал, что Граф уже выпил три четверти бутылки бренди в эту ночь, но эффекта, по крайней мере внешнего, сие не оказало. Устойчивость этого человека к алкоголю была потрясающей. Но в самом деле, размышлял Рейнольдс, феноменальный характер – во многих отношениях загадка, если ему известна какая-либо загадка. Обычно он обладал трезвым юмором и любил сардонические шутки. В редкие минуты расслабленности лицо Графа оставалось отрешенно-спокойным и почти печальным по контрасту с его обычным "я". Возможно, эта отрешенность и была его сущностью.

– Ну и ладно. – Граф принес стакан из ванной комнаты, налил и выпил одним духом. – Чисто медицинская мера предосторожности, понимаете ли. Чем меньше пьете вы, тем больше мне остается. Таким образом, я еще лучше защищаю свое здоровье... Как я уже говорил, утром я сначала сделаю вам новые документы. Затем отправлюсь на Андраши Ут и разузнаю, где остановились русские делегаты на конференцию. Скорее всего, в «Трех коронах». Весь штат этого отеля укомплектован нашими людьми. Но их могут поселить и еще где-нибудь. – Он достал бумагу и карандаш, что-то написал. – Вот названия и адреса еще семи отелей. Он обязательно окажется в одном из них. У каждого из этих отелей, как вы можете видеть, стоят буквы от "А" до "Н". Когда я позвоню по телефону, то прежде всего назову вас другим именем. Первая буква имени совпадет с буквой, поставленной на этом списке отелей. Понимаете?

Рейнольдс кивнул.

– Кроме того, попытаюсь узнать номер комнаты, в, которой поселился Дженнингс. Это, конечно, труднее. Я произнесу номер наоборот, в виде какого-нибудь разговора на финансовую тему относительно вашего экспортного бизнеса. – Граф убрал фляжку с бренди и встал. – Это практически все, что я могу сделать для вас, мистер Рейнольдс. Остальное – ваша забота. Я не смогу и близко подойти к отелю, где остановился Дженнингс, потому что там мои собственные люди будут наблюдать за ним. Кроме того, в первой половине наступающего дня я буду находиться на дежурстве, а оно продлится до десяти часов вечера. Впрочем, если бы я даже и смог подойти к профессору, то он сразу сообразил бы, что я иностранец. Это будет бесполезно, ибо его сразу насторожит. Кроме того, вы единственный, кто видел его жену и кто может привести все необходимые факты, выдвинуть все нужные аргументы.

– Вы уже сделали более чем достаточно, – заверил его Рейнольдс. – Я жив, не так ли? Таким образом, мне не следует оставлять этот номер, пока я не получу от вас известий?

– Ни на шаг отсюда. Ну а я немного посплю, переоденусь в военную форму и начну свои ежедневные упражнения в терроризировании подчиненных. – Граф криво улыбнулся. – Вы не можете себе представить, мистер Рейнольдс, как себя ощущаешь, когда тебя так безумно любят. До свидания.

Рейнольдс не тратил времени напрасно, когда ушел Граф. Чувствуя себя отчаянно уставшим, он запер дверь в номер, закрепил ключ так, чтобы его невозможно было вытолкнуть снаружи из замочной скважины, поставил стул спинкой, подперев им ручку двери в качестве дополнительной предосторожности, запер окна в комнате и ванной, расставил на подоконниках стаканы и другие бьющиеся предметы, что является, как известно, лучшим способом предупреждения о вторжении грабителей, о чем он знал по прошлому опыту. Он сунул под подушку автоматический пистолет, разделся и с чувством блаженства забрался в постель.

Несколько мгновений он перебирал события последних нескольких часов: вспомнил о терпеливом и добром Янчи, внешность и философия которого находились в таком невероятном противоречии с пережитым жестоким прошлым; подумал о в такой же степени загадочном Графе; вспомнил и о дочери Янчи, которая до сего времени оставалась для него просто парой голубых глаз и золотистых волос, за которыми он пока не мог разглядеть личности; подумал о Шандоре, тоже добром в своем роде, как и его шеф; и об Имре, о его нервных бегающих глазах...

Он попытался также представить себе завтрашний, точнее, уже сегодняшний день. Прикинуть свои возможности встретиться со старым профессором, выработать оптимальный вариант разговора с ним, но он слишком устал, мысли скакали беспорядочно, калейдоскопично. Вот и эти калейдоскопические мысли потускнели, превращаясь в ничто. Рейнольдс погрузился в глубокий сон.

* * *

Резкое дребезжание будильника разбудило его через четыре часа. Он проснулся с ощущением сухости во рту и напряженности выспавшегося только наполовину человека. Моментально нажал кнопку будильника, позвонил вниз, заказал кофе, надел халат, закурил сигарету, забрал прямо у порога кофейник, замкнул дверь снова, надел наушники.

Кодовое слово, каким будет объявлено о безопасном прибытии Брайана в Швецию, несло в себе преднамеренную ошибку диктора. Договорились, что диктор скажет: «сегодня вечером», "прошу прощения, следует читать «завтра вечером». Но этим утром передачи Би-би-си на коротких волнах не имели в своем тексте такой преднамеренной оговорки. Рейнольдс снял наушники без всякого разочарования. Он и не ожидал, что это произойдет так скоро. Но и такой отдаленной возможностью не следовало пренебрегать. Выпив кофе, опять лег спать. Ощущая себя отдохнувшим и посвежевшим, проснулся несколько позже часа дня. Умылся, побрился, позвонил и потребовал завтрак, оделся и раздвинул занавески на окнах. Было так холодно, что окна покрыли морозные узоры. Ему пришлось распахнуть окно, чтобы увидеть, что делается на улице. Ветер был слабый, хотя тотчас пронзил его холодом сквозь рубаху, как ножом. Такая погода, мрачно подумал он, хороша для ночи, когда по городу разгуливает секретный агент. При условии, конечно, что секретный агент не замерзнет насмерть. Ленивые и большие снежинки мягко кружились, опускаясь с темного неба. Рейнольдс поежился и торопливо закрыл окно. Именно в этот момент раздался стук в дверь.

Он открыл дверь, и управляющий внес поднос с закрытым салфеткой завтраком Рейнольдса. Если ему и не нравилось выполнять работу своих подчиненных, то он не выразил это ни единым жестом. Напротив, был сама любезность, а присутствие на подносе бутылки имперского «Азцу» – золотистого токая – было достаточно убедительным доказательством почти фанатического стремления ублажить АВО любым способом, который можно только себе представить. Рейнольдс не стал благодарить его, посчитав, что АВО не привыкла рассыпаться в любезностях. Он махнул рукой, отпуская управляющего, но тот сунул руку в карман и достал конверт черного цвета.

– Мне было приказано доставить это вам, господин Ракоши.

– Мне? – резко, но без волнения спросил Рейнольдс. Только Граф и его друзья знали его новое имя. – Когда его доставили?..

– Пять минут назад.

– Пять минут назад... – Рейнольдс холодно уставился на управляющего, театрально понизив голос на целую октаву. Мелодраматические нотки и жесты, которые могли бы вызвать смех у него дома, здесь, в этой запуганной стране, начинал понимать он, с готовностью, принимались как настоящие. – Тогда почему оно мне не было доставлено пять минут назад?

– Прошу прощения, товарищ, – голос вновь задрожал. – Ваш... ваш завтрак был почти готов, и я подумал...

– Вам не требуется думать. В следующий раз, когда для меня принесут послание, доставлять его немедленно. Кто принес?

– Девушка. Молодая женщина.

– Опишите ее.

– Это трудно. У меня это плохо получается. – Он заколебался. – Видите ли, на ней было пальто с поясом и большой капюшон. Она невысокая, можно сказать, невысокого роста, но хорошо сложена. Ее ботинки...

– Ее лицо, идиот! Её волосы!

– Волосы закрывал капюшон. Глаза голубые. Очень голубые глаза... – Управляющий ухватился за эту деталь, но потом заколебался и умолк. – Я боюсь, товарищ...

Рейнольдс оборвал его на полуслове и отпустил. Он достаточно узнал. Описание совпадало в какой-то мере с обликом дочери Янчи. Сначала он слегка разозлился – что удивило его самого, – зачем ей было рисковать. Но, поразмыслив, понял, что злится напрасно. Это опасно делать самому Янчи, который был хорошо известен сотням людей. Ему еще опаснее ходить по улицам, чем Шандору и Имре, выделявшимся из толпы фигурами, замеченными еще во время Октябрьского восстания, их помнили слишком многие. А вот молодая девушка не вызовет ни подозрений, ни нареканий, даже если потом начнут спрашивать о ней. То описание, которое дал управляющий, совпадало с обликом тысячи других девушек.

Он разрезал конверт. Послание было коротким, большими печатными буквами:

«ПРИХОДИТЕ СЕГОДНЯ В ДОМ, ВСТРЕТИМСЯ С ВАМИ В КАФЕ „БЕЛЫЙ АНГЕЛ“ МЕЖДУ 8 И 9 ЧАСАМИ».

Подписано "Ю".

Юлия, конечно, не Янчи. Тот не рискнул бы ходить по улицам, тем более назначать встречу в переполненном кафе. О причине изменения в планах Рейнольдс не мог догадаться. Раньше они решили, что Дженнингс после встречи с Рейнольдсом придет домой к Янчи. Могло случиться, что за домом установили слежку полицейские или информаторы. Могла быть и дюжина других причин. По обыкновению, Рейнольдс не стал тратить время на раздумывание. Догадки ни к чему не приведут. В свое время он все узнает от девушки. Он сжег в ванной письмо и конверт, смыл в раковину пепел и уселся за отличную еду.

Время шло. Проходил час за часом. Два. Три. Четыре часа. А от Графа не было никаких сообщений. Или у него возникли трудности с получением информации. Или, что более вероятно, пока не появилась возможность ее передать. Рейнольдс мерил шагами комнату, подходя иногда к окну, чтобы посмотреть на продолжающийся тихий снегопад, покрывающий уже темнеющие улицы города. Он начинал беспокоиться. Ему необходимо было встретиться с профессором, убедить того бежать к австрийской границе, требовалось время на встречу в кафе «Белый ангел», адрес которого он отыскал в справочнике. На все это времени оставалось очень мало.

Пять часов вечера тоже прошло. Еще полчаса... Без двадцати шесть резко зазвонил телефон, нарушив тревожную тишину ожидания. Рейнольдс протянул руку к трубке, добравшись до нее в два прыжка, и поднял ее.

– Мистер Джонатан Буль?.. – тихо и торопливо спросил Граф. Безусловно, это был его голос.

– Буль у телефона.

– Хорошо. Отличные новости для вас, мистер Буль. Я был днем в министерстве. Они заинтересованы в предложении вашей фирмы. Особенный интерес вызывает прокат алюминия. Им хотелось бы обсудить это с вами прямо сейчас, при условии, что вы согласны принять их верхний предел цены – девяносто пять.

– Думаю, моя фирма сочтет ваши условия приемлемыми.

– Тогда сделка состоится. Мы можем переговорить о деталях за обедом. Шесть тридцать не очень рано для вас?

– Вовсе нет. Я буду там. Третий этаж, не так ли?

– Второй. Тогда до шести тридцати. До свидания. – В трубке раздался щелчок, и Рейнольдс опустил ее на рычаг.

Судя по звучанию голоса, Граф торопился и опасался, что его подслушают, но Рейнольдс получил нужную информацию. Буква "Б", с которой начиналась фамилия, означала отель «Три короны», полностью укомплектованный сотрудниками АВО и его агентами. Жаль... Это делало втройне опаснее встречу с профессором. Но по крайней мере он будет знать, куда попал. Все в отеле будет против него. Номер пятьдесят девятый, второй этаж, обед у профессора в шесть тридцать. По идее, в это время номер должен быть пустым. Рейнольдс взглянул на часы и не стал мешкать. Он подпоясал куртку, нахлобучил по самые уши шляпу, привинтил специальный глушитель к своему бельгийскому автоматическому пистолету и положил его в правый карман. В другой карман он сунул фонарик с прорезиненной ручкой. Две запасные обоймы к пистолету он спрятал во внутренний карман пиджака. Затем позвонил управляющему на коммутатор и приказал ни в коем случае не тревожить его ни посещениями, ни телефонными звонками, ни посланиями, ни едой в ближайшие четыре часа. Закрепил ключ в замке, оставил включенным свет для тех любопытных, которые захотят заглянуть в замочную скважину. Открыл окно в ванной комнате и покинул помещение по пожарной лестнице.

Ночь была очень холодной. Густой мягкий покров снега был выше щиколотки, когда Рейнольдс пробирался от здания отеля. Он еще не прошел и двухсот ярдов, когда его куртка и шляпа покрылись таким же пушистым слоем снега, как и тот, который скрипел у него под ногами. Рейнольдс был доволен и холодом, и снегопадом. Холод прогнал с улицы даже сознательных сотрудников полиции и секретной службы. Они не болтались по ним со своей обычной бдительностью. А снег скрывал его своим белым обезличивающим покровом и приглушал все звуки так, что он временами и сам не слышал своих шагов. Эта ночь для охотника, мрачно подумал Рейнольдс.

Он добрался до отеля «Три короны» чуть ли не за три минуты. В наполненной снегом темноте безошибочно нашел дорогу, как если бы всю жизнь прожил в Будапеште. Внимательно осмотрел здание отеля и подходы к нему с противоположной стороны улицы.

Громадный отель занимал целый городской квартал. Главный вход с большими стеклянными двойными дверями, открывавшимися наружу, и еще одной вращающейся дверью, которая вела в вестибюль, ярко освещенный лампами дневного света. Два швейцара в униформе время от времени притоптывали от холода, похлопывая себя по плечам. Они охраняли вход. Рейнольдс увидел, что оба вооружены пистолетами в застегнутых кобурах. Каждый держал в руке по дубинке. Рейнольдс догадался, что они такие же швейцары, как он сам: почти наверняка кадровые сотрудники АВО. Одно ему стало ясно – можно любым способом проникнуть в отель, но только не через главный вход. Все это Рейнольдс отметил, торопливо шагая по противоположной стороне улицы, наклонив голову вперед, чтобы защитить лицо от косого снегопада. Он выглядел обыкновенным прохожим, стремящимся побыстрее попасть домой, к тихому теплу семейного очага. Но едва он исчез из поля зрения швейцаров, как сразу изменил направление и осмотрел «Три короны» со всех сторон, обнаружив, что и там не больше надежды проникнуть внутрь, чем у главного входа. Все окна первого этажа были зарешечены, а окна других казались такими же недосягаемыми, как если бы были на Луне. Оставалась только задняя сторона здания.

Служебный вход находился в глубокой арке, в самом центре заднего фасада. Арка была достаточно широкой и высокой, чтобы пропустить во двор большой грузовик. Через арку Рейнольдс обозрел покрытый снегом двор, образованный зданиями отеля, замыкавшими его со всех четырех сторон. На дальней стороне двора имелся вход, соответствующий главным дверям отеля. Там стояли две-три машины. Над входной дверью в главный корпус здания ярко светила электрическая лампочка. Свет падал во двор еще и из нескольких окон первого и второго этажей. Света было немного, но достаточно, чтобы разглядеть очертания трех пожарных лестниц, уходивших вверх зигзагами маршей, прежде чем затеряться в темноте снегопада. Рейнольдс прошел на угол, быстро огляделся, быстрыми шагами пересек улицу и направился к арке, прижимаясь поближе к стене отеля. У самой арки замедлил шаги, остановился, сильнее нахлобучил на глаза поля шляпы и осторожно выглянул из-за угла.

Сначала он ничего не мог разглядеть, потому что в глаза ударил вдруг свет мощного фонаря. Это было так внезапно, что ему показалось, будто его обнаружили. Он выхватил из кармана пистолет. Однако луч света, скользнув мимо, стал обшаривать внутренний двор.

Рейнольдс теперь мог видеть, что произошло, потому что глаза вновь приспособились к свету. Солдат с карабином на плече обходил по периметру двор, и луч от его болтающегося на поясе фонаря случайно скользнул в глаза Рейнольдсу; охранник, видимо, не следил внимательно за лучом фонаря и ничего не увидел.

* * *

Рейнольдс вошел в арку, сделал три бесшумных шага и опять остановился. Охранник уходил от него в сторону главного корпуса, и теперь ясно было видно, как тот осматривает покрытые снегом ступеньки каждой пожарной лестницы. Рейнольдс подумал с иронией, для чего охранник проверяет: чтобы чужаки не проникли внутрь, или же чтобы живущие в отеле не выбрались наружу. Скорее, последнее... Из того, что ему сказал Граф, он заметил, что некоторые из гостей предстоящей конференции с большим удовольствием отказались бы от участия в ней в обмен на выездную визу на Запад. Довольно глупая предосторожность, подумал Рейнольдс, особенно если она так очевидна. Любой хорошо подготовленный человек, предупрежденный лучом фонаря, мог бы подняться по лестнице или спрыгнуть с нее, не оставляя следов на нижних ступеньках.

Теперь, решил Рейнольдс, пора. Охранник проходил под электрическим фонарем у дальнего входа и находился от него на максимальном расстоянии. Не было никакого смысла ожидать, когда тот сделает еще один круг. Бесшумно, как тень, как призрак в темноте ночи, Рейнольдс проскочил по булыжной мостовой под аркой и, еле сдержав восклицание, резко остановился, прижавшись к стене и распластавшись по ней, будто хотел слиться с кирпичами кладки. Онемевшими руками он прижался к холодному камню, поля шляпы прижались к стене арки, а сердце колотилось медленно и сильно, так, что даже стало больно груди.

Ты болван, Рейнольдс, свирепо сказал он самому себе, ты чертов болван из детского сада. Ты почти попался на это. Только милость Божья и красная дуга от небрежно брошенной в снег сигареты, упавшей не более чем в двух футах от места, где ты стоял, неподвижный, как камень, и затаивший дыхание, спасли тебя. Ты бы попался. О, ему следовало бы знать, отдать элементарное чувство должного интеллекту АВО и догадаться, что они не делают таких детски простых ошибок, облегчив кому-то возможность забраться в отель или выбраться из него.

Караульная будка находилась внутри двора, в нескольких дюймах от арки, и часовой стоял на ее пороге, опираясь плечами на будку и арку. Часовой находился в каких-то тридцати дюймах от застывшего Рейнольдса: он слышал его спокойное дыхание и шарканье ног по деревянному полу будки, доносившееся до его ушей почти как громовые раскаты.

Рейнольдс знал, что в его распоряжении остаются секунды. Стоит человеку шевельнуться, лениво повернуть голову на пару дюймов влево, и... он будет схвачен. Да и другой часовой, находящийся всего в нескольких ярдах в стороне, обязательно схватит его лучом своего фонаря, когда будет проходить мимо арки. Сразу три варианта лихорадочно обдумывал Рейнольдс. Было только три выхода для него. Он может повернуться и убежать, имея неплохую возможность исчезнуть в снегу и темноте, но тогда усилят охрану отеля и у него не останется и шанса увидеться со старым Дженнингсом... Он мог бы убить обоих часовых. Он никогда не сомневался в своих возможностях сделать это. Он бы их безжалостно уничтожил, если бы возникла необходимость. Но как избавиться от мертвых тел? И если их обнаружат в то время, когда он еще будет находиться в «Трех коронах», то он никогда оттуда не выйдет живым. Оставался третий выход, дающий хоть какие-то надежды на успех. На дальнейшее обдумывание времени не оставалось. Чего тянуть!

Он вытащил пистолет, крепко сжал рукоятку обеими руками, тыльную сторону левой ладони сильно прижал к арке, чтобы не дрогнула рука. Глушитель, навинченный на конец ствола, мешал точно прицелиться, снегопад удваивал эту трудность, но единственную возможность следовало использовать. Солдат с фонариком находился в стороне, примерно в десяти футах. Охранник в будке откашливался, перед тем как сделать своему товарищу какое-то замечание. В этот миг Рейнольдс медленно нажал на спусковой крючок. Раздался мягкий звук – «плоп», пистолет с глушителем выстрелил, и все остальное потонуло в хлопке фонаря над входом, разлетевшемся на тысячи кусочков. Посыпались осколки стекла, ударяясь о стену и будку и бесшумно падая в снег. Для охранника в караульной будке глухой хлопок пистолета с глушителем слился со звоном разбитого стекла. Человеческий слух не способен был отделить эти звуки один от другого – слышался лишь громкий звук.

Часовой уже бежал через двор к дальнему входу, а охранник с фонариком бежал рядом с ним.

Рейнольдс был рядом. Он миновал караульную будку, резко повернул направо, легко пронесся по дорожке, протоптанной в девственном снегу ходившим кругами часовым, миновал одну пожарную лестницу, повернул, бросился в сторону и подпрыгнул, ухватившись за поручень другой. На миг он почувствовал опасность, когда пальцы стали соскальзывать с холодной гладкой стальной арматуры. Он отчаянно напрягся и удержался за поручень, подтянулся, схватился за ступеньку. Через мгновение он стоял на первом пролете пожарной лестницы. Снег на ступеньках оставался таким же чистым и белым, никто не наступал тут на него.

Шагая через несколько ступенек сразу, он добрался до второго пролета, находившегося на уровне второго этажа. Согнулся, присел на корточки, сжался, стараясь сжаться до как можно меньших размеров, потому что охранники неторопливо возвращались к арке, разговаривая друг с другом. Они были убеждены, как понял Рейнольдс из их беседы, что горячее стекло треснуло на морозе, и не считали более необходимым беспокоиться о происшедшем. Рейнольдс не был этим удивлен. Пуля, отрикошетившая от крепких стен, вряд ли оставила какой-либо след. Она лежит, наверное, под плотным снежным ковром и будет, лежать там еще много дней. На их месте он, возможно, и сам подумал бы так же. На всякий случай охранники обошли вокруг стоявших машин, посветили фонариком по нижним пролетам пожарных лестниц, и к тому времени, когда они закончили свой поверхностный осмотр, Рейнольдс уже был на платформе, находящейся на уровне третьего этажа, перед двойными деревянными дверьми.

Он попытался их открыть, осторожно и напористо но те были заперты изнутри. Иного он ничего и не ожидал. Медленно, с чрезвычайной осторожностью, потому что руки онемели, а малейший звук мог его выдать, он вынул нож, без щелчка освободил лезвие из рукоятки, всунул его в щель между дверьми и нажал вверх. Буквально в считанные секунды он оказался внутри здание и уже закрывал за собой стеклянные двери.

В помещении было совершенно темно, но вытянутые руки скоро подсказали ему, где он находится. Тяжелая прохладная поверхность, кафель на стенах, мраморные раковины, хромированные ручки могли быть только в ванной. Он бесшумно задернул занавески. У охранников во дворе не будет причин волноваться, если зажжется свет. Точно так же он мог появиться в любом другом номере. Поэтому он прошел к двери и включил свет.

Большая комната со старомодной ванной. Три стены покрыты кафелем. У одной – два больших бельевых шкафа. Рейнольдс не стал тратить время на осмотр. Он прошел к раковине, открыл кран, пока не наполнил раковину горячей водой, и опустил руки в воду. Этот действенный метод восстановления кровообращения в онемевших и замерзших руках, хотя и болезненный, но зато быстрый, был сейчас для Рейнольдса очень кстати. В пальцы словно вонзились тысячи иголок. Он высушил руки, вынул автоматический пистолет, выключил свет, открыл дверь и выглянул в нее. Обнаружилось, он оказался в конце длинного коридора, покрытого роскошным ковром, как это и положено в отеле, которым управляет АВО. По обеим сторонам коридора шли двери. Прямо напротив располагался номер пятьдесят шестой, следующий был пятьдесят седьмым. Ему повезло. Случай привел его прямо в то крыло здания, где в данный момент находился Дженнингс и, вероятно, с ним еще горстка ученых высшего класса. Когда же взгляд его достиг конца коридора, он напрягся и отпрянул от двери, бесшумно закрыв ее за собой: поздравления самому себе были несколько преждевременными, мрачно подумал он. Невозможно было спутать стоящую, и заложившую руки за спину фигуру в форме в дальнем конце коридора, и смотревшую в покрытое изморозью окно – охранника АВО мало с кем можно спутать.

Рейнольдс уселся на край ванны, закурил сигарету и стал размышлять, какой следующий шаг надлежит сделать. Конечно, нужно спешить, но положение не столь отчаянное, чтобы поступать необдуманно. На этой стадии скоропалительный шаг может всему повредить.

Охранник, по всей вероятности, будет находиться там, где находится. Так же очевидно, что он, Рейнольдс, не может пройти в номер пятьдесят девятый до тех пор, пока в коридоре находится охранник. Вот задача. Убрать охранника... Подкрасться к нему по ярко освещенному коридору длиной в сто двадцать футов. Существуют разные способы самоубийства, но мало какие из них являются более глупыми. Охранник должен прийти к нему сам. Прийти, ничего не подозревая. Внезапно Рейнольдс усмехнулся, погасил сигарету и быстро встал. Граф, подумал он, оценил бы это.

Он снял шляпу, пиджак, рубашку, галстук, швырнул их в ванную, пустил горячую воду, взяв кусок мыла, намылился, покрыв лицо толстым слоем белой пены до самых глаз. Ему известно, что его словесный портрет выдан каждому полицейскому и сотруднику АВО Будапешта. Он тщательно вытер руки, взял в левую руку пистолет, накинул на него полотенце и открыл дверь. Негромко окликнул охранника, но голос очень отчетливо прозвучал в коридоре. Охранник сразу повернулся, привычно хватаясь за кобуру, но сдержал движение, увидев всего в мыле и пене человека, который жестикулирует ему на другом конце коридора. Открыл рот, собираясь что-то сказать, но Рейнольдс универсальным жестом прижатого к губам пальца торопливо указал ему, чтобы тот молчал. Секунду охранник колебался, но увидев, что Рейнольдс энергично призывает его жестами, побежал по коридору, бесшумно касаясь резиновыми подметками ботинок толстого ковра. Когда он подбежал к Рейнольдсу, в руке его уже был пистолет.

– На пожарной лестнице снаружи человек, – прошептал Рейнольдс, нервно теребя полотенце, и, незаметно переложив пистолет, взялся за ствол правой рукой. – Он пытается открыть дверь и войти.

– Вы в этом уверены? – хриплым шепотом спросил охранник. – Вы его видели?

– Я видел его, – дрожащим от нервного возбуждения голосом повторил он. – Но он не может заглянуть внутрь. Занавески опущены.

Глаза охранника сузились, а толстые губы растянулись в улыбке почти волчьего предвкушения. Только небу известно, какие бешеные мечты о славе и продвижении по службе крутились в этот миг в его голове. О чем бы он ни думал, но только не о подозрительности и осторожности. Он отодвинул Рейнольдса в сторону, раскрыл дверь в ванную комнату, а Рейнольдс, освобождая руку от полотенца, прошел вслед за ним. Удар по затылку... Он поймал падающее тело охранника и осторожно опустил на пол. Открыть шкаф с бельем, разорвать пару простыней, связать лежавшего без сознания охранника и забить кляп в рот, поднять, запихнуть в шкаф и запереть – на все это тренированным рукам Рейнольдса потребовалось только две минуты.

Еще через пару минут со шляпой и перекинутым через руку плащом, очень сильно смахивая на идущего в гости посетителя отеля, Рейнольдс стоял у номера пятьдесят девять. У него в запасе было полдюжины ключей-отмычек вместе с четырьмя полученными от управляющего отеля, в котором остановился он сам, – ни один из ключей не подходил.

Рейнольдс замер от неожиданности. Это было непредвиденным, чего он никак не ожидал. Он бы мог гарантировать вход в двери любого отеля с этими ключами, но рисковать сейчас и выламывать дверь он не мог. Высаженный силой замок уже не закроешь. Если сопровождающий профессора охранник увидит открытую дверь, которую он запирал, то немедленно что-то заподозрит и произведет обыск.

Рейнольдс двинулся к следующей двери. По обеим сторонам коридора только каждая вторая дверь имела номер. Вполне логично было предположить, что двери без номеров ведут в ванные комнаты, соединяющиеся с каждым номером. Русские бронировали своим известнейшим ученым лучшие номера, создавали удобства, которые в других, более цивилизованных странах обычно предоставляются кинозвездам, аристократии и сливкам общества.

Естественно, и эта дверь тоже была заперта. В таком оживленном отеле коридор не мог оставаться пустым на неопределенно долгое время. Рейнольдс вставлял и вытаскивал ключи из замка со скоростью и ловкостью артиста. Снова ему не повезло. Он достал фонарик, опустился на колени и уставился в щель между дверью и косяком. Тут ему повезло. Большая часть дверей в континентальной Европе навешивается на косяк, и язычок замка остается недоступным. Но в данном случае дверь входила в косяк. Рейнольдс быстро достал из бумажника длинную пластинку жесткого целлулоида. В некоторых странах обнаружение такого предмета у грабителя стало бы достаточным поводом, чтобы поставить его перед судьей по обвинению в обладании орудием взлома. Он просунул целлулоидную пластинку между дверью и косяком, взялся за ручку, потянул дверь на себя, поворочал пластинкой из стороны в сторону, ослабил дверь, толкнув ее назад. Замок громко щелкнул, и мгновенно Рейнольдс оказался внутри.

Помещение оказалось именно ванной комнатой, повторяющей в деталях ту, которую он только что покинул, лишь положение дверей было различным. Двойной шкаф для белья оказался справа, когда он вошел во вторые двери. Он открыл этот шкаф, увидел с одной стороны полки, а другая половина шкафа была пустой. Во всю длину в дверцу вделано было зеркало. Закрыв шкаф, отметил, что в нем удобно будет спрятаться. Но он надеялся, что укрытие ему не понадобится.

Он прошел к двери, ведущей из ванной комнаты в спальню, и посмотрел в замочную скважину. Там было темно. Дверь открылась, когда он нажал на ручку, и он вступил в темноту, быстро обшаривая помещение узким лучом фонарика. Пусто. Подошел к окну и, убедившись, что никакой свет не будет замечен сквозь закрытые жалюзи и тяжелые шторы, перешел к другой двери, включил свет и повесил шляпу на ее ручку, чтобы нельзя было подглядеть в замочную скважину.

Рейнольдс имел немалый опыт в обыскивании помещения. Ему потребовалась всего минута, чтобы тщательно осмотреть картины и потолки, убедиться, что нигде нет отверстий для подглядывания. И всего за двадцать секунд он нашел обязательный микрофон, спрятанный за решеткой вентилятора над окном. После этого он сосредоточил внимание на ванной комнате. Осмотр ее занял секунды. Ванна была встроенной, и потому за ней ничего нельзя было спрятать. Ничего не обнаружилось и за раковиной, и за шкафчиком, и за занавесками душа. Старомодный душ крепился болтом к потолку.

Он как раз задергивал занавеску, когда услышал в коридоре приближающиеся шаги, всего в нескольких футах. Звук шагов, конечно, заглушал толстый ковер. Он пробежал в комнату, выключил свет. Шли явно два человека. Он это слышал, слышал их голоса и надеялся, что голоса заглушат щелчок выключателя. Он снял шляпу с ручки, быстро прошел в ванную комнату, закрыл за собой дверь почти полностью и приготовился наблюдать в образовавшуюся щель между косяком и комнатой. Ключ повернулся в замке, и в номере появился профессор Дженнингс. С ним вошел, еле держась на ногах, высокий, могучий человек в коричневом костюме. Был ли то сотрудник АВО, назначенный охранять профессора, или просто коллега Дженнингса, определить невозможно. Но одно было достаточно ясно: он принес с собой бутылку и два стакана, значит, намеревался остаться надолго.

Глава 5

Рейнольдс держал в руке пистолет, но даже не осознавал этого.

Если спутник Дженнингса захочет посетить ванную комнату, то Рейнольдсу не останется времени, чтобы спрятаться в большом шкафу. А когда его обнаружат, Рейнольдсу останется один выбор: ведь встреча с охранником, живым или мертвым, отрезает ему возможность еще раз вернуться в отель. Для безопасности он должен был предположить, что с профессором пришел охранник. Значит, не представляется никакого шанса вступить в контакт с Дженнингсом. Он понимал, что старый профессор должен уйти с ним этой ночью, хочет он того или нет, но Рейнольдс понимал также и невозможность выйти незамеченным из отеля «Три короны» с не желающим того человеком, которого придется вести под дулом пистолета. Да и по враждебным темным улицам Будапешта вряд ли он мог пройти с таким пленником хоть какое-то значительное расстояние.

Но пришедший с Дженнингсом человек не сделал попытки войти в ванную комнату. Вскоре стало очевидным, что это не охранник. Дженнингс, как казалось со стороны, был явно в дружеских отношениях с этим человеком, называл его Джозефом и обсуждал с ним по-английски настолько специфические научные вопросы, что Рейнольдс даже приблизительно не мог понять, о чем идет речь. Вне всякого сомнения, это коллега-ученый. У Рейнольдса вызвало удивление, что русские позволили двум ученым, одному из них иностранцу, вести свободный спор о таких предметах. Затем он вспомнил о скрытом микрофоне и больше не удивлялся. Сначала больше говорил человек в коричневом костюме, что тоже заставляло немало удивляться, так как Гарольд Дженнингс слыл разговорчивым человеком, и настолько, что иной раз это доходило до степени нескромной болтливости. В дверную щель Рейнольдс увидел, что Дженнингс сильно отличался от того человека, чью фигуру и лицо он запомнил по сотням фотографий. За два года отсутствия в Англии он изменился, пожалуй, больше, чем за десять предыдущих лет. Он казался меньше, каким-то осунувшимся, а на месте пышной копны белых волос осталось всего несколько прядей, едва прикрывавших лысеющую голову. Лицо покрывала нездоровая бледность, и только темные, глубоко сидящие глаза на покрытом глубокими морщинами исхудавшем лице не утратили огня и властности. Рейнольдс улыбнулся, сидя в темной комнате, подумал: что бы русские ни сделали с этим стариком, они не сломили его духа, такого ожидать было бы слишком.

Рейнольдс посмотрел на свои светящиеся часы, и Улыбка слетела с его губ. Время шло неумолимо. Он должен встретиться с Дженнингсом наедине, и как можно быстрей. С полдесятка вариантов, как это сделать, промелькнули перед ним буквально за минуту, но все они не годились, пришлось от них отказаться, как от нереальных или слишком опасных: он не должен рисковать. Несмотря на внешнюю дружелюбность человека в коричневом костюме, он был русским, и к нему необходимо было относиться как к врагу.

Наконец он придумал вариант, который мог иметь какие-то шансы на успех. Конечно, этот вариант тоже был уязвим, мог провалиться так же легко, как и успешно пройти. Но рискнуть было надо. Он бесшумно прошел в ванную комнату, взял кусок мыла, тихо прошел обратно, к большому шкафу, открыл зеркальную дверцу и стал писать на стекле.

Ничего у него не выходило. Сухое мыло скользило по поверхности зеркала и почти не оставляло следов. Рейнольдс беззлобно выругался, неслышно перешел к раковине, очень осторожно повернул кран, потекла тоненькая струйка воды. Он подержал в воде мыло, после чего оно стало писать на стекле так, как ему хотелось. Четкими большими буквами он начертал:

«Я из Англии, избавьтесь поскорее от сво го друга».

Бесшумно, стараясь, чтобы дверь не щелкнула, он открыл дверь ванной комнаты и выглянул в коридор. Коридор был пуст. Всего два шага до двери номера Дженнингса, тихий быстрый стук по деревянной притолоке, и он так же бесшумно вернулся обратно, как и выходил. Он поднял с пола фонарик.

Человек в коричневом костюме уже встал и подошел к выходу, когда Рейнольдс выглянул из полуоткрытой двери в ванную, прижав к губам палец и посигналив фонариком прямо в глаза Дженнингсу какую-то долю секунды. Этого было вполне достаточно. Дженнингс поднял глаза, вздрогнул, увидев в дверях лицо. Предупреждение Рейнольдса о молчании не смогло полностью подействовать. От неожиданности профессор вскрикнул. Человек в коричневом костюме оглянулся около открытой двери, недоуменно осмотрев коридор.

– Что-то не так, профессор?

Дженнингс кивнул:

– Это все моя проклятая голова. Вы же знаете, как она беспокоит меня... Там никого?

– Никого. Совершенно никого. Я бы мог поклясться... Вы плохо выглядите, профессор Дженнингс.

– Да. Извините меня. – Дженнингс растерянно улыбнулся и поднялся на ноги. – Полагаю, мне нужно немного воды и мои таблетки от мигрени.

Рейнольдс спрятался в шкафу за приоткрытой дверцей. Едва он увидел, как Дженнингс зашел в комнату, он тотчас широко распахнул ее. Дженнингс не мог не увидеть зеркало с написанной на нем строчкой. Он еле заметно кивнул, предупреждающе взглянул на Рейнольдса и спокойно прошел к раковине. Для старого человека, не привыкшего к такого рода неожиданностям, это было образцом выдержки.

Рейнольдс верно понял предупреждающий взгляд профессора и едва успел закрыть дверцу шкафа, как гость Дженнингса уже был в ванной комнате.

– Может быть, вызвать врача отеля? – обеспокоенно спросил он. – Тот с удовольствием вам поможет.

– Нет, нет. – Дженнингс проглотил таблетку и запил ее глотком воды. – Я знаю свою проклятую мигрень лучше любого доктора. Нужно выпить три вот эти таблетки и три часа полежать в полной темноте. Я действительно очень сожалею, Джозеф, наш спор ведь только начинал становиться интересным. Но если... вы меня извините...

– Конечно, конечно. – Спутник являл собой воплощение сердечности и понимания. – В любом случае мы должны все сделать, чтобы вы были здоровы и хорошо себя чувствовали к началу конференции в понедельник, на которой вам предстоит произнести вступительную речь. – Еще несколько проявлений симпатии, слова прощания, и человек в коричневом костюме ушел.

Дверь в номер щелкнула и закрылась, и в отдалении послышался легкий звук удаляющихся шагов. На лице Дженнингса отразилась смесь негодования и отчаяния. Он попытался что-то сказать, но Рейнольдс поднял руку останавливающим жестом, подошел к двери в номер, запер ее, вынул ключ, вставил его в дверь между коридором и ванной, обнаружив, что тот подходит, замкнул ее и закрыл дверь между ванной и номером. Только после всего этого он вынул портсигар, предложил профессору, который на это просто махнул рукой.

– Кто вы? Что вы делаете в моем номере? – тихо, но с явным страхом спросил профессор.

– Меня зовут Майкл Рейнольдс. – Он выдохнул облако сигаретного дыма, чувствуя, что ему необходимо покурить для успокоения. – Я покинул Лондон всего двое суток назад. Мне бы хотелось поговорить с вами, сэр.

– Тогда, черт побери, почему мы не можем поговорить в моем номере? – Дженнингс повернулся, чтобы уйти, но тут же дернулся назад, потому что Рейнольдс схватил его за плечо.

– Только не в номере, сэр, – отрицательно покачал головой Рейнольдс, – там, за вентиляционной решеткой над окном, – скрытый микрофон.

– Там... что? Откуда вы это знаете, молодой человек? – Профессор весь подался к Рейнольдсу.

– Я осмотрел номер перед вашим приходом, – извиняющимся тоном пояснил Рейнольдс. – Я появился буквально за минуту до вас.

– И вы нашли микрофон за такое короткое время? – Дженнингс не поверил и проявил бестактность, не скрывая этого.

– Я нашел его сразу. Это моя работа: знать, где искать подобные штуковины.

– Конечно, конечно. Кем вы еще можете быть? Агенты разведки, агенты контрразведки, все эти чертовы шпионы для меня одно и то же. Во всяком случае, из британской секретной службы.

– Популярная, хотя и ошибочная...

– Да, «розы называются иначе»! – Чего бы ни страшился этот маленький человек, определенно, он боялся не за себя. Огонь, о котором он так много слышал, горел в нем так же ярко, как и раньше. – Чего вы хотите, сэр?

– Вас, – спокойно ответил Рейнольдс. – Точнее, этого хочет британское правительство. Меня попросило британское правительство передать вам самое сердечное приглашение и выдвинуть самые...

– Необычно вежливо, должен сказать, со стороны британского правительства, я ожидал этого. Уже давно ожидал. Мои наилучшие пожелания британскому правительству, мистер Рейнольдс, и передайте ему от меня, чтобы оно шло к черту. Может быть, когда они туда доберутся, то найдут кого-то, кто поможет им строить их адские машины, но только не я.

– Страна нуждается в вас, сэр. И нуждается отчаянно.

– Последний призыв, самый возвышенный из всех! – с открытым презрением сказал старик. – Замшелый национализм. Дешевые фразы пустоголовых людей, привыкших размахивать флагами вашего фальшивого патриотизма, который в нашем мире годится разве что для детей, мистер Рейнольдс. Слабоумные карьеристы и те, кто целиком живет во имя войны, они так говорят. А я хочу работать только для мира во всем мире.

– Очень хорошо, сэр! – Дома, криво усмехнувшись, подумал Рейнольдс, серьезно недооценили доверчивость Дженнингса или недооценили тонкость русской идеологической обработки. В подобной обстановке слова звучали отдаленным эхом чего-то такого, о чем недавно говорил Янчи. Он посмотрел на Дженнингса. – Решение, конечно, целиком остается за вами.

– Что?! – Дженнингс удивился и не мог этого скрыть. – Вы это принимаете? Вы принимаете это так легко, хотя вам пришлось преодолеть такое расстояние?..

Рейнольдс пожал плечами.

– Я только посыльный, доктор Дженнингс.

– Посыльный? А что бы произошло, согласись я на ваше нелепое предложение?

– Тогда, конечно, я бы сопроводил вас обратно в Британию.

– Вы бы?.. Мистер Рейнольдс, вы соображаете, что говорите? Вы соображаете, что вы... что вам нужно было бы вывезти меня из Будапешта, из Венгрии через границу?.. – Он говорил все понижая и понижая голос, а когда поднял глаза на Рейнольдса, в них запечатлелся страх. – Вы не обычный посыльный, мистер Рейнольдс, – прошептал он. – Подобные вам люди никогда не являются просто посыльными. – Со внезапной ясностью до старика дошло, и рот его превратился в тонкую белую линию. – Вам никогда не давали задания приглашать меня в Британию. Вам приказали доставить меня обратно. Там не было никаких «если» или «возможно», не так ли, мистер Рейнольдс?

– Не кажется ли вам это довольно глупым, сэр? – спокойно ответил Рейнольдс. – Даже если я в своем положении мог бы позволить себе применить по отношению к вам принуждение, то оказался бы настоящим глупцом, если бы воспользовался подобным приемом. А я ведь не в таком положении. Ну, скажем, мы бы вытащили вас обратно в Британию со связанными руками и ногами. Но там-то не нашлось бы способа заставить вас работать против вашей собственной воли. Давайте не будем смешивать размахивающих флагами с секретной полицией страны-сателлита.

– Я ни на секунду не мог подумать, что вы сможете применить прямое насилие, чтобы доставить меня домой. – Страх все еще светился в глазах старика, страх и сердечная боль. – Мистер Рейнольдс, моя... моя жена еще жива?

– Я видел ее за два часа до своего вылета из лондонского аэропорта. – В каждом произнесенном Рейнольдсом слове была спокойная искренность, а ведь он никогда в жизни не видел миссис Дженнингс. – Она держится. На мой взгляд.

– Можете вы сказать, что она находится в критическом состоянии?

Рейнольдс пожал плечами.

– Ну, судить об этом – дело врачей.

– Ради Бога, человек, не мучайте меня. Что говорят доктора?

– Она все время находится в сознании. У нее небольшие боли, и она очень слаба. И если быть грубо откровенным, она может скончаться в любой момент. Мистер Бэтхерст говорит, что она просто утратила волю к жизни.

– Боже мой, Боже мой! – Дженнингс отвернулся и уставился невидящим взглядом в замерзшее стекло. Но он скоро повернулся с искаженным лицом и наполненными слезами темными глазами. – Я не могу поверить этому, мистер Рейнольдс. Я просто не могу этому поверить. Это невозможно. Моя Катерина всегда была борцом. Она всегда была...

– Вы не хотите верить этому, – прервал его Рейнольдс с холодной жестокостью. – Не важно, как вы себя обманываете, если это успокаивает вашу совесть, вашу драгоценную совесть, позволяющую вам продавать собственный народ со всеми потрохами в обмен на болтовню о сосуществовании. Вы чертовски хорошо знаете, что у вашей жены не осталось ничего, для чего ей стоит жить. Даже не осталось мужа и сына, которые для нее потеряны навсегда за «железным занавесом».

– Как вы осмеливаетесь говорить...

– Меня от вас тошнит. – Рейнольдс мгновенно ощутил вспышку презрения к себе оттого, что так поступает с этим беззащитным стариком, но он ее сразу же подавил. – Вы стоите здесь, произносите благородные речи, держитесь за свои замечательные принципы, а ваша жена в это время умирает в лондонском госпитале. Она умирает, доктор Дженнингс, и вы убиваете ее точно так же, словно стоите у ее постели и душите собственными руками.

– Прекратите! Прекратите! Ради Бога, прекратите! – Дженнингс зажал уши ладонями и горестно качал головой, как отчаявшийся человек. Он провел руками по лбу. – Вы правы, Рейнольдс. Только небо знает, как вы правы. Я отправлюсь к ней завтра, но дело не только в этом. – Он сокрушенно покачал головой. – Как вы можете просить незнакомого вам человека делать выбор между находящейся в безнадежном состоянии женой и единственным сыном? Мое положение невозможно. У меня есть сын...

– Мы знаем все о вашем сыне, доктор Дженнингс, мы не совсем уж так бесчеловечны, – тихо и убежденно проговорил Рейнольдс. – Вчера Брайан был в Познани. Сегодня днем он будет в Штеттине, а завтра утром – в Швеции. Мне только нужно получить по радио подтверждение из Лондона, и мы можем отправляться. Безусловно, в ближайшие сутки.

– Я не верю этому, я не верю этому. – Надежда и недоверие боролись на старом и морщинистом лице, ставшем от этого еще более жалким. – Как вы можете говорить...

– Я ничего не могу доказать и не обязан ничего доказывать, – устало ответил Рейнольдс. – Со всем уважением к вам, сэр, но что, черт побери, случилось с вашим могучим интеллектом? Вы, конечно, знаете, что правительство хочет только одного: чтобы вы снова работали на него. И вы знаете, кроме того, что им известен ваш строптивый характер. И вы знаете, что, если вы вернетесь домой и обнаружите, что ваш сын по-прежнему остается пленником в России, правительство никогда не сможет заставить, вас на него работать, пока вы живы. А это самое последнее, чего бы им хотелось.

Медленно проникался Дженнингс сознанием того, о чем сообщил ему Рейнольдс. И когда проникся, то это отложилось в нем глубоко и прочно. Рейнольдс видел, как новые чувства на глазах завладели душой профессора и тут же отразились на его лице. Видел, как решительность постепенно сменяет беспокойство, печаль и страх, и ему захотелось вдруг рассмеяться вслух от наступившего чувства облегчения, ощущения того, что напряженность в его душе от исхода этой операции была сильнее, чем он предполагал. Дело было сделано. Еще пять минут, еще несколько вопросов, и профессор, окрыленный надеждой увидеть жену и сына в ближайшие несколько дней, готов будет бежать в эту же ночь, сию минуту, так, что его надо, может быть, будет сдерживать. Рейнольдс настойчиво объяснил, что нужно все продумать, и еще важнее сначала получить известие о побеге Брайана. Это немедленно вернуло Дженнингса на землю. Он согласился ожидать дальнейших указаний, повторил несколько раз адрес дома Янчи, пока не заучил его наизусть, согласился никогда не пользоваться этим адресом, только в чрезвычайных обстоятельствах. Полиция могла уже засечь этот дом, насколько понимал Рейнольдс. Профессор обещал продолжать работу и вести себя как обычно.

За то короткое время, что они пробыли вместе, настолько глубоко изменилось его отношение к Рейнольдсу, что он попытался даже убедить его выйти с ним из отеля «Три короны», но Рейнольдс отказался. Было всего половина восьмого, и у него оставалось еще много времени до встречи в кафе «Белый ангел», но он слишком долго уже в этот вечер испытывал судьбу. В любой момент спрятанный в шкафу, связанный охранник мог прийти в себя, начать колотиться в дверь, или проверяющий начальник мог прийти и обнаружить его отсутствие. Он ушел немедленно через окно номера профессора с помощью пары связанных вместе простыней, позволивших ему достаточно низко спуститься, чтобы иметь возможность ухватиться за подоконник окна первого этажа. Еще до того, как Дженнингс поднял вверх простыни и закрыл окно, Рейнольдс уже бесшумно спрыгнул на землю и исчез в темноте и снеге.

* * *

Кафе «Белый ангел» находилось на восточном берегу Дуная, в районе Пешта, напротив острова Святой Маргариты. Рейнольдс вошел в промерзшие двери кафе, когда колокол ближайшей церкви пробил восемь раз. Удары колокола глухо донеслись сквозь снежную пелену.

Контраст между внешним миром перед вращающимися дверями и внутренней обстановкой был резкий и полный. Один шаг через порог – и снег, холод, промозглая тьма и молчаливая пустота безжизненных улиц Будапешта волшебным образом превращались в тепло, яркий свет, веселье, взрывы смеха, разноголосье. Здесь, в битком набитом, прокуренном зале маленького кафе, мужчины и женщины находили выход своему естественному стремлению к общению и желанию отрешиться от железных реальностей внешнего мира. Сначала удивленный Рейнольдс просто обомлел от всего этого шума и гама, от этого оазиса света и тепла в мрачной серости полицейского государства. Но он сразу же сообразил, что коммунисты – неплохие психологи – должны с неизбежностью не только разрешать существование подобных мест, но и положительно поощрять их. Если люди хотят собираться в компании, общаться друг с другом, невзирая на все запреты, они так и делают, то намного лучше для самого государства, чтобы они собирались открыто, пили кофе, вино, портер под внимательным взглядом некоторых доверенных слуг государства, чем они то же самое будут делать тайно, по углам, вынашивать заговоры против режима. Отличные предохранительные отдушины, сухо подумал Рейнольдс. Он остановился на миг у входа и не спеша двинулся вперед. Два стола возле входа были сплошь заняты русскими солдатами, которые пели, смеялись и стучали от удовольствия стаканами по столам. Они довольно безобидны, решил Рейнольдс. Именно поэтому кафе было избрано для встречи. Никто не станет искать западного шпиона в питейном заведении для русских солдат. Это были первые русские, каких видел в своей жизни Рейнольдс, и он счел за лучшее не болтаться вблизи них.

Поэтому прошел в глубь кафе и увидел ее почти сразу, сидевшую в одиночестве за маленьким столиком на двоих. Одета она была в перехваченное поясом пальто с капюшоном, описанном управляющим отеля, но сейчас капюшон был откинут, пальто у шеи расстегнуто. Их взгляды встретились, но она не подала и виду, что узнала его. Рейнольдс сразу же оценил ее осторожность. Поблизости было с полдюжины столов, за которыми пустовало несколько свободных мест. Он остановился в раздумье, за каким из них устроиться, чтобы сидящие не обратили на него внимания. Потом он подошел к столу Юлии:

– Позволите сесть за ваш столик?..

Она взглянула на него, подчеркнуто показав взглядом на маленький пустой столик в углу, опять посмотрев на него, и демонстративно отвернулась, ничего не сказав.

Рейнольдс услышал сдавленное фырканье за спиной, когда садился. Столик он при этом подвинул поближе к ней. Усевшись, спросил шепотом:

– Что-то не так?

– За мной следят. – Она повернулась к нему с враждебным и неприветливым видом.

Клянусь небом, подумал Рейнольдс, она знает, как себя вести.

– Он здесь? – спросил он, и она еле заметно кивнула. – Где?

– На скамейке у двери, возле солдат.

Рейнольдс даже не пытался взглянуть в ту сторону.

– Опишите его.

– Среднего роста, в коричневом плаще, без шляпы, узкое лицо с черными усиками. – Она выглядела все еще неприветливо, и этот вид резко контрастировал с ее словами.

– Мы должны избавиться от него, но не здесь, на улице. Выходите первой, я следом. – Он протянул руку, потрепал легонько ее плечо, наклонился и осклабился. – Я пытаюсь вас подцепить. Вроде бы я сделал вам непристойное предложение. Как вы отреагируете?.. – сказал он громко.

– Вот так. – Она размахнулась свободной рукой и внезапно дала Рейнольдсу такую громкую пощечину, что на миг все в кафе перестали шуметь.

Все поглядели в их сторону, а Юлия, схватив сумку и перчатки, встала и быстро пошла к выходу, не глядя по сторонам. Как по команде, снова послышались смех и разговоры. Рейнольдс знал, что смеялись над ним. Он поднял руку и потрогал пылающую от пощечины щеку. Молодая девушка, раздраженно подумал он, разыграла сцену с излишней натуральностью. Поморщившись, он покачнулся на месте, и как раз вовремя, чтобы увидеть опустевшую крутящуюся дверь, в которую только что вышла девушка, и человека в коричневом плаще, спокойно поднявшегося со своего места у двери, бросившего предварительно на стол мелочь. Коричневый плащ последовал за девушкой, не дав крутящейся двери даже остановиться. Рейнольдс тоже был на ногах; приняв обиженный вид, он демонстративно подчеркивал своим уходом, что не желает оставаться там, где его опозорили. Он знал, что все глядят на него. Он поднял воротник пальто, и опустил поля шляпы, и опять услышал смешки в свой адрес. Когда он подошел к двери, крепкий русский солдат с раскрасневшимся от смеха и выпивки лицом поднялся, что-то сказал Рейнольдсу, похлопав того по спине достаточно сильно, чтобы Рейнольдс ускорил шаг, и согнулся пополам от смеха над своей собственной остротой. Чужой для русских, незнакомый с русскими обычаями, Рейнольдс не имел понятия, как в таких случаях он должен реагировать: испугаться или разозлиться. Он сдержался, ограничившись гримасой, которая выражала нечто среднее между овечьей улыбкой и волчьим оскалом, сделал шаг в сторону и поспешил выйти из кафе.

Снегопад прекратился, и не представляло труда заметить как девушку, так и следившего за ней человека. Свернув влево от кафе, они медленно шли по улице, Рейнольдс последовал за ними, стараясь держаться как можно дальше от человека в коричневом. Так они прошли ярдов двести, потом еще столько же, повернув при этом пару раз за угол. Юлия остановилась на трамвайной остановке, у магазинных витрин. Ее тень скользнула в дверь рядом с навесом от дождя трамвайной остановки. Рейнольдс проследовал мимо, присоединившись к девушке в этом стеклянном убежище.

– Он позади нас, в дверях. – Она нервно глянула через плечо. – Мы должны быть осторожными. Он из АВО.

– Уверен, все люди из АВО опасны только по виду, – грубо сказал Рейнольдс. – В нашем распоряжении не вся ночь. – Он задумчиво посмотрел на нее, потом поднял руки, схватил за воротник. – Предлагаю изобразить, как я вас буду душить. Это должно объяснить, почему вы не кричите, не зовете на помощь. У нас и так слишком пестрое общество.

Тень, которая следовала за Юлией, попалась на эту уловку. Нужно быть уж совсем бесчувственным, чтобы не попасться на нее. Следивший увидел, как мужчина и женщина, пошатываясь, вышли из-под навеса трамвайной остановки, как отчаянно сопротивлялась женщина, стараясь вырваться из рук, схвативших ее за горло, и не колебался. Он бесшумно побежал по утоптанному снегу с дубинкой в правой руке, замахнувшейся для удара. Но так же бесшумно, как бежал, он рухнул на мостовую, когда девушка предупреждающе вскрикнула, а Рейнольдс, обернувшись, ударил бегущего в солнечное сплетение и ребром ладони по шее. Рейнольдс проворно сунул в карман дубинку, которая представляла собой обшитую брезентом сплошную свинцовую трубку, усадил человека под навесом трамвайной остановки на стоящую там скамейку, взял девушку за руку, и они заспешили по улице дальше.

У Юлии от холода стучали зубы, и они должны были отыскать место, где бы могли поговорить без помех. Оставалось единственное такое место – открытое кафе.

И Юлия предложила пойти на остров Святой Маргариты. Часть его, как говорила она, была запрещена для посещения и проверялась патрулями с определенного времени, но к этому распоряжению все относились не слишком серьезно. Патрулировали остров обыкновенные полицейские, а не сотрудники секретной полиции и отличались от сотрудников АВО так же, как мел от сыра. Рейнольдс замерз, как и девушка, поэтому с готовностью согласился пойти сюда, на эту веранду у площадки с гранитными блоками и дорожно-ремонтными машинами, обслуживающий персонал которых исчез с наступлением холодов. Место это по своей уединенности показалось им идеальным.

Здесь Юлия рассказала о последних событиях, происшедших в доме Янчи. Двое неустанно наблюдавших за домом совершили одну ошибку, ставшую для них последней. Они стали слишком самоуверенны и решили, что могут прогуливаться непосредственно мимо гаража, а не по противоположной стороне улицы. И вот однажды, увидев приоткрытую дверь гаража, они позволили любопытству заглушить чувство осторожности и забрались туда. Там их ожидал Шандор. Кто они были, информаторы или кадровые сотрудники АВО, так и осталось невыясненным, ибо Шандор ударил их головами друг о друга несколько сильнее необходимого. Сейчас они находились под замком, запертые на ключ. И теперь Рейнольдс может не опасаясь посетить дом, обсудить окончательный план похищения профессора, но сделать это не ранее полуночи. Янчи особенно, подчеркивал это.

Рейнольдс, в свою очередь, поведал о том, что с ним произошло.

* * *

Юлия сильно дрожала. Рейнольдс удивленно смотрел на нее. На веранде летнего кафе, куда они забрели, было темно и тесно, но зато здесь можно было укрыться от холода и пронизывающего ветра. Через пальто он ощущал теплоту девичьего плеча у своей руки; Рейнольдс взял ее руки в свои, когда она сняла перчатки, чтобы растереть и как-то восстановить кровообращение. Но девушка вырвала руки, словно ее коснулся огонь.

– Что случилось? – озадаченно спросил Рейнольдс. – Пальцы все еще не согрелись?

– Не знаю... Да... конечно... я не замерзла... – Она поежилась. – Это от вас... Вы слишком жестоки... Я боюсь таких бесчеловечных людей.

– Боитесь меня? – недоверчиво спросил Рейнольдс. – Дорогое дитя, я бы не тронул и волоска на вашей голове.

– Не называйте меня ребенком! – воскликнула она с внезапным раздражением и тихо, спокойно добавила: – Я знаю, что вы этого не сделаете.

– Тогда... какого дьявола? В чем я провинился?

– Ни в чем. В этом все и дело. Это не то, что вы делаете, а то, что вы не делаете. Вы не показываете... Вы не проявляете ни чувств, ни эмоций, ни интереса или любопытства. О да! Вы достаточно заинтересованы в выполнении своей задачи. Но методы... то, как вы это делаете, для вас не имеет никакого значения, лишь бы выполнить задачу. Граф говорит, что вы просто машина, механизм для выполнения определенной работы, без всякого проявления человеческой индивидуальности. Он говорит, что вы единственный человек, которого нельзя напугать. Он таких людей опасается. Вообразите, Граф опасается!..

– Воображаю, – вежливо пробормотал Рейнольдс.

– Янчи сказал то же самое. Он утверждает, что вы и не смертны, и не находитесь вне морали, вы просто аморальны. Просто в вас заранее вложили пробританские и антикоммунистические установки, сами по себе не имеющие никакой цены. Он говорит, что ваш выбор убить или не убить решается не на основе правильности такого действия, а просто на основе рациональности, выгодности. Он считает, что вы такой же, как сотни молодых людей, каких он встречал в НКВД, в войсках СС и тому подобных организациях. Людей, которые слепо подчиняются и слепо убивают, не задаваясь вопросом, правильно это или нет. Единственная разница, говорит мой отец, в том, что вы не убьете кровожадно. Только одно это различие и есть.

– Я нахожу друзей, где бы я ни появлялся, – пробормотал в растерянности Рейнольдс.

– Ну вот. Теперь вы понимаете, что я имею в виду? Вас нельзя касаться. Вот хотя бы сегодня вечером. Вы, как бесформенную кучу тряпья, швырнули человека в шкаф в отеле, связали и забили ему рот кляпом. Оставили его там задыхаться. Возможно, он там и задохнулся... Вы ударили другого и оставили его замерзать на снегу. При таком холоде он не протянет и двадцати минут. Вы...

– Я мог бы застрелить первого, – на этот раз спокойно ответил Рейнольдс, – у меня был пистолет, и с глушителем, как вам известно. И вы думаете, что этот парень с дубинкой не оставил бы меня замерзать на морозе, если бы ему удалось опередить меня?

– Вы просто прибегаете к софизмам... И, хуже всего, этот бедный старик – профессор... Вас не волнует ни один из ваших поступков, главное – чтобы он вернулся в Британию, не так ли?.. Теперь он думает, что его жена при смерти, а вы ведь знаете, как на самом деле обстоят дела, и доводите его чуть ли не до сумасшествия, беспокойство и горе его не знают границ!.. Вы заставляете его верить тому, чего нет на самом деле. Вы хотите внушить, что он будет виновен в ее смерти. Зачем, мистер Рейнольдс? Зачем?..

– Вы знаете зачем. Потому что я отвратительный, аморальный, лишенный каких бы то ни было эмоций механизм. Такой же, как чикагский гангстер, который беспрекословно выполняет все, что ему поручат. Вы только что утверждали это, не так ли?

– Я, наверное, напрасно трачу свои усилия, мистер Рейнольдс? – Ее ответ был каким-то ровным, безжизненным.

– Ни в коем случае, – усмехнулся в темноту Рейнольдс. – Могу вас слушать всю ночь. И уверен, что вы не говорили бы с такой откровенностью, если бы не предполагали существования некоторой доли надежды переубедить меня.

– Кажется, вы надо мной смеетесь? Да?

– Противный самодовольный тип, – признался Рейнольдс, взял ее внезапно за руку и прошептал: – Тише. И не шевелитесь.

– Что?.. – Только одно слово успело сорваться с ее губ, и Рейнольдс крепко закрыл рот Юлии ладонью.

Она стала непроизвольно вырываться, но сразу же затихла, тоже услышав скрип шагов по снегу. Они сидели замерев, чуть ли не дыша, пока три полицейских медленно проходили мимо заброшенной веранды летнего кафе по извилистой дорожке, вьющейся между пляжами, полянками и рощицами дубов.

– Кажется, вы утверждали, что эта часть острова Святой Маргариты всегда пустынна?.. – злым шепотом спросил он. – Что сюда зимой никто не приходит?..

– Так всегда было раньше, – пробормотала она. – Я знала, что полицейские здесь патрулируют, но не могла себе представить, что они доходят и сюда. Впрочем, в ближайший час они не вернутся, уверена в этом. Парк большой. Им потребуется немало времени на его обход.

– Вы действительно не предназначены для подобных испытаний, мисс Иллюрина, – тихо сказал он. – Для таких ситуаций годятся очень немногие люди. Вы ведь не потому находитесь здесь и ведете подобную жизнь, что это вам нравится?

– Нравится?! Господи, кому может нравиться такая жизнь! В ней нет ничего, кроме страха, голода и репрессий, а для нас это еще означает бесконечную смену жилья и постоянное опасение слежки: вдруг она уже идет за нами. Нужно быть все время начеку, чтобы не заговорить там, где нельзя, чтобы не заулыбаться в неподходящий момент.

– А вы, если бы представилась возможность, не перешли завтра на Запад?

– Да нет, нет, я не могу, не могу, понимаете?..

– Все дело в вашей матери?..

– Моя мать... – (Он почувствовал, как она невидяще уставилась в темноту.) – Моя мать мертва, мистер Рейнольдс.

– Мертва?.. – удивился он. – Но ваш отец этого не говорил.

– Знаю, что он этого не говорил, – нотки теплоты появились в ее голосе, когда она заговорила об отце. – Бедный дорогой Янчи! Он никогда не поверит в это. Она была мертва уже тогда, когда ее забирали. У нее был туберкулез, целиком было поражено одно легкое, она не прожила бы и пары дней после ареста. Но Янчи никогда этому не поверит. Он перестанет надеяться лишь тогда, когда перестанет дышать.

– Но вы поддерживаете в нем веру...

– Да. Я живу рядом с ним, потому что у Янчи, кроме меня, ничего не осталось в этом мире. Вот почему я не могу его покинуть. Но если бы я попросила его об этом, он завтра же переправил бы меня через австрийскую границу. Он не потерпел бы, чтобы я рисковала ради него своей жизнью, поэтому-то я и говорю ему, что жду возвращения матери.

– Понимаю... – Рейнольдс не знал, что сказать, и задумался, а мог бы сам поступить так, как эта девушка, если бы чувствовал то же, что и она. Он неожиданно вспомнил, что ему показалось, будто Янчи равнодушен к судьбе своей жены. – Ваш отец... и в самом деле разыскивал мать?..

– Вам кажется, что нет, верно? Он обычно, неизвестно почему, производит такое впечатление. – Она помолчала. – Вы этому не поверите... Никто этому не верит, но это так. В Венгрии девять концентрационных лагерей, и за последние восемнадцать месяцев Янчи побывал в пяти из них только ради поисков матери. Побывал... И, как понимаете, снова выбирался оттуда. Это кажется невероятным, скажите?

– Невероятно!.. – тихим эхом отозвался Рейнольдс.

– Он тщательно проверил тысячу... больше тысячи коллективных хозяйств. Вернее, тех, что были до Октябрьского восстания коллективными хозяйствами. Он не нашел ее и там. Он ее никогда не найдет, но он все время продолжает искать... Он будет продолжать ее искать, но так никогда и не найдет.

Что-то в ее голосе привлекло внимание Рейнольдса. Он протянул руку и легко дотронулся до ее лица. Щеки были мокрыми. Она не отвернулась.

– Я говорил, что подобная обстановка не для вас, мисс Иллюрина...

– Юлия. Просто Юлия. Вы никогда не должны произносить эту фамилию. Даже в мыслях не должны ее вспоминать... Почему я говорю вам все это?..

– Кто знает... Но скажите мне больше. Расскажите мне о Янчи. Я слышал о нем немного, но этого мало...

– Что я могу вам сказать? Вы говорите «немного»! Но столько же и я знаю о своем отце. Он никогда не говорит о прошлом. Он даже не станет объяснять, почему не хочет об этом говорить. Наверное, как я думаю, он живет ради людей и помогает всем тем, кто не может сам себе помочь. Это я однажды от него слышала. Думаю, его терзают воспоминания. Он слишком много потерял. И убивал слишком много...

Рейнольдс промолчал, а девушка продолжала:

– Отец Янчи был коммунистическим лидером Украины. Он был настоящим коммунистом и хорошим человеком. Вы можете быть одновременно и тем и другим, мистер Рейнольдс?.. В 1938 году все известные коммунисты Украины умерли в тайных пыточных камерах секретной полиции Киева. Тогда-то все и началось. Янчи казнил палачей и некоторых судей, но слишком многое было против него. Его схватили, отправили в Сибирь, шесть месяцев он провел в подвале транзитного лагеря во Владивостоке, ожидая, когда растают льды и его на пароходе отправят дальше. Полгода он провел в темноте и полной изоляции, не видя ни одного человеческого существа. Кормили его объедками, корками и помоями. Опускали еду через люк. Все охранники знали, кто он такой. Он должен был медленно, очень медленно умирать. Там не было одеяла, постели, а температура – намного ниже нуля. Последний месяц ему перестали давать воду, но Янчи выжил, облизывая наледь на железной двери своей камеры. Они начинали понимать, что Янчи уничтожить невозможно.

– Продолжайте, продолжайте. – Рейнольдс все еще крепко держал руку девушки в своей, но оба об этом забыли. – А после этого?..

– Потом пришел грузовой пароход и перевез его на Колыму. Никто не возвращается с Колымских гор, но Янчи вернулся. – В голосе девушки появился страх, когда она говорила то, о чем наверняка много думала. – Это было худшее время в его жизни. Он никогда не рассказывал, что там происходило. Но уверена, что на свете есть и еще кто-то живой, знающий о случившемся. Я только знаю, что порой он просыпается ночью с посеревшим лицом и повторяет: «давай... давай...» и «быстрей... быстрей...». Это что-то связанное с санками... он и сегодня не может слышать звук колокольчика на санях. Вы видели, что на руках у него нет пальцев. Пальцы – излюбленное место, за которое привязывали узников к аэросаням. Это прием НКВД или ОГПУ, как это тогда называлось. Иногда узников подтягивали слишком близко к аэросаням, и тогда их лица... – Она помолчала немного и продолжала дрожащим голосом: – Думаю, вы согласитесь, что Янчи повезло. Его пальцы. Только его пальцы... И его руки... Эти шрамы на его руках. Знаете, как они появились, мистер Рейнольдс?

Он покачал в темноте головой, и, казалось, Юлия почувствовала это движение.

– Волки, мистер Рейнольдс. Голодные сумасшедшие волки. Охранники ловили их в капканы, запирали, морили голодом и бросали в яму человека и волка. У человека были только руки. У Янчи были только его руки. Поэтому все его тело и руки покрыты сплошными шрамами.

– Это немыслимо... это невозможно... – тихо и глухо шептал Рейнольдс, словно пытаясь убедить себя в том, что все происходило, как хочет он, а не как было на самом деле.

– В горах Колымы все возможно. Это еще не самое худшее. Это ерунда по сравнению с тем, что потом случилось там с ним. Какие-то ужасные, чудовищные, жестокие вещи, о которых он мне никогда не рассказывал.

– А его ладони? Следы распятия на его ладонях?..

– Это не следы распятия. Картинка из Библии неверна. Невозможно распять человека, вбивая гвозди в ладони рук... Янчи сделал что-то немыслимое. Не знаю что. Поэтому они отвезли его в тайгу, в дикий лес. В середине зимы сняли с него всю одежду, прибили его к двум деревьям, росшим рядом, и бросили одного. Они знали, что понадобится лишь несколько минут, чтобы ужасный холод или волки... Он бежал, Бог знает как, но он бежал. Нашел свою одежду там, где ее бросили, и ушел с Колымских гор. Вот тогда все ногти и все последние фаланги пальцев были им потеряны. И на ногах он тоже потерял все пальцы... Вы видели, как он ходит?

– Да. – Рейнольдс вспомнил странно-напряженную походку, подумал о лице Янчи, о доброте его и бесконечном милосердии и попытался совместить это выражение лица с теми поистине нечеловеческими испытаниями, какие пришлось перенести старику. Но слишком велик был контраст. Его воображение отказывалось совместить подобное. – Я бы не поверил, Юлия, если бы мне рассказали такое о любом человеке, пережить так много... Его невозможно уничтожить!

– Я тоже так думаю... Ему потребовалось четыре месяца, чтобы добраться до Транссибирской магистрали в месте пересечения дороги с рекой Леной. Совершенно обезумев, он остановил поезд. Долго находился в беспамятстве, но в конце концов поправился и вернулся на Украину. Это было в 1941 году. Он пошел в армию и через год стал майором. Янчи оказался в армии по той же причине, по какой и большинство украинцев: они все ждали подходящего "случая, чтобы повернуть свои штыки против Красной Армии. Случай представился после нападения Германии... – Девушка долго молчала, потом спокойно продолжила: – Мы теперь знаем, но тогда не знали, что русские говорили всему миру. Они говорили о длительной кровавой битве на Днепре, о выжженной земле, об отчаянной обороне Киева. Ложь, ложь, все ложь! И до сих пор в мире еще не знают правды. – (Он почувствовал, как смягчился ее голос.) – Украинцы принимали немцев с распростертыми объятиями. Им оказали самый замечательный прием, какой когда-либо оказывался армии. Им приносили еду и вино. Украсили улицы. Засыпали солдат ударных частей цветами. Украинские полки, украинские дивизии массами переходили на сторону немцев. Янчи говорил, что в истории не случалось никогда ничего подобного. Вскоре у немцев была армия в миллион русских, которые сражались под немецким командованием. Под командованием советского генерала Андрея Власова. Янчи был в этой армии. Он дослужился до звания генерал-майора и был одним из ближайших помощников Власова. Он сражался вместе с этой армией до тех пор, пока немцы вновь не отступили к его родной Виннице в 1943 году. – Юлия умолкла, долго молчала, потом опять заговорила. – Янчи изменился именно после Винницы. Он поклялся, что никогда снова не будет сражаться, он поклялся, что никогда снова не будет убивать. И он сдержал свое обещание. Вплоть до сегодняшнего дня.

– Винница?.. – полюбопытствовал Рейнольдс. – Что же произошло в Виннице?

– Вы... вы никогда не слышали о Виннице?..

– Никогда.

– Господь милостивый, – прошептала она, – я думала, что весь мир слышал о Виннице.

– Извините, не слышал. Что там случилось?

– Не спрашивайте меня, не спрашивайте меня! – (Рейнольдс услышал протяжный нервный вздох.) – Кого-нибудь другого спросите. Не спрашивайте меня, пожалуйста! Не спрашивайте меня...

– Хорошо, хорошо, – торопливо и удивленно сказал Рейнольдс. Он почувствовал, как девушка вздрагивает от безмолвных рыданий, и неловко потрепал ее по плечу. – Оставим. Это не важно.

– Спасибо, – сдавленно сказала она. – Это почти все, мистер Рейнольдс. Янчи отправился навестить свой старый дом в Виннице. Русские поджидали его там. Им долго пришлось сидеть в засаде... Его поставили командовать украинским полком, состоявшим из задержанных дезертиров. Им вручили устаревшее оружие и не дали никакой военной формы, заставили пойти в безумную атаку на немцев. Это случилось с десятками тысяч украинцев. Он был захвачен в плен немцами. Он бросил оружие и перешел на их сторону. Его узнали. Остаток войны он провел с генералом Власовым. После войны Украинская освободительная армия разделилась на несколько групп. Некоторые из них, верьте этому или не верьте, все еще существуют. Именно тогда он встретил Графа. С тех пор они больше не расставались.

– Он действительно поляк, верно? Я имею в виду Графа.

– Да. Именно там, в Польше, они и встретились.

– Вы знаете, кем Граф является на самом деле?

Он скорее представил, чем увидел, как она в темноте отрицательно покачала головой:

– Янчи знает. Один Янчи. Мне известно только, что после отца это самый замечательный человек, каких я только знала. И между ними существует какая-то странная связь. Думаю, потому, что у обоих руки слишком обагрены кровью и ни один из них вот уже сколько лет никого не убивал. Они преданные своему делу люди, мистер Рейнольдс.

– Он в самом деле граф?

– В самом деле, насколько мне известно. Он владел большими угодьями. Озерами, лесами, огромными пастбищами в местечке, носящем название Аугустов, рядом с границами восточной Пруссии и Литвы. Вернее, там, где когда-то были границы. Граф воевал с немцами в 1939 году, затем ушел в подполье. Немцы долго его не могли поймать, а потом все же схватили. Они решили, что будет очень забавно, если заставить польского аристократа зарабатывать на жизнь каторжным трудом. Знаете, что это за труд, мистер Рейнольдс? Это уборка тысяч трупов из Варшавского гетто после того, как с гетто покончили танки. Граф вместе с группой других заключенных убил своих охранников и присоединился к польской армии Сопротивления генерала Бура. Вы помните, что произошло. Маршал Рокоссовский остановил свои русские армии под Варшавой и позволил немцам и польскому Сопротивлению сражаться до смерти в канализации Варшавы.

– Помню, люди говорили, что это была одна из самых жестоких битв войны. Конечно, поляков всех уничтожили...

– Почти всех... остатки, и среди них был Граф, отправили в газовые камеры Аушвица. Но германские охранники позволили почти всем сбежать. Никто не знает почему. Но перед тем немцы заклеймили пленников. У Графа номер выжжен под мышкой. – Она поежилась. – Это ужасно.

– И тогда он встретил вашего отца?

– Да. Они оба были в армии генерала Власова, но не оставались там долго. Бессмысленные бесконечные убийства довели обоих почти до безумия. Банды, которые раньше маскировались под русских, останавливали польские поезда, садились в них, заставляли пассажиров выходить и расстреливали всех, у кого были членские билеты коммунистической партии. А ведь многие из ехавших не имели иного выбора, как держать при себе эти партбилеты, если они сами и их семьи хотели выжить. Поэтому уцелевшие ушли в Чехословакию и присоединились к словацким партизанам в Верхних Татрах.

– Я слышал об этих людях даже в Англии, – подтвердил Рейнольдс. – Это были самые свирепые и наиболее независимые бойцы Центральной Европы.

– Думаю, Янчи и Граф согласятся с этим, – сказала Юлия с жаром, – но они и из Чехословакии очень скоро ушли. На самом деле словаки не были заинтересованы воевать за что-то. Они воевали просто ради того, чтобы воевать. Когда им все надоело, они начали воевать между собой. Поэтому Янчи и Граф перебрались в Венгрию. Они здесь уже более семи лет и большую их часть прожили не в Будапеште.

– А сколько времени вы сами живете тут?

– Столько же, как и они. Первое, что сделали Граф с Янчи, – это приехали за нами на Украину. Они забрали нас с матерью и через Карпаты и Верхние Татры добрались сюда. Как ни странно это звучит, но для меня это оказалось самым замечательным путешествием в моей жизни. Лето было в самом разгаре. Сияло солнце. Граф и Янчи знали всех, повсюду имели друзей. И я никогда не видела маму такой счастливой.

– Да... – Рейнольдс постарался отвлечь внимание девушки от этой темы. – Остальное я знаю. Граф сообщает, над кем нависла опасность гильотины, и Янчи их спасает. Я разговаривал только в Англии с десятками людей, которых Янчи спас от смерти. Странно, но среди них нет ненавидящих русских. Все они хотят мира. Янчи всех их убедил молиться за мир. Он даже пытался обратить в свою веру и меня.

– Я говорила вам, – сказала Юлия сердечно, – он замечательный человек. – Она помолчала минуту-другую и неожиданно спросила: – Вы ведь не женаты, мистер Рейнольдс, не так ли?

– А какое это имеет значение?.. – Рейнольдс был озадачен таким поворотом разговора.

– У вас нет жены, нет любимой, не правда ли? Вообще у вас нет девушки... И, пожалуйста, не говорите «нет» и «не беспокойтесь, никто не посягает на вашу личную свободу», потому что это прозвучит грубо, жестоко и несколько вульгарно. Лично я не считаю, что вам присущи такие качества.

– Да я даже рта еще не успел раскрыть, – возразил Рейнольдс. – А относительно вашего вопроса скажу, что вы угадали. Его любому нетрудно отгадать. Мой образ жизни и женщины – это взаимно исключающие друг друга понятия. Несомненно, вы это тоже вполне понимаете.

– Я знаю это, – тихо сказала она, – но я знаю также, что два-три раза за этот вечер вы отвлекли меня от... от разговора на неприятные темы. Бесчеловечные монстры обычно не беспокоятся о подобных тонкостях. Сожалею, что так назвала вас, но если бы я этого не сделала, то не узнала бы, как была не права. Я ошибалась и узнала об этом раньше Янчи и Графа, которым еще только предстоит переменить свое мнение о вас. Если бы вы только знали, как много значат эти два человека для меня! Обычно они всегда оказываются правыми, а я ошибаюсь. Однако на этот раз я узнала правду раньше них.

– Не сомневаюсь, что вам ясно, о чем вы говорите... – вежливо начал Рейнольдс.

– Представьте выражение их лиц, когда я расскажу, что сегодня вечером целых десять минут рука мистера Рейнольдса обнимала меня, – с наигранной застенчивостью сказала она, но в голосе проскальзывали искорки смеха. – Вы обняли меня за плечи, когда подумали, что я плачу... Да, впрочем, я и в самом деле плакала, – призналась Юлия. – Ваша волчья шкура становится слишком тонкой, мистер Рейнольдс.

– Господи Боже мой!

Рейнольдс на самом деле удивился, обнаружив, что обнимает девушку за плечи и чувствует прикосновение ее волос к ладони своей окоченевшей руки. Смешавшись, он пробормотал невнятные извинения и только было собрался убрать руку, как вдруг замер в полнейшей неподвижности и рука его крепче сжала плечи девушки, а губы приблизились к самому ее уху.

– Мы не одни, Юлия, – прошептал он.

Он скосил глаза и убедился в том, что уже подсказал ему чрезвычайно обостренный слух. Снегопад прошел, и он отчетливо увидел, как к их убежищу бесшумно приближаются трое. Он заметил бы их и раньше, в сотне футов, если бы так не расслабился. Второй раз за эту ночь Юлия ошиблась относительно полицейских. Но на этот раз от них невозможно было скрыться. Бесшумное приближение их являлось несомненным подтверждением того, что те знали, что здесь кто-то есть.

Теперь Рейнольдс не колебался. Правой рукой он обнял Юлию за талию, наклонился и поцеловал. Сначала она инстинктивно попыталась оттолкнуть его и отвернуть лицо, напрягшись всем телом в его объятиях, но сразу же успокоилась, поняв в чем дело. Ведь она была дочерью своего отца и быстро схватывала суть происходящего. Она обняла его рукой за шею.

Потянулись томительные секунды. Десяток, другой... Полицейские не спешили выдать себя, а ему все труднее становилось думать о них... Впрочем, для него эти объятия не были неприятны. Он почувствовал, как рука девушки обняла его крепче, когда вспыхнул мощный луч фонаря и веселый низкий голос произнес:

– Клянусь небом, Штефан, меня не интересует, что говорят люди. С молодым поколением у нас все в порядке. Ты только посмотри, на термометре двадцать градусов мороза, а эти молодые будто на пляже Балатона в самый разгар жаркого лета. Эй, не торопись, молодой человек! – Крупная рука протянулась из темноты вслед за лучом фонаря и толкнула Рейнольдса, поднявшегося на ноги и прислонившегося к стене. – Что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, что ночью здесь запрещено находиться?

– Я об этом знаю, – виновато пробормотал Рейнольдс, изобразив некую смесь страха и смущения. – Извините... Нам больше некуда пойти.

– Чушь!.. – зарокотал веселый голос. – Когда я был в вашем возрасте, молодой человек, не было лучше места, чем в уютных уголках за занавесками в «Белом ангеле». Всего несколько сотен метров отсюда.

Напряжение Рейнольдса несколько ослабло. Этого человека наверняка не было необходимости бояться.

– Мы были в «Белом ангеле»...

– Покажите ваши документы, – потребовал другой голос жестко и холодно. Злобный и мелочный голос был настойчив. – У вас они имеются?..

– Конечно они у меня есть, – ответил Рейнольдс совершенно спокойно. Он сунул руку во внутренний карман куртки и нащупал рукоятку пистолета, когда снова раздался голос первого полицейского.

– Не будь глупцом, Штефан! Ты все проявляешь бдительность. Начитался всяких ужасных триллеров. Или ты, может быть, думаешь, что он является западным шпионом, засланным сюда для выяснения вопроса, насколько можно ожидать сотрудничества от молодых девушек Будапешта, если опять начнется восстание? – Он расхохотался, наклонился, похлопав себя по бедру, очень довольный своей остротой. Потом медленно выпрямился. – Кроме того, он такой же житель Будапешта, как и я. Вы сказали «Белый ангел»?.. – внезапно задумчиво спросил он. – Выйдите-ка сюда вы оба.

Они напряженно поднялись, вышли. Луч фонаря обшарил их и уперся прямо в лицо Рейнольдса, и тому пришлось зажмуриться.

– Это он. Точно, – весело объявил полицейский. – Это тот, о котором нам рассказывали. Погляди-ка, у него на щеке все еще видны отпечатки каждого пальца... Нет ничего удивительного, что ему не хочется возвращаться туда опять. Странно, что ему там чуть челюсть не выбили. – И он направил луч фонаря на моргающую Юлию. – Похоже, что и она это могла сделать. Сложена как боксер. – Он не обратил внимания на возмущенное хмыканье Юлии и, повернувшись к Рейнольдсу, наслаждаясь собой, погрозил ему указательным пальцем. – Вам необходимо быть осторожным, молодой человек, – преувеличенно торжественно, не без юмора посоветовал он. – Красивая у вас девушка, как вы сами знаете, но, если она такая толстушка в двадцать лет, подумайте, что из нее получится, когда ей перевалит за сорок... Вам следовало бы посмотреть на мою жену. – Он снова захохотал и махнул рукой, показывая, что отпускает их. – Давайте отсюда, дети мои. В следующий раз, если попадетесь, вас ожидает кутузка.

Через пять минут они расстались на мосту, как раз когда опять повалил снег.

Рейнольдс взглянул на светящийся циферблат.

– Девять. Через три часа я буду на месте.

– В таком случае мы будем ждать вас. У меня как раз хватит времени, чтобы рассказать, как я чуть не выбила вам челюсть и как холодная ледяная вычислительная машина обнимала и, затаив дыхание, целовала меня целую минуту.

– Тридцать секунд всего-то, – возразил Рейнольдс.

– Не меньше полутора минут. И я им сначала не скажу, по какой причине. Не могу дождаться, чтобы насладиться их видом после моего рассказа.

– Вы можете рассказывать им все, что хотите, – усмехнулся Рейнольдс, – но не забудьте сообщить, как вы будете выглядеть в сорок лет.

– Этого не скажу, – возразила она, стоя так близко к нему, что он заметил веселые искорки в ее глазах. – После всего происшедшего между нами, – торжественно сообщила она, – это значит меньше, чем рукопожатие. – Она поднялась на цыпочки, провела легко губами по его щеке и торопливо исчезла в темноте.

Целую минуту Рейнольдс глядел ей вслед, задумчиво потирая щеку, потом добродушно ругнулся про себя и отправился в противоположную сторону, наклонив голову и надвинув поля шляпы на глаза, чтобы защититься от снега.

* * *

Не замеченный никем, Рейнольдс добрался до своего номера в отеле, забравшись туда по пожарной лестнице. Было двадцать минут десятого. Он очень замерз и сильно проголодался. Включив обогреватель, удостоверился, что никого не было в его номере, пока он отсутствовал, вызвал по телефону управляющего, который сообщил, что никто к нему не наведывался и никаких писем не приходило, что конечно же тот будет счастлив принести обед даже в такой поздний час. Управляющий пояснил, что шеф-повар как раз собирался отправиться спать, но посчитает за честь показать мистеру Рейнольдсу, как надо готовить экспромтом. Рейнольдс довольно грубо ответил, что для него имеет значение быстрота приготовления, а кулинарное искусство может подождать до следующего дня.

Он быстро прикончил обед и большую часть бутылки «Сопрони» как раз после одиннадцати часов и собрался уходить, хотя до встречи оставался еще почти час. Однако если на «мерседесе» Графа расстояние до места встречи было бы преодолено за шесть-семь минут, то пешком на это потребуется времени гораздо больше, тем более что придется идти не прямым путем.

Он сменил рубашку, галстук и носки, снятую одежду аккуратно свернул и уложил в чемодан, чтобы ничего не оставлять в этом номере, который он больше никогда не увидит. Он потеплее оделся для предстоящего путешествия в зимнюю ночь, вставил в замочную скважину входной двери ключ и опять покинул номер по пожарной лестнице. Уже спустившись вниз, он услышал, как где-то настойчиво трезвонит телефон, но не придал этому значения, потому что звонок мог раздаваться из любого другого номера.

Рейнольдс появился на улице у дома Янчи через несколько минут после полуночи. Он шел довольно быстро, но все же успел промерзнуть, хотя и остался доволен тем, что совершенно определенно не обнаружил за собой слежки на всем пути от отеля. Теперь остается одно: лишь бы Граф вовремя пришел...

Улица была пустынной. Дверь гаража, когда он подошел к ней, оказалась открытой, как об этом и договаривались заранее. Не замедляя шага, он уверенно прошел в темноте помещения, повернул к двери в коридор у противоположной стены. Едва он сделал шаг, как внутренность гаража внезапно осветилась, а железные двери за его спиной захлопнулись.

Рейнольдс остановился с опущенными вниз руками, не касаясь одежды, и медленно огляделся. Во всех углах гаража с карабинами в руках стояли внимательные и улыбающиеся сотрудники АВО. Все в высоких фуражках и длинных, перетянутых ремнями шинелях. В их принадлежности к АВО не приходилось сомневаться, тупо подумалось Рейнольдсу, в подлинном ошибаться невозможно. Выражение неумолимой жестокости стояло в глазах этих садистов, по трупам прокладывающих свой путь в секретные полиции коммунистических стран всего мира.

Был тут еще и пятый человек. Маленький, стоящий у двери в коридор, с тонким темным интеллигентным еврейским лицом привлек внимание Рейнольдса и завладел им. Едва Рейнольдс посмотрел на него, как тот убрал в кобуру пистолет, застегнул ее, сделал два шага вперед, улыбнулся и шутовски поклонился:

– Как я полагаю, передо мной капитан британской секретной службы Майкл Рейнольдс. Вы очень пунктуальны, и мы искренне и высоко это ценим. Мы в АВО не любим, когда нас заставляют ждать.

Глава 6

Молча и неподвижно стоял Рейнольдс посередине гаража. Ему казалось, что он стоит тут уже целую вечность, переживая внезапность и горькое сознание происшедшего, торопливо пытаясь осмыслить причину появления АВО и отсутствие своих друзей. Но на самом деле он находился в таком состоянии считанные секунды, стараясь изобразить страх, расширив глаза и раскрыв рот. Отвисшая челюсть как нельзя более натурально подчеркивала его внезапные чувства.

– Рейнольдс, – пробормотал он так, как с трудом произнес бы это имя любой венгр. – Майкл Рейнольдс... я не знаю, кого вы имеете в виду, товарищ... Что произошло?.. Почему здесь эти карабины?.. Клянусь, я ничего не сделал, товарищ... я клянусь... – Он прижал руки к груди, умоляюще сжимая пальцы, пока они не побелели, а в дрожащем голосе не зазвучал откровенный страх.

Два охранника, которых видел перед собой Рейнольдс, сдвинули мохнатые брови и поглядели друг на друга с медленным и удивленным восхищением. Но и тень сомнения не коснулась темных довольных глаз маленького еврея.

– Амнезия... – добродушно пояснил он. – Шок, мой друг. Вот почему вы забыли свое собственное имя. Однако это была замечательная попытка с вашей стороны. Если бы я не знал и не сомневался, кто вы есть на самом деле, то я бы, как и мои люди здесь, не знающие про вас ничего, был склонен бы более чем наполовину вам поверить. Британская шпионская служба оказывает нам большую честь, посылая сюда своих лучших людей. Впрочем, я бы и не ожидал ничего иного, кроме лучшего, когда... э... имеется в виду возвращение, скажем так, профессора Гарольда Дженнингса.

Рейнольдс ощутил в глубине желудка какую-то сосущую пустоту и горький привкус отчаяния во рту. Боже, это даже хуже того, чего он сначала боялся. Если они знают об этом, значит, знают все, а это – конец всему. Однако глупое и испуганное выражение так и застыло на его лице, словно приклеенное. Внезапно он затрясся, словно от ужаса перед темной бездной, и затравленно огляделся вокруг.

– Позвольте мне уйти! Позвольте мне уйти! – почти завизжал он. – Я ничего не сделал. Я говорю вам – ничего! Ничего! Я житель Будапешта, товарищ. У меня есть документы. У меня есть партийный билет. Я вам сейчас их покажу. Сейчас покажу... – Рука потянулась во внутренний карман куртки, но тут же замерла от единственного слова офицера АВО, хлестнувшего его, словно хлыстом, хотя произнесено оно было холодно, спокойно и сухо.

– Стоп!

Рейнольдс остановил руку как раз у отворота куртки и медленно уронил ее. Маленький еврей улыбнулся:

– Очень жаль, что вы не проживете так долго, чтобы уйти на пенсию из секретной службы своей страны, капитан Рейнольдс. Очень жаль в самом деле, что вы пошли в эту службу. Я убежден, что театр и кино лишились замечательного великого актера. – Он посмотрел куда-то за плечо Рейнольдса на стоявшего в дверях гаража человека. – Коко, капитан Рейнольдс собирался продемонстрировать нам пистолет или какое-нибудь другое оружие нападения. Освободите его от лишнего груза, дабы он не исполнил этого намерения.

Рейнольдс услышал позади себя стук тяжелых сапог по бетонному полу и невольно вскрикнул, когда ему в спину прямо над почками ударил приклад винтовки. В голове закружилось, он зашатался, но сквозь красную пелену боли почувствовал, как тренированные руки обыскивают его одежду, а маленький еврей что-то бормочет извиняющимся тоном.

– Вы должны простить Коко, капитан Рейнольдс. Он очень прямолинейный в своих подходах человек. Однако опыт научил его обыскивать пленников, и это небольшая демонстрация того, что так гораздо эффективнее, чем просто пригрозить. – Его голос неуловимо изменился. – А... экспонат первый... И что любопытно, бельгийский автоматический пистолет калибра 6,35. Да еще с глушителем! Ни того ни другого невозможно достать в нашей стране. Без сомнения, все это вы нашли на улице... А кто-нибудь узнает это?..

Рейнольдс с трудом напряг глаза. Офицер АВО подбрасывал в руке дубинку, отобранную Рейнольдсом у напавшего на него несколько раньше этим вечером человека.

– Думаю... да... думаю, да... полковник Гидаш...

Сотрудник АВО, которого начальник назвал Коко, попал в поле зрения Рейнольдса. Настоящая гора, а не человек. Рейнольдс это теперь отчетливо увидел. Ростом в шесть футов и четыре дюйма и соответствующего сложения, со сломанным носом и жестоким лицом. Громила взял в руки дубинку, почти скрывшуюся в его огромной, покрытой черными волосами лапе.

– Она принадлежит Герпеду, полковник. Вне всякого сомнения. Видите, вот на ручке его инициалы. Моему другу Герпеду... где ты ее взял? – заорал он на Рейнольдса.

– Я нашел ее вместе с пистолетом, – равнодушно ответил Рейнольдс. – В свертке на углу улицы Бродешадор и...

Он увидел, как мелькнула дубинка, но слишком поздно, чтобы уклониться от нее. Удар дубинки отбросил его к стене, и он сполз по ней на пол. Он попытался встать на ноги, глаза заволокло тьмой, с разбитых губ капала на пол кровь. Он почувствовал языком, что передние зубы зашатались.

– Ну, Коко... – успокаивающе и с упреком сказал Гидаш. – Верни-ка это все назад... Благодарю... Капитан Рейнольдс, вам остается во всем винить только себя. Нам еще неизвестно, является ли Герпед другом Коко или он был его другом. Он уже находился на пороге смерти, когда мы нашли его на той трамвайной остановке, где вы его оставили. – Протянув руку, Гидаш потрепал по плечу осклабившегося гиганта, стоящего рядом. – Но не ошибитесь в оценке моего друга, мистер Рейнольдс. Он не всегда такой. Можете судить по его имени. Правда, оно не его собственное, это кличка знаменитого клоуна и комика, о котором вы, несомненно, слышали. Уверяю вас, Коко может быть в высшей степени забавным... Я видел, как его коллеги корчились от смеха в подвалах на улице Сталина, когда он применял интересные вариации своей... э... техники.

Рейнольдс промолчал и ничего не ответил на этот монолог. Ссылка на камеры пыток АВО, полная свобода, которую предоставлял полковник Гидаш этому садистскому уроду, не являлись ни случайными, ни не связанными между собой. Гидаш пытался нащупать слабость в психике Рейнольдса, точно оценивая реакцию и сопротивление к тому или иному подходу к нему. Гидаш был заинтересован только в определенных результатах, которые необходимо было достигнуть самыми быстрыми методами. Если бы он убедился, что жестокость и насилие дают скорые плоды или являются пустой тратой времени в отношении человека, подобного Рейнольдсу, то, не колеблясь, применил бы или, напротив, отказался бы от них, чтобы искать более утонченные методы. Гидаш выглядел опасным, довольно умным и озлобленным, но в нем не чувствовалось склонности к садизму, которую Рейнольдс, напротив, отчетливо видел в темных тонких чертах лица Коко. Тот подозвал одного из своих людей.

– Пройдите на угол улицы к телефону-автомату. Вызовите сюда автомобиль. Они знают, где мы находимся. – Он улыбнулся Рейнольдсу. – К сожалению, мы не могли поставить машину прямо перед входной дверью. Это бы вас насторожило. А?.. Не так ли, капитан Рейнольдс? – Он взглянул на часы. – Машина будет здесь в ближайшие десять минут, не более. Но этот десяток минут можно провести с пользой. Может быть, капитан Рейнольдс заинтересуется возможностью написать и подписать отчет о своих последних действиях. Не вымышленных, конечно. Проведите его внутрь.

Они провели его внутрь, поставили напротив стола, пока Гидаш усаживался за ним и направлял лампу прямо в лицо Рейнольдсу. С расстояния менее двух футов свет слепил его даже сквозь закрытые глаза.

– Мы запоем, капитан Рейнольдс. Потом запишем слова песни для благодарной аудитории или, по крайней мере, для народного суда. Вас ожидает справедливый суд. Разные там экивоки, прямая ложь и даже попытка тянуть время на пользу вам не пойдут. Быстрое подтверждение уже известного нам может сохранить вам жизнь. Мы бы предпочли избавиться от того, что неизбежно будет считаться международным инцидентом. Мы знаем все, капитан Рейнольдс. Все. – Он покачал головой, словно удивляясь своим воспоминаниям. – Кто бы мог подумать, что ваш друг... – Он щелкнул пальцами. – Я забыл его имя... этот квадратный тип с плечами, напоминающими амбарную дверь... Кто бы мог подумать, что у него такой приятный певучий голос. – Гидаш взял лист бумаги из ящика стола и положил перед собой. Рейнольдс увидел, что бумага исписана каким-то текстом. – Строки довольно неровные, что вполне объяснимо обстоятельствами, но пока и это сойдет. Думаю, у судьи не возникнут трудности с прочтением записи.

Невзирая на глубоко саднящую боль в боку и разбитом рту, Рейнольдс почувствовал прилив бодрости и, наклонившись, выплюнул кровь на пол, стараясь не показать выражение своего лица. Теперь он знал, что никто не заговорил, потому что АВО никого из них не поймала. Видимо, им все же удалось подобраться довольно близко к Янчи и его людям, иначе они не заметили бы работающего в гараже Шандора... Гидаш слишком много уже тут наговорил, чего не стоило бы делать.

Рейнольдс был уверен, что Шандор не мог знать достаточно много из того, что хотелось бы узнать Гидашу. В любом случае они начали не с Шандора. По крайней мере, не тогда, когда бы у них в руках оказались девушка и Имре. Да Гидаш и не был похож на человека, забывающего чье-то имя, особенно имя, которое он узнал лишь сегодняшним вечером. Кроме того, сама мысль, что Шандор заговорил под физическими пытками, а на другое у них просто бы не хватило времени, просто не укладывалась в голове. Гидашу никогда не приходилось, мрачно подумал Рейнольдс, попадать в объятия рук Шандора и никогда не пришлось глядеть при этом в его добрые непроницаемые глаза с расстояния шести дюймов. Если бы они подвергли Шандора пыткам в этой комнате, то сомнительно, чтобы стены тут так и остались на своих местах.

– Допустим, вы начнете рассказ с того, как вам удалось проникнуть в страну, – предложил Гидаш. – Каналы были заморожены, мистер Рейнольдс?

– Проник в страну?.. Каналы?.. – невнятно и тяжело переспросил Рейнольдс распухшими губами и медленно покачал головой. – Боюсь, что не знаю... – Он прервался на слове, отпрыгнул в сторону, гибко извернувшись, потому что в спине и боку вновь возникла невыносимая боль. И все же успел заметить в тени, где скрывался Гидаш, едва уловимый кивок в сторону Коко и движение глаз, лишь позже осознавая, что Гидаш как раз и хотел, чтобы он то и другое заметил. Обрушившийся сверху кулак Коко прошел мимо, лишь кольцо с печаткой сделало жгуче тонкую царапину от виска к челюсти, но Рейнольдс, когда гигант потерял равновесие, не допустил ошибки.

Гидаш вскочил на ноги с пистолетом в руках, два охранника вбежали с карабинами на изготовку. Рейнольдс перенес всю тяжесть тела на одну ногу, ощущая другую так, будто сломал ее, а Коко катался по полу, хватая ртом воздух. Гидаш понимающе улыбнулся.

– Вы сами вынесли себе приговор, капитан Рейнольдс. Обычный житель Будапешта лежал бы сейчас там, где катается от боли несчастный Коко. Здесь в школах не учат каратэ. – С холодным удивлением Рейнольдс сообразил, что Гидаш намеренно спровоцировал этот инцидент, равнодушный к последствиям для своего подчиненного. – Я узнал все, что мне нужно. Отдаю вам должное и понимаю, ломать вам кости будет пустой тратой времени. Улица Сталина ждет вас, капитан Рейнольдс, и некоторые другие, более утонченные формы допроса.

Через три минуты они все разместились в грузовике, подъехавшем к гаражу. Гигант Коко с посеревшим лицом, все еще тяжело дышавший, вытянулся на задней скамье, а полковник Гидаш с двумя охранниками, сидя вокруг, охраняли сидевшего на полу спиной к кабине Рейнольдса. Четвертый охранник расположился в кабине рядом с водителем грузовика.

Удар, визжащий звук, швырнувший всех на пол грузовика с сидений, причем один из охранников упал на Рейнольдса, – все это случилось спустя двадцать секунд, когда они стали поворачивать за ближайший угол.

Удар без всякого предупреждения, которое бы дало хоть полсекунды, чтобы подготовиться к нему. Просто завизжали тормоза, послышался скрежет металла о металл, шины грузовика со скрипом протащились по утрамбованному снегу и самортизировали о кромку тротуара на противоположной стороне улицы.

Они еще валялись на полу грузовика, приходя в себя от неожиданности, и еще не сделали ни одного движения, а двери грузовика распахнулись, вспыхнул свет, внезапно осветивший темную внутренность фургона, и следом, через мгновение, вспыхнули еще два фонаря. Два длинных ствола зловеще сверкнули в свете фонарей, и низкий хриплый голос приказал всем заложить руки за голову. Снаружи раздался тихий голос, стволы и два фонаря отодвинулись в сторону, и в человеке, который, спотыкаясь, вошел в луч света, Рейнольдс опознал сотрудника АВО. За ним почти сразу появился еще один, потерявший сознание, мотор грузовика вновь заработал, и они опять были в пути. Все это не заняло и двадцати секунд с начала и до конца. Рейнольдс мысленно восхитился сноровкой и четкой эффективностью работы профессионалов подобного рода.

В том, кто это такие, он ни минуты не сомневался, но и при всем том, лишь на секунду поймав взглядом держащую один из стволов руку, изуродованную, всю покрытую шрамами, руку с необычной сине-фиолетовой отметиной в середине, мелькнувшую на миг руку, лишь после этого он почувствовал теплую и успокаивающую волну облегчения, нахлынувшую на него. Только в тот момент, не раньше, он мог почувствовать, как был напряжен, как, словно металлические струны, натянуты все его нервы. И уже потом он в состоянии был подумать о всех тех ужасах, которые ожидали менее везучих, – тех, кого допрашивали на улице Сталина.

Снова заныло в боку и заболели разбитые губы. Боль усилилась, потому что теперь его не сковывал страх за ближайшее будущее. Но зато сейчас он вновь мог думать о настоящем. Тошнота волнами накатывала на него, в голове кружилось, и толчками пульсировала кровь. Он понимал, что стоит ему самую малость расслабиться, и тут же сознание покинет его. Но для этого еще не настало время. Позже.

Сжав зубы, чтобы не застонать, с посеревшим от боли лицом, он спихнул свалившегося на него охранника, перешагнул через него и забрал его карабин. Он положил оружие на скамью слева от себя и подтолкнул в глубину фургона. Невидимая рука подхватила карабин и отправила его в темноту. Туда же последовали два других карабина и пистолет Гидаша. Свой пистолет Рейнольдс взял из куртки Гидаша, сунул его обратно в свою куртку и сел на лавку напротив Коко.

Через несколько минут они услышали, что двигатель машины затихает и грузовик тормозит. Стволы в задней части фургона вновь поднялись на несколько дюймов, и хриплый голос посоветовал всем соблюдать абсолютную тишину. Рейнольдс вынул автоматический пистолет, навинтил на него глушитель и прижал ствол к шее Гидаша.

Остановка была короткой. Вопрос со стороны неизвестного. Быстрый резкий ответ. Внутри фургона не слышны были слова, различимы лишь интонации говоривших. Затем, по-видимому, было получено разрешение, зашипел выходящий из тормозов воздух, и они опять отправились в путь. Рейнольдс облегченно откинулся назад на своем сиденье и вновь положил пистолет в карман. На шее Гидаша осталась глубокая красная отметина от глушителя пистолета – болезненный знак от напряженного, рвущего нервы момента.

Они притормозили еще раз. И вновь автоматический пистолет уперся в то же место на шее полковника АВО, но теперь задержка оказалась еще короче. Больше они не останавливались, катили по извилистой гладкой дороге. Приглушенный звук двигателя, как понял Рейнольдс, говорил о том, что они выехали из пригородов Будапешта и теперь дорога шла по сельской местности. Рейнольдс знал, что в городе обычно звук двигателя отражается эхом от ближайших зданий и звучит громче. Он заставлял себя не заснуть ненароком, цеплялся за ускользавшие нити сознания, для чего постоянно напрягал взгляд и старался рассмотреть внутренности фургона. Его глаза привыкли к темноте. В тусклом свете фонаря он уже мог различить две фигуры в низко надвинутых на глаза шляпах. Оба незнакомца, сгорбившись, сидели неподвижно со стволами и фонариками в руках. В их напряженной сосредоточенности чувствовалось что-то почти нечеловеческое. Рейнольдс впервые стал по-настоящему понимать, как Янчи и его друзьям удалось выжить и просуществовать такое длительное время. Снова и снова Рейнольдс поглядывал на лежащих у своих ног людей и видел недоуменное выражение их лиц, волны страха, охватывающие их время от времени, дрожание рук, затекших от длительного неудобного держания их на затылке. Один лишь Гидаш оставался всю дорогу совершенно неподвижным, с каменным и лишенным всякого выражения лицом. Невзирая на хладнокровное отношение к страданиям других, этот человек имел в характере нечто, как признался себе Рейнольдс, что было достойно удивления и даже восхищения. Без какого-либо намека на страх и жалость к самому себе Гидаш воспринял свое нынешнее положение с той же отчужденной холодностью, какая была ему присуща и в момент торжества. Один из людей в задней части фургона направил луч фонарика на кисть своей руки, возможно, чтобы посмотреть на часы, хотя на таком расстоянии Рейнольдсу трудно было определить это. Потом человек заговорил низким голосом, с приложенным ко рту платком, закрывающим нижнюю половину лица. Такой голос мог принадлежать кому угодно.

– Всем снять обувь, но по очереди. Положить обувь на первую скамейку.

На миг Рейнольдсу показалось, что полковник Гидаш собирается отказаться выполнять приказания, – сомнений в том, что у него хватит мужества поступить так, не было, – но пистолет Рейнольдса ткнулся в него, поторапливая и показывая явную бесполезность любого сопротивления. Даже Коко уже вполне пришёл в себя, чтобы, опираясь на локоть и помогая себе обеими руками, снять ботинки за какие-то тридцать секунд.

– Отлично, – сухо произнес человек у двери фургона. – Теперь, джентльмены, снимите шинели. И будет достаточно. – Человек помолчал, наблюдая за выполнением своего приказа. – Благодарю... Теперь внимательно слушайте. Мы сейчас едем по очень тихой и пустынной дороге. Скоро мы остановимся в маленькой хижине у дороги. Ближайшее жилье в любом направлении отсюда – не ближе трех миль. Если вы это жилье попытаетесь искать без обуви в одних носках, то, скорее всего, отморозите ноги, прежде чем найдете его, и совершенно определенно, что обе ноги вам впоследствии ампутируют.

Не сочтите это какой-то драматической угрозой, просто предупреждаю вас. Если же у вас имеется желание попробовать так поступить, то – ради Бога! С другой стороны, – продолжал человек, – в хижине сухо, ветер не продувает и там есть достаточный запас дров. Так что можете вполне поддерживать там теплоту. Утром мимо обязательно проедет какая-нибудь крестьянская телега.

– Зачем вы все это делаете? – спокойно и почти со скукой в голосе спросил Гидаш.

– Зачем вас оставляют в безлюдной местности? Это вы имеете в виду? Или речь о том, что мы пощадили ваши ничего не стоящие жизни?..

– И то и другое...

– Вы могли бы и сами достаточно легко догадаться. Ведь никто не знает, что у нас имеется принадлежащий АВО грузовик. Если вы не окажетесь у телефона, то никто не будет знать об этом, пока мы не доберемся до австрийской границы. Этот грузовик сам по себе является надежным документом по всему маршруту. Что же касается ваших жизней, то с вашей стороны такой вопрос вполне естествен. Те, кто живут мечом, должны ожидать, что от меча они и погибнут. Но мы не убийцы.

Почти сразу, как человек кончил говорить, грузовик остановился. Через какое-то время послышались шаги и задняя дверца распахнулась. Рейнольдс увидел двух людей, стоящих на дороге на фоне занесенных снегом стен маленькой хижины. После приказа «выходить» Гидаш и его люди выбрались из машины, помогая все еще с трудом передвигавшемуся Коко. Рейнольдс услышал легкий щелчок, когда подняли капот для проверки двигателя, но лица рассматривающего двигатель человека он не увидел – просто какое-то серое пятно в темноте. Он выглянул из задней дверцы, увидел последнего из людей АВО, которого загоняли в хижину, увидел, как за ними заперли дверь, вновь услышал щелчок на этот раз опускаемого капота, и почти сразу же три фигуры забрались в фургон, и грузовик вновь уже был в пути.

* * *

Вспыхнул свет. Все торопливо снимали с лиц прикрывавшие носовые платки, и Рейнольдс услышал, как Юлия охнула, посмотрев на него. Это довольно понятно, сухо подумал Рейнольдс, если лицо его выглядело таким же, каким он его ощущал. Первым заговорил Граф:

– У вас такой вид, мистер Рейнольдс, словно вы попали под автобус. Или это, или вы полчаса развлекались с нашим добрым другом Коко.

– Вы знаете его? – хрипло и невнятно спросил Рейнольдс.

– В АВО все знают его. И половина Будапешта тоже с ним лично познакомилась. Он находит себе приятелей, где бы ни появился. Что, кстати, произошло с нашим большим другом? Кажется, он не был в обычном для себя добром расположении духа?

– Я ударил его.

– Вы ударили его?.. – Граф удивленно поднял бровь. Для любого другого человека это движение брови было равнозначно огромному удивлению. – Даже дотронуться пальцем до Коко является само по себе поразительным достижением, но нанести ему боевой удар...

– О, прекратите! – устало и расстроенно попросила Юлия. – Посмотрите на его лицо. Мы должны что-то сделать.

– Оно и в самом деле некрасиво, – признался Граф, потянувшись за своей фляжкой на боку. – Тут поможет только универсальное средство.

– Скажите Имре, чтобы он остановился, – глубоким, низким и властным голосом сказал Янчи. Он внимательно посмотрел на закашлявшегося Рейнольдса, когда жидкость обожгла тому рот и горло, и он поперхнулся. От кашля выступили слезы на глазах, которые он вытирал после очередного приступа. – Вы сильно ранены, мистер Рейнольдс? Куда?

Рейнольдс сказал ему, и Граф выругался.

– Мои извинения, дружище, я должен был сам сразу это понять. Этот чертов Коко... Давайте выпьем еще немного «барака». Он продирает горло, но это помогает.

* * *

Рейнольдс не обманывался, полагая, что в лице Янчи и Графа он имеет самых лучших в мире помощников, однако надежды на полный успех у него не было, скорее наоборот: очень мало шансов было в этом деле для выигрыша. Кто предупрежден, тот вооружен. Он вспомнил о тайном микрофоне в номере Дженнингса с глубоким раздражением, которое не скоро пройдет. Коммунисты были на самом деле прекрасно предупреждены. У них имелась возможность перекрыть все дороги. Они могли проверять все машины, въезжающие и выезжающие из Будапешта. Они могли упрятать профессора в недоступную зону, в тюрьму или концентрационный лагерь в сельской местности. Они даже могли отправить его обратно в Россию. И помимо всего этого, был еще один важный момент, придающий особый нюанс всей проблеме: ему ведь ничего не известно, что произошло с молодым Брайаном Дженнингсом в Штеттине. Балтийский порт, мрачно подумал Рейнольдс, мог быть прочесан в тот день так, как его редко прочесывали раньше. И достаточно было всего лишь маленького просчета, совсем малой потери бдительности двумя агентами, ответственными за безопасность парня, у которых не имелось возможности узнать о сигнале тревоги, о том, что сотни сотрудников польской госбезопасности будут обыскивать каждую дыру и каждый закоулок в городе. Любая малейшая оплошность с их стороны приведет к полному провалу всей задуманной операции. Такие мысли крайне угнетали, почти сводили с ума. А ему приходилось лежать здесь и беспомощно ожидать, как расставляются сети в тысяче миль от него.

Жжение в его спине постепенно утихло. Острая режущая боль оставила, его внимание привлекло странное пощелкивание за окном. С каждой минутой это пощелкивание становилось все четче и все чаще. Рейнольдс уже не мог сдержать своего любопытства. Более того, ему срочно нужно было умыться, ибо когда они прошлой ночью приехали, то он, совершенно обессиленный, просто рухнул в постель и сразу же уснул. С чрезвычайной осторожностью он вытянул ноги, спустил их с кровати и сел. Натянул брюки от своего серого костюма, уже изрядно помятые за те три дня, которые прошли со времени его отъезда из Лондона. Сконцентрировавшись, поднялся на ноги и проковылял к маленькому окошку, расположенному над умывальником.

Его глазам предстал удивительный спектакль. Скорее, не весь спектакль, а лишь его главное действующее лицо. Человек под окном, просто юнец, выглядел так, будто возник из какой-то музыкальной комедии. В вельветовой шляпе с высоким пышным плюмажем, в длинном развевающемся плаще, который заменила желтая скатерть, в роскошно вышитых высоких сапогах со сверкающими серебряными шпорами, бросающимися в глаза своей ослепительностью даже на белом снежном фоне. И в самом деле, колоритная фигура в этой мрачной серой коммунистической стране, просто ослепительная.

Его занятие было столь же невероятным, как и внешний облик. Затянутой в перчатку рукой он держал длинный тонкий кнут. Легко и привычно двигая кистью, он заставлял подскакивать лежащую в пятнадцати футах пробку, а потом отбрасывал ее футов на десять в сторону. Потом опять заставлял пробку подпрыгивать и возвращаться точно на прежнее место. Подобным образом он манипулировал с десяток раз, хотя Рейнольдс так и не увидел, как кнут касается пробки, ибо удар был слишком быстр, чтобы глаза успели его заметить. Точность удара молодого человека была фантастической, а сосредоточенность абсолютной.

Рейнольдса так захватило это представление, что од даже не услышал, как за его спиной бесшумно отворилась дверь. Он услышал ошеломленный возглас: «О-о!» – и резко развернулся у окна и тут же сморщился от боли, которая ножом пронзила его спину.

– Прошу прощения, – смущенно сказала Юлия. – Я не знала...

Рейнольдс улыбнулся.

– Входите, все в порядке. Я вполне готов. Вы должны помнить, что мы, агенты, в любой момент готовы развлекать любую женщину, особенно в своей спальне. – Он взглянул на поднос, поставленный ею прямо на кровать. – Для поддержки сил инвалида?.. Вы очень любезны.

– Инвалид чувствует себя хуже, чем сам признает. – Голубое шерстяное платье с пояском и белыми полосками на рукавах и вокруг шеи очень ей шло, а блестящие золотистые волосы, аккуратно причесанные, выглядели так, словно их натерли снегом. Она легко коснулась кончиками пальцев, свежими и прохладными, его спины. Он услышал легкий вздох. – Нужно позвать доктора, мистер Рейнольдс. На вашей спине оттенки всех мыслимых цветов: красные, синие, фиолетовые... Нельзя это все оставить просто так. Ваша спина выглядит ужасно. – Она его легко повернула к себе и взглянула в покрытое щетиной небритое лицо. – Вам необходимо лечь в постель. Вам очень больно, правда?

– Только когда я смеюсь, как сказал пробитый гарпуном кит. – Он отодвинулся от умывальника и кивнул в окно. – Кто этот циркач?

– Я могу и не смотреть, – рассмеялась она. – Я слышу. Это Козак. Один из людей моего отца.

– Козак?..

– Так он себя называет. Его настоящее имя Александр Мориц. Он считает, что мы об этом не догадываемся, но мой отец знает о нем все. Впрочем, он знает все почти о каждом. Парнишка считает, что Александр слишком интеллигентное имя, и поэтому называет себя Козаком. Ему всего восемнадцать.

– А к чему этот комедийный наряд?

– С вашей стороны это полное невежество, – сказала она с упреком. – В его наряде нет ничего комичного. Наш Козак настоящий сикош, вы бы сказали – ковбой. Он из Усты, степной земли к востоку от Дебрецена. Там они именно так и одеваются. Козак олицетворяет собой еще одну сторону деятельности Янчи, о которой вы пока не слышали. Он кормит голодающих людей, – спокойно сказала она. – Когда наступает зима, мистер Рейнольдс, многие люди в Венгрии голодают. Правительство забирает у крестьян слишком много мяса и картофеля. У них очень большие продуктовые налоги. Особенно плохо приходится людям в зерновых районах, где правительство забирает все. Однажды было так плохо, что жители Будапешта снабжали хлебом деревню. Вот Янчи и подкармливает таких голодных. Он решает, с какой правительственной фермы нужно забрать скот и куда его направить. Козак туда этот скот и перегоняет. Он только прошлой ночью перешел границу.

– И это так просто?

– Да, для Козака. У него особенный талант обращаться с животными. Большую часть скота он пригоняет из Чехословакии. Граница всего в двадцати километрах отсюда. Козак набрасывает на них маску с хлороформом или дает им выпить дешевого самогона. И потом полусонных животных ведет через границу. Они ему не доставляют хлопот, это все равно как если бы мы с вами перешли через улицу.

– Какая жалость, что невозможно так же обращаться с людьми, – сухо заметил Рейнольдс.

– Именно этого и хочет Козак: помогать Графу и Янчи переводить через границу людей. Конечно, не угощая их хлороформом. Он скоро займется этим. – Юлия несколько секунд невидящим взглядом глядела в окно и потом посмотрела на Рейнольдса своими голубыми глазами, в этот момент мрачными и неподвижными. Она начала было говорить: – Мистер Рейнольдс, я...

Рейнольдс знал, что она сейчас скажет, и поспешил прервать ее.

Не нужна была особая проницательность, чтобы догадаться, что их решение не отказываться от встречи с Дженнингсом было вызвано лишь тяжестью прошлой ночи. Он ожидал, что Юлия непременно обратится к нему, знал, что об этом она хотела сказать ему с того самого момента, как вошла в комнату.

– Попробуйте называть меня Майклом. Мне кажется довольно сложным все время соблюдать официальный тон. Тем более когда я разговариваю полураздетым.

– Майкл... – Она медленно произнесла его имя, и у нее оно прозвучало как «Михай».

– Майкл, я убью вас, – пригрозил он.

– Очень хорошо. Майкл.

– Михай, – передразнил он и улыбнулся. – Вы собирались что-то спросить?..

На мгновение карие и голубые глаза встретились. И девушка заранее знала ответ на свой вопрос, даже не задавая его. Ее изящные плечи на секунду поникли, будто испытали поражение. Она отвернулась.

– Ничего, – безжизненным голосом сказала она. – Я узнаю относительно доктора. Янчи просил вас спуститься, через двадцать минут.

– Господи, ну конечно же! – воскликнул Рейнольдс. – Радиопередача! Я совершенно об этом забыл.

– Это уже кое-что. – Она едва заметно улыбнулась и прикрыла за собой дверь.

...Янчи медленно поднялся, выключил радио и посмотрел на Рейнольдса:

– Думаете, это плохо?..

– Достаточно скверно. – Рейнольдс уселся на стуле поудобнее, чтобы не так болела спина. Ему нелегко дались усилия умыться, одеться и спуститься вниз, хотя он и бодрился. Боль не отпускала его. – Мне совершенно точно было обещано, что сегодня в радиопередаче прозвучит условная фраза.

– Может быть, они уже приехали в Швецию, но не успели сообщить об этом вашим людям?.. – предположил Янчи.

– Опасаюсь, что это не так. – Рейнольдс был уверен, что утром они наконец услышат по радио условную фразу! Он очень расстроился. – Все было для этого готово. Связник из консульства в Гетеборге постоянно готов к встрече с ними.

– Ах так... Но если эти агенты так хороши, как вы о них говорите, то они могли что-то заподозрить и затаиться в Штеттине на день-другой. До тех пор, пока, как вы говорите, не спадет жара...

– На что еще мы можем надеяться... Боже мой, подумать только, что я мог попасться на эту удочку с микрофоном в душе! – горько произнес Рейнольдс. – Что теперь поделаешь?

– Ничего. Нужно только запастись терпением и ждать, – посоветовал Янчи. – Впрочем, это касается нас, а вам нужно просто лечь в постель без всяких споров. Я видел слишком много больных и раненых, чтобы распознать больного просто по внешнему виду. За врачом послали. Это мой давний многолетний друг. – Он улыбнулся, увидев недоумение на лице Рейнольдса. – Мы можем полностью ему доверять.

Через двадцать минут доктор вместе с Янчи поднялся в комнату к Рейнольдсу. Крупный, сильный, краснолицый, усатый человек с профессионально бодрым голосом, который неизбежно вынуждал пациентов подозревать худшее. Весь его вид излучал непоколебимую самоуверенность. Практически он не отличался от докторов в любой части света. Как и многие другие эскулапы, он высказывался слишком категорически и не старался скрывать свое собственное мнение.

Он безостановочно ругал «этих проклятых коммунистов» с самой первой минуты, как вошел в комнату.

– Как вам удалось так долго выжить здесь, – улыбнулся Рейнольдс, – если вы столь категорично высказываете свое мнение?..

– А-а... все знают, что я думаю об этих чертовых коммунистах. Они не осмеливаются нас тронуть, потому что мы незаменимы, мой друг! Особенно хорошие врачи. – Он прижал стетоскоп к уху. – Не то чтобы я уж очень хороший специалист, но весь фокус заключается в том, чтобы убедить их в своей незаменимости.

Врач был к себе не совсем справедлив. Осмотр был квалифицированным, тщательным и быстрым.

– Будете жить, – объявил он. – Возможно, у вас и было внутреннее кровотечение, но очень незначительное. Сильное воспаление и весьма заметные следы от ударов. Такому больному нужен постельный режим, Янчи, если вы не возражаете. Эффективность этого средства, которое я вам рекомендую, – продолжал он, – находится в прямой зависимости от боли, которую оно вызовет. Не исключено, вы будете подпрыгивать до потолка от боли, "но завтра вам станет лучше. – Он взял в горсть сероватой мази, размазал по спине тонким слоем. Этому рецепту, – пояснил он, – сотни лет, и я его всегда выписываю. А пациент всегда доверяет врачу, который пользует своих больных старым добрым лекарством, кроме того, это практически все, что «эти чертовы коммунисты» нам оставили.

Рейнольдс сморщился, когда почувствовал, как жидкая мазь впитывается в кожу, и его бросило в жар, даже на бровях выступили капельки пота. Доктор удовлетворенно хмыкнул.

– Что я вам говорил! Завтра станете как огурчик. Еще проглотите парочку этих белых таблеток, мой мальчик, и они окончательно снимут боль. И еще эту синюю. Она даст вам возможность заснуть. Если не заснете, то через десять минут действие мази прекратится. Уверяю вас, все лекарства быстродействующие.

Лекарства такими и оказались. Прежде чем заснуть, Рейнольдс еще услышал, как доктор опять ругал «этих чертовых коммунистов», когда спускался по лестнице. Он проспал почти двенадцать часов подряд.

Глава 7

Когда он проснулся, то увидел, что уже наступил вечер, но на этот раз окно занавесили и зажгли маленькую керосиновую лампу. Он проснулся сразу, как привык это делать, не двигаясь и не меняя позы. Его взгляд остановился на Юлии, которая смотрела на него так, как никогда до этого. Это продолжалось целый долгий миг. Она почувствовала, что он проснулся, и от неожиданности покраснела, убрав с его плеча руку, которой пыталась его разбудить. Он поднял руку и взглянул на часы, словно ничего особенного не заметил.

– Восемь часов! – Он резко сел в кровати, но не испытал, к своему удивлению, никакой боли.

– Вы себя лучше чувствуете, правда? – улыбнулась она.

– Лучше? Это чудо! – Он ощутил, что боль совсем исчезла, хотя спина и горела, будто в жару. – Сейчас восемь часов, – с сомнением повторил он. – Я проспал целых двенадцать часов!..

– Действительно, так. У вас и лицо стало выглядеть получше, – сказала она спокойно. – Ужин готов. Принести сюда?

– Я спущусь вниз через пару минут, – сообщил Рейнольдс.

Так он и сделал. В маленькой кухне весело горел огонь в очаге. На столе уже был накрыт ужин на пятерых. Шандор и Янчи приветствовали его и были рады узнать, что чувствует он себя лучше. Они познакомили его с Козаком. Тот пожал ему руку, кивнул, улыбнулся и снова молча принялся за свой суп. Пока он ел, не сказал ни одного слова, уткнувшись в тарелку, и Рейнольдс поэтому видел лишь его черные мадьярские волосы, зачесанные назад. Лишь когда он проглотил последнюю ложку, поднялся бросив пару слов Янчи, и вышел, Рейнольдс успел рассмотреть его открытое красивое юношеское лицо с плохо скрываемым выражением злости на нем.

Это выражение явно предназначалось ему, Рейнольдсу, на этот счет у него не оставалось никаких сомнений. Через секунду после того, как за ним захлопнулась дверь, на улице взревел мотор мощного мотоцикла, который стремительно удалился. На улице опять стало тихо. Рейнольдс поглядел на сидевших за столом.

– Пожалуйста, не могли бы вы мне объяснить, что я такого сделал, что ваш молодой друг просто пытался испепелить меня взглядом?

Он взглянул на Янчи, но тот был занят разжиганием своей трубки. Шандор смотрел в огонь, задумавшись о чем-то. Наконец ему весьма раздраженно все объяснила Юлия. Она это делала с таким недовольством, которое обычно ей было не свойственно, что Рейнольдс удивленно на нее взглянул.

– Очень хорошо. Если эти два труса не хотят вам все объяснить, то, видимо, придется это сделать мне. Козак раздражен одним вашим присутствием здесь. Видите ли... он... ну... он считает, что он меня любит. Меня, которая старше его на целых шесть лет!

– Что такое шесть лет, в конце концов, – рассудительно сказал Рейнольдс, – если вы...

– О, помолчите! Однажды ночью он допил оставленную Графом бутылку вина и признался мне в любви. Я удивилась и смутилась, но он такой милый мальчик, что мне не хотелось огорчать его. Поэтому по глупости я что-то сказала, вроде того, что надо подождать, когда он подрастет... Он был в бешенстве...

Рейнольдс удивленно поднял бровь.

– Что все это... о чем, собственно, речь?..

– Не ведите себя, как ничего не понимающий... Он думает, что вы... ну... его соперник в борьбе за мою благосклонность.

– Пусть победит лучший, – торжественно произнес Рейнольдс.

Янчи поперхнулся дымом трубки, а Шандор прикрыл лицо своей массивной ручищей. Однако каменное молчание главы застолья заставило Рейнольдса подумать о том, что предмет для остроумия мог бы быть и какой-нибудь другой. Молчание затянулось. Он постарался выглядеть непринужденно и взглянул на Юлию с любопытством, не обнаружив на лице девушки ни гнева, ни смущения, которые он ожидал увидеть в ответ на свою шутку. Юлия прекрасно владела собой. Она уперлась подбородком в ладонь и рассматривала Рейнольдса задумчиво и чуть насмешливо, что его несколько обескуражило. Не впервые ему приходилось напоминать себе, что в высшей степени глупо недооценивать дочь такого человека, как Янчи.

Наконец она встала из-за стола, чтобы убрать посуду. Рейнольдс обратился к Янчи:

– Насколько я понимаю, мы слышали, как уехал Козак. Куда он отправился?..

– В Будапешт. У него там назначена встреча с Графом на окраине города.

– Что?.. На таком огромном и мощном мотоцикле, мотор которого слышен за мили вперед? И в такой броской одежде, которая каждому мозолит глаза тоже с немалого расстояния?..

– Это всего лишь легкий мотоцикл. Козак просто недавно снял глушитель, чтобы как можно больше людей знало о его приближении... В нем сильно развиты тщеславие и юношеский максимализм. Однако громкий звук его мотоцикла и яркость одежды для него являются лучшей защитой. Он так выделяется, что никому даже и в голову не придет в чем-либо его заподозрить.

– Сколько времени он будет добираться до Будапешта?

– По хорошей погоде ему потребуется на весь путь туда и обратно немногим больше получаса. Мы всего-то находимся в километрах пятнадцати от города. Но сегодняшним вечером, – Янчи на миг задумался, – ему может понадобиться на это часа полтора.

Ему в действительности потребовалось два часа. Незабываемых два часа, которые когда-либо приходилось проводить Рейнольдсу. Янчи почти все время говорил. Рейнольдс понимал, что ему повезло, и потому внимательно слушал: когда еще представится такая возможность, а скорее всего – уже больше никогда. Настроение поговорить, как понимал Рейнольдс, редко посещало такого человека. Самый замечательный, самый необыкновенный из всех встречавшихся когда-либо Рейнольдсу в его опасной жизни; разве лишь его второе "я". Граф, может считаться столь же необыкновенным. Все прочие люди на их фоне как бы теряли свою индивидуальность и казались незначительными. Все эти два часа Юлия просидела рядом с ним. Озорного выражения лица и чистого смеха, характерных для нее, как не бывало. Она сидела хмурая, неулыбчивая, какой, по представлениям Рейнольдса, она просто не могла быть. Она неотрывно глядела в отцовское лицо, иногда переводя взгляд на его изуродованные руки. У Рейнольдса создалось впечатление, что она стремится запомнить каждую черту отцовского лица, чтобы никогда их не забыть. Рейнольдс, вспоминая странное обреченное выражение ее глаз в грузовике прошлой ночью, чувствовал, как необъяснимое предчувствие беды охватывает его. Потребовалось приложить значительное усилие, чтобы стряхнуть с себя это ненормальное ощущение, эту сверхъестественную чепуху.

Янчи же продолжал говорить вовсе не о себе, а о своей организации и методах ее работы, когда это было необходимо. Единственный конкретный факт, который узнал Рейнольдс из этого вечернего разговора, был тот, что «штаб-квартира» Янчи находится не здесь, а в домике фермера, среди невысоких холмов между Жомбатели и озером Нозидлер, невдалеке от австрийской границы. Это единственный участок границы, привлекающий большинство из тех, кто бежит на Запад. Зато Янчи говорил о людях, о сотнях людей, которым он, Граф и Шандор помогли добраться до безопасного места. О надеждах, страхах и ужасах этого мира. Он говорил о мире, о своей надежде на мир во всем мире, о своем глубоком убеждении, что мир восторжествует на планете, если хотя бы один хороший человек из тысячи будет над этим трудиться. Он говорил об ошибках воображаемых оппонентов, будто в мире есть еще что-то столь же важное, над чем стоило бы работать. Говорил о коммунистах и некоммунистах, о различии между ними, которое придумывают недалекие люди. Он говорил о нетерпимости и умственной ограниченности тех, кто несомненно знал, что люди неизбежно различаются по своему рождению, по убеждениям, по взглядам и религии. Они знают, что Бог говорил о людях как о братьях своих ближних, но это довольно слабое суждение. Он говорил о трагедии представителей различных вероисповеданий, беспрекословно считавших, что их вера – единственный верный путь на этой земле. Он говорил о различных сектах, претендующих на «охрану» врат в Рай, не допускающих туда никого из инакомыслящих. Он говорил о трагедии своего народа, который совершенно искренне хотел, чтобы и все другие прошли во врата Рая, хотя на деле таких врат не существовало.

Янчи не спорил, он просто размышлял вслух. Он как бы жил среди своего народа и в своей юности. Поначалу его слова казались непоследовательными и не имеющими смысла, но Янчи был не тем бродячим путешественником, который брел бесцельно. Почти все, что он делал, говорил или думал, было связано с укреплением веры в своих слушателях о единстве человечества. Когда он вспоминал о своем детстве и юности, прошедших в родной стране, на его место можно было поставить любого другого человека, – человека любого вероисповедания, который вспоминает со счастливой грустью о лучших часах своей жизни в счастливой стране. Он трогательно говорил об Украине, может быть, несколько сентиментально о том безвозвратно ушедшем времени. Рейнольдс почувствовал, что Янчи говорит искренне, от души, вспоминая счастье, которое не могло бы родиться в самообмане, хотя и невольном. И это читалось в его усталых и добрых глазах. Янчи не отрицал существования трудностей жизни, вспоминал, как приходилось много часов проводить в поле. Вспоминал и о голоде, летней засухе и о больших морозах, когда по степям разгуливал страшный сибирский ветер. Но все же с его слов можно было представить картину счастливой жизни страны. Золотой страны, не тронутой страхом и репрессиями. Он вспоминал золотое пшеничное поле, раскинувшееся до самого горизонта, освещенное солнечными лучами, и где под ветром ходили волны. Смех, песни и танцы, скачки на лошадях, катание на тройках с бубенцами под холодными морозными звездами – все это осталось там, в прошлом. Как медленно плывущий вниз по Днепру пароход, ласкаемый теплом летней ночи, под звуки музыки, затихающей над водой. Он с тоской вспоминал ночные запахи сурепки, зерна, жасмина, свежескошенного сена, плывшего на лодках через реку... Именно в этот момент Юлия резко поднялась и вышла из комнаты, пробормотав что-то о кофе. Рейнольдс лишь на миг увидел ее лицо и наполненные слезами глаза, когда она уходила.

Очарование живых картин воспоминаний было нарушено, но след этой волшебной атмосферы все еще неведомым образом продолжал витать в комнате. Рейнольдс не поддавался иллюзиям. Но, высказывая все эти бесцельные обобщения, Янчи, скорее всего, обращался непосредственно к нему, пытаясь развеять сложившиеся убеждения и предрассудки, заставить почувствовать яркий трагический контраст между счастливым народом, о котором он только что говорил, и зловещими апостолами мировой революции. Он хотел заставить его сомневаться в невозможности столь полного превращения. Это было неслучайно, сухо подумал Рейнольдс. Первая часть рассказа Янчи была посвящена нетерпимости и намеренной слепоте человечества в целом. Янчи сознательно хотел заставить его увидеть в себе микрокосм всего человечества. Рейнольдс с неловкостью ощутил, что своих целей Янчи не достиг. Ему не понравились выбивающие из колеи, ставящие под сомнения полунамеки, начинающие уже его беспокоить, и он сознательно старался отбросить их прочь. Несмотря на свою старую дружбу с Янчи, полковник Макинтош никогда бы не одобрил его действия этой ночью, мрачно подумал Рейнольдс. Полковнику Макинтошу не нравилось, когда его агентов выводили из душевного равновесия. Они всегда должны быть сосредоточены на конечной цели. Только дело и только работа, а не интерес к каким-то там побочным проблемам... Рейнольдс недоверчиво подумал об этих побочных проблемах и тут же забыл о них.

Янчи и Шандор говорили между собой тихо и дружелюбно. Слушая их разговор, Рейнольдс понял, что неправильно оценил взаимоотношения между ними. Это не были отношения господина и слуги, нанимателя и нанимаемого. Атмосфера была слишком легкой, слишком непринужденной. Янчи так же внимательно и предупредительно слушал Шандора, как и тот слушал, что ему говорил Янчи. Между ними существовала духовная связь, подумал Рейнольдс, связь невидимая, но прочнейшая, связь-преданность, общие идеалы, а Шандор не делал различия между идеалами и человеком, который в эти идеалы верил. Янчи обладал особенным даром убеждать, который, в свою очередь, рождал ответную преданность, как постепенно стал понимать Рейнольдс, а такая преданность была сродни идеализации. Даже сам Рейнольдс, бескомпромиссный индивидуалист, каким его неизбежно сделали характер и соответствующая подготовка, стал чувствовать магнетизм его тонкого притяжения.

Ровно в одиннадцать часов дверь распахнулась, и с улицы ворвался Козак, принеся с собой холодный и морозный воздух. Он небрежно бросил в угол большой бумажный мешок и так же энергично отправил туда мотоциклетные очки. Лицо и руки у него посинели от холода, но он делал вид, что не обращает на это внимания. Он даже не сел ближе к огню, а расположился за столом. Закурил сигарету и зажал ее губами в уголке рта. Рейнольдс весело отметил, что дым ел ему глаза, но Козак упрямо не убирал сигарету: там, куда он ее поместил, она и должна оставаться.

Доклад его был коротким и точным. Он встретился с Графом, как и было обговорено раньше. Дженнингса в отеле уже нет. Ходили осторожные слухи, что он себя плохо чувствует. Граф не знал, где он находится, но совершенно точно было известно, что его не переводили в штаб-квартиру АВО или в какой-либо из ее известных центров в Будапеште. Его также не увезли обратно в Россию, как предполагал Граф, или в любое другое безопасное место за пределами города. Он попытается узнать, куда того увезли, но надежда на это была слишком мала. Граф, сказал Козак, был почти уверен, что они не увезут профессора в Россию. Это слишком важная фигура для научной конференции. Возможно, они прячут его, используя строгую систему безопасности, пока не прибудут известия из Штеттина. Если Брайан все еще находится там, то русские заставят Дженнингса принять участие в конференции, позволив поговорить по телефону с сыном. Но если сын Дженнингса сбежал, тогда профессор почти наверняка будет отправлен в Россию. Будапешт находится слишком близко от границы, и русские не могут себе позволить потерять не поддающийся оценке престиж, если профессору все же удастся убежать... И была еще одна деталь, вернее, чрезвычайно беспокоящая информация: исчез Имре, и Граф нигде не может его найти.

* * *

Затем наступил бесконечный замечательный воскресный день, с лазурным безоблачным небом, тихий и безветренный, с ослепительно белым солнцем, превращающим заметенные снегом равнины и сосны в сияющую рождественскую открытку. Он, этот день, и потом оставался таким же в воспоминаниях Рейнольдса. Ему казалось, что он видит этот день сквозь дымку или сквозь смутно запомнившийся сон. Будто этот день прожит кем-то другим, таким он казался отдаленным и нереальным, когда он хотел припомнить, что же произошло в тот день!

Причиной было не состояние его здоровья и не раны, им полученные. Доктор говорил ему о чудодейственности своей мази сущую правду. Он еще не мог свободно двигаться, но боль в спине исчезла. Рот и челюсть тоже быстро приходили в норму. Правда, порой внезапная боль напоминала, что раньше на этом месте во рту были зубы, – до того как он скверно обошелся с гигантом Коко. Он признавался себе, что не сдержался. Беспокойство буквально разрывало его на части. Беспокойство не позволяло ему оставаться неподвижным и требовало выхода. Он постоянно вымеривал комнату шагами, глядел через полузамерзшее стекло на улицу, пока флегматичный Шандор не попросил его успокоиться. Снова утром, в семь часов, они слушали передачи Би-би-си. И опять не получили для себя послания. Брайан Дженнингс не прибыл в Швецию. Рейнольдс понимал, что на это почти не оставалось надежды. Но и раньше у него были задания, кончавшиеся неудачно. Неудачи его никогда не волновали. Сейчас его волновал только Янчи, ибо он знал, что этот мягкий человек, пообещавший ему помощь, выполнит свое обещание любой ценой. А Янчи знал, какой ценой придется заплатить за попытку спасти самого сильно охраняемого человека в коммунистической Венгрии. И еще больше он беспокоится не из-за Янчи, какое бы восхищение и уважение он к нему не испытывал, а из-за его дочери, обожавшей своего отца. Ведь ее сердце было бы разбито и безутешно, потеряй она последнего человека из своей семьи. При этом хуже всего было бы то, что она считала бы его, Рейнольдса, единственной причиной смерти своего отца. И между ними тогда выросла бы непреодолимая стена. Рейнольдс в сотый раз смотрел на ее улыбку, панически осознавая, что этого он боится больше всего. Они провели вместе большую половину дня. Рейнольдс полюбил и эту медленную улыбку, и голос, произносивший его имя. Однако однажды, когда, так же улыбаясь, она назвала его «Михай», он бесцеремонно оборвал ее, даже нагрубил. Но тут же увидел ее недоуменную обиду в глазах, улыбка потухла и исчезла с лица. Он почувствовал в своем сердце боль, и смущение не покидало его весь остаток дня... Рейнольдс был благодарен только тому, что полковник Макинтош не мог наблюдать за ним в этот момент, ибо рассматривал его как наиболее вероятного кандидата, который заменит когда-нибудь его на этом посту. Но полковник, услышав все это, все равно бы этому не поверил.

Бесконечно тянущийся день медленно клонился к вечеру, солнце садилось за дальними холмами на западе, озаряя покрытые снегом вершины сосен золотыми огненными вспышками. Темнота быстро покрыла землю, звезды зажглись белым светом в морозном небе. Наступило время ужина, прошедшего почти в полном молчании. После ужина Янчи и Рейнольдс с помощью Юлии попытались примерить и подогнать содержание пакета, привезенного прошлым вечером Козаком. В пакете находились два комплекта формы АВО. Они не сомневались, что Граф считал возможным использовать оба комплекта, когда посылал их. Где бы ни находился старый Дженнингс, комплекты наверняка окажутся необходимыми. Эта форма была все равно, что волшебные слова «Сезам, откройся» для каждой двери в Венгрии. Их могли надеть только Янчи и Рейнольдс. Никакую форму невозможно было натянуть на могучие плечи Шандора.

Козак уехал на мотоцикле вскоре после девяти вечера в своей обычной яркой одежде с сигаретой за каждым ухом и еще одной, незажженной, в уголке рта. Настроение у него было приподнятое. Он не мог не заметить напряженного отношения между Рейнольдсом и Юлией в эти вечерние часы, что и послужило причиной его одобрительной улыбки.

Он должен вернуться к одиннадцати часам, но не позднее полуночи. Пришла и прошла полночь, но Козака не было и в помине. Пробило час... Час тридцать... Беспокойство нарастало, появились уже признаки отчаяния, когда наконец он объявился за несколько секунд до двух часов. Он приехал не на мотоцикле, а сидел за рулем большого серого «опеля», затормозив, выключил двигатель и выкарабкался из кабины с небрежным безразличием человека, привыкшего к такой жизни и все делающего со скукой. Только позже все узнали, что в ту ночь Козак впервые сел за руль автомобиля. Этот факт полностью оправдывал его задержку с прибытием.

Козак привез с собой хорошие новости и новости плохие, документы и инструкции. Хорошей новостью было то, что Граф обнаружил местонахождение Дженнингса с почти нелепой легкостью. Шеф АВО Фурминт лично ему сообщил в ходе беседы о местонахождении профессора. Плохая новость была вдвойне плохой: профессора увезли в известную тюрьму Шархаза, находившуюся в ста километрах к югу от Будапешта.

Она считалась самой неприступной крепостью Венгрии, поэтому-то там держали таких врагов государства, которых уже никто и никогда больше не должен был увидеть. Сам Граф, к сожалению, не мог ничем помочь. Полковник Гидаш лично поручил ему проверить лояльность населения в Годолье, где обнаружилось много недовольных. Как отрицательный факт, можно было расценивать и отсутствие Имре. Граф опасался, что у того нервы совершенно сдали и он от них сбежал.

Козак передал еще, что Граф сожалеет, Что не может предоставить более подробные сведения о Шархазе, потому что сам там никогда не бывал. Сфера его действий была ограничена Будапештом и северо-западной Венгрией. Внутреннее устройство и распорядок в тюрьме в данном случае не имели значения, передал Граф. Выполнению цели мог помочь, пожалуй, только полный и незапланированный блеф; Отсюда и соответствующие документы. Их подготовили для Янчи и Рейнольдса, и выглядели они идеально. Полный комплект удостоверений АВО для обоих и письмо на личном бланке «Алам-ведам-михатосога», подписанное Фурминтом и подтвержденное министром кабинета с необходимыми и правильно поставленными печатями обоих учреждений, в котором предлагалось начальнику тюрьмы Шархаза передать подателям сего документа профессора Гарольда Дженнингса.

Граф высказал предположение, что, если бы спасение профессора все еще так же остро стояло на повестке дня, у них бы имелся неплохой шанс: для освобождения пленника не существовало более высокой инстанции, чем та, от имени которой был подготовлен этот документ. Кроме того, даже мысль о том, что кто-то по своему собственному желанию проникнет за стены страшной Шархазы, была столь фантастичной, что люди не хотели даже и думать о подобном.

Еще Граф предложил, чтобы Козак и Шандор сопровождали их до постоялого двора в Петеле, небольшой деревушке в пяти милях севернее тюрьмы, и ждали там у телефона, чтобы все члены организации могли находиться в контакте, друг с другом. А для завершения операции в этот примечательный день Граф предоставил и необходимый транспорт, не сказав, где ему удалось его заполучить.

Рейнольдс восхищенно покачал головой.

– Этот человек потрясающ! Только небо знает, как ему удалось все это проделать за один день! Можно подумать, что ему предоставили отпуск, чтобы он занимался только нашим делом. – Он взглянул на Янчи, который не выражал вообще никаких эмоций. – Как вы думаете?

– Мы пойдем в тюрьму, – спокойно ответил Янчи.

Он смотрел на Рейнольдса, но тот знал, что слова эти предназначаются Юлии.

– Если появится хоть какая-то надежда на хорошие новости из Швеции, мы пойдем туда, в тюрьму. Он старик. Бесчеловечно заставлять его умирать так далеко от жены и родины. Но если мы не пойдем туда... – Он оборвал фразу и улыбнулся. – Знаете ли вы, что добрый Бог... впрочем, я упомяну только святого Петра... Знаете, святой Петр сказал бы мне: «Янчи, у нас нет здесь для тебя места. Ты не можешь ожидать доброты и милости от нас. Какую доброту и милость имел ты в своем сердце для Гарольда Дженнингса?..»

Рейнольдс смотрел на него и думал, как этот человек раскрылся вчерашним вечером перед ним. Для него сострадание к людям, братьям и вера во всеохватное сверхъестественное сострадание являлись опорой существования. Знал, что он врал Юлии. Он взглянул на дочь и увидел понимающую ее улыбку. Он понимал, что ее так просто не провести, потому-то глаза ее оставались темными, потрясенными и безжизненными.

* * *

«...Конференция в Париже заканчивается этим вечером, когда будет сделано официальное заявление. Ожидается, что министр иностранных дел отправится сего дня самолетом на родину – прошу прощения... нужно правильно сказать: „завтра вечером“ – доложит о результатах кабинету министров. Еще не известно...»

Голос диктора уплыл, стал тише и замолчал вовсе, когда щелкнул тумблер радиоприемника. Долгое время все молчали, и никто не смотрел друг на друга. Наконец Юлия прервала молчание неестественно спокойным и будничным голосом:

– Ну наконец-то! Не так ли? Условная фраза, которую мы так долго ждали. Сегодня вечером, завтра вечером. Парень свободен. Он в безопасности в Швеции. Вам лучше сразу отправиться.

Рейнольдс встал. Он не чувствовал ни облегчения, ни подъема, которые должны были бы появиться теперь, когда перед ними наконец зажегся зеленый свет. Он просто ощущал пустоту, такую же, какую уловил в тот вечер в глазах Юлии.

И еще чувствовал странную тяжесть на сердце.

– Если мы знаем, то и коммунисты должны будут знать об этом. Его в любой момент могут отправить в Россию. У нас нет времени, чтобы тратить его понапрасну.

– Это действительно так. – Янчи натянул на себя шинель. Как и Рейнольдс, он уже был одет в позаимствованную униформу. Затем натянул свои военные перчатки. – Пожалуйста, не беспокойся о нас, моя дорогая. Будь, пожалуйста, в нашей «штаб-квартире» ровно через сутки, начиная с этого момента. И не проезжай через Будапешт. – Он поцеловал ее и вышел в темноту мрачного утра.

Рейнольдс, заколебавшись, полуобернулся к Юлии, увидел, как она отвернулась и уставилась в огонь, и вышел, не сказав ни слова.

Забираясь на заднее сиденье «опеля», он увидел мельком лицо Козака, провожавшего его взглядом: тот улыбался от уха до уха.

* * *

Через три часа под тяжелыми и низкими облаками, готовыми разразиться снегопадом, Шандор и Козак высадились на обочине дороги недалеко от постоялого двора деревни Петеле. Поездка прошла без всяких происшествий. Хотя они и предполагали, что могут наткнуться на блокпосты, ни одного такого поста им не встретилось. Коммунисты были очень уверены в себе, и причин вести себя иначе у них не было.

Через десять минут перед ними возник огромный, серый, все заслоняющий мрачный силуэт Шархазы. Старое, окруженное неприступными стенами здание было окружено тремя кругами колючей проволоки. Земля между ними была вспахана, а по проволоке, без сомнения, пропущен электрический ток. Но кроме этого, в рыхлой земле были зарыты осколочные мины. Внутреннее и внешнее кольца были утыканы вышками, на которых стояли охранники с пулеметами. Бросив взгляд на тюрьму, Рейнольдс почувствовал первое прикосновение страха, осознавая безумие затеянного предприятия. Янчи вполне разделял его чувства, но ничего вслух не говорил, увеличив на последней полумиле скорость, и остановился перед входом в виде большой арки. Один из охранников подбежал к ним с пистолетом в руке и потребовал документы, но тут же с уважением отступил в сторону, когда в форме АВО из машины вышел Янчи. Наградив охранника презрительным взглядом, он потребовал начальника тюрьмы. Униформа АВО внушала ужас даже тем, у кого не было никаких веских причин для страха. И это нашло свое подтверждение в том, что Янчи и Рейнольдс уже через пять минут были в кабинете начальника. Он совсем не походил на руководителя подобного учреждения, как его представлял себе Рейнольдс. Высокий, сутуловатый, в хорошо сшитом темном костюме, с высоким лбом и тонким интеллигентным лицом. Он носил пенсне. Тонкие ловкие пальцы напоминали большие руки опытного хирурга или артиста. Фактически он являлся и тем и другим, считаясь за пределами Советского Союза самым крупным знатоком по психологическому и физическому разрушению человеческой личности.

Рейнольдс видел, что у того не возникло никаких подозрений относительно их личностей. Он предложил им выпить, улыбнулся, когда они отказались, жестом указал на стулья и взял из рук Янчи документ-ходатайство об освобождении профессора.

– Х-ма... нет сомнений в подлинности этого документа, не так ли, джентльмены? – Этот человек должен быть очень уверен в себе, отметил Рейнольдс, если употребляет подобное обращение вместо обычного «товарищ». – Но иного и нельзя ожидать от моего доброго друга Фурминта. Ведь конференция открывается, кажется, сегодня, верно? И мы не можем позволить, чтобы профессор Дженнингс отсутствовал на ее открытии. Это самый яркий бриллиант в нашей короне, если можно употребить это до некоторой степени вышедшее из моды выражение. У вас имеются собственные документы, джентльмены?..

– Естественно. – Янчи предъявил свои, Рейнольдс сделал то же самое, и начальник тюрьмы удовлетворенно кивнул, посмотрев на Янчи, затем кивнул на телефон.

– Вы знаете, очевидно, что у меня прямая линия с Андраши Ут. Я никогда не рискую, когда речь идет о заключенных масштаба Дженнингса. Вы не обидитесь, если я позвоню и попрошу подтверждения требования об освобождении профессора, а также подтверждения подлинности документов, удостоверяющих ваши личности?

Рейнольдс почувствовал, как его сердце на миг замерло, а кожа на лице натянулась, будто вощеная бумага. Боже, как они могли пренебречь и не подумать о такой очевидной предосторожности?! Теперь оставался только один шанс – их пистолеты. Взять начальника тюрьмы заложником... рука его невольно потянулась к оружию, когда заговорил с безмятежным лицом и уверенностью в голосе, без малейшего следа беспокойства Янчи.

– Ну естественно. Такой заключенный, как Дженнингс, требует проверки. Мы ничего иного и не могли ожидать.

– В таком случае, джентльмены, в звонке на Андраши Ут нет необходимости, – комендант улыбнулся и толкнул бумаги через стол.

Рейнольдс почувствовал, как каждая его клеточка расслабилась и по всему телу растеклось облегчение, нахлынувшее, словно большая волна. Он начинал осознавать, более глубоко понимать степень профессионализма Янчи. Да в сравнении с ним Рейнольдс – просто начинающий ученик!..

Начальник тюрьмы потянулся за листком бумаги, написал что-то на нем, поставил печать. Позвонив, передал лист охраннику и мановением руки отправил его из кабинета.

– Три минуты, джентльмены, не более. Он недалеко отсюда.

Но начальник тюрьмы явно ошибся, назначив такое время: дверь отворилась, но не для того, чтобы пропустить Дженнингса. Она пропустила с полдесятка вооруженных охранников, которые мгновенно прижали Янчи и Рейнольдса к стульям еще до того, как те вышли из состояния обманчивой безопасности и могли осознать происшедшее. Начальник тюрьмы покачал головой и печально улыбнулся.

– Простите меня, джентльмены, опасаюсь, что это с моей стороны была уловка. Конечно, неприятная. Но, как все уловки, необходимая. Я подписал документ не об освобождении профессора, а о вашем аресте. – Он снял пенсне, потер его и вздохнул. – Капитан Рейнольдс, вы... необычайно настойчивый молодой человек.

Глава 8

В первые минуты шока Рейнольдс ничего не мог осознать. Никаких чувств, никаких эмоций, словно прикосновение металла к его запястьям и лодыжкам лишило его всякой способности реагировать на что-либо. Потом нахлынула первая медленная волна тупого недоверия к происшедшему. И уже после пришла злость. И наконец пришло горько-невыносимое сознание того, что они попались так просто. Для них был приготовлен капкан. Начальник тюрьмы просто играл с ними и провел. И вот они стали пленниками страшной тюрьмы Шархаза. Теперь, если они когда-нибудь выйдут из нее на волю, то станут совершенно неузнаваемыми зомби, такими, как и другие, разбитые пустые оболочки бывших людей.

Он взглянул на Янчи, чтобы увидеть, как воспринимает окончательный крах всех их планов этот старый человек. Ведь для них фактически это было объявлением смертного приговора. Он хотел увидеть, как тот на все реагирует. Насколько Рейнольдс мог судить, Янчи оставался совершенно спокойным. Никак не реагируя, он по-прежнему спокойно рассматривал начальника тюрьмы задумчиво и оценивающе, а тот точно так же глядел на Янчи.

Когда последнее металлическое звено наручников пристегнулось к ножке стула, командир группы охранников вопросительно посмотрел на начальника тюрьмы. Тот махнул рукой, отпуская их.

– Они надежно прикованы?

– Очень надежно.

– В таком случае, ладно. Вы можете идти.

Охранник заколебался.

– Это опасные люди.

– Я это понимаю, – терпеливо ответил начальник тюрьмы. – Для чего, как вы думаете, я вызвал вас так много, если не для абсолютной безопасности? Теперь они пристегнуты к стульям, привинченным к полу. Маловероятно, что они просто испарятся. – Он подождал, когда за охранниками закроется дверь, щелкнул тонкими пальцами и продолжал спокойно, с расстановкой: – Это, джентльмены, момент огромной радости, если еще когда-либо и был у кого-нибудь подобный момент... Пойман британский шпион. Это, мистер Рейнольдс, вызовет международную сенсацию. И известный лидер организации, занимающейся переправкой беглецов за границу, лидер антикоммунистической организации в Венгрии. Оба захвачены одним ловким ударом. Однако не будем раньше времени радоваться. Это напрасная трата времени. Подобное могут позволить себе лишь недоумки и... глупцы. – Он слегка улыбнулся. – Говоря о которых... кстати, хочу подчеркнуть, что для меня является удовольствием иметь дело с людьми умными, принимающими неизбежное, отказывающимися привычно бить себя в грудь, все отрицать, делать гневные заявления о своей невиновности. Люблю людей достаточно реалистичных... – И театральность, и продолжительные сцены, и слишком большая таинственность меня не интересуют, – заговорил он снова после небольшой паузы. – Время – самый ценный подарок, который у нас есть. Его трата является непростительным преступлением... Ваши первые мысли, мистер Рейнольдс, естественно... Будьте так любезны, последуйте примеру своего друга и воздержитесь от ненужных реплик, проверяя прочность своих цепей. Прежде всего подумайте, посоветовал бы я, о том, как случилось, что вы оказались в таком прискорбном положении. Нет резона, почему бы вам это не узнать. И сразу же еще одно. – Он посмотрел на Янчи. – С сожалением я должен сообщить вам, что ваш блестяще одаренный и невероятно мужественный друг, который так долго выступал с фантастическим успехом под личиной майора АВО, наконец выдал вас. – Тут последовало продолжительное молчание.

Рейнольдс равнодушно поглядел на начальника тюрьмы, потом на Янчи: тот был совершенно спокоен, сказав:

– Это всегда может случиться. – Он опять помолчал. – Невольно, конечно. Именно так.

– Это так и было, – кивнул начальник тюрьмы. – Полковник Иосиф Гидаш, с которым находящийся здесь капитан Рейнольдс уже познакомился, предчувствовал – не более чем предчувствовал, а не подозревал, нет, – о майоре Говарте уже некоторое время... (Это было впервые, когда Рейнольдс услышал имя, под которым Граф был известен в АВО.) Вчера его предчувствие превратилось в подозрение, в совершенно определенное подозрение. Он и мой добрый друг Фурминт расставили капкан, приманкой для которого служило название этой тюрьмы и удобный доступ в кабинет Фурминта на какое-то время, достаточное, чтобы добыть определенные документы и печати, каковые и находятся теперь на столе передо мной. Но, невзирая на свою гениальность, в которой никто не сомневался, ваш друг угодил в этот капкан. Все мы только люди.

– Он мертв?

– Жив. И в прекрасном состоянии. В данный момент он находится в счастливом неведении о том, что нам известно. Его направили на выполнение задания, чтобы оставить его на сегодняшний день в стороне от происходящих событий. Полагаю, полковник Гидаш пожелает провести его арест лично. Я ожидаю его здесь этим утром, не позднее. Майор Говарт будет схвачен, в полночь его будет судить военно-полевой суд на Андраши Ут. Его казнят. Но, боюсь, что не сразу.

– Конечно, – тяжело кивнул Янчи. – В присутствии каждого офицера и солдата АВО, находящихся в городе, он будет умирать понемножку, по капле в каждую секунду, дабы ни у кого не возникло искушения пойти по его следам. Дураки, слепые недоумки и дураки. Разве они не знают, что другого такого человека больше никогда не будет?

– Кажется, я согласен с вами. Но это не входит в круг моих непосредственных интересов. Ваше имя, мой друг?

– Сгодится Янчи.

– На данный момент. – Начальник тюрьмы снял пенсне и задумчиво постучал им по столу. – Скажите, Янчи, что вы знаете о нас, сотрудниках секретной полиции? О том, из кого она состоит, я имею в виду.

– Это риторический вопрос? Вы, очевидно, сами хотите ответить на этот вопрос?

– Да, я отвечу, хотя думаю, что вы должны уже были это знать. Почти все члены АВО, кроме небольшой группы, – стремящиеся к власти люди – тупицы, которые находят, что наша служба не предъявляет к ним высоких интеллектуальных требований. Это неизбежные садисты, которых сама их натура лишает возможности служить во всех других нормальных гражданских учреждениях и предприятиях. Профессионалы, долго работающие в этой сфере. Те самые люди, которые на службе гестапо тащили кричащих граждан из их постелей, теперь они делают то же самое для нас: Как и те, кто пропитан разъедающей злобой против общества. К последней категории относится и полковник Гидаш. Еврей, народ которого пострадал в Центральной Европе более, чем можно себе представить. Он является замечательным примером сотрудника АВО сегодняшнего дня. Конечно, существуют еще и те, кто верит в коммунизм, но они представляют небольшое меньшинство. Хотя и самые опасные. Их больше всего боятся, ибо они просто автоматы, управляемые только идеей государства. Их же собственные идеи на тему морали находятся в зачаточном состоянии или же вообще полностью отсутствуют. Таким является Фурминт. Как это ни странно, но таков же и Гидаш.

– Вы должны быть очень уверены в себе, раз так считаете, – медленно проговорил Рейнольдс, впервые сказав что-то в стенах этого здания.

– Зачем вы нам все это говорите? Разве вы сами не сказали, что напрасная трата времени – самое страшное преступление? – спросил Янчи.

– И всегда думаю так, уверяю вас. Позвольте мне продолжить. Когда мы подходим к деликатному вопросу завоевания доверия другого человека, все эти категории в перечисленном мною списке имеют общую для всех черту. За исключением Гидаша, все они являются жертвами идефикса, скрытого консерватизма и в какой-то мере искаженного догматизма. Они являются жертвой своих непоколебимых убеждений, что путь к сердцу человека...

– Избавьте нас от изложения банальных истин, – возмутился Рейнольдс. – Вы имеете в виду, что когда они хотят добиться правды у человека, то выбивают ее.

– Грубо, но восхитительно коротко, – проговорил начальник тюрьмы. – Это ценный урок экономии времени. Продолжая в том же духе, скажу, что была поставлена задача добиться вашего доверия, джентльмены. Если быть точным, добиться признания от капитана Рейнольдса, а от Янчи получить сведения об его истинном имени, а также сведения о способах действия и количестве членов его организации. Вы знаете сами, что все коллеги, которых я упомянул, пользуются почти одними и теми же неизменными методами. Верно? Белые стены. Яркие лампы. Бесконечно повторяемые вопросы с ловушками. Все это время от времени прерывается ударами по почкам, выдергиванием зубов и ногтей, применением различных клещей и совершенно отвратительными другими инструментами и методами, характерными для средневековых пыточных камер.

– Отвратительными... для меня, да, – пробормотал Янчи.

– Как бывший профессор нейрохирургии Будапештского университета и ведущих больниц города могу сказать, что для меня вся средневековая концепция допроса является в высшей степени отвратительной. Если быть откровенным, то допрос любого типа является отвратительным. Но я обнаружил в этой тюрьме уникальные условия наблюдения за нервными расстройствами пациентов. Никогда раньше у нас не имелось возможностей углубленно изучать исключительно сложные механизмы работы человеческой нервной системы. Сегодня меня могут за это проклинать, но будущие поколения по-другому оценят мою работу... Я не единственный медик, руководящий тюрьмой или лагерями заключенных, уверяю вас. Мы чрезвычайно полезны для властей... Они в меньшей степени полезны для нас, – добавил он. Помолчав, он улыбнулся почти застенчиво. – Извините меня, джентльмены. Мой энтузиазм по поводу работы порой заносит меня в сторону... Итак, ближе к делу. Мы осведомлены, что у вас есть информация, которую вы можете сообщить нам, причем она не будет вытягиваться из вас средневековыми методами. От полковника Гидаша я уже знаю, что капитан Рейнольдс самым решительным образом реагирует на страдания. В высшей степени вероятно, что с ним будет тяжело, если к нему применять физические методы воздействия. Что касается вас, – он внимательно посмотрел на Янчи, – не думаю, что когда-либо видел на человеческом лице печать такого количества страданий. Для вас само по себе страдание остается только тенью. У меня нет желания льстить вам, утверждая, что я не могу представить, чтобы вас могли сломить физические пытки. – Он откинулся в кресле, зажег длинную тонкую сигарету и задумчиво поглядел на них. Долго молчал, потом наклонился вперед. – Ну, джентльмены, пригласить стенографа?..

– Как вам будет угодно, – вежливо сказал Янчи. – Но нас очень огорчит, если мы будем знать, что истратим напрасно еще больше вашего драгоценного времени, чем до этого.

– Я и не ожидал другого ответа. – Начальник тюрьмы нажал кнопку, что-то быстро сказал в микрофон и опять откинулся в кресле. – Конечно, вы слышали о Павлове, русском физиологе?

– Полагаю, это святой покровитель АВО, – пробормотал Янчи.

– Увы, в нашей марксистской философии нет святых. Но под этим утверждением, как я с сожалением должен отметить, Павлов не подписывался. Но вы правы по существу. Он был первопроходцем во многих областях. Иногда он действовал грубо, но тем не менее самые утонченные из нас... э... те, кто ведет допросы, обязаны ему многим. И...

– Мы знаем все о Павлове, о его собаках, о его условных рефлексах и процессе разрушения, – грубо оборвал его Рейнольдс. – Эта тюрьма Шархаза вовсе не Будапештский университет. Не нужно нам читать лекцию об истории промывания мозгов.

Впервые расчетливое спокойствие начальника тюрьмы дало трещину, высокие скулы его порозовели, но он сразу же овладел собой.

– Вы, конечно, правы, капитан Рейнольдс. Для человека требуется, скажем так, философская отвлеченность, чтобы оценить... Но тут я опять отвлекаюсь. Я только хотел подчеркнуть, что на основе сочетания новейших разработок, сделанных нами, опираясь на физиологические методы Павлова и некоторых... э... психологических процессов, которые вам станут ясными со временем, мы достигаем совершенно невероятных результатов. – В энтузиазме этого человека было нечто леденящее кровь и пугающее. – Мы можем сломить любое человеческое существо, живущее на этой земле. Причем на человеке не останется ни единого шрама. За исключением неизлечимо больных психически, которые и так уже сломаны. Других исключений нет. Ваш тип англичанина, знакомый нам по описаниям произведений художественной литературы, с презрительно поджатой верхней губой, уверен, тоже сломается, как и все остальные. Усилия американцев в подготовке своих военнослужащих к сопротивлению, тому, что ваш западный мир так грубо называет промыванием мозгов, а мы давайте назовем это точнее – реинтеграцией личности, являются такими же напрасными, как и безнадежными. Мы сломали кардинала Миндценти за восемьдесят четыре часа. Мы можем сломать кого угодно... – Он прервал свою речь, когда трое в белых халатах с флягой, чашками и небольшим металлическим ящиком вошли в кабинет. Он подождал, пока они нальют в две чашки жидкость, которая была похожа на кофе. – Это мои помощники, джентльмены. Извините за белые халаты. Этот грубый психологический атрибут мы находим эффективным в работе с большинством наших... э... пациентов. Кофе, джентльмены, выпейте его.

– Черт меня побери, если я это сделаю! – сказал спокойно Рейнольдс.

– Если вы этого не сделаете, то вам придется пройти через унизительную процедуру вставленных в нос трубок для насильственного питания, – устало пояснил начальник тюрьмы. – Не будьте ребенком.

Рейнольдс выпил. То же сделал Янчи. Кофе был такого же вкуса, как и любой другой. Может быть, только крепче и горче.

– Настоящий кофе, – улыбнулся начальник тюрьмы, – но в нем также содержится химическое вещество, обычно известное под названием актедрон. Не обманывайтесь относительно его действия, джентльмены. В первые минуты вы почувствуете необыкновенный прилив сил, будто вы стали решительнее и смелее, настроены на сопротивление. Но дальше наступи; сильная головная боль, головокружение, тошнота, невозможность расслабиться и состояние умственного смятения. Дозу, конечно, мы повторим. – Он посмотрел на помощника со шприцем в руках, кивнул ему и продолжил объяснение. – В шприце мескалин. От него наступает состояние, очень похожее на шизофрению. Вещество это, я полагаю, становится все популярнее среди писателей и художников западного мира. Для их собственной пользы, надеюсь, они не будут его принимать вместе с актедроном.

Рейнольдс уставился на него и усилием воли заставил себя не вздрогнуть. Было нечто зловещее, нечто ненормальное и бесчеловечное в этом спокойном, объясняющем с мягкостью, свойственной профессорской беседе, начальнике тюрьмы. Последнее делало его объяснения еще зловещее и бесчеловечнее, не оттого, что он вел разговор в намеренно-подобном духе, а потому, что в словах звучало ледяное монументальное безразличие к собеседнику. В его глазах чувствовался напор человека, который ни перед чем не остановится, занимаясь исследованиями, которым он посвятил свою жизнь. Для других соображений у него никакого иного объяснения гуманного характера не находилось...

Начальник тюрьмы снова заговорил:

– Позднее я введу вам новое вещество. Собственного изобретения. Я открыл его совсем недавно и еще не дал ему названия. Может быть, я назову его шархазазин, джентльмены. Или это будет слишком причудливо?.. Могу вас уверить, что если бы оно было у нас несколько лет назад, то наш добрый кардинал Миндценти не продержался бы и суток. А это гораздо меньше того, что он на самом деле выдержал. Сочетание действий всех трех веществ, после двух доз каждого, доведет вас до состояния полного умственного истощения и коллапса. После этого правда неизбежно выйдет наружу оттого, что мы добавим нечто, что для вас и будет истиной.

– Вы нам рассказываете все это... – медленно произнес Янчи.

– Почему бы нет? Предупрежденный в данном случае не становится вооруженным. Процесс необратим. – Спокойная уверенность слов начальника тюрьмы не оставляла ни малейшего сомнения в его словах. Он жестом отправил помощников в белых халатах и нажал кнопку на столе. – Давайте, джентльмены. Настало время показать вам наши апартаменты.

Почти тотчас охранники появились в кабинете, отстегнули руки и ноги от ручек и ножек стульев, подняли их одним быстрым рывком, точным и тренированным, исключающим любую мысль о побеге, не говоря уже о самой возможности побега. Когда Янчи и Рейнольдс оказались на ногах, начальник тюрьмы первым вышел из кабинета. Два охранника шли по сторонам, а третий с пистолетом наготове замыкал шествие каждого из них. Предосторожности были абсолютными.

Начальник тюрьмы, возглавляя процессию, провел их через утоптанный снег двора, сквозь охраняемый вход внутрь здания с массивными стенами и забранными решетками окнами, провел по узкому, тускло освещенному коридору. В середине коридора имелась лестница из нескольких каменных ступеней, ведущих в мрачный подвал. Он остановился у ступеней, жестом подозвал одного из охранников и повернулся к пленникам.

– Последняя мысль, джентльмены, и последний свой облик, который вы унесете с собой в эти находящиеся внизу норы, где вам предстоит провести последние несколько часов на земле, вы еще будете помнить себя теми людьми, которыми вы сейчас являетесь. – Ключ щелкнул в замке, начальник тюрьмы толкнул ногой дверь и открыл ее. – Только после вас, джентльмены.

Ограниченные в движении цепями на руках и ногах, Рейнольдс и Янчи проковыляли в камеру, не упав с лестницы только потому, что держались за металлические перила. На койке лежал человек. Рейнольдс не удивился, увидев его: именно этого человека он и предполагал увидеть за дверью, когда начальник тюрьмы остановился у камеры. Это был доктор Дженнингс, изможденный и очень постаревший за эти три дня, когда Рейнольдс впервые увидел его. Он спал на грязном матраце, но тут же проснулся. Рейнольдс не мог сдержать внезапного чувства удовлетворения от вида старика, не потерявшего своей непримиримости. Этот огонь непримиримости загорелся в стариковских выцветших глазах, когда он встал с постели.

– Ну что, черт побери, означает это новое вторжение? – спросил он по-английски. Однако Рейнольдс заметил, что начальник тюрьмы понимает профессора. – Разве вы, чертовы бандиты, не поиздевались надо мной на этом уик-энде, чтобы... – Он умолк, разглядев Рейнольдса, и уставился на него. – Итак, эти чудовища поймали вас тоже?

– А как же иначе, – сказал начальник тюрьмы на безупречном английском и повернулся к Рейнольдсу: – Ведь вы преодолели весь этот трудный путь из Англии, чтобы повидать профессора. Вы его повидали. И можете сказать: «До свидания». Он скоро уезжает. Если быть точным, сегодня через три часа профессор отправляется в Россию. – Потом опять обернулся к Дженнингсу: – Дорожные условия в высшей степени скверные. Мы организовали специальный вагон, который прицепят к поезду. Вы убедитесь, что он достаточно комфортабельный. Поезд пойдет в Пекс.

– Пекс? – удивился Дженнингс. – Где, черт побери, находится этот Пекс?

– В ста километрах к югу отсюда, мой дорогой Дженнингс. Будапештский аэропорт временно закрыт из-за обильного снегопада и обледенения. Но по последним сведениям аэропорт в Пексе все еще открыт и действует. Там вас будет ожидать специальный самолет и... э... еще нескольких особых персон.

Дженнингс никак не отреагировал на слова начальника тюрьмы, а повернулся и посмотрел на Рейнольдса.

– Насколько я понимаю, мой сын Брайан прибыл в Англию?

Рейнольдс молча кивнул.

– А я все еще здесь?.. А?.. Вы проделали замечательную работу. Просто замечательную. Что, черт побери, теперь может произойти, одному Богу известно.

– Не знаю, как выразить свои сожаления, сэр. – Рейнольдс поколебался и решительно продолжил: – Есть еще одна вещь, которую вам следует знать. Я не уполномочен вам этого говорить, но к черту все полномочия. Операция вашей жены прошла на сто процентов успешно. И ее выздоровление уже почти закончилось...

– Что?!. Что вы говорите?!. – Дженнингс схватил Рейнольдса за лацканы кителя, и – хотя был на сорок фунтов легче молодого человека – стал трясти его. – Вы лжете! Я знаю, что вы лжете... Хирург сказал...

– Хирург говорил то, что мы посоветовали ему говорить, – резко оборвал его Рейнольдс. – Знаю, что это непростительно. Но было необходимо действовать – доставить вас домой. Все возможные рычаги должны были быть пущены в ход. Но теперь это ни черта не значит, поэтому вы вправе об этом знать.

– Боже мой!.. Боже мой!..

Рейнольдс ожидал совсем другой реакции от человека с репутацией профессора – ну, гнева и бешенства оттого, что его так долго и жестоко обманывали. А вместо этого Дженнингс рухнул на кровать, словно его ноги не могли держать тело, и сквозь слезы счастья моргал глазами.

– Это замечательно, просто не могу сказать вам, как это замечательно... Всего несколько часов назад я знал, что никогда не буду снова счастлив.

– В высшей степени интересно. Все в высшей степени интересно, – пробормотал начальник тюрьмы. – И подумать только, что Запад имеет наглость обвинять нас в бесчеловечности.

– Действительно, действительно, – подтвердил Янчи. – Но, по крайней мере, Запад не накачивает свои жертвы актедроном и мескалином.

– Что? Что такое? Кого накачивают?.. – Дженнингс поднял глаза.

– Нас, – воскликнул Янчи. – Нас осудят и расстреляют утром. Но сначала к нам применят то, что служит современной заменой прежнего колесования или дыбы...

Дженнингс с недоверием уставился на Янчи и Рейнольдса, и в глазах его мелькнул ужас. Он поднялся, посмотрел на начальника тюрьмы.

– Это правда? Я имею в виду слова этого человека...

Начальник тюрьмы пожал плечами.

– Конечно, он преувеличивает, но...

– Итак, это правда! – спокойно констатировал Дженнингс. – Мистер Рейнольдс, очень хорошо, что вы сказали мне о моей жене. Использование этого рычага теперь станет совершенно бесполезным. Но, увы, сейчас все слишком поздно. Мне это видно. Теперь мне яснее стали многие другие вещи, даже те, какие я больше никогда не увижу.

– Ваша жена... – слова Янчи были скорее утверждением, чем вопросом.

– Моя жена, – кивнул Дженнингс, – и мой мальчик.

– Вы увидите их снова, – спокойно сказал Янчи, и с такой уверенной определенностью, с такой непоколебимой убежденностью, что все с удивлением посмотрели на него, заподозрив, что он знает нечто такое, чего они не знают. Или он сошел с ума. – Я обещаю вам доктор Дженнингс.

Старик уставился на него, но надежда медленно исчезла из его взора.

– Вы добры, мой друг. Религиозная убежденность является...

– На этом свете, – прервал он Янчи. – И скоро.

– Уведите его, – резко приказал начальник тюрьмы. – Он уже сходит с ума.

* * *

Майкл Рейнольдс терял разум медленно, но неумолимо, самое страшное заключалось в том, что он понимал, что теряет разум. Но после последней насильственной инъекции, сразу после того, как их руки и ноги пристегнули к стульям в подвале, в подземной камере, ничего нельзя было поделать с наступавшим безумием, и чем больше он боролся с этим, чем больше напрягал всю свою волю, пытался не обращать внимания на боль и мучительные стрессы, поражающие разум, тем яснее он ощущал симптомы безумия, тем глубже его дьявольские когти впивались в мозг – химические когти, разрывающие разум на части.

Он был пристегнут к стулу с высокой спинкой по рукам и ногам тонкими ремнями, а также ремнем через талию и отдал бы все на свете, чтобы с блаженством сбросить эти путы, повалиться на пол, или прижаться к стене, или же биться в конвульсиях – и все это в отчаянной попытке ослабить страшный зуд и страшное напряжение дергающегося тела. Это напоминало старинную китайскую пытку, когда щекочут подошвы ног, но по эффективности воздействия она была сильнее в сотни раз. Только его щекотали не заурядными перышками, а бесчисленными инъекциями, нанося уколы шприцами, вводя в тело актедрон, невообразимо возбуждавший нервы.

Одна за одной набегали на него волны тошноты. Создавалось ощущение, что изнутри весь он наполнен комариной тучей, звенящей, бьющейся. Он задыхался, часто глотая пересохшим горлом воздух, и никак не мог надышаться. Судорожно глотая воздух, он все же чувствовал на миг подобие облегчения, но эти мгновения не просветляли голову. Его мозг был окутан мрачной тучей безумия. Он не мог ни о чем думать, и это было хуже всего. Мысли все более теряли контакт с реальностью. Его отчаянные попытки сохранить ясность мысли тонули в последовательных дозах актедрона и мескалина. Не покидало чувство, что затылок сжат тисками. Вылезшие из орбит глаза, казалось, вот-вот лопнут. Он начинал слышать какие-то зовущие издалека голоса. Бессильные попытки удержать последние проблески уплывающего сознания не давали результата. Темная пелена безумия полностью охватила его своими удушающими объятиями, что он и отметил, теряя сознание.

Однако и тогда он продолжал слышать голоса, долетающие к нему в черные глубины. Даже не голоса, а просто одинокий голос, кричащий в нем с такой силой, что прорывал пелену безумия. Отчаянно, вызывающе настойчиво, так, что не оставалось никакой возможности скрыться от него. Снова и снова проникал этот голос, казалось звучащий все громче и настырнее с каждой минутой, проникая во тьму сознания Рейнольдса. На миг у него мелькал проблеск здравого смысла, помогавшего узнать этот голос. Рейнольдс хорошо его знал, но раньше этот голос никогда так не звучал. Ему смутно удалось осознать, что это был голос Янчи, настойчиво кричащий ему.

– Подними голову! Ради Бога, подними голову! Подними!.. Подними!.. – настойчиво требовал он.

Медленно, тяжело, словно поднимая огромный вес дюйм за дюймом, не открывая глаз, Рейнольдс поднял голову. Он неожиданно почувствовал, как уперся затылком в спинку стула, и не сразу, судорожно хватая ртом воздух, словно бегун в марафоне, попытался открыть глаза. Но тут голова опять стала клониться на грудь.

– Держи голову! Говорю тебе! Держи голову, – со стальными нотками командирского приказа настойчиво кричал Янчи.

Внезапно Рейнольдс четко и безошибочно понял, что Янчи словно подменяет угасающую его волю своей, той самой фантастической волей, которая помогла Янчи спастись в Колымских горах, остаться живым в сибирских пустынях, где температура никогда не поднималась выше нулевой отметки, в тех сибирских пустынях, которые еще до сих пор не занесены на карты.

– Держи голову! Кому говорю! Так... Лучше. Теперь открой глаза. Посмотри на меня.

Рейнольдс открыл глаза и взглянул на Янчи. Казалось, веки налились свинцовой тяжестью. Из последних сил он поднял веки, стараясь проникнуть взглядом сквозь мрак в подвале. Вначале он не увидел ничего и даже подумал, что ослеп. Но тут на лицо полилась жидкость. Он вспомнил, что каменный пол был на шесть дюймов покрыт водой, просачивающейся из паровых труб. Парившая влажная жара оказалась хуже любой турецкой бани, в каких он когда-то бывал. Это тоже входило в способ обращения с ними.

Он смотрел на Янчи, словно сквозь запотевшее и замороженное стекло. Тот находился в восьми футах от Рейнольдса, привязанный к точно такому же стулу. Он видел седую, качающуюся из стороны в сторону голову, крепко сжатые ходящие желваки челюстей, сжимающиеся и разжимающиеся связанные кисти рук – так Янчи хоть в какой мере пытался ослабить внутреннее нервное напряжение, вызванное инъекциями.

– Не позволяй своей голове опускаться, Майкл, – настойчиво говорил он, называя Рейнольдса по имени точно так, как это делала его дочь, хотя и у него самого состояние было ужасным. – И, ради Бога, держи открытыми глаза. Не позволяй себе терять самоконтроль. При любых обстоятельствах не теряй контроля над собой. Существует некая высшая точка действия этих чертовых химических препаратов, если преодолеть эту точку, то... Не позволяй терять контроль над собой! – внезапно закричал он.

Рейнольдс опять открыл глаза, но теперь с немного меньшим усилием.

– Вот так. Вот так. – Голос Янчи стал звучать отчетливее. – Минуту назад я почувствовал то же самое. Если вы потеряете над собой контроль, уступите воздействию этих химических препаратов, то не сможете восстановиться. Держись, мальчик. Держись. Я чувствую, действие препаратов слабеет.

И Рейнольдс тоже почувствовал, как воздействие препаратов ослабло. Ему все еще неистово хотелось вырваться из пут, обрести свободу, расслабить и напрячь каждый мускул, но в голове стало проясняться, боль отступала от глаз. Янчи непрестанно подбадривал его, говорил что-то, отвлекая от боли. Постепенно все его тело стало успокаиваться. Его даже пробрал с головы до ног озноб в этой влажной тропической жаре подвала, который он никак не мог унять. Внезапно озноб исчез и его прошиб пот. Он стал терять сознание. Влажная жара текла от паровых труб, заставляя напрягать все силы в непонятном оцепенении, но мозг теперь контролировал тело. Внезапно дверь отворилась, и охранники в резиновых сапогах, расплескивая воду, прошли по подвалу, в считанные секунды освободили их от пут и потащили через открытую дверь на холодный ледяной воздух. Рейнольдс впервые познал тогда, что означает для умирающего от жажды в пустыне вкус воды.

Рейнольдс видел, как идущий впереди Янчи отталкивает руки охранников, пытавшихся с двух сторон поддержать старика. Он сделал то же самое, хотя чувствовал себя таким слабым, словно после длительного приступа лихорадки. Он зашатался, едва не упал, но сбросил поддерживающие его руки. Рейнольдс выпрямился и заставил себя последовать за Янчи на снег и сильный холод двора, напрягшись и высоко держа голову.

Их ожидал начальник тюрьмы. Когда он увидел, как твердо идут заключенные, то с недоверием прищурил глаза. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы справиться с собственной растерянностью, и готовые сорваться с губ слова так и не прозвучали. Он быстро взял себя в руки, и привычная маска профессора утвердилась на его лице.

– Откровенно, джентльмены, если бы один из моих коллег-медиков написал мне доклад о подобном воздействии на вас препаратов, то я назвал бы его лжецом. Я не поверил бы ему... Исключительный клинический случай... Как вы себя чувствуете?..

– Холодно. Ноги мерзнут. Возможно, вы не заметили, но у нас насквозь промокли ноги. Два последних часа мы просидели по щиколотку в воде. – Говоря это, Рейнольдс небрежно прислонился к стене не для бравады, а чтобы поддержать себя, иначе он мог бы просто рухнуть на снег. Но еще большую поддержку он нашел в одобрительном блеске глаз Янчи.

– Всему свое время. Периодическое изменение температурь! является... э... частью лечения. Поздравляю вас, джентльмены. Ваш случай обещает быть необычайно интересным. – Он повернулся к одному из охранников: – Поставьте в подвал часы так, чтобы оба могли их видеть. Следующая инъекция актедрона будет... Позвольте посмотреть... Сейчас полдень... Будет ровно в четырнадцать часов. Мы не должны их держать в ненужном... в подвешенном состоянии.

Через десять минут, задыхаясь от удушающей подвальной жары, резко подчеркнутой нулевой наружной температурой двора, Рейнольдс взглянул на тикающие часы и перевел взгляд на Янчи.

– Он не упускает самые мельчайшие детали пыток. Не правда ли?

– Он бы искренне ужаснулся, если бы услышал, что вы упомянули слово «пытка», – задумчиво сказал Янчи. – Самого себя начальник тюрьмы считает обыкновенным, проводящим эксперименты ученым. Он всего-навсего стремится получить максимальный эффект от результатов своих опытов. Я бы сказал, он сумасшедший, как безумно слепыми и сумасшедшими бывают все фанатики. Он бы искренне возмутился, услышав и это.

– Сумасшедший?.. – выругался Рейнольдс. – Он просто бездушное чудовище. Скажите мне, Янчи, и это тот тип человека, которого вы называете своим братом? Вы все еще верите в единство человечества?

– Бездушное чудовище?.. – пробормотал Янчи. – Очень хорошо. Ладно, давайте это признаем. Но в то же время не будем забывать, что бесчеловечность не знает границ во времени и пространстве. Это, знаете ли, не является исключительным качеством русских. Бог знает, сколько тысяч венгров были замучены их братьями-венграми до смерти, которую они приняли как освобождение. Чешское ССБ, их секретная полиция, не уступает НКВД. И польская УБ, состоящая почти полностью из поляков, ответственна за еще большие зверства, чем те, которые могли когда-либо присниться русским.

– Даже хуже, чем в Виннице?..

Янчи долго и задумчиво глядел на него, а потом поднял ладонь ко лбу, возможно стараясь вытереть выступивший пот.

– Винница... – Он опустил руку и невидяще уставился во мрак дальнего угла. – Почему вы спрашиваете о Виннице, мой мальчик?..

– Не знаю. Кажется, о ней упоминала Юлия. Наверное, мне об этом не следовало спрашивать. Извините, Янчи, забудьте об этом...

– Нет необходимости извиняться. Я никогда этого не забуду... – Он надолго замолчал, а потом медленно, словно вспоминая, продолжил: – Я никогда этого не смогу забыть. В 43-м я был с немцами, когда мы раскопали окруженный высоким забором сад рядом со зданием управления НКВД и обнаружили десять тысяч трупов в братской могиле, устроенной в этом саду. Мы нашли там мою мать, мою сестру, мою дочь, старшую сестру Юлии, и моего единственного сына. Сына и дочь погребли заживо... Рассказывать об этом трудно...

В темном, горячем, как печка, подвале, находящемся глубоко под замерзшей землей Шархазы, настали минуты для Рейнольдса, когда он как-то сразу забыл об окружающей действительности. Он думал не о своих страшных испытаниях. Он забыл о назойливо преследующей его мысли о международном скандале, который вызовет его судебный процесс. Он забыл о стремящемся уничтожить их человеке. Он даже не слышал тиканья часов. Он размышлял о спокойно сидящем напротив человеке, об ужасной простоте его рассказа, о том сминающем все шоке, какой должен был обрушиться после такого чудовищного открытия. Он задумался о чуде, помогшем человеку не сойти с ума и превратиться в того доброго, мягкого, отзывчивого, все понимающего Янчи, который находился сейчас перед ним. В его сердце не было ненависти ни к кому. Потерять стольких любимых и близких людей, утратить многое, ради чего жил, а потом называть убийц своими братьями... Рейнольдс смотрел и понимал, что еще даже не начал узнавать душу Янчи. Понимал, что так никогда и не постигнет ее.

– Ваши мысли нетрудно прочитать, – мягко сказал Янчи. – Я потерял многих, кого любил. Потерял на время даже все поводы для жизни. Граф... Я расскажу вам как-нибудь его историю... он потерял больше. У меня хотя бы все еще остается Юлия... И, если верить сердцу, моя жена... А он потерял все в этом мире. Но мы оба знаем об этом. Кровопролитие и насилие унесли наших любимых. Однако мы знаем также, что пролитая кровь между нынешней жизнью и вечностью не вернет их обратно. Реванш... Это выход для нынешних сумасшедших. Реванш никогда не создаст такого мира, в котором исчезнут кровопролитие и насилие, забирающие от нас тех, кого мы любим. Быть может, лучший мир, стоящий того, чтобы в нем жить и бороться за него, посвящать ему наши жизни, невозможен. По крайней мере, мне, обыкновенному человеку, просто трудно представить себе такой идеальный мир. – Он помолчал, а потом улыбнулся. – Ну, мы говорили о бесчеловечности вообще. Давайте не будем забывать и о нашем специфическом случае.

– Нет, нет. – Рейнольдс резко замотал головой. – Давайте забудем, давайте все забудем.

– Вот так обычно и говорят: «давайте забудем» и «давайте не будем об этом думать». Эти размышления слишком тяжело переносить. Давайте не будем загружать наши сердца, наши умы и нашу совесть... Что в этом для нас хорошего?.. Что хорошего заложено в человеке, заставляющее его совершать хорошие поступки?.. И мы ничего не можем по-прежнему делать, скажет нам мир, потому что мы не знаем, откуда начать и с чего начать. Но со всем смирением я могу предложить хотя бы одно, откуда мы можем начать. А начать мы можем с того, чтобы не думать о том, будто бесчеловечность может, как зараза, достигнуть любой части нашего мира страданий...

Я упомянул венгров, поляков и чехов. Я мог бы также упомянуть Болгарию и Румынию, где имело место множество зверств, о которых мир еще никогда ничего не слышал. А возможно, никогда и не услышит. Я могу упомянуть о семи миллионах бездомных беженцев в Корее. И обо всем этом вы можете сказать: это все одно, это все коммунизм. И вы будете правы, мой мальчик...

Но что вы скажете, если я напомню о жестокостях фалангистской Испании? О Бухенвальде и Бельзене? О газовых камерах Аушвица? О японских концлагерях? О дорогах смерти, существовавших не так давно? И снова у вас имеется готовый ответ: все эти штуки существовали и расцветали при тоталитарном режиме. Но я сказал бы также, что бесчеловечность не имеет границ и времени. Оглянитесь на сто – двести лет назад. Оглянитесь на те дни, когда два великих столпа демократии были еще не вполне такими зрелыми, как сегодня. Оглянитесь на дни, когда англичане создавали свою империю. Оглянитесь на дни самой жестокой колонизации, какую когда-либо видел мир. Оглянитесь на дни, когда они везли рабов через Атлантику в Америку, набивая ими трюмы кораблей, как сардинами бочку. Оглянитесь на самих американцев, стиравших с лица земли индейцев на целом континенте. И что тогда, мой мальчик?..

Вы сами ответили. Мы были тогда молоды.

Вот и русские сегодня молоды. Но даже сегодня, даже в двадцатом веке случаются вещи, которых должны стыдиться все уважающие себя люди в мире. Вы помните Ялту, Майкл? Вы помните соглашение между Сталиным и Рузвельтом? Вы помните великую репатриацию народов Востока, бежавших на Запад?

– Помню...

– Вы помните... Но вы не можете помнить то, что никогда не видели. Однако я и Граф видели это. И мы никогда не забудем. Тысячи и тысячи безымянных русских, эстонцев, латышей, литовцев насильственно репатриировали на родину, где, они знали, их ожидает одно – смерть. Вам не довелось видеть, а мы видели, как тысячи людей сходили с ума от страха. Они вешались на любом крюке, который находили. Они бросались на перочинные и столовые ножи. Они бросались под колеса идущих поездов. Они перерезали себе горло бритвой. Вы не видели, как эти люди искали себе любую смерть, самую болезненную, предпочитая ее отправлению в концлагеря на пытки и смерть. Но мы все это видели... Мы видели, как тысячи тех, кому не повезло и кто не смог совершить самоубийство, грузили в вагоны для скота и везли, как скот, под конвоем британских и американских штыков... Никогда не забывайте этого, Майкл: под конвоем британских и американских штыков... – Янчи тряхнул головой, чтобы сбросить капли пота со лба, попадавшие ему в глаза. Оба они начинали задыхаться от жары, начинали осмысленно хватать каждый глоток воздуха, но Янчи еще не кончил свой продолжительный монолог. – Я могу в таком ключе бесконечно говорить и дальше о вашей стране и о той стране, которая теперь рассматривает себя как единственного истинного защитника демократии – об Америке... Если ваш народ и американцы и не являются самыми большими защитниками демократии, зато они определенно громче всех об этом говорят. А я же могу говорить о нетерпимости и жестокости, которые сопровождают интеграцию в Америке, о расцвете Ку-клукс-клана в Англии, которая когда-то твердо, хоть и ошибочно, рассматривала свое превосходство в вопросах расовой терпимости в сравнении с Америкой. Но все бессмысленно. Ваши страны достаточно велики и находятся в достаточной безопасности, чтобы заботиться о своих меньшинствах. И эти страны достаточно свободны, чтобы открыто говорить об этих меньшинствах миру. Я просто подчеркиваю, что жестокость, ненависть и нетерпимость не являются монополией какой-то особой расы, веры или времени. Они все время сопровождают нас от самого начала мира и все еще остаются с нами в каждой стране мира. Существует так много злобных, страшных и садистски настроенных людей в Лондоне и Нью-Йорке, как, впрочем, и в Москве, но демократия Запада защищает свою свободу, как орел защищает своих орлят, и отбросы общества никогда не поднимаются на вершину. Но здесь политическая система, если ее до конца анализировать, может существовать только с помощью репрессий. И тогда совершенно необходимо иметь полицейскую силу, полностью подчиненную этой системе, легально законную, конституционную, но внутри действующую по собственному усмотрению и полностью деспотическую. Такая полиция является полюсом притяжения для отбросов нашего общества. Вот эти отбросы сначала просто присоединяются к ней, а потом начинают главенствовать и господствовать над страной. Полицейская сила не предназначена быть чудовищем, но неизбежно из-за качества элементов, привлекаемых ею, она становится таковым чудовищем. Тогда создавший ее Франкенштейн становится ее рабом.

– И монстра нельзя уничтожить?

– Это многоголовая и самовоспроизводящаяся гидра. Ее невозможно уничтожить. Как нельзя уничтожить создавшего ее Франкенштейна. В первую очередь – это система. Это символ веры, по которой живет Франкенштейн, какового нужно уничтожить. А самый надежный способ уничтожить Франкенштейна – это устранить необходимость его существования. Он ведь не может существовать в вакууме. Я уже говорил вам, почему он существует... – Янчи грустно улыбнулся. – Это было три ночи, или три года назад...

– Опасаюсь, что моя память и мое мышление в данный момент не на высоте, – извиняюще отметил Рейнольдс и уставился на струйки пота, постоянно текущие со лба и падающие в покрывавшую пол воду. – Считаете, что наш приятель решил нас расплавить?..

– Похоже на то... А относительно предмета нашего разговора мне кажется, что мы говорим слишком много и не в том месте. Вы не чувствуете даже немного больше доброго расположения к нашему достойному начальнику тюрьмы?

– Нет.

– Ох, как хорошо, – философски вздохнул Янчи. – Понимание причин образования лавины, я полагаю, не ведет к тому, что придавленный ею человек не становится к ней за это благодарнее. – Он прервался и повернулся, чтобы поглядеть на дверь. – Боюсь, – пробормотал он, – что наша уединенность вот-вот нарушится снова...

Вошли охранники, отвязали их, подняли на ноги, протащили к двери, вверх и через двор в своей обычной резкой и бесцеремонной манере. Старший постучал в дверь кабинета начальника тюрьмы, подождал приказа, открыл дверь и втолкнул заключенных. Начальник тюрьмы был в кабинете не один. Рейнольдс сразу узнал полковника Иосифа Гидаша, заместителя начальника АВО. Гидаш поднялся, едва они вошли, и подошел к тому месту, где пытался твердо стоять Рейнольдс, хотя зубы его стучали и все тело колотила дрожь. Даже без наркотиков постоянные изменения температуры в амплитуде сотни градусов производили на него разрушающий эффект. Гидаш улыбнулся.

– Ну, капитан Рейнольдс, мы встречаемся снова, если так можно выразиться. Обстоятельства для вас, опасаюсь, в этот раз еще менее благоприятные, чем в прошлый. Это напоминает мне, что вы, наверное, рады будете услышать, что ваш друг Коко уже поправился и вернулся к выполнению своих служебных обязанностей, хотя все еще здорово хромает.

– Сожалею, что услышал об этом, – коротко ответил Рейнольдс. – Я ударил его недостаточно сильно.

Гидаш поднял бровь и повернул голову, чтобы посмотреть на начальника тюрьмы.

– Утром они подверглись обработке по полной программе?

– Да, полковник. Необычайно высокий уровень сопротивляемости. Но для меня это является в какой-то мере научным вызовом. Они заговорят еще до полуночи.

– Конечно. Уверен, что заговорят. – Гидаш опять обернулся к Рейнольдсу. – Суд над вами состоится в четверг, в городском народном суде. Объявление об этом будет сделано завтра. Мы предполагаем немедленное предоставление виз и лучшие номера отелей каждому западному журналисту, который пожелает присутствовать на суде.

– Ни для кого места там больше не найдется, – пробормотал Рейнольдс.

– Что нам в высшей степени и подходит... Однако это для меня лично представляет не такой интерес по сравнению с другим, менее публичным процессом, который будет иметь место в начале недели. – Гидаш прошелся по кабинету и остановился перед Янчи. – В этот момент, должен откровенно признаться, я достиг того, что было моим всепожирающим желанием и главной задачей моей жизни. Я говорю о встрече при определенных обстоятельствах с человеком, который доставил мне наибольшие беспокойства, досаду, расстройство и вереницу бессонных ночей, чем объединенные усилия всех других врагов государства, каких я когда-либо знал. Да, я признаю это. Целых семь лет вы почти постоянно переходили мне дорогу, защищали и вывозили из страны сотни предателей и врагов коммунизма, вмешиваясь в события, и нарушали законы. Последние восемнадцать месяцев вашей деятельности, которой помогал неудачливый, но великолепный майор Говарт, стали совершенно нетерпимыми. Но дорога пришла к своему естественному концу, как она и должна приходить к концу для каждого. Я не могу дождаться, чтобы услышать, как вы заговорите... Ваше имя, мой друг?

– Янчи, это единственное имя, которое я имею.

– Конечно. Я не ожидал ничего другого. – Гидаш прервался на половине фразы, глаза его расширились, и от лица отхлынула краска. Он сделал шаг назад. Потом второй. – Как вы сказали, вас зовут?.. – хриплым шепотом спросил он.

Рейнольдс удивленно взглянул на него.

– Янчи. Просто Янчи.

Секунд десять царило полное молчание. Все смотрели на полковника АВО. Гидаш облизнул губы и хрипло приказал:

– Повернитесь.

Янчи повернулся, и Гидаш уставился на закованные наручниками руки. Послышался быстрый вдох. Янчи повернулся без всякого приказа.

– Вы же мертвы... – все тем же хриплым шепотом произнес Гидаш с совершенно обескураженным видом. – Вы умерли два года назад. Когда мы забрали вашу жену...

– Я не умер, мой дорогой Гидаш, – прервал его Янчи. – Умер другой человек. Были десятки самоубийств, когда ваши коричневые грузовики в ту неделю были так заняты. Вы просто взяли одного, который был более похож на меня по внешности и телосложению. Мы принесли его в нашу квартиру, подгримировали его и разрисовали руки так, чтобы в медицинском свидетельстве о смерти отразили особые приметы. Майор Говарт, как вы теперь уже понимаете, гений перевоплощения. – Янчи пожал плечами. – Конечно, заниматься этим было неприятно, но ведь, во всяком случае, тот человек был уже мертв. Моя жена была жива.

Мы считали, что она останется жить, если меня посчитают умершим.

– Вижу... В самом деле вижу... – Полковник Гидаш имел некоторое время, чтобы прийти в себя и восстановить душевное равновесие, но не мог скрыть возбуждение в своем голосе. – Не удивительно, что нам не удавалось поймать вас так долго. Не удивительно, что мы не могли разгромить вашу организацию. Если бы я знал... если бы я знал... Действительно, для меня похвально иметь вас в качестве противника.

– Полковник Гидаш, – вопросительно обратился начальник тюрьмы, – кто этот человек?..

– Человек, который никогда, увы, не будет судим в Будапеште. В Киеве. Возможно, в Москве. Но в Будапеште – никогда... Начальник тюрьмы, позвольте представить генерал-майора Алексиса Иллюрина, старше которого был только генерал Власов в Украинской освободительной армии.

– Иллюрин?.. – уставился на Янчи начальник тюрьмы. – Иллюрин... Здесь, в моем кабинете?.. Это невозможно!..

– Да, знаю, что это невозможно, но в мире он единственный человек с такими руками. Он еще не заговорил? Нет? Но он заговорит. Вы должны получить от него полное признание до того времени, как он отправится в Россию. – Гидаш посмотрел на часы. – Так много работы, о мой начальник тюрьмы, и так мало времени на ее выполнение. Машину. Хорошо охраняйте моего друга до моего возвращения. Вернусь через два часа. Самое большее – через три. Иллюрин!.. Боже мой, Иллюрин...

* * *

Оказавшись вновь в каменном подвале, Янчи и Рейнольдс мало что могли сказать друг другу. Даже всегдашний оптимизм Янчи, казалось, оставил его. Однако лицо его оставалось таким же безмятежным, как и всегда. Но Рейнольдсу было ясно, что все кончено, и для Янчи больше, чем для него самого. Была разыграна последняя карта. Он подумал, что скрывается нечто трагическое за человеком, спокойно сидевшим напротив него. Гигант, низвергнутый в прах, но спокойный и ничего не боящийся.

Глядя на Янчи, Рейнольдс был почти счастлив осознавать, что и он сам скоро умрет. Он не мог не понимать горькую иронию своего мужества. Мысль о скорой смерти исходила не из его мужества, а из его трусости. Когда Янчи погибнет, он не сможет встретиться лицом к лицу с Юлией. Но худшее, чем это, должно неизбежно произойти с ней, когда Граф, Янчи и он погибнут. Едва эта мысль родилась в нем, как беспощадно, одним усилием воли он отбросил ее в сторону. Если и было время, когда необходимо превозмочь любую слабость, то оно пришло теперь. Думать о выражении слез и печали на этом живом утонченном лице – значит проложить себе в собственных мыслях путь к отчаянию... Из труб продолжал идти пар. Влажность в камере усиливалась. Температура постоянно поднималась. 120°, 130°, 140° по Фаренгейту. Глаза заливал пот. Они пропитались потом и стали мокрыми, как мыши. Дыхание – горячим и сиплым. Раза два или три Рейнольдс терял сознание. Он упал и утонул бы даже в этих нескольких дюймах воды на полу, если бы не ремни, которыми их привязали к стульям.

Когда он очнулся после последнего обморока, то почувствовал, как чьи-то руки снимают стягивающие ремни. Он еще не сообразил толком, что происходит, как охранники вновь выволокли его и Янчи из камеры на холодный воздух во двор в третий раз за этот день. Голова Рейнольдса кружилась так же, как и тело. Как он мог увидеть, и Янчи был в таком же состоянии: его почти тащили по двору. Несмотря на туман в голове, Рейнольдс вспомнил о времени и взглянул на часы. Ровно два. Он заметил, как Янчи взглянул на него и мрачно кивнул. В два часа их будет ожидать начальник тюрьмы. Он проявит пунктуальность и точность в отношении этого, как и во всем остальном. А вместе с ним их будут ожидать шприцы, кофе, мескалин и актедрон, чтобы бросить их за порог безумия.

Начальник тюрьмы ожидал их. Но не в одиночестве. Сначала Рейнольдс увидел охранника АВО, потом – гиганта Коко, осклабившегося на него с предвкушающей удовольствие широкой ухмылкой на жестоком лице. Последним он увидел спину человека, небрежно облокотившегося на оконную раму и курившего коричневую русскую сигарету. Когда человек повернулся, Рейнольдс узнал его – это был Граф.

Глава 9

Рейнольдс был уверен, что глаза и разум обманывают его. Начальник тюрьмы сказал, что в последнее время Графа держали подальше от секретных операций. Фурминт и полковник Гидаш не позволяли ему сделать и шагу без четкого контроля – они наблюдали за ним, как ястребы. Он также знал, что за последние полтора часа от пара в подвале у него помутился разум. Человек у окна лениво оторвался от стены и легкой походкой направился через комнату, в одной руке держа мундштук, а в другой – пару кожаных перчаток, небрежно помахивая ими в воздухе. Сомнения исчезли. Это действительно Граф, живой и насмешливый, каким он знал его всегда. Губы Рейнольдса разомкнулись, глаза расширились, на его бледном, измученном лице мелькнуло подобие улыбки.

– Где это, Бога ради?! – воскликнул он, потом, качнувшись, привалился к стене.

Граф подошел и ударил его тяжелыми перчатками по лицу. Он почувствовал, как кровь полилась из начавшего заживать пореза на верхней губе, и вместе со всем, что пришлось перенести, эта боль добавила к головокружению слабость. Графа он видел смутно, как сквозь туман.

– Урок номер один, джентльмены, – небрежно бросил Граф, сосредоточенно рассматривая пятнышко крови на перчатке, – в будущем вы должны говорить только тогда, когда вас спросят. – Брезгливый взгляд переместился с перчаток на пленников. – Эти люди выкупались в реке?

– Никак нет. – Начальник тюрьмы выглядел разочарованным. – Они подвергаются курсу обработки в одной из наших паровых комнат... Мне очень жаль, капитан Злот, но приказ полковника Фурминта нарушает всю мою систему.

– Не нужно беспокоиться, – сказал Граф примирительно, – я кое-что скажу вам, но это не официально, и, пожалуйста, не ссылайтесь на меня, я полагаю, их доставят обратно поздно вечером или рано утром. Полагаю также, что товарищ Фурминт верит в вас как... э... в величайшего психолога.

– Вы уверены в этом, капитан? – Начальника тюрьмы явно взволновало то, что сказал Граф. – Вы вполне уверены?

– Да. Вполне. – Граф бросил взгляд на часы. – Нам нельзя задерживаться. Вы знаете, что в этом деле спешка необходима. Кроме того, – улыбнулся он, – чем скорее мы их заберем, тем скорее доставим обратно.

– В таком случае не будем тянуть. – Начальник тюрьмы теперь был само дружелюбие. – Я не возражаю против их отъезда. И буду ожидать их скорейшего возвращения, чтобы завершить мой эксперимент на такой знаменитой личности, как генерал-майор Иллюрин.

– Да, подобные случаи выпадают раз в жизни, – согласился Граф. Он повернулся к четверке людей из АВО. – Давайте в машину с ними, быстро... Коко, друг мой, боюсь, ты теряешь хватку. Может, думаешь, они сделаны из стекла?

Коко улыбнулся, мол, понял намек. Резким ударом тяжелой ладони в лицо он с дикой силой отбросил Рейнольдса к стене, а двое других, схватив Янчи, грубо вытолкали его из комнаты. Начальник тюрьмы в ужасе поднял руки.

– Капитан Злот! Совершенно необходимо, я имею в виду... чтобы они вернулись в хорошем состоянии, чтобы...

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Граф. – Мы тоже, хотя иногда и бываем грубы, считаемся в своем деле, согласитесь, хорошими специалистами. Когда вернется полковник Гидаш, вы объясните ему все, и пусть он позвонит товарищу Фурминту. Также передайте, что мне очень жаль, что я разминулся с ним, но ждать нет времени. Хорошо? Спасибо. И до свидания.

Дрожа от холода в промокшей одежде, Янчи и Рейнольдс подошли к стоявшему во дворе грузовику АВО. Охранник сел в кабину к шофёру, а Граф, Коко и другой охранник – с пленными в фургон. Они положили оружие на колени и не спускали глаз с пленников. Мотор зашумел, грузовик тронулся и проехал мимо отдававшего честь часового у ворот.

Граф вытащил из кармана карту, сверился с ней и сунул обратно. Спустя минут пять он прошел мимо Янчи и Рейнольдса, открыл решетку окошечка водителя и заговорил с ним:

– В полутора километрах отсюда отходит влево развилка. Поверните туда и поезжайте, пока я не прикажу остановиться.

Через несколько минут грузовик замедлил ход, потом свернул на узкую развилку. Дорога была настолько плохой, а застывший снег таким глубоким, что грузовик постоянно кидало из стороны в сторону – водителю очень трудно было удерживать его на дороге, однако хоть и медленно, но они продвигались вперед. Минут через десять Граф перебрался в конец грузовика, встал у двери, как бы высматривая какую-то знакомую примету, и через несколько минут, казалось, увидел ее. Последовал приказ, грузовик остановился, и он спрыгнул на дорогу, за ним Коко и другой охранник. Повинуясь выразительным жестам дул карабинов, Янчи и Рейнольдс прыгнули следом.

Граф остановил грузовик в плотных зарослях леса. Он снова отдал приказ. Грузовик, пытаясь развернуться, заскользил по снегу, но с помощью охранников и веток, брошенных под колеса, водителю удалось развернуть грузовик в направлении, откуда они приехали. Водитель, заглушив мотор, вылез, но Граф приказал запустить и оставить мотор на холостом ходу, сказав, что не собирается рисковать, так как при минусовой температуре мотор может замерзнуть.

И в самом деле было очень холодно. Янчи и Рейнольдс в своих мокрых одеждах дрожали, как в лихорадке. От мороза покраснели щеки и побелели подбородки, кончики носов, уши. Пар от дыхания поднимался медленно, как дым, рассеиваясь в застывшем воздухе.

– Поживее! – скомандовал Граф. – Вы что, собираетесь замерзнуть тут насмерть? Коко, будешь охранять этих людей. Я могу тебе доверять?

– Конечно! – Коко злобно усмехнулся. – Малейшее движение – и я стреляю.

– Все правильно. – Граф внимательно посмотрел ему в лицо. – Сколько человек ты убил, Коко?

– Потерял счет много лет назад, – хвастливо признался Коко.

Услышав, как он это сказал, Рейнольдс понял, что Коко говорит правду.

– На днях тебя ожидает награда, – загадочно пообещал Граф. – Прошу всех взять лопаты. Надо поработать, чтобы разогреться.

Один из охранников, тупо моргая, посмотрел на него.

– Лопаты? Для заключенных?

– А вы что подумали? Что я планирую разбить здесь газон? – холодно спросил Граф.

– Нет, нет. Просто вы ведь сказали начальнику тюрьмы, я имею в виду, что мы должны ехать в Будапешт...

– Точно, – глухо подтвердил Граф. – Вы вовремя напомнили мне, что нам нужно спешить, – вовремя, но не более. Может, в дальнейшем от вас что-нибудь и потребуется, товарищ, но это не ваша забота. Пойдемте, иначе мы все замерзнем. И не волнуйтесь. Не надо копать землю, да это и невозможно, земля сейчас как железо. Маленькая прогалина, где нанесло много снега, канава в снегу и – ну... Коко, по крайней мере, понимает.

– А как же! – Улыбающийся Коко с готовностью спросил: – Может, майор разрешит мне?..

– Положить конец страданиям этих людей? – предположил Граф и брезгливо передернул плечами. – Пожалуй. Что значат еще двое, когда ты уже потерял счет тем, кто был раньше?

И он с охранниками исчез в зарослях за прогалиной. В прозрачном чистом воздухе оставшиеся слышали, как их голоса затихают, превращаются в еле слышный шум: Граф, должно быть, уводил охранников в самую гущу леса. А Коко немигающими злобными глазами наблюдал за Янчи и Рейнольдсом, и они четко понимали, что он ждет лишь малейшего повода, чтобы нажать на спуск карабина, который, как игрушка, покоился в его огромных лапах. Но они не давали повода: если не брать в расчет непроизвольной дрожи, оба пленника походили на статуи.

Прошло минут пять. Из зарослей появился Граф. Он перчатками стряхивал снег с блестящих сапог и с края длинной шинели.

– Работа завершается, – объявил он. – Еще две минуты – и мы присоединимся к нашим товарищам. Пленные хорошо себя вели, Коко?

– Хорошо. – В голосе Коко явно слышалось разочарование.

– Ничего, – многозначительно сказал Граф. Он ходил сзади Коко взад-вперед, постукивая рукой об руку. – Тебе недолго осталось ждать. Не спускай с них глаз ни на секунду... Как ты сегодня себя чувствуешь?

– Все тело ломит. – Коко впился глазами в Рейнольдса и выругался. – Я весь черный от синяков!

– Бедный Коко, тебе так досталось в эти дни, – мягко посетовал Граф, и тут же резкий звук от сильного удара пистолетом прозвучал как выстрел – рукоятка пришлась точно над ухом Коко. Карабин выпал из его рук, глаза закатились, он зашатался и как подрубленное дерево упал на землю. Граф с шутливой почтительностью отступил в сторону, уступая место падающему великану. Через минуту грузовик уже был на ходу, а еще через несколько минут прогалина в зарослях исчезла из виду за поворотом дороги.

Первые несколько минут в кабине грузовика не было произнесено ни одного слова, слышался лишь тихий шум работающего дизеля. С губ Янчи и Рейнольдса готовы были сорваться сотни вопросов, но они не знали, с чего начать, и тень кошмара, от которого они только что избавились, еще слишком сильно занимала их мысли. Граф сбавил ход, остановил машину, и одна из его редких улыбок осветила аристократические черты лица. Из глубокого кармана он вытащил свою неизменную металлическую флягу.

– Отличное бренди, друзья. – Голос его был не совсем твердым. – Бренди... и только Бог знает, кто нуждается в нем сегодня больше, чем мы трое. Что касается меня, то я сегодня умирал тысячу раз, особенно когда один наш друг, находящийся здесь, чуть было не испортил все, увидев меня в кабинете начальника тюрьмы, а что касается вас, то вы настолько замерзли и вымокли, что сейчас верные кандидаты на воспаление легких. А также из-за того, как я подозреваю, что с вами обращались не совсем вежливо? Я прав?

– Да. – Ответил Янчи, потому что Рейнольдс закашлялся, глотнув живительную влагу. – Обычные наркотики для подавления воли плюс еще один, изобретенный самим начальником тюрьмы, и, как вы знаете, паровые процедуры.

– Об этом нетрудно было догадаться, – кивнул Граф. – Не очень-то довольными вы выглядели. Вы уже давно должны были свалиться с ног, но, видимо, вас поддерживала одна надежда, что вот-вот появлюсь я.

– Сомнительно, – сухо отозвался Янчи. Он приложился к фляге с бренди, на глазах выступили слезы, задыхаясь, он судорожно глотал морозный воздух. – Яд, чистый яд, но никогда не пробовал ничего вкуснее!

– Бывают минуты, когда следует придерживать свои критические суждения, – с иронией заметил Граф. Он поднес флягу ко рту, глотнул, как обычный человек глотает воду, – со стороны эффект действия на него был таким же, – и сунул флягу в карман. – Совершенно необходимая остановка, но нам надо поторапливаться – время работает не на нас. – Он выжал сцепление, и грузовик тронулся.

Рейнольдсу пришлось кричать, чтобы его слова были услышаны, – так громко ревел мотор.

– Вы, конечно, расскажете нам...

– Попытайтесь не позволить мне этого! – сказал Граф. – Но если не возражаете, не на ходу. И попозже. Что касается сегодняшних событий... Прежде всего я должен сообщить, что вышел из рядов АВО. Не по своей воле, конечно...

– Конечно, – проговорил Янчи. – Кто-нибудь об этом уже знает?

– Предполагаю, что, помимо Фурминта, полковник Гидаш знает. – Глаза Графа не отрывались от дороги, он с трудом удерживал грузовик на узкой колее.

– Я не подал положенного в таких случаях рапорта, а оставил Фурминта связанным и с кляпом во рту в его кабинете. Не думаю, что он не понял моих намерений.

Рейнольдс и Янчи молчали, казалось, не находилось подходящих для ситуации слов. Молчание затягивалось, и они видели, как тонкие губы Графа растягивались в улыбке.

– Фурминт! – прервал молчание Янчи. Голос его звучал напряженно. – Фурминт! Вы хотите сказать, что ваш шеф...

– Бывший шеф, – поправил Граф. – Никто иной. Но позвольте начать с утра. Вспомните, что я отправил с Козаком донесение, кстати, прибыл ли он с «опелем» в полном порядке?

– Да!

– Чудо. Видели бы вы, как он трогает с места. Я сообщил ему, что меня посылают в Годолье – некая важная проверка безопасности. Я ожидал, что ее проведет лично полковник Гидаш, но полковник сказал мне, что у него важное дело в Гворе.

Итак, мы поехали в Годолье – восемь человек, я и капитан Кальман Злот – человек, в совершенстве владеющий резиновой дубинкой, но в остальном заурядная личность. В дороге меня внезапно охватило предчувствие опасности – перед тем, как покинуть Андраши Ут, я поймал в зеркале странный взгляд, который бросил на меня шеф. Напомню вам, что в странных взглядах, которыми одаривает кого-либо шеф, нет ничего особенного – он не доверяет даже собственной жене; странным было то, что это был взгляд человека, лишь на прошлой неделе сделавшего мне комплимент и назвавшего меня самым способным офицером АВО в Будапеште.

– Вы незаменимы, – пробормотал Янчи.

– Спасибо... Итак, когда мы прибыли в Годолье, Злот преподнес мне «бомбу». Он случайно проговорился, что утром разговаривал с шофером Гидаша и понял, что полковник собирается в Шархазу, при этом недоумевая, какого черта полковнику понадобилось делать в этой Богом забытой дыре. Он продолжал рассказывать о чем-то, я не помню уже точно о чем. Я уверен, что моим лицом в эти минуты заинтересовался бы любой, кто случайно взглянул бы на меня.

У меня в голове все встало на свои места с таким громким щелканьем, что капитан Злот чудом не услышал это. То, что меня убрали с дороги, послав в Годолье, странный взгляд шефа, ложь Гидаша, легкость, с которой я узнал, что профессор находится в Шархазе, еще большая легкость, с которой я добыл бумаги и печати из кабинета Фурминта. Бог мой, я готов был орать от злости на самого себя, когда вспомнил все это. Меня должно было насторожить поведение Фурминта и эти «случайности». Я должен был заметить, что Фурминт переиграл самого себя, – он сказал, что поедет на собрание с офицерами, таким образом недвусмысленно давая понять, что его кабинет будет пуст какое-то время в обед и в других комнатах тоже никого не будет... Как они «вычислили» меня, я, наверное, никогда не узнаю. Клянусь, сорок восемь часов назад мне доверяли больше, чем любому офицеру Будапешта. Но это уже так, между прочим, к слову.

Надо было действовать, и немедленно. Я знал, что мосты сожжены и терять мне нечего. Я исходил из того, что только Фурминт и Гидаш «вычислили» меня. Очевидно, Злот ничего не подозревал, Фурминт и Гидаш ничего ему обо мне не рассказали, он слишком глуп к тому же. Фурминт и Гидаш очень осторожны, хитры и недоверчивы и не будут рисковать, посвящая в это «дело» еще кого-нибудь. – Граф широко улыбнулся. – В конце концов они ошиблись в лучшем человеке, откуда же знать, как далеко распространилась плесень?

– В самом деле, – согласился Янчи.

– Прибыв в Годолье, мы отправились к мэру и заняли его дом. Я оставил в нем Злота, а сам собрал людей и сказал, что их долг до пяти вечера состоит в том, чтобы ходить по кафе и барам, притворяясь, будто они разочарованы службой в АВО, и прислушиваться, что ответят другие на подобные разговоры. Они должны выявить недовольных и враждебно настроенных среди населения. Эта работа пришлась им по душе. Я выдал им денег для этой «операции», и сейчас они, вероятно, уже здорово напились.

Потом я бросился обратно в дом мэра и, изображая сильное волнение, сказал Злоту, что узнал нечто чрезвычайно важное. Он, даже не спрося что, стрелой полетел вместе за мной – в глазах его так и сияла мечта о повышении. – Граф закашлялся. – Неприятную часть пропускаю. Достаточно будет сказать, что мэр заперт в пустом подвале в пятидесяти ярдах от дома. Чтобы его вызволить оттуда, понадобится ацетиленовая горелка.

Граф замолчал, нажал на тормоз и вышел из грузовика прочистить ветровое стекло. Валил густой снег, но Янчи и Рейнольдс, слушая рассказ Графа, даже не заметили этого.

– Я взял у капитана Злота удостоверение личности. – Граф продолжал рассказывать, ведя грузовик. – Спустя сорок минут, остановившись один раз, чтобы купить бельевую веревку, я был уже в нашем штабе, а несколькими минутами позже в кабинете Фурминта – сам факт, что я добрался туда и меня никто не остановил, свидетельствовал, что, кроме Фурминта и Гидаша, никто не знал о моей измене: все получалось, как я и предполагал, и оказалось до смешного просто. Терять мне было нечего, официально я был вне подозрений, и ничто так не способствует успеху, как внезапность и наглость. Фурминт настолько поразился, увидев меня, что раньше, чем закрылись его челюсти, я сунул дуло пистолета ему между зубов. В кабинете у него расставлены всевозможные кнопки и звонки на случай вызова охраны в экстремальной ситуации, но от меня они спасти его не могли. Я всунул ему в рот кляп, потом предложил написать письмо под диктовку. Фурминт оказался смелым человеком, он попытался воспротивиться, но ничто так не довлеет над моральными принципами, как дуло пистолета, прижатое к уху. Письмо было адресовано начальнику тюрьмы Шархаза, тот знал почерк Фурминта так же хорошо, как собственный, в письме приказывалось передать вас в распоряжение капитана Злота. Фурминт подписал его, наставил практически все печати, которые мы только смогли найти, положил в конверт, запечатал личной печатью, о существовании которой было известно лишь десятку людей в Венгрии, к счастью, я был одним из них, хотя Фурминт об этом не подозревал. У меня было двадцать метров бельевой веревки, и когда я закончил его связывать, Фурминт стал похож на кокон. Двигать он мог лишь глазами и бровями и, надо сказать, использовал их очень эффектно, когда я звонил по прямому проводу в Шархазу и разговаривал с начальником тюрьмы. Я горжусь той имитацией голоса Фурминта, которая у меня получилась. Думаю, Фурминт только теперь начал понимать и находить объяснение множеству вещей, удивлявших его последние несколько месяцев. Итак, я сказал начальнику тюрьмы, что посылаю за заключенными капитана Злота, а с ним отправляю письменное подтверждение с личной подписью и печатью. Не должно быть никаких помех к исполнению его приказа.

– А что, если бы там оказался Гидаш? – с любопытством спросил Рейнольдс. – Ведь он, вероятно, уехал перед самым вашим звонком.

– Ничто не могло быть легче и лучше. – Граф взмахнул рукой и вынужден был вновь схватиться за руль, так как грузовик тут же занесло на обочину. Я бы просто приказал ему немедленно доставить вас обратно.

Разговаривая с начальником тюрьмы, я время от времени кашлял и чихал, поэтому голос звучал хрипловато. Я сказал ему, что в дороге чертовски замерз и простудился. Позже объясню почему. Потом поговорил по настольному микрофону с охранниками и приказал, чтобы меня не беспокоили ни при каких обстоятельствах три часа, даже если со мной захочет поговорить министр, ясно дав понять, что произойдет в случае неповиновения. Мне показалось, что Фурминта вот-вот хватит апоплексический удар. Затем опять его голосом я позвонил в гараж, приказал подать грузовик для майора Говарта и выделить четырех человек охраны для сопровождения. Сами понимаете, они совсем были мне не нужны, но необходимо было их взять для правдоподобия ситуации. Потом я запихнул Фурминта в шкаф, запер его и ушел, заперев кабинет снаружи, а ключ сейчас у меня. Так мы оказались в Шархазе... Интересно, о чем думает сейчас Фурминт? Или Злот? Или же группа АВО, из которой лишь несколько человек в Годолье еще не напились. Представьте себе физиономии Гидаша и начальника тюрьмы, когда они узнают правду?! – Граф рассмеялся. – О таком я мог бы размышлять целый день.

Несколько минут они ехали в молчании. Снегопад усилился, и Граф должен был уделять управлению грузовика все свое внимание. Сидящие рядом с ним Янчи и Рейнольдс, еще по глотку хлебнувшие из фляги Графа, постепенно отогревались в теплой кабине. Тепло возвращалось в их замерзшие тела, озноб стихал, и тысячи булавок медленно начали покалывать ноги и руки, кровообращение болезненно восстанавливалось. Они продолжали молчать. Рейнольдс не находил слов благодарности этому удивительному человеку, потому что вряд ли уместными окажутся какие-либо слова благодарности в данной ситуации.

– Вы заметили, на какой машине приезжал Гидаш? – внезапно спросил Граф.

– Черный русский «ЗИС», – ответил Рейнольдс.

– Хорошо знаю его. Стальной корпус и пуленепробиваемые стекла.

Теперь Граф притормаживал, стараясь удерживать грузовик ближе к деревьям, росшим вдоль дороги.

– Навряд ли Гидаш не узнает один из собственных грузовиков и проследует мимо, не остановив его. Так, посмотрим, что можно сделать.

Он остановил грузовик, выпрыгнул на дорогу. Янчи и Рейнольдс последовали за ним. Через пятьдесят ярдов показался участок главной дороги, гладкий и ничем не потревоженный под свежим покровом снега.

– Очевидно, никто не проезжал здесь с тех пор, как начал падать снег, – заметил Янчи.

– Да, я тоже так думаю, – согласился Граф. Он бросил взгляд на часы. – Около трех часов прошло, как Гидаш уехал из Шархазы, а он сказал, что вернется через три часа. Обычно он не задерживается.

– А что, если перегородить дорогу и остановить его? – предложил Рейнольдс. – Это дало бы нам еще пару часов.

Граф с сожалением покачал головой.

– Нет. Я уже думал об этом, но время сейчас работает не на нас. Во-первых, те, кого мы оставили в зарослях, доберутся обратно в Шархазу за час – максимум за полтора. Чтобы открыть машину, нам понадобится лом или динамитная шашка, но дело даже не в этом: в такой снегопад водитель наверняка не увидит грузовик, пока не будет слишком поздно, а «ЗИС» весит около трех тонн. Он разобьет машину, а в ней вся наша надежда остаться в живых.

– Они могли проехать после того, как мы съехали с дороги, до снегопада? – спросил Янчи.

– Возможно, – согласился Граф. – Но... – Он внезапно замолчал, прислушался, и они услышали отдаленный, быстро приближающийся, приглушенный звук мощного мотора.

Они сбежали с дороги под укрытие деревьев как раз вовремя. Промелькнул черный «ЗИС», без сомнения машина Гидаша – его широкие покрышки с шипящим звуком вминали снег, и почти сразу же исчез, стих и шум мотора. Рейнольдс разглядел в снежном мареве шофера впереди и Гидаша, но ему показалось, что сзади была еще одна маленькая, съежившаяся фигура, но так ли это, сказать наверняка было невозможно. Они подбежали к грузовику, и Граф тотчас выехал на главную дорогу. Едва успев дать полный ход, Граф снова затормозил и остановил грузовик у небольших зарослей, сквозь которые тянулись телефонные провода. И сразу же двое замерзших людей, похожих на снеговиков, в своей заметенной снегом одежде, спотыкаясь, выбежали из зарослей и побежали к грузовику – У каждого в руках была коробка. Узнав сквозь ветровое стекло сидящих в кабине Янчи и Рейнольдса, они радостно замахали руками и широко заулыбались. Ошибки не было: Шандор и Козак. Выражение на их лицах было таким, какое бывает у людей, увидевших друзей, которых они считали погибшими. Они сели в грузовик сзади, стараясь забраться туда как можно быстрее, как только позволяли замерзшие руки и ноги, – прошло секунд пятнадцать, а машина уже ехала дальше.

Окошечко за кабиной распахнулось, и Шандор с Козаком, перебивая друг друга, засыпали их вопросами и поздравлениями. Граф передал им флягу. Янчи, воспользовавшись затишьем в разговоре, спросил:

– Что это за коробки?

– Маленькая – набор телефониста для прослушивания линии, – объяснил Граф. – Они имеются в каждом грузовике АВО. По дороге сюда я остановился у гостиницы в Петоли, дал такую же Шандору и велел ему забраться на телефонный столб в окрестностях и подключиться к прямому проводу Шархаза – Будапешт. Если бы начальник тюрьмы заколебался и потребовал подтверждения приказа, ответил бы Шандор: он должен был разговаривать через платок, ведь я уже сказал начальнику тюрьмы, что якобы Фурминт простудился и что простудное состояние Фурминта прогрессирует.

– Господи! – воскликнул Рейнольдс, не сдержавшись. – Есть ли что-нибудь, чего вы не предусмотрели?

– Почти нет, – скромно признался Граф. – И вообще, в этой предосторожности не было необходимости: как вы заметили, у начальника тюрьмы не возникло подозрений. Единственное, чего я боялся, так это чтобы олухи из АВО, сопровождавшие меня, называли меня майором Говартом, а не капитаном Злотом, хотя я их и предупредил. Я сказал, что причину этого спектакля им объяснит лично товарищ Фурминт, и если кто-то допустит оплошность... В другой коробке ваша одежда, ее привез на «опеле» из Петоли Шандор. Я на минутку остановлюсь, и вы можете снять свою форму... Где ты оставил «опель», Шандор?

– Там, в зарослях. Его никто не увидит.

– Невелика потеря, – Граф махнул рукой. – Он не принадлежит нам. Итак, джентльмены, охота началась или начнется в ближайшее время, и драка будет жестокой. Все пути на запад, от больших дорог до маленьких тропинок, будут перекрыты, станции оцеплены. При всем уважении к вам, мистер Рейнольдс, генерал-майор Иллюрин является самой крупной «рыбой», которая когда-либо пыталась выскользнуть из сетей АВО. Чтобы выбраться отсюда живыми, потребуются колоссальные усилия: а наши шансы, как я понимаю, невелики. Итак, что вы предлагаете?

Никто сразу не нашелся, что предложить. Янчи сидел, глядя прямо перед собой, морщинистое лицо под густыми белыми волосами выглядело спокойным, и Рейнольдс мог поклясться, что уголки его рта трогает легкая улыбка. У него самого настроение было отвратительное – грузовик мчался в белой, сплошной пелене снега. Ровно урчал мотор. А Рейнольдс мысленно, не спеша перебирал в памяти свои успехи и неудачи с того дня, как появился в Венгрии. Его пребывание в стране нельзя было отнести к тому, чтобы вспоминать о нем с удовольствием или гордостью. Успехи?.. К ним можно отнести только установленные контакты, во-первых, с Янчи, затем с профессором, но удовлетворения Рейнольдс не чувствовал, потому что без Янчи и Графа даже то малое, что удалось сделать, было бы невозможно. К неудачам, он даже содрогнулся от осознания характера неудач: пойман сразу же по прибытии в страну, «подарил» АВО запись разговора, попался в ловушку Гидаша, из которой его выручил Янчи со своими людьми, спасен Графом от воздействия наркотических препаратов в Шархазе, едва не предал друзей, расслабившись, не удержавшись от удивления при виде Графа в кабинете начальника тюрьмы. При мыслях об этом он даже съежился на сиденье. Короче, он потерял Дженнингса, разделил его семью, способствовал тому, что Граф был «раскрыт», и, что также горько, он потерял надежду, что Юлия когда-нибудь посмотрит на него добрыми глазами. Себе Рейнольдс признавался, что такая надежда начала зарождаться в нем, и теперь была потеряна... С трудом отогнав от себя эту мысль, он заговорил, и сказать мог только одно.

– Кое-что я хочу сделать сам, и сделать это мне надо одному, – медленно, но твердо произнес он. – Я хочу найти поезд. Тот поезд, в кото...

– А мы разве не хотим? – вскричал Граф. Рукой в перчатке он с силой хлопнул по баранке руля, он улыбался. – Разве мы хотим другого? Посмотрите-ка на Янчи: последние десять минут он ни о чем другом и не думает.

Рейнольдс пристально посмотрел на Графа, потом на Янчи. Теперь он понял, что то, что он заметил на лице Янчи, действительно было улыбкой, и она стала шире, когда он повернулся к нему.

– Я знаю эту страну как пять своих пальцев. – Голос звучал назидательно. – Примерно километров пять назад я заметил, что Граф направляется на юг. Не думаю, – сухо добавил Янчи, – что у границы с Югославией нас ожидает теплая встреча.

– Нет! – Рейнольдс упрямо качнул головой. – Только я, я один. До сих пор все, с кем я здесь сотрудничал, становились на шаг ближе к концлагерю. Другого случая, когда появится Граф с грузовиком АВО, не будет. В каком поезде отправят профессора?

– Ты хочешь сделать это один? – удивился Янчи.

– Да. Я должен.

– Он – сумасшедший, – заметил Граф.

– Не могу. – Янчи покачал седой головой. – Не пущу тебя одного. Поставь себя на мое место. У меня, к твоему сведению, есть совесть, с которой мне предстоит жить. Я не хотел бы мучиться бессонницей каждую ночь всю оставшуюся жизнь. – Он наклонил голову. – Более того, после этого я не смог бы смотреть в лицо дочери.

– Не понимаю.

– Конечно, вы не понимаете. – В разговор вмешался Граф, в его голосе сквозило веселье. – Ваша преданность своей работе вызывает восхищение, но некоторым образом она заслоняет от вас то, что совершенно ясно видно невооруженным взглядом со стороны. Вообще-то наш спор бесполезен. У полковника Гидаша, вероятно, как раз сейчас приступ бешенства в кабинете нашего уважаемого начальника тюрьмы Янчи? – Граф ждал решения, и Рейнольдс знал – какого.

– Вы знаете все, что нам необходимо? – спросил Янчи Графа.

– Естественно. – Граф казался обиженным. – У меня было четыре минуты ожидания, пока э... охрана ходила за заключенными. Но это время я не потерял даром.

– Очень хорошо. Вот так, Майкл, информация в обмен на нашу помощь.

– Кажется, у меня нет большого выбора, – с горечью признался Рейнольдс.

– Черта интеллигентного человека – вовремя сдаться, когда спор проигран. – Граф был очень спокоен. Он остановил грузовик, вытащил из кармана карту, окликнул Шандора и Козака и ткнул в нее пальцем. – Это Сесе – место, где профессора Дженнингса посадят на поезд или, пожалуй, уже посадили. Спецвагон прицеплен в конце состава.

– Начальник тюрьмы говорил, что несколько ученых высокого ранга... – вмешался Янчи.

– Ученых? Нет, ошибаетесь, уголовников высокого ранга, отправляемых в сибирскую тайгу, чтобы понести наказание. Естественно, доктор Дженнингс не заслужил никакого особого отношения. Вагон для заключенных – это обычный простой вагон для перевозки скота, начальник тюрьмы ничего не скрывал в этом вопросе. – Палец Графа прочертил линию железной дороги вниз до пункта, где она пересекалась с шоссе, идущим от Будапешта на юг, в городок Сексард, в шестидесяти километрах от северной югославской границы. – Поезд остановится здесь. Затем последует на юг рядом с шоссе к Баласеку, потом поворачивает на запад к Печу, уходя от шоссе. Поезд остановить нужно где-то между Сексардом и Печем, джентльмены, и передо мной возникает довольно сложная проблема. Я помог бы, не задумываясь, сойти с рельсов не одному поезду, но не тому, который везет моих соотечественников. А это обычный пассажирский поезд.

– Можно я посмотрю карту? – спросил Рейнольдс.

Граф передал ее. Это была карта крупного масштаба, на которую была нанесена не только сеть дорог, на ней были нанесены реки и холмы. Рейнольдс рассматривал ее, и в нем поднималось волнение: мысленно он возвратился к одному событию, происшедшему четырнадцать лет назад, когда он был младшим офицером. Идея теперь казалась безумной, но тогда задача была точно такой же. Он показал на карте точку немного севернее Печа, где дорога от Сексарда, срезая почти сорок километров по местности, шла параллельно железной дороге.

– Можете подогнать сюда грузовик до прибытия поезда? – Он взглянул на Графа.

– Если повезет, и мы не встретим заслонов, и, главное, если Шандор вытащит его из канавы, куда мы можем попасть, то, думаю, да.

– Хорошо. Вот что я предлагаю. – Быстро и четко Рейнольдс обрисовал свой план. – Что вы на это скажете?

Янчи медленно покачал головой, но ответил Граф.

– Невозможно. – Голос его звучал уверенно. – Это невозможно.

– Это было уже сделано раньше, в 1944 году, в горах. В результате взлетел на воздух склад с боеприпасами. Я знаю, потому что был там... Что предлагаете вы?

Последовало короткое молчание, потом снова заговорил Рейнольдс:

– Вот именно, как сказал Граф, черта интеллигентного человека – вовремя сдаться, когда проигран спор.

Мы теряем время.

– Пожалуй. – Янчи уже решился, и Граф, кивнув, согласился.

– Поезд будет в Сексарде через двадцать минут. Я – через пятнадцать. Переодевайтесь.

– Лишь бы охранники из АВО не оказались там через десять минут, – мрачно заметил Рейнольдс.

Граф оглянулся:

– Не может быть, ведь о Гидаше еще ни слуху ни духу.

– Вы забываете о телефоне.

– Ошибаетесь, – в первый раз заговорил Шандор и показал Рейнольдсу пару кусачек, зажатых в огромной руке. – Шесть проводков – шесть раз чик-чик. Шархаза полностью отрезана от внешнего мира.

– Я, как видите, – улыбаясь, заметил Граф, – продумываю все наперед.

Глава 10

Допотопный поезд, сильно раскачиваясь, продвигался по неровно уложенным рельсам. Когда порыв снежного ветра с юго-востока ударял в состав, весь он на какой-то момент как бы содрогался, а подобные моменты следовали один за другим нескончаемой чередой, и, казалось, поезд вот-вот опрокинется. Колеса вагонов создавали жуткую вибрацию, они скрежетали, издавая пронзительный визг, и в этой металлической какофонии вагоны скачками неслись по рельсам с неровными стыками. Ледяной ветер со свистом проникал сквозь многочисленные щели в плохо подогнанных дверях и окнах, деревянные сиденья скрипели, как на корабле при шторме, но поезд упорно пробирался сквозь белую пелену зимнего дня, замедляя движение на ровном отрезке пути и увеличивая скорость на кажущихся опасными поворотах. Машинист почти постоянно держал руку на сигнале – его звук замирал приглушенно в сотне ярдов от состава, заглушаемый непрестанно идущим снегом. Этот человек, несомненно, хорошо знал путь, по которому вел поезд, верил в свои знания и не сомневался в благоприятном окончании путешествия.

Рейнольдс с трудом пробирался по коридору бешено качающегося из стороны в сторону вагона. Он не разделял уверенности машиниста в безопасности состава, но сейчас заботой Рейнольдса было одно: сможет ли он выполнить то, что ему предстояло. Когда он предлагал свой план, то основывался на воспоминаниях, связанных с мягкой, звездной, летней ночью и поездом, тихо пыхтевшим вдоль лесистых холмов Восгэ. Теперь же, ровно через десять минут после того, как он и Янчи, купив билеты, без всякой помехи сели на поезд в Сексарде, то, что ему предстояло сделать, стало казаться почти нереальным. Задача заключалась в двух словах: освободить профессора. А для этого требовалось отделить вагон с заключенными от остального состава, разъединив сцепку между вагоном с заключенными и вагоном охраны. Сделать это можно было, только остановив поезд... Прежде всего надо добраться до паровоза, что при такой погоде невозможно. Потом приказать машинисту остановить поезд в нужном месте. Приказать, хмуро подумал Рейнольдс. Может быть, удастся убедить его. Может, он сыграет на его страхе, а если машинист не подчинится, он окажется в безвыходном положении. Управление паровоза было совершенно незнакомо ему, кроме того, даже ради профессора, он не сможет хладнокровно выстрелить в машиниста или оглушить его, подвергая тем самым сотни невинных пассажиров смертельной опасности. Думая об этом, Рейнольдс чувствовал, как холодное, тупое отчаяние охватывает его, и он старался отогнать от себя эти мысли. Пусть все будет, как будет. Прежде всего он должен добраться до паровоза.

Держась одной рукой за поручень у окна – вторая была глубоко засунута в карман пальто и придерживала подозрительную выпуклость тяжелого молотка и фонаря, – он столкнулся в конце вагона с Янчи. Старик пробормотал слова извинения, скользнул по нему безразличным взглядом, шагнул вперед, чтобы осмотреть коридор, по которому прошел Рейнольдс, отступил назад, открыл дверь туалета, убедился, что там никого нет, и только тогда мягко произнес:

– Итак?

– Не очень все хорошо. Меня засекли.

– Кто?

– Двое мужчин. В гражданской одежде, пальто с поясами, без шляп. Они следуют за мной. Осторожно. Если бы я не ожидал этого, может быть, и не заметил их.

– Отступите в коридор и покажите их мне.

– Они уже идут, – пробормотал Рейнольдс.

Он указал взглядом на двоих людей, вошедших в вагон. Янчи тихо скользнул в туалет, прикрыв дверь. Высокий, с очень бледным лицом и черными глазами человек, шедший первым, равнодушно посмотрев на Рейнольдса, прошел мимо, другой даже не поднял головы.

– Следят за вами, точно. – Янчи подождал, пока двое перешли в другой вагон. – И самое плохое, они поняли, что ты это заметил. Нельзя было упускать из виду, что каждый поезд в Будапешт и обратно во время конференции находится под особым наблюдением.

– Знаете этих людей?

– Да, знаю, высокий, бледный, он помощник Гидаша. Опасен, как змея. Второго не встречал раньше.

– Наверняка тоже из АВО. Может быть, из Шархазы.

– О том, что там произошло, они еще не знают. Не могут знать. Но ваши приметы вручены каждому служащему АВО в Венгрии.

– Да... – Рейнольдс кивнул. – Конечно... А как обстоят ваши дела?

– Три солдата в вагоне охраны. В последнем – никого. Охрана никогда не ездит в одном вагоне с заключенными. Охранники греются у дровяной печки, к тому же успели уже приложиться к бутылке.

– Справитесь?

– Думаю, да!

– Спрячьтесь! – толкнул его в туалет Рейнольдс.

Он облокотился на поручень окна, держа руки в карманах пальто и глядя вниз, когда оба человека вновь вернулись в вагон. Равнодушно взглянув на них, он чуть поднял бровь, узнав кто это, потом снова посмотрел вниз, потом скосил глаза вбок, наблюдая, как они, пошатываясь от движения поезда, проходят по коридору и исчезают в тамбуре.

– Война нервов, – пробормотал Янчи. – Осложнение.

– И не единственное. Мне не попасть в первые три вагона. В третьем от начала вагоне едут новобранцы. Офицер завернул меня, когда я попытался пройти, кроме того, я попробовал повернуть ручку наружной двери: она закрыта.

– Снаружи, – кивнул Янчи. – Призывникам стараются не дать возможности раньше времени вернуться к гражданской жизни. Что предлагаете, Майкл?..

– Где ваше место?

– В предпоследнем вагоне.

– Что-нибудь придумаю. Предупрежу вас заранее, за десять минут. А сейчас мне лучше уйти. Эти двое в любую минуту могут вернуться.

– Через пять минут Баласек. Если поезд там остановится, значит, Гидаш разгадал наш план и связался со станцией. Тогда прыгайте с противоположной от станции стороны и бегите.

– А вот и мои наблюдатели, – проговорил Рейнольдс.

Он отошел от окна и пошел им навстречу, прошел мимо, и на этот раз люди окинули его безразличным взглядом, а Рейнольдс подумал, сколько у него времени до того, как они решат, что пора арестовать его.

Быстрым шагом он прошел через два вагона к началу состава, зашел в туалет, спрятал молоток и фонарь в крошечном треугольном шкафчике, поддерживающем треснутый жестяной умывальник, переложил пистолет в правый карман, снял с предохранителя. Пистолет был не его, бельгийский, с глушителем, этот дал ему Граф. И у него не было глушителя, а Рейнольдс не хотел стрелять без особой необходимости. Но чтобы выжить, ему наверняка придется стрелять: все зависело от этих двоих, не спускающих с него глаз.

Поезд мчался вдоль окрестностей Баласека, и тут Рейнольдс осознал, что скорость поезда ощутимо уменьшилась, ему пришлось опереться локтем о стену, чтобы не упасть, сработал воздушный тормоз. Он почувствовал покалывание в кончиках пальцев, сжимающих пистолет. Вышел из туалета в коридор, прошел в тамбур. Но на какой стороне платформа? Держа палец на предохранителе пистолета, он напряженно ждал, сердце глухо колотилось. Состав медленно останавливался, вагоны болтало, затем прошипели тормоза. Он ощутил толчок, потерял равновесие, и тут прозвучал пронзительный свисток паровоза, и поезд снова стал набирать скорость. Баласек промелькнул цепочкой бледных, размытых огней, и через несколько минут все вокруг затянулось серо-белой снежной пеленой.

Пальцы Рейнольдса разжались. Несмотря на пронизывающий холод в тамбуре, он чувствовал, что воротник рубашки взмок от пота, как и руки. Шагнув к двери на левой стороне, он вытер руку о полу пальто. Потом потянул дверное окно вниз на несколько дюймов, через несколько секунд задвинул снова вверх и отступил, чтобы протереть глаза: снег, как удар в лицо, на момент ослепил его. Он облокотился о стенку, зажег сигарету, его руки дрожали.

– Безнадежно, – сказал он вслух, – совсем безнадежно.

С постоянно усиливающимся – от сорока, может, даже до пятидесяти метров в час – ветром и почти при такой же скорости поезда сила ветра перерастала в настоящую бурю, и буря эта, словно стена несущегося навстречу снега и льда, обрушилась на поезд. А каково тем, кто снаружи, когда вся жизнь зависит лишь...

Он встряхнулся, поправил отвороты пальто, быстро вышел из тамбура, прошел по сцеплениям между вагонами, закрытыми гофрированной резиной, и, войдя в следующий вагон, бросил взгляд вдоль коридора. Никого. Он вернулся обратно, осторожно приоткрыл дверь с подветренной стороны: его мог вытянуть вихрь, образующийся по ходу поезда, приблизительно просчитал размер отверстия, в которое входила защелка двери, закрыл ее, убедился, что окно легко открывается, и вернулся в туалет. Ножом вырезал из деревянной дверцы под умывальником небольшую планку, размером чуть больше, чем отверстие для защелки. Потом снова вышел в коридор. Следящие за ним люди должны его видеть: если они потеряют его, начнут искать по всему поезду – а из первых вагонов они могли позвать на помощь солдат.

И тут же он, закрывая дверь туалета, едва не столкнулся с ними. Они спешили. Он заметил облегчение на лице напарника бледного, увидевшего выходящего из туалета Рейнольдса. Бледное, безразличное лицо помощника Гидаша не изменило выражения, но его реакция проявилась в том, что он замедлил шаг и напарник налетел на него. Оба приостановились в паре футов от Рейнольдса. Рейнольдс облокотился об угол, чтобы придать телу устойчивость и оставить свободными руки. Бледный человек заметил этот маневр, прищурился, медленным движением руки вытащил из кармана пачку сигарет и с натянутой улыбкой спросил:

– Есть спичка, товарищ?

– Конечно. Пожалуйста. – Рейнольдс достал коробок левой рукой и протянул его. В то же время правая слегка шевельнулась в кармане, и дуло пистолета ясно обрисовалось сквозь тонкую габардиновую ткань пальто.

Бледный заметил это движение и посмотрел вниз, но Рейнольдс не спускал глаз с его лица. Спустя мгновение бледный не мигая, оценивающе, сквозь дым сигареты посмотрел на Рейнольдса и медленно вернул коробок, кивнул, как бы благодаря, и прошел мимо. Жаль, подумал Рейнольдс, глядя им вслед, но это было неизбежно. Это был вызов, и нужно было ответить на него. Если бы он не подчеркнул, что вооружен и что будет драться, они арестовали бы его тут же.

В который раз он взглянул на часы. Еще три-четыре минуты. Он ощутил, что поезд сбавляет ход: начинался небольшой подъем, и он не мог ошибиться. Рейнольдс вгляделся в шоссе, шедшее почти параллельно рельсам. Он задал себе вопрос, какие шансы у Графа и остальных – смогут ли они успеть вовремя и доберутся ли вообще в нужное место. Он слушал пронзительное завывание ветра, заглушавшее даже лязг и грохот вагонов, смотрел на сплошную пелену несущегося снега, ограничивающего видимость до нескольких футов: при такой погоде поезд на рельсах и грузовик на шоссе представляли собой разные пропорции. Он представил напряженное лицо Графа, впившегося взглядом в ветровое стекло, на движущиеся дуги дворников, тщетно пытавшихся расчистить снег.

Но он должен довериться ему. Он должен верить и не должен сомневаться. Бросив еще один взгляд на часы, он снова вошел в туалет, наполнил большой кувшин водой, поставил его в шкафчик, взял вырезанный кусочек дерева, открыл дверь с подветренной стороны и рукояткой пистолета крепко забил его в отверстие для защелки. Потом опять закрыл дверь, опустив защелку на этот кусочек, защелка не входила в отверстие и достаточно прочно держалась деревяшкой. Тридцать – сорок фунтов давления будут в состоянии выбить ее. Потом он быстро и бесшумно прошел в другой конец коридора. В следующем вагоне из темного угла поднялись двое и молча последовали за ним, но теперь он не обращал на них никакого внимания, теперь он знал, что они не станут ничего предпринимать, пока находятся в вагоне с пассажирами. Дойдя до конца вагона, Рейнольдс быстро перебежал по сцеплению в следующий. И вот он в предпоследнем вагоне. Рейнольдс шел быстро, подняв голову, не задерживая взгляд ни на чем, чтобы ввести в заблуждение тех, кто шел сзади, а его глаза между тем внимательно осматривали купе.

Янчи находился в третьем. Внезапно Рейнольдс резко остановился, наблюдатели едва не налетели на него, он церемонно посторонился, пропуская их, подождал, пока они отойдут футов на десять, кивнул Янчи, затем быстро побежал обратно, думая только об одном, чтобы никто не попался ему навстречу: любой случайно вышедший в коридор пассажир мог помешать выполнить задуманное.

Рейнольдс слышал сзади шумное дыхание, топот ног преследователей. Побежал быстрее и едва не поплатился за это, поскользнувшись на мокром месте. Он ударился головой о стену, упал, резко вскочил, не обращая внимания на сильнейшую боль и яркие огни, заплясавшие перед глазами, снова побежал: два вагона, три, четыре и наконец-то его вагон. Он обогнул угол, ворвался в туалет, захлопнул дверь со стуком, чтобы было слышно, и запер ее. Преследователи должны быть уверены, что он в туалете.

И он не терял времени. Вытащил из ящика кувшин с водой, затолкал туда полотенце, чтобы впиталась находящаяся в кувшине вода, отступил к двери и с силой ударил кувшином по окну. Раздался жуткий грохот. В маленьком закутке туалета он на мгновение оглушил его. Звон разбитого стекла еще стоял в ушах, а он уже вытаскивал пистолет, сжал его, выключил свет, тихо отпер дверь и шагнул в коридор.

Его преследователи оттянули вниз раму окна и, высунувшись из него, не обращая внимания друг на друга, пытались разглядеть, куда делся Рейнольдс. Это была естественная реакция преследователей: не упустить из виду объект наблюдения. Рейнольдс даже не ускорил шагов: прыжок с упором на одну ногу и резкий удар другой в спину ближайшего человека, и он резким рывком распахнул дверь вагона. Один из преследователей вылетел в снежный вихрь, даже не успев вскрикнуть. Остался бледный помощник Гидаша. Еще удар. Бледный причудливо изогнулся в воздухе, и ему удалось ухватиться рукой за край двери. Его лицо исказилось от злобы и страха. Он яростно, как дикая кошка, сопротивлялся, пытаясь удержаться. Но все эти отчаянные усилия длились несколько секунд, Рейнольдс был неумолим и ударил пистолетом по оскалившемуся лицу, свободной рукой бледный инстинктивно прикрыл лицо. Рукояткой пистолета Рейнольдс ударил по пальцам, цеплявшимся за дверь, раздался тонкий, заглушенный грохотом колес и завыванием ветра вопль, и человек исчез в дверном проеме.

За несколько секунд Рейнольдс вытащил уже расшатавшийся кусочек дерева и плотно закрыл дверь. Потом вынес из туалета молоток и фонарь и открыл противоположную с наветренной стороны дверь.

Здесь его ждала первая неудача, которая едва не сорвала всю операцию. Поезд поворачивал на юго-запад к Печу, ветер и снег с юго-востока теперь удерживали дверь с наружной стороны. Дважды, трижды он нажимал на нее, но дверь не двинулась ни на дюйм.

Осталось семь, максимум восемь минут. И каждая рассчитана. Он потянулся вверх, схватился за металлическую полоску в верхней части окна, резким рывком дернул за нее, окно опустилось, и если бы он мгновенно не бросился на пол, то порыв ветра, с визгом ворвавшийся в окно, бросил бы его на противоположную стену вагона. Это было намного страшнее, чем он себе представлял. Только теперь он понял, почему машинист уменьшал скорость – не потому, что предстоял наклон, а чтобы удержать поезд на рельсах. В какой-то миг Рейнольдс был на грани – отступить перед обстоятельствами и отбросить эту самоубийственную затею. Но он представил профессора, в одиночестве сидящего среди уголовников, мысли вернулись к Янчи и остальным, кто надеялся на него, к Юлии, и в следующий же миг вскочил на ноги, вдыхая секущий снег, летящий в незащищенное лицо. Он опять нажал на дверь, потом опять и только с третьей попытки смог приоткрыть и просунуть в щель ногу. Он просунул в щель руку, затем протиснул плечо и наконец – половину тела. Потом опустил вниз правую ногу и нащупал заснеженную металлическую планку и ступил на нее, потом сунул в приоткрытую дверь левую ногу. Именно в этот момент карман, в котором были молоток и фонарь, зацепился за внутренний косяк двери, и Рейнольдс почти минуту, показавшуюся ему вечностью, стоял зажатый между дверью и боковой стенкой вагона, делая отчаянные попытки освободиться, ужасаясь от мысли, что в любой момент кто-нибудь может выйти в коридор узнать, почему холодный ветер клубится по всему вагону. Отчаянный рывок, и правая нога соскользнула с наружной планки, он, сопровождаемый звуком отлетавших пуговиц и рвущейся материи, повис, зажатый в двери, держась только на левой руке и левой ноге. Осторожно провел ногой по стенке вагона, нашел ногой планку, постоял, восстанавливая силы, вытянул левую руку, ухватился за внутреннюю сторону открытого окна и рывком освободил левую ногу. Дверь с лязгом захлопнулась, и он оказался снаружи, держась начинавшими неметь пальцами левой руки и борясь с давлением ветра, прижимающего его к стенке вагона.

Наступал вечер, и было еще светло, но в несущемся вихре снега он ничего не видел и ощупью, как слепой, пытался нащупать какую-нибудь зацепку. Он знал, что находится в самом конце вагона, и угол был всего лишь в футе от него, а вытянутой рукой он мог щупать почти два фута поверхности, но никак не мог найти для правой руки ни малейшей зацепки. Вытянув на всю длину левую руку, ему удалось правой ногой найти узкий, стальной выступ вагона, но угол вагона мешал опереться на него и нога все время соскальзывала с металлической планки.

Левая рука онемела от напряжения, так как удерживала вес всего тела, пальцы он не чувствовал и не смог определить, соскальзывают они или нет. Держась за окно, он опять подтянулся вверх, сменил руки, выругал себя, вспомнив про фонарь, и, снова переменив руки, отклонился насколько мог дальше, за угол, и с помощью мощного луча фонаря, пронзившего пелену снега, увидел то, что хотел. Двух секунд хватило на то, чтобы запомнить положение стальной покрышки гофрированного соединения между вагонами и бампера, который, как оказалось при каждом толчке поезда, неуправляемо движется из стороны в сторону и меняет положение по отношению к бамперу следующего вагона. Рейнольдс быстро подтянулся вверх, сунул фонарь в карман и уже не колебался, так как полностью отдавал себе отчет в том, что если он начнет обдумывать вероятность того, что если он ошибется, то соскользнет и попадет под колеса. Он понимал, что никогда не сможет заставить себя сделать то, что сделает сейчас. Он передвинулся на самый край планки, ослабил хватку левой руки и встал у угла вагона. Ветер стал его союзником, прижимая тело к стенке, затем поднял правую ногу, одновременно изогнув тело влево. Какой-то момент он находился как бы в полете, единственным контактом с поездом служил носок левого ботинка, и в этот момент ботинок соскользнул с замерзшей планки, ветер подхватил его и бросил в темноту, вперед. Одной ногой он опустился на металлический футляр бампера, но другая нога соскользнула с этой точки опоры. Руками он ухватился за резиновую гофрированную обшивку перехода между вагонами. Потом напрягся и вклинил соскользнувшую ногу в узкую часть бампера, колени его подогнулись и были направлены вниз, на несущиеся рельсы. Несколько секунд он висел, удерживая тело руками и коленями, вяло раздумывая, не сломана ли у него рука, потому что руки, несмотря на все его усилия, начали соскальзывать с гофрированной обшивки вагона. В отчаянии он рванул левую руку, травмированную при ударе о стенку покинутого вагона, и почувствовал, как окоченевшие пальцы скользнули в щель между вагоном и гармошкой перехода. Он вцепился в грубый край прорезиненной материи так, будто хотел проткнуть ее ногтями, и несколькими секундами позже, выпрямившись, прочно стоял на металлическом бампере, держась левой рукой и весь дрожа от пережитого. Рейнольдс подобного страха не испытывал никогда в жизни, но нашел в себе силы перешагнуть зыбкую границу между страхом и странным чувством безразличия по отношению к собственной жизни. Правой рукой он нащупал нож с пружиной, нажал, выскочило лезвие, и он вонзил нож в обшивку: он теперь был в безопасности, пусть по внутреннему переходу идет хоть дюжина людей. Несколько секунд острым как бритва лезвием он яростно пилил, ему удалось сделать дыру, достаточную для ботинка, затем вторую, на высоте головы – для руки. Сунул в первое отверстие носок правой ноги, во второе – левую руку, подтянулся и по рукоятку вонзил нож в верхнюю часть крепления между вагонами, чтобы сделать надежный упор. Через несколько минут он был наверху. Без особого труда прополз по крыше первого вагона, четвертого от начала. Узкие металлические крышки вентиляционных выходов располагались по всей длине крыши вагона, и, пряча лицо от жгучего ветра, он прополз по подветренной стороне крыши, перебирая руками от одной крышки до другой, и так до конца вагона. Его ноги свешивались за край крышки, но он ничего не мог сделать, чтобы как-то использовать их, крыша была замерзшей и гладкой, и они соскальзывали.

Он перебрался на гофрированную поверхность следующего соединения и, опустив крышку вентилятора, тут же понял, что сделал ошибку: он мог одним броском преодолеть соединение, а вместо этого отдал себя во власть воющего ветра. Жгучий ветер едва не сдул его с яростно вибрирующего соединения, так что ему приходилось цепляться изо всех сил, чтобы не скатиться с крыши. Распластавшись на крыше, он продолжал ползти и таким образом достиг конца третьего вагона. Наконец добрался до начала второго вагона, перебросил ноги на соединение, посмотрел в сторону и увидел на дороге то появляющиеся, то исчезающие в крутящемся снегопаде дрожащие лучи фар меньше чем в двадцати ярдах от поезда. На мгновение Рейнольдс забыл об усталости и холоде, об онемевших руках, которые, возможно, скоро вообще перестанут ему повиноваться. Его охватила радость: конечно, там могла ехать какая-то другая машина, но Рейнольдс чувствовал странную уверенность, что в этом слепящем снегопаде он видел Графа. Он снова наклонился, привстал на цыпочках, сделал бросок – и вот он на крыше первого вагона. Но только очутившись там, беспомощный, лежащий лицом вниз, он понял, что у этого вагона, в отличие от других, нет выступающих вдоль крыши вентиляторов.

На какой-то момент его охватила паника, когда он стал отчаянно цепляться за гладкую, обледеневшую поверхность, пытаясь найти хоть какую-то зацепку для рук – любую. Потом он заставил себя не двигаться: резкие движения рук и ног могли нарушить и эту маленькую возможность удержаться на крыше поезда и отправить его под колеса поезда к смерти. Он упорно отказывался признать, что вентиляторов нет, и действительно внезапно увидел их, похожих на маленькие дымовые трубы с крышками, они были незаметны, и было их всего три-четыре. В тот же момент он понял и другое: поезд совершил поворот и встречный ветер неудержимо толкал его вниз, под поезд.

Он падал ногами вперед, лицом вниз, носки ботинок выстукивали яростную дробь по крыше вагона, он пытался разбить ледяную корку, заполнявшую параллельный желобок, и зацепиться носком ботинка, но снег превратился в лед, он безуспешно колотил по нему и, только когда стукнулся голенями о край крыши, понял, что проиграл. А поезд продолжал свой бесконечный поворот.

Теперь его колени находились на самом краю крыши, пальцы, скрюченные, как когти, оставляли борозды на гладком льду, покрывавшем верх вагона. Он понял, что уже никто и ничто не спасет его, и впоследствии не мог объяснить, что толкнуло его в следующий миг выдернуть нож и погрузить лезвие в крышу в тот момент, когда его бедра уже достигли края крыши. Еще одна секунда промедления, и все было бы кончено.

Он не знал, сколько пролежал так, держась за ручку ножа. Видимо, прошло всего лишь несколько секунд. И вот он ощутил, что кончился поворот, рельсы внизу выпрямились и центробежная сила упала. Он снова обрел свободу движения, но и теперь ему нужно быть предельно внимательным. Медленно, дюйм за дюймом, он подтянулся, вскарабкался на крышу, вытащил нож, воткнул его ближе к центру и так, используя нож как опору, постепенно стал передвигаться по крыше. Он приблизился к первой «трубе», схватился за нее так крепко, что, казалось, нет сил, которые могли бы заставить его с ней расстаться. Но он должен был выпустить ее, в его распоряжении оставалось лишь две-три минуты, за которые ему необходимо достигнуть следующего вентилятора. Он потянулся вперед, поднял нож и вонзил его, но попал в металл, вероятно в головку болта. Раздался скрежет, лезвие отлетело от ручки. Он отбросил ее, зацепился ногами за вентилятор и толчком продвинулся вперед, сильно стукнулся о следующий вентилятор, примерно в шести футах от первого, с шумом вдохнул морозный воздух, оттолкнулся ногами от предыдущего и уцепился за третий, затем четвертый и здесь понял, что даже не представляет, какова длина вагона. Оттолкнувшись в очередной раз, он может перелететь через торец вагона и соскользнуть вниз, под колеса поезда. Тем не менее, решил рискнуть, уперся ногами в вентилятор и готов был оттолкнуться, когда в голову внезапно пришла мысль, что если приподняться, то конец вагона паровоза можно попытаться рассмотреть на фоне огня, освещенного топкой, тем более что снегопад начал стихать.

Он привстал на коленях, сжимая вентилятор между ногами, и вздрогнул, когда увидел край вагона, ясно мелькнувший всего в каких-то четырех футах от него. Он успел заметить машиниста и помощника, бросающего в топку уголь. И увидел еще кое-что, чего не должно было быть, но следовало ожидать, – солдата с карабином, пристроившегося у горячей топки.

Рейнольдс пошарил руками в поисках пистолета, но пальцы потеряли чувствительность, и он не смог просунуть под в дужку курка. Пришлось положить его в карман. Рейнольдс быстро поднялся на ноги, согнувшись под напором ветра и держась на крыше за вентилятор только ногами. Сейчас или никогда. Он сделал короткий шаг, подошва правого ботинка нащупала край вагона, второй шаг, и вот он в воздухе, затем скольжение вниз по осыпающемуся углю, и полуоглушенный Рейнольдс оказался перед людьми.

Они повернулись и уставились на него: машинист, помощник и солдат. Лица их застыли в изумлении, словно они не верили своим глазам, что видят перед собой постороннего человека. Прошло секунд пять, время, столь нужное Рейнольдсу, чтобы восстановить дыхание. Солдат, оправившийся наконец от изумления, скинул карабин с плеча, взмахнул прикладом и прыгнул на распростертого Рейнольдса. Судорожно схватив первый, оказавшийся под рукой кусок угля, он в отчаянии швырнул его в солдата и промахнулся. Но помощник машиниста не промахнулся, лопатой плашмя ударил по голове солдата, и тот свалился на металлический пол.

Рейнольдс с трудом поднялся на ноги. Бледный, в порванной одежде, с кровоточащими, побелевшими от холода руками и лицом, перепачканным угольной пылью, Рейнольдс был страшен, но в этот момент он не отдавал себе в этом отчета. Несколько минут он смотрел на помощника машиниста, кудрявого юношу, с закатанными, несмотря на мороз, рукавами рубашки, потом перевел взгляд на солдата, лежащего у ног.

– Жарко. – Юноша улыбнулся и пояснил: – Ему вдруг стало плохо.

– Почему ты это сделал?

– Послушайте, я не знаю, кто вам нужен, но я знаю, с кем я и против кого. – Он облокотился на лопату. – Мы можем вам помочь?

– Очень! – Рейнольдс быстро объяснил свой план.

Машинист и помощник посмотрели друг на друга. Машинист заколебался.

– Нам нужно подумать, что будет с нами потом?

– Вот! – Рейнольдс рывком распахнул пальто. – У меня есть веревка. Снимите ее. Мои руки ничего не чувствуют. Свяжите друг другу кисти рук. И если...

– Конечно! – Помощник машиниста улыбнулся, а машинист уже тянулся к воздушному тормозу, объясняя: – На нас совершили нападение. Пять человек... вот так-то!

Рейнольдс не мог больше терять время. Поезд замедлял ход на участке с уклоном вверх, а ему надо попасть в последний вагон до полной остановки поезда, иначе давление на сцепление сделает разъединение вагона невозможным. Он спрыгнул с нижней ступеньки паровоза, перевернулся через голову, поднялся и побежал назад. Поезд почти остановился, когда мимо проплыл вагон с охраной, он заметил Янчи, стоявшего в дверях, его рука на рукоятке пистолета казалась высеченной из камня.

Загрохотали, сталкиваясь, буфера. Паровоз остановился, Рейнольдс включил фонарь и поднял сцепление, сбил молотком фланец с воздушного тормоза, осмотрелся в поисках шланга парового отопления, но его не оказалось: вагон для скота не отапливался. Он разъединил все детали сцепки последнего вагона с поездом. Теперь они сдвинулись назад под напором освобожденного давления сжатых буферных пружин. Янчи со связкой ключей в одной руке и пистолетом в другой переходил из вагона охраны в вагон, в котором везли заключенных. Рейнольдс как раз ухватился за поручень, когда вагон охраны ударился в последний и от этого толчка вагон заскользил вниз по пологому холму, на который только что въехал поезд.

Большое тормозное колесо находилось снаружи вагона, и Рейнольдс начал поворачивать его. Янчи наконец подобрал из связки нужный ключ и пинком распахнул дверь вагона, где везли арестованных, направив луч фонаря внутрь. Через несколько минут Рейнольдс в последний раз повернул колесо, и вагон мягко остановился. В открытых дверях вагона стояли Янчи и доктор Дженнингс. Профессор был взволнован, словно мальчишка-школьник. Они вышли из вагона и направились к дороге. И тут из пелены снегопада вынырнула фигура человека. Это был Граф, вся аристократичность которого слетела с него, когда он увидел их. Граф завопил и стал размахивать руками, как сумасшедший.

Глава 11

В половине седьмого они уже были в «штаб-квартире» Янчи, расположенной в десяти милях от австрийской границы. Четырнадцать изматывающих часов они ехали по заснеженным дорогам Венгрии со скоростью двадцать миль в час. Поездка была самой мучительной из всех, в каких пришлось побывать Рейнольдсу. Но они доехали и, несмотря на мороз, голод и сонливость, находились в приподнятом настроении. Все, кроме Графа, который после первой вспышки радости впал в обычную отчужденность и замкнулся в своих мыслях. Радость победы отодвинула в прошлое перенесенные тяготы.

За прошедшую ночь они проехали четыреста километров. Граф вел машину сам, дважды останавливаясь для заправки, он будил сонных служащих бензоколонок, используя удостоверение капитана Злота и грозный голос. Видя, как напряжение поездки отбирает последние силы Графа, Рейнольдс не раз порывался предложить вести машину, но сдерживал себя: он заметил еще в первую свою встречу с Графом в черном «мерседесе», что Граф в качестве водителя был незаменим на предательских, заснеженных дорогах Венгрии. Теперь самым важным было, чтобы они доехали до места живыми, чего могло и не случиться, смени он его за рулем. Поэтому большую часть ночи Рейнольдс пребывал в сонном оцепенении, наблюдая за Графом. Рядом дремал Козак. Оба они находились в кабине по одной причине, чтобы согреться. Козак был еще в худшем состоянии, чем Рейнольдс. Вторую половину пути, почти двадцать миль, между Сексардом и Печем, он провел снаружи, примостившись у капота, протирая ветровое стекло от снега, иначе они не смогли бы двигаться дальше. Именно со своего опасного поста он наблюдал убийственное продвижение Рейнольдса по крышам вагонов. Теперь, когда он встречался взглядом с Рейнольдсом, тот мог видеть на его лице выражение восхищения.

Прямая дорога от Печа до «штаб-квартиры» Янчи была меньше половины того маршрута, который избрали они. Янчи и Граф не сомневались, что на основной дороге уже останавливают и осматривают все машины. Пятидесятикилометровый отрезок пути до озера Балатон, где можно перейти австрийскую границу, был блокирован. Они знали, что дорога между южной оконечностью озера и югославской границей тоже находится под наблюдением. Другие дороги, ведущие на запад, между северным краем Балатона и Будапештом, может быть, и не охранялись столь усиленно, но рисковать не имело смысла. Чтобы сбить полицию с толку, они проехали двести километров на север, обогнули окраину столицы, затем проехали по главному шоссе к Австрии и свернули на юго-западную развилку при въезде в Гвор.

Этот маневр занял у них четырнадцать часов, а маршрут составил четыреста километров. Усталые, полусонные, голодные, но они живыми прибыли в дом Янчи. И едва они оказались в безопасности, усталость как рукой сняло. А когда Янчи и Козак разожгли в печке дрова и вспыхнуло яркое пламя, а Шандор занялся приготовлением еды и Граф достал бутылку бренди из своего запаса, то их настроение и радость от того, что они вырвались из лап АВО, выразилась в том, что все начали беспричинно хохотать и разговаривать. Когда съели горячий обед, выпили бренди и отогрелись, усталость и сон как рукой сняло. Поспать они еще успеют – впереди целый день. По плану Янчи они сделают попытку перейти границу ночью следующего дня.

В доме оказался хороший радиоприемник, привезенный Янчи, и утром они прослушали прогноз погоды и новости. О них, побеге профессора – ни слова, да было маловероятно, что АВО станет трубить по всей стране о своей неудаче. По прогнозу погоды, днем ожидалось продолжение сильных снегопадов почти по всей стране. Движение по юго-западной Венгрии на дорогах, ведущих на восток от озера Балатон к Чегоду до границы с Югославией, было полностью нарушено сильнейшим снегопадом. Все железнодорожные линии и аэропорт заблокированы. Янчи и остальные, выслушав это сообщение в полном молчании, облегченно вздохнули: если бы их операцию пришлось перенести часов на двенадцать позже, спасение и побег оказались бы невозможными.

После девяти утра серый рассвет забрезжил сквозь густо падающий снег. Достали вторую бутылку бренди и вернулись к разговорам об их пребывании в Шархазе, Граф с ироническими замечаниями рассказывал о своей последней встрече с Фурминтом, Рейнольдс – подробно о своем путешествии по крышам вагонов поезда. Дженнингса интересовали все мелочи. Отношение профессора к русским хозяевам, как заметили Янчи и Рейнольдс еще в Шархазе, изменилось. Толчком к критическому пересмотру его взглядов послужил случай с сыном. Профессор отказывался давать согласие на выступление на конференции, пока не узнает о судьбе сына, а когда убедился, что тот на свободе, то понял, что русские потеряли единственное средство, с помощью которого они хотели заставить профессора приехать на конференцию. Пребывание в тюрьме в Шархазе убедило его в правильности принятого решения, и последняя капля сомнения развеялась, когда он оказался в ледяном вагоне с уголовниками. А когда он услышал рассказ, каким пыткам подвергались Янчи и Рейнольдс, то пришел в ярость.

– Подождите! – восклицал он. – Мне только вернуться бы домой! Британское правительство, разведка, секретные проекты управляемых ракет и все остальное подождет, мне предстоят дела поважней.

– Что вы имеете в виду? – мягко спросил Янчи.

– Коммунизм! – Дженнингс ударил стаканом с бренди по столу, и голос его перешел на крик. – Я не хвастаюсь, но с моим мнением считаются. Я напишу в крупнейшие газеты страны. Я выступлю по радио, я расскажу правду, это очень важно, если вспомнить ту дурацкую чушь, которую я проповедовал раньше. Я разоблачу эту проклятую гнилую систему коммунизма, и к тому времени, как я закончу...

– Слишком поздно! – остановил его эмоциональный порыв Граф, тон голоса которого был ироничным.

– Что вы хотите сказать? Как это «поздно»?

– Граф просто имеет в виду, что коммунизм уже неоднократно являл миру примеры подобной демократии, которые обнажали его истинную сущность, – успокаивающе заметил Янчи. – И без обиды, доктор Дженнингс, разоблачение было сделано людьми, страдавшими от него годами, десятилетиями, а не короткий отрезок времени, равный уик-энду, как, скажем, в вашем случае.

– Вы призываете меня вернуться в Лондон и сидеть сложа руки? – Дженнингс помолчал, потом продолжал более спокойным тоном: – Это долг каждого, я поздно прозрел, но теперь, повторяю, это долг каждого честного человека – в какой бы ни было форме, в любой период времени оказывать сопротивление, остановить распространение проклятой коммунистической заразы.

– Слишком поздно, – еще раз сухо возразил Граф.

– Вы должны знать, что в других странах теоретики коммунизма и так уже терпят крах, – торопливо объяснил Янчи. – Не надо останавливать коммунизм, профессор, он и так уже остановился. О, конечно, в некоторых странах идеи коммунизма еще срабатывают, но в весьма ограниченных пределах и в странах, где уровень развития производства невысок, таких, как, например, Монголия. Они еще верят громким фразам и чудесным обещаниям о безбедной свободной жизни, но у венгров, чехов, поляков давно уже открылись глаза на истинное положение вещей. Так же и в других странах, где люди более активны политически, чем сами русские. К примеру, эта страна. Кому проще всего что-то внушить?

– Полагаю, молодежи. – Дженнингс с трудом сдерживался. – Умы молодежи всегда были наиболее чувствительны и податливы к...

– Верно. – Янчи кивнул. – И выкормленным с заботой любимцам коммунизма – писателям, интеллигенции. А кто участвовал в Венгрии в бунте против русских? Именно они – молодежь, интеллигенция. Тот факт, что восстание с самого начала было обречено на неудачу, в данный момент не играет роли. Важно, что идеи коммунизма потерпели поражение именно там, где у него были максимальные шансы на успех.

– Побывайте в церквях моей страны, – пробормотал Граф. – По воскресеньям полно народа, очень много детей. Тогда вы имели бы более полное представление насчет распространения коммунизма. Фактически, – продолжал он, – неудача идеологов коммунизма в наших странах может сравниться с их успехом в таких странах, как Италия и Франция, народ которых ничего не знает о коммунистах и не видел вот этого. – Он с отвращением махнул рукой, указывая на свою форму. – Человеческая натура поистине достойна удивления во все времена.

– Так что же мне делать? – ядовито осведомился Дженнингс. – Забыть этот печальный эпизод моей жизни, сидеть сложа руки и созерцать?

– Нет. – Янчи укоризненно качнул головой. – Вы меня не поняли. Этого я не пожелал бы никому забыть. Поезжайте на родину, доктор Дженнингс, расскажите своим соотечественникам, всем людям, и люди Центральной Европы не исключение, Богом дана только одна маленькая жизнь, и время быстротечно. Скажите, что нам тоже хотелось бы вдохнуть глоток свежего воздуха свободы, хоть бы глоток перед тем, как уйти. Скажите, что наше поколение ждет уже семнадцать долгих лет, а надежда не может существовать вечно. И мы не хотим, чтобы наши дети и наши внуки брели по темной и бесконечной дороге рабства, не видя света в конце. Скажите, что мы хотим немного: чтобы были мир, зеленые поля и чистый звон колоколов церквей.

Янчи, забыв про стакан, сидя на стуле, наклонился вперед, его лицо, скрываемое гривой белых волос, освещалось мигающим пламенем печи, оно было вдохновенным и отрешенным, в таком состоянии Рейнольдс его не видел еще никогда.

– Скажите вашим соотечественникам, что судьба нынешнего и будущего поколений – в их руках. Скажите, что на нашей Земле лишь одна истина имеет ценность – мир. Планета невелика, и мы должны жить на ней в мире и гармонии.

– Значит, вы призываете к сосуществованию? – уточнил Дженнингс.

– Да. Пожалуй, так. Сосуществование. Но что может предложить взамен разумный человек? Ужас термоядерной войны? Нет, сосуществование, если человечество хочет выжить.

Янчи говорил долго, иногда его прерывали Граф или Рейнольдс.

Потом в комнате наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сосновых дров в печи и бульканьем закипающей воды в чайнике. Казалось, огонь зачаровал всех сидящих в комнате. Они пристально смотрели на пламя, как бы пытаясь увидеть в нем картины будущего, как рисовало их воображение Янчи. Но заворожило их не пламя, а проникающий, гипнотический голос Янчи, и то, что он говорил, задевало за живое, за самые чувствительные струны души, просто оседало в памяти. Даже профессор умерил свою запальчивость, и Рейнольдсу вдруг в голову пришла сумасшедшая мысль: если в его мысли мог прочитать полковник Макинтош, то сразу же по прибытии в Англию он остался бы без работы. Через какое-то время нарушил тишину Граф, он встал, подошел и налил всем в стаканы еще бренди, затем снова сел. И снова тишина. Никто не посмотрел на него, казалось, никто не хотел нарушать эту торжественную тишину. Каждый думал о своем. Рейнольдс – о словах давно умершего английского поэта, который несколько веков назад говорил примерно то же, что и Янчи. Внезапно резкий звонок телефона нарушил тишину и заставил всех вздрогнуть, а для Рейнольдса он прозвучал как звон колокола.

Выражение лица Янчи переменилось. Он стряхнул с себя глубокую задумчивость и поднял трубку: из трубки донесся тонкий, долгий вопль боли, перешедший в шепот, когда Янчи прижал трубку к уху. Шепот сменился резкими словами, затем донеслись всхлипывающие звуки, но слов никто не мог разобрать. Рука Янчи с побелевшими суставами так плотно прижимала трубку к уху, что доносились лишь неразборчивые звуки. Все с тревогой наблюдали за лицом Янчи, и на их глазах оно превращалось в застывшую маску, бледнело, пока не побелело и не стало таким же, как его волосы. Прошло секунд двадцать – тридцать, Янчи не произнес ни слова, затем раздался резкий звук: стакан лопнул в руке Янчи, и осколки со звоном упали на каменный пол, а кровь из пораненной руки закапала вниз. Янчи будто и не заметил этого: он был в момент разговора не в комнате, а там, откуда звонили. Потом, сказав: «Я перезвоню вам», подержал несколько секунд трубку и придушенным голосом прошептал: «Нет, нет», потом швырнул ее на рычаг, но все опять услышали стон, ясный стон боли, и тот же крик, что и в первый раз.

– Как глупо, а? – проговорил Янчи, глядя на свою руку, тон его голоса был вялым и безжизненным. Он вытащил платок и приложил к кровоточащей руке. – И к тому же пропало хорошее бренди. Мои извинения, Владимир. – Первый раз все услышали, как он назвал Графа настоящим именем.

– Рассказывайте, что это был за звонок? Откуда? Кто звонил? – Руки старого Дженнингса тряслись, бренди выплескивалось через край стакана, голос перешел в дрожащий шепот.

– Теперь я знаю ответ на многие загадки. – Янчи обернул руку платком и сжал пальцы в кулак, затем, пристально глядя на пылающий огонь, продолжил: – Теперь я знаю, почему пропал Имре, знаю, кем и как был предан Граф. Они выследили Имре, схватили, отвезли на улицу Сталина, пытали, и, перед тем как умереть, он заговорил.

– Имре! – прошептал Граф. – Перед смертью!.. О Господи!.. – Он с ужасом смотрел на телефон. – Вы имеете в виду, что...

– Имре умер вчера, – пробормотал Янчи. – Одинокий и покинутый всеми. Мне сказала Юлия. Имре выдал и ее, мою дочь арестовали, как раз когда она уже направлялась сюда. Ей пришлось назвать место нашего убежища.

Стул Рейнольдса скрипнул. Он поднялся и неприятно оскалился, его зубы сверкнули, словно это были волчьи клыки.

– Это кричала Юлия?! – Голос его стал хриплым. – Они пытали ее, пытали?!

– Да. Говорила Юлия. Гидаш хотел показать, что они не шутят. – Янчи закрыл лицо руками, слова звучали приглушенно, безжизненно. – Но они не пытали Юлию, они пытали Катерину на глазах Юлии, и поэтому Юлия сказала им, где мы.

Рейнольдс непонимающе уставился на него: ведь Янчи говорил, что Катерину убили, Дженнингс выглядел огорошенным и испуганным. Граф ругался. Рейнольдс понимал, что до Графа дошел смысл происшедшего, и когда опять заговорил Янчи, то и Рейнольдс тоже все понял и почувствовал головокружение. Он рукой нащупал стул, рухнул на сиденье, казалось, ноги его настолько ослабели, что он начисто лишился способности стоять.

– Я чувствовал, что она не умерла, – пробормотал Янчи. – Пожалуй, я всегда это знал, никогда не переставал надеяться, правда, Владимир? Я знал, что она не умерла... Боже, почему ты не дал ей умереть, не заставил ее умереть?

Рейнольдс наконец-то осознал, что жена Янчи жива. Юлия говорила, что, должно быть, она умерла в один из дней, когда ее увезли в АВО, но это оказалось не так; и та же надежда, которая помогала Янчи разыскивать ее, удерживала в Катерине искру жизни, придавая веру в то, что Янчи обязательно найдет ее. Теперь она была в руках АВО. Теперь в их руках и Юлия. Непрошеные воспоминания о встречах с Юлией ворвались в мозг Рейнольдса: озорная улыбка Юлии, когда поцеловала его на прощанье у острова Святой Маргариты, глубокое сочувствие в ее глазах, когда она увидела, что с ним сделал Коко, взгляд, который она бросила на него, когда он проснулся: затуманенные глаза, мертвый взгляд, в нем читалось предчувствие трагедии... Еще до конца не сознавая, что будет делать, Рейнольдс поднялся на ноги.

– Откуда звонили, Янчи? – Голос его был обычным, будничным, без каких бы то ни было следов ярости.

– Из Андраши Ут. Какое это имеет значение, Майкл?

– Мы должны спасти их. Надо ехать прямо сейчас. Только Граф и я. Мы сможем это сделать.

– Если и найдутся двое таких, которые взялись бы за это, то я вижу их сейчас. Нет, друзья мои, даже вам не под силу это. – Янчи печально улыбнулся, улыбка едва-едва скользнула по его губам. – Долг и только долг, и ничего иного. Это мое кредо, по которому я живу. Ты свою работу, Майкл, сделал. Что подумает о твоем поступке полковник Макинтош?

– Не знаю, Янчи, – медленно ответил Рейнольдс. – Не знаю, и не хочу знать, Бог тому свидетель, теперь мне это безразлично. Я выдохся. Это была последняя работа для Макинтоша, я последний раз выполнял задание Интеллидженс Сервис, так что, с вашего разрешения, Граф и я...

– Минутку. – Янчи поднял руку. – Есть еще кое-какие обстоятельства, о которых вы не знаете, вы даже не можете себе представить... Что вы сказали, доктор Дженнингс?

– Катерина, – бормотал профессор. – Какое странное совпадение, имя моей жены тоже Катерина.

– Боюсь, что совпадение не только в этом, профессор. – Янчи отвернулся от него и, глядя на пылающий в печи огонь, продолжил: – Британия также использовала вашу жену, чтобы оказывать на вас давление, а теперь...

– Ну да, конечно, – прервал его Дженнингс. Он был спокоен. – Это так очевидно, иначе зачем им было бы звонить? Я отправляюсь на Андраши Ут. Немедленно.

– Отправляетесь? – Рейнольдс впился в него взглядом. – Что он имеет в виду?

– Если бы вы знали Гидаша так же хорошо, как я, – сказал Граф, – вы не задали бы этого вопроса. Профессор хочет предложить сделку – Катерина и Юлия в обмен на профессора.

– Да, так полковник и сказал. Они отпустят Катерину и Юлию, если профессор вернется. – Янчи решительно продолжил: – Этого не произойдет. Я не выдам вас, не могу. Бог знает, что ждет вас, когда вы снова окажетесь в их руках.

– Нет. Вы должны, должны согласиться на их условия. – Дженнингс воинственно смотрел на Янчи. – Мне они не причинят вреда, я им нужен. Ваша жена, Янчи, дочь – моя свобода ничто в сравнении с их жизнями! Никакого другого решения не может быть. Я поеду.

– Ваше самопожертвование не вернет мне семью, а вы никогда не увидите своих родных. Вы понимаете, что хотите сделать, доктор Дженнингс?

– Да, – ответил Дженнингс спокойно. – Я знаю, что делаю. Сейчас имеет значение не то, что мы больше не увидимся, а то, что наши близкие останутся жить, и не надо терять надежды, свобода может прийти другими путями. Если я не сдамся Гидашу, ваши жена и дочь погибнут. Вы понимаете это?

Янчи кивнул, и Рейнольдс, глядя на них, чувствовал жалость к людям, поставленным перед таким жестоким выбором. Особую жалость вызывал Янчи, только что вдохновенно рисовавший картину будущего, говоривший о необходимости взаимопонимания, наблюдать и слышать все это было невыносимо. А когда Янчи прокашлялся и заговорил, Рейнольдс уже знал, что он скажет.

– Я тем более рад, доктор Дженнингс, что участвовал в вашем освобождении. Вы смелый и честный человек, но я не позволю вам погибнуть из-за меня. Я скажу полковнику Гидашу...

– Нет, это я скажу полковнику, – внезапно прервал их Граф. Он подошел к телефону, снял трубку и назвал телефонистке номер. – Полковник Гидаш всегда бывает очень доволен, если ему рапортует младший офицер. Нет, Янчи, предоставьте это дело мне. До сих пор вы не подвергали сомнениям мои решения: прошу и сейчас поступить так же. – Он замолчал, едва заметно напрягся, затем расслабился и улыбнулся. – Полковник Гидаш? Говорит экс-майор Говарт... Здоровье великолепно, рад доложить вам... Да, мы обдумали ваше предложение, и у нас появилось встречное. Знаю, как вам не хватает сейчас меня, самого эффективного и смелого офицера АВО, о чем вы сказали, осмелюсь напомнить, несколько дней назад, поэтому и теперь я желаю вам помочь. Если я дам гарантии, что доктор Дженнингс будет молчать, когда вернется в Британию, не примете ли вы мою недостойную персону в обмен на жену и дочь генерал-майора Иллюрина... Да, конечно, подумайте, я подожду. – Он обернулся к профессору и Янчи, держа трубку в руке и вытянув другую, пресекая их протесты и слабую попытку Дженнингса отнять трубку. – Отдохните, джентльмены. Мне приятна мысль о благородном самопожертвовании: не надо мне мешать, это... А, полковник Гидаш... Вот как, я этого и боялся... вы задели мое самолюбие, да, я действительно рыбешка мелкая... да... значит, только сам профессор... да, он горит желанием... но он не поедет, о Будапеште не может быть и речи, полковник... Считаете нас глупее, чем мы есть на самом деле, или сумасшедшими? В Будапеште каждый наш шаг будет под контролем агентов АВО. Не настаивайте, я вас уверяю, сегодня ночью доктор Дженнингс пересечет границу, и никто в Венгрии не сможет ему помешать это сделать. Так что... ага, я так и думал... вы всегда умели трезво оценивать ситуацию... Теперь слушайте меня внимательно. Обмен будет происходить на наших условиях. Примерно в трех километрах к северу от дома Янчи, дочь генерала покажет вам дорогу, есть развилка налево. Поезжайте по ней, она ведет, это километров восемь, к паромной переправе через приток Рааба, остановитесь там. Севернее, в трех километрах, есть деревянный мост через реку. Мы проедем, уничтожим его, чтобы не вызывать у вас искушения отправиться следом, затем подойдем к дому паромщика, вы будете на другом берегу напротив его дома. У паромщика есть маленькая лодка, вот мы и используем ее для честного обмена. Все ясно?

После продолжительной паузы послышался слабый звук голоса Гидаша. Никто не разобрал, что говорил полковник, поэтому Граф, сказав:

– Минутку, – прикрыл трубку рукой и обратился к ним: – Он говорит, что не может решить этого в ближайший час, – должен получить разрешение руководства АВО. Это вполне вероятно, но так же вероятно и то, что полковник использует этот час для того, чтобы поднять на ноги воинские части и окружить дом или дать приказ сбросить с самолета несколько бомб в нашу дымовую трубу. Но последнее сомнительно. Ближайшие летные базы у чешской границы. – Граф выглянул в окно: бушевала метель, создавая стену из беспрерывно падающего снега. – В такую погоду дом практически невозможно найти. Рискнем?

– Рискнем, – эхом отозвался Янчи.

– Согласны, полковник Гидаш. Считаю, что вопрос решен. Если позвоните через минуту позже определенного времени, то нас уже не застанете. И еще одно. Приезжайте со стороны деревни Вилок, мы не желаем, чтобы нам отрезали отходные пути. Вы же знаете способность руководства АВО менять свои решения буквально в последние минуты. К северу от Жомбатели мы будем наблюдать за всеми дорогами, и если на них появится хоть одна машина или грузовик, то мы сразу же исчезнем. Итак, до встречи, дорогой полковник... Так, так... примерно часа через три? Хорошо! – Он положил трубку и повернулся к остальным. – Вот так, джентльмены, я и на сей раз оправдал репутацию благородного рыцаря, идейного самопожертвователя, но у меня нет, как вы Должны заметить, тяготения к неоправданному риску. Гидашу нужны ракеты, то есть профессор, таким образом месть отодвигается на второй план. В нашем распоряжении три часа.

Три часа уже почти истекли. Нужно немного поспать, усталость брала свое, но никто не мог даже и задремать. К радости Янчи от мысли, что скоро он встретится с Катериной, примешивались угрызения совести, хотя в душе он уверял себя, что все обойдется и профессор останется с ними. Козак посвятил оставшееся время упражнениям с хлыстом, готовясь к встрече с вымуштрованными солдатами АВО. Шандор тоже не думал о сне, он ходил вокруг дома вместе с Янчи, не желая оставлять его одного. А Граф пил, много и упорно, будто бутылка бренди – это самое дорогое, что у него есть в жизни, и он никогда больше не будет держать ее в руках. Рейнольдс в молчаливом изумлении наблюдал, как он открыл третью бутылку. По действию, оказываемому на него бренди, можно было предположить, что он пьет простую воду.

– Считаете, что я пью слишком много, друг мой? – Он улыбнулся Рейнольдсу. – Ваши мысли написаны на лице. Но что поделать, друг мой, мне нравится эта штука.

Рейнольдс возразил:

– Вы пьете не потому, что вам нравится напиток.

– Да? – Граф поднял бровь. – Вы полагаете, чтобы заглушить тревогу?

– Чтобы заглушить тоску, я думаю, – медленно сказал Рейнольдс. К Рейнольдсу вдруг пришло озарение, необычайное по остроте. – Нет, не думаю, я уверен. Не знаю почему, но вы убеждены, что Янчи встретится с Катериной и Юлией! Его тоска останется в прошлом, а ваша тоска такая же, как и у него, но вам предстоит остаться с ней один на один, и вы уже сейчас чувствуете ее тяжесть.

– Янчи рассказывал вам что-нибудь обо мне?

– Нет. Ничего.

– Я вам верю. – Граф внимательно посмотрел на него. – Знаете, а вы за эти несколько дней постарели, друг мой. И никогда уже не будете прежним. Вы, конечно, оставите службу в разведке?

– Я уже сказал, что это было последнее задание Интеллидженс Сервис, моя последняя миссия. На этом все.

– Женитесь на очаровательной Юлии?

– Великий Боже! Это написано на моем лице?

– Это совершенно ясно всем, кроме вас.

– Что ж! Ну да, конечно! – Он нахмурился. – Правда, я еще не спросил ее согласия.

– Я вам отвечу. Я знаю женщин. – Граф махнул рукой. – Надеюсь, вы не обманете ее надежду сделать из вас хорошего мужа.

– Надеюсь. – Рейнольдс замолчал.

Граф налил полстакана бренди, отпил, закурил очередную сигарету, потом резко сказал:

– Янчи искал жену, а я своего мальчика. Ему исполнилось бы двадцать в следующем месяце. Я надеюсь, что он выжил.

– Он был вашим единственным ребенком?

– Нет, у меня было пятеро детей. Еще у них была мать, были дед и дяди.

Рейнольдс ничего не сказал, да и что можно было сказать. От Янчи он знал, что Граф потерял все и всех.

– Меня взяли, когда ему было три года, – с нежностью продолжал Граф. – Как сейчас его вижу: стоит на снегу, удивляется и ничего не понимает. Я думаю о нем каждую ночь, каждый день моей жизни. Выжил ли он? Кто вырастил его? Есть ли у него одежда, чтобы спастись от холода? А как он сейчас? Какой он – высокий, худой или наоборот? Может, никому он не был нужен, но, видит Бог, он был таким маленьким, мистер Рейнольдс. Я постоянно думаю, как он сейчас выглядит, я всегда об этом думаю. Какая у него улыбка, как он играет, бегает, я всю жизнь хотел оказаться рядом с ним, видеть, как он растет и развивается, – это чудо, но все это для меня, увы, потеряно. Он был всем, для чего я жил эти годы. Но к каждому человеку приходит озарение истины, и этим утром ко мне пришло озарение. Этим утром. Я никогда не увижу своего мальчика. Да хранит его Господь!

– Извините, – виновато сказал Рейнольдс. – Мне ужасно жаль. – И тут же пробормотал: – Нет, не то, не знаю, почему я это сказал. Я рад, что спросил вас о сыне.

– Это странно, но я тоже рад, что рассказал вам о нем. – Граф выпил бренди, опять наполнил стакан, бросил взгляд на часы и, когда заговорил, снова превратился в прежнего Графа с четким, ясным и ироничным голосом. – Пора. Три часа прошли. Больше мы здесь оставаться не можем. Только сумасшедший может доверять Гидашу.

– Все-таки Дженнингс пойдет?

– Да. Если они не получат его, то Катерина и Юлия...

– Это конец, не так ли? Мне жаль.

– Гидашу он, наверное, очень нужен.

– Да, очень. Коммунисты смертельно боятся, что на Западе он заговорит, это будет полным провалом АВО. Почему я позвонил и предложил себя вместо Дженнингса? Я знал цену себе, но я тем самым хотел узнать, во сколько они оценивают личность Дженнингса. И получил ответ.

– Почему он им нужен?

– Они знают, что профессор больше никогда не будет работать на них.

– Вы считаете, что...

– Я считаю, им нужно заставить замолчать Дженнингса навсегда, – резко сказал Граф. – И существует только один способ гарантировать это.

– В таком случае нельзя отпускать его, нельзя позволить ему идти на смерть! – вскричал Рейнольдс.

– Вы забыли про Юлию, – деликатно прервал его Граф.

Рейнольдс вспыхнул, закрыл лицо ладонями: смущенный и огорченный, он не знал, что сказать. Раздался телефонный звонок. Граф тут же снял трубку.

– Говорит майор Говарт. Полковник Гидаш?

Янчи с Шандором торопливо вошли в дом, их головы и плечи были запорошены снегом. Собравшиеся слышали голос, но разобрать слов было невозможно. Им оставалось только наблюдать за Графом. Тот небрежно облокотился о стену, невидящим взором оглядывая комнату. Внезапно он выпрямился, на его лбу залегла резкая вертикальная морщина.

– Невозможно! Я сказал – час, полковник Гидаш. Нет, мы ждать не будем. Никаких отсрочек. Вы считаете нас сумасшедшими? Мы будем сидеть тут и ждать, пока вы возьмете нас голыми руками?

Голос на другом конце линии отвечал четко и резко. Граф напрягся, услышав щелчок повешенной трубки, посмотрел на аппарат и медленно положил трубку.

– Что-то не так! – Он был взволнован. – Что-то не так. Гидаш сказал, что министр сейчас отдыхает за городом, телефонная связь прервана, снегопад. За ним послали машину, ему нужно примерно еще полчаса, или... о, ну и дурак же я!

– Что? Что случилось? – взволновался Янчи. – Кто...

– Какой же я идиот! – Неуверенность слетела с лица Графа, и в тихом голосе зазвучало отчаяние. Рейнольдс впервые увидел растерянность на лице Графа. – Шандор, заводи мотор сейчас же! Гранаты, взрывчатку для мостика у дороги. Торопитесь все. Торопитесь!

Никто больше не произнес ни слова. Через десять секунд все они оказались во дворе. Их тотчас облепили хлопья снега. Побросав вещи в грузовичок, они уже через минуту мчались по ухабистой местности к дороге. Янчи повернулся к Графу, он молчал, приподняв бровь.

– Этот звонок был из будки телефона-автомата, – спокойно объяснил Граф. – Как это я не догадался сразу. Почему полковник Гидаш звонит по телефону-автомату? Потому что он не в Будапеште. Нет сомнения, что предыдущий звонок был из нашего штаба в Гворе, а не из Будапешта. Все это время Гидаш был в дороге, удерживая нас в доме этими липовыми звонками. Министр, государственное разрешение, неработающая связь... Боже мой, и я, как мальчишка, попался на такие уловки! Будапешт – Гидаш выехал из него несколько часов назад! Сейчас он должен быть от нас меньше чем в пяти милях. Еще каких-нибудь пятнадцать минут, и он взял бы нас всех шестерых голыми руками.

Глава 12

Они остановились у телефонного столба на окраине рощицы, напряженно вглядываясь в снежную пелену. Озноб не отпускал их. Недосыпание, сильнейшая усталость и последние события были явно им не на пользу.

Прошло минут пятнадцать, как они покинули дом Янчи, проехали через мост, свернув на запад и проехав по дороге, въехали в рощицу, находящуюся в двухстах ярдах от него, и спрятали грузовик. У моста Граф и Шандор спрыгнули, чтобы заложить заряды взрывчатки, а Рейнольдс с профессором наломали в рощице веток, и, собрав их в грубые подобия веников, вернулись обратно на мост, и стали заметать следы шин, снегом засыпать проволоку, ведущую от взрывчатки к рощице, где с взрывателем в руке спрятался Шандор. К тому времени, когда остальные вернулись к грузовику, Янчи и Козак уже подсоединили полевой телефон к проводу, ведущему к дому.

Прошло еще десять минут, двадцать, затем полчаса, снег продолжал идти, и постепенно холод проник до костей. Гидаш не появлялся. Янчи и Граф начали нервничать. АВО не свойственно было опаздывать, тем более что на этот раз их ожидала столь крупная добыча. Граф сказал, что Гидаш вообще никогда и никуда не опаздывал. Возможно, их задержал снегопад и плохие дороги, или Гидаш нарушил их договоренность, и люди АВО сейчас перекрывают все дороги к границе и окружают их с тыла? Но Граф считал такие действия Гидаша маловероятными. Он знал, что у АВО сложилось впечатление об организации Янчи как широко разветвленной мощной сети оппозиции. Гидаш должен думать, что Янчи наверняка позаботился о том, чтобы выставить посты за несколько миль вокруг. Но в том, что у Гидаша есть какой-то план. Граф теперь не сомневался, полковник всегда считался сильным и умным противником, а в концлагерях находилось множество людей, недооценивших проницательность и хитрость этого еврея. Гидаш что-то задумал, но что?..

Он все понял, когда появились Гидаш и солдаты АВО. С востока к ним приближался большой зеленый закрытый грузовик. Граф знал этот мобильный штабной фургон. Его сопровождал еще один маленький коричневый грузовик, который наверняка был заполнен отборными людьми АВО. Все это Граф и Янчи не могли не предвидеть. Но чего они не учли в своих расчетах, так это появления неуклюжей большой бронемашины, оснащенной противотанковой пушкой, по длине занимающей почти половину бронемашины, при виде которой стала понятной задержка Гидаша. Наблюдатели у телефонного столба в рощице ничего не могли понять: зачем понадобилась демонстрация такого могущества, но недоумение быстро рассеялось.

Гидаш все рассчитал до мелочей. Должно быть, от Юлии он узнал, что в торцах дома Янчи не было окон, потому-то грузовики даже не замедлили движение. Водителям были даны точные инструкции, и они выполнили маневр четко и слаженно. За двести ярдов до находящегося в стороне дороги дома грузовики прибавили скорость, оставили бронемашину сзади, затем одновременно притормозили, свернули с дороги и, проехав по горбатому мосту, устремились к дому. Они заняли позицию на расстоянии нескольких ярдов от глухих стен. Мгновенно из грузовиков выскочили солдаты и, скрываясь за пристройками и деревьями, рассредоточились вдоль тыльной стороны дома.

Еще до того, как последний солдат занял свое место, бронемашина свернула с дороги и въехала на мост, ограждение которого приходилось впритирку с ее бортами. Пушка нелепо задралась дулом в небо, а машина, переехав мост, остановилась ярдах в пятидесяти от дома. Прошла секунда, другая, дуло пушки оказалось направленным примерно на середину дома. Грохот выстрела: снаряд попал под окна первого этажа, зазвенели стекла и разлетелись обломки стены. Прошло несколько секунд, еще не улеглись пыль и клубы дыма от первого взрыва, а в дом полетел следующий снаряд, затем еще и еще. В каменной стене образовалась дыра футов десять в ширину.

– Подлая, гнусная тварь, – прошептал Граф. Но лицо его сохраняло бесстрастное выражение. Он замолчал. Снова ударила пушка. Подождал, пока не замерло эхо выстрела. – Это я наблюдал сотни раз. Если хотите обрушить дом так, чтобы он не загораживал улицу обломками, – выбейте из него основание, и он осядет на месте. Одновременно с этим все, кто скрывается в доме, погибают. Немцы отработали подобную работу до совершенства в Варшаве.

– Именно нашей гибели они и добиваются? Они думают, что мы в доме? – В голосе Дженнингса слышался ужас.

– Естественно. Люди АВО приехали не на учение, – жестко ответил Граф. – Конечно, Гидаш думает, что мы в доме, и расставил солдат вокруг дома на случай, если беглецы найдут дырку и выбегут.

– Понимаю. – Голос Дженнингса стал на удивление спокойным. – Кажется, я переоценил свою значимость для русских.

– Нет, – солгал Граф. – Вы им очень нужны, но я подозреваю, что смерть Иллюрина и моя для них важнее. Янчи – враг коммунистической Венгрии номер один. АВО понимает, что подобного шанса расправиться с бунтовщиком им может больше не представиться. Они не могут позволить себе упустить это и решили пожертвовать вами, чтобы раз и навсегда уничтожить организацию Янчи.

Рейнольдс слушал Графа, и в нем боролись гнев и восхищение его поведением. Гнев на то, что Граф скрывает правду от Дженнингса, и восхищение тем, с какой достоверностью он изобретает доводы.

– Бесчеловечные звери, – проговорил Дженнингс.

– С этим нельзя не согласиться, – тяжело проговорил Янчи. – Кто-нибудь заметил их? – Не следовало и спрашивать, кого он имел в виду. Отрицательное покачивание головами ему все сказало. – Нет? Тогда, может быть, настало время напомнить о себе и позвонить нашему другу? Телефон вверху, под скатом крыши, должно быть, еще не поврежден.

Янчи был прав. В наступившем коротком затишье в морозном воздухе ясно прозвучала трель звонка. Янчи крутил ручку полевого телефона. Они ясно расслышали слова резкой команды и увидели, как один человек побежал за угол дома и рукой подал сигнал стрелкам в бронемашине, и почти сразу ствол пушки опустился. Еще команда – и прятавшиеся вокруг дома солдаты вышли из укрытия: часть побежала к фасаду дома, другие – к тылу. Было видно, как, пригнувшись, солдаты пробегают мимо зияющей дыры, затем, подпрыгивая, суют карабины в окна с разбитыми стеклами, стреляют, а тем временем еще двое ногами вышибают дверь, висящую на сломанных петлях, и врываются внутрь. Даже с такого расстояния можно было разглядеть, что один из этих двоих был гигант Коко.

– Теперь понимаете, почему достойный Гидаш продержался так долго? – спросил их Граф. – Полковника трудно обвинить в пристрастии к риску.

Коко и еще один солдат появились из двери, и по команде солдаты, державшие под прицелом окна, расслабились, а один из них исчез за углом. И почти сразу появился вновь, а за ним следовал человек – он прошел прямо в дом. Это был не кто иной, как сам полковник Гидаш. Спустя несколько секунд металлический звук его голоса раздался в наушниках полевого телефона. Один из наушников Янчи оставил на месте, чтобы все могли слышать полковника, другой поднес к уху.

– Генерал-майор Иллюрин? – Голос полковника был мягким, спокойным. Лишь Граф, знающий его характер, почувствовал скрытые признаки гнева.

– Да. Это так-то джентльмены АВО выполняют деловые соглашения, полковник Гидаш?

– Нам с вами ни к чему заниматься разборкой случившегося. Да и не время, – ответил Гидаш. – Где вы? Откуда говорите?

– Это не относится к нашему соглашению, полковник. Вы привезли мою жену и дочь?

Последовала пауза. Затем опять заговорил Гидаш:

– Конечно. Я же обещал вам привезти их.

– Могу я их видеть?

– Вы мне не доверяете?

– Неуместный вопрос, полковник Гидаш. Я хочу их увидеть.

– Я должен подумать.

Полковник замолчал, а Граф с сарказмом заметил:

– Он не думает, этому оборотню думать не требуется. Он тянет время. Он понял, что мы где-то поблизости. Но где? Поэтому и возникла первая пауза. Он советовался со своими помощниками.

Послышавшийся в доме крик приказа подтвердил догадку Графа. Из двери выскочил человек и, петляя по снегу, побежал к бронемашине.

– Он заметил нас или грузовик? Как вы думаете?

– И думать нечего. – Янчи бросил наушник, – Бронемашина. Обстреляют рощу или поедут на поиски? Вот в чем вопрос.

– Будут искать, – уверенно сказал Рейнольдс. – Зачем впустую тратить боеприпасы.

Он был прав. Не успел он договорить, как взревел дизель: бронемашина ожила. Неуклюже выбравшись на площадку перед домом, остановилась и начала разворот.

– Поедут искать нас, – согласно кивнул Янчи. – Чтобы стрелять, необязательно было передвигаться. Башня поворачивается на триста шестьдесят градусов.

Он вышел из-за дерева, за которым прятался, перепрыгнул через наполненную снегом канаву и, подняв высоко над головой обе руки, подал условный сигнал прятавшемуся в засаде Шандору: нажать на взрыватель.

Никто не был готов к тому, что произошло. Граф недооценил отчаяние, в которое впал Гидаш. Из полевого телефона, лежащего на земле, он услышал голос Гидаша:

– Огонь!

И прежде чем Граф успел предупредить Янчи, из дома раздалась очередь из карабина. Они отпрянули назад, за стволы деревьев, пытаясь укрыться от града свистящих пуль. Одни пули с хлопками впивались в стволы, другие – рикошетили, и их злой визг пропадал в глубине зарослей. Фонтаны снега кружили в воздухе, плавно оседая на землю. У Янчи не было ни малейшего шанса – он покачнулся и тяжело осел на дорогу. Рейнольдс напрягся и уже было сделал шаг из-за дерева, когда Граф схватил его за плечо и грубо прижал к дереву.

– Куда вас несет под пули? Жить надоело? – Голос Графа был полон ярости, но она предназначалась не Рейнольдсу. – Я думаю, что Янчи только ранен. Смотрите. Он шевельнул ногой.

– Но они будут стрелять по нему снова, пока не убьют, – возразил Рейнольдс. – Они изрешетят его лежачего.

– Тем более вам ни к чему совершать самоубийство.

– Но Шандор ждет сигнал! Наверняка он его не заметил.

– Шандор не дурак. Ему вообще не нужен сигнал. – Граф чуть высунулся из-за дерева, наблюдая, как бронемашина, переваливаясь на рытвинах, движется по дороге к мосту. – Если мост взлетит сейчас, то эта глупая машина остановится и начнет стрелять с этого места, хуже, если с помощью гусениц развернется и проедет через канаву прямо на дорогу. Шандор знает это. Смотрите!

Рейнольдс ждал. Бронемашина въехала на мост. Десять, пять ярдов, вот она перевалила за выгнутую часть моста. Шандор опоздал, с горечью подумал Рейнольдс, и в этот миг раздался приглушенный грохот, совсем не такой громкий, как ожидал Рейнольдс, и полыхнуло пламя, затем скрежет обрушивающейся каменной кладки, металлический визг и толчок, от которого дрогнула земля. Бронемашина завалилась передней частью в поток, длинное дуло пушки переломилось об остаток стенки моста, оно, будто сделанное из картона, причудливо изогнулось и теперь смотрело вверх.

– У Шандора великолепное чутье времени, – пробормотал Граф. Сухой, ироничный тон плохо вязался с резко очерченным ртом и еле сдерживаемой яростью. Он подхватил телефон, злобно крутанул ручку и подождал. – Полковник Гидаш?.. Это я, майор Говарт. – Граф отчетливо проговаривал каждое слово: – Знайте, вы сумасшедший дурак! Вы видели, кого подстрелили ваши головорезы?

– А зачем мне это знать? – проорал в ответ Гидаш. Видимо, потеря бронемашины вывела его из себя.

– Я вам объясню зачем, – спокойно прервал его Граф. Тон его голоса был мягким, но таил в себе угрозу. – Так вот, вы подстрелили генерал-майора Иллюрина, и если он мертв, то для вас лучший выход из создавшейся ситуации – охранять нас при переходе через австрийскую границу сегодня ночью.

– Болван! Сумасшедший!

– Выслушайте меня, полковник, а потом решайте, кто из нас не в своем уме. Если Янчи мертв, мы выходим из игры. Нас не интересует, что станет с его женой и дочерью. Можете делать с ними все что угодно. Мы просто перейдем границу, и не позднее чем через двадцать четыре часа рассказ профессора Дженнингса появится на первых полосах всех газет Западной Европы и Америки, в каждой газете свободного мира. Я позабочусь о том, чтобы подробно были описаны все стадии побега и роль, которую сыграли во всей этой истории вы, полковник. Представьте реакцию на случившееся Москвы и Будапешта. А что ожидает вас? Если повезет, попадете на Черноморский канал, может быть, в Сибирь. В любом случае вы просто исчезнете. Если Янчи мертв, считайте, что и вы тоже мертвы. Вы прекрасно все понимаете, полковник. – Граф замолчал.

Когда Гидаш заговорил, голос его снизошел до тихого шепота:

– Может быть, он только ранен, майор Говарт?

– Молитесь, чтобы он был жив. Мы посмотрим, что с ним. Если вам дорога ваша жизнь, уберите солдат.

– Сейчас прикажу.

Граф положил наушник и увидел, что рядом стоит Рейнольдс и пристально на него смотрит.

– Вы решили предать Юлию и ее мать?

– За кого вы меня принимаете?.. Друг мой, неужели мои слова прозвучали так убедительно, а? Думаете, Гидаш поверил? Но знаю точно: он никогда в жизни не был так напуган. И даже если он заподозрит, что я блефую, то не посмеет рисковать. Мы крепко зацепили его. Пойдемте, он должен отозвать солдат.

Они выбежали на дорогу и склонились над Янчи. Он лежал на спине, раскинул руки в стороны, глаза закрыты. Распухший кровавый рубец тянулся от виска за ухо, являя собой разительный контраст со снежно-белыми волосами. Граф склонился, прислушался: дыхание было ровным, он бегло осмотрел его и выпрямился.

– Нечего было и рассчитывать на то, что Янчи так легко можно убить. – Широкая улыбка на лице Графа ясно говорила об его облегчении. – Он контужен, думаю, кость не задета. Скоро придет в себя. Помогите-ка мне поднять его. Все будет хорошо.

– Я понесу его. – Это сказал Шандор, появившийся сзади из рощицы. Он мягко отстранил Рейнольдса и Графа, наклонился, подхватил Янчи под коленями и поднял с такой легкостью, как будто тот был ребенком. – Ранение тяжелое?

– Нет, Шандор. Он будет жить. Ты великолепно сработал этот мост. Положи Янчи в фургон грузовика и устрой поудобнее. Козак, а ты возьми кусачки – и на телефонный столб, жди моей команды. Мистер Рейнольдс, вас попрошу завести машину. Мотор, вероятно, остыл.

Граф поднял с земли наушник и торжествующе улыбнулся. Послушал на другом конце провода взволнованное дыхание Гидаша.

– Вам повезло, полковник. Янчи сильно ранен в голову, но будет жить. Совершенно очевидно, что вам нельзя доверять, хотя для меня это не новость. Проводить обмен здесь мы не станем – нет никакой гарантии, что вы сдержите слово, скорее наоборот. Поезжайте метров пятьдесят по полю вперед, в снегу это будет трудно, но у вас есть люди, а нам ваше медленное продвижение даст время – вы доберетесь до деревянного моста, и он снова выведет вас на дорогу, ведущую к парому. Ясно?

– Ясно. – В голосе Гидаша опять зазвучала самоуверенность. – Мы будем там, и очень скоро.

– Вы будете там ровно через час. Не больше. Не рассчитывайте, что успеете вызвать подкрепление и отрезать нам путь. Кстати, не пытайтесь вызвать помощь по телефону. Мы перережем телефонные провода. И в пяти километрах к северу отсюда, на развилке, тоже перережем провода.

– Вы даете нам только час! – В голосе Гидаша ясно слышалось разочарование. – Проехать через поле по такому глубокому снегу, и неизвестно, какая будет дорога у речки? А если мы не успеем?

– Ждать не будем. – Граф положил наушник. Подал сигнал Козаку, чтобы тот перерезал провод, заглянул в фургон грузовика, проверил состояние Янчи и вскочил в кабину.

Рейнольдс запустил мотор, подвинулся, освобождая место за рулем, и через несколько минут они уже были на ухабистой дороге, ведущей к основному шоссе на северо-восток страны.

Снегопад усилился, и промозглая сырость обещала дальнейшее похолодание. Граф съехал с дороги, идущей вдоль реки, и повернул на узкую грязную колею, ведущую к маленькой пристани. Рейнольдс очнулся от глубокой задумчивости и посмотрел на него с удивлением.

– Дом паромщика. Мы отъехали от реки?

– Да. Паром ярдах в трехстах отсюда. Оставить дорогу на обозрение Гидаша, когда он прибудет на другую сторону, было слишком большим искушением для меня.

Рейнольдс кивнул, он все понял и ничего не стал спрашивать. Он вообще полностью доверился Графу и старался не задавать ему лишних вопросов с того момента, как они покинули дом Янчи. Сидел молча в кабине с Графом, обменялся парой фраз с Шандором, когда помогал ему разрушить мост, через который они недавно проехали. В голове все смешалось, его разрывали сомнения, мучили противоречивые эмоции, волнение, и все предыдущие тревоги напрочь вылетели из головы. Самым неприятным было то, что профессор Дженнингс стал неестественно оживлен и весел. Рейнольдс никогда не видел его таким. Рейнольдс подозревал, правда не имея на то никаких оснований, что профессор обо всем догадался. И знал, несмотря на зазрения Графа, знал, что идет на верную смерть. Это было невыносимо, немыслимо – отправлять на смерть благородного старика. Но если не пожертвовать профессором, погибнет Юлия. Рейнольдс молчал, до боли в суставах сжимал кулаки, и где-то в глубине сознания в нем росла и укоренялась мысль, что сделать ничего нельзя.

– Как Янчи, Шандор? – Граф приоткрыл смотровое окошечко в кабине.

– Шевелится. – Голос Шандора звучал непривычно ласково. – Пришел в себя. Разговаривает сам с собой.

– Отлично. Для Янчи пуля в голову ничто. – Граф немного подумал и продолжил: – Мы не можем оставить его здесь – слишком холодно, я не хочу, чтобы, очнувшись, он не понял, что с ним и где он находится. Думаю...

– Отнесем его в домик паромщика, – предложил Шандор.

Через несколько минут они приехали к маленькому строению из белого камня, стоявшему между дорогой и крутым, покрытым галькой спуском к реке. В этом месте речка была футов сорок в ширину – даже в темноте было видно, что в некоторых местах она очень глубока. Граф и Рейнольдс спрыгнули на гальку и пошли вниз, к реке. Остальные остались у двери дома.

Лодка оказалась довольно ветхой, длиной в двенадцать футов, без мотора и даже весел. Туго натянутая между врытыми железными столбиками, укрепленными на обоих берегах реки, веревка была средством передвижения. Веревка проходила через две лебедки, у каждого конца лодки с одной приподнятой лебедкой посередине – при переправе пассажиры просто перебирали по ней руками. С таким типом парома Рейнольдс встречался впервые, но признался, что система была надежной и легкой, даже если переправлялись только две женщины, не имевшие никакого представления о морском деле. Граф будто прочитал его мысли.

– Надежно, мистер Рейнольдс, вполне. На той стороне берег точно такой же. Трудно выбрать место, более удобное для обмена... Пойдемте-ка нанесем визит паромщику – ему придется смириться с незапланированной пещей прогулкой.

Они вернулись к дому. Граф поднял руку, чтобы постучать, но в это время дверь открылась. Паромщик вначале уставился на форму офицера АВО, потом на бумажник в его руке, затем облизал пересохшие губы.

– Вы один в доме? – спросил Граф.

– Да, да, один. Что... что случилось, товарищ? – Он старался не дрожать, но не сдержался. – Я ничего не сделал, товарищ!

– Все так говорят, – холодно сказал Граф. – Наденьте пальто, возьмите шапку и выходите.

Паромщик побежал в дом, почти сразу вернулся, натягивая на голову меховую шапку. Он попытался что-то сказать, но Граф поднял руку.

– Нам нужен на некоторое время ваш дом. Вами мы не интересуемся. – Граф показал на дорогу в южном направлении. – Небольшая прогулка, товарищ, и возвращайтесь не раньше чем через час. К этому времени нас здесь не будет.

Паромщик неверящим взглядом смотрел на Графа, растерянно огляделся по сторонам, ожидая подвоха, ничего не увидел и, ни слова не говоря, побежал от дома к дороге.

– Вноси Янчи в дом, Шандор. – Граф прошел через маленький коридор в жилую комнату паромщика, шумно вдохнул воздуха и обернулся. – Лучше оставь его в прихожей. Здесь жарко, как в печи, с такой раной в таком помещении снова можно потерять сознание. – Он внимательно наблюдал, как Шандор устраивает Янчи в углу, подстелив на пол пальто и несколько взятых из комнаты подушек. – Видите, глаза у него открыты, но он никак не реагирует на окружающее, у него сейчас сильное головокружение. Оставайся с ним, Шандор, он приходит в себя... В чем дело? – Он поднял бровь при виде вбежавшего в дом Козака. – Что-то случилось?

– Полковник Гидаш с людьми, – задыхаясь, проговорил Козак. – Только что подъехали. Два грузовика подкатили к самой воде.

– Так, так. – Граф вставил свою сигарету в мундштук, зажег ее и бросил спичку в темный прямоугольник двери. – Он пунктуален. Пойдем поприветствуем их.

Глава 13

Граф прошел через прихожую, остановился и, загородив дверь рукой, обратился к Дженнингсу:

– Оставайтесь в доме, профессор, будьте любезны.

– Я? – Дженнингс смотрел на него с удивлением. – Остаться в доме? Я – единственный, кто должен быть сейчас на берегу, а не в доме.

– Тем не менее, оставайтесь в доме. Шандор, проследи, чтобы профессор не наделал глупостей. – Граф развернулся и быстро вышел, не давая профессору возможности ответить. Рейнольдс за ним.

– Вы предполагаете, что один выстрел снайпера в сердце профессора – и полковник Гидаш может удалиться, забрав своих пленников.

– Да, нечто подобное пришло мне в голову, – согласился Граф.

Галька скрипела под его ногами, он быстро подошел к лодке, остановился, рассматривая лениво движущуюся темную воду реки. Грузовик и каждая отдельная фигура четко вырисовывались на фоне снега, но было темно и невозможно различить на другом берегу отдельные черты или форменную одежду: просто темных силуэты. Лишь в отношении Коко не могло быть никаких сомнений: он выделялся огромным ростом. Один из людей стоял впереди, у самой кромки воды. К нему и обратился Граф:

– Полковник Гидаш?

– Я здесь, майор Говарт.

– Хорошо, не будем терять время. Предлагаю начать обмен немедленно. Скоро совсем стемнеет, полковник Гидаш, ваши поступки и днем не вызывают доверия, и лишь одному Богу известно, на что вы способны ночью. Я не собираюсь остаться здесь на ночь, чтобы узнать на что.

– Я сдержу свое слово.

– Не надо давать обещаний, значения которых вы не понимаете... Прикажите водителям отъехать назад к деревьям. Вы с людьми тоже отойдите туда. На таком расстоянии невозможно различить наверняка кого-либо из нас. Иногда карабины стреляют сами по себе, но сегодня этого не должно произойти.

– Постараюсь следовать вашим указаниям. – Гидаш повернулся, отдал команду; грузовики и люди стали отходить назад, затем повернулся к, Графу: – Что дальше, майор Говарт?

– По моему сигналу выведите жену и дочь генерала, они пойдут к парому. В то же время доктор Дженнингс войдет в лодку и будет переправляться на вашу сторону. Достигнув берега, он подождет, когда подойдут женщины, пройдет мимо них и направится к вам. К тому времени, когда он подойдет к вам, женщины уже переправятся через реку. Как раз стемнеет настолько, что не будет смысла начинать стрельбу, если кому-то такая идея придет в голову. Полагаю, вы одобряете мой план.

– Все будет в точности, как вы сказали, – пообещал Гидаш. Он повернулся и пошел вверх по осыпающейся гальке, затем скрылся в тени деревьев.

Граф наблюдал, как он шел, и задумчиво потирал подбородок.

– Подозрительно уступчив, на все согласен, горит желанием услужить, – бормотал он. – Да!.. Моя бесконечная подозрительность. Что он задумал? Что можно сделать за такое короткое время? – Он пожал плечами и крикнул: – Шандор! Козак! – Он подождал, пока они оба подойдут, потом спросил Шандора: – Как Янчи?

– Жалуется, что очень болит голова.

– Еще бы. – Граф повернулся к Рейнольдсу: – Мы скажем несколько слов Дженнингсу наедине – Янчи и я. Подождите здесь. Вы меня понимаете. Вернусь через минуту, обещаю вам.

– Пожалуйста, – недоуменно ответил Рейнольдс. – Я не спешу.

– Знаю. – Граф поколебался, как бы думая о чем-то своем. Потом спросил: – Вы могли бы помочь спустить лодку на воду?

Рейнольдс кивнул. Граф зашел в дом, а Рейнольдс стал помогать остальным тащить лодку по усыпанному галькой берегу к воде. Она оказалась тяжелее, чем можно было предположить по ее виду, они с трудом волочили ее по камням, и вот наконец лодка была спущена на воду, ее поймало ленивое течение, и она мягко покачивалась на волнах, удерживаемая веревкой. Шандор и Козак вернулись и забрались по откосу на верх берега. Рейнольдс остался один у кромки воды. Он постоял немного, потом вытащил пистолет, поставил его на предохранитель и сунул в карман пальто.

Доктор Дженнингс показался в дверях дома. Он произнес что-то неразборчивое, потом раздался низкий голос Янчи, затем Графа.

– Вы простите меня, но я вынужден остаться здесь, доктор Дженнингс. – Рейнольдс в первый раз услышал, как дрогнул голос Графа. – Просто я бы предпочел...

– Я вас понимаю. – Голос Дженнингса звучал твердо и спокойно. – Не печальтесь, друг мой, и спасибо за все, что вы для меня сделали.

Дженнингс резко повернулся, принял протянутую руку Шандора и, спотыкаясь, направился вниз. Фигура его оказалась согбенной, а до этого момента Рейнольдс не замечал, каким сутулым был профессор. Он поднял воротник тонкого пальто-реглана, чтобы защититься от ветра, и быстро спускался по откосу. Рейнольдс чувствовал, как сердце его сжимается от жалости к беззащитному, храброму старику.

– Вот и конец пути, спасибо за все, мой мальчик. – Дженнингс был спокоен, только голос его дрогнул и стал чуть более хриплым. – Мне очень жаль, действительно жаль, что причинил вам столько тревог, и все оказалось напрасным. Вы проделали из-за меня такой долгий путь, а теперь, увы, должно быть, для вас это горькое потрясение.

Рейнольдс молчал, он боялся, что голос изменит ему. Он еще крепче сжал пистолет в кармане.

– Я забыл кое-что сказать Янчи, – пробормотал Дженнингс. – Довидзенья – скажите ему от меня. Просто довидзенья. Он поймет.

– А я не понимаю, но это не так важно.

Шедший к лодке Дженнингс остановился, наткнувшись на пистолет, который держал в руке Рейнольдс.

– Остановитесь, профессор, вы никуда не пойдете. Сами передадите ваше сообщение Янчи.

– Вы... вы имеете в виду? Я не понимаю.

– Вы никуда не пойдете.

– Но тогда... тогда Юлия...

– Знаю.

– Но... но Граф сказал, что вы любите ее!

Рейнольдс молча кивнул.

– И вы сознательно?..

– В жизни есть вещи более важные, чем любовь. – Голос Рейнольдса был тихим, и Дженнингсу пришлось наклониться, чтобы расслышать его.

– Вы твердо это решили?

– Да.

– Я доволен, очень доволен, – пробормотал Дженнингс. – Он сделал вид, что поворачивается обратно к дому, но в тот момент, когда Рейнольдс прятал пистолет в карман, толкнул его изо всей силы. Рейнольдс, не ожидавший ничего подобного от старика, потеряв опору на мокрой гальке и упав навзничь, ударился головой о камень и на мгновение потерял сознание. А когда, тряхнув головой, пришел в себя и поднялся на ноги, Дженнингс уже был в лодке и кричал что-то. Лишь позже Рейнольдс понял, что он кричал Гидашу отправлять Юлию и ее мать.

– Вернитесь, вернитесь, профессор! – кричал Рейнольдс резко и сипло. Не сознавая, что делает, он яростно потянул за веревку, забыв, что веревка закреплена и лодка совершенно от нее не зависит. Дженнингс даже не оглянулся на его крик. Нос лодки заскрежетал по камешкам на том берегу, когда Рейнольдс услышал Янчи, кричавшего из дверей домика:

– Что такое? Что случилось?

– Ничего. Все идет точно по плану. – Рейнольдс вскарабкался на берег, посмотрел на Янчи, на его белые волосы и запекшуюся кровь на одной стороне лица от виска до подбородка. – Вы бы умылись. Ваша жена и дочь с минуты на минуту будут здесь. Они уже подходят к лодке.

– Что? – Янчи прижал ладонь к голове.

– Не имеет значения. – Рейнольдс нашарил сигарету и закурил. – Мы выполнили нашу часть соглашения, и Дженнингс ушел. – Он посмотрел на сигарету, прикрывая ее ладонями, потом перевел взгляд вверх. – Я забыл. Он сказал, чтобы я передал вам его слова: довидзенья.

– Довидзенья? – Янчи отнял руку от головы и с недоумением взглянул на перепачканные кровью пальцы, потом переспросил: – Он так и сказал?

– Да. Он добавил, что вы поймете. Что это означает?

– До свидания – по-польски.

– О Господи! О Боже! – прошептал Рейнольдс. – Какой я дурак! – Он отшвырнул сигарету и прошел в комнату. В дальнем углу, у огня, около печки на полу, сидел профессор Дженнингс без шляпы и пальто. Рейнольдс пересек комнату, Янчи следом. Обняв старика за плечи, он спросил: – Как это произошло?

– Он зашел, вытащил из сумки две гранаты и положил на стол. Я, помню, спросил, для чего, и он ответил: «По дороге в Будапешт их грузовики надо поднять в воздух». Потом подошел ко мне, пожал руку... и больше я ничего не помню.

– Спасибо, профессор. Ждите нас здесь. Мы скоро вернемся. А вы встретитесь с женой и сыном через сорок восемь часов.

Рейнольдс и Янчи вышли в прихожую, Янчи прошептал:

– Граф... – В его голосе звучало восхищение. – Он умрет так же, как жил, не заботясь о себе. Гранаты... он думал о том, чтобы полковник Гидаш не отрезал нам дорогу перед самой границей.

– Гранаты! – Гнев охватил Рейнольдса. – Вы говорите о гранатах в такую минуту! Я полагал, что он стал вам другом.

– Да. Он был моим другом! Он был моим лучшим другом, поэтому я не остановил бы его, даже если бы смог. Граф готов был принять смерть в любой день и в любой час уже тогда, когда я только познакомился с ним. Делом чести считал помогать страдающим, помогать обрести им то, что было нужнее всего, – свободу, счастье. Он никогда не боялся рисковать. Потому что всегда был готов к смерти. И я знал, что, когда появится шанс, он не упустит его. – Янчи покачал перепачканной кровью головой, и Рейнольдс заметил в свете, падающем из окна, что в его светло-серых глазах стоят слезы.

– Вы молоды, Майкл, не ощутили еще бесцельность и ужасную пустоту, в которой бесконечно тянутся дни, когда желание жить давно умерло. Я любил Графа. Пусть снег будет ему мягким покровом этой ночью.

– Жаль, что все так получилось, Янчи. – Рейнольдс говорил искренне.

Они стояли в дверях дома, и он напрягал глаза, вглядываясь в другой берег реки. Он ясно различил Юлию и ее мать: они медленно направлялись к берегу, но он никак не мог увидеть Графа. Наконец глаза его привыкли к темноте, и он уловил движущуюся фигуру, не более чем размытый контур на фоне деревьев. Внезапно Рейнольдс понял, что его фигура слишком близка к этим деревьям, а Юлия с матерью еще не прошли и половины пути до берега.

– Смотрите! – Рейнольдс схватил Янчи за руки. – Граф почти дошел, а Юлия и ваша жена еле-еле идут. Что с ними? Их могут застрелить, вот черт!

Громкий всплеск воды, словно гром нарушивший тишину ночи, испугал его своей внезапностью. Он выбежал на берег. Шандор раньше его заметил опасность, и, сбросив пальто и куртку, кинулся в воду, и поплыл на противоположный берег.

– Они в опасности, Майкл. – Янчи уже стоял рядом и взволнованно говорил: – Одна из них еле идет, наверное, Катерина, видишь, это слишком для Юлии...

Шандор уже был на другом берегу, выпрыгнул на гальку: трехфутовая насыпь как бы не существовала для него. И в тот момент, когда он исчез за насыпью, они услышали взрыв гранаты. Он донесся из-за деревьев, а потом, не успело замереть эхо, второй взрыв и сразу же четкие хлопки автоматического карабина – и тишина.

Рейнольдс вздрогнул и посмотрел на Янчи. В темноте он не рассмотрел выражение его лица, но расслышал, как тот что-то пробормотал себе под нос. Рейнольдсу показалось, что он говорил по-украински. Раздумывать над этим не было времени, должно быть, в этот момент полковник Гидаш рассматривал человека, которого принял за профессора Дженнингса...

Шандор подбежал к женщинам. Обхватив каждую рукой, он устремился по замерзшей корке снега к берегу. Он не столько помогал им бежать, сколько буквально тащил их. Рейнольдс обернулся, рядом стоял Козак.

– Беги в дом, – быстро сказал ему Рейнольдс, – возьми карабин и, когда Шандор будет ниже уровня берега...

Козак уже мчался к дому, и только галька захрустела под его ногами.

Рейнольдс сжимал пальцы в кулаки. Его угнетала его беспомощность. Оставалось тридцать ярдов, двадцать пять, двадцать, из зарослей на том берегу не доносилось ни звука. Рейнольдс уже поверил было в благополучное возвращение Юлии и Катерины, когда донеслись возбужденные крики, отрывистые слова команды, и сразу «заговорил» автоматический карабин. Первые же пули просвистели в нескольких дюймах от головы Рейнольдса. Он бросился на землю и дернул за собой Янчи. Он лежал на гальке, бессильно стуча кулаком по промерзшей земле, пули пролетали по верху, и недоумевал, почему стреляет только один человек, Гидаш должен бы ввести в бой всех своих людей.

Затем с другого берега донесся приглушенный звук шагов: в пелене снега показался Шандор. Он поднял Юлию и ее мать на руки, прыгнул с откоса и, скользя по гальке, с шумом приземлился футов на десять ниже того места, где их ожидали. Пока он вставал, пытаясь восстановить равновесие, раздалось несколько выстрелов из дома паромщика. Козак выверил время с точностью до секунды. Навряд ли он видел кого-нибудь на темном фоне деревьев, однако огонек вспышек карабина выдал позицию солдат АВО. И стрельба из зарослей почти немедленно прекратилась.

Шандор добежал до лодки, посадил одну женщину, потом помог забраться в лодку второй женщине, одним могучим движением оттолкнул тяжело нагруженную лодку от берега и так сильно начал перебирать руками, что бурлящая вода образовалась у носа лодки.

Янчи и Рейнольдс подбежали к самой кромке воды, протягивая руки, готовясь схватить лодку и втащить ее на берег. И в этот момент послышался шипящий хлопок, и футах в ста над их головами появился слепящий белый свет. Почти сразу же начали стрелять из карабинов. Солдаты били из зарослей с того места, где они подходили к самой реке.

– Сбей ракету! – крикнул Рейнольдс Козаку. – Брось карабин. Сбей эту чертову ракету!

Ничего не видя от ослепившей его яркой вспышки, он бросился в реку и, услышав, как Янчи сделал то же самое, выругался. Корпус лодки задел его по колену, он схватил ее за борт и дернул на себя. В лодке кто-то привстал, и он отшатнулся, когда этот кто-то едва не упал на него, но тотчас выпрямился и подхватил одну из женщин на руки, и в этот момент слепящий свет над рекой погас. Стрельба из зарослей продолжалась, но стреляли наугад, и пули беспрерывно свистели рядом с лодкой.

Та женщина, которую он держал на руках, была женой Янчи. Она оказалась слишком легкой. Чтобы подняться по склону берега, усыпанному галькой, Рейнольдсу пришлось ориентироваться по памяти. Темнота после вспышки ракеты сделалась совершенно непроницаемой. Рейнольдс шагнул и, согнувшись от боли в коленке, едва не упал. Он высвободил одну руку и схватился за натянутую веревку. Сзади послышались торопливые шаги в направлении берега, кто-то, чуть задев его, прошел мимо, потом донесся шум падающего тела. Сжав зубы и превозмогая боль, он встал и быстро, как мог, захромал по гальке. Один из выстрелов достиг цели – пуля попала в руку. Трехфутовый склон, боль в ноге и женщина на руках – нет, ему не дойти. И тут чьи-то руки подтолкнули его сзади, и он оказался наверху, не выпуская из рук женщину. Дверь домика паромщика оказалась перед ним меньше чем в десяти футах. Он услышал визг пуль, вонзающихся в каменные выступы дома. В дверях появился Янчи. Силуэт его фигуры четко вырисовывался в прямоугольнике бледного света. Рейнольдс хотел крикнуть, что он является отличной мишенью для снайпера. Он шагнул вперед, женщина что-то сказала, интуитивно, не понимая, что она сказала, он осторожно опустил ее на землю. Она пошатнулась, сделала несколько шагов, потом бросилась вперед к стоящему в дверях Янчи, бормоча: «Алекс! Алекс! Алекс!» И тут, вздрогнув, будто ее ударили сзади, тяжело упала в его протянутые руки. Шандор толкнул их в прихожую и с треском захлопнул дверь.

* * *

Юлия, прислонившись к стене, сидела на полу в дальнем конце коридора, рядом стоял взволнованный доктор Дженнингс. Рейнольдс подбежал, опустился на колени.

Лицо Юлии было бледным, глаза закрыты, на лбу начинал вырисовываться синяк.

– Как она? – хрипло спросил Рейнольдс. – Она не...

– С ней все будет в порядке, – успокоил его Шандор. – Она упала, вылезая из лодки, и, должно быть, стукнулась головой о гальку. Надо положить ее на кровать. – Шандор легко, как ребенка, поднял Юлию на руки и понес в комнату.

Рейнольдс проводил восхищенным взглядом так и не успевшего снять мокрую одежду Шандора. Вбежал Козак. Его лицо горело от возбуждения.

– Ты должен вести наблюдение из окна, – остановил его Рейнольдс.

– Они прекратили огонь и ушли назад, к грузовикам. – Козак улыбался. – Я слышал их голоса уже из рощи. Мистер Рейнольдс, я попал в двоих, в двоих!

Я видел, они упали! Я видел их в свете ракеты, я их видел до того, как сбил эту ракету.

Вот почему, понял Рейнольдс, Гидаш не рискнул выпустить и другие ракеты. Свет ракеты освещал оба берега.

– Ты спас нам жизнь, Козак. – Он похлопал юношу по плечу и, повернувшись, увидел Янчи, стоящего на коленях на грубом дощатом полу. Тело жены безжизненно повисло на его руках. Рейнольдс увидел на ее спине, под левым плечом, круглую с красными краями дырочку. Совсем маленькая дырочка, с небольшим количеством крови – даже пятно не расплылось. Рейнольдс подошел и опустился на колени рядом с Янчи. Тот поднял седую, испачканную кровью голову и посмотрел на него невидящим взглядом.

– Она мертва? – прошептал Рейнольдс.

Янчи кивнул.

– О Господи! – Рейнольдс был потрясен. – Умереть именно теперь!

– Только этим утром, Майкл, я спрашивал нашего всемогущего Бога, почему Он не позволил Катерине умереть, почему не помог ей умереть, почему не заставил ее умереть... Он простил мне мою дерзость. Он все предвидел. Катерина была уже там, в руках Божьих, Майкл, она ушла еще до того, как в нее попала пуля. – Янчи покачал головой, как бы изумляясь. – Могло ли случиться что-либо более удивительное, Майкл, – просто уйти из этого мира, без боли, в момент величайшего счастья? Посмотрите! Посмотрите на ее лицо – какая у нее улыбка!

Рейнольдс молчал. Что он мог сказать?

– Господь Бог был добр к нам. – Янчи говорил вслух, как бы разговаривая сам с собой. Он с нежностью смотрел на лицо жены. Голос его был ласков и тих. – Время пощадило ее. Она все такая же красавица. Ничуть не изменилась. Двадцать пять лет назад летней ночью мы плыли по Днепру, я вижу ее лицо ясно, как сейчас. Майкл, – обратился он к Рейнольдсу, – помните, я показывал вам фотографию, и вы сказали, что она делает Юлии честь? Посмотрите! Никто иной не мог быть изображен на той фотографии, не кто иной, как моя Катерина.

– Никто иной, Янчи, – эхом отозвался Рейнольдс. Он вспомнил фотографию прекрасной, смеющейся девушки и посмотрел на мертвое лицо Катерины, на ее седые волосы. Лицо женщины было бледным, истощенным, и никто в нем не признал бы красавицу Катерину. Оно, словно бы вылепленное из одних глубоких морщин, говорило о перенесенных лишениях и испытаниях... Рейнольдс почувствовал, что его глаза затуманили слезы, и он повторил: – Никто иной, фотография даже хуже.

– Я всегда ей об этом говорил, – пробормотал Янчи. Он низко склонил голову.

Рейнольдс понял, что он должен оставить Янчи в одиночестве. Рейнольдс с трудом встал, ему пришлось держаться за стену. Обрушившаяся на него лавина противоречивых чувств и эмоций превратилась в единственную мысль, овладевшую его разумом. Гнев, тлевший в нем весь этот день, разгорелся в слепящее белое пламя ненависти, подавившей разум. Но никто бы по его голосу не сказал, какие чувства обуревают его, когда он обратился к Шандору:

– Подгони грузовик к дому.

– Я мигом, – пообещал Шандор. Он рукой показал на Юлию, лежавшую на кровати. – Девушка приходит в себя. Нам можно уезжать.

– Да. Но у меня осталось здесь еще одно маленькое дело. – Рейнольдс повернулся к Козаку. – Наблюдай внимательно, Козак. Я скоро вернусь. – Он, не оглянувшись, прошел по коридору мимо Янчи и Катерины, подхватил карабин и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава 14

Рейнольдс даже не подумал, как он войдет в ледяную воду, переплывет реку, только тело непроизвольно содрогнулось, когда он тихо скользнул в темную ленивую воду. У него не оставалось места для эмоций, им овладело одно-единственное примитивное желание – месть. Тот запуганный парень в Будапеште, жена Янчи, великолепный Граф – все они погибли. Погибли. Его приезд в Венгрию стал причиной смерти этих людей. А убийцей был один человек – полковник Гидаш. Он должен понести наказание.

Рейнольдс телом раздвигал тонкую пленку льда, держа в руках карабин. Достигнув противоположного берега, он набрал в носовой платок мелкую гальку и песок, связал его в узелок и, даже не отжав мокрую одежду, побежал вдоль реки к зарослям, скрывавшим грузовики АВО. Его нельзя было заметить среди деревьев, а ледяная снежная корка покрыла землю таким тонким слоем, что можно было не опасаться быть услышанным. Он повесил карабин на плечо, держа в руке тяжелый платок с галькой и песком, и стал осторожно продвигаться к грузовикам, прячась за деревьями. Он шел быстро и минуты через три подошел близко к ним. Осторожно выглянув из-за деревьев, осмотрелся, задние дверцы грузовиков были закрыты. Рейнольдс приготовился пробежать открытое пространство по скользкому снегу к одному из них, в котором, по его предположению, должен быть Гидаш. Но тут неожиданно из-за грузовика появился человек и направился к деревьям, за которыми прятался Рейнольдс. Рейнольдс похолодел от ужаса: его заметили. Но тут же постарался взять себя в руки. Солдаты АВО не охотятся за вооруженным противником в темных зарослях с карабином, покоящимся на сгибе локтя одной руки, и зажженной сигаретой в другой. Очевидно, у часового не возникло никаких подозрений, он просто прогуливается, чтобы согреться в движении. Когда часовой, пройдя всего лишь в нескольких футах от Рейнольдса, повернулся, чтобы идти обратно, Рейнольдс, сделав шаг, поднял правую руку, в которой был зажат платок с мокрым песком и галькой, и с силой ударил его по голове. Рейнольдс подхватил падающего часового и карабин и осторожно затащил солдата за дерево. Потом подбежал к коричневому грузовику. Рейнольдс увидел сорванный капот и мотор, поврежденные взрывом гранаты Графа, потом пошел к другому грузовику, не отрывая глаз от его задней дверцы. Он едва не упал, споткнувшись о скорчившееся тело мертвого человека. Рейнольдс испытал шок, узнав этого человека, хотя мысленно подготовил себя к тому, что увидит его. Граф лежал в снегу лицом вверх. Тонкое аристократическое лицо не пострадало, а резкие орлиные черты, казалось, делали его еще высокомернее и отчужденнее в смерти, чем он был при жизни. Очередь из карабина буквально разорвала ему грудь. Они пристрелили его как собаку, как собаку бросили здесь. Он лежал в темноте холодной ночи, и мягко падающий снег уже начал запорашивать мертвое лицо. Движимый каким-то странным порывом, Рейнольдс снял с его головы ненавистную фуражку АВО и швырнул ее в темноту, вытащил из его кармана залитый кровью носовой платок и бережно прикрыл лицо. Затем поднялся и подошел к фургону.

К дверце вели четыре ступеньки. Рейнольдс бесшумно взошел по ним, ступая мягко, как кошка, и опустился на колени, заглядывая в скважину замка. Он увидел то, что хотел: в дальнем конце фургона у стола с привинченным к крышке аппаратом, похожим на передатчик, сидел спиной к двери Гидаш. Он крутил правой рукой ручку, а левой держал телефонную трубку. Это был не передатчик, а радиотелефон. Как они могли упустить из виду, что такой человек, как полковник Гидаш, не мог разъезжать по стране без мобильного средства связи. И теперь, когда стихал снегопад и небо расчищалось, он наверняка вызывал на помощь самолеты, делая последний, отчаянный ход, чтобы задержать их в стране. Но все его усилия уже не имели никакого значения и не имели смысла ни для тех, кого Гидаш преследовал, ни для него самого. Рейнольдс потянул ручку, хорошо смазанная дверь бесшумно открылась, и он, как тень, скользнул в фургон. Гидаш держал около уха телефонную трубку и ничего не услышал. Рейнольдс сделал три бесшумных шага, приклад карабина взлетел в воздух, и он одним ударом приклада через плечо Гидаша разбил аппарат вдребезги.

Какой-то момент Гидаш сидел как громом пораженный, затем развернулся на стуле. Рейнольдс прижал карабин дулом к груди Гидаша. Лицо полковника словно бы превратилось в каменную маску, двигались только губы, но он не мог произнести ни слова. Рейнольдс схватил ключ, лежавший на койке, и, не отрывая глаз от Гидаша, запер дверь. Затем подошел к полковнику и остановился, приставив карабин к сердцу Гидаша.

– Я вас удивил, полковник Гидаш? А удивляться нечему. Такие, как вы, жившие, убивая людей, должны помнить и знать лучше других, что в любой момент вас настигнет возмездие. К вам оно пришло сегодня ночью.

– Вы пришли, чтобы свершить возмездие. – Это был не вопрос, это было утверждение. – Вы убьете меня?

– Да. Я пришел именно казнить вас. Убийство – это то, как вы поступили с майором Говартом. Сейчас нет никого, кто бы помешал мне застрелить вас так же хладнокровно, как вы застрелили его. А ведь он пришел к вам безоружным.

– Он был врагом государства, врагом народа.

– Господи! Неужели вы пытаетесь оправдать свой поступок?

– Я не нуждаюсь в оправданиях, капитан Рейнольдс. Я выполнял свой долг.

– Вы пытаетесь оправдать себя – или пытаетесь сохранить себе жизнь?

– Я никогда и никого ни о чем не прошу. – В голосе еврея звучало обостренное чувство собственного достоинства.

– Помните мальчика в Будапеште? Его звали Имре. Вы его пытали, и он умирал медленно, долго, он страдал.

– Он обладал важной информацией. Необходимо было добыть ее побыстрее.

– Жена генерал-майора Иллюрина, – отрывисто спросил Рейнольдс. – Зачем вы ее убили?

На лице Гидаша мелькнула тень, похожая на сожаление, затем исчезла так же быстро, как и появилась.

– Я этого не знал. Я в силу своих моральных принципов не воюю с женщинами. Я искренне сожалею о ее смерти. Но она все равно бы умерла.

– Вы несете ответственность за работу сотрудников АВО?

– Это мои люди. – Он кивнул. – Они исполняют только мои приказы.

– Они убили эту женщину, они выполняли ваш приказ. Таким образом, вы – убийца.

– Если рассуждать таким образом, то да.

– Если бы не ваши приказы, эти люди сейчас были бы живы.

– Не уверен в отношении жены генерала. Что касается тех двоих, то – да.

– Существует ли причина, способная помешать мне убить вас прямо сейчас?

Полковник Гидаш некоторое время молча смотрел на него, затем слабо улыбнулся, и Рейнольдсу показалось, что это была печальная улыбка.

– Существует множество причин, капитан Рейнольдс, но ни одна из них не будет убедительной для вражеского агента с Запада.

Именно слово «Запад» вызвало в памяти воспоминания: он увидел перед собой Янчи, разговаривавшего с ним дома, в Будапеште, в зловещей темноте камеры Шархазы, отсветы пламени на его лице в загородном домике, те слова, которые он говорил со страстной убежденностью, – оказывается, все это укоренилось в памяти Рейнольдса и оставило след более глубокий, чем он мог предвидеть. С трудом, но Рейнольдс прогнал от себя эти мысли. Он взмахнул карабином:

– Встать, полковник Гидаш!

Гидаш встал, смотря прямо в глаза Рейнольдса, потом его взгляд скользнул вниз, на оружие.

– Быстро и чисто, полковник Гидаш, а?

– Как вам угодно. – Взгляд его оторвался от побелевшего на спусковом крючке пальца Рейнольдса и остановился на его лице. – Я не буду просить для себя того, в чем столько раз отказывал своим жертвам, – сказал он твердо.

Еще какое-то время Рейнольдс держал палец на спусковом крючке, потом будто что-то оборвалось в нем, напряжение спало, он сделал шаг назад. Гнев еще бушевал в нем, жег, но эти слова полковника Гидаша, не боявшегося умереть, заставили признать свое поражение. Когда он заговорил, то не узнал свой голос, он был хриплым и грубым:

– Повернитесь!

– Нет, капитан. Предпочитаю умереть, глядя вам в лицо.

– Кругом, – свирепо повторил Рейнольдс, – или я перебью вам ноги и поверну сам.

Гидаш передернул плечами и, словно покорившись неизбежному, повернулся. Всего один удар прикладом карабина, и он, не издав ни звука, уткнулся лицом в стол. Какое-то время Рейнольдс смотрел на полковника, затем грязно выругался, повернулся, открыл дверь и выбежал из фургона.

Сначала его охватило отчаяние, потом он почувствовал пустоту. Он не старался скрываться. Его ярость еще не нашла выхода, и хотя он не признался себе, но в эти минуты с радостью воспользовался бы случаем пустить автоматную очередь в людей АВО и не испытал бы никаких угрызений совести. Но людей не было, он остановился и замер, ибо понял, что следовало понять, когда он подходил к грузовикам, и что он упустил, не будь ослеплен одной мыслью о сведении счетов с Гидашем. Коричневый грузовик не просто не охранялся: он оказался совершенно пустым.

Рейнольдс подбежал к грузовику и прислушался. Полная тишина. Он подбежал к задней дверце, рывком распахнул ее. Никого. Абсолютная темнота. Грузовик был пуст.

Он почувствовал горечь от внезапного осознания непростительной ошибки, которую допустил, от той страшной легкости, с которой его обманули. Он должен был догадаться. Граф подозревал с самого начала. Граф был уверен, что Гидаш не смирится с поражением, не сдастся так легко. Граф никогда бы не допустил подобной ошибки. Люди из АВО, должно быть, уже достигли реки, чтобы пересечь ее южнее. Они направились туда, еще когда в небе взметнулась ракета. Наверняка они уже в доме паромщика, а его, Рейнольдса, нет, и как раз в тот момент, когда его помощь более всего нужна друзьям, кроме того, в доме нет и Шандора, он сам послал его за грузовиком. В доме оставалась Юлия. Его Юлия. Представив себе, что сделает с ней Коко, Рейнольдс вздрогнул от ужаса.

Две сотни ярдов разделяли его и противоположный берег. Река была схвачена тонким льдом и припорошена снегом, а Рейнольдс устал от недосыпания, его движения сковывала мокрая одежда, тяжелые сапоги, но обратно он бежал быстрее, чем в первый раз. Он бежал, высоко взметая снег, его подгонял страх за судьбу людей, подобного страха он никогда прежде не испытывал. Но это был не тот страх, который парализует и вызывает хаос и смятение чувств, напротив, он обострил их и вызвал необычайную ясность ума. Подбежав к реке, он на мгновение остановился, взмахнул руками и без малейшего всплеска вошел в ледяную воду. Он спешил и проделал уже половину пути, когда в доме паромщика раздался первый выстрел, потом еще один, потом еще...

Рейнольдс, отчаянно работая руками, за несколько секунд достиг берега, наконец его ноги коснулись дна, и он, скользя по гальке, выбрался на берег. Одним движением он переключил карабин со стрельбы очередями на одиночные выстрелы: стрельба в автоматическом режиме могла стать опасной, если и друг и враг дерутся на ограниченном пространстве. Пригибаясь, он вбежал в открытую дверь домика. Всего десять минут прошло с тех пор, когда он отправился на другой берег.

Жены Янчи в коридоре не было, там с карабином в пуке стоял солдат АВО, он как раз закрывал за собой дверь комнаты. Рейнольдс понял, что это могло означать только одно: сражение внутри, если только оно и было, скорее просто резня, закончено. Солдат, увидев его, поднял карабин, но не успел сделать выстрела – Рейнольдс сильно ударил прикладом карабина по лицу солдата, и тот упал. Крепко сжав карабин, Рейнольдс ударом ноги открыл дверь. Всего лишь один взгляд на комнату, и он понял, что сопротивление его друзей сломлено. Рейнольдс увидел солдат АВО. Один лежал у его ног в странной съежившейся позе. Так могут лежать только мертвые, другой – у стены справа, недалеко от Дженнингса, сидевшего на стуле, склонив голову и раскачивая ею из стороны в сторону. В дальнем углу солдат нацелил карабин на истекавшего кровью Янчи, а другой в это время связывал руки профессора за спинкой стула; в другом углу Козак лежал на полу и яростно сопротивлялся солдату, пытавшемуся ударить Козака кулаком по голове. Козак дрался. Он со всей силой тянул за рукоять хлыста, обмотавшего шею солдата. Лицо солдата становилось странновато-синеватого оттенка: Козак медленно душил его. В центре комнаты стоял гигант Коко. Он презрительно рассматривал девушку, пытавшуюся оттолкнуть от себя руки Коко. Он, по-волчьи улыбаясь, выжидательно посматривал на солдата, борющегося с Козаком. Солдату удалось выхватить из-за пояса нож. Рейнольдса тренировали профессионалы, прошедшие войну. Они побеждали в подобных ситуациях десятки раз, и побеждали потому, что, пытаясь взять противника в плен, они не позволяли терять контроль над собой даже на долю секунды. Тот, кто ударом ноги распахивал дверь со словами «добрый вечер, джентльмены», никогда не оставался в живых достаточно долго, чтобы успеть это произнести до конца, и Рейнольдс сделал первый из трех тщательно обдуманных выстрелов, который отбросил солдата, нападавшего на Козака, в угол, нож со стуком выпал из поднятой руки на пол, вторым сразил солдата, держащего под прицелом Янчи, третий предназначался тому, кто связывал Янчи руки. Рейнольдс прицелился сделать четвертый, в голову Коко. Гигант прижал девушку к себе и прикрылся ею, но Рейнольдс не заметил еще одного солдата, стоявшего за дверью, и, когда, услышав скрип открываемой двери, машинально обернулся, солдат выбил карабин из рук Рейнольдса.

– Не стреляй! – крикнул Коко. Небрежным движением он толкнул девушку на кровать. Теперь Коко стоял, держа руки на бедрах, на его злобном лице боролись два чувства: ярость – от того, что произошло, и торжество – от вида находящегося перед ним беспомощного Рейнольдса. – Проверь, не вооружен ли наш приятель, – приказал он солдату.

Солдат быстро провел руками по одежде Рейнольдса и качнул головой.

– Отлично. Возьми. – Коко бросил ему карабин Рейнольдса и не спеша пригладил сбившуюся форму. – За мной должок, капитан. Я хочу с вами рассчитаться. Или, может, вы забыли?

Коко убьет его, Рейнольдс знал это. Он убьет его голыми руками и получит от этого удовольствие. Рейнольдс знал, что у него нет ни единого шанса, ему не продержаться против Коко и несколько секунд, но он понимал, что если у него и есть какой-то шанс, то этот шанс – внезапность. Едва в его голове мелькнула эта мысль, как он резко бросил свое тело вперед, ногами целясь в грудь Коко. Ему почти удалось застать Коко врасплох – почти... Тот успел сделать шаг назад, когда получил удар в грудь, вскрикнул от боли. Ответный удар пришелся по лицу Рейнольдса. Он упал, больно ударившись спиной о стену рядом с кроватью и задохнувшись от боли. Какой-то момент он лежал неподвижно, но заставил себя рывком подняться. Если Коко начнет бить его ногами, то он уже никогда не встанет. Рейнольдс понимал это. Он двинулся навстречу приближающемуся великану и нанес удар по его ухмыляющемуся лицу. Удар попал в цель, но кулак Рейнольдса словно столкнулся со стеной. И тут же Коко с силой толкнул его в грудь. Рейнольдс снова задохнулся от боли.

Рейнольдса никогда так не били, он даже не представлял, что кто-то может быть таким сильным. Коко обладал нечеловеческой силой. Его удар кулаком, как удар молота, отбросил Рейнольдса к стене. Тело Рейнольдса превратилось в сплошной комок боли, ноги сделались ватными, к горлу подступила тошнота, но он держался на ногах лишь благодаря тому, что руками цеплялся за стену, на которую был отброшен. Ему показалось, что он услышал голос Юлии, произнесший его имя, но не был уверен: все лица вокруг плавали как в тумане, а он как бы внезапно оглох. Он различал Янчи, отчаянно пытавшегося освободиться от веревок, и вновь надвигавшегося Коко. С безнадежным отчаянием Рейнольдс бросился вперед в последней жалкой попытке ударить убийцу, но Коко просто отступил в сторону, рассмеялся и толчком ладони в спину Рейнольдса отбросил его от себя. Рейнольдс ударился о косяк двери и медленно соскользнул на пол. Сознание покинуло его, потом вернулось, и он помотал головой, стараясь прийти в себя. Коко стоял посередине комнаты, раскачиваясь на пятках, сложив на груди руки, со злобным торжествующим оскалом победителя в предвкушении предстоящего удовольствия. Коко хотел, чтобы он не просто умер, смутно осознал Рейнольдс, но чтобы умирал медленно. Нет, он не доставит ему удовольствия. Это не продлится долго: ему с трудом давался каждый вдох, ног он не чувствовал. Но он заставил себя подняться и стоял, шатаясь, не чувствуя ничего и не видя ничего, кроме кружащейся комнаты. Тело горело, словно в огне, во рту сломанные зубы, на губах соленый вкус крови, а ненавистный Коко стоял посреди комнаты и смеялся. Еще удар, тупо сказал себе Рейнольдс, еще только один удар, ведь убить меня он сможет лишь раз. Он оперся о стену, чтобы оттолкнуться и сделать последний шаг в своей жизни, и увидел, как перекосилось лицо Коко, – в комнату незаметно вошел Шандор, и его «железная» рука отодвинула Коко в угол.

Шандор выглядел как существо не от мира сего. Покрытый ледяной коркой с головы до ног, он был похож на призрака. Пятнадцать, может, двадцать минут Шандор пробыл на морозе в мокрой одежде. В свете масляной лампы вся его фигура блестела и мерцала в прочном ледяном коконе.

Солдат у двери раскрыл рот, затем с видимым усилием пришел в себя, бросил один из двух карабинов, которые держал в руках, и направил оставшийся у него в руках на Шандора, но слишком поздно.

Шандор одной рукой вырвал карабин из его рук, будто спичку из рук ребенка, а другой отбросил солдата к стене. Тот, злобно оскалившись, оттолкнулся от стены и бросился на него, но Шандор подхватил его, поднял в воздух и с ужасающей силой швырнул через всю комнату. Солдат ударился о стену, на какое-то мгновение прилип к ней, как бы удерживаемый какой-то силой, а затем рухнул на пол.

В этот самый момент, когда солдат бросился на Шандора, Юлия встала с кровати, подошла сзади к Коко и внезапно обхватила его руками, пытаясь отвлечь его внимание хоть на секунду. Но Коко, легко расцепив ее руки, отшвырнул девушку в сторону и бросился на потерявшего равновесие Шандора, яростно нанося тяжелые молотообразные удары. Шандор поскользнулся, не удержался и тяжело упал на пол. Коко прыгнул сверху, сомкнув огромные руки на горле Шандора. На лице Коко уже не было прежней ухмылки: он дрался за свою жизнь и знал это. Несколько секунд Шандор лежал неподвижно, мускулы на руках Коко вздулись, «железные» пальцы сжимались на горле Шандора – он вложил в эту хватку всю свою силу. Шандор пошевелился, поднял руки и схватил Коко за кисти рук.

Рейнольдс, едва стоявший на ногах, и Юлия, держащая его за руки, словно завороженные, смотрели на эту смертельную схватку. Сквозь болевой шок он как бы почувствовал отголоски той боли, которую ощутил, когда Шандор надавил ему на предплечья – надавил кончиками пальцев, совсем не так, как делал это сейчас, глубоко погрузив пальцы во вздувшиеся жилы на кистях рук Коко.

На лице Коко отразилось потрясение, потом недоверие, боль, страх – руки ослабли, пальцы разжались. Не выпуская его руки из своих, Шандор приподнял Коко, отодвинул в сторону, поднялся на ноги и потянул за собой гиганта Коко так, что тот навис над ним, потом, неожиданно выпустив его кисти, обхватил руками грудь Коко, прежде чем тот успел сообразить, что происходит. Рейнольдс подумал, что Шандор хочет отшвырнуть Коко и по лицу Коко было видно, что тот подумал так же, но боль и ужас перекосили его лицо: Шандор стал головой наносить удары в грудь, одновременно сдавливая ее в убийственном медвежьем захвате. Должно быть, Коко понял, что его смерть близка, и на смену ужасу пришел страх и снова ужас, потом страх, потом ужас... Лицо от нехватки кислорода стало голубовато-красным, из горла вырывались стоны и хрип, кулаками он отчаянно молотил по спине и плечам Шандора, но с таким же успехом можно было колотить по гранитной скале. В памяти Рейнольдса запечатлелось не искаженное болью лицо Коко, не бесстрастное лицо Шандора, а звук потрескивающего льда, производимый одеждой Шандора. Шандор сжимал руки все сильнее и безжалостнее, и Рейнольдс, взглянув в расширенные от ужаса глаза Юлии, одной рукой прижал ее к себе, а другой попытался прикрыть уши, как бы пытаясь оградить девушку от предсмертного вопля Коко.

Глава 15

Было уже четыре часа утра, когда Янчи остановился в самой гуще зарослей камыша. Он обернулся и подождал остальных. Они шли цепочкой: Юлия, Рейнольдс, Козак и доктор Дженнингс, которого буквально нес на руках Шандор. Все были на пределе своих возможностей и шли по замерзшему болоту, опустив головы и спотыкаясь. Казалось, только Шандор не ощущал ничего.

Два часа прошло, когда они покинули грузовик – два часа на ветру, в борьбе с тонким льдом, покрывавшим болото. Лед ломался, не выдерживая их веса, и это затрудняло продвижение. Но лед был спасением, потому что собаки пограничников не смогли их преследовать. Правда, собак и пограничников они не встретили на своем пути. В такую ночь даже охрана АВО грелась у печек.

Эта ночь была похожа на ту, в которую Рейнольдс несколько дней назад пересек границу Венгрии, с такими же холодными звездами в пустом небе и ледяным ветром, цеплявшим лица людей морозными когтями и уносившим пар от дыхания в шелестящие заросли. На какое-то время на Рейнольдса нахлынули воспоминания о той первой ночи, когда он лежал в снегу, замерзший еще сильнее, чем сейчас, потом мысли перескочили на домик и появление Графа; он ощутил боль в сердце, осознав, что Графа уже нет среди живых.

– Не время мечтать, Майкл, – мягко сказал Янчи. Он наклонился и раздвинул камыши. Перед ними расстилался лед футов десять шириной и уходивший в обе стороны, насколько хватало глаз.

Рейнольдс спросил:

– Канал?

– Нет. Всего лишь канава. Маленькая сточная канава, но она – важнейшая в Европе. На той стороне лежит Австрия. – Янчи улыбнулся. – До свободы пять метров, Майкл, там вас ждет свобода и успех миссии. Теперь вас никто и ничто не остановит.

– Никто и ничто, – автоматически повторил Рейнольдс. Голос его был вялым и безжизненным. Желанная свобода сейчас совсем не интересовала его, а успех миссии тем более: цена оказалась слишком высокой. Он вздрогнул. – Становится холоднее, Янчи. Вы уверены, переход безопасен? Поблизости нет пограничников?

– Уверен, переход безопасен.

– Тогда не будем терять времени. Пойдемте.

– Нет. Только не я. – Янчи покачал головой. – Пойдете вы, Майкл, профессор и Юлия. Я остаюсь здесь.

Рейнольдс кивнул. Он ожидал, что Янчи поступит именно так, и также знал, что возражать и настаивать бесполезно.

Юлия схватила отца за отвороты пальто.

– Что ты сказал, Янчи? В чем дело?

– Пожалуйста, Юлия. Ты же все понимаешь. Я остаюсь.

– О, Янчи, Янчи! – Она теребила отвороты его пальто. – Ты не можешь, не должен оставаться в этой стране после того, что произошло! После того, что пережил! Нет. Не должен!

Он обнял дочь.

– У меня здесь еще много неоконченных дел, много работы, и я только-только начал ее делать: если я не закончу ее, Граф этого мне не простит. – Своей изуродованной рукой он погладил светлые волосы дочери. – Юлия, как же я смогу принять свободу, когда знаю, что тысячи людей не получат ее, я должен помочь им обрести свободу – никто не сможет помочь мм так, как я. Ты предлагаешь мне обрести свободу за такую цену? Неужели ты думала, что я буду вкушать свободу там, на Западе, а молодежь моей страны будут угонять на Черноморский канал, старух заставлять работать на покрытых снегом свекольных полях? Неужели ты так низко ценишь меня?

– Янчи. – Девушка уткнулась лицом в его плечо, она с трудом сдерживала рыдания. – Я не уйду без тебя.

– Ты должна. Теперь ты известна агентам АВО, и в Венгрии для тебя нет места. А я буду жить так, как жил раньше. Шандор и Козак по-прежнему будут заботиться обо мне.

Услышав его слова, Козак подтянулся, выпрямился, даже как бы стал выше ростом.

– Неужели ты сможешь расстаться со мной?

– Ты уже не нуждаешься во мне, дочка. Все эти годы ты оставалась со мной, потому что жила мыслью, что нужна мне, а теперь Майкл позаботится о тебе. Ты это знаешь.

– Да. – Голос ее звучал еще глуше. – Он очень добрый.

Янчи взял дочь за плечи, отстранил на расстояние вытянутой руки и посмотрел на нее.

– Для дочери генерал-майора Иллюрина ты очень глупая девчонка. Разве ты не знаешь, дорогая, что если бы не ты, то Майкл вообще не вернулся бы на Запад.

Она повернулась и посмотрела в глаза Рейнольдсу.

– Это... это правда?

– Правда. – Рейнольдс едва заметно улыбнулся. – Был длительный спор, и я проиграл. Твой отец, как я ни убеждал его, не согласился взять меня в свою организацию.

– Извините. Я не знала. – Голос Юлии стал безжизненным. – Это конец.

– Нет, дорогая моя, это лишь начало. – Янчи обнял дочь.

Ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

Янчи посмотрел через ее плечо на Рейнольдса и Шандора. Рейнольдс молча потряс протянутую изуродованную руку Янчи, пробормотал «до свидания» Козаку и стал спускаться вниз. За ним – Шандор. Он держался за один конец хлыста Козака, а Рейнольдс, легко ступая по льду, – за другой. После сделанного им второго шага лед треснул, и он очутился в ледяной воде, доходившей ему до бедер, но он, не обращая внимания на этот леденящий холод, взломал лед перед собой и выбрался на противоположный берег. Австрия, сказал он себе, Австрия, не вкладывая никакого смысла в это слово.

Кто-то вошел в воду после него, повернувшись, он увидел Шандора, который нес на руках доктора Дженнингса. Пока Рейнольдс помогал доктору забраться на берег, Шандор вернулся на венгерскую сторону, взял на руки Юлию и перенес ее. На момент она в отчаянии обхватила его за шею, как бы пытаясь удержать хрупкую связь с той жизнью, которую покидала, Рейнольдс протянул руки, осторожно отстранил девушку от Шандора и поставил рядом с собой.

– Не забудьте того, о чем я вам говорил, доктор Дженнингс, – тихо напомнил Янчи. Он и Козак стояли на противоположном берегу.

– Не забуду. – Дженнингс дрожал от холода. – Никогда не забуду. Я всегда буду помнить.

– Хорошо. – Янчи слегка склонил обмотанную бинтами голову, прощаясь с ними. – Да будет с вами Господь – ДОВИДЗЕНЬЯ.

– ДОВИДЗЕНЬЯ, – отозвался Рейнольдс. – Довидзенья – до встречи. – Он повернулся, подхватил Юлию и Дженнингса под руки и повел их – дрожащего старика и плачущую девушку – вверх по пологому склону к свободе. Взобравшись на верх склона, он обернулся и проводил взглядом троих людей, медленно бредущих по венгерской болотистой почве, не оглядывающихся и постепенно скрывающихся в зарослях высокого камыша. Рейнольдс долго смотрел им вслед, зная, что никогда не увидит никого из них.

Content

Алистер Маклин
Последняя граница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15