Лаврова Ольга & Лавров Александр

Естественная убыль

Ольга Лаврова, Александр Лавров

Естественная убыль

Ревизоры притащили кипы меню и регистрацию выдачи блюд.

-- Зашились, Пал Палыч. Надо упростить проверку.

Плюхнулись на диван, ЗнаменсЁкий не успел предупредить о пружиЁне, и средний, ойкнув, подскочил.

-- Не потянем мы обратный обЁсчет! -- он раздраженно ощупал себя сзади. -- Не потянем, как хотите!

-- Брюки не рвет, -- успокоил Знаменский. Он давно бросил поЁпытки обуздать пружину домашниЁми средствами.

Обратный обсчет был назначен по делу о ресторане "Ангара". БХСС заинтересовался бытом неЁскольких столичных ресторанов, естественно, потребовалось начиЁнать следствие, и Знаменскому доЁсталось это помпезное заведение: серия залов с лепниной и гроздьяЁми хрустальных люстр, полторы тысячи квадратных метров дворцоЁвого паркета, меню в тисненных золотом корочках.

Упростить проверку -- это значило выяснить, сданы ли все деньги за съеденные блюда. Супов таких-то за такой-то день столько-то. Коньяков. Салатов. Котлет киевЁских. Мороженых. Кофе. Умножай стоимость на количеЁство, складывай и выводи результат. И заранее можно сказать, что концы сойдутся.

Обратный обсчет надежней, да хлопот с ним не обеЁрешься. К примеру, завезли в ресторан полтонны телятиЁны, в меню три дня фигурировали телячьи котлеты с грибами. Жареная котлета имеет свой законный вес. ЧтоЁбы получить его, сырого мяса надо взять больше.

Как только начнешь проверять, а сходится ли завеЁзенная телятина с числом изготовленных из нее котлет, обнаруживается, что на крахмальные скатерти котлеток подано куда больше нормы.

Второй этап -- определить: недовложение или переЁсортица? То есть клали телятины на тарелку поменьше, или часть посетителей (кто обильнее заказывал спиртЁное) кушала вместо нее говядину. А для этого нужен еще обратный обсчет всех мясных блюд за то же время. И если б только мясо. Ведь и грибы считай, и яйца, и жиры... Не удивительно, что ревизоры взмолились.

Правда, еще недавно при всех ревизиях полагался обратный обсчет, но Министерство торговли его отмениЁло, допуская лишь на случай возбуждения уголовных дел и по специальному постановлению следователя.

Прения в кабинете Знаменского затянулись и ни к чему не привели. В пылу споров он почувствовал, как засосало в желудке -- допекли-таки меню в золотых коЁрочках. Мать уехала на медицинский семинар, Колька обретался в пионерлагере, дома в холодильнике ютиЁлись две помидорины и пачка масла. Знаменский напиЁсал "харчи" и нацепил на шип эуфорбии -- несусветно колючего растения, которое держал на окне. Но ревизоЁров он отпустил уже после закрытия магазинов. Деваться некуда -- потопал в единственный буфет, работавший на Петровке допоздна и размещавшийся в корпусе БХСС.

Кормили тут на редкость отвратительно, буфетчик, наглый малый, заворовался без стыда. А кто мог его тронуть? Вскрыть такое ЧП -- да вы смеетесь! Чтобы безобразный факт гулял из доклада в доклад года два? И покорно стояли в очереди сотрудники отдела, который занимался борьбой с хищениями, чертыхаясь, хлебали разбавленную сметану, жевали яичницу неведомо на каЁком масле. Если что перепадало вкусное и свежее, пониЁмали -- где-то малый схватил "левак".

Доложить комиссару, возглавлявшему БХСС города, не решались. (У тех, кто дослужился до генералов, был для еды свой кабинетик, там все обстояло прилично). В конце концов не выдержал простой постовой у выездных ворот. Уж слишком загруженную машину увозил буфетЁчик регулярно после работы.

-- Ты бы совесть поимел! -- сказал он буфетчику.

Тот его обложил, постовой разгорячился и отрапорЁтовал комиссару. На другой день у буфетчика при входе отобрали пропуск:

-- Вы уволены.

Кстати, точно тем же способом Петровка была одЁнажды избавлена от своего очередного начальника. УпЁравлять московской милицией его назначили с должносЁти председателя райисполкома. А раньше подвизался он в руководителях райжилотдела и получал за некоторые квартиры наличными. Едва новый шеф УВД расположилЁся в апартаментах, недели три всего погрел шефское кресло, бегом прибежали давние друзья:

-- Выручай такого-то, наш человек!

-- Ребята, не могу, я же только приступил.

-- А у нас на тебя сохранилась компра, записочки есть очень хорошие! На, почитай копии... Видишь, тебе либо стреляться, либо выручать!

Загоревал свежеиспеченный полицмейстер и отпраЁвился на Кузнецкий мост в прокуратуру республики проЁсить, чтоб ему из неких высших соображений передали дело "нашего человека". На Кузнецком обещали подуЁмать.

Утром постовой предложил ему предъявить удостовеЁрение, сунул его за пазуху и разъяснил:

-- Вам велели сказать, что вы у нас не работаете.

По слухам, обоих -- ни полицмейстера, ни буфетчиЁка -- никуда не тягали, дабы не мести сор из избы. В буфете угнездилась костлявая дама, которая месяца четыЁре вела себя сдержанно. А в начальнический кабинет пришел суровый армейский товарищ, до того командоЁвавший дивизией.

Но это случилось позже. А пока царствовал хамоватый буфетчик. Взял Знаменский бутерброды и два стакана с жидкостью, отдаленно напоминавшей кофе. Почти без надежды спросил чего-нибудь домой. Буфетчик посопел-посопел, пошарил в подсобке и вынес сверток, потянувЁший на весах триста граммов. Бумаги на нем было наверЁчено несколько слоев, не разобрать, что внутри, но припахивало копченой рыбой, да и цена соответствовала. Повезло! Не иначе потому малый расщедрился, что виЁдел Знаменского с Зиной, а ее удостаивал своей монаршей милостью.

-- Можно к тебе? -- с таким же утлым кофейным ужином подсел Капустин; приподнял бутерброд с залоснивЁшимся от старости сыром. -- Пируем, брат. А ты ресторанЁное дело ведешь, у меня первейшие торгаши на прицеле.

Капустин служил в подразделении, боровшемся проЁтив злоупотреблений в торговле.

-- Закатились бы сейчас в любую ресторацию, -- возЁмечтал он. -- С черного хода. Расстелили бы нам скатерть-самобранку...

-- Еще бы низко кланялись, спасибо, что уважили, -- отозвался Знаменский.

-- С собой посыльного нагрузили бы разной снедью неописуемой... А то вон разжился каким-то кульком на завтрак и радуешься. Глупо живем.

-- Глупо, брат, глупо.

Отпили из стаканов. Хорошо, хоть брандахлыст горяЁчий, есть чем размочить неугрызный сыр.

-- Глупо, Паша!

То был пустой треп, теперь голос прозвучал серьезЁно, с нажимом.

-- Это в каком смысле?

Капустин глаз не отвел, усмехнулся.

-- А ты в каком подумал?

Знаменский смолчал, но невольно зажевал поспешЁней. Капустина он знал по институту как однокурсника, и хотя близки они не были, но связывала их известная солидарность.

-- Правильно подумал, -- через минуту продолжил Капустин. -- Ты, Паша, учти, я в душе авантюрист. Если что -- можешь на меня рассчитывать.

Почти конкретное предложение. Недурно. Ревизоры только начали, а ко мне уже ищут подходы! Авантюрист он, видите ли. И ведь ничем не рискует. Один на один. Даже если б я, подобно Дашковскому, -- который чуть что -- включает в кармане заграничный диктофон, -- если б и я записал застольный диалог, Капустин отшутится: мол, как оперативник прощупал следователя на устойчиЁвость для профилактики.

Невыразимо поганый был осадок. Не думалось такого про Капустина. Напрасно, отпирая квартиру, ЗнаменсЁкий решал оставить все это за порогом. Напрасно пытался заесть впечатление рыбой.

Ладно бы Капустин, хромые души везде встречаются, суть не в нем. Вся система заболевала, то там то сям рвалась и искажалась самая ее ткань, прорастая метастаЁзами из преступной среды.

На свежую голову Знаменский поразмышлял над выкЁладками ревизоров, посоветовался с оперативником Смолокуровым, приданным ему в помощь. Тот не одну собаку съел на общепите и тоже любил обратный обсчет, однаЁко в данной ситуации сомневался -- не зряшные ли будут усилия. Художества в "Ангаре", конечно, замаскированы реализацией продуктов в фирменных "Кулинариях", где деньги получают без касс.

Обратный обсчет даст эффект лишь по кондитерскому цеху. Безмерно раздутый, он гонит свои изделия в несколько магазинов. И тут должны оставаться следы в документации.

Начальником кондитерского цеха была некая Маслова. Первейший, видимо, объект, на который надлежало нацелиться.

Так и получилось, что аресты в "Ангаре" начались с Масловой, а в дальнейшем -- при ее содействии, потому что она стала рассказывать сразу, взахлеб; накипело, накопилось, тронули -- и полилось через край. Об одном молила: смягчить бы как-нибудь удар для мужа, в котоЁром не чаяла души.

Молодая женщина, хорошенькая, двое дочерей. В квартире во время обыска Знаменского поразило обилие белья с необорванными еще ценниками и совсем доконаЁла коллекция детской обуви на все сезоны и всех размеЁров до тридцать шестого включительно. Запасала мать впрок, боялась угодить за решетку. Горькое занятие.

Вскоре взяли Кудряшова (завпроизводством) и проЁчих соучастников; ресторанная верхушка, как водится, целиком была завязана. Директор, правда, разыгрывал невинность, будто сейчас из яичка вылупился. Только что принял должность, на него по "Ангаре" еще улик не собралось, нечего и искать.

Большинство привлеченных были как-то по-человеЁчески незначительны, а вот Маслова и Кудряшов заниЁмали Знаменского. Сегодня они должны были впервые встретиться после ареста. Но Знаменский не сразу ей сказал. Женщина сидела перед ним потухшая, постаревЁшая. Но изящество и миловидность в ней сохранились, на это Знаменский рассчитывал.

-- Как здоровье?

-- Доктор сказал, дня через три можно обратно в общую камеру... если не буду волноваться.

-- В вашем положении трудновато.

-- Э, будто я раньше не психовала!

-- Звонил муж. Дома все благополучно, дети думают, что вы в больнице. Дочка получила пятерку за диктант.

-- А как он сам, Пал Палыч? Что говорит обо мне? Он... очень переживает?

Любовь. Даже о матери не спросила. О себе, похоже, вообще мысли нет.

-- Переживает. Снова просил свидания.

-- Ой, нет! Чтобы он увидел меня здесь... такую...

-- Зря. Вот что, Ирина Сергеевна, когда я сказал ему, что вы обвиняетесь только в халатности...

-- Спасибо, Пал Палыч! Большое спасибо!

-- Вы просили -- я сказал, но это зря, честное слово. Лучше бы ему знать.

-- Нет-нет! Коля такой... такой непрактичный, -- на лице возникло умиление. -- Такой честный, наивный! Я, конечно, расскажу, но надо его подготовить.

Любовь. А любовь, говорят, слепа. На счастье ли, на горе...

Рядом с Масловой Кудряшов резал глаз избытком жизненных сил. Вместо головы румяный кочан. Любил он покушать и выпить. Внешне простоват, но привычки сибаритские. Одет, что называется, с иголочки и выбрит только что -- при тюремной норме раз в неделю. ПередаЁчи ему таскают богатые, есть что сунуть кому надо.

-- Гражданину следователю! Ирочка, лапонька, вид у тебя неважнецкий.

-- Посторонние разговоры, -- казенно одернул ЗнаЁменский.

-- Пожалуйста, сколько угодно. -- Крепкая рука проЁтянула пачку сигарет. -- "Мальборо", гражданин следоваЁтель. Друзья не забывают.

-- Советую привыкать к отечественным.

-- Зачем? Плебейство.

Любимое его словечко. Хотя сам-то и есть чистокровЁный плебей, дорвавшийся до денег и кое-какой власти.

-- Обвиняемые Маслова и Кудряшов, в связи с проЁтиворечиями в ваших показаниях между вами проводится очная ставка. Разъясняю порядок. Вопросы задаю только я. Отвечает тот, к кому я обращаюсь. Первый вопрос обЁщий: до ареста отношения у вас были нормальные? Не было личных счетов, вражды? Кудряшов?

Тот со смаком затянулся.

-- С моей стороны не было. А чужая душа -- потемки.

-- Маслова?

-- Нет, не было.

-- Тогда начнем. По чьей инициативе Маслова была переведена из НИИ торговли в ресторан?

-- По моей.

-- Для чего?

-- Решили реорганизовать кондитерский цех, и я проЁсил прислать способного специалиста.

-- А для чего понадобилась реорганизация?

Кудряшов похвастался:

-- Модернизировали производство, поставили дело на современную ногу!

-- А на ваш взгляд, Ирина Сергеевна, для чего понаЁдобилась реорганизация?

-- Сначала я действительно покупала оборудование, выдумывала новые рецепты. Мы стали выпускать фирменЁные пирожные, торты. Очень интересно было работать.

С появлением Кудряшова ее как подменили: комок нервов. А тот слушает и кивает одобрительно.

-- Потом?

-- Потом цех начали расширять и расширять. От нас уже требовали одного -- как можно больше продукции.

-- Ресторан поглощал лишь малую долю сладостей, верно, Кудряшов?

-- Излишки продавались через магазины.

-- Стало быть, модернизация привела к тому, что кондитерский цех вырос в небольшую фабрику?

-- Мы боролись за максимальное использование проЁизводственных площадей, гражданин следователь.

-- А точнее говоря, старая кормушка показалась мала.

Знаменский немножко поцарапал в протоколе, сейЁчас будет для Масловой трудная минута.

-- Кто и когда привлек вас к хищениям?

-- Меня опутал и втянул Кудряшов!

Тот даже отпрянул, сколько мог, и изумился. Очумела она, что ли?! Но быстро переварил отступничество МасЁловой, засмеялся.

-- Чему веселимся? -- поинтересовался Знаменский.

-- Да как печатают в скобках: "смех в зале".

-- А кроме смеха?

-- Ну ее, пускай врет что хочет!

-- Негодяй!

Перебранки на очных ставках неизбежны, иной раз и рукоприкладство случается, конвоира приходится звать: самому лезть в свару противно. Эти, конечно, драться не станут, пусть поругаются, Масловой оно духу придаст.

-- Ирина Сергеевна, как вы узнали, что в ресторане действует группа расхитителей?

-- Прошло месяца полтора, как я там работала... У меня в цеху свой закуток, ну, вы видели... Кудряшов туда принес "премию" -- так он назвал. Как сейчас помню -- три бумажки по двадцать пять рублей. Я на них купила первые в жизни лаковые туфли, а Коле нейлоновую рубашку. Потом еще много раз он приносил "премии".

-- Чем они отличались от обычных?

-- Обычные платил кассир, а тут сам Кудряшов.

-- Была отдельная ведомость?

-- Я расписывалась в какой-то бумажке.

Красные пятна на щеках, на лбу, руки на коленях подрагивают. Как бы опять сердце не прихватило. ОдиЁночным выкриком "негодяй!" не разрядишься. Надо бы ей пошибче что-нибудь заготовить для Кудряшова. Он, в сущности, роковая фигура в ее судьбе, и давно вынашиЁвалась неприязнь... Маслова повторяла подробности, уже Знаменскому известные, и он прислушивался краем уха, чтобы вовремя вмешаться с соответствующим вопросом.

-- Однажды вызвал меня к себе. Это было после Восьмого марта. Вызвал и говорит: тебя авансом побалоЁвали, пора включаться в дело. И объяснил что к чему.

-- Вы подтверждаете эти показания?

-- Да что мне было ей объяснять?! Сама соображала, не маленькая!

-- Много я тогда соображала...

Кудряшов поджег новую сигарету и пустил дым женЁщине в лицо.

-- Не прикидывайся дурочкой, -- он усмехнулся, приЁзывая Знаменского в свидетели. -- Сунул ей на пробу -- взяла, аж глазки заблестели. Стал покрупнее давать -- опять берет. А "премии"-то больше зарплаты. Тут, извините, и козе будет ясно!

-- Однако вы не ответили -- состоялся или не состоялся между вами откровенный разговор в марте?

-- Возможно, я ей что-то и посоветовал. В порядке так сказать, обмена опытом, -- небрежным тоном, как о пустяке.

-- Посоветовали -- что?

-- Ну, намекнул... не упускать своих возможностей.

Снова пауза, неслышно скользит авторучка по строкам протокола.

-- С какой целью вас вовлекали в хищения?

-- Я как завпроизводством цеха утверждала рецептуЁру: сколько чего должно пойти на разные изделия. Вся экономия зависела от меня.

-- То есть то, что накапливалось для хищения.

-- Да... Из этих продуктов делали "левый" товар. В основном пирожные "эклер" и "картошка". На них проще словчить. А сбытом ведал Кудряшов.

-- Зачем ты, Ирина, прибедняешься? -- сморщил Кудряшов свой объемистый нос. -- Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, гражданин следователь. Маслова -- высококвалифицированный специалист, даю слово. По твоему сладкому делу вуз кончила. Мы ей полностью доверили цех. Зачем бы я стал администриЁровать? Волюнтаризм проявлять? Она хозяйничала на свой страх и риск.

-- Это неправда! Во-первых, он утверждал ассортиЁмент, а в ассортименте этих самых "эклеров" и "картоЁшек" было девяносто процентов! Я их уже видеть не могла!

Очная ставка развивалась в намеченном русле, успеЁвай фиксировать.

-- Чем вы объясните такое однообразие?

Кудряшов хитровато прищурился:

-- А я лично сладкого не люблю. В рот не беру, даю слово! Солененькие грибки под водочку -- это да! МоЁжет, потому за разнообразием не гнался.

-- Есть во-вторых, Ирина Сергеевна?

-- Да. Ежедневно я получала от него указания, что и в какие магазины завтра отправлять.

Она с удовольствием нанесла удар, и Кудряшов заЁбеспокоился: запахло конкретикой.

-- Что с тобой стряслось, Ирина? Зачем это тебе надо?

-- Отвечайте по существу.

-- Обращаю ваше внимание на то, что нет никаких документов, которые подтверждают ее слова.

-- Зато работники магазинов подтверждают, что именЁно вы приезжали договариваться о сбыте и вам они отдавали половину стоимости "левых" пирожных.

-- Это кто же именно под меня копает?

-- С ними вы встретитесь.

-- Встречусь -- тогда посмотрим.

Он уперся в Маслову угрожающим взглядом. ПодчиЁненных привык держать в узде. Она и сейчас его побаиваЁлась. Остальные тоже, некоторые буквально трепетали. Из грязи в князи -- почти всегда самодур. А Кудряшов к тому же недюжинный человек. Пороха не выдумал, однако по размаху превзошел многих коллег. Когда взяли, оценил трезво, что летит с порядочной высоты и внизу жестко, но упрямо надеялся извернуться, как кошка, и упасть на четыре лапы. Да и было на что надеяться: благодетелей высоких хватало. Недаром же Капустин искал к ЗнаменсЁкому подходы.

И все ресторанные стояли за Кудряшова, и с ним вместе надеялись, и показания против него Знаменский выжимал по капле, если уж бесспорными уликами тесЁнил в угол. А Маслова... Маслову Кудряшов не способен был понять.

-- И чего мы с тобой не поделили, Ирина? Скамью подсудимых? Чего тебе вздумалось на меня капать?

-- Прекрасно знаешь, что я сказала правду!

-- При чем тут правда-неправда? На кой ляд ты стрипЁтиз устраиваешь?! Вы записали, что я не признаю, что вовлек Маслову?

-- Запишу, бумага -- вещь терпеливая. Но вы себе противоречите. То не вовлекали, то загодя совали деньги.

-- Так совал просто для проверки: можно с ней раЁботать или нельзя. Вы, гражданин следователь, не делайте из меня паровоза. Статья у всех будет одна, и срок -- извините. Я шестью годами обойдусь, мне пятЁнадцать ни к чему! Все было на равных. Начальники, подчиненные -- это по официальной линии, а наше деЁлопроизводство простое: мне моргнули, я кивнул, и вся бухгалтерия.

-- Но подпольные деньги распределяли вы.

-- Ну, черная касса была у меня, верно. Только касЁсир -- это ж не директор.

-- Малоубедительно.

-- А я настаиваю, что никто ее не обольщал и не совращал! Вот вы задайте Масловой вопрос: если она такая хорошая, что ж она мне, негодяю, поддалась? Чего ж не отказалась, не сбегала в органы?

-- Так я тебе сразу и поддалась? А ты забыл мои заявления об уходе? Я три раза писала, и ты три раза рвал! Забыл, как грозился уволить с волчьим билетом? С такой характеристикой, что никуда не возьмут?

-- Сказать все можно, сколько угодно!

-- А почему вы ее, собственно, удерживали? Нашли бы кого другого, кто охотней помогал воровать.

-- Да она же редкий человек -- с огоньком, с творЁческой жилкой! Где бы я вторую такую нашел?

-- Вам непременно с творческой жилкой?

-- Даже, извините, глупый вопрос!

Все-таки занятный мужик. Не хочешь, да улыбЁнешься.

-- Зря смеетесь. Чтобы -- как вы грубо выражаетесь -- воровать, в нашем деле надо прежде работать уметь. Кто не умеет -- мигом в трубу вылетит, будь он хоть честный, хоть какой. Если хотите знать, мы всегда шли с перевыполнением плана. Вся наша прибыль -- сверхплановый товар!

-- Но за счет чего?

-- А я вам скажу. За счет умения работать без потерь -- раз. За счет высокого профессионального мастерства -- два. И за счет постоянной заботы о вкусовых качествах -- три. Это ж не секрет: у плохой хозяйки какая-нибудь котлета -- хоть выброси, а у хорошей -- пальчики облиЁжешь. Маслова -хозяйка хорошая.

-- Выходит, Ирина Сергеевна, мы вас тягаем за проЁфессиональное мастерство и заботу о качестве. Как забота осуществлялась на практике?

-- В крем доливали воду... Вместо сливочного масла клали маргарин... В некоторое тесто полагается коньяк -- лили водку... Искусственно увеличивали припек... Много способов.

Неловко ей, потупилась. Удивительное дело -- пройдя кудряшовскую школу, сохранить стыд.

Когда опять осталась со Знаменским вдвоем, передоЁхнула с облегчением, и все тянуло выговориться. Что ж, долго молчала -- перед мужем, перед матерью, знакомыЁми. Знаменский ей не мешал.

-- Наверно, был какой-то выход. Но связал он меня этими "премиями", имей, говорит, в виду, ты за них расписывалась!.. И, бывало, все разжигал. Приведет свою девицу и велит показывать, какая на ней шубка, какое белье... Я не оправдываюсь, хочу, чтобы вы поняли, до чего постепенно...

Выход у нее был один: найти другую совсем работу, где волчий билет Кудряшова не имел бы значения. Но на это нужна решительность, воля. И готовность расстаться с даровыми деньгами. Между прочим, мать у нее была продавщица. Правда, в иные времена, когда не обязаЁтельно липло к рукам, да и липли-то сравнительно крохи. И все же она ее растила, она выводила в люди, отцом не пахло.

-- Вы не представляете, как сначала все незаметно! Вот, например, прибегают: "Ирина Сергеевна, какао-порошок высшего сорта кончился, можно класть первый сорт?" Ладно, говорю, кладите, только побольше, чтобы мне калькуляцию не переделывать. А разве есть время проверить, сколько положат? Снова бегут: "За нами сто "эклеров", подпишите вместо них "наполеоны", на "эклеры" крема не хватает!" Одного недостача, другого совсем нет, а третьего вдруг излишек вылез. И не разберешь, когда правда, когда для отвода глаз. Понимаете?

-- Я -- да. А муж что-нибудь понимал?

-- Ну, Коля... -- улыбнулась нежно. -- Вы же его видели -- не от мира сего...

-- Не сказал бы.

-- Да что вы! Большой ребенок, -- она мысли не допускала, что муж может кому-то не нравиться. -- Я когда второе заявление об уходе подала, то немножко дома объяснила осторожненько. Коля и говорит: ты стала мнительная, издергалась, надо больше доверять людям... И как раз день его рождения, побежала в комиссионку -- такой лежит свитер французский! А Кудряшов будто учуял: приносит двести рублей, прогрессивка, говорит, за полгода... и в мое заявление обернуты... Не устояла. До того привыкаешь покупать -- это страшно!.. Ночью чего не передумаешь, а придешь на работу -- все, как у людей, совещание об увеличении выпуска, в интересах потребителя, наш покупатель, борьба с ненормированными потерями, ваши соображения, товарищ Маслова. Все вроде воюем за правильные лозунги во главе с товарищем Кудряшовым...

Знаменский отключился. Он предвкушал то, что собирался сообщить. Глянул на часы и прервал:

-- Ирина Сергеевна, подследственного не обязательно держать в заключении до суда. И я думаю...

Она прижала руки к груди, боясь поверить.

-- Господи, неужели возможно?!

Знал, понятно, что обрадуется, но она так рассиялась, таким светом озарилась, что он и сам согрелся в ее счастливых слезах.

-- Пожить дома... с Колей, с девочками... наглядеться...

Но это пока было в прожекте. Еще предстояло протаЁщить через Скопина. И закавыка была не в нем, а в Смолокурове, который к Масловой не благоволил. Он увязался вместе идти по начальству и станет, разумеется, гнуть свою линию.

-- Только быстро, -- сказал Скопин. -- Через двадцать минут ко мне пожалует делегация польской милиции.

-- Вот справка по Масловой. Я думаю, можно измеЁнить меру пресечения.

Скопин отодвинул записку.

-- Вообще-то, арест был необходим?

-- Необходим и обоснован.

-- Что же изменилось?

-- Маслова все рассказала. Если я что-то понимаю в людях, искренне раскаивается. Сердце у нее неважное, часто приступы. На воле следствию не помешает.

-- Разрешите, товарищ полковник? -- заскрипел сбоЁку Смолокуров.

-- Да?

-- Я -- против.

-- Возражения?

-- Маслова -- не заштатная фигура. Без нее хищения в "Ангаре" не имели бы половины того размаха. РасхитиЁтель ведь не карманник: украл и убежал.

-- Михаил Константинович, обойдемся без прописЁных истин.

Но Смолокуров упрям.

-- Разрешите, закончу мысль. Расхитителю бежать неЁкуда. Надо, значит, воровать так, чтобы воруемое как бы не уменьшалось. Вот это и обеспечивала Маслова. Вагон изобретательности! Ее прозвали "наш Эдисон". МаленьЁкий пример. Она разработала рецептуру фирменных булоЁчек, на которые шло все то же самое, что на пирожные. А разница в цене -- сами понимаете. Со склада продукты выписывали на булочки, отсчитывались выручкой за буЁлочки, а выпускали пирожные!

Скопин прищурился на Знаменского, в прищуре юморок.

-- Однако Смолокуров нарисовал выразительный порЁтрет вашей подследственной.

-- У нее двое детей, Вадим Александрович, а муж... словом, он уже осведомлялся, при каком сроке заключеЁния дают развод.

-- Они не ладили?

-- Да нет, по-своему он очень к ней привязан. Но трясется за собственную репутацию. Карьера -- прежде всего! Если Маслова проживет дома несколько месяцев, может быть, все уладится, в колонии он будет ее навещать, сохранится семья, ей будет куда вернуться.

У Смолокурова любая эмоция грозит пиджачным пуЁговицам. Чуть что -- он нещадно крутит пуговицу. Ну, так и есть, открутил, зажал в кулаке:

-- У нас не благотворительная организация!

-- Тоже верно, -- вежливо согласился Скопин, стараЁясь не видеть измочаленного пучка ниток на животе оперативника. -- Но я за то, чтобы следователь мог своЁбодно принимать решения. Кроме неправильных, безусЁловно. Готовьте документы на освобождение, Пал Палыч. Засим желаю здравствовать.

Он, кажется, нарочно протянул руку Смолокурову, и тому пришлось перекладывать пуговицу в левый кулак.

Вечером того же дня (казенное время истекло) ЗнаЁменского ждал сюрприз. У двери своего кабинета он застал старшего следователя горпрокуратуры по кличке Фрайер. Меняя одну букву фамилии, кличка удачно выЁявляла его пижонское нутро. Кроме пижонства, Сема Фрайер отличался самонадеянностью и высокомерием. Сталкивался с ним Знаменский и сцеплялся уже не раз -- но до сих пор по мелочи.

-- Добрый вечер, Пал Палыч, я вот тебя караулю, -- с подозрительной любезностью произнес Фрайер.

Они были на "ты", поскольку Сема мог говорить "вы" исключительно вышестоящим. Уселся на стул ЗнаменсЁкого, вынул из портфеля бумагу с печатями.

-- Ознакомься, -- из-за стола протянул бумагу, как просителю. -- Мы забираем дело Рябинкина.

Тут Знаменский прямо рот раскрыл. В подобных слуЁчаях из прокуратуры присылали письменное указание, и дело -- через канцелярию -- отвозил спецкурьер. Но чтобы старший следователь прискакал сам! Да еще посЁле работы! Да ждал под дверью! И совсем неправдоподобно, когда все это -- Сема Фрайер! Некоторое время Знаменский подержал рот открытым. Сема улыбался чуть натянуто.

-- Хорошо. Завтра отошлю, -- сказал Знаменский.

-- Нет, я заберу сейчас. Ты же видишь, постановление подписано самим.

Подпись прокурора города Знаменский видел. Но РяЁбинкина задержали утром, показания он давать отказался. В папочке сиротливо лежали материалы обыска и заявлеЁние потерпевших.

-- У меня даже не подшито.

-- Не волнуйся, дела шить не хуже вашего умеем! -- и Сема заржал на всю Петровку.

Понимая, что бесполезно, Знаменский все же заупЁрямился. Кому бы другому с удовольствием отдал -- загЁружен был под завязку и ."Ангарой", и прочим. Да и Рябинкина ему ткнули абы куда, и не вызывал тот у него аппетита. Однако Фрайер автоматически порождал желание сопротивляться.

-- Что за спешка? То к опечаткам -- и к тем придираЁетесь, а то...

-- Не о чем спорить, -- Сема нервно дернул голоЁвой. -- У меня указание, у тебя постановление. Давай выполнять!

-- Воля твоя, я доложу.

Скопин, которому Знаменский позвонил на дом, задумчиво покряхтел.

-- Черт с ними, не будем связываться. Только составьЁте опись всего, что в деле, и пусть распишется...

Дело Рябинкина имело предысторию грязную и мутную.

С полгода назад двое дельцов -- прозванных в своей среде Дринк и Финк -- погорели с налаженным производством ремешков для наручных часов. Нелегальная шарага, естественно.

Это вообще была пора, когда вне государственных предприятий обильно произрастало изготовление разЁных недорогих и ходовых товаров. Самый знаменитый ловчила выпускал всего-навсего резинку для трусов -- используя мастерские трудовой терапии при психолеЁчебницах. Взяли у него рекордную сумму -- семь миллиЁонов с хвостиком.

Каких сбережений достигли Дринк и Финк, неизвесЁтно. Но, попавшись, решили откупиться. И смогли. ПриЁчем мгновенно, их даже из КПЗ отделения милиции не успели переправить в тюрьму. А постановление на арест, санкционированное райпрокурором, выдрали из дела и заменили постановлением о прекращении следствия за недоказанностью и малозначительностью.

Освободить их потребовал ни много ни мало -- перЁвый секретарь райкома Галушко. Кричал, что прокурор и начальник милиции позорят район, попирают восстаЁнавливаемую партией соцзаконность. Грозил поснимать погоны, растоптать и выгнать. Ну и поджали хвосты. Но количества экземпляров постановления они не знали, и молоденький милицейский следователь одно из них припрятал.

За акцию по "восстановлению соцзаконности" ГаЁлушко взял с жен Дринка и Финка 60 тысяч.

Между тем в Москве происходило очередное сокраЁщение числа районов, и Железнодорожный с КуйбыЁшевским объединили. Группировки их еще не сработались, куйбышевцы оказались второсортными и боролись с железнодорожниками. Это-то и подтолкнуло события дальше.

Галушко и начальник милиции были из железнодоЁрожников, а начальник райобэхаэс -- из противного лаЁгеря. По своим каналам он добыл сведения, что Дринк и Финк отпущены за мзду. Если б историю удалось раскруЁтить, железнодорожники получили бы нокаут.

Мельком он доложил начальнику милиции (железнодорожнику): дескать, поступил такой странный сигнал -- и бегом с пятого этажа. Встревоженный начальник глянул ненароком в окно, видит -- обэхаэсник садится в машину.

-- Куда поехал? -- выскочил в приемную.

-- В город, в ОБХСС, -- ответила секретарша.

-- Мать-перемать! -- начальник ухватил китель и шиЁнель и скатился кубарем по той же лестнице старинного здания без лифта напротив метро "Краснопресненская".

Комиссар милиции -- который смахивал на сурового матроса -- выслушал сообщение о Дринке и Финке с большим вниманием. (Был он ярый враг коррупции, что через некоторое время ему отлилось: начал интересоватьЁся порядком распределения квартир Моссоветом -- и тотчас отстранили от должности).

Конечно, персона типа Галушко почиталась в начале 60-х неприкосновенной, но комиссар решительно подЁнял телефонную трубку:

-- У меня начальник ОБХСС Куйбышевского района. Острый сигнал.

-- Знаю, -- ответил шеф Петровки. -- Мне как раз докладывают. Заходите.

Чудом спасся начальник раймилиции, не зря одевалЁся уже в мчавшейся машине. Успел с обэхаэсником ноздЁря в ноздрю.

Вечером к Галушко, выходившему с работы, приблиЁзились три фигуры.

-- Вас немедленно просит прокурор города!

Струхнул секретарь: 60 тысяч топорщились в его карЁманах. Как сотрудники органов сумели ему внушить соЁмнение в надежности служебного сейфа, осталось тайной. Но действовали они дальновидно, санкции на обыск в кабинете им бы не получить ни в жизнь. А "прокурор просит" -- допустимо. Понадеялся секретарь, что высокий пост обезопасит, поехал на Пятницкую. А там и говорят:

-- Извольте показать, что в карманах.

Ход, рассчитанный на внезапность, -- обыскивать ГаЁлушко не рискнули бы. Он растерялся и выложил кипы денег.

-- Поясните их происхождение.

Галушко стал каяться. Полагал, что отделается отставЁкой. Вместо этого прямиком повезли в тюрягу. Туда же водворили Дринка и Финка.

В такой ситуации и возник Рябинкин в небесно-голубом костюме. Женам Дринка и Финка он заявил, что могущественные друзья за 60 тысяч (навязчивая сумма!) закроют дело, потому что руководство не желает скандаЁла из-за ареста секретаря райкома. Жены поверили и раскошелились. Дальше Рябинкин разыграл историю, что 60 тысяч его вынудил отдать майор с Петровки, который каким-то образом обо всем проведал. Женам было предЁложено готовить новую порцию денег. Те посулились, но не поверили и донесли. Так Рябинкин и подзалетел.

Дома у него Знаменский нашел странный набор, достойный Остапа Бендера: папки с копиями различных юридических документов (постановления о прекращении дел, обвинительные заключения и т. д.). Человек явно занимался составлением досье на крупных дельцов -- уже осужденных и гуляющих на свободе. Не забыты были в архиве и Дринк с Финком.

Содержимое этих папок Фрайер тщательно сверил с протоколом обыска. И утащил, оставив по себе некое облачко тухлятины. Чем-то оно приводило на память инцидент с "аферистом" Капустиным. Впрочем, задело Знаменского слабее, и он долго о Фрайере не думал.

Только года три спустя разразился гром. Похватали в полном составе следственный отдел Московской областЁной прокуратуры. Потом обнаружились и ответвления.

Главная банда, базировавшаяся в прелестном старинЁном особняке на Тверском бульваре, орудовала бесцереЁмонно. Наемные сыщики изыскивали компрометируюЁщие материалы на денежных тузов. На основании их в облпрокуратуре создавали пухлые тома якобы ведущихся уголовных дел. Подшивались показания ложных свидетеЁлей, многостраничные "заключения" бухгалтерских или строительных экспертов и прочая липа, которая местами соответствовала правде (сыщики не напрасно кушали хлеб с маслицем). Тут в "делах" были закладочки, дабы знать, что оглашать.

Намеченную жертву официально призывали на расЁправу. Жестко, напористо допрашивали, требуя признаЁния. А затем неожиданно предлагали: нам -огромный куш, тебе -- шагай на все четыре стороны. Не веришь? Айда со мной, поверишь.

И следователь (обязательно в форме) вел "обвиняеЁмого" в покои с табличкой "Начальник следственного отдела". Покои были роскошные, с камином, где на этот случай невзирая на погоду пылал огонь. За необъятным резным столом восседал внушительный дядя (тоже в форме).

-- Петр Петрович, -- почтительно рапортовал следоЁватель, -сопротивляется дуралей.

-- Что ж ты, братец, -- укоризненно басил дядя. -- Сколько тебе сказано? Сто двадцать кусков? Вот и неси. Принесешь -- можешь свое дело хоть у меня в камине сжечь.

-- Да я... да вы... да больно дорого...

-- Доложи дело, -- командовал начальник.

Следователь, прыгая по правдивым местам, демонстЁрировал, что "нам все известно", после чего разыгрывалЁся "добивающий номер". Начальник распоряжался по селектору: "Всех ко мне!" Кабинет заполняли упитанные молодые люди (в форме же). Именно контраст сугубой официальности обстановки и одежды с наглостью ночЁных налетчиков был наиболее впечатляющим средством.

-- Вот, -- начальник делал широкий жест, -- все мои следователи. Честно при них обещаю: платишь -- катись. Ребята, скажите ему, разве мы кого обманывали?

-- Никогда!! Никого!! -- дружно, как на плацу.

У дуралея волосы дыбом. Уже не мекает "да я... да вы". Лишь бы ноги унести, а шерсти клок пропади пропадом! Сделка заключалась, и откупившийся сжигал том I, том II, том III.

Компания в старинном особнячке сложилась не слуЁчайно, то была установка свыше -- набирать из очень обеспеченных семей. Именовали их -"дети высоток". Подразумевалось, что они не будут хапать, поскольку не нуждаются. Но родительские дотации к их, в общем-то мизерным, зарплатам оказались слабым барьером против постоянных соблазнов. Ведь деньги сулят следователю беспрерывно, если не открытым текстом, то упорными намеками. А чиновничьи отпрыски выросли с представЁлением, что словчить не грех. Готовность на подкуп в умелых руках начальника превратилась в коллективную оголтелость. К их делу была приобщена красноречивая фотография: вся кодла на фоне "Волги", оклеенной стоЁрублевками.

Каким образом обладателем кабинета с камином стал отъявленный мафиози? Жена его с давних пор заЁведовала крупнейшей овощной базой -- возможно, это проливает свет.

Так или иначе, банда сложилась и увлекла на ту же стезю группу из городской прокуратуры, где фигурироваЁли уже не "сынки", в том числе и некоторые гремевшие асы криминалистики. Например, вместе с "областникаЁми" влип легендарный следователь, о ком рассказывали студентам, писали в книжках по соцзаконности.

Взявши себе занюханное дело о самоубийстве немоЁлодой одинокой женщины, он проделал чудеса. Нашел всю ее мебель и привез в комнату, где давно поселились другие жильцы. С помощью знакомых погибшей размесЁтил мебель так, как размещалась она в день смерти. Нашел у портнихи записи, позволившие точно опредеЁлить рост покойной, длину ног ее и рук (тело было кремировано).

И тогда, сведя все воедино, доказал: кто первым вошел в дверь и якобы увидел самоубийцу, лжет! ПовеЁситься, влезши на табуретку, поставленную на стол, женщина при ее росте не могла -- не дотянулась бы до крюка. Самоубийство оказалось инсценировкой, а свидеЁтель -- корыстным лиходеем, повесившим свою соседку.

Следователь был фанатик, виртуоз. И он же брал взятЁки с хозяйственников. Такая вот случалась диалектика...

Немудрено, что у Знаменского отняли Рябинкина. Его любовно составленное досье обернулось золотым дном для "дел", жарко сгоравших в камине.

Прокурор города, по отзывам, порядочный человек, вероятно, заметил бы нечто подозрительное за ширмой следствия, да он на много месяцев был отвлечен другим. В уборной прокуратуры ежедневно появлялись на стенах нелестные для него, непечатные, но остроумные афоризЁмы. На Пятницкой в голос хохотали. Посадить в уборную вахтера или установить милицейский пост прокурор не посмел. Выручила бы телекамера, но подобной техники еще не водилось.

Говорят, пытался он посоветоваться с опытным друЁгом -- одним из светлейших умов тогдашнего следствия. Однако тот, обремененный возрастом и немыслимым числом прошедших через него запутанных дел, целиком отдался поискам истины столетней давности. Богатый московский барин -- драматург Сухово-Кобылин -- был некогда взят под стражу по обвинению в убийстве франЁцуженки Диманш. Справедливо ли обвинение?! ОтстаньЁте, мне не до сортирных текстов!

На совещаниях прокурор города мучительно всматриЁвался в приближенных. Кто? В конце концов он тайно провел графологическую экспертизу. Эксперт сличил поЁчерки всех руководящих работников прокуратуры с надпиЁсями. Вслух ничего не объявили, но непосредственный подчиненный перевелся в другое ведомство. Вновь окраЁшенные стены туалета пребывали отныне незапятнанными.

Но примерно тогда же очередной шантажируемый у камина взял да и отправился в ЦК. И грянул процесс в Верховном суде.

Знаменский получил правительственную телеграмму: вызывали свидетелем. Он повествовал об обстоятельствах умыкания Рябинкина и глядел на скамью за барьером, где было столько знакомых лиц. Перед иными он -- в профессиональном смысле -- чувствовал себя щенком.

Чтобы оклематься от бурных противоречивых ощущеЁний, уехал он тогда на два дня в деревню на рыбалку. Была у него такая заветная полувымершая деревенька и заветная неродная старуха, которая всегда ему радовалась и затевала топить баню.

Шелестя накладными, они со Смолокуровым гонялись за партией "картошек", видимо, уплывших настолько "наЁлево", что никакого следа в документах не осталось.

-- Где-нибудь с лотка толкнули, -- бормотал операЁтивник, хмуря кустистые брови, вкупе с тяжелым лицом и монументальным телом делавшие его до смешного похожим на первого человека в государстве. -- Где-ниЁбудь на вокзальной площади, мигом. Зараза! -- это он честил Кудряшова.

До полудня небо серело и грозило дождем, но теЁперь солнышко проморгалось, светит. На природе все хорошо, там все как-то гармонично. А в городе ЗнаменЁский дождя не любил: с зонтом чувствуешь себя старичЁком, тогда уже просятся впридачу галоши. Между проЁчим, разумная была обувка, и как потешно красива новая галошина -- сверху черное сверкание, изнутри алая свежесть. Но изгнали их из обихода. Если же не зонтик, то плащ. А плащи как один промокают. Пустили словечко "пыльник", ни к чему не обязывает. Раньше, вероятно, не промокали. Когда-то назывались по имени изобретателя: "макинтош". Надо думать, спасали от воды, иначе в чем изобретение?..

Нет, не поймать нам ту партию "картошек". СмолокуЁров, зануда, уже надоел. Какая разница на фоне разгула "левака", что эта партия укатилась во тьму! Кое в чем Миша Смолокуров незаменим как раз благодаря упрямЁству, но, убрав до его прихода с глаз долой томик Марселя Пруста, Знаменский понял, что считает его несколько ограниченным. В Прусте пленяли редкостная способность рассматривать чувство и мысль как процесс и столь же уникальное внимание к мельчайшим деталям. И, конечно, завораживала стихия внутренней речи.

В дверь постучали -- деликатно, вопросительно: извиЁните, есть ли хозяин? можно ли? Свои так не стучат, сторонний посетитель.

-- Да! -- громко сказал Знаменский.

В проеме картинно обрисовалась фигура Маслова. СолЁнце падало на него из окна, и был он весьма хорош собой. Шевелюра волнится и зачесана волосок к волоску, пробор безупречный, руки холеные, как у манекенщицы. Да все холеное и безупречное.

-- Разрешите, Пал Палыч?

-- Добрый день. Но я приглашал вас к четырем часам.

-- В четыре у меня важное собрание, я же не могу сказать, что... А сейчас обеденный перерыв. Взял такси -- и к вам. Может быть, примете?

-- Мне нужно вас не принять, а допросить.

Маслов поежился.

Честно говоря, не о чем было его допрашивать, допЁрошен уже. Но Знаменский не способен был удержаться, не попугать. Маслова ужаснулась бы, загляни она в мысли следователя о ее муже. Вот и стул выдвинул подальше от стола, где муж оказался весь на виду, что дополнительно нервирует чувствительного человека. Маслов -- чувствиЁтельный человек.

-- Здравствуйте, -- обратился он к Смолокурову.

Оперативник рассматривал пришедшего критически, и тот, ощущая неуют, делал мелкие ненужные движения (поправить галстук, одернуть манжеты, подтянуть брючину), выдававшие неустанную заботу о своей наружности.

Знаменский неторопливо заполнял "шапку" допроса. Маслов не стерпел молчания:

-- Вы не представляете, до чего нелепо я себя чувЁствую!.. Никогда в жизни не думал, что вдруг придется... И, вообще, вся эта история... Дочки замучили вопросаЁми, теща плачет. Кошмар!

Он определенно ожидал сочувствия, но Знаменский не отозвался на его смущенный лепет.

-- Вы допрашиваетесь в качестве свидетеля, -- произЁнес, дописав. -Напоминаю, что закон обязывает вас говорить правду. Отказ от показаний или заведомо ложЁные показания являются уголовным преступлением. ПроЁшу расписаться, что я вас предупредил.

Маслов элегантно расписался и возвратился на стул.

-- Я понимаю, так полагается, -- огорченно мямлил он. -- Но какие с моей стороны могут быть ложные?.. Пожалуйста, любые вопросы. Даже рад, если могу помочь следствию!

Знаменский тянул паузу.

-- Впечатление, что вы не верите... Но поймите, конечно, я муж, но как честный человек я глубоко осуждаю Ирину! И мой гражданский долг...

Фу ты! Чтоб его с этой мишурой! Он, видите ли, чист, как... как ненадеванная галоша!

-- Николай Семенович, мне надо уточнить некоторые обстоятельства. Скажите, кто-нибудь из работников pecторана бывал у вас дома?

-- Бывали. Это ведь естественно, не правда ли?

-- Кто, когда?

-- На дне рождения жены. Еще в какой-то праздник... затрудняюсь сказать, кто именно, я их мало знаю.

-- Кудряшов не бывал?

-- Это ее начальник, толстый такой? Нет, его Ирина не приглашала.

-- Но вы были знакомы?

-- Встретились однажды на стоянке такси. Я был с Ириной, а он с братом.

Знаменский навострил уши.

-- Кудряшов так и представил своего спутника?

-- Не помню... они чрезвычайно похожи, только тот помоложе.

-- Так... -- Знаменский переглянулся со Смолокуровым. -- Каковы были отношения Кудряшова с Ириной Сергеевной?

-- Ну... иногда она жаловалась.

-- На что конкретно?

-- Вот ведь... -- сожалеюще пожал плечами, -- как ни странно, не могу припомнить с определенностью.

-- Другими словами, не обращали внимания на жаЁлобы.

Красавчик обиделся.

-- Позвольте, зачем так формулировать? Начальство есть начальство: всегда могут быть неприятности.

-- Вы не советовали жене уйти из "Ангары"?

-- Я же ничего не знал!

-- Пал Палыч, -- Смолокуров решил поучаствоЁвать. -- Хотелось бы услышать, где товарищ Маслов обычно обедал?

-- То есть... почему вы спрашиваете?

-- Да так -- небезынтересно.

Неужели? Миша зарылся в бухгалтерию и, вероятно, забыл мне сказать. Кажется, наконец-то Маслов ощущает неловкость!

-- Видите ли, "Ангара" в пяти минутах от моей рабоЁты... я стал заходить... тем более, что трестовская столоЁвая -- не очень, знаете, а у меня иногда печень... и, вообще, приятно посидеть в культурной обстановке... Вы полагаете, это могут счесть предосудительным?

-- Вы расплачивались за обеды? -- резко хлестнул ЗнаЁменский.

-- Ирина как-то... оформляла.

-- Как?

-- Боюсь напутать... вам лучше справиться у нее...

Нет, посмотрите на него! "Я как честный человек осуждаю Ирину"! Он осуждает. У него иногда печень... и гражданский долг. Ему нравилось в культурной обстановке!

Смолокуров издал губами презрительный звук. ЗнаЁменский кое-как проглотил то, что гневно набегало на язык. Он намеревался еще раз повидать мужа Масловой до ее освобождения, настроить его должным образом, но почувствовал, что ничего не сообщит сидящему посреди комнаты честному человеку, не будет ему делать приятностей. Пусть поскорей уходит! Но сейчас Маслову что-то от него понадобилось:

-- Пал Палыч, у меня просьба...

-- Передачу можно свезти в любое время, я дам разЁрешение.

Нет, не угадал, про другое речь. Маслов сник, даже плечи ссутулились.

-- Передачу?.. Разве я соображу, что купить... ВыскоЁчил вот в перерыв... Этим ведает теща... Не могу себе представить Ирину в тюрьме на нарах, -- прошептал угнетенно. -- Просто не могу себе представить...

-- Нар в следственном изоляторе нет, у каждого своя койка. Но веселого, конечно, мало. Ирина Сергеевна: просила вас не тревожить, но она была больна.

-- Сердце?!

-- Да.

-- Как же она там одна? Там хоть врач-то есть? -- застрадал он.

-- Есть. Было сделано все необходимое.

-- И Ирочке лучше?

-- Да, она поправилась.

-- Слава богу! -- он промокнул лоб отглаженным плаЁточком, чуть повеяло одеколоном. -- Теперь я понимаю, почему вы не давали свиданий.

Свиданий я не давал потому, что во время следствия нельзя. Но этого я тебе тоже не скажу.

-- Она пока не хочет с вами встречаться.

-- Почему?!

-- Оберегает вас от неприятных впечатлений.

Маслов сложил платок по сгибам, но, забывшись, скомкал в ладони. Он не уловил в интонации следователя желчи.

-- Знаете, возможно, она права. Я так люблю красоту, а там... брр... До чего же это дико! Наверное, конечно, ее обманули, запутали, но все равно -как она могла так легкомысленно, зная всю опасность... и что ставит под удар мое будущее!..

Почти в слезах. О себе!

-- Вы что-то хотели просить.

-- Ах, да... огромная просьба! Погода теплая, а вещи описаны. Там два дедероновых костюма...

-- Исключить из описи? Подайте заявление, расЁсмотрим.

Смолокуров раздраженно забарабанил пальцами: он бы турнул Маслова к такой-то матери.

Едва за ним закрылась дверь, Знаменский быстро проговорил:

-- По анкете у Кудряшова нет никаких братьев.

-- Да, на всякий случай я проверю, что за двойник... Довольно нагло насчет дедеронов. По-моему, до него не вполне доходит, за что посадили жену.

-- Она просила сказать, за халатность -- пока.

-- И ты послушался? И обкладываешь ваткой этого самовлюбленного дурака? Ох, Знаменский, Знаменский!

Носился с идеей освободить до суда, а в проходной тюрьмы что-то загрустил.

Она бросилась к мужу, как... ну как бросается человек из каземата к свободе и свету? Обняла, обвилась -- счасЁтье до боли. На прощание обернулась, но слов к следоваЁтелю не было и глаза незрячие.

Маслов радовался и ликовал, уводя ее на волю. Если б тем и кончилось, за эту пару можно бы не бояться. Но впереди столько всего. Маленькая, слабая, справится ли она? Хватит ли ее миловидности?

Знаменский незаметно проследил, как шли к машине. Муж придерживал ее за талию, поминутно наклонялся и целовал в волосы. Он был в дедероновом костюме.

Они уехали, Знаменский вернулся в проходную. ДеЁжурная спросила:

-- Пал Палыч, что вам приятней: поймать или выпуЁстить?

-- Это, Ниночка, смотря кого. Мне Кудряшова, поЁжалуйста.

Вдыхая тоскливый капустный запах Бутырки, ЗнаЁменский придирчиво перебирал подробности супружесЁкой встречи. Нет, сегодня ничто не царапнуло в поведеЁнии красавчика в дедероне. И тем не менее...

Кудряшов по-прежнему боек и курит "Мальборо", но к концу разговора слишком много окурков в пепельнице и с лица таки спал. Понемногу копятся в деле улики -- на шаг отступает. Впрочем, еще верится ему, что заступятся, вызволят.

Пытались. После намеков "авантюриста" Капустина Знаменский ждал заступничества. И вот его посетил мужчина нечеловеческой ухоженности, словно он приЁнимал ванну восемь раз на дню, а в остальное время пребывал в руках массажистов и парикмахеров. Был он директором Мосресторантреста, глаза имел всепонимающие и добрые.

Что руководитель хотел знать о неполадках в своем ведомстве -- это нормально. Но слишком демонстративно он вздыхал, жалея Кудряшова. Когда Знаменский проигЁнорировал вздохи, высказался более вразумительно -- мол, куда бы лучше, если б выяснилось, что люди не хищениями занимались, а лишь злоупотребляли служебЁным положением. Разумеется, лучше: и статья полегче, и без конфискации.

-- Тут ведь подчас такая тонкая грань! -- улыбка его была обезоруживающей.

-- Разберемся, -- сказал Знаменский, внимательно глядя в пустой открытый ящик стола.

Через полмесяца в высокую канцелярию пришло письмо от замминистра торговли республики. Он сетовал, что аресты среди работников ресторанов проведены без консультаций с руководством министерства. Что методы, применяемые следствием, дезорганизуют систему общепита. В заключение просил принять меры против нагнетаЁния нервозности вокруг ресторанного дела низовыми милицейскими сотрудниками. То бишь Знаменским и иже с ним. Пришлось составлять объяснительную записку с приложением копий документов и допросов.

(Этот замминистра сел спустя два года за феодальные поборы с подчиненных, попался на жадности).

Кудряшов все вызывал на идеологические дискуссии. Знаменский осаживал его, не щадил:

-- Вы думаете: я делал, что хотел, я сильный человек. А я считаю -слабак. Лежит мешок муки -- руки дрожат, дай украду. Масло привезли -- опять стащить хочется.

-- Как это вы говорите... будто я простой воришка!

-- Если украли очень много муки и очень много масЁла, разве стали лучше?

Тот хлопнул себя в досаде по колену.

-- Выставляете меня примитивным жуликом! А ведь сколько ума надо! Сколько мы, бывало, комбинировали да выдумывали, чтобы выходило и нам, и потребителю!

-- Это наш старый спор. Есть, знаете ли, закон сохраЁнения вещества. В применении к вам: если хочешь, чтобы у тебя было погуще, где-нибудь обязательно должно стать пожиже. Ладно, вернемся к сбыту "левых" пирожных и тортов. Как вы установили контакты с магазинами?

-- Наш отдел сбыта получал заявки. Были свободные кондизделия -- мы отправляли.

-- Но почему в магазины одного-единственного торга?

-- Случайность.

-- А не потому, что в этом торге работает ваш брат?

-- Какой еще брат? -- Кудряшов хмуро почесал толЁстый нос.

-- Да младший, Валентин Петрович. Не припоминаеЁте? Он судился за должностное преступление, когда осЁвободили, женился и взял фамилию жены. Вы -- КудряЁшов, он нынче -- Муратов. Припомнили?

В наступившей паузе Кудряшов все сильнее пыхтел, соображая, от кого пошла молва.

-- Ага... -- протянул, озлившись, -- вот оно что... Ну, Иринушка, ну, лапочка! Один раз случай вместе свел, а до сих пор не забыла! Нет, скажите на милость, какой ее черт за язык тянет?! Теперь вот братана припутала. Э! -- спохватился он. -- Нашел кому жаловаться!

Знаменский улыбнулся.

-- Обошла она вас, даю слово! Что ни скажет -- всеЁму верите. Известное дело -- баба, собой недурна, вот и растаяли. А следователь должен какой быть? На три метЁра под землю видит, а в душе сталь!.. Нет, по-вашему, я злодей, а она невинная овечка, да? Только об меня замаралась, с детским мылом помыть -- и порядочек. Да если хотите знать, иной месяц ей куш больше моего доставался! Вся между нами разница, что я расходовал на разных кошечек, а она -- на одного своего кота с котятами!

Насчет кошечек -- да, падок Кудряшов до женского пола. И все они у него пышнотелые, цветущие первой молодостью. Но, пожалуй, не похотлив, сами летели на огонь. Щедр он был порой с кошечками до безрассудства. Гуляй, Манька, ешь опилки, я директор лесопилки. А с женой разведен и не детолюбив: платил алименты с зарплаты -- и только.

-- Я Маслову не оправдываю. Куда человек тратит деньги -- это кому что нравится.

-- Вот наконец вы здраво рассуждаете. Но, Кудряшов, мне небезразлично, как кто пришел к преступлению. Сам искал, где плохо лежит, или втянули по слабоволию. И второе: как относится к своему прошлому -- жалеет, что воровал, или жалеет, что попался. Маслова отдала деньги и ценности, а не устраивала тайников в ванной, как вы. Она...

-- Думаете, все отдала? -- прервал Кудряшов. -- Ни в жизнь не поверю! Сережки с брильянтами отдала?

-- При мне из ушей вынула.

-- А золотые часы?

-- Отдала.

-- Три колечка?

-- Да отдала, не волнуйтесь, -- потешался над его усилиями Знаменский. -- Поговорим лучше о вас.

-- Погодите. Портсигар гравированный, по краям по изумруду, отдала?

Знаменский рад бы оглохнуть. Неужели мордой в грязь? Непохоже, что врет.

-- Откуда вы знаете ее вещи?

-- Знаю, я ее к своему ювелиру пристроил, хорошую вещь просто так не достанешь. Так вот, портсигар и еще -- отличный браслет с камушками, сам сначала хоЁтел взять. Отдала?

-- Опишите портсигар и браслет подробней.

-- Ага-а!.. Вот вам ваша Маслова!

Уел он меня, подлец. Ох, как уел!

Масловой Знаменский едва дозвонился, короткие гудЁки выводили из себя. Подошел муж, заорал нервно: "Да! Да!" Знаменский назвался, и на том конце провода будто умерли. Что с красавчиком стряслось? Ни бе ни ме. Но все-таки прорезался голос, и по мере того, как он говоЁрил, Знаменский мрачнел и стискивал трубку.

-- Куда?! -- заорал и он. -- Как не знаете?! Паспорт взяла с собой?.. Слушайте, меня не интересуют ваши эмоции! Я освободил вашу жену под подписку о не-вы-ез-де, понимаете?.. Жду вас немедленно!.. Что-что?.. Ах, время... -действительно был восьмой час. -- Завтра к началу дня, минута в минуту!

Еле разлепил пальцы, и тут вошел Томин.

-- Не в духах?

Томин вернулся из сыщицкого турне, настроен был рассказать, какой он молодец, и вообще поболтать за жизнь.

-- Как насчет того, чтобы собраться у меня вечером?

-- Обсудим, -- неопределенно ответил тот. -- Прости, секундный звонок... Смолокурова, -- попросил он в трубЁку. -- Миша, сидишь еще? Вынужден сообщить: по-виЁдимому, Маслова скрылась...

Зато Зина встретила Томина сердечно и приглашение приняла без раздумий.

-- Зинуля, мать обещала тряхнуть стариной и состряЁпать что-нибудь подлинно армянское!

(Она наполовину армянка, отец наполовину украиЁнец, вырос Томин в Киеве, и быт в семье сложился "винегретистый").

-- Роскошно, Шурик, у меня уже слюнки текут.

Да и по друзьям она соскучилась. Шурика долго не было, а Пал Палыч погружен в ресторанные свои труды, в экспертизах не особо нуждается и забегает редко.

-- Удачно съездил?

-- Целая эпопея, за ужином изложу. Да, у Паши сбеЁжал кто-то?

-- Я ничего не знаю.

-- Какая-то Маслова.

-- Маслова?! -- ахнула Кибрит. -- Бедный Пал Палыч! О Масловой она слышала -- Знаменский делился раЁдостью после визита к Скопину...

И за ужином не обошлось без толков на ту же тему. Пал Палычу могло прилично нагореть.

Наутро Томин отправился к Смолокурову, тот выдал полную информацию. Оба оперативника сошлись во мнеЁниях относительно либерализма Знаменского. Томин серЁдито мерил ногами кабинет:

-- Хотел бы, как поется, в единое слово, но меньше трех никак не получается!.. Воровать у них здоровья хватаЁет, а сидеть -- сразу все больные! Главное, зрение слаЁбое, не могут видеть небо в клеточку!

Смолокуров утонул в наваленных по комнате гроссбуЁхах, одни брови шевелились в такт движению Томина.

-- Давай вот что -- давай не кипятиться. Понимаешь, если прикинуть со счетной линейкой, бежать ей ни к чему.

-- Да?.. А никто из коллег не был, случаем, заинтереЁсован, чтобы ее того?

-- Нет, такой вариант отпадает.

-- Тебе видней. Что-нибудь предпринято для розыска?

-- Прошло всего ничего, как мы узнали. Больно ты скор, чужими-то руками!

-- Могу предложить свои.

-- Серьезно?

-- Если не сочтешь за обиду, что лезу в твое дело.

Смолокуров улыбнулся редкой своей скупой улыбкой.

-- Не сочту. Тем более что у меня горы документов непаханых.

-- Я же чувствую -- надо помочь! -- оживился ТоЁмин. -- Чем быстрее мы ее водворим на место, тем меньше будет шуму, верно? Есть у меня несколько отгуЁлов за командировку...

-- Валяй. Я не ревнив и уважаю преданность дружбе. С начальством утрясем.

-- Что дашь для начала?

-- Список ее родственников и знакомых. Фотографии. А прежде всего посмотри вот это, -- он вынул из ящика три скрепленные вместе отпечатанные на машинке листЁка. -- Я тут составил справку на нее.

Томин пораздумал над справкой, забормотал под нос:

-- Сегодня пятница, завтра суббота... Скорей всего, ей сейчас вспоминается непорочная юность... и наверняка тянет поглядеть на детей... Послезавтра воскресенье... Так. Мне понадобятся координаты какой-нибудь закадычной приятельницы ее матери, если таковая имеется. Затем список ее институтской группы. Маршрут, каким старЁшая дочка ходит в школу... Что рассказывает муж?

-- Еще не знаю. Он у Паши.

Да, там он и был и, по обыкновению, предавался сетованиям на судьбу.

-- Ирина все-таки знала, на что шла. Она все-таки расплачивается за то, что натворила. А я-то за что расплаЁчиваюсь?!

Чисто отмытый, стройный, загорелый (выбирался за город или облучался кварцевой лампой), одежда обнимаЁет его ласково, словно она любит его. Знаменскому было трудно смотреть на Маслова. Тот никак не понимал, почему следователь равнодушен к его горю. Господи, он все переживет, что угодно! Эгоизм дает воловьи силы.

-- Вот жены нет дома третий день. Что вы предприняли?

-- Обзвонил кого мог. Обращался в бюро несчастных случаев. Теща обегала знакомых.

-- Почему не сообщили мне?

-- Думал, вернется...

-- Вы понимаете, что она нарушила условие, с котоЁрым была освобождена из-под стражи? В какой-то мере и под вашу ответственность.

-- Да... я понимаю... в какой-то мере... Боже мой, мало ей было всего прежнего, теперь еще пропала! Вы не представляете, сколько надо нервов!

-- Вы говорили о записке.

-- Да, вот.

"Коля, прощай, не поминай лихом, береги детей".

-- Накануне она не намекала, что собирается уйти?

-- Нет, уверяю вас!

-- Но такой поступок должен иметь очень серьезную причину. Женщина рвется домой, мечтает побыть с детьми и мужем и вдруг исчезает неведомо куда! Вы действиЁтельно не знаете, где ее искать?

-- Что вы! В чем вы меня подозреваете?..

-- Самое печальное, что мы будем вынуждены снова арестовать ее. Когда разыщем.

-- Боже мой! А я сообщил на работе, что выпустили! Сразу вокруг меня разрядилась атмосфера!..

-- Ничего не поделаешь. Ваша жена виновна больше, чем вы полагаете.

-- Я знаю.

Знаменский отшатнулся, затем подался к Маслову, разом утратив официальную невозмутимость.

-- Знаете?! С каких пор?

-- В тот день, когда я привез ее домой... вечером... даже, скорее, ночью... Ирина мне призналась.

Вот оно что! Успела рассказать... Но тогда совсем друЁгой вариант! Знаменский прямиком рванулся к правде:

-- Как вы это приняли?

-- Как гром, просто как гром! -- простонал муж-мученик.

-- Да не о ваших переживаниях вопрос! Ваше повеЁдение меня интересует!

-- Я был совершенно растерян... не помню точно, что я говорил.

-- Ну, хоть не точно, хоть общий смысл?

-- Я могу быть с вами совершенно откровенным?

-- Вы обязаны быть со мной откровенным! -- ЗнаменЁский стукнул кулаком.

-- Видите ли, Ира выбрала такой момент... очень неЁтактично... можно сказать, среди ночи... Нашла место и время! Вы меня понимаете?

-- Что вы ответили Ирине Сергеевне?

-- Ну, я вспылил, конечно... Но практически никакоЁго разговора у нас не было. Я предложил объясниться завтра. Надо было как-то прийти в себя... и потом, честно говоря, она стала мне в тот момент так... неприятна.

Нетрудно вообразить. Среди ночи. Первая ночь после разлуки. То есть они в постели. Со всеми вытекающими отсюда супружескими обстоятельствами. Она нетактично выбрала момент. Она стала ему неприятна! Нет, я с ним не могу, сейчас затопаю ногами и заругаюсь, как извозЁчик. Надо посчитать медленно до десяти, прежде чем продолжить.

-- Итак, вы ее не расспрашивали?

-- Нет, что мне эти детали? Факт есть факт, как его ни поверни. Лезть еще глубже в эту грязь...

Еще раз до десяти. И отвлечемся на эуфорбию -- опять цветет кровавыми лепестками. Не растение, а заготовка для тернового венца.

-- Маслов, вы не догадываетесь, почему жена сбеЁжала?

-- Вы же ее знаете. Пал Палыч! Ирина -- женщина не очень уравновешенная, бывает у нее иногда... Может, первый раз осознала по-настоящему свое прошлое, а? Начала рассказывать и вдруг поняла, какое это произвоЁдит впечатление на честного человека. И убежала просто от стыда, просто не посмела взглянуть мне в глаза при свете дня! Это очень на нее похоже!

-- При свете дня... Эх, Маслов, "я", "я" -- без конца "я"! А она?

-- Но ведь я же...

-- Снова "я"! Да подумайте и о ней тоже! Она ведь не с курорта приехала, многое пережила за это время.

-- Я понимаю, и я радовался, что она вернулась. Но...

-- Но узнали кое-что новое. Я-то уж меньше всего склонен забывать, что ваша жена совершила преступлеЁние. Но к вам она пришла как к самому близкому челоЁвеку, кто-кто, а вы обязаны были выслушать. А вы ее грубо отталкиваете. И после того ее же обвиняете в нетактичности!

-- Но позвольте! Неужели вы не понимаете моих чувств?!

-- Чего тут не понять? В сущности, вы выставили жену из дому!

-- Нет! Я ее не оскорбил, не ударил! А если что и сказал, так не могла она ждать, что я обрадуюсь! За что вы меня упрекаете? Да любой бы на моем месте! Если он порядочный человек!

-- Хватит уже негодовать. Сотрите пену с губ. Не верю я в вашу беспредельную наивность! Не тот возраст.

-- Но... о чем вы?

-- О том, что в глубине души вы давно все знали.

-- Как знал?! Ни минуты, ни секунды!! Действительно ошарашен. Что доказывает силу самообмана. Ничего иного не доказывает.

-- Знали, Николай Семенович. Конечно, знали. Таких вещей нельзя не знать. Другое дело, что ни в коем случае не желали осознавать, запрещали себе думать. Потому избегали ее разговоров о неладах с Кудряшовым, не любили точных денежных расчетов, принимали на веру удивительное умение Ирины Сергеевны вести xoзяйство и за гроши покупать дорогие вещи.

-- Нет... нет... вы ошибаетесь...

-- Не ошибаюсь. Я вам больше скажу -- вас очень устраивало положение дел. Вольготная, обеспеченная жизнь, обеды в ресторане. Словно с неба, валятся дубленки и портсигары с камешками. Кстати, где портсигар?

-- У меня...

-- Вот видите, жена при вас снимала серьги и кольца, а вы промолчали о том, что в кармане лежит, благо вас не обыскивали.

-- Но... это же моя личная вещь.

-- У Ирины Сергеевны был еще браслет в виде змеи. Он где?

-- Браслет Ира продала -- мы копили на машину.

Ах, тебе еще машину хотелось! Ну, естественно, настоящий мужчина имеет машину. В рифму получается. А он куда противнее, чем Кудряшов. Оба ее эксплуатировали. Но тот не лицемерит, даже отстаивает свою филосоЁфию. Этот -- кот. Не в смысле кошачьей грации. Муж Масловой -- кот. И потому тоже роковая фигура в ее судьбе.

-- Кому продан браслет?

-- Не знаю... Опять вы мне не верите! И, вообще, вы такого про меня наговорили!.. -- он в отчаянии стиснул руки.

-- Давайте разберемся, -- Знаменский достал один из томов дела, раскрыл. -- Здесь список ценностей, сданных вашей женой, и опись домашнего имущества.

-- Да, я вижу.

-- Проанализируем эти документы с одной точки зреЁния: сколько сюда попало мужских и сколько женских предметов. И какова сравнительная стоимость. Прочтите.

Маслов читал.

-- Замечаете закономерность? У нее -- не ахти какие сережки, у вас, по характеристике Кудряшова, -- очень ценный портсигар. У вас две шубы -- у нее одна. И так во всем.

-- Ей нравилось делать подарки. Я же не просил.

-- Но с удовольствием принимали. И вспомните еще кое-что, не внесенное нами в опись, -- обилие детских вещей. Дескать, меня возьмут, а дети будут расти, им надо в чем-то бегать. Ирина Сергеевна понимала свою обреченность. А вы постоянно жили рядом и ничего не понимали?

-- Я не знаю... нет-нет, я не сознавал!..

-- Ну, допустим. Человеческая слепота порой феномеЁнальна. И все-таки в ее судьбе есть доля вашей вины, поэтому не вам от нее отрекаться!

Бесполезно. Он будет только защищать себя. Святое "я". Вон уже еле шелестит:

-- Возможно... но я просто не мог иначе...

Гнев схлынул, Знаменский устал.

-- Вы погубили все, чего я достиг: признание, раскаЁяние... Одним махом. До смерти испугались за свою репуЁтацию.

-- Нет, но нельзя же так! Вы меня считаете за бездушЁного карьериста. А у меня исследования, как вы не пониЁмаете! Если меня отстранят, кто их закончит? Это просто катастрофа! Три года труда!

-- Вы любите свою работу? -- с любопытством спросил Знаменский.

Он любит что-то, кроме себя?

-- Боже мой, неужели нет!

-- Рад слышать... Хотелось бы верить, что вы неплохой человек. -Попробуем сыграть на этой струне.

-- Конечно! Я хороший человек!

-- И привязаны к жене, хотя и наводили справки о разводе.

-- Когда все так складывается, поневоле начинаешь думать... Но это же не потому, что я равнодушен к Ирине.

-- Тогда, может быть, для нее не все потеряно. Слушайте. И ей, и вам предстоит еще много перенести. Будут очень трудные годы. Дайте Ирине Сергеевне надежду. От вас зависит, каким человеком она выйдет на волю. Бездомным, обозленным. Или готовым начать новую жизнь.

-- Боже мой, как это тяжело!.. Вряд ли я смогу...

Я понял. Ты вряд ли сможешь. Уже решил, что не будешь. Осталось последнее средство. Расчет на трусость.

-- Вы полагаете, Маслов, достаточно во всеуслышаЁние отказаться от жены и можно уйти в сторонку? В чистеньком дедероновом костюмчике? Обязан разочаровать. С вашей работы пришло письмо. Коллектив просит сообщить, как следствие оценивает вашу роль во всей этой истории.

Тон следователя сулил недоброе, Маслову сделалось душно, он расстегнул пиджак.

-- Пока я не ответил. Вы нисколько не удерживали жену на честном пути, но вы можете помочь ей на него вернуться. Моя оценка будет зависеть от этого. Я достаточЁно ясно выразился?

Жестокий удар. Впервые Знаменский наблюдал на красивом лице отражение напряженной мысли. БезусловЁно, Маслов понял. Как никогда, в нем сейчас свирепЁствовал эгоизм: восставал против жертв, которые предЁстояло принести, и он же убеждал, что лишь ценой жертв удастся сохранить свою научную шкуру. Кажется, начал зябнуть -- застегнулся, да не на ту пуговицу. Для столь опрятного котика -- равносильно раздиранию рубахи.

Знаменский встал.

-- А сейчас постарайтесь найти Ирину Сергеевну. Раньше, чем найдем мы. До свидания.

Маслов уходил на полусогнутых, не замечая, что одна пола ниже другой.

-- А портсигар, между прочим, принесите, -- сказал Знаменский в спину.

Маслов возвратился и положил портсигар на стол.

Золотой, гравированный, с изумрудами. Хорош. И весьма тяжел. Внутри "Мальборо". Скажите, какое сходЁство вкусов!

Но я-то, я каков! На кого понадеялся! Неспроста в проходной тюрьмы защемило сердце. Надо было расскаЁзать ему о статье, которая грозит жене, проследить его реакцию. Я по-глупому поддался на ее слезные просьбы -- и где она теперь? Паспорт дома, хлопнется на улице с сердцем, свезут в больницу. А если инфаркт? А если того хуже? Ну как я мог?..

Три дня от Томина не было ни слуху ни духу. Маслов отчитывался о проведенных мероприятиях (безрезультатЁных). Саша только раз позвонил спросить, получил ли уже Знаменский нагоняй от Скопина. Получил и еще получит.

-- Поделом, Паша, -- и разъединился.

На четвертый день Томин встретил ее в парке. Нельзя сказать, что смолокуровские фотографии соответствоваЁли нынешнему оригиналу. Вид у женщины был загнанЁный, круги под глазами, ступала она на тонких каблуках торопливо, но неуверенно, можно подумать, хлебнула лишнего. Томин хищно обрадовался.

-- Простите, вас зовут Ирина Сергеевна? -- этакий охотник за одинокими дамами.

Масок в запасе много. Некоторые по необходимости он носил долго, иные менял с калейдоскопической скоЁростью.

-- Общие знакомые уверяли, что фамилия ваша -- Маслова.

-- У нас нет общих знакомых. Пустите, я спешу!

-- У нас есть общие знакомые. Например, Кудряшов.

Это Томин попутно проверял разные версии. Могла проявить интерес, могла испугаться. Маслова восприняла равнодушно.

-- Да оставьте вы меня в покое!

-- Куда бы ни спешили, должен проводить. Дело в том, что у нас еще один общий знакомый -- некто Пал Палыч Знаменский.

-- Ах, вот вы откуда...

Пришпилилась к песочку аллеи.

-- Заглянем пока в беседку. А то дети могут вас увидеть, они направлялись сюда.

Вошли, сели.

-- Вот мы с вами и встретились, -- Томин был доволен. -- Земля, знаете, до того круглая, негде спрятаться.

-- Кто вы такой?

Томин показал удостоверение. Она обессиленно прислонилась к дощатой стенке, спросила бесцветным голосом:

-- И что теперь?

-- Немножко посидим. У Пал Палыча из-за вас неЁприятности.

-- А у меня радости? Мне своих бед хватает! -- с аллеи донеслись детские голоса, она встрепенулась.

-- Ваши?

-- Да вам-то что?

-- Ну зачем ребятам видеть, как их мамочку уводит чужой сердитый дядя?

-- Вы меня... заберете?

-- Практически уже забрал.

-- Ну и пожалуйста! Сажайте! Гори все ярким пламенем!

-- Сами виноваты. Подразумевалось, что вы будете жить дома, а не неизвестно где.

-- Не могу я дома!

-- Но две копейки вы могли потратить? Могли набрать телефон и сообщить, где находитесь?

-- Могла -- не могла, какая теперь разница? На поЁверку моя свобода двух копеек не стоила, лучше бы я ее не получала вовсе!

В гурьбе детей Томин не разобрал, которые -- дочери Масловой. Сказал наугад:

-- Славные девочки.

Они все были славные. Детей Томин любил. Своих не нажил, но с младшими в семье всегда возился и с родными, и с двоюродными.

Маслова всхлипнула.

-- Сколько им будет, когда я выйду?.. Вырастут без меня, станут чужие, стыдиться будут...

Слезы ни к чему. Много их перевидано и мужских, и женских тем более. Но ни к чему.

-- Разрешите поинтересоваться, какие у вас были планы на будущее?

Дети скрылись за поворотом, доносился отдаленный смех.

-- Может, пришла бы обратно в тюрьму проситься... А скорее, села бы в самолет и к морю. Последний раз на солнышке погреться. А там заплыть подальше и...

-- Обидно за Пал Палыча, который с вами нянчился, хлопотал и даже сейчас защищает. Верит, что вы сами явитесь на Петровку.

-- Я бы явилась. Да что теперь, когда вы...

-- Да-а, как говорил один мой клиент: хорошая мысЁля приходит опосля.

Дилемма. Кроме того, что помочь Паше, хотелось еще сорвать аплодисменты. Ведь очень нелегко оказалось найЁти Маслову, в неожиданном уголке она затаилась. Сюда в аллею привела его удача, счастливый случай. С другой стороны, Паше плюс, если она сдастся добровольно, так сказать, оправдает доверие.

-- Ладно, -- решился Томин, -- пожертвую лаврами! Пойдете по собственной воле. Только тогда так: мы с вами не знакомы, не встречались и не разговаривали. Ясно?

Она кивнула со слабой улыбкой.

Дежурному в проходной он шепнул, чтобы эту женЁщину не выпускали (мало ли что взбредет в шальную голову), и направился к себе. На лестнице столкнулся со Смолокуровым.

-- Чем порадуешь? -- осведомился тот.

-- Пока, Мишенька, ничем.

Смолокуров оттянул один, потом второй карман Томина:

-- Пусто. Где же обещанная Маслова?

-- Подружка говорит, на юг собиралась, на солнце погреться, -озабоченно поведал Томин.

У Знаменского с утра была чехарда: официанты, повара, метрдотели, мойщицы посуды.

В огромной "Ангаре" не водилось завсегдатаев. Словно мутная волна выносила в нее посетителей на вечер -- истерически-веселых и мрачно пьющих, расфранченных и помятых, заказывающих оркестру "Шаланды полные кефали" или вдруг полонез Огинского, иногда посылавших на кухню тридцатку, чтобы сварганили что-нибудь покачественнее. Откатывалась волна, набегала другая. СоЁлидная публика "Ангару" не жаловала, попадала сюда ошибкой.

Об этом ресторанщики рассказывали охотно, рисоваЁлась пестрая "Москва кабацкая". Кудряшова же еще пытались обелить. Лишь один из допрашиваемых -бармен Валера -- не скупился на поношения по адресу хозяина.

Место свое Валера купил по дешевке, за пятьсот рублей. Месяца два домогался он от Кудряшова точного ответа, сколько должен в месяц отстегивать. А тем времеЁнем в углу за столиком, прикрытым мраморной колонЁной, кормились и поились районные вожди с друзьями -- даром, разумеется. И бутылки шли им из Валериного "подотчета". Чтобы их скомпенсировать, прочим посетиЁтелям не долей, разбавь, замени дешевеньким.

О контрольной закупке всегда бармена предупреждаЁли заранее. А тут не предупредили -- и готова статья за нарушение правил торговли. Пошел парень отбывать поЁложенное. Вышел -- жена с ним развелась, любимую собаку продала и не говорит кому. Устроился на черную работу. Полон горького пессимизма.

Судя по тому, что у Кудряшова бармены дольше трех месяцев не удерживались, он и с ними поступал так же. Раз в квартал делал себе подарок, продавая место за стойкой.

Во второй половине дня Кудряшова привезли на ПетЁровку -- ревизорам потребовался. Не тащить же их в БуЁтырку, да еще пуды документации.

Они поочередно подносили раскрытые тома:

-- Гражданин Кудряшов, вот это списание трехсот коробок для тортов я буду считать фиктивным.

-- Почему, гражданин ревизор?

-- Акт о том, что они будто бы испорчены, подписали вы один. А в следующие два дня как раз было вывезено триста "левых" тортов.

-- Ладно, валите до кучи.

Знаменский присутствовал. Больше от нечего делать, чем всерьез, спросил:

-- Если б вас не арестовали, вы бы когда-нибудь остановились?

-- Честно -- вряд ли. Это как водка, присосался -- не оторвешься.

Хуже водки, пожалуй. Кудряшов откровенно делит людей на две категории: "хомо с деньгами" и "хомо без денег". Без денег -- не человек, сор.

-- Но у вас уже все было. И на черный день, и на серый, и на голубой. Чего вам не хватало, чего еще не успели?

-- Э-э, мало ли! Не все выпито, не все съедено...

-- За триста тортов кто стоимость получил?

-- Ну, я. Все равно магазинщики вам скажут.

-- Почему акт подписали в одиночку?

-- Дай на подпись -- дай и за подпись. А так -- режим экономии.

Ревизор ткнул Кудряшова в экземпляры накладной -- тексты непозволительно различались. Тот сослался на ошибку и возобновил свои оправдательные речи:

-- Дело наше такое -- пищевое, торговое. Не нами это заведено, не нами и кончится. Если хотите знать, еще в древнем мире у торговцев и воров был один бог-покровитель, даю слово!

-- Это Гермес, что ли?

-- Не помню, как его там звали, а сам факт знаменательный. Вот сидите вы и честными ручками на меня протокол строчите. А ведь могла судьба сыграть иначе: вы бы кончили по товароведению, а я -- по юридической части. И могло бы сейчас все наоборот повернуться. Сколько угодно!

Знаменский отмахнулся.

-- Ну как вы не хотите понять? Сначала боишься проторговаться. Чтоб недостачи не было, создаешь запас. Получил излишки -- куда девать? За них же при ревизии тоже спросят!

-- Все ставите с ног на голову. У купца были предусмотрены нормы естественной убыли?

-- Раньше? Вроде нет.

Естественная убыль, естественка. На случай, если усох; товар, попортился, мыши погрызли. Ох, эта естественка! Помоют пол в магазине перед ревизским снятием остатЁков -- повысится влажность, и сразу прибудут сотни килограммов всего, что хранится в подсобках, -- мука, крупа, сахарный песок, колбаса. На городских элеваторах малейшее изменение температуры дает лишние тонны продуктов. А на холодильниках? Подумать страшно: убаЁвил на один градус заморозку (влага вымерзает или примерзает) -- и вывози сотни тонн неучтенного мяса, рыбы, масла и прочего.

Старорежимный купец обходился без естественки, не было ее, зато был хозяин. Хозяин исчез. Радовались, что навсегда. И пошла естественная убыль. Если б только крупы! Бережливости, порядочности, совести.

-- Что вы мне рассказываете? Зачем вам всем крутиться, ловчить? У вас есть нормы естественной убыли. И нормы такие, что на них можно жить припеваючи. Даже начальство прикармливать, даже сохранять честность.

-- Честность? Вон вы Масловой поверили, а она фюить!

Знаменский вздрогнул.

-- Откуда сведения?

-- Слухом земля полнится, -- злорадно сказал Кудряшов. Он посмаковал гол и добавил: -- Это по-вашему можно припеваючи, по вашим нищенским, извините, потребностям. А у меня запросы! И у начальства...

Он все булькал и булькал, поучая Знаменского. МоЁдернизация, реорганизация, максимальное использоваЁние, профессиональное мастерство, перевыполнение... рот набит официальной фразеологией. Для разнообраЁзия -Гермес, "плебейство" и тому подобное. В квартире (даже в ванной) иностранные журналы с яркими карЁтинками -- претензия на образованность. А пишет "риорганизация" и даже "жыры".

Зазвонил внутренний телефон, ближайший ревизор отреагировал:

-- Знаменского? Есть Знаменский.

-- Давайте, кто там, -- сказал тот.

Голос Масловой подбросил его со стула, выпрямил.

-- Где вы находитесь?! Поднимайтесь ко мне в кабиЁнет, заказываю пропуск!

Она вошла тихая, покаянная. На висках седина!.. Н-да, любовь. Жестокая подчас штука.

-- Мне очень жаль, что все так получилось, но...

-- Вы ко мне из дома, Ирина Сергеевна?

-- Нет.

-- С мужем виделись? Он вас обыскался.

-- Нет.

-- Так... -- Знаменский по памяти набрал номер. -- НиЁколай Семенович, ваша жена у меня... Да, получите из рук в руки через час-полтора. И не забывайте наше условие.

Женщина съежилась и не знала, как вымолвить, что домой ей нельзя, что все порушилось.

-- Ирина Сергеевна, он счастлив, что вы вернетесь, -- раздельно проговорил Знаменский. -- Он намекал, что виноват перед вами, он погорячился.

Воскрешение. Будто обрызгали живой водой. Если этот ее высокопорядочный, если он... он у меня света не взвидит!

-- Я убежден, что все между вами уладится. Отдохните пока. У следствия к вам немного вопросов, в основном мелкие и не к спеху.

Она не слышала.

Интересно, через сколько минут начнет пудриться? Через пять -- сам с собой побился об заклад Знаменский.

-- Пал Палыч!! -- задохнулась от прилива чувств.

Он отозвался ворчливо:

-- А что Пал Палыч? Не приди вы сегодня сами -- была бы получена санкция на арест.

Маслова прикусила губу, скулы закраснели пятнами.

Не сама?.. Ладно уж, не тушуйся, чего там! Важно, что явилась. А сама или надоумил добрый человек -- спасибо ему! У тебя выпытывать подробности не стану.

-- Ирина Сергеевна, будем считать, что вас выручила судьба.

Вот так. И пора уже тебе пудриться. Который с гражЁданским долгом -- он любит красоту. Но боится.

Надо подогревать его страх.

Знаменскому удавалось это делать в течение нескольЁких лет, пока Маслова не умерла в заключении. СкоропоЁстижно и -- он надеялся -безболезненно.

А незадолго до того встретил на улице ее мужа с эффектной блондинкой под ручку. Знаменский смотрел в упор, но у мужа недостало характера поздороваться.

Content

Лаврова Ольга & Лавров Александр
Естественная убыль