Эдуард Тополь

Красная площадь

Детективный роман-версия о кремлевском перевороте, который чуть было не состоялся в период с 19 января по 3 февраля 1982

Все персонажи этой книги, включая Брежнева, Суслова, Андропова, их жен и детей, как и все события, описанные в этом романе-версии, являются плодом воображения авторов. Если же читатель обнаружит какие-либо совпадения с советской реальностью, то тем хуже для последней [1].

…Бывают случаи убийства, когда очень нелегко решить, было ли это вполне справедливое и даже обязательное убийство (например, необходимая оборона), или непростительная небрежность, или даже тонко проведенный коварный план.

Владимир Ленин. Полное собрание сочинений, том 41, стр. 52

Часть 1

Смерть Мигуна, свояка Брежнева

Сочи, 22 января, 6 часов 15 минут утра

Совершенно секретно

Срочно

Военной спецсвязью

Следователю по особо важным делам Шамраеву Игорю Иосифовичу

Гостиница «Жемчужная» номер 605 город Сочи Краснодарского края

ГЕНЕРАЛЬНЫМ ПРОКУРОРОМ СССР ТЕБЕ ПОРУЧЕНО РАССЛЕДОВАНИЕ ПРИЧИН СМЕРТИ ПЕРВОГО ЗАМЕСТИТЕЛЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КГБ ГЕНЕРАЛА АРМИИ СЕРГЕЯ МИГУНА ТЧК СРОЧНО ВЫЛЕТАЙ ЗПТ ДЕВОЧКАМИ ДОГУЛЯЕШЬ ПОСЛЕ ТЧК НАЧАЛЬНИК СЛЕДСТВЕННОЙ ЧАСТИ ПРОКУРАТУРЫ СССР ГЕРМАН КАРАКОЗ

Москва

22 января 1982 года

Спросонок я трижды перечитал эту телеграмму. Сука этот Каракоз, вот и все. Военной спецсвязью послать мне телеграмму с упоминанием о девочках мог только такой прохвост, как Герман. В течение получаса телеграмма прошла через Генеральный штаб Советской Армии, через командующего Северо-Кавказским военным округом генерала Асанова и примчалась ко мне с его адъютантом майором Аверьяновым и двумя офицерами с капитанскими погонами на шинелях.

Несмотря на сургучные печати, облепившие телеграмму, и гриф – «совершенно секретно», вся эта военная свора, конечно же, знает ее текст. Поэтому сейчас, в моем номере, они, ухмыляясь, поглядывают на храпящего на диванчике Светлова и на молоденькую циркачку Ниночку, свернувшуюся калачиком под простыней на моей постели. Хорошо выглядят в их глазах следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР Игорь Шамраев и начальник 3-го отдела Московского уголовного розыска Марат Светлов! Восемнадцатилетняя воздушная гимнастка Нина («бэби-вумен», как назвал ее Светлов, когда вчера на рассвете ввалился в мой номер) под простыней выглядит вообще девочкой, на столе пустые бутылки из-под коньяка… Надо побыстрее выставить их из номера, чтобы не ухмылялись так нагло. Я прокашливаюсь:

– Вот что, ребята. Вы бы посидели в вестибюле, я сейчас спущусь.

– Товарищ Шамраев, – говорит майор Аверьянов. – Командующий приказал срочно доставить вас в Адлер. Там вас ждет самолет. Но дорога ужасная – пробиться можно только на военном вездеходе. Поэтому у вас есть минут пятнадцать на сборы. Вам нужно сдать номер и…

– Я сам знаю, что мне нужно, – обрываю я майора. Еще не хватало, чтобы он меня учил, как выпроводить девочку из номера.

Действительно, два дня назад Сочи накрыло такими морозами и снегопадом, что город оказался парализован, общественный транспорт не ходит, школы закрыты, и счастливые подростки устраивают на пустых мостовых веселые снежные баталии. Но для гусеничного армейского вездехода сочинский снег, конечно, не проблема, армия у нас подкована на все случаи жизни.

– Идите и ждите меня внизу, – говорю я, закрываю за ними дверь и иду в ванную.

В руке все еще держу эту чертову телеграмму. Крошки сургуча, обломившегося с нее, каким-то дьявольским образом попали в тапочку и больно колют ногу. Сбрасываю тапочку, босиком возвращаюсь в комнату, пытаюсь разбудить храпящего Светлова и сую ему в руку телеграмму – пусть почитает, пока я буду мыться. Но Светлов не просыпается, мычит что-то матерное, переворачивается на другой бок, лицом к стене, и спит дальше. Еще бы! Он уснул 3 часа назад, а до этого ровно сутки занимался арестами сочинских главарей подпольного бизнеса, для того и прилетел прошлой ночью в Сочи. Приходится открыть жалюзи и распахнуть оконные створки. Теперь они у меня живо проснутся – «бэби-вумен» и Светлов. Японский бог! Какая за окном красотища! Пальмы в снегу, пляж – знаменитый на все побережье пляж гостиницы «Жемчужная» с привезенным из Анапы песком – тоже под тонким слоем снега, а волны Черного моря зябко накатывают на берег и слизывают снег с прибрежного припая.

Гостиницу «Жемчужная» построили лет семь назад исключительно для иностранцев, оборудовали по последнему слову курортной архитектуры, но рухнул детант, резко снизилось количество иностранных туристов, и почти импортный комфорт стал – слава Богу! – доступен нашему брату. Не всем, конечно. Летом достать номер в этой гостинице могут только партийные начальники высокого ранга, либо крупные махинаторы левой экономики. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим, поэтому скромно забронировал себе номер зимой и уже 10 января отогревался здесь от московских морозов. 13 января, на старый Новый год, тут была такая теплынь, что расцвели олеандры, и в зеленой самшитовой роще удалое краснодарское начальство баловало шашлыками из молодой баранины и экспортными речными раками своих «высоких» гостей – подпольных дельцов из Закавказья. Налицо была очередная темная сделка, но хоть я и следователь Прокуратуры СССР, на кой они мне нужны, когда я на отдыхе? Всех не разоблачишь, вместо одних, которые идут под суд, тут же всплывают другие – пошли они все на фиг! У меня свой номер в «Жемчужной», балкон с видом на море и девочка Нина – 18-летняя циркачка из соседнего дома отдыха ВТО! Но сразу после старого Нового года все стало здесь круто меняться. Сначала поползли слухи, что в Москве идет операция «Каскад» – то есть повальные аресты главарей левой экономики (и тут же опустели сочинские рестораны). Потом весь город накрыло снежным бураном (опустели пляжи). А вчера, в четыре утра, ввалился в мой номер Марат Светлов, выпил с дороги стакан коньяка и сказал, что прибыл с оперативной милицейской бригадой брать заправил сочинской курортной мафии. Заодно, как сорока на хвосте, он привез глухую милицейскую сплетню о самоубийстве шурина Брежнева – первого заместителя Председателя КГБ генерала Сергея Мигуна: якобы, секретарь ЦК Михаил Суслов уличил Мигуна в связях с левым бизнесом и потому Мигун застрелился.

Но я в эту сплетню не поверил (чтобы в нашем правительстве кто-то застрелился?! Да еще – Мигун, хозяин КГБ!), и только теперь эта телеграмма с двумя красными полосами – знаком особой воинской секретности – наводила на размышления.

Почему Генеральный прокурор засадил в это дело меня, а не других следователей – «важняков», которые у него там под рукой, – Бакланова, Рыжова, Хмельницкого? Почему телеграмма послана не по почте и даже не по кремлевской телефонной связи, а по армейской линии? Почему спешка – военный эскорт, армейский вездеход и специальный самолет в адлерском аэропорту, словно я чуть ли не член Политбюро? И почему в газетах до сих пор нет сообщения о смерти Мигуна? Черт побери, в руках у Аверьянова была свежая «Правда», а я выпроводил его из номера и не попросил газету… А самое главное – не дай Бог, чтобы сплетня, привезенная Светловым, оказалась правдой! Что ж мне – Суслова, что ли, допрашивать? Обвинять его в доведении Мигуна до самоубийства? Нет, если бы это было самоубийство, да еще при участии самого Секретаря ЦК Суслова, то в эти тайны мадридского двора вряд ли станут посвящать такую пешку, как я. Тут что-то другое, не связанное с Сусловым, слава Богу. Но что?

Ниночка заворочалась в постели, поджала от холода ноги и попросила жалобно:

– Игорь, укрой меня, мне холодно.

Я проклял и свою службу, и этого Каракоза – из-за какого-то Мигуна бросай такой номер и такую девочку!

В это время Марат перестал храпеть и произнес со своего дивана:

– Ты что, спятил? Закрой окно!

Тут он открыл глаза, увидел у себя в руке телеграмму с двумя красными полосами, сонно взглянул на нее, но тут же рывком сел и присвистнул:

– Вот это да!…

За что я люблю Светлова – за быструю сметку. Мне понадобилось минут восемь времени и литров двадцать йодистого морского воздуха, чтобы понять, в какую заваруху меня бросает, а он в секунду все схватил. И это – после того, как до трех ночи он вынимал из постелей директоров сочинского курортторга, начальников крайпотребсоюза и самого начальника сочинского ОБХСС майора милиции Морозова. Затем, опасаясь встречных акций сочинской мафии, он прикатил не в свою гостиницу, где его могли поджидать родственники арестованных с ножами или стотысячными взятками, а ко мне в номер, и рухнул на диван. И теперь, после трех часов сна, ему понадобился лишь миг, чтобы все схватить и сказать:

– Я же говорил: паленым пахнет на Красной площади!

В этот момент раздался настойчивый стук в дверь. Я приоткрыл ее.

– Игорь Иосифович, – сказал майор Аверьянов. – Там это… там самолет ждет…

– Я знаю, – резко ответил я. – Принесите мне сегодняшнюю «Правду».

С адъютантами нужно вести себя, как с адъютантами. Через полторы минуты он снова постучал и – теперь уже не заглядывая в номер – протянул открывшему дверь Светлову свежую «Правду». А я даже не выглянул из ванной – подождут. Я принял холодный душ и тщательно брился, а Светлов стоял в дверях ванной и читал:

«Советское государство понесло тяжелую утрату. 19 января 1982 года на 65-м году жизни после тяжелой продолжительной болезни скончался советский государственный деятель, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, Герой Социалистического труда, первый заместитель Председателя КГБ СССР генерал армии Сергей Кузьмич Мигун. Более четырех десятилетий жизнь и деятельность С.К. Мигуна была связана с работой по обеспечению государственной безопасности нашей Родины. Свою трудовую деятельность он начал в 1937 году учителем, затем директором средней школы в Одесской области. В 1939 году был направлен партией на работу в органы безопасности, и с тех пор вся жизнь Сергея Кузьмича была связана с нелегким чекистским трудом. В годы Великой Отечественной войны он находился на оперативной работе на Юго-Западном, Южном, Северо-Кавказском, Сталинградском, Донском и Западном фронтах. Принимал активное участие в партизанском движении. После войны работал на руководящих постах в органах безопасности Молдавской ССР, Таджикской ССР, Азербайджанской ССР. С 1967 года С.К. Мигун – заместитель, а затем – первый заместитель Председателя КГБ СССР. Светлая память о Сергее Кузьмиче Мигуне, верном сыне партии, государственном деятеле, навсегда сохранится в сердцах советских чекистов, всех советских людей».

– Подписи: Андропов, Устинов, Черненко, Алиев, Бугаев, Щелоков, ну и так далее по ранжиру генеральных чинов в КГБ… – заключил Светлов.

Мне стало не по себе: ни Брежнев, ни Суслов некролог не подписали. В их сердцах, надо понимать, не осталось светлой памяти о Сергее Кузьмиче, верном сыне партии и государственном деятеле. И, значит, никакая тут не «продолжительная и тяжелая болезнь» – человека не наказывают посмертно за то, что он был болен. Кроме того, я что-то не помню, чтобы Мигун отсутствовал когда-нибудь в КГБ и болел, – здесь «Правда» явно врала. Тут или действительно самоубийство, или, скорее всего, инфаркт во время сексуального стресса, осложненного большой долей алкоголя, как было, скажем, с ровесником Мигуна, крупным советским режиссером Пыляевым. Оргия тут какая-нибудь с девочками в сауне, вот что. А это не любят у нас афишировать, зачем порочить членов правительства в глазах народа?!

– Понял? – спросил Светлов. – Шурин шурину некролог не подписал! Здорово Мигун Брежнева подвел, значит. Одно непонятно – почему они за тобой самолет послали? Что за спешка? Но мне этот самолет очень кстати. Захватишь меня и арестованных. Сейчас я позвоню архаровцам, чтобы выводили их из тюрьмы.

– Мальчики, что случилось? – заспанная и окоченевшая от холода Ниночка стояла в двери ванной в рубашке от моей пижамы и в тапочках на босу ногу. Рубашка была ей до колен и вполне заменяла халатик, а длинные рукава болтались полупустыми – ну подросток, а не любовница. – Я замерзла и очень писать хочу…

– Вот что, внучка! – решительно сказал ей Светлов. – Видишь эту телеграмму? Родина зовет Игоря на подвиг. Через десять минут мы с ним улетаем в Москву. Поцелуй его на прощанье, быстренько пописай и одевайся. Мы забросим тебя в твой дом отдыха, а сами поедем служить партии и правительству. Все ясно?

– Почему? – обиженно округлила свои голубенькие глазки Ниночка.

– Потому, что кончается на «у», – сказал ей Светлов.

– А я тоже хочу в Москву! – заявила Ниночка.

Светлов посмотрел на меня – как я буду выкручиваться из этой ситуации. Я, честно говоря, и сам не знал. Голубоглазое 18-летнее существо по имени Нина Макарычева, отдыхавшая в соседнем доме отдыха «Актер», появилась в моей жизни всего неделю назад, на сочинском пляже, через день доверчиво пришла в мой номер и осталась в нем, но одно дело крутить курортный роман с этой прелестной, доверчивой женщиной-подростком, «бэби-вумен» и «внучкой», как тут же окрестил ее Светлов, и совсем другое – везти в Москву этого цыпленка. Хоть я и живу холостяком, но по субботам и воскресеньям ко мне приходит мой 14-летний сын Антон, а тут эта Ниночка – да она ему в подружки годится, он уже и ростом выше нее…

– Нина, – сказал я как можно мягче, – у тебя же весь отпуск впереди. А тут через пару дней снова станет тепло, будешь загорать, купаться. А в Москве – что? Морозы, снег. Да я и занят буду по уши.

– И вам не стыдно? – вдруг спросила она совершенно по-взрослому. – Марат арестовал кучу жуликов и прячется от дружков в вашем номере. Хоть полковник милиции, а боится! А меня вы бросите тут одну? Сами уедете, а я останусь?

Теперь переглянулись мы с Маратом.

– К-хм, – сказал он. – Кажется, устами младенца глаголет нечто… – Живыми буравчиками глаз он рыскнул с меня на Ниночку и обратно и вдруг распорядился, как у себя в МУРе: – Лады, внучка. Ты права. Поедешь с нами! – и повернулся ко мне. – Старик, за удовольствие нужно платить, ничего не попишешь!

Это еще одно замечательное качество в Светлове – он никогда не упирается, если видит, что не прав. Мы провели вмеcте немало дел, особенно когда были помоложе и Светлов работал милицейским следователем в Краснопресненском районе Москвы, а я в том же районе был простым следователем райпрокуратуры. Порой Светлов выстраивал блестящие гипотезы разоблачения преступников или предлагал, как ему казалось, «железный» план их поимки, но стоило кому-либо обнаружить в его планах ошибку, и Светлов тут же без амбиций хоронил свою идею и предлагал новую. Я давно заметил, что такая реакция свойственна только очень талантливым и щедрым на выдумку людям, и Светлов был именно таким человеком. Даже кресло начальника отдела МУРа и полковничьи погоны, которые он получил два с половиной года назад за нашу последнюю совместную операцию, не испортили Светлова, не прибавили ему тупого бюрократического апломба…

И уже через пять минут, впечатывая гусеничные траки армейского вездехода в диковинный для Сочи снег, мы промчались сначала к сочинской тюрьме за «архаровцами» Светлова и арестованными, а затем – к дому отдыха «Актер» за вещичками Ниночки.

Тот же день, 6.35 – 9.05 утра

Дорогу от Сочи до Адлера я описывать не стану. В служебном рапорте, который Светлов представил своему МУРовскому начальству, было сказано скупо и точно:

«…Утром 22 января при содействии командования Северо-Кавказского военного округа арестованные были доставлены на военном бронетранспорте из Сочи в Адлер. В пути, в условиях полного оледенения горной дороги, особенно на участке Мацеста – Хоста – Кудеста, арестованные и сотрудники моей бригады самоотверженно и подчас с риском для жизни расчищали снежные заносы. Это позволило в кратчайший срок осуществить переброску арестованных из опасной для их содержания сочинской зоны в Адлер, к транспортному самолету, который также был получен благодаря помощи командующего Северо-Кавказским военным округом генерал-полковника Арсанова. Прошу от имени МВД СССР направить генералу Арсанову письмо с благодарностью за содействие, а при содержании арестованных в следственном изоляторе учесть их сотрудничество с моей оперативной группой…»

9.05 утра. Адлер

Аэровокзал в Адлере был забит пассажирами: люди уже три дня не могли вылететь с Черноморского побережья Кавказа из-за снегопадов и непогоды. Они спали на полу и подоконниках. Орали дети. Бесились от претензий осатаневших пассажиров служащие аэровокзала. В багажном отделении гнили ящики с «левыми» мандаринами и южными цветами, которые местные спекулянты спешили отвезти на север – в Москву, Ленинград и Мурманск, – чтобы за каждый мандарин и за каждую гвоздику сорвать там трояк. То есть – в этих ящиках практически гнили сейчас тысячи рублей, но из-за непогоды ни за какие взятки уже нельзя было вывезти товар к месту назначения. И отчаявшиеся спекулянты хмуро пили коньяк в ресторане аэровокзала – единственном в аэропорту месте, где за бутылку коньяка можно хоть пару часов посидеть на стуле…

А мы – бригада Светлова, арестованные и я с Ниночкой в сопровождении военного эскорта – спокойно прошли на второй этаж в пустую комнату для депутатов Верховного Совета, с удобными кожаными креслами, коврами, цветами и холодильником с нарзаном.

Сквозь оконные проемы было видно занесенное снегом летное поле. На единственной расчищенной армейскими бульдозерами взлетной полосе «ЯК-40» прогревал двигатели. Арестованные живо поняли, что их уже не выручат местные связи, что сейчас их погрузят в этот спецсамолет и увезут в Москву. И если раньше, на горной дороге, они трудились вовсе не из желания сотрудничать с милицией, а просто ради спасения жизни, поскольку на любом повороте висящей над морем дороги мы могли запросто свалиться в ледяные торосы неожиданно окоченевшего Черного моря, то здесь, в аэропорту, эти двенадцать богатырей левого бизнеса стали действительно заискивающе-услужливыми: первым подвалил к Светлову директор сочинского курортторга Ашот Симонян. (При его аресте Светлову понадобились весы – в различных тайниках сочинской дачи Симоняна муровцы нашли 36 килограммов золота в слитках.)

– Товарищ полковник, дарагой! – сказал он. – Разрешите еду взять на дорогу. Честный слово, кушать очень хочется.

Светлов разрешил. Симонян тут же снял телефонную трубку внутреннего коммутатора аэропорта, сказал телефонистке:

– Директора ресторана, срочно!… Рафик? Это Симонян. «ЯК-40» видишь за окном? Это меня везут, через несколько минут улетаю в Москву… Да… Не один, с очень важными людьми! ОЧЕНЬ важными, понимаешь? Девятнадцать человек и одна девушка. Очень важный девушка! Чтобы все было по классу «люкс», ты хорошо понял?

К телефону тут же подскочили остальные арестованные – позавидовали армянской смекалке Симоняна и теперь рвали у него из рук трубку. Второму она досталась начальнику сочинского городского ОБХСС майору милиции Морозову. Толстяк Морозов, распухший на многотысячных взятках, которые ежедневно сыпались на него со всех сторон богатого кубанского края, распорядился:

– Рафик, это майор Морозов. Свяжись с цитрусовым совхозом, скажи, чтобы пулей пять ящиков мандаринов привезли…

Я смотрел на этих деятелей. Не знаю, что ими двигало больше – желание подмазать нас со Светловым или эта последняя возможность насладиться своей властью. Еще вчера они были королями края и страны, зарабатывали бешеные деньги на подпольных махинациях, имели машины, дачи, яхты и девочек, и при этом на партийных конференциях по написанным помощниками бумажкам призывали трудящихся «не допускать разбазаривания государственных средств», «беречь народную копейку» и так далее… А теперь в одну ночь они стали подследственными, виновными в коррупции и крупных государственных хищениях, но как велика была в них эта привычка властвовать! – даже находясь под арестом, они чуть не дрались из-за этой телефонной трубки, чтобы в последний раз сказать партийно-королевским тоном: «Это Морозов говорит!»…

В эту минуту в сопровождении майора Аверьянова пришел начальник аэропорта.

– Метеосводка на маршруте плохая, всю дорогу снежные бури, поэтому я вызвал лучший экипаж, – сказал он. – Полетите или будете ждать прояснения трассы?

Я прикинул: если нет в газете сообщения о создании правительственной комиссии по захоронению, то, похоже, Мигуна похоронят быстренько и скромно, уж не сегодня ли? Черт подери, вместо того, чтобы наблюдать за светловскими арестованными и философствовать, нужно было давно позвонить в Москву и выяснить, когда похороны. Мне же труп надо осмотреть, галоша старая!

– Откуда я могу позвонить в Москву? – спросил я начальника аэропорта.

– Можно отсюда, – он отнял у арестованных телефонную трубку, щелкнул несколько раз по рычажку и сказал телефонистке:

– Валя, набери Москву. Какой номер, товарищ Шамраев?

Я назвал номер Союзной Прокуратуры, кабинет Каракоза, взял трубку и произнес сухо:

– Алло, Герман? Это Шамраев. Спасибо за веселую телеграмму. Я звоню из Адлера. Когда похороны?

– Сегодня, старик. В час тридцать вынос тела из клуба имени Дзержинского. Как там погода, в Адлере?

«Сука ты!» – чуть было не вырвалось у меня, но я сдержался, спросил холодно:

– А что – кроме меня некого было подсунуть в это дело?

– Старик, это не мы решали, честное слово, – довольно искренним тоном сказал Каракоз. – Тебя назначили.

– Кто?

– Не могу по телефону. Но… помнишь дело журналиста? Ты тогда крупно прославился…

Неужели Брежнев? Сам Брежнев хотел, чтоб мне поручили вести это дело? Значит, это не самоубийство, и Суслов тут ни при чем – к таким монархам партийной власти, как Суслов, следователя Шамраева никто бы не подпустил, и в первую очередь – Брежнев. Тут дело проще, аморалка какая-то у этого Мигуна, вот и все. Каракоз, конечно, подкалывал меня насчет «крупно прославился», но зато я все понял. Два с половиной года назад, за десять дней до венской встречи Брежнева с Картером, в Москве средь бела дня был похищен член брежневской пресс-группы молодой и талантливый журналист Вадим Белкин. Генеральный прокурор тогда поручил мне найти этого журналиста, и я (вмеcте со Светловым и другими помощниками) выяснил, что этого Белкина похитила мафия торговцев наркотиками, о которых Белкин собирался писать в своей газете. Мы, что называется, «сняли его с иглы» – эти бандиты кололи журналиста бешеными дозами аминазина. То было громкое дело. Брежнев, видимо, запомнил мою фамилию и теперь «лично назначил» меня выяснить причины смерти его родственника. «Становимся придворным следователем, товарищ Шамраев, – сказал я сам себе, – большую карьеру „могете“ сделать, невзирая на ваше полужидовское происхождение!…»

– Мы вылетаем срочно! – сказал я начальнику аэровокзала.

Было 9.37 утра, еще вполне можно было успеть осмотреть труп Мигуна.

11.45 утра

Того, что загрузил в самолет директор ресторана в адлерском аэропорту, хватило бы на целый «ТУ-144», а не на одну нашу компанию. Два ящика коньяка, ящик розового шампанского, ящик тончайшего «Твиши», гора «цыплят-табака», блюда с сациви и другой кавказской закуской, жареные куриные сердца и почки, зелень, виноград и – специально для «очень важной девушки» Ниночки – 5 коробок конфет и рахат-лукума.

Мы прекрасно позавтракали. Нина вымазалась в шоколаде, светловские архаровцы, понимая, что это их последняя «поляна», активно налегали на вино и коньяк. Светлов разрешил им пить и закусывать, а еще через полчаса, держа в руке бокал с шампанским, сказал краткую речь:

– Граждане арестованные! Хоть я и москвич, но хочу сказать кавказский тост. Я горжусь, что мне выпала честь арестовать таких талантливых людей, как вы. Нет, серьезно. Например, гражданин Симонян Ашот Геворкович. Вмеcте с председателем сочинского горисполкома и другими арестованными и еще не арестованными деятелями он открыл в Государственном банке липовый счет, на который они переводили доходы всех левых фабрик и подпольных цехов, и пользовались этим счетом, как своим собственным. Ваше здоровье, Ашот Геворкович! Тридцать шесть килограммов золота, которые вы скопили, – это большой подарок Родине! Или возьмем гражданина Бараташвили Нукзара Гогиевича. Шесть лет он снабжает все восточные рестораны Москвы молодой бараниной из Грузии и Азербайджана. Не один, конечно, небольшая мафия работает, но зато миллионные доходы имеют, больше, чем московский трест ресторанов и кафе. Ваше здоровье, Нукзар Гогиевич! Шесть миллионов рублей, полтора миллиона долларов и почти килограмм бриллиантов, которые мы у вас изъяли, – на эти деньги целый завод можно построить. Гамарджоба, дорогой! – Он окинул взглядом арестованных. – Друзья! Как вы знаете, в стране идет операция «Каскад», и я хочу вам по-дружески сказать, что облегчить вашу участь может только одно: чистосердечное признание и сознание того, что накопленные вами ценности помогут Родине!…

– Не только! – сказал Бараташвили. – А без моей баранины в московских ресторанах вообще бы не было свежего мяса.

Я внутренне расхохотался светловской уловке. Сейчас он начнет раскручивать их на так называемое чистосердечное признание. И хотя эти признания, да еще под парами коньяка, не могут быть официальными следственными документами, но зато потом, при допросах, когда арестованный начинает отказываться от своих показаний, крутить, выворачиваться, отмалчиваться или просто врать, ему легко сунуть под нос эти написанные им сгоряча признания и – все, он прижат к стенке…

Тут из пилотской кабины в салон самолета вышел командир корабля и сказал:

– Москва закрыта, снегопад. Есть окно над Жуковским. Садиться? Или полетать над Москвой – авось, откроют?

Я взглянул на часы. Было 11.45 утра. До выноса тела Мигуна из клуба имени Дзержинского оставалось чуть больше полутора часов. От Жуковского до Москвы на милицейско-оперативной машине можно добраться минут за сорок.

– Садимся в Жуковском, – сказал я и попросил Светлова: – Марат, свяжись по радио с Жуковским УГРО [2], чтобы к трапу дали машину.

Москва, тот же день, 13 часов 15 минут

Клуб имени Дзержинского, принадлежащий КГБ СССР, был оцеплен войсками. Завтра в сообщении ТАСС будет сказано:

«22 января трудящиеся столицы, сотрудники органов государственной безопасности, воины Московского гарнизона проводили в последний путь государственного деятеля, члена ЦК КПСС, депутата Верховного Совета, Героя Социалистического труда, первого заместителя Председателя КГБ СССР генерала армии Сергея Кузьмича Мигуна».

Но никаких трудящихся на похоронах не было. Когда, воем сирены останавливая движение на всех перекрестках, мы промчались через центр Москвы и по Кузнецкому мосту вымахнули к Лубянке, даже наша милицейская машина была вынуждена остановиться: солдаты Московского гарнизона преградили нам путь:

– Пропуск!

Конечно, мое удостоверение следователя по особо важным делам с золотыми буквами на красной коже «Прокуратура Союза СССР» открыло мне дорогу к клубу имени Дзержинского, но сколько я ни уговаривал патрульного офицера пропустить со мной Ниночку – «это моя племянница, я за нее ручаюсь!» – армейский капитан был непреклонен: «Не положено». Пришлось отдать Ниночке ключи от своей квартиры и попросить шофера отвезти ее ко мне домой. Я вышел из машины и по пустому тротуару пешком пошел к клубу. Был небольшой морозец, градусов семь. Вяло, но как-то безостановочно падал снег. У клуба Дзержинского, где обычно происходят слеты и торжественные конференции отличников госбезопасности, стояло штук десять черных правительственных «Чаек» и «ЗИЛов» и еще с десяток гэбэшных «Волг» с радиоантеннами. Новый кордон, уже гэбэшный:

– Ваш пропуск…

Если с военными дело обстояло просто, показал им удостоверение Прокуратуры и прошел, то с гэбэшниками сложней. У Прокуратуры и КГБ издавна сложные отношения. Формально мы имеем право вмешиваться в любые их действия, но на деле – пойди попробуй! Гэбэшный полковник высокомерно сказал мне, что без спецпропуска он меня пропустить не может. Пришлось настаивать. А время шло – до выноса тела оставалось каких-нибудь шесть-семь минут. В эту минуту из массивных стеклянных дверей клуба вышел хмурый, в парадной генеральской форме заместитель Андропова – Владимир Пирожков.

– Что случилось? – спросил он начальника охраны.

Я представился, показал удостоверение:

– Мне поручено расследование обстоятельств смерти генерала Мигуна. Я должен осмотреть труп.

– Что-о? – лицо Пирожкова сморщилось в недовольно-недоверчивой гримасе, словно от важного государственного дела его отрывают по недоразумению или просто по глупости.

Я повторил, стараясь быть спокойным.

– Какое расследование?! – сказал он, стряхивая снежинки с новенького генеральского мундира. – Мы уже провели расследование, сами. Вы там что в Прокуратуре – газет не читаете? Сегодня было правительственное сообщение. Сергей Кузьмич умер после тяжелой болезни…

И он уже повернулся, чтобы уйти, но я взял его за рукав:

– Одну минуту…

– Руки! – кинулся ко мне начальник охраны и грубо отбросил мою руку от генеральского рукава – проявил бдительность.

Я усмехнулся и посмотрел Пирожкову в глаза:

– Владимир Петрович! Я – знаю – отчего – умер – Мигун, – я произнес эту ложь врастяжку, с нажимом на каждое слово, чтобы он понял, что я знаю кое-что сверх правительственного сообщения. – Мне поручено заняться этим делом. По процессуальному закону я обязан осмотреть труп до захоронения. Если вы не позволите, я задержу похороны.

Он посмотрел на меня с любопытством. Впервые в его серых глазах появилось что-то живое и толковое:

– Интересно, как вы это сделаете?

– Вам показать?

Теперь у нас была дуэль взглядов. Начальник охраны тупо переводил взгляд с меня на Пирожкова и обратно, готовый по первому его жесту сбить меня с ног увесистым кулаком. Краем зрения я видел его напряженную, наклонившуюся ко мне фигуру, и еще трех гэбэшников, стоявших рядом с ним и повернувших головы в нашу сторону.

Конечно, я блефовал – как я мог остановить похороны, если у меня на руках еще не было официального постановления Прокуратуры о возбуждении дела? Но ведь и он не знал, что я только что прилетел из Сочи…

– Вот что, – сказал он. – Пройдемте со мной.

Взглядом он отпустил начальника охраны, и мы вошли через массивные стеклянные двери внутрь клуба. В вестибюле было пусто, если не считать полутора десятков оперативников КГБ, которые стояли у стен и у вешалки, заполненной генеральскими шинелями.

– Кто поручил вам это дело? – спросил на ходу Пирожков.

– Генеральный прокурор, – сказал я, уже валяя с ним дурака и прекрасно понимая, что он спрашивает совсем о другом.

– Я понимаю, – поморщился он. – Кто поручил это дело Прокуратуре?

Конечно, он хотел сориентироваться – откуда и какая сила дерзнула посягать на презумпции КГБ. Не станет же следователь Прокуратуры вот так открыто лезть на рожон и даже угрожать, если у него нет за спиной какой-то внушительной силы. Что это за сила, стоит ли принимать ее в расчет и, если принимать, то насколько – вот что мучило теперь Пирожкова.

Проще всего было сказать ему, что дело поручено мне лично товарищем Брежневым. Это повлияло бы лучше любого мандата, но… Я еще не был в Прокуратуре Союза, не разговаривал с Генеральным и не знал, могу ли я официально козырнуть этим именем. А кроме того, не очень-то хотелось облегчать задачу этому Пирожкову. Пусть помучается. Я сказал:

– Как вы понимаете, товарищ генерал, такого рода дела Прокуратура не возбуждает по своей инициативе. Это задание ЦК.

Я свернул из вестибюля налево, к концертному залу, где был установлен гроб, и получилось, что уже не я следую за Пирожковым, а он за мной.

– Подождите, – сказал он и тронул меня за руку, до смешного скопировав мой жест. – Вы что? Всерьез собираетесь осматривать труп? Сейчас?

– Конечно.

В дверях зала дежурили солдаты с черными креповыми траурными повязками на рукавах. Я прошел мимо них. Гроб с покойником стоял в огромном зале у сцены на убранном кумачом столе, а возле гроба замерли в почетном карауле сам Председатель КГБ Андропов, его заместители Цинев, Чебриков, начальник погранвойск КГБ Матросов, заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР Халимов. Рядом – заведующий отделом ЦК КПСС Савинкин и еще дюжина не менее властительных кремлевских особ. Вот почему такая усиленная охрана снаружи. Но Брежнева здесь не было. Не было даже его жены Виктории Петровны, сестры жены Мигуна. Вместо них возле пожилой, одетой в черное вдовы и взрослых детей Мигуна – сына и дочери – стоял Константин Устинович Черненко, близкий друг и новая опора Леонида Ильича в Кремле.

– Минуту, – сказал мне Пирожков, – Постойте здесь.

И через весь зал напрямую прошел к Андропову, что-то зашептал в его жесткое бесстрастное лицо. Андропов отрицательно покачал головой. Я понял, что в осмотре покойника мне будет отказано. Затем Пирожков сделал еще один точный ход – он не сразу вернулся ко мне с отказом, а перешел от Андропова к Савинкину – заведующему Отделом административных органов ЦК КПСС. Еще недавно, года три-четыре назад, КГБ, МВД и другие карательные органы были формально подчинены Председателю Совета Министров СССР, а мы, Прокуратура, – только главе государства, то есть лично Брежневу. Но в период трений между Брежневым и Косыгиным Брежнев на всякий случай перевел и КГБ под свой контроль, а затем 5 июля 1978 года переименовал его из «КГБ при Совете Министров СССР», в «КГБ СССР», и я понял маневр Пирожкова: в осмотре трупа Мигуна мне откажет не Пирожков или Андропов (они не имеют формального права), а помощник Брежнева – Савинкин.

И, наплевав на просьбу-приказание Пирожкова «постойте здесь», я через весь зал пошел к гробу. Если Мигун действительно застрелился, то куда он стрелял – в сердце, в голову? Во всяком случае издали никаких внешних следов ранения видно не было. Он лежал профилем к залу, и вся левая часть его лица была открыта. Полное чистое лицо с двойным подбородком и высокой залысиной, цвета «хаки» рубашка, генеральский мундир. Тяжелое грузное тело будто расплылось в чуть тесноватом гробу…

Пирожков краем глаза уловил мое приближение к гробу. Тень недовольства мелькнула на его лице, и он заговорил с Савинкиным быстрее, поспешнее, и Савинкин, не дослушав, двинулся ко мне. Но пока он шел, грузно передвигая свое стокилограммовое тело, я приблизился к гробу совсем вплотную, словно для прощального приветствия. Я сделал скорбное, как и положено в таких случаях, лицо и даже чуть наклонился к покойнику. И теперь, вблизи, я разглядел, что голова его покоилась на специальной подушке, прикрывающей правый, невидимый залу, висок. Но этот висок был утоплен в подушке и приклеен к ней! И я понял, что – есть, есть ранение! Искусные патологоанатомы умело загримировали огнестрельный ожог кожи вокруг виска, но на всякий случай еще и приклеили подушку к виску, чтобы во время похорон, даже если тело и сдвинется в гробу, место с пулевым ранением не открылось. Но есть, есть ранение! Самоубийство! Самоубийство в советском правительстве, в семье самого Брежнева! Дурак ты, Шамраев, обманывал самого себя, надеялся на легкое дельце. Кажется, впервые за весь этот день я в одну секунду со всей отчетливостью осознал, в какую влип историю.

Кажется, впервые за все годы моей следовательской практики я всерьез струсил, даже ладони вспотели.

Между тем уже подошедший ко мне Савинкин говорил:

– Товарищ Шамраев, я понимаю, что вы должны выполнять свой служебный долг, но сейчас это нецелесообразно. При таком стечении народа уносить куда-то гроб – это дать пишу скандальным слухам…

– Тем более, что у нас есть акт медицинского освидетельствования, заключения врачей и решение Политбюро по этому делу, – нервно ввернул подошедший Пирожков. – Я не понимаю, почему назначено новое расследование. Не думаю, что у Прокуратуры криминалисты лучше, чем наши.

– У вас какой акт медицинского освидетельствования? – спросил я. – Липовый или настоящий?

Он побагровел от злости. Такой наглости, я думаю, не мог бы себе позволить даже Генеральный прокурор, а не то что такая мелкая сошка, как я. Но я позволил себе эту роскошь – схамить самому заместителю Председателя КГБ – Савинкин тому свидетель. Уж очень хотелось сквитаться за то, что он умыл меня с этим осмотром.

– Что вы имеете в виду? – выговорил он.

Я сделал невинное лицо, объяснил:

– Я имею в виду: у вас акт медосмотра, сделанный для официального сообщения в прессе? Или есть и другой акт, свидетельствующий о…

– У нас нет липовых документов! – перебил он. – Сообщение для прессы о болезни Сергея Кузьмича было сделано по решению Политбюро. А что касается акта освидетельствования трупа судебными медиками – вы можете зайти к нам в любое время и посмотреть его.

Ага! Вот он уже и признал, что газетное сообщение о смерти Мигуна в результате тяжелой болезни – блеф.

– Мне незачем к вам ходить, – сказал я. – Пошлите все документы к нам в Прокуратуру. И, пожалуйста, сделайте это сегодня. Я буду их ждать.

– Товарищи, траурный митинг окончен, – прозвучал голос ответственного распорядителя похоронной комиссии. – Всех, кто едет на кладбище, прошу пройти в машины. Через минуту вынос тела…

Вдова – круглолицая сухонькая старушка – всхлипнула и зажала ладошкой рот. Сын, дочь и Черненко оглаживали ее по согнутым плечам. Я увидел, как и Андропов двинулся к ней, чтобы сказать, наверно, что-то формально-утешительное, но она вдруг посмотрела на него такими полными страха и ненависти глазами, что он остановился, неловко замялся на месте. Это длилось миг – ее направленный на Андропова взгляд, – но именно в этот миг в ее открытых губах замер очередной всхлип. Мне показалось, что если бы Андропов сделал к ней еще три шага, она могла бы плюнуть ему в лицо. И не только я и Андропов разглядели это – какая-то жгуче-стальная пауза напрягла в эту секунду весь зал, как бывает в театральных спектаклях в момент кульминации.

Андропов повернулся и пошел прочь, и сразу какое-то внутреннее облегчение появилось в зале. Спектакль покатился к своей формальной развязке – после ухода Андропова двинулись к выходу маршалы, генералы и другие государственные особы. Четверо дюжих солдат подняли гроб, а почетный караул – Павлов, Савинкин, Дымшиц и Халилов шли возле гроба, держа ладони под его днищем, будто и они несли генерала Мигуна в последний путь… Следом дети вели понурую, скорбно всхлипывающую жену Мигуна, а Черненко с двумя телохранителями исчез в боковом ходе на сцену. Я понял, что ни он, ни Андропов на кладбище не поедут.

Я молча направился к выходу. На улице перехватил устремленный на меня взгляд Пирожкова. Он садился в машину, черную «Чайку» – наверняка ехал на кладбище. Что ж, это его обязанность. Я отвернулся и пошел пешком вниз по Кузнецкому мосту. За моей спиной трогалась траурная мотоколонна. Шел все тот же вяло-настойчивый снег. Очень хотелось напиться. Я вспомнил, что не ел с утра, с момента нашего вылета из Адлера… И все-таки, почему жена Мигуна так взглянула на Андропова?

Тот же день, после 14.00

В буфете Прокуратуры СССР царило то особое оживление, которое бывает здесь только по пятницам. В пятницу – канун двух выходных – в наш буфет завозят продукты из 3-й спецбазы Совета Министров СССР: мороженых голландских кур или мясо, колбасу, сыр, гречневую крупу, рыбные консервы и гусиный паштет. С тех пор, как в московских магазинах стали исчезать продукты, большинство правительственных учреждений перешло на дополнительное закрытое спецснабжение через внутренние буфеты и столовые. Теперь Госплан, министерства, комитеты, редакции газет и другие ведомства буквально соревнуются в борьбе за право быть прикрепленными к базам самого высокого ранга, скажем, к спецбазе № 1, которая снабжает продуктами Кремль, Верховный Совет и Совет министров. В бытность прежнего, знаменитого по Нюрнбергскому процессу Генерального прокурора СССР Романа Руденко продукты доставлялись на дом из закрытого кремлевского спецраспределителя, а все остальные товары – от одежды до туалетной бумаги – из правительственной сотой секции ГУМа. Поэтому он был далек от мирских будней своих сотрудников и считал, что работники Прокуратуры должны вести скромный образ жизни без всяких там излишеств типа курятины или свежей говядины. У них есть жены, вот пусть и стоят в очередях вмеcте со всем простым народом…

Но год назад Руденко умер. Генеральным прокурором стал Александр Михайлович Рекунков – человек, который всегда был на вторых ролях: сначала вторым секретарем Воронежского обкома партии, затем заместителем Прокурора РСФСР. Заняв кресло Генерального прокурора СССР, Рекунков развернулся. Если авторитет Руденко держался в Прокуратуре на его связях с Сусловым, Брежневым, Косыгиным, Громыко и другими кремлевскими старейшинами, то Рекунков смог расположить к себе подчиненных другим способом: он добился, чтобы наш буфет прикрепили к правительственной спецбазе № 3. Конечно, номер три – это не номер один. Нам не привозили краснодарскую «пепси-колу», импортные сигареты, икру, финскую буженину и австрийские колбасы. Но за одно то, что по пятницам можно без всякой многочасовой очереди купить в буфете мясо, кур, овощи и фрукты – уже за одно это штат Прокуратуры СССР был готов работать для нового Генерального даже сверхурочно.

А сегодня оказался особый день – в буфет завезли свежую рыбу: щуку, судака и нататению. По этому случаю тут царило просто праздничное оживление. В нарушение графика продажи продуктов по управлениям и отделам сюда набежали женщины со всех пяти этажей: прокуроры, следователи и даже помощники Генерального. У буфетчицы тети Лены была одна проблема – во что заворачивать рыбу. Оберточной бумаги у нее не было, это давний общесоюзный дефицит, и она весело кричала на всех, вплоть до прокуроров и следователей по особо важным делам:

– Документы мне не несите! В документы заворачивать не буду! Мне Генеральный запретил заворачивать в ваши документы!

– Да это из архива, старые бумаги! – уговаривали ее.

– Я не знаю – из архива или не из архива! Мне их читать некогда! Кулебякин прошлый раз колбасу завернул в секретные бумаги, а мне выговор объявили! У кого нет своей бумаги, в очередь не вставайте, не отпущу! Уже газету не могут выйти купить, обленились!

Я сидел в стороне, ел яичницу с колбасой, ожидая, когда подойдет моя очередь, и прикидывая, что взять: только судака на сегодняшний ужин с Ниночкой или взять уж полный набор – и щуку, и нататению. Из щуки можно сварганить уху. Только я-то уху не умею готовить, а вот умеет ли Ниночка?

Честно говоря, мне уже давно надо было пойти к Каракозу и Генеральному прокурору, доложить о приезде и принять дело по расследованию обстоятельств смерти Мигуна. Но это означало допросы Суслова, Андропова, Цинева – страшно подумать, а не только начать. Вот я и тянул, откладывал, вяло жевал яичницу, отвлекая себя воспоминаниями о Руденко и прочей ерундой. Никакой рыбы мне не хотелось, и все удовольствия с Ниночкой отошли в прошлое. Пойти бы сейчас напиться вдрызг, набуянить в ресторане, чтоб меня за аморалку просто выгнали из Прокуратуры…

Но в эту минуту в столовую вбежал Герман Каракоз. Видимо, кто-то успел стукнуть ему, что я здесь.

– Нет, ты смотри! – сказал он возмущенно. – Мы с Генеральным тебя уже час ждем, а ты тут яичницу жрешь! Пошли!

– У меня очередь за рыбой подходит, Герман.

– Переживешь, пошли!

– Никуда я не пойду! – заартачился я. – У меня дома пустой холодильник, я только приехал.

Действительно, пошли они на фиг с их вечной спешкой выслужиться перед начальством!

Каракоз понял, что без рыбы я из буфета не уйду. Он повернулся к буфетчице, сказал громко:

– Лена, оставь Шамраеву рыбу, полный набор. И мне заодно пару судаков.

– Хорошо, Герман Михайлович… – Буфетчица лебезила перед начальником Следственной части Прокуратуры Союза Германом Каракозом больше, чем даже перед Генеральным прокурором, поскольку Каракоз курирует ГУБХСС – самую страшную организацию для ресторанов, столовых и буфетов.

Мы с Каракозом поднялись лифтом на третий этаж, в кабинет Генерального. По дороге я ему скупо рассказал об инциденте в клубе имени Дзержинского. О том, что Пирожков, Андропов и Савинкин не разрешили мне осмотреть тело Мигуна.

– Ну так сделаешь эксгумацию, ерунда! – живо сказал он. – Пока ты ел свою яичницу, из КГБ пришли все документы, и я уже набросал постановление о возбуждении уголовного дела. Как только Генеральный подпишет – у тебя все права, делай что хочешь.

Для Каракоза вообще нигде и ни в чем не было проблем. Среднего роста, циничный, живой, веселый, полноватый, с темными блестящими армянскими глазами, всегда в новеньком генеральском мундире, сшитом из купленной в валютном магазине «Березка» тонкой английской шерсти, всегда в свежих модных рубашках и не по форме стильных французских галстуках, 45-летний Каракоз охоч до хорошеньких женщин и мужских застолий в загородных ресторанах, которые теперь называются новым словечком «поляны». Лет восемь назад он женился на племяннице Устинова, министра обороны СССР, и быстренько сделал стремительную карьеру от следователя городской прокуратуры до начальника Следственной части Прокуратуры СССР, на голову обогнав своих институтских сокурсников.

Миновав отделанную карельской березой приемную, где дежурили два новых помощника Генерального, мы вошли в кабинет Рекункова. Генеральный сидел за просторным письменным столом. Слева, на отдельном столике, – четыре телефона, в том числе два красных: «вертушка» – общесоюзный правительственной телефонной связи, и «кремлевка» – прямая связь с Политбюро. За широкими чистыми окнами, выходящими на Советскую площадь и памятник Юрию Долгорукому, основателю Москвы, по-прежнему шел занудный снег, отчего Москва даже в третьем часу дня была сумеречной, вечерней, и Генеральному пришлось включить в кабинете свет. Седой в свои 58 лет, высокий, но сутулый из-за былой многолетней необходимости второго лица склоняться перед начальством, Александр Михайлович Рекунков просматривал документы в лежащей перед ним на столе папке с грифом «КГБ СССР».

Я поздоровался. Он встал с кресла и протянул мне через стол сухую, жесткую руку, сказав бесцветно:

– Здравствуйте, садитесь.

Однако Герман живо сломал эту суконную официальность.

– Как вам нравится, Александр Михайлович?! – громко сказал он. – Леонид Ильич персонально поручил ему такое дело, а он стоит в буфете в очереди за судаками! Просто смех!

– Да, – так же бесцветно сказал Генеральный и снял очки. – Скажите, Игорь Иосифович, вы знакомы лично с товарищем Брежневым?

– Нет, Александр Михайлович, не имел такой чести.

– Но, кажется, вы уже однажды занимались каким-то делом по его заданию?

– Да. В 1979 году. Это было обычное дело, ничего особенного.

– Скромничает! – тут же воскликнул Каракоз. – «Ничего особенного!» Они тогда перевернули всю Москву, Закавказье и Среднюю Азию. Разоблачили огромную мафию по торговле наркотиками. О них даже «Голос Америки» передавал!

Рекунков поморщился. В ту пору он работал в Прокуратуре РСФСР, не знал подробностей этого дела, но слухи докатились и до него. Он сказал:

– Я слышал. Во всяком случае, именно вашей славе вы обязаны тем, что Леонид Ильич снова оказал честь Прокуратуре и доверил нам дело государственной важности…

Да, ловко он выразился, прямо скажем! С одной стороны – «оказал честь и доверил», а с другой – не было бы этого выскочки Шамраева, и Бог бы уберег Генерального от необходимости вести это расследование, вмешиваться в дела на Лубянке, а то и в Кремле.

Ясно, что Генеральный боится этого дела, как змеи гремучей, потому так внимательно и листает эту папку…

– Гм, дело, конечно, не простое, – тут же сменил тон Каракоз, постучал пальцами по полировке письменного стола и откинулся в кресле, словно отстранился от участия в этом деле.

Зазвонила «вертушка» – один из красных телефонов. Генеральный снял трубку.

– Слушаю… Да, получили… Не знаю, товарищ Цинев, еще не знаю… Обычным порядком, дело ведет следователь по особо важным делам товарищ Шамраев… Безусловно – строго секретно, это мы понимаем. Хорошо, буду держать вас в курсе, конечно…

Так, уже Цинев подключился – правая рука Андропова. Глядишь, через несколько минут и сам Суслов позвонит!

Между тем Генеральный осторожно опустил трубку на рычаг, вздохнул:

– В общем, принимайте дело, что я могу сказать? – и подвинул по столу эту папку в мою сторону. Мне показалось, что он сделал это даже с каким-то облегчением, словно тоже отстранился. – Но сначала прочтите вот это, – Рекунков открыл ящик своего письменного стола и протянул мне лист бело-кремовой бумаги с красным кремлевским грифом:

«Генеральный Секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Председатель Совета Обороны СССР Леонид Ильич Брежнев».

На листе было начертано неровным, обрывающимся почерком всего несколько слов:

«Рекункову.

Поручи твоему следователю тов. Шамраеву выяснить причины смерти Мигуна. Все полномочия – пускай докопается. Крайний срок – 3-е февраля.

Л. Брежнев».

Вот так. Коротко и ясно, с чисто партийной прямотой и мудростью: товарищу Шамраеву все полномочия, а его непосредственный начальник – Генеральный прокурор СССР – просто Рекунков, без имени-отчества, даже не «тов», а так – шестерка.

Нет, не ждать мне помощи или прикрытия от Генерального прокурора…

Я взял папку, вздохнул. После такой записочки от дела не увильнешь и в больницу не ляжешь – врачи из могилы поднимут. И с работы не уволишься – такое запишут в трудовую книжку, что и в дворники не примут. Вспомнилось из Грибоедова: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Любовь – не миновала, как-то оно будет с гневом?

Папка с наклейкой на серой коленкоровой обложке «КГБ СССР, строго секретно, дело № 16/1065» была без привычных тесемочек, а защелкивалась металлическим зажимом – явно импортная папочка, таких у нас не делают, хорошо работает административно-хозяйственный отдел КГБ, не то что у нас, в Прокуратуре. Я открыл папку. Поверх всех документов лежал составленный от моего имени предупредительным Каракозом проект Постановления о возбуждении уголовного дела:

Совершенно секретно

«Утверждаю»

Генеральный прокурор СССР Действительный Государственный советник юстиции А. Рекунков

ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ВОЗБУЖДЕНИИ УГОЛОВНОГО ДЕЛА

22 января 1982 года гор. Москва

Следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Союза ССР, старший советник юстиции И. Шамраев, рассмотрев материалы по факту смерти гр-на Мигуна С.К.,

УСТАНОВИЛ:

19 января 1982 года в 14 часов 37 минут в одной из явочных квартир, принадлежащих оперативной службе центрального аппарата Комитета Государственной Безопасности СССР, расположенной по адресу: Москва, улица Качалова, № З6-А, квартира 9, личным телохранителем тов. Мигуна майором госбезопасности Гавриленко А.П. был обнаружен труп гражданина МИГУНА Сергея Кузьмича, члена ЦК КПСС, депутата Верховного Совета СССР, генерала армии, первого заместителя Председателя КГБ СССР, с признаками насильственной смерти.

Ввиду того, что тов. Мигун С.К. занимал исключительно ответственное положение в партии и государственном аппарате, Политбюро ЦК КПСС постановило не оглашать истинные обстоятельства ухода из жизни тов. Мигуна и сообщить в печати, что смерть генерала Мигуна последовала в результате длительной болезни, в связи с чем органами КГБ было изготовлено соответствующее заключение медицинской комиссии, находящееся в данном деле.

Согласно представленным из КГБ СССР документам, на место гибели генерала Мигуна выезжала 19-го января с.г. специальная комиссия во главе с начальником Главследуправления КГБ СССР Курбановым Б.В. Из прилагаемых ниже документов следует, что при осмотре комиссией места происшествия было установлено, что смерть генерала Мигуна произошла ввиду огнестрельного ранения в область правого виска. Выстрел был произведен из личного оружия генерала Мигуна – пистолета «ПМ», калибра 9 мм, стреляная гильза была обнаружена и изъята при осмотре.

Поскольку спецследкомиссия КГБ СССР пришла к заключению, что гр-н Мигун не был убит посторонней рукой, а налицо самоубийство, Комиссия вынесла прилагаемое к делу постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.

Однако сегодня, 22 января 1982 года, в 5 часов 40 минут утра в Прокуратуру СССР поступило личное распоряжение Генерального Секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Брежнева Леонида Ильича о незамедлительном проведении более тщательного расследования причин гибели члена ЦК КПСС тов. Мигуна С.К.

В связи с этим Генеральным прокурором СССР отдано распоряжение о возбуждении уголовного дела по признакам возможного доведения до самоубийства гр-на Мигуна С.К.

Поэтому, принимая во внимание вышеизложенное и руководствуясь ст. ст. 108 и 112 УПК РСФСР,

ПОСТАНОВИЛ:

1. Отменить Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, составленное Главным следственным управлением КГБ СССР и санкционированное Председателем КГБ СССР тов. Андроповым Ю.В., – ввиду необоснованности.

2. Возбудить по факту смерти гр-на Мигуна Сергея Кузьмича уголовное дело.

3. Принять данное дело к своему производству.

Следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР,

Старший советник юстиции

И. Шамраев

– Ну? Как я за тебя поработал? – спросил Каракоз, когда я просмотрел это постановление. – Есть замечания?

– Есть, – сказал я. – Ты забыл после моей подписи поставить свою визу: «Согласен» – Начальник Следственной части Главного следственного управления Прокуратуры СССР, Государственный советник юстиции 3-го класса Герман Каракоз.

Я открыто смотрел ему в глаза, и он меня понял.

Конечно, он не забыл, а нарочно не поставил тут свою визу – на кой ему ставить свою фамилию в таком опасном, связанном с КГБ и Сусловым деле? Мне не отвертеться – это уже ясно, хотя я бы с большим удовольствием завернул в эту бумагу свежего судака в буфете. Но если он среди ночи шлет мне телеграмму с текстом о девочках, то я с ним сквитаюсь – пусть распишется в этом постановлении.

– Кстати, – сказал я, – почему ты вызвал меня по военной связи?

Каракоз тревожно взглянул на Рекункова, потом на телефонные аппараты сбоку от него и сказал, поспешно вставая:

– Потому что иначе ты бы не выбрался из Сочи еще неделю. А кому вести дело вместо тебя, мне, что ли? Пойдем. Ты будешь переделывать постановление или тебе и так годится?

– Я хочу посмотреть все документы, – сказал я. – Потом решу.

Черт возьми, даже в кабинете Генерального прокурора СССР нужно держать язык за зубами, потому что и его кабинет может прослушиваться отделом спецнаблюдения КГБ СССР. Вот и поработай тут!

– Пошли, пошли, – громко торопил меня Каракоз. – А то рыба кончится в буфете!

Часть 2

Вторая версия

22 января, 3 часа дня, Москва

– Ты или идиот, или прикидываешься! – сказал Каракоз, едва из приемной Генерального мы вышли в общий коридор. – Ты что?! Не знаешь, что нас могут прослушивать?!

Я психанул. Конечно, я знаю, что кабинет Генерального может прослушиваться спецслужбой КГБ. А тут – если Брежнев поручил нам такое дело, они наверняка уже включились. И кабинет Генерального, и кабинет Каракоза, и мой домашний, и рабочий телефоны у них уже, как мы говорим, «на кнопке». Не зря же именно в те минуты, когда я был у Генерального, ему позвонил Цинев. Напомнил! Но в такой обстановке как мне расследовать это дело? Я остановился посреди коридора и зло сказал Каракозу:

– Слушай, что происходит в Москве? Только не темни!

– Чудак! Я и не собирался, – Каракоз обнял меня за плечо и повел по коридору к лифту, оглядываясь, не слышит ли нас кто-нибудь. – Просто зачем трепаться там, где могут быть уши? Теперь я могу тебе сказать. Две недели назад в Москве началась операция «Каскад» – ты знаешь. С виду все нормально – борьба с коррупцией и левым бизнесом, которые подрывают основы социализма. Но есть нюанс. О подготовке этой операции не знали ни Мигун, ни Брежнев. Обрати внимание: операцию проводят ГУБХСС и Отдел внутренней разведки МВД. Когда такое было – чтобы без ведома Политбюро и без ведома Мигуна? А? Второе – в первые же дни операции они берут именно тех, от кого, как выяснилось, Мигун годами получал взятки, и передают эти материалы не Брежневу, а Суслову! Значит, не борьба с коррупцией вообще, а знали, кого берут и зачем. Готовились. А против кого? Ведь Мигун не просто Мигун, а близкий родственник Леонида Ильича. Ясно? Вот и Брежнев так думает. Все. Остальное ты прочтешь в деле…

– Подожди, что же мне, Суслова допрашивать?

– Суслова не допросишь, он в больнице с сердечным приступом. Лежит с 19-го и неизвестно, когда оклемается…

– Как?! Тоже с 19-го?

– А ты думал! Мигун застрелился после разговора с ним. Это ж не шутка! За это Брежнев тут же наорал на Суслова, и теперь оба лежат – один в больнице, другой на даче. Но 4 февраля заседание Политбюро по результатам операции «Каскад». Поэтому твой доклад по этому делу должен лежать на столе у генсека хотя бы за день до заседания. Пока! – закруглил Каракоз, выходя вмеcте со мной из лифта на пятом этаже.

Я понял, что больше ничего не выжму из Каракоза. Здесь, на пятом этаже, находится следственная часть нашей Прокуратуры – кабинеты прокуроров, следователей по особо важным делам, криминалистический кабинет и кабинет самого Каракоза, то есть слишком много посторонних ушей и глаз. Потому Каракоз и заторопился уйти. Но я удержал его:

– Последний вопрос. Откуда ты узнал про мою курортную девочку? Кто настучал?

– Не настучал, а протрепался просто из зависти. Твой друг – Коля Бакланов, – Каракоз кивнул в сторону кабинета моего приятеля и коллеги – «важняка» Бакланова. – Он сейчас работает с ГУБХСС. Как только кончил дело с икрой, сразу переключился на операцию «Каскад».

– Ну? А при чем тут я?

– А при том, что в Сочи у них целая бригада работает. Засекают людей с большими деньгами и ведут, раскручивают… Если хочешь узнать, сколько ты потратил там в кабаках на свою циркачку – зайди к Бакланову, он тебе скажет. Между прочим, старик, хорошая девочка? Подруги есть?

– А тебе своих мало?

– Мне всегда мало, ты знаешь, – сказал он не без гордости.

– Ладно, обойдешься. Пока, – я повернулся и пошел в свой, в конце коридора, кабинет.

По дороге я хотел зайти к Бакланову и всыпать ему за болтовню, но дверь его кабинета была закрыта – то ли в столовой стоит в очереди за рыбой, то ли где-то по делам шляется. Закрыты были и другие кабинеты. За их дверьми, в тишине и покое сейфов следователей по особо важным делам хранятся документы о десятках крупнейших ведомственных преступлений, каждое из которых могло бы стать сенсацией на Западе. Я поплелся в свой кабинет, все еще стараясь отвлечься от этой гэбэшной папки – дела Мигуна, которое было у меня в руках. Значит, Коля Бакланов – в операции «Каскад». Что ж, логично, если он в одиночку раскрутил махинации с черной икрой в министерстве рыбного хозяйства и отдал под суд двести человек, всю верхушку министерства вплоть до министра. Восемь лет они там втихаря отправляли за границу черную икру в консервных банках с этикеткой «Шпроты» и выручку – полновесную валюту – делили со своими западными компаньонами. Но тот же Баштанов, который разоблачил эту мафию и спас для государства, наверно, тонны черной икры на сотни миллионов золотых рублей, стоит, возможно, сейчас внизу, в столовой, в очереди за судаком и нататенией…

Я усмехнулся этой мысли и вошел в свой кабинет. Ничего не поделаешь, товарищ Шамраев, открывайте эту гэбэшную папочку и вникайте в дело. За то вам тут и зарплату платят и даже судаком иногда подкармливают по сети спецснабжения…

На титульном листе – красная эмблема КГБ: герб Советского Союза, а под ним – щит и меч. Дальше:

Совершенно секретно

ДЕЛО ПО ФАКТУ СМЕРТИ МИГУНА СЕРГЕЯ КУЗЬМИЧА

Начато: 19 января 1982 года

Количество документов – 9

Закончено: 21 января 1982 года

Листов в деле – 16

Документ первый:

ОТВЕТСТВЕННОМУ ДЕЖУРНОМУ КОМИТЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР

ТЕЛЕФОНОГРАММА-СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

19 января 1982 года в 14 часов 37 минут мною, личным телохранителем генерала Мигуна С.К. майором госбезопасности Гавриленко А.П., в спецпомещении КГБ, расположенном по адресу: Москва, улица Качалова, дом № 36-А, квартира № 9, обнаружено тело первого заместителя Председателя КГБ СССР генерала армии Мигуна Сергея Кузьмича с признаками насильственной смерти – огнестрельным ранением в область правого виска.

Впредь до Вашего распоряжения место обнаружения тела тов. Мигуна мной охраняется.

Сообщение принял – 19.1.1982 г. в 14 часов 37 минут.

Доложил тов. Ю.В. Андропову ЛИЧНО – 19.1.1982 г. в 14 час.

37 мин.

Ответственный дежурный по Комитету Госбезопасности СССР генерал-майор госбезопасности Никитченко О.С.

Москва, 19 января 1982 года

Документ второй:

ПРОТОКОЛ

осмотра места происшествия и наружного осмотра трупа

гор. Москва 19 января 1982 года

Начальник Главного следственного, управления КГБ СССР генерал-лейтенант госбезопасности Курбанов Б.В., согласно распоряжению Председателя КГБ СССР генерала армии тов. Андропова Ю.В. и руководствуясь ст. 178 УПК РСФСР, выехал на место обнаружения трупа генерала армии Мигуна С.К. и произвел осмотр места происшествия.

Осмотр производился в присутствии понятых: Куравлева Семена Ивановича и Лемина Виктора Васильевича, с участием судмедэксперта Бюро судмедэкспертизы при Мосгорздравотделе – кандидата медицинских наук Живодуева А.П., эксперта-криминалиста Центральной криминалистической лаборатории КГБ СССР – кандидата юридических наук Семеновского П.И.

Осмотр начат в 15 часов 50 минут и закончен в 18 часов 03 минуты при электрическом освещении и температуре +22 °С.

При осмотре установлено:

Квартира № 9 в доме № 36-А по улице Качалова являлась постоянным явочным местом встреч генерала Мигуна С.К. с «источниками» – оперативными агентами КГБ. Трехкомнатная квартира находится на 3-м этаже 12-этажного дома и состоит из большой передней размером 18 кв. метров, коридора, справа от холла расположена гостиная 12x8 метров, слева – кухня размером 15 кв. метров, дальше по коридору – спальня и кабинет. В гостиной пианино марки «Заря», стереопроигрыватель, телевизор и большой стол в центре комнаты.

Справа и слева от стола – два вишневого цвета кожаных дивана, столик красного дерева, бар красного дерева. Два окна гостиной выходят во двор, окна занавешены шторами синего цвета, пол застелен персидским ковром ручной работы. Вдоль левой стены книжный стеллаж с русскими и иностранными книгами популярных писателей – Пушкин, Толстой, Диккенс, Драйзер, а также современные западные издания – книги «КГБ», «Большой террор», «Горький-парк», журналы «Лайф», «Тайм».

Мебель в спальне, кабинете и кухне – импортная, чехословацкой мебельной фабрики, полы покрыты персидскими коврами ручной работы. В кабинете – письменный стол, диван, сейф, кресло и три стула. В сейфе две пачки денег – 115.840 рублей и 91 тысяча американских долларов (купюры по 100 долларов каждая).

Труп Сергея Кузьмича Мигуна находится в гостиной в сидячем положении, в кресле за обеденным столом, головой к столу с наклоном вправо, в правой руке пистолет «ПМ», глаза полуоткрыты, лицо залито кровью. Труп на ощупь теплый. На уровне правого виска имеется входное пулевое ранение круглообразной формы. Вокруг входного отверстия узкий в 1-4 мм темно-коричневый ободок, поверхностные слои кожи содраны, эпидермис подсох. В сантиметре от левого виска имеется выходное отверстие, края его выворочены наружу, неровные, неправильные, рана размером 2x2,5 см.

Согласно заключению судмедэксперта, выстрел произведен на расстоянии 4-5 сантиметров от поверхности кожи. На это указывает отсутствие разрыва кожи газами и несгоревшими порошинками. Ствол пистолета скорей всего был поставлен отвесно по отношению к поверхности кожи, так как входное отверстие образует правильный круг.

Пистолет «ПМ», обнаруженный в правой руке Мигуна С.К., калибра 9,00 мм, номер 2445-С по реестру личного оружия генералов и офицеров высшего состава КГБ является личным оружием генерала Мигуна С.К.

На полу возле трупа обнаружена стреляная гильза от данного пистолета.

В центре стола, перед телом Мигуна С.К. обнаружена предсмертная записка со следующим текстом, написанным на служебном бланке ген. Мигуна:

«ПРОЩАЙТЕ! В СМЕРТИ МОЕЙ ПРОШУ НИКОГО НЕ ВИНИТЬ ВО ВСЕМ ВИНОВАТ САМ. МИГУН».

Здесь же, на столе, обнаружена золотая шариковая авторучка Мигуна фирмы «Паркер», которой написана предсмертная записка.

По данным медицинского осмотра трупа, смерть Мигуна С.К. наступила примерно за 1 час 30 минут до осмотра тела.

При осмотре места происшествия производилось опыление следов и другие криминалистические мероприятия.

С места происшествия изъяты и приобщены к протоколу осмотра места происшествия:

– пистолет «ПМ», магазин с 8-ю патронами, одна стреляная гильза 9 мм калибра, предсмертная записка, авторучка фирмы «Паркер».

Изготовлен и приобщен к протоколу осмотра схематический план.

Труп вмеcте с одеждой направлен в морг Первого медицинского института на Большой Пироговской улице до распоряжения руководства КГБ СССР.

Начальник Главного следственного управления КГБ СССР

генерал-лейтенант госбезопасности Б. Курбанов

Эксперты: Живодуев А.П., Семеновский П.И.

Понятые: Куравлев С.И., Лемин В.В.

Документ третий:

ВЫПИСКА ИЗ АКТА

СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

трупа генерала армии тов. Мигуна С.К.

21 января 1982 года в гор. Москве, при ярком электрическом освещении ламп дневного света, в морге Первого Московского ордена Ленина медицинского института мною, главным судебно-медицинским экспертом погранвойск КГБ СССР, членом-корреспондентом Академии медицинских наук СССР, профессором, доктором медицинских наук, генерал-майором медицинской службы Тумановым Борисом Степановичем с участием медико-криминалистического эксперта, кандидата медицинских наук Живодуева А.П., в присутствии начальника Главного следственного управления КГБ СССР генерал-лейтенанта госбезопасности Курбанова Б.В. произведено вскрытие и судебно-медицинское исследование трупа первого заместителя Председателя КГБ СССР генерала армии Мигуна С.К.

В результате вскрытия и судебно-медицинского исследования трупа прихожу к следующему заключению:

Смерть Мигуна Сергея Кузьмича, 64-х лет, наступила 19 января 1982 года между двумя и тремя часами дня в результате огнестрельного повреждения, нанесенного в область правого виска пулей, выпущенной из пистолета системы «ПМ» 9-мм калибра, и произошла от разрушения мозгового вещества, жизненно важных центров и частей головного мозга.

Смерть наступила мгновенно.

Данные микроскопического и спектроскопического исследований входного и выходного отверстий, форма дефектов кожи, особенно почерневшие и закопченные лоскуты кожи вокруг входного отверстия, свидетельствуют о том, что выстрел был произведен почти в упор, с расстояния 4-5 сантиметров.

Направление выстрела, отсутствие на теле каких-либо других повреждений, кроме огнестрельной раны, отсутствие следов борьбы и самообороны, описанная в протоколе осмотра обстановка места происшествия и медико-криминалистические исследования дают основания полагать, что данное повреждение головы было нанесено собственной рукой, то есть смерть гр-на С.К. Мигуна наступила в результате самоубийства.

Подписи:

Б. Туманов

А. Живодуев

Б. Курбанов

Круглая печать.

Документ четвертый:

ОТВЕТСТВЕННОМУ ДЕЖУРНОМУ КГБ СССР

генерал-майору госбезопасности тов. Никитченко О.С.

от майора госбезопасности Гавриленко А.П.,

личного телохранителя генерала армии Мигуна С.К.

РАПОРТ

Докладываю о нижеследующем:

19-го января с. г. я и капитан госбезопасности Боровский М.Г. личный шофер генерала Мигуна С.К., в автомашине «Чайка» МОС 03-04, закрепленной за тов. Мигуном С.К., сопровождали генерала армии Мигуна С.К. в его поездке по служебным делам.

В 11 часов 53 минуты по приказу генерала Мигуна С.К. прибыли в ЦК КПСС, где я сопровождал тов. Мигуна до кабинета Секретаря ЦК КПСС тов. Суслова М.А. и ожидал его в приемной.

В 13 часов 47 минут тов. Мигун вышел из кабинета тов. Суслова и приказал шоферу капитану Боровскому следовать на улицу Качалова.

Прибыв к дому номер 36-А по улице Качалова, тов. Мигун С.К. в моем сопровождении последовал в дом.

Здесь тов. Мигун С.К. приказал мне ждать его в холле первого этажа. Поскольку инструкция правительства № 427 от 16 мая 1969 года предусматривает ситуации, когда присутствие телохранителей при личных контактах охраняемых лиц с нужными им людьми нежелательно, и учитывая, что квартира № 9 в доме 36-А по улице Качалова является явочной квартирой для встреч генерала Мигуна с его осведомителями и агентурой, я, как бывало и прежде, выполнил приказание тов. Мигуна и остался внизу, в холле дома 36-А.

За время моего пребывания там никакие люди в дом не входили и из дома не выходили.

Примерно через 20 минут шофер капитан Боровский М.Г. вошел с улицы и спросил, не знаю ли я, как долго задержится тов. Мигун С.К. и куда он поедет дальше. «Если он разрешит, – сказал капитан Боровский, – я бы сгонял на заправку к Тишинскому рынку, это две минуты!» Не желая беспокоить тов. Мигуна, мы подождали еще минут десять, после чего капитан Боровский из автомашины «Чайка» попросил радиотелефонистку спецслужбы КГБ соединить его по телефону с квартирой, где находился тов. Мигун С.К. Телефонистка сообщила, что телефон в квартире не отвечает. Обеспокоенный этим, но полагая, что тов. Мигун С.К. отдыхает, я поднялся лифтом к двери его квартиры № 9 и осторожно постучал в дверь условным стуком. Не дождавшись ответа, я позвонил в дверной звонок и снова не получил ответа. Действуя согласно инструкции № 427 пункт II «о чрезвычайных ситуациях», я весом своего тела вышиб дверь и увидел, что генерал Мигун С.К. находится мертвым в гостиной комнате, за столом, с пистолетом в правой руке и пулевым ранением в области правого виска, о чем я незамедлительно сообщил по телефону Вам, Ответственному дежурному КГБ СССР.

Посторонних лиц в квартире я не обнаружил, входная дверь была закрыта на замок, и у меня нет никаких оснований подозревать кого-либо в убийстве тов. Мигуна С.К. Лично я также никаких преступлений не совершал, а действовал согласно инструкции № 427 и приказаниям тов. Мигуна С.К.

Выполняя Ваше распоряжение, данное мне по телефону, я незамедлительно покинул квартиру, не прикасаясь к телу тов. Мигуна С.К. или другим предметам, и охранял квартиру до прибытия следственно-оперативной бригады КГБ во главе с генералом ГБ тов. Курбановым Б.В. о чем доношу.

Майор госбезопасности Гавриленко А.П.

Рапорт-объяснение отобрал

генерал-майор госбезопасности

Никитченко О.С.

19 января 1982 г., 16 часов 45 минут

Документ пятый:

ОТВЕТСТВЕННОМУ ДЕЖУРНОМУ КГБ СССР

генерал-майору госбезопасности

тов. Никитченко О.С.

от капитана госбезопасности

Боровского М.Г.,

личного водителя генерала ГБ Мигуна С.К.

РАПОРТ

Докладываю о нижеследующем:

18 января с. г. я и майор госбезопасности Гавриленко А.П., личный телохранитель тов. Мигуна С.К., сопровождали тов. Мигуна С.К. в его поездке по служебным делам.

Приблизительно в 13 часов 55 минут по приказанию тов. Мигуна С.К. я довез его в автомашине «Чайка» МОС 03-04, закрепленной за тов. Мигуном С.К., до дома № 36-А по улице Качалова, куда тов. Мигун С.К. ушел в сопровождении телохранителя майора Гавриленко.

После 20 минут ожидания я предположил, что тов. Мигун С.К. задерживается, и я, с его разрешения, могу подъехать на соседнюю, у Тишинского рынка, колонку, чтобы дозаправить бак.

Я сказал об этом майору Гавриленко А.П., который, как это часто бывало прежде, дежурил в вестибюле дома № 36-А. Майор Гавриленко А.П. посоветовал мне подождать еще несколько минут и, если тов. Мигун С.К. не появится, связаться с ним по радиотелефону, что я и сделал приблизительно в 14 часов 25 минут. Но телефон в квартире-явке тов. Мигуна не отвечал, о чем я незамедлительно сообщил майору Гавриленко А.П. Он тут же поднялся в квартиру № 9 и обнаружил там труп тов. Мигуна С.К., о чем я узнал позже, поскольку в квартиру сам не поднимался, а дежурил, согласно приказанию майора Гавриленко А.П., у подъезда, не допуская в дом посторонних до прибытия следственно-оперативной группы КГБ во главе с генералом госбезопасности Курбановым Б.В.

Ничего подозрительного за время моего пребывания у дома № 36-А по улице Качалова я не наблюдал, приказания генерала Мигуна С.К. не нарушал, о чем доношу.

Капитан госбезопасности Боровский М.Г.

Рапорт-объяснение отобрал

генерал-майор госбезопасности

Никитченко О.С.

19 января 1982 г., 16 часов 55 минут

Документ шестой: отрывной лист из личного блокнота Мигуна с грифом:

ПЕРВЫЙ ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КОМИТЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР ДЕПУТАТ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР ГЕНЕРАЛ АРМИИ С.К. МИГУН

Текст от руки, почерк разборчивый, с нажимом:

«ПРОЩАЙТЕ!

В СМЕРТИ МОЕЙ ПРОШУ НИКОГО НЕ ВИНИТЬ,

ВО ВСЕМ ВИНОВАТ САМ.

МИГУН».

Я посидел над этим документом. С характером мужик: по-военному коротко, четко и ясно. Размашистая внятная подпись. Почерк округлый и ровный – все-таки учителем был в молодости, почерк с годами не меняется. Я записал себе в блокнот: «Почему телохранитель не проводил его на 3-й этаж?» – и стал читать дальше.

Документ седьмой:

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА

заседания Коллегии Комитета Государственной Безопасности СССР

20 января 1982 года в 16 часов в г. Москве (пл. Дзержинского, 2) состоялось внеочередное заседание Коллегии КГБ СССР. Ввиду экстренности заседания члены Коллегии – Председатели КГБ союзных республик – в Москву не вызывались.

Присутствовали: Председатель Комитета тов. Андропов Ю.В., заместители Председателя Комитета тов. тов. Цинев Г.К., Пирожков В.П., Чебриков В.М., Панкратов Л.И., Матросов Ю.А. и другие ответственные работники КГБ СССР.

От ЦК присутствовал – Заведующий отделом административных органов тов. Савинкин Н.И.

Всего присутствовало 14 человек.

Председательствовал на Коллегии тов. Андропов Ю.В. Вел протокол – начальник канцелярии тов. Баранов Ю.Н.

Слушали: доклад тов. Андропова Ю.В. о чрезвычайной обстановке, возникшей ввиду гибели тов. Мигуна С.К.

Юрий Владимирович Андропов сообщил о том, что 19 января 1982 года на одной из явочных квартир выстрелом в висок покончил жизнь самоубийством тов. Мигун С.К. Причиной самоубийства генерала Мигуна послужило разоблачение его многолетних связей с незаконной деятельностью крупных расхитителей государственной собственности и другими хозяйственно-экономическими преступлениями, данные о которых получены в ходе проводимой ГУБХСС МВД СССР операции под кодовым названием «Каскад». Ввиду грозящего отстранения от должности и привлечения к партийной и судебной ответственности, тов. Мигун С.К. покончил с собой.

Тов. Андроповым Ю.В. предлагается план мероприятий, позволяющих сохранить спокойствие в центральном и периферийных аппаратах КГБ, вскрыть допущенные тов. Мигуном нарушения по службе административного характера, а также активизировать работу аппарата КГБ СССР с тем, чтобы в дальнейшем избежать тех отрицательных и порочных результатов в работе, которые были допущены в бытность тов. Мигуна С.К. первым заместителем Председателя КГБ СССР.

Выступили: Тов. тов. Савинкин, Цинев, Чебриков, Пирожков, Матросов, Черкасов.

Постановили:

1. Выступления в протокол не заносить.

2. Принять к сведению сообщение тов. Андропова Ю.В. о том, что самоубийство тов. Мигуна С.К. произошло в результате малодушия.

3. Принять к исполнению переданное тов. Савинкиным Н.И. указание правительства о нежелательности компрометации правительственных органов и руководства КГБ как внутри страны, так и за рубежом фактом самоубийства члена ЦК КПСС зам. Председателя КГБ СССР тов. Мигуна С.К.

В связи с этим:

а) строго засекретить факт самоубийства тов. Мигуна С.К.;

б) изготовить медицинское заключение о смерти тов. Мигуна С.К. в результате тяжелой болезни;

в) на основе этого медицинского заключения поручить ТАСС опубликовать некролог о смерти первого заместителя Председателя КГБ СССР тов. Мигуна С. К;

г) произвести косметическую обработку лица тов. Мигуна С.К. с тем, чтобы скрыть следы пулевого ранения;

д) выставить тело Мигуна С.К. на два часа 22 января 1982 года в клубе имени Дзержинского только для прощания с ним близких родственников и сотрудников покойного, не допуская в зал посторонних лиц и иностранных корреспондентов;

е) захоронить тело тов. Мигуна С.К. на Ваганьковском кладбище. Похороны произвести по второму разряду с отданием воинской чести.

4. Должностные функции первого заместителя Председателя КГБ СССР временно распределить между тов. тов. Циневым, Чебриковым и Пирожковым.

5. Принять решение об отказе в возбуждении уголовного дела по факту гибели тов. Мигуна С.К. ввиду ясности случая.

Подписано: Председатель Коллегии Комитета Государственной Безопасности СССР

генерал армии Ю. Андропов

Секретарь Коллегии

генерал-майор Ю. Баранов

Дальше можно было не читать – липовое медицинское заключение о болезни (гипертонический криз, сердечная недостаточность и т.п.) и формальное «Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела ввиду ясности случая». Ладно, подведем итоги. Как говорила моя еврейская бабушка: «Что имеем с гуся?»:

а) Мигун застрелился после визита к Суслову, но – только ли в результате этого визита? б) где те документы, которыми уличал его Суслов? в) почему телохранитель не проводил его до 3-го этажа? г) где пистолет Мигуна, авторучка, стреляная гильза, ключи от квартиры? Впрочем, то, что мне не прислали это все вмеcте с делом, к Мигуну отношения не имеет. Это мелкая месть Пирожкова или начальника следственного управления Курбанова – хотят, чтобы я все-таки сам, лично притащился к ним в КГБ. Значит, этот пункт отбросим. Остаются три вопроса. Прямо скажем, и этого предостаточно!

Я перелистал дело Мигуна с конца на начало. Отпечатанное Каракозом постановление следователя Шамраева о возбуждении уголовного дела по факту смерти Мигуна лежало передо мной – чистенькое, еще не подписанное ни мной, ни Генеральным прокурором. Ну что, товарищ Шамраев, подписываем? Впрягаемся в это дело?

Я достал сигарету, закурил и тут же сам поймал себя на этом жесте. Интересно! Прежде чем ставить свою подпись под этим, возможно, смертельным для меня документом, я закурил. А как же Мигун перед самоубийством? Ведь он курил, да и пил, я сам это видел неоднократно. Последний раз месяца три назад я видел его на партактиве в Колонном зале Дома союзов, точнее – в буфете: он сидел там с Юрием Брежневым и еще с кем-то за бутылкой коньяка и курил, я хорошо помню. Так неужели перед тем, как пустить себе пулю в висок, он не выкурил сигарету и не хлопнул хоть рюмку коньяку? Между тем в протоколе осмотра места происшествия нет ни слова о каком-нибудь окурке или коньяке.

Я взглянул на часы. Было около пяти, через несколько минут Курбанов и все Следственное управление КГБ разъедутся по домам, они там по-армейски сидят от звонка до звонка. В телефонном, с грифом «секретно, для служебного пользования», справочнике правительственных учреждений я нашел прямой телефон Главного следственного управления КГБ СССР и набрал номер.

– Лидия Павловна, добрый вечер, это Шамраев из Прокуратуры. Можно Бориса Васильевича?

– Минутку, – сказала секретарша Курбанова, а через несколько секунд в трубке прозвучал голос ее начальника:

– Курбанов слушает.

– Добрый вечер, это Шамраев. Нельзя ли мне сегодня получить приложение к делу генерала Мигуна – его пистолет, гильзу, ключи от квартиры на улице Качалова?

– Такая срочность? – усмехнулся его голос.

Я промолчал. Срочность или не срочность – это уже мое дело.

– Хорошо, если вам это нужно, заезжайте к нам, пакет будет ждать вас внизу, у дежурного. Только имейте в виду, что пистолет уже вычищен, без пороховой гари. Кто же знал, что будет повторное следствие?

– А как насчет его записных книжек? И я хотел бы допросить его сотрудников, в том числе телохранителя и шофера.

– Их показания есть в деле. Мы считаем, что этого вам достаточно. Вы должны понимать, что генерал Мигун и его окружение связаны не только с внутренними делами в стране. Специфика их работы…

– Мои вопросы не будут касаться специфики их работы.

– Не знаю… Допрашивать сотрудников Комитета вам может позволить только Юрий Владимирович Андропов, – сказал он голосом, завершающим разговор.

– Извините, Борис Васильевич, Прокуратура Союза, как вы знаете, не нуждается в чьих-то разрешениях, – разозлился я. – Все, что мне нужно, – это их адреса. И адреса понятых, которые были при осмотре места происшествия.

– Я не думаю, что без разрешения Юрия Владимировича они будут отвечать на ваши вопросы, – снова усмехнулся его голос. – Понятые – тоже наши работники. Как вы понимаете, в таком деле случайных людей быть не могло.

Во время этого разговора я, даже не видя его, чувствовал в его тоне эдакую высокомерность гэбэшного генерала к докучливой маленькой пешке – следователю какой-то там прокуратуры. Точно такой же тон был три часа назад у Пирожкова. Я спросил:

– Скажите, а вы-то можете ответить на мои вопросы без разрешения Андропова?

– На какие именно?

– Сергей Кузьмич курил?

– Что? Что? – спросил он удивленно.

– Я спрашиваю: генерал Мигун был курящий?

– Да. А что?

– Спасибо. Вы можете дать мне адрес его вдовы?

– На какой предмет? – насторожился он.

– Борис Васильевич, – сказал я примирительно. – Вы же понимаете, что я не могу вести следствие, даже не поговорив с его вдовой. Или для встречи со мной ей тоже нужно разрешение Андропова?

– Хорошо, – буркнул он. – Ее адрес будет в том же пакете с вещдоками [3], у дежурного…

Тот же день, 17.40

Явочная квартира Мигуна на улице Качалова в точности соответствовала описанию «Протокола осмотра места происшествия и наружного осмотра трупа». Персидские ковры, импортная мебель, мягкие кожаные диваны, дверь с выломанным телохранителем Мигуна английским замком отремонтирована и опечатана, но следы свежего ремонта налицо. В гостиной и других комнатах – объемные, моющиеся финские обои с приятным давленым узором – мечта московских домохозяек. На окнах синие шторы, под потолком люстра «Каскад» с тройным переключателем светового режима, новинка отечественной электротехники.

Но люстра «Каскад» меня мало интересовала. Первое, что здесь бросалось в глаза, – идеальная чистота. В квартире, где произошло самоубийство, где побывали следователи, понятые, медицинские эксперты, – было абсолютно чисто. То есть – Курбанов был так уверен в том, что после них уже не будет никакого доследования, что разрешил произвести уборку. Придется допрашивать уборщицу, хотя, подумал я, и уборщица у Мигуна – гэбэшница, конечно.

Я поискал глазами пепельницы. Конечно, они были пусты. Но они были – хрустальные, фарфоровые и чугунные пепельницы в каждой комнате. И одна стояла в гостиной – на полированном обеденном столе с замытыми пятнами крови… Значит, Мигун курил до последнего дня. Если бы он бросил курить хотя бы за день до смерти, здесь не было бы ни одной пепельницы – те, кто бросают курить, убирают все пепельницы и не разрешают курить гостям. Это я знаю по себе. Итак, Мигун курил, но перед самоубийством не сделал и затяжки, иначе в пакете с вещдоками, который мне выдали в КГБ, вмеcте с ключами от квартиры и парадного входа в дом № 36-А, вмеcте с именным, инкрустированным пистолетом Мигуна, стреляной гильзой и чуть сплющенной пулей, которая прошла через черепную кость покойника, был бы и этот окурок.

Вслед за пепельницами я занялся баром.

Бар был чешский, из темного дерева, с электрической лампочкой внутри. Она осветила мне целую батарею бутылок – армянский и французский коньяк, импортную и советскую водку, рижский бальзам в керамической бутылке, шотландское виски, грузинское вино, шампанское – короче, на все вкусы. Некоторые бутылки коньяка и водки были початы. Конечно, это еще не говорило о том, что хозяин квартиры держал всю эту батарею лично для себя, но и не отрицало того, что он мог и любил выпить. Но он не выпил перед смертью. Иначе в акте судебно-медицинской экспертизы значилось бы, что в организме Мигуна обнаружены следы алкоголя. Итак, он не пил и даже не курил перед смертью. Вот так. Приехал от Суслова (почему сюда, а не домой или не к себе в кабинет?), сел за стол, открыл блокнот, написал предсмертную записку, положил рядом с собой авторучку, достал из кармана пистолет, поднес к виску и – нажал курок. Деловой человек, прямо скажем!

Я сёл к столу в то же кресло, в котором сидел свои последние минуты Мигун. Я положил перед собой его предсмертную записку и авторучку и полез в боковой карман пиджака как бы за пистолетом. Стоп! А где были его пальто или шинель, все-таки январь на улице. Или он прямо в шинели пришел с улицы, сел в шинели к столу в гостиной и пустил себе пулю в голову? Ни в рапортах телохранителя и шофера, ни в протоколе места происшествия нет ни слова о том, как он был одет: в шинель, в парадный мундир, в штатский костюм?

Я достал из кармана пиджака болгарские сигареты «ВТ», чиркнул спичкой и пошел к открытой форточке покурить. Заодно подумал, что и Мигун мог перед смертью покурить у окна. Глядя на этот все падающий и падающий за окном московский снег и эту кирпичную стену какого-то гаража во дворе, он мог попрощаться мысленно с этим грешным и прекрасным миром, где он, прямо скажем, совсем неплохо прожил свои 64 года. Затем он докурил последнюю сигарету и… Я бы на его месте просто швырнул окурок в форточку за окно. А дальше? Вернулся бы к столу? Снова сел в кресло, перечитал свою записку, вытащил пистолет? Или пустил себе пулю в лоб тут же, у окна?

Я присел на корточки в надежде найти пепел на ковре у окна. Но пепла не было. Мог ли он стряхивать пепел в форточку за окно? Окно было рядом – с двойной рамой и двумя форточками: одна открыта наружу, на улицу, вторая – в комнату. Но когда я, привстав на цыпочки, протянул руку подальше в форточку, чтобы сбросить пепел, я вдруг увидел то, что заставило меня забыть и о сигаретах, и о коньяке, и обо всех этих тонкостях индуктивно-дедуктивного метода.

Верхний край наружной деревянной форточки был с двумя отщеплинками. С двумя небольшими деревянными отщеплинками, которые торчали чуть наружу. Сверху они были припорошены снегом, но низ отщепов был свеж, как будто раму в этом месте отковырнули совсем недавно – ну, несколько дней назад.

Я принес к окну стул, а из кабинета настольную лампу, чтобы осветить это любопытное место. Следственного чемодана с лупой и набором других инструментов при мне не было – поехал, называется, на осмотр места происшествия, дубина стоеросовая! Но кто мог подумать, меня же интересовали только пепельницы и бутылки… Впрочем, и без лупы тут была отчетливо видна полукруглая, в разрыве деревянной ткани ложбина глубиной в три, примерно, миллиметра. Я вытащил из целлофанового, опечатанного сургучом пакета желтовато-стальную пулю, которая три дня назад завершила биографию первого заместителя Председателя КГБ СССР. Рыльце пули было чуть сплющено, как и положено при встрече с черепной костью, но ее холодное круглое тельце калибра 9 мм было не покорежено, и, держа эту пулю за самый край, за донышко, я приложил ее к этому крохотному желобку, этой выщерблинке. Пуля легла в нее, точно вписав свое тельце в отрезок этой окружности. Конечно, нужно будет произвести баллистическую экспертизу, но и так было видно, что пуля летела из комнаты наружу, задела форточку и отщепила край дерева.

Вылетев из окна, она должна была угодить в стену точно такого же нового соседнего дома на уровне второго или третьего этажа и упасть куда-то во двор, юркнуть в метровый снег, который все идет и идет, вынуждая местного дворника сдаться перед силами природы и покорно ждать конца снегопада. Я спрыгнул со стула и вышел из квартиры № 9. В коридоре я наобум позвонил в соседнюю квартиру – никто не ответил. Из следующей квартиры была слышна громкая музыка, на мой звонок в двери показалась толстая девушка в свадебной фате.

– Извините, – сказал я ей. – У вас не найдется бинокля!

– Чиво? – изумилась невеста.

Но в четвертой по счету квартире лично из рук внука бывшего министра морского флота Бакаева я получил цейсовский бинокль и даже детскую подзорную трубу. Я вышел на улицу.

У подъезда стояла служебная «Волга», выделенная мне на этот вечер дежурным помощником Генерального прокурора. В машине, слушая «Маяк» сидел молодой голубоглазый водитель – Саша Лунин. Я велел ему въехать во двор дома и светом фар осветить кусок стены противоположного дома между вторым и третьим этажами.

То была непростая задача. Саша почесал в затылке, но справился с ней: въехав во двор, он закрепил задние колеса «Волги» парой камней, а передок машины поднял домкратом. Дальний свет мощных фар «Волги» осветил мне стену напротив окон квартиры Мигуна. Подойдя к ней вплотную, я стал в бинокль пристально осматривать стену.

И я нашел то, что искал, – на белой стене дома черную выбоину.

Под этой выбоинкой я мысленно очертил себе квадрат снега и приказал Саше опустить передок машины и посветить мне. И вслед за этим я, к Сашиному удивлению, стал рыться там в снегу голыми руками.

Очень скоро руки замерзли, и я уже клял себя за поспешность. Конечно, все это можно было сделать завтра и куда профессиональней: вызвать роту солдат и просеять тут весь снег. Но в каждом деле есть азарт, когда отступать кажется не по-мужски. Саша глядел на меня иронично, желтые пятна окон соседних домов дразнили меня всплесками домашнего смеха, мерцанием телевизионных экранов и громкой музыкой. Там, в приятном тепле нестандартно-барских квартир этих новых многоэтажных домов, построенных на тихой улице Качалова специально для правительственной и научной элиты, люди пили чай и вино, слушали музыку, гуляли на свадьбе или смотрели по телевизору очередную серию военного детектива «Семнадцать мгновений весны» с Тихоновым в главной роли. А я копался в этом снегу у них под окнами. Но чем больше я злился (на кого? на самого себя?), тем упрямей запускал окоченевшие, красные уже руки в снег и шарил там, будто проверял свой характер. Лишь когда сердце уже заходилось от мороза, я выдергивал руки, отогревал их дыханием, а потом заставлял себя снова шарить в этом снегу. Ноги давно промокли, намокли и штанины брюк и рукава пальто, пиджака и рубахи – не закатал их, конечно, по глупости, – но когда собрался сдаться и плюнуть на это дело, – именно в этот момент левая рука, не веря самой себе, вдруг ощутила меж растопыренными указательным и безымянным пальцами нечто гладко-металлическое и холодно-скользкое. Пуля! Я вытащил ее так, как она мне попалась, – зажав растопыренными окоченевшими пальцами. Вытащил и чуть снова не уронил, потому что пальцы правой руки, которыми я хотел перехватить пулю за ее сплющенное свинцовое рыло, уже не сгибались. Так, даже не осмотрев пулю, я сунул ее вмеcте с левой рукой в карман и быстро, теперь уже как мог быстро, почти бегом ринулся со двора в дом. Не потому что спешил осмотреть пулю, а просто потому, что промерз до костей.

– Все! – сказал я на ходу водителю. – Гаси!

У подъезда под красивым бетонным козырьком стояла юная пара в импортных дубленках и пыжиковых шапках. Они посмотрели на меня с удивлением, как на бродягу или жулика, который вынырнул из темного двора, но мне было не до них. С трудом попав в замок наружной двери подъезда, я даже не стал дожидаться лифта, а бегом взбежал по лестнице на третий этаж, в квартиру № 9. Здесь, оставляя на коврах мокрые следы, я напрямую прошел к бару. Я вытащил первую попавшуюся в руки бутылку финской водки, зубами – поскольку деревянные пальцы не слушались – свинтил ее металлическую пробку и прямо из горлышка хватанул большой емкий глоток. Один, второй, третий. И перехватил воздух открытым ртом, чувствуя, как отпускает, отпускает, отпускает мою окоченевшую душу…

Согревшись, я снял трубку, набрал домашний номер Светлова. После трех длинных гудков услышал голос Оли, жены Марата:

– Алло!…

– Привет, – сказал я. – Это Игорь. Как жизнь?

– Привет, – ответила она натянутым, выжидательным тоном.

– А где твой? Можно его?

– Хм, – саркастически хмыкнул ее голос. – Он уже час, как у тебя. По его словам. Вы б хоть сговорились сначала! – И тут же короткие гудки отбоя. Бросила, значит, трубку.

Так. Подвел я Светлова. В который раз уже. Я набрал номер своего домашнего телефона, ожидая, что скорей всего там вовсе не ответят, что Ниночки уже нет в моей холостяцкой квартире, а вместо нее меня ждет записочка типа «А пошел бы ты!…»

Но трубку там сняли сразу, и веселый Ниночкин голосок, сопровождаемый какой-то громкой джазовой музыкой, которую она явно силилась перекричать, сказал:

– Алло! – и, видимо, в сторону: – Тамара, сделай потише! – и опять мне: – Слушаю.

– А что там за Тамара такая? – спросил я.

– Это ты, Игорь? – музыка на том конце провода, то есть у меня в квартире, стала потише. – Ты где? У нас гости!

– Какие гости?

– Ну как – «какие», Марат Светлов.

– А что за Тамара?

– А Тамара – это моя подруга из циркового училища. Марат попросил пригласить для него. Давай, приезжай быстрей! А то вся закуска кончится…

– Дай мне Марата.

Короткая музыкальная пауза, голос Светлова:

– Привет, старик! Ты где?

– Я на месте происшествия, на улице Качалова. Значит так: бери девочек в охапку и подваливай сюда, срочно!

– Зачем? – изумился он.

Я не мог сказать ему этого по телефону: и телефон этой квартиры, и, я думаю, мой домашний, были уже «на кнопке» в КГБ. Поэтому я не мог сказать Светлову, в чем дело, и принялся ломать комедию:

– Ну, я тебе говорю! Тут есть и виски, и бренди – как раз под вашу закуску, – и прервал его возражения: – Не обсуждаем!

По этой давней, еще с периода совместной работы в Краснопресненском районе, реплике «Не обсуждаем!» он понял, что речь идет не о продолжении вечеринки. А я продолжал развязно:

– Значит так: бери всю закуску, уложи ее в мой чемоданчик, который у меня у окна, за письменным столом, и валяйте сюда, ты слышишь?

У окна, за письменным столом, стоял у меня дома мой следственный чемодан.

– Слышу. И девочек брать? – спросил Марат недоверчиво.

– Ну, а как же без девочек, чудила? Конечно! Улица Качалова, 36-А, у входа нажмете кнопку, квартира девять. Пока! Только не забудь закуску!

Пусть там, где нас сейчас слушают и пишут на пленку, считают, что следователь по особо важным делам Шамраев, злоупотребляя своим служебным положением, решил угостить своих друзей государственным, из бара покойного Мигуна, французским коньяком и другими напитками. Завтра это занесут в мое личное дело, которое стоит в картотеке КГБ рядом с личными делами на всех сотрудников нашей Прокуратуры, вплоть до Генерального и буфетчицы тети Лены. Но мне наплевать, мне сейчас позарез нужны два понятых и Светлов с его нюхом прирожденной сыскной ищейки. Потому как это странное самоубийство – человек перед смертью даже сигарету не выкурил, но зачем-то стрелял в форточку.

Тот же вечер, 21 час с минутами

Из всех областей деятельности юриста самое интересное, на мой взгляд, – предварительное следствие. Над адвокатом, судьей или прокурором стоят клиенты, начальство или правительство. Они, как извозчика, понукают юриста, диктуют ему и маршрут, и конечную цель его работы, и очень часто наша советская юриспруденция под давлением этих сил превращается просто в законодательный произвол.

Но «при производстве предварительного следствия ВСЕ решения о направлении следствия и производстве следственных действий следователь примет САМОСТОЯТЕЛЬНО, за исключением случаев, когда законом предусмотрено получение санкции от прокурора», – сказано в статье 127 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР. Таким образом, любой следователь – сам себе хозяин. Перед ним конкретные факты и конкретные поступки людей. Ну, чем не работа писателя-романиста, с той только разницей, что ты не имеешь права ничего выдумывать или подтасовывать, как делают это товарищи писатели, а вынужден охотиться только за правдой, потому что от этого зависят судьбы не каких-то там вымышленных Отелло или Раскольниковых, а самых что ни на есть из плоти и крови Ивановых, Петровых, Рабиновичей и Брежневых. Да и твоя собственная судьба, что немаловажно…

Сама по себе пуля девятого калибра, найденная мной во дворе, – ерунда, железка. То, что она вылетела во двор через форточку, тоже пока еще ни о чем не говорит, а вот то, что я нашел ее во дворе не в присутствии двух понятых – свидетелей, а лишь при шофере – это с моей стороны преступление, любой суд может отклонить эту улику. Конечно, при том правовом произволе, который царит вокруг, можно и пренебречь формальностями – и протокол изъятия пули оформить позже, но… грамотность следствия – показатель профессионализма следователя.

Поэтому я сидел на кухне в служебно-явочной квартире покойного товарища Мигуна С.К., пил чай из предварительно проверенного на свет (нет ли на нем отпечатков пальцев) стакана и ждал прибытия понятых – Ниночки и какой-то там Тамары, а вмеcте с ними и Светлова с моим следственным чемоданом. В этой квартире произошло кое-что и кроме самоубийства, и я не уйду отсюда, пока не осмотрю здесь со Светловым каждый миллиметр, и каждую ворсинку в этих замечательных персидских коврах, и каждое пятнышко на этой импортной мебели. Но теперь это будет сделано по всем правилам закона – в присутствии понятых и с помощью хотя и простых, но достаточных для начального этапа следствия инструментов. По этой части Светлов еще больший мастер, чем я, ему в Уголовном розыске чуть не каждый день приходится заниматься осмотрами мест происшествий, у него и глаз навострен, и нюх натаскан. Еще бы! В Москве ежедневно совершается три-четыре умышленных убийства, десятки и сотни разбоев и грабежей и – по статистике – 4 тысячи случаев крупного и мелкого хулиганства. Поэтому оперативно-следственная служба МУРа – это опытные и цепкие профессионалы, особенно в расследовании преступлений против личности. Мы, следователи Союзной Прокуратуры, чаще всего имеем дело с преступлениями против государства, а осмотры мест преступлений, особенно – кровавых, в нашей практике явление не частое…

Ну, а что касается Следственной части КГБ СССР, то она у нас самая слабая! Во-первых, безответственность перед законом отучает следователей КГБ работать грамотно и приучает пренебрегать деталями, а во-вторых, кадры в КГБ набирают не по деловым качествам, не по призванию или таланту, а в первую очередь по анкетным данным – партийность, национальность и социальное происхождение. Но трудно найти талантливого юриста, у которого все генеалогическое древо было бы идеально-партийно гладким, без родственников за границей, без еврейской крови, без репрессированных винно или невинно предков, без так называемой моральной неустойчивости и так далее.

А если такой самородок и отыщется, то еще вопрос, захочет ли он работать в КГБ… Потому они и проморгали эту выщерблинку в форточке, и не указали, во что был одет Мигун в момент самоубийства, и не сделали графической экспертизы его предсмертной записки…

Звонок в дверь прервал мои размышления над стаканом чая. Светлов, Нина и ее подруга Тамара заявились шумно, с моим следственным чемоданом, с магнитофоном, пакетами с едой и даже с бутылкой шампанского. Едва перешагнув порог и увидев просторный холл-прихожую, где на стенах висели оленьи рога и галерея ярких африканских масок, Ниночка воскликнула:

– Ух ты! Вот это да! Обо что ноги вытереть?

На рантах ее черных, на высоком каблучке сапог были бусинки тающего снега.

– Ладно, шагайте так, – сказал я великодушно, но Ниночка по своей провинциальной манере еще оглядывалась в поисках половика или хотя бы веника, а затем решительно присела на стул и стала снимать сапожки.

– Вот еще! – сказала она. – Буду я по такому паркету следить! Знакомься, моя подруга Тамара, наездница. – И прислушалась: – А где хозяева? Кто тут живет?

Мы со Светловым переглянулись. Похоже, он не ввел их в курс дела, сказал, наверно, «едем в одно место, там все увидите», и правильно сделал, но теперь надо было либо выкручиваться и врать, либо говорить все начистоту. Я выбрал второе, и сказал:

– Вот что, девочки. В этой квартире на днях произошло преступление. Поэтому вы тихо посидите на кухне, ничего там не трогайте, никакую посуду, а мы с Маратом пока тут поработаем.

Тамара – высокая черноглазая девица с худенькой ломкой талией, но с крепкими ногами и с прямыми сильными плечами, молчала, осваивалась. Она сняла на руки Светлова пальто, а затем протянула ему правую ногу, чтобы он снял ей сапог. Похоже, она уже забрала власть над начальником третьего отдела Московского уголовного розыска, да и не мудрено – она подняла ногу так высоко и прямо, что открылась вся телесная перспектива ее колготок.

Тем временем Ниночка оживленно вскинула на меня свои голубые глазки:

– Преступление?! – воскликнула она. – Про которое тебе Марат в Сочи рассказывал?

А я-то считал ее полной глупышкой!

– Ладно, – сказал я ворчливо. – Без вопросов. Марш на кухню. И дайте мне что-нибудь поесть, я жрать хочу – умираю…

Через несколько минут мы с Маратом приступили к осмотру квартиры. Я ввел его в курс дела, показал задетую пулей раму форточки и саму пулю, найденную мной во дворе, а дальше ему уже ничего не нужно было объяснять, он все понял. Его живые карие глаза блеснули азартом, куда-то подобрался его уже откровенно наметившийся животик, и движения стали скупыми, точными.

– Так, – сказал он, надевая резиновые перчатки, которые привез в моем следственном чемодане. – Девочки сидят в прихожей! Можно дышать, но двигаться нельзя и главное – ничего не трогать! Когда мы проверим кухню – пересядете туда.

– А музыку можно включить? – робко спросила Ниночка.

– Ладно, музыку можно, – разрешил он.

– А можно посмотреть, как вы работаете? – спросила Тамара.

Он не смог ей отказать, но сказал сурово:

– Смотрите. Но только издали. И – никаких вопросов!

После этого он словно забыл о ней. То есть, может быть, где-то внутри и помнил, и чуть наигрывал на наших зрительниц, но только чуть-чуть, самую малость. Во всем остальном он был сосредоточенно-серьезен, внимателен к любому пустяку и неразговорчив. Наверно, в эти минуты мы с ним были похожи на двух хирургов, которые, натянув резиновые перчатки, приступили к сложной операции. При этом ведущим хирургом был Светлов, а я легко согласился на роль его ассистента.

– Пинцет!… Лупу!… Посвети мне сбоку… Порошок… Магниевую закись…

Каждый стакан, бокал, рюмку Светлов брал за донышко и осматривал в косых лучах электрической лампы, каждое подозрительное пятнышко на мебели посыпал специальным порошком для выявления дактилоскопических узоров, и все это он делал быстро, с привычной, почти конвейерной сноровкой.

– Чисто… Чисто… Чисто…

С кухней мы управились довольно быстро, за какие-нибудь пятнадцать минут. Ни на посуде, ни на мебели тут не было никаких следов. Вообще – никаких. Ни на одном стакане, ни на чашках, ни на ручке холодильника, ни на спинках стульев – нигде. Светлов посмотрел на меня выразительным взглядом, и мы даже не стали это обсуждать: ясно, что уборку на кухне делала не простая домработница.

Мы пересадили девочек на кухню и разрешили им не только слушать магнитофон, но и приготовить ужин. А сами перешли в квартиру. И тут, на пороге прихожей и гостиной Светлов сделал первое открытие, честь которого потом долго оспаривала Ниночка. Он сказал:

– Дед, посмотри сюда, на пол.

Я посмотрел, но ничего не увидел. Чистый паркет был слегка увлажнен нашими следами.

– Петя! – сказал он насмешливо, совсем как в студенческие годы, когда мы, четверо обитателей комнаты № 401 на четвертом этаже общежития юридического факультета МГУ в Лосиноостровской, звали друг друга не по именам, а просто «Петями». – У твоей внучки следовательский взгляд, я возьму ее в МУР и дам ей звание лейтенанта. Смотри: во всей квартире ковры, а в прихожей нет даже коврика!

Действительно, в гостиной, спальне и в кабинете были ковры, даже в коридоре лежала ковровая дорожка, а в прихожей – нет. Это было нелепо. Светлов стал на четвереньки и, вооружившись лупой, принялся исследовать плинтусы у стен и у дверей. Через минуту он поднялся и торжественно показал мне добытую из-под щели в плинтусе толстую зеленую нитку.

– Конечно, здесь был ковер, – сказал он. – Ноги-то надо было вытирать. Женись на Ниночке – хорошая будет хозяйка…

В гостиной и спальне мы ничего не нашли, кроме отмеченных в гэбэшном протоколе и уже почти замытых на столе и под столом пятен крови.

На всякий случай мы сделали с этих пятен соскобы, но это было уже скорей формальностью, чем делом.

Последнее, второе открытие мы сделали через час, когда девочки уже истомились ждать нас к ужину и заскучали. В кабинете Мигуна за батареей парового отопления, скрытой письменным столом, мы нашли стопку завалившихся туда пожелтевших расчерченных карандашом листов со столбцами цифр и другими пометками – записи, которые делают картежники при игре в преферанс. Я в этой игре ничего не понимаю, но Светлов, который брал не одну картежную малину уголовников, сказал сразу:

– По крупному играли. А эти инициалы тебе пригодятся.

Самым интересным в этих листках были не цифры ставок, выигрышей и проигрышей, а инициалы игроков.

Придется мне над этими инициалами поломать голову. Закончив осмотр квартиры, мы сфотографировали и выпилили из оконной рамы потревоженный пулей кусок деревянной форточки. И только после этого сели с девочками пить чай и шампанское. Было около двенадцати ночи, глазки у наших подруг уже слипались от скуки и усталости. Тамара порывалась смыться домой, но Светлов положил перед нею свое красное удостоверение, где на обложке было вытиснено золотом – «Московский уголовный розыск. МВД СССР», а внутри значилось: «Полковник милиции Светлов Марат Алексеевич, начальник 3-го отдела», и сказал:

– Понятая Тамара! Мы держим вас здесь не как поклонники ваших прелестных ножек, а в связи с чрезвычайным государственным делом. Сиди тихо и не канючь. Через полчаса подпишешь протокол осмотра этой квартиры и после этого мы тебя отвезем домой. Ясно?

По-моему, на нее это подействовало сильнее любого обхаживания. Она спросила:

– А потом вы куда поедете?

– Потом мы забросим эти материалы в Институт судебных экспертиз и Марат поедет ко мне. Нам еще нужно кое-что обсудить, – сказал я.

Марат посмотрел на меня удивленно. Он собирался домой, но я добавил:

– Твою жену я беру на себя. Ты мне действительно нужен.

– А можно я тоже к вам поеду? – спросила Тамара, и я понял, что теперь Светлов никуда от меня не денется, во всяком случае – этой ночью.

Той же ночью.

– Тот, кто замывал следы и убрал ковер из прихожей, – тот и убил твоего Мигуна, – сказал Светлов.

– И стрелял в форточку? – спросил я насмешливо.

– Не знаю. Если это не самоубийство, то убийство – третьего не дано…

– Глубокая мысль!

– Подожди. Строим гипотезу: а) разговор с Сусловым и разоблачение в связях с левым бизнесом – лучшее прикрытие для оправдания и инсценировки самоубийства. Верно? б) Мигун приехал от Суслова. Его кокнули и инсценировали самоубийство. И в) Суслов слег в больницу для вящей убедительности, что он к этому не имеет отношения.

– Но зачем стрелять в форточку? – упрямо повторял я. – И как они могли знать, что он поедет не домой, к жене, не в свой кабинет, а именно туда, где его ждет засада?

– Этого я не знаю… Но если это самоубийство – откуда вторая пуля? – моим же оружием отстаивал свою версию Светлов.

Разговор происходил в полтретьего ночи в моей однокомнатной квартире у метро «Аэропорт». Мы с Маратом сидели вдвоем в туалете, да простит мне читатель эту бытовую подробность. Наши девочки утомленно спали: Нина на кухне, на уложенном на пол матрасе, а Тамара – в комнате, в моей постели, которую мы с Ниной уступили нашим гостям. Жена Светлова, конечно, не поверила моим телефонным уверениям в срочности и важности наших дел и после третьего моего звонка просто отключила телефон, а Светлов махнул рукой: «семь бед – один ответ». К двум часам ночи девочки уснули, а мы с Маратом тихо заперлись в кабинке совмещенного с ванной туалета. Мы дымили нещадно и тихо обсуждали версии гибели Мигуна.

– А если просто какой-нибудь грабитель залез в его квартиру? Или какая-нибудь западная разведка?

– Да? – усмехнулся Светлов. – И при этом выбрали день, когда Мигун поругался с Сусловым?

– Что ж, – вздохнул я, – придется проверять все версии. Жаль, что Институт судебных экспертиз завтра не работает. Мы только в понедельник узнаем – Мигун стрелял в форточку или не Мигун…

Я вытащил из кармана несколько стандартных типографских бланков, которые заполнил тут час назад в одиночестве, пока Светлов был занят со своей Тамарой делами менее прозаическими. То были наброски «плана расследования по делу о смерти С.К. Мигуна». Здесь было все – от эксгумации трупа и графической экспертизы текста предсмертной записки Мигуна до судебно-биологической и баллистической экспертиз двух пуль и допроса всех родственников, близких и сотрудников Мигуна, а также допрос Суслова, Андропова, Курбанова. Здесь были разделы: «мотивы возможного убийства», «круг лиц, потенциально заинтересованных в смерти Мигуна», «способы проникновения в квартиру», «орудия преступления», «исследование одежды потерпевшего» и так далее.

– Фью! – присвистнул Светлов. – Уже составил? Когда же ты успел? Дай взглянуть…

Он просмотрел мой план, приговаривая: «Так… так… так… это лишнее… это – да… годится». Я усмехался, наблюдая за ним. Он еще не знал, зачем я так поспешил с этим планом. Проглядывая мои записи, он вел себя как профессор, который проверяет контрольную работу студента-первокурсника. При всем том, что мы с ним провели вмеcте не одно дело и знаем друг друга больше двадцати лет, в каждом из нас сидит, хоть и глубоко затаенное, самомнение профессионального превосходства. Я считаю, что у оперативников Уголовного розыска нет широты взгляда, чтобы охватить событие во всех взаимосвязях с общественными проблемами, то есть, нет криминологического чутья, а он уверен, что мы, «важняки», не умеем из массы конкретных событий и фактов выхватить самую главную нить, которая напрямую ведет к преступнику, или, иными словами, что у нас нет криминалистического нюха. И теперь я как бы держал перед ним экзамен на следственную смекалку и, судя по его периодическим – «это ни к чему», «это туфта», «это лишнее», – с трудом тянул на тройку с плюсом.

– Ну, ничего, старик, – сказал он покровительственно. – Планчик годится. Но сроки ты себе поставил, извини, не управишься!

– Один, конечно, не управлюсь, – сказал я. – А с тобой – может быть.

– Со мной? – изумился он.

– В понедельник буду просить начальство, чтобы тебя перевели в мою бригаду. Со всем твоим отделом.

– Ну, это – фиг! – сказал Светлов и встал весьма решительно. – Во-первых, меня тебе не дадут. Я прикомандирован к ГУБХССу, к Малениной. И кроме того, меня совсем не тянет влезать в это дело. Советом подсобить могу, тем более, что у Ниночки такие подруги. Но влезать в это дело официально – извини. У меня дети. Я еще жить хочу. Тут Андропов фигурирует. Суслов! Ты что?! На фиг! Моя хата с краю!

Какой-то шорох за дверью заставил нас оглянуться. Светлов открыл дверь.

– Господи, что тут происходит? – под дверью туалета стояла полураздетая, в моем домашнем халате, Тамара. – Я думала, тут просто занято, а они курят!

Часть 3

Суббота – «нерабочий» день

Суббота, 23 января, 10 утра

А снег все шел. Заметь белых разлапистых хлопьев скрывала очертания домов и деревьев. Улицы были пусты, лишь группы алкашей торчали у дверей винно-водочных магазинов – ожидали открытия. Но в метро было оживленней: веселая, никогда не унывающая молодежь в шерстяных и байковых лыжных костюмах шумно ехала к Белорусскому и Савеловскому вокзалам, чтобы оттуда махнуть за город, в заснеженные подмосковные леса. Им не было никакого дела до Мигуна, Суслова и Брежнева. Они себе живут, катаются на лыжах, хохочут, валяются в снежных сугробах, целуются обветренными губами и не знают, что, может быть, в эти дни решается судьба их правительства, а значит – и их собственная.

Я и сам не знал этого в то субботнее утро, я просто тихо выбрался из своей квартиры, где еще спали Ниночка, Светлов и Тамара, и поехал в Прокуратуру, чтобы в тишине своего кабинета на свежую голову еще посидеть над планом следствия.

В Прокуратуре тоже стояла субботняя тишина. Запертые двери кабинетов, пустые, чисто подметенные коридоры с бархатными дорожками. Лишь на пятом этаже, в кабинете Бакланова, стучала пишущая машинка. Я без стука, по-приятельски отворил дверь. И мне показалось, что Коля Бакланов, мой приятель и коллега, чуть вздрогнул от неожиданности, но справился тут же с испугом и сказал:

– А, это ты? Привет. Получил новое дело? Слыхал, слыхал! Ну, и как идет? – при этом он, словно невзначай, прикрыл папкой какие-то машинописные листы.

– Раскачиваюсь, – сказал я. – А что у тебя?

Восемь лет назад, когда я только пришел в Прокуратуру Союза, Бакланов – высокий, худой, далеко за сорок, – был тут уже ведущей фигурой, опытным следователем по особо важным делам, и охотно учил меня уму-разуму, особенно за кружкой пива в соседней, в Столешниковом переулке, пивной. Но последние годы мы с ним вроде сравнялись и по опыту, и по важности расследуемых дел, и хотя я по-прежнему считаю Бакланова куда квалифицированней себя и старше, в пивную мы почему-то стали ходить все реже и еще реже стали посвящать друг друга в свои дела. Наверно, поэтому он сказал:

– У меня? Да так, текучка… – и вставил сигарету в свой неизменный янтарный мундштук.

– Хорошая текучка! – усмехнулся я. – Каракоз сказал, что ты заварил эту кашу с «Каскадом»…

Насчет «заварил кашу» я перебрал, это было обычной подначкой, но Бакланов откинулся в кресле, сказал сухо:

– Я? Я ничего не заваривал. Меня прикрепили к ГУБХСС, только и всего. А Каракоз за эти сплетни…

Телефонный звонок прервал его, он снял трубку.

– Слушаю, Бакланов… Доброе утро, Надежда Павловна… Гм… – Он покосился на меня. – Можно я позвоню вам минут через пять? Вы дома или… Нет, у меня все готово, но… Да, вы угадали. Я вам через пять минут позвоню. – Он положил трубку и молча уставился на меня, явно ожидая, когда я уберусь из его кабинета.

– Это Надежда Маленина? – спросил я.

– Да, – ответил он нехотя. – А что?

– Она мне нужна. Она дома или в ГУБХССе?

– Она на работе. А зачем она тебе?

– Да так, пустяк… – Я усмехнулся. – Текучка… – И хотел уйти, уже взялся за дверь.

Но Бакланов вдруг встал.

– Игорь, я хочу тебе кое-что сказать. Конечно, лучше бы это сделать в пивной, но времени нет. Послушай. Дело, которое тебе всучили, – не для тебя. Подожди, не обижайся. Просто ты зря будешь надрываться, но как раз этого тебе лучше не делать, поверь.

– Почему?

– Старик, я не могу тебя во все посвящать, – сказал он. – Просто я к тебе хорошо отношусь, ты же знаешь. И я тебя по-дружески прошу – возьми больничный лист и свали с этого дела. Хотя бы на неделю. Поезжай в санаторий, я тебя устрою в любой, возьми с собой твою девочку, хоть трех! А через десять дней все изменится, поверь…

– Что изменится?

– Старик, не пытай меня. Просто поверь – не нужно тебе лезть в это дело.

– Коля, мы свои люди, – сказал я совершенно спокойно. – Через десять дней очередное заседание Политбюро. Когда ты говоришь, что что-то изменится, ты это имеешь в виду?

– Ну, ты даешь! – он хмыкнул и покачал головой. – Ох, эта вечная подозрительность! Сядь, поговорим. Хоть мне и некогда, но…

Я не сел, я продолжал стоять у двери. Бакланов обошел стол, прикрыл дверь у меня за спиной.

– Игорь, – сказал он мягко. – Я к тебе хорошо отношусь, я помогал тебе все эти годы. Так?

– Так, – сказал я, потому что это было правдой.

– Теперь слушай. Где, когда и что изменится, – произнес он с нажимом, – я тебе не скажу. Но запомни: если ты не будешь вгрызаться в это дело – тебя ведь никто не заставляет вгрызаться на всю катушку, – а проведешь его так… ну… не мне тебя учить, ты понимаешь?

Я молчал. Он не дождался ответа и продолжил:

– Короче. Посмотри в будущее. Все может измениться, а нам такие, как ты, нужны.

– Коля, уж не в министры ли ты метишь?

– М…к! – сказал он огорченно. – Я с тобой по-дружески…

– По-дружески – что? Толкаешь меня замять убийство?

Он долго смотрел мне в глаза. Почти минуту. И было так тихо, словно мы с ним были только вдвоем во всей этой заснеженной Москве. Потом он повернулся, обошел свой стол, сел в кресло и сказал устало, почти безразлично:

– Извини, старик. Считай, что этого разговора не было.

Я пожал плечами и взялся за дверную ручку.

– Но имей в виду, – услышал я у себя за спиной. – Если наши дороги сойдутся…

– То что? – повернулся я в уже открытой двери.

Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся прокуренными зубами:

– Там будет видно… Извини, мне нужно работать.

Я плотно закрыл дверь его кабинета. Практически Коля Бакланов молчаливо подтвердил, что Мигуна убили, и заодно вызвал меня на профессиональную дуэль. Но в таком случае без Светлова мне не обойтись. Я спустился на третий этаж к дежурному по Прокуратуре:

– Мне нужна машина. На весь день.

И пока он звонил в гараж и вызывал машину, я сел и на бланке Прокуратуры Союза ССР привычно отстукал два коротких служебных письма: запрос в Московский уголовный розыск о всех совершенных 19 января на территории Большой Москвы преступлениях и распоряжение начальнику Главпочтамта Москвы Мещерякову о выемке и доставке в Прокуратуру СССР следователю Шамраеву всей почтово-телеграфной корреспонденции, поступающей на имя С.К. Мигуна по его служебному и домашним адресам. Это были чисто формальные первичные следственные действа. Арест на корреспонденцию мы, следователи, накладываем почти по каждому делу. Подмахнув эти бумаги, я положил их на стол перед дежурным прокурором и попросил:

– Отправьте, пожалуйста, сегодня.

– Машина внизу, – сказал он. – «МОС 16-54». Водитель Саша Лунин, вы его знаете.

10 часов 35 минут

Такого аврала, какой я увидел в то субботнее утро в Главном управлении по борьбе с хищениями социалистической собственности, я не видел давно. На всех пяти этажах ГУБХСС, расположенного на Садово-Сухаревской в старинном зеленом особняке, где бальные залы и гостиные давно разгорожены под следственные кабинеты, шла напряженная и шумная работа – инспекторы, старшие инспекторы и инспекторы по особо важным делам ГУБХСС МВД СССР совместно с милицейскими следователями допрашивали в кабинетах арестованных по операции «Каскад» деятелей подпольного бизнеса: московских, кавказских и среднеазиатских махинаторов, смещенных директоров крупных торгов, винзаводов, мясо-молочных комбинатов и магазинов.

Я поднялся на третий этаж, к заместителю начальника Главного управления полковнику Малениной, но выскочивший из ее кабинета модно одетый инспектор Саша Сычов, мой ученик, который лет пять назад проходил у меня практику, сказал:

– Ой, здрасте! Вы к Надежде Павловне?

– Да.

– Ее здесь нет.

Я кивнул на полуприкрытую дверь кабинета:

– А кто там?

– Я там допрашиваю очередного лимонщика [4], начальника сочинского курортторга. Кстати, он сказал, что это вы привезли его из Адлера. Спасибо, нужный мужик.

– А что у вас происходит? Что за аврал?

– Ужас! Не говорите! – улыбнулся Саша. – Операция «Каскад» – слыхали?

– Немножко… – улыбнулся я.

– А знаете, откуда взялось это название? Подмосковный электроламповый завод выпускал такие модерновые люстры, с тройным режимом света, «Каскад» называются – мечта домохозяек. Моя жена мне уши пропилила: достань, и все! А как достанешь – у них вся продукция шла налево, все сто процентов. А ревизию – ни-ни, на шаг к заводу не подпускали, потому что директор завода – племянник Мигуна. Но дней десять назад Маленина дала «добро» и – понеслось! И племянника взяли, и еще сотни – раскручиваем коррупцию и мафию, как вы учили…

Я снова улыбнулся. Вот она, ирония судьбы. Жизнь генерала Мигуна оборвалась под люстрой «Каскад», которую под его прикрытием выпускал его родной племянник. Неисповедимы пути Господин – так, кажется?

– Но почему аврал? Почему в субботу допросы? Это же не положено? – спросил я словоохотливого Сашу.

– Ой, да кому сейчас до церемоний?! Такие хлевы расчищаем – в день по сто арестов! По всему МВД аврал!

– И в Институте судебных экспертиз?

– А как же! У них вообще завал – в две смены работают и без выходных.

– А где Маленина?

– Она в «Новом Здании», на Огарева. Хотите, я вас свяжу? Она с нами на прямой связи.

– Нет, спасибо, я лучше к ней сам подъеду.

– Как хотите, пока! – и Саша Сычов убежал по коридору в другой кабинет, и я услышал оттуда его молодой нетерпеливый голос:

– Таня, ты уже час как обещаешь вернуть магнитофон! Невозможно работать – один магнитофон на трех следователей! И это в век электроники!…

Я спустился вниз, к своей машине:

– Улица Огарева.

Садовое кольцо летело под колесами машины, на Петровке мы сделали левый поворот и через полминуты прокатили мимо знаменитой Петровки, 38, – Главного управления внутренних дел Москвы, где расположен легендарный Московский уголовный розыск. Здесь, возле ворот дежурной части МУРа, тоже было необычное для субботы оживление: штук восемь новеньких западногерманских полицейских «мерседесов», перекрашенных под наш милицейский цвет, «Волги» с форсированными двигателями, инспекторы милиции с собаками и одетые в штатское оперативники.

– Никак случилось чего в Москве? – сказал мне водитель.

Я пожал плечами. С виду Москва была все та же – шел тихий спокойный снег.

11 часов 10 минут

Московский Центральный телеграф на улице Горького знают все. Сразу за Центральным телеграфом на тихой и короткой улице Огарева длинное, семиэтажное, песочного цвета здание – тоже известно – МВД СССР. Грузовикам здесь проезд запрещен, а каждую проезжающую по улице легковую машину пристальными взглядами провожают дежурящие у здания постовые милиционеры и еще человек пять переодетых в штатское агентов, которые с якобы праздным видом дефилируют по обеим сторонам улицы. Ни одна частная машина не имеет права останавливаться на этой улице – к вам немедленно подбежит дежурный орудовец-регулировщик и скажет резко, категорично: «В чем дело? Проезжай! Живо!» С чего бы это? Почему такие строгости? Даже у здания КГБ на Лубянке нет такой открытой усиленной охраны.

Честно говоря, раньше я не придавал этому особого значения. Ну, хочет министр МВД Щелоков свою власть показать, – и ладно. Застроили пустовавший между Центральным телеграфом и своим зданием просвет, соорудили тут на паях с министерством связи еще одно, узкое модерновое девятиэтажное «Новое здание», которое мало кому бросается в глаза, и даже вывески на нем никакой нет, считается, что это новый флигель Центрального телеграфа – и на здоровье. Мало ли у нас другие министерства расширяются? Каждый чиновник хочет сидеть в отдельном кабинете, а число их все растет и растет, тем паче в МВД. Но в то утро я понял, что дело тут вовсе не в амбициях Щелокова. Наша черная «Волга» с московским номерным знаком [5] притормозила возле дежурившего на тротуаре милиционера, я протянул ему свое удостоверение следователя Прокуратуры СССР, и он сличил фотографию на удостоверении с моей физиономией, а затем махнул рукой: «Проезжайте». Снег у подъезда «Нового здания» был укатан автомобильными шинами, следом за нами подкатила еще одна московская «Волга», а у подъезда стояли два милицейских «мерседеса», «Жигули», два «пикапа» с надписью «РЕМОНТНАЯ» и мясо-молочный фургон. В каждой машине дежурил водитель в штатском и переодетые в штатское милицейские агенты – совсем как во время горячей операции «Каскад», подумал я, здорово они развернулись.

Я прошел мимо этих машин, кивнул какому-то знакомому оперативнику, снова показал удостоверение дежурному капитану милиции.

– К кому? – спросил он.

– К Малениной, – сказал я.

– Вы заказывали пропуск?

– Я? – спросил я удивленно. – Я следователь по особо важным делам Союзной Прокуратуры!…

– Минуточку, – он снял телефонную трубку внутреннего коммутатора, доложил кому-то: – Тут к полковнику Малениной из Союзной Прокуратуры… – Затем выслушал ответ и спросил у меня: – Вы от товарища Бакланова?

– Да, – соврал я, не моргнув глазом, только для того, чтоб не терять попусту время на разговоры с этим капитаном. От Бакланова, так от Бакланова – какая мне разница?

– Второй этаж, пожалуйста, – сказал он и вернул мне удостоверение. – Можете раздеться в гардеробе.

Я прошел в гардероб-раздевалку, повесил на вешалку свою видавшую виды форменную шинель и теперь, в форменном мундире старшего советника юстиции, вообще мало отличался от снующих по вестибюлю милицейских чинов. Да, неплохо они тут устроились, в «Новом здании», подумал я, оглядывая высокие, в два этажа, сводчатые окна, мраморную отделку стен, и мягкие ковровые покрытия в коридорах, и бесшумный лифт со стальной табличкой «Мэйд ин Джермани». Не то что в нашей обшарпанной Прокуратуре. Но в следующую минуту мне уже было не до этого, прямо скажем, завистливого любопытства.

В пустом и светлом коридоре второго этажа я отчетливо услышал властный грудной голос Надежды Павловны Малениной:

– …Какого х… пропала слышимость?! Гуревич, я тебе руки обломаю! Включай мне звук немедленно!

Так, усмехнулся я, Надя Маленина в своем амплуа. Ей нравилось материться, нравилось щеголять в голубом парадном полковничьем кителе (и он действительно шел к ее голубым глазам, белой коже и русым, с небольшой рыжинкой волосам), но еще больше ей нравилось открыто и громогласно поливать всю нашу систему, коррупцию в министерствах, колхозный строй – все, о чем мы говорим только дома, в кругу очень близких людей, да и то после третьей бутылки водки.

Жена крупного армейского генерала и заместитель начальника ГУБХСС – она могла себе это позволить…

– Ты слышишь, Гуревич?…твою мать! – разносилось по всему коридору.

– Надежда Павловна, я… товарищ полковник, я думал… – послышался чуть искаженный эфиром и явно смущенный голос какого-то Гуревича. – Там ведь и… все-таки дочка Леонида Ильича…

Ого! Дочка Брежнева! Это уже становилось интересно. Я приблизился к полуоткрытой двери и увидел, что это вовсе не кабинет, а зал – точь-в-точь такой же зал, как в Дежурной части Московского уголовного розыска, только с аппаратурой куда поновей: экраны теленаблюдения, установки магнитофонной записи, видеомагнитофоны, пульты дистанционной слежки… Маленина стояла ко мне спиной, напряженно, всей фигурой подавшись к центральному пульту. Рядом с ней стояли три генерала и два полковника, а за пультом, во вращающемся кресле сидел капитан инженерно-технической службы и по бокам от него, у небольших экранов – еще какие-то технические чины.

– Не твое дело, Гуревич, чья там дочка! – остервенело сказала в микрофон Маленина. – Звук!

– Слушаюсь, товарищ полковник, – отозвался голос бедняги Гуревича, и тут же без паузы возникло шумное дыхание с женским пристоном:

– Еще!…

– А почему ты не можешь Гиви помочь? – спросил мягкий, хорошо поставленный мужской баритон.

– Отстань! Я тебе уже сказала почему!

– Когда она это сказала? – воскликнула в зале Маленина. – Ну, Гуревич! Такой момент пропустил! Не прощу!… Будем гнать жидов из органов, товарищ министр!

Генералы повернулись к Малениной чуть в профиль, и я узнал в одном из них министра МВД СССР генерала армии Николая Щелокова, а в другом – генерал-майора Алексея Краснова, нового, после погибшего в Афганистане Папутина, начальника Отдела внутренней разведки МВД СССР.

– Нет! – сказал вдруг женский голос и тут же перешел в плач: – Я не могу! Не могу!… Я старая! Я старая!…

– Не кричи, – сказал баритон. – Неудобно, там гости…

– Да плевала я на твоих гостей! В гробу я их видела! – закричал женский голос. – У меня жизнь прошла, жизнь! Я бабушка уже! Старуха!…

– Перестань, перестань… – увещевал мужской голос. – Просто сегодня ты не в ударе, придешь завтра. Заодно привези Гивины бриллианты, раз ты ничего для него не можешь сделать…

– Тебе лишь бы бриллианты!!! – взорвался женский голос. – На! На! Все эти цапки!

В эфире послышался звон падающих на пол предметов.

– Сука! – прокомментировала Маленина. – Бриллиантами швыряется!

– Подожди! Подожди! – снова мягко сказал баритон. – При чем тут эти сережки и браслеты?! Дай, я тебя умою. Вот так. Глупенькая, я же не для себя прошу. Я понимаю, пока был Мигун, для Гиви ничего нельзя было сделать, никакие бриллианты не помогали, но теперь…

– Она мне их не отдаст! – плача сказал женский голос.

– Кто?

– Бугрова, Ирка! – всхлипнул женский голос. – Она мне обещала через своего хахаля освободить вашего Гиви, но тот отказался, он Мигуна боялся!

– Но Мигуна уже нет…

– Ну, я не знаю, что делать… Пусть он подождет немножко!

– Он и так уже три года ждет… Ладно, я знаю, что делать, – сказал мужчина решительно. – Я у нее сам заберу бриллианты и отдам Чурбанову, и все будет в порядке…

– Юра не возьмет, – сказал женский голос. – Он сейчас в святого играет.

– Посмотрим! От таких бриллиантов еще никто не отказывался. Ладно, пошли, а то там гости скисли уже. Идем, я тебе спою твою любимую.

«Я ехала домой… – запел баритон. – Я думала о вас! Тревожно мысль моя то путалась, то рвалась…»

– К чертям! – в сердцах сказала Маленина. – У меня уже шесть бобин его песен! Пора брать этого певца. Если его взять, он тут же расколется, родного папу продаст…

Я на всякий случай отошел от двери шагов на двадцать, к окну. Лучше бы я никогда не стоял возле нее, лучше бы я сидел дома с Ниночкой, лучше бы я не выезжал из Сочи, а остался там дворником, сторожем, каким-нибудь спасателем на детском пляже! Прав Каракоз – вот в чем истинный смысл «Каскада»! Не в жулье, которое они сейчас сажают пачками, не в борьбе с коррупцией за чистоту советской экономики и всей системы. «Каскад» – это Мигун, Галя Брежнева, интересно, – кто следующий? А жулье и всяких подпольных воротил они берут для того, чтобы иметь на Брежневых компромат. «Будем гнать жидов из органов!» – сказала Маленина, и я подумал: вот сука! Не ты ли прошлым летом зазывала меня в командировку, в Алма-Ату, открыто предлагая сказочную дорогу вдвоем в двухместном купе международного поезда «Москва – Пекин»?

Возбужденный голос Малениной прервал мои воспоминания:

– Не может быть, чтоб она не знала об этих пленках! Я с этой старой лахудры глаз не спущу!… – тут ее голос осекся в каких-нибудь двух шагах от меня. Я повернулся от окна и увидел ее растерянное, побелевшее лицо. – Игорь?

Рядом с нею шли министр внутренних дел Николай Щелоков и начальник отдела разведки Алексей Краснов. Все трое даже не сказали мне «здрасте». Маленина тут же оглянулась на дверь зала, мысленно оценивая расстояние от меня до этой двери и пытаясь сообразить, мог ли я что-нибудь слышать, а Краснов – маленький, с палкой, 50-летний хромоножка – нахмурился:

– Как вы сюда попали?

Я пожал плечами:

– Я, собственно, к Надежде Павловне.

– И вы давно здесь?

– С полминуты…

Похоже, я сказал это с достоверной естественностью – тень настороженности ушла с их лиц. Щелоков и Краснов двинулись дальше по коридору, а Маленина тут же с чрезмерной теплотой взяла меня под локоть:

– Игорек, пойдем ко мне в кабинет. Сто лет тебя не видела! Как сын? Как дела?

– У тебя и тут свой кабинет?

– А как же! Идем в гору! Пора навести порядок в этих хлевах. Я слышала – ты отдыхал где-то на юге? Везет же людям!…

Похоже, она несла эту чушь, чтобы не дай Бог не донеслись до меня еще какие-нибудь звуки из зала негласной слежки. И так, держа меня под руку и словно случайно касаясь моего плеча своей упругой грудью, она провела меня в дальний конец коридора, ключом отворила какой-то без таблички кабинет. Да, это был роскошный, почти министерский кабинет! С приемной, отделанной карельской березой, с мягкой мебелью и бюро для секретаря, а следом за приемной шел уже собственно кабинет – с огромными окнами на тихую улицу Огарева, с люстрой «Каскад» над письменным столом, с двумя кожаными диванами и баром в углу, с персидским ковром на полу. Маленина усадила меня на диван возле бара и налила в хрустальные рюмки французский «Наполеон».

– За встречу, старичок! Ты – единственный мужик, с кем я не трахнулась, хотя очень хотела когда-то! Я постарела, а? Будь!

Она залпом выпила полную рюмку коньяку и посмотрела, как я чуть пригубил, смакуя.

– Не наш человек, – прокомментировала она с улыбкой, налила себе еще, расстегнула китель и подсела ко мне на диван, совсем вплотную. – Ты что – не мужик? Выпить не можешь? Такая баба возле тебя сидит!

Баба действительно была в порядке: шея без единой морщинки, под кителем, за форменной офицерской рубашкой и галстуком – налитая, без лифчика, грудь. Она перехватила мой взгляд и усмехнулась довольно:

– А ноги какие? Ты глянь!

И совершенно бесцеремонно задрала и без того не по форме укороченную серую офицерскую юбку, вытянула ногу в хромовом сапожке.

– А? Годится? Давай еще выпьем! Только ты до дна пей, залпом!

– Надя, уступи мне Светлова.

Она отрицательно покачала головой:

– Я знаю, что ты за этим пришел. Послушай, тебе же сказал Бакланов – брось это дело! А теперь я тебя как баба прошу: возьми свою циркачку и свали с ней куда-нибудь дней на десять. А? – и она посмотрела мне в глаза почти умоляюще, и, честное слово, я чуть было не поддался этим голубым глазам. А она продолжала: – Зачем тебе копать, отчего застрелился Мигун? Ну, застрелился и х… с ним! Он же такая сука был! Миллионные взятки брал, можешь мне поверить, как начальнику ГУБХСС.

– Разве ты уже начальник?

– Ну, буду, – лениво сказала она. – А может, и еще выше. Не в этом дело. Вообще, вся эта семейка! Ни рыба, ни мясо. Афганистан прос…ли, с Польшей чуть не обделались, хорошо – Ярузельский подвернулся, наш выкормыш, у моего мужа учился. А то бы… Нет, сильная власть нужна, кулак! – и она действительно сжала кулак, и это был крепкий кулак бывшего мастера спорта по гимнастике!

Поглядев на этот милицейский кулак, я понял, что не брошу дело Мигуна и никуда не поеду со своей Ниночкой. То, что истинная цель «Каскада» – компрометация и свержение семьи Брежнева, это было мне уже ясно, но при всех прелестях того, что мы уже имеем сегодня в стране, нам только не хватает опять этого кулака над головой. Из двух зол выбирают меньшее, и я выбрал. Я сказал:

– Значит, не отдашь Светлова?

– Слушай, – сказала она. – Я понимаю, что ты не можешь просто так свалить с этого дела. Боишься. Давай мы так сделаем: мы тебе дадим не третий отдел МУРа, не Светлова, а – пятый отдел, УБХСС Москвы, Ропейко. У него и штат больше. А хочешь – я тебе своих обэхээсников подброшу – хоть двадцать человек. Разовьешь бурную деятельность, но так – для понта. А? А потом, после – все, что тебе обещал Бакланов, будет. Я обещаю. Ну? – и она прижалась ко мне всем телом и забросила мне руки на плечи. – А сейчас – пользуйся моментом, старик. Можешь?

Но под бархатной кожей ее голых рук еще не успели обмякнуть напряженные мускулы. Я усмехнулся, снял ее руки со своих плеч.

– Извини, старуха, – сказал я ей в тон. – Меня тогда на ночь не останется, для моей циркачки.

12 часов 00 минут

Когда я вышел на улицу, нескольких машин, в том числе «ремонтного» «пикапа», тут уже не было, а в кабине моей «Волги» сидел и балагурил с водителем разбитной шофер соседней якобы «скорой помощи». Увидев меня, он вышел из машины. Саша, молодой водитель моей «Волги», включил двигатель:

– Куда?

– Поехали пока…

И почти тут же, у Центрального телеграфа, за нами увязался «ремонтный» «пикап». Я понял, что разбитной шофер «скорой помощи» сунул куда-то под сиденье радиомикрофон, и теперь в зале слежки, на втором этаже отдела разведки МВД Надя Маленина и генерал Краснов слышат каждое мое слово.

Я вытащил из гнезда трубку радиотелефона и назвал телефонистке свой домашний номер. Ниночкин голос отозвался почти немедленно:

– Алло? Это ты? Приезжай домой, у меня уха почти готова! И у нас опять гости – твой сын. Давай приезжай, срочно.

– Я еще не знаю…

– Даже не обсуждаем! Мы тебя ждем! Без тебя есть не будем! Ты понял?

Что-то было в ее голосе новое, чуть странное, и к тому же эта реплика, наш пароль со Светловым: «Не обсуждаем!»…

– А где ты была час назад? Я звонил…

– Я в магазин ходила за луком для ухи. Давай приезжай!

– Хорошо, сейчас приеду… – ответил я, сказал водителю: «ко мне домой» и, чтоб упредить его от ненужных при этом скрытом микрофоне разговоров, кивнул на пачку свежих газет у него на сиденье:

– Ну, а что пишут сегодня в газетах?

– Все то же, – усмехнулся словоохотливый Саша, любитель международной политики и футбола. – В Западной Германии растет безработица, в Англии расизм наступает, а в ООН хотели осудить Израиль за то, что они оттяпали себе Голанские высоты, но американцы блокировали резолюцию. В Вашингтоне Рейган готовит какое-то телешоу про Польшу, а в самой Польше уже все спокойненько…

Минут через десять мы подъехали к моему дому, и я поднялся лифтом на одиннадцатый этаж. В моей квартире гремела джазовая музыка, даже из лифта было слышно.

– Тише! – поморщился я, входя.

И с удивлением оглядел свое логовище – квартира была приведена в идеальный порядок, полы вымыты, на столе ни пылинки. А мой четырнадцатилетний сын Антон драил каким-то порошком ванную! И из кухни пахло необыкновенно – настоящей ухой!

– Потрясающе! – прокричал я поверх истошных звуков разрушающего стены джаза. – Но сделайте музыку тише, черти! Нина!

Нинка выскочила из кухни в цветастом передничке, приложила палец к губам и подвела меня к столу, на котором лежал лист белой бумаги с несколькими словами, написанными ровным, почти ученическим почерком моего сына:

«Папа, к нам только что приходил „Мосгаз“. Он проверил кухонную плиту, а в прихожей заменил пробки в электрическом счетчике. Но, по-моему это никакой не „Мосгаз“, и эти пробки просто микрофоны. Как ты думаешь? Антон и Нина».

Я усмехнулся. Даже дети уже принимают участие в моей работе. Из ванной пришел Антон с тряпкой в руках, тревожно посмотрел мне в глаза. Я вытащил ручку и написал на том же листе:

«А почему вы так решили?»

Нина перехватила авторучку, написала:

«Потому что „Мосгаз“ не работает по субботам».

«Это раз,

– дописал Антон.-

И потом, какое дело „Мосгазу“ до электрического счетчика. А?»

Так мой сын осваивает дедуктивный метод следствия. Меньше всего я бы хотел, чтобы он стал следователем. Врачом, инженером, музыкантом и даже футболистом – только бы подальше от политики.

Я взял у него ручку и написал:

«Допустим. А зачем такая громкая музыка?»

«А чтоб у них уши лопнули подслушивать!»

– написала Нина.

Я подошел к магнитофону, приглушил эту адскую музыку. Потом открыл дверь на балкон, глянул вниз. На противоположной стороне улицы стоял «пикап» с надписью «ремонтная». Неужели они такие идиоты, что даже дети распознают их работу? Или… или меня открыто запугивают?

– Значит так, братцы! – сказал я сыну и Ниночке успокоительно и на весу сжег этот лист бумаги. – Погода отличная. Поедем на лыжах кататься. Живо обедать и собираться!

План был готов, осталось только его осуществить: во время лыжной прогулки оторваться от слежки и связаться с любимым брежневским журналистом Белкиным. В конце прошлого года я встретил его в пивном баре Дома журналиста. «Что-то я тебя давно в газете не читал?» – сказал я ему тогда за кружкой пива и раками. «Книги пишем!» – усмехнулся он без всякого энтузиазма, скорей саркастически. «О! Поздравляю! Когда выйдет?» – «Одна вышла уже, – сказал он хмуро. – Даже Ленинскую премию получили», – «Ладно, брось заливать!» – «Я не заливаю. Я запиваю!» – сострил он и посмотрел на меня горькими глазами. «Что за книга? Почему я не слышал?» – спросил я, пытаясь вспомнить, кому дали Ленинскую премию по литературе в этом году. И вспомнил: «Подожди. Ведь Ленинскую премию получил Брежнев за „Возрождение“». – «Вот именно, – сказал Белкин. – Это наш псевдоним, коллективный! Сидим в поселке „Правда“ на правительственной даче, восемь писателей, и пишем… А псевдоним приезжает к нам раз в неделю, читает…»

Теперь мне оставалось найти этого Белкина, но перед этим попасть в Институт судебных экспертиз, чтобы знать, чья это пуля угодила в форточку.

14 часов 20 минут

До лыжной базы в Серебряном Бору мы доехали по Хорошевскому шоссе в сопровождении все того же «ремонтного» «пикапа». На базе было столпотворение молодежи. За лыжами, как всегда, стояла огромная очередь: люди ждали, когда кто-нибудь вернется из леса и сдаст лыжи. Именно на это я и рассчитывал, когда затеял эту прогулку. Я отпустил водителя и протиснулся в начало очереди. Горластая баба-кладовщица встретила меня словами: «Ну, куда прешь?! Нету лыж! Нету!», но я сунул ей под нос красное удостоверение Прокуратуры СССР, и она тут же изменила интонацию:

– Честное слово, нет лыж, товарищ прокурор! Ей-богу! Вот разве, едут из леса…

Из леса действительно выезжала группа лыжников и лыжниц.

– Очередь! Тут очередь стоит! – зашумела толпа у ее окошка.

– А ну геть! – рявкнула она на них. – Товарищ прокурор еще утром по телефону заказывал! Разорались тут! Стоять тишки! Следующие лыжи ваши будут…

Насчет заказа по телефону – это была явная ложь, никакого телефона в ее будке не было, но толпа привычно стихла перед административной властью. Я знал, что за следующими лыжами к ней ринутся пассажиры «ремонтного» «пикапа», не могли же они запастись лыжами заранее, но когда-то еще приедет из леса следующая группа лыжников! И хоть не очень-то приятно было под взглядами хмурой толпы брать эти лыжи, и сын смотрел на меня укоризненно, но через десять минут, в лесу, он уже забыл об этом маленьком инциденте. Сказочная, чисто русская красота стояла вокруг нас. Разлапистый хвойно-сосновый бор выглядел действительно серебряным в этом непрекращающемся снегопаде. По накатанным, пересекающимся лыжням катили энергичные фигуры молодых лыжников и лыжниц.

Я уводил Нину и Антона все дальше в лес, резко менял маршрут, перескакивая с одной лыжни на другую, пока не убедился, что за нами нет хвоста. Потом Антон, хвастая перед Ниной своим накатанным бегом, вырвался вперед, а я катил рядом с Ниной, – она была чертовски хороша в этой голубой вязаной лыжной шапочке с ладной фигуркой и голубыми глазками. Если бы не Антон, который маячил впереди, я бы обнял ее сейчас, повалил в снег, и пошли они все к черту – Мигуны, Сусловы, Брежневы! Я и забыл о них в этом лесу.

– Что ты сказала о нас Антону? – спросил я у Нины на ходу.

– Сказала, что я дочка твоего друга из Вологды, и теперь он за мной ухаживает… – улыбнулась она. – Не могла же я ему сказать, что я – твоя любовница!

«Так, – подумал я. – Мало у меня забот. Теперь еще семейный треугольник!»

– Ну-ка, поди сюда! – сказал я строго.

Она остановилась, я обнял ее, но в эту минуту рев моторов заполнил лес. Мы оглянулись. По лесной дороге походным порядком катила в сторону Москвы колонна танков. Их гусеницы приминали свежий серебристый снег, и было что-то зловещее в этом ревущем потоке металлических машин с направленными в сторону Москвы стволами.

Группы лыжников недоумевающе останавливались.

Антон подкатил к нам и смотрел на меня вопросительно и тревожно. Но что я мог ему сказать? Это в равной степени могли быть и танки кагэбэшной дивизии имени Дзержинского и обычные регулярные войска маршала Устинова. Какая-нибудь ничего не значащая передислокация. Правда, я хорошо помню, что такая же «передислокация» была и в день смерти Сталина, и во время заговора против Хрущева…

Танки прошли, обдав нас ревом моторов и снежной пылью.

– Вот что, братцы, – сказал я сыну и Нине. – Сейчас мы устроим небольшой кросс до ближайшей стоянки такси. Оттуда махнем в город, вы пойдете в кино или куда угодно, только не ко мне домой. А я поеду по своим делам. Встретимся часиков в шесть, ну, скажем, на Красной площади у Мавзолея. Идет?

– А как же лыжи? – спросил Антон. – Их нужно сдать…

– Лыжи вы забросите в Прокуратуру, отдадите дежурному. Вперед!

15 часов 35 минут

После авралов в ГУБХСС, МВД СССР и после рева этой танковой колонны я уже не удивился авралу в Институте судебных экспертиз на площади имени Пятого года. На всех пяти этажах этого старинного, окрашенного в какой-то казарменно-сиротский серый цвет особняка кипела работа, и особенно – в лаборатории криминалистических исследований 50-летнего профессора Александра Сорокина. В эту ведущую лабораторию входят секторы почерковедческой, биологической и баллистической экспертизы, здесь трудятся более тридцати сотрудников, в том числе моя бывшая сокурсница по институту жена Сорокина Аллочка. Именно через нее я собирался «надавить» на ее мужа, чтобы поскорей получить результаты экспертиз сданных вчера ночью материалов.

Но «давить» не пришлось. Сорокалетняя брюнетка с зелеными глазами, бывшая краса нашего юридического факультета, которую Саша Сорокин отбил в то время сразу у семи поклонников, встретила меня словами:

– Ага! Явился? Идем со мной…

Она увела меня в глубину лаборатории, в пустой кабинет своего мужа, закрыла дверь и тут же повернулась ко мне:

– Докладывай!

– Что докладывать? – изумился я.

– Только ты из себя дурочку не строй! – сказала она строго. – Ты не получишь данные своих экспертиз, пока не расколешься. Докладывай, когда скинут Брежнева, и что вообще происходит в Москве?

– А вы уже сделали обе экспертизы?

– Еще бы! Получить на экспертизу такие материалы! По смерти самого Мигуна! Мы с утра все отложили, даже баклановскую срочнягу…

– А что он вам дал на экспертизу?

– Брось эту еврейскую манеру отвечать вопросом на вопрос! Спрашиваю я, а не ты. Это верно, что Брежневу крышка?

– Алла, я только вчера прилетел из Сочи, из отпуска. И попал в это дело, как кур в ощип. Честное слово, я ничего не знаю. Вы тут знаете больше меня, клянусь! Почему ты решила, что Брежневу крышка?

– Тьфу ты, елки-палки! – сказала она разочарованно. – Почему я решила! Потому что в наш институт стекаются заказы на экспертизы из самых разных мест – из ГУБХСС, МУРа, МВД, Прокуратуры и даже из КГБ. Каждое дело кажется кому-то частностью, но мы-то тут видим все вмеcте и кое-что понимаем. Как, по-твоему, если Бакланов и Маленина дают нам на экспертизу горы записных книжек всяких дельцов, и в каждой из них – домашний телефон Мигуна, Гали, Юры и Якова Брежневых, а в записной книжке Мигуна – телефоны этих дельцов, – это что-нибудь да значит, а? Они обложили Брежнева, как при хорошей охоте!

– У вас записная книжка Мигуна?!

– А как же!

– Мне нужно ее видеть.

– Да ты что?! Бакланов ее уже забрал. Он из лаборатории не выходил, пока мы с ней разбирались… Там нужно было восстановить с десяток зачеркнутых и стертых мест, так он даже унес все копии. Но для тебя есть кое-что интересное. Читай.

И она вытащила из мужнина стола отпечатанный на машинке, но еще не подписанный Сорокиным черновик «Акта комплексной медико-криминалистической и биологической экспертизы». И вышла из кабинета.

Я взял в руки этот лист. Опустив стандартную преамбулу, прочел:

…несмотря на то, что канал ствола представленного на экспертизу пистолета ген. Мигуна прочищен после использования этого оружия, удалось по остаточным следам в нарезке ствола, по бойку и другим косвенным данным установить, что обе представленные на экспертизу пули прошли сквозь канал ствола этого пистолета и были выстрелены из этого оружия не позже 20 января и не раньше 18 января сего года.

Медико-микроскопическое исследование пули № 1 показало, что эта пуля не касалась тела человека и содержит на себе следы проникновения через незначительное деревянное препятствие, каким мог оказаться представленный на экспертизу кусок деревянной форточки.

Аналогичное исследование пули № 2 показало, что данная пуля имеет микроскопические частицы кожи, кости и крови человека. По характеру деформации пули можно судить, что она прошла через кости человека. Поскольку данная пуля представлена по делу о нанесении смертельного огнестрельного ранения в голову, эксперты отмечают, что на пуле не обнаружено никаких следов мозгового вещества.

гор. Москва, 23 января 1982 года

Подписи экспертов:

А. Сорокин Б. Головлева.

Я еще раз перечел последнюю строчку заключения и пошел с ним в лабораторию к Сорокину. Высокий, с лохматой рыжей шевелюрой над круглым веснушчатым лицом, Сорокин вмеcте с женой и тремя лаборантками трудился над какой-то почерковедческой экспертизой. Я подошел к нему вплотную:

– Слушай, что это такое?

– Где? – сказал он с невинным видом.

Я показал ему бумагу с его заключением, он пожал плечами:

– Акт экспертизы, а что? – внутри его глаз плясали искорки смеха.

Я понял, что ему очень хочется вывести меня из себя, покуражиться. Он вообще отличался этой дурацкой манерой подтрунивать над следователями и вставлять в совершенно официальные документы мелкие или крупные шпильки нашему брату.

– Я вижу, что это акт, я не слепой, – говорю я сдержанно. – Что значит «не обнаружено следов мозгового вещества»? Эта пуля прошла через голову Мигуна!

Он молчит. Уже не только рядом с ним, но во всей лаборатории лаборантки оставили работу и смотрят на нас с любопытством.

– Ну! – говорю я требовательно. – Что ты молчишь?

– Понимаешь… – тянет он, как артист на сцене. – На этой пуле нет следов мозгового вещества. Если ты будешь настаивать, что она прошла через голову Мигуна, это значит, что в голове первого заместителя Председателя КГБ, члена ЦК и депутата Верховного Совета не было мозгов. Но пусть тебя это не удивляет, старик, это не единичное явление. Я знаю следователей, у которых тоже не густо с этим делом…

Теперь он добился своего – вся лаборатория расхохоталась. А он продолжал:

– Но я бы на твоем месте перестал клеветать на членов нашего Правительства и посмотрел, нет ли на теле Мигуна других ранений.

– Ты хочешь сказать, что он убит не этой пулей?

– Я ничего не хочу сказать. Мы не делаем выводов и тем более не строим предположений. Мы говорим только то, что видим. На пуле нет следов мозгового вещества, а на предсмертной записке Мигуна нет характерных для него потовых выделений и шесть букв вызывают сомнение…

– Подделка?

– Повторяю: выводов мы не делаем. Просто недавно я держал в руках записную книжку Мигуна и обратил внимание, что руки у товарища Мигуна потели, когда он писал. Эти же потовые выделения сохранились даже на его преферансовых бумагах. И это естественно. Такие толстые люди, как Мигун, потеют по любому поводу, тем более в состоянии стресса. Но вот на его предсмертной записке нет вообще никаких следов – ни отпечатков пальцев, ни папиллярных узоров, ни потовых выделений. И шесть букв написаны почти его почерком, но – не совсем… Есть еще вопросы?

Я молча вернулся в его кабинет. На его столе лежал точно такой же, как у меня, с грифом «секретно, для служебного пользования» телефонный справочник. Я нашел в нем домашний телефон Главного судебно-медицинского эксперта Погранвойск СССР Б.С. Туманова, который производил вскрытие Мигуна и позвонил ему. Разговор был короткий:

– Борис Степанович? Добрый вечер! Вас беспокоит Шамраев из Союзной Прокуратуры. Я веду дело о смерти Мигуна. Извините, что звоню в субботу, у меня только один вопрос. Поскольку вы проводили вскрытие… Кроме ранения в голову, не было ли на теле Мигуна других ран?

– Батенька, вы меня обижаете, – ответил вальяжно-барский баритон. – Все, что было на теле, есть в моем акте. Уж можете мне поверить.

– А делали ли вы вскрытие черепа?

– А как же! Исследовали канал прохождения пули через мозг. Все, как положено, батенька…

– Видите ли, на пуле, прошедшей через голову потерпевшего, экспертиза не нашла следов мозгового вещества…

Длительный раскатистый хохот был мне ответом. Потом, отсмеявшись, он сказал:

– Ну, уморили! Ну, уморили, батенька! Буду студентам в Академии рассказывать. Как вы сказали? «На пуле, прошедшей через голову потерпевшего, экспертиза не нашла следов мозгового вещества»?! Ну, и эксперты! Это я в учебник внесу. Спасибо, подмогли старику. Это что ж за эксперты такие, позвольте узнать?

– Борис Степанович, а где вы проводили вскрытие?

– В анатомичке Первого мединститута, а что?

– Спасибо, Борис Степанович, извините за беспокойство!

Собственно, последний вопрос можно было бы не задавать – вскрытие всех умерших правительственных особ проводят в Первом мединституте.

Второй звонок – в поселок «Правда». Телефонистка правительственного поселкового коммутатора откликнулась немедленно:

– Поселок «Правда» слушает…

Объясняю, что я из Прокуратуры СССР, прошу найти мне журналиста Белкина, который работает в литературной бригаде Брежнева, и через несколько секунд уже слышу голос Вадима:

– Игорь Иосифович! Чем могу быть полезен?

– Мне нужно встретиться с твоим «псевдонимом».

– С кем? С кем? – удивляется он.

– Три месяца назад в Доме журналиста ты мне за кружкой пива рассказывал, что пишешь теперь под псевдонимом…

– Понял! Гм… Ничего обещать не могу, но скажите, откуда вы звоните, я вам перезвоню.

Я назвал ему телефон в кабинете Сорокина. И сидел в тишине, обдумывая ситуацию. За окном в уже сгущающихся сумерках падал снег. Итак, Светлов прав. Это не самоубийство, а скорей всего – инсценировка. Причем двойная: сначала, что это самоубийство, а потом, для народа – что Мигун умер естественной смертью. Что ж, даже студенты юрфака знают, что к инсценировкам самоубийства чаще всего прибегают люди, близкие к жертве. В таком случае здесь есть несколько кругов подозреваемых лиц. Во-первых, Андропов и его замы, для которых Мигун был явной обузой – эдаким личным надсмотрщиком Брежнева над КГБ. Но подозревать Андропова в такой грубой работе глупее всего: в дело втянуты и Суслов, и Курбанов, и еще всякие эксперты, следователи, телохранители. Если бы Андропов хотел избавиться от Мигуна, он мог убрать его тихо, уж КГБ это умеет: какой-нибудь бесследный яд, парализующий газ – и врачи без сомнений устанавливают естественную смерть в результате острой гипертонии или инсульта. Второй круг подозреваемых – все эти подпольные дельцы, которые давали Мигуну взятки. Это темная публика, способная подчас на все. Но зачем им убивать Мигуна, если он был с ними заодно? И как они могли рассчитывать, что Мигун приедет на эту квартиру в два часа дня? Третий круг – семейный: жена, дети, возможные любовницы. Но тогда почему КГБ сделало столько грубых ошибок: прошляпили эту форточку, тут же прочистили пистолет, не провели медико-криминалистическую экспертизу пули и графическую экспертизу предсмертной записки. Если действительно есть заговор против семьи Брежнева, то им в самый раз какой-нибудь порочащий семейство Брежнева скандал. Да, все было непонятно, предположительно, кроме одного: в одиночку мне не справиться с этим делом, тем более в обстановке, когда за тобой следят и не дают допрашивать свидетелей.

Телефонный звонок оторвал меня от этих размышлений. Я снял трубку, услышал:

– Игорь Иосифович? Здравствуйте. Это говорят из ЦК КПСС. Через несколько минут за вами придет машина.

16 часов 17 минут

Это была правительственная «Чайка» – длинный черный бронированный лимузин. На переднем сиденье, рядом с водителем, сидел молчаливый тридцатилетний мужчина, который за всю поездку произнес лишь несколько слов, да и то, когда машина только подъехала к Институту судебных экспертиз. «Здравствуйте, – сказал он мне. – Вы Шамраев? Я могу посмотреть документы?» Я показал ему свое удостоверение, он убедился, что я в самом деле Шамраев, и сказал: «Прошу в машину. Леонид Ильич болен, но с вами хочет встретиться его личный врач Евгений Иванович Чанов».

И вот мы мчимся по вечерней Москве, по осевой линии с начала Садового кольца, а потом – Кутузовского проспекта. Скорость – 100 километров в час, все посты ГАИ дают нам «зеленую волну», а регулировщики на перекрестках становятся по стойке «смирно» и держат руку «под козырек». Честно говоря, я впервые еду в таком правительственном лимузине. Здесь не только можно вытянуть ноги во всю длину, но здесь есть и бар с мелодично позванивающими бокалами, и телевизор, а впереди, рядом с водителем, сидит сопровождающий и по радио приказывает ближайшим постам ГАИ дать нам «зеленый свет». Я гадаю, куда мы поедем – в дом Брежнева на Кутузовском проспекте или на его дачу по Рублевскому шоссе. Но машина проскакивает известный всей Москве дом на Кутузовском проспекте, в котором находятся двухэтажные городские квартиры Брежнева, Андропова, Кириленко, Щелокова, и, не доезжая поворота на Рублевское шоссе, мы вдруг сворачиваем налево, и я понимаю, наконец, куда мы едем: в Кремлевскую больницу, на бывшую Кунцевскую дачу Сталина. Действительно, перемахнув через картинно-заснеженный мост над замерзшей лесной речушкой Сетунь, машина, сбавив скорость, покатила по извилистой, но выутюженной снегоочистителями лесной дороге. Слева – березовая роща, справа – густой и высокий ельник с тяжелыми от снега мохнатыми лапами, настоящая чаща. «В глубине такой чащи, – подумал я, – даже самому честному человеку захочется совершить преступление, не потому ли Сталин выбрал себе эти места?» Дорога ушла вправо и подкатила к забору с металлическими воротами – Кардиологической больнице Четвертого (Кремлевского) медуправления Минздрава.

Короткий разговор моего сопровождающего с кем-то по радио, ворота открылись, и мы оказались на территории больницы, на расчищенной до асфальта дороге, тоже посыпанной смерзшимся песком. Справа, в глубине – бывшая дача Сталина, приземистый двухэтажный охотничий домик. Когда-то здесь еженощно Сталин кормил и спаивал своих «соратников» – Ворошилова, Кагановича, Микояна, Берию, Хрущева и того же Суслова. Но теперь маленький домик казался заброшенным, нежилым, а в глубине двора сиял огнями высокий 12-этажный корпус Кремлевской больницы. Вокруг него по заснеженным аллейкам гуляли в сопровождении персональных медсестер больные старческими недугами кремлевские деятели и высокопоставленные чиновники крупных правительственных учреждений.

Машина подкатила прямо к вестибюлю, и в сопровождении все того же молчаливого охранника я поднялся лифтом на второй этаж в кабинет главврача Кремлевской больницы, кандидата в члены ЦК КПСС, академика Евгения Ивановича Чанова. Что бы там ни говорили о Брежневе, но одного по крайней мере у него не отнимут: он умеет и не стесняется выдвигать своих людей на высокие посты – сына сделал первым заместителем министра внешней торговли; зятя, то есть мужа дочери Галины – Юрия Чурбанова – первым заместителем Председателя КГБ; своего личного пилота Бугаева назначил министром гражданской авиации; а личного врача – Евгения Чанова – главврачом «Кремлевки» и кандидатом в члены ЦК КПСС, хотя даже министр здравоохранения в ЦК не входит…

И кабинет у Чанова соответствующий – просторный, с мягкой импортной мебелью. Сам Чанов – поджарый, 53-летний, среднего роста, кареглазый, с умным интеллигентным лицом и ранней залысиной мужчина – выходит из-за стола, идет мне навстречу, пожимает руку и тут же переходит на «ты»:

– Присаживайся. С чего начнем? Может быть, с рюмки французского коньяка? Рекомендую как врач…

Он наливает мне и себе, мы сидим теперь вдвоем, и он продолжает:

– Значит так. Ситуация простая. Леонид Ильич у себя на даче. Он болен, но не смертельно, просто история с Мигуном его оглушила. Но через пару дней будет на ногах. А Суслов в критическом положении, лежит здесь, в домике Сталина. При нем его личный врач, мой тезка, Евгений Иванович Шмидт, лучший невропатолог страны. Тебя вытащили из отпуска по моему настоянию, как только я получил историю болезни Суслова. Это очень интересная история болезни, особенно для следователя. Но сначала расскажи, что у тебя есть в отношении Мигуна. Можешь не стесняться, говори все, как есть, через два часа я еду к Леониду Ильичу с вечерним визитом.

– Мне нечего стесняться, – говорю я и коротко рассказываю о второй пуле и о результатах экспертизы.

– Я так и думал! – говорит Чанов. – Позавчера ночью, как только Леонид Ильич пришел маленько в себя, я ему первый сказал, что не верю в самоубийство Мигуна. Мигун был здоровый мужик, в 65 лет бутылку коньяку принимал на грудь. И чтобы он пустил себе пулю в висок?! Никогда не поверю. Конечно, я не могу доказать, что его убил Суслов, Андропов или Щелоков, – для этого мы и вызвали тебя, чтобы ты разобрался. Но что Мигун убил Суслова – это стопроцентно, это я говорю как врач!

Я изумленно посмотрел на Чанова, он рассмеялся:

– Ага! Не понимаешь? А я тебе скажу, что врачи тоже следователи. Вот смотри… – он вернулся к своему столу, вытащил из ящика пухлую папку с множеством закладок. – Это история болезни товарища Суслова Михаила Андреевича. Открываем. Детские болезни – корь и свинку – опустим. Возьмем этак с сороковых годов, когда Суслов впервые поступил в Кремлевскую больницу. Итак, 1937 год. Михаил Суслов, старший инспектор Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б), то есть ближайший сотрудник Ежова, поступил в больницу с диагнозом «сахарный диабет, раннее поражение сосудистой системы и сосудов головного мозга». Вспомни, чем занималась ЦКК и что происходило в 37-м году, и причина болезни станет тебе ясна. По приказу Сталина они тысячами уничтожали самых талантливых большевиков, расстреляли всю ленинскую гвардию. Замечательно. Как врач я утверждаю, что он не выносил своих же близких друзей. И его манией было – помочь кому-то возвыситься и захватить власть, а потом – сбросить этого человека. Но без КГБ, как ты знаешь, у нас ничего сделать нельзя. А в КГБ ему мешал Мигун. Отсюда – операция «Каскад», которую он затеял втайне от Брежнева с помощью МВД, и отсюда же – смерть Мигуна. Так я думаю. Хотя бы потому, что атака сахарной болезни связана у него с кремлевским заговором. И тут эти признаки налицо: 19-го днем – смерть Мигуна, эдакое странное самоубийство, а уже вечером Суслову плохо, терапия не помогает, и 21-го – острое нарушение кровообращения в сосудах мозга, потеря сознания, почки и печень не работают. – И, пропустив две закладки, Чанов закрыл папку. – Таким образом, я полагаю, что был очередной антиправительственный заговор, но старик переоценил свои силы. Смерть Мигуна вызвала у него очередной удар по сосудам, который ему уже не пережить. Но нас-то сейчас уже интересует не это, – Чанов подсел ко мне за журнальный столик. – Важно узнать, кто был в заговоре. И еще важней – иметь доказательства заговора. Потому что внешне все выглядит совершенно идеально и по-партийному чисто: милиция берет всяких жуликов. Жулики признаются, что давали взятки Мигуну, и Мигун кончает жизнь самоубийством. Не придерешься, если не знать, что Суслов не мог жить без заговоров, и что именно Мигун был тем человеком, который ему мешал.

– Но ведь в милиции сидит Чурбанов – зять Брежнева. Без него «Каскад» не мог начаться…

– Я думаю, что Чурбанову просто надоело Галино бл…ство. А отделаться от нее он не может, пока ее папа у власти. И поэтому он уже месяц в отпуске. Отдыхает в Беловежской пуще. Понимаешь, тут большая игра. Внешне – цепь случайностей, а на самом деле…

Негромко, но требовательно загудел селектор внутренней связи. Чанов резко протянул к нему руку, нажал кнопку:

– Слушаю, Чанов.

Мужской голос произнес по радио:

– Евгений Иванович, положение ухудшается, перебои с дыханием!

– Иду! – сказал Чанов и кивнул мне: – Пошли со мною!

Взяв со стола историю болезни Суслова, Чанов спешно вышел из кабинета. Я следовал за ним. Не надевая пальто, в одном докторском халате поверх костюма, Чанов бегом спустился по лестнице на первый этаж и по расчищенной от снега дорожке быстрым шагом пошел к двухэтажному домику в глубине парка – к бывшей сталинской даче. Возле дверей этого домика из полумрака возникли две мужские фигуры, преградили нам дорогу, но Чанов сказал им, кивнув в мою сторону:

– Это со мной.

И мы вошли в домик. Не знаю, как он выглядел раньше, при Сталине, но сейчас здесь было по-казарменному неуютно, пахло больницей. А от того, что при входе, в первой комнате, сидела охрана, казалось, что эта больница – тюремная. Дальше шел какой-то пустынный холл с низким потолком и следами бильярдного стола на полу, а затем – комната медперсонала. Здесь стояла громоздкая и явно импортная медицинская аппаратура, и, наконец, в следующей комнате на высокой медицинской кровати лежало укрытое простыней, с кислородной маской на лице, длинное худое тело Секретаря ЦК КПСС Михаила Андреевича Суслова. У изголовья дежурила медсестра, следила за кислородом и какими-то другими приборами, а слева от постели стояли, склонившись к больному, высокий седовласый семидесятилетний, по-арийски голубоглазый, с жесткой горбинкой на носу личный врач Суслова – академик Евгений Иванович Шмидт и сорокалетний дежурный лечащий врач Кремлевской больницы Леонид Викторович Кумачев.

Чанов бросил на столик папку с историей болезни Суслова и заговорил с врачами быстро, отрывисто, на том профессионально-медицинском сленге, из которого мое ухо выхватило лишь отдельные слова, вроде: «функции нарушены… не прослушивается… аритмия… стимулятор сердечной деятельности… инфаркты мозга…» Я не пробовал вникать в суть их разговоров, я смотрел на то, что лежало сейчас укрытое простыней на этой высокой больничной койке. Не врач, а всего лишь следователь, который за двадцать лет работы сотни раз бывал в морге и видел сотни трупов, я мог и без медицинского диагноза сказать, что Суслов уже не жилец. У него была кожа покойника, и от него пахло смертью. Я взял папку с историей болезни Суслова и отошел к окну. Две закладки, которые пропустил Чанов в разговоре со мной, вызывали мое любопытство. Я открыл первую из них. Мне даже не пришлось вчитываться в медицинскую латынь, поскольку здесь на первой же странице было начертано жирным красным карандашом: «27 мая 1976 года – НЕКРОЗ, резкое повышение сахара в крови, коронарная недостаточность сердечной деятельности, инфаркт». Странно, подумал я, в 76-м году никаких правительственных переворотов не было. Я перелистал бумаги в папке до следующей закладки. Тот же жирный красный карандаш: «17 июля 1978 года – резкий скачок сахара в крови, поражение сосудов головного мозга, нарушение функций органов пищеварения». Я закрыл папку и положил ее на место. Почему Чанов не назвал мне эти даты? Или они не вписываются в его гипотезу? Но если он сделал здесь эти пометки, значит, он показывал кому-то эту историю болезни, – может быть, самому Брежневу. Теперь вмеcте со Шмидтом и Кумачевым Чанов стоял у меня за спиной над почти бездыханным Сусловым. Врачи проводили искусственное дыхание, и тело старика сотрясали какие-то клокочущие хрипы. А я стоял у окна, глядел на тихий парк сталинской дачи, на кружащийся у фонарей снег и мысленно повторял про себя эти даты: «27 мая 76-го и 17 июля 78-го года». Что-то было тогда. Наверняка что-то было. Чанов не производил впечатления авантюриста, который стал бы подтасовывать факты, а скорей всего от меня просто хотят что-то скрыть. Что же было 17 июля?

Еще раз взглянув на занятых врачей, я вышел из палаты в комнату, где возле импортной медицинской аппаратуры дежурил молодой рыжебородый врач. Слева от него на столе рядом с сегодняшней газетой «Вечерняя Москва» стоял телефон. Я снял трубку.

– Если в город, то через девятку, – сказал мне врач, следя за приборами и осциллографом, который на длинном листе бумаги чертил отголоски жизни товарища Суслова.

Я набрал девятку, а затем «02» – коммутатор московской милиции.

– Милиция… – отозвался женский голос.

– Третий отдел МУРа, – сказал я.

– Соединяю, – ответила она, и тут же в телефонной трубке прозвучал мужской бас: – Дежурный по третьему отделу лейтенант Кравцов слушает!

– Это Шамраев из Союзной Прокуратуры. А Светлова там нет?

– Никак нет, товарищ Шамраев. Он дома.

– А кто есть из руководства?

– Капитан Арутюнов…

Нового начальника одного из отделений 3-го отдела я знал плохо, но сказал:

– Хорошо, пусть возьмет трубку… Товарищ Арутюнов, это Шамраев, мы друзья со Светловым.

– Я вас знаю, товарищ Шамраев… – сказал мужской с мягким южным акцентом голос.

– Очень хорошо. Тогда не в службу, а в дружбу запросите из архива сводку событий по Москве с 25 по 27 мая 76-го года и с 15 по 17 июля 78-го года. А я позвоню вам минут через десять.

– Игорь Иосифович, но ведь там будет по сто событий в день! И я не имею права читать их все по телефону.

– А все и не нужно. Вы пробегите глазами и посмотрите, что было необычного, яркого. А с остальным мы потом разберемся.

Вскоре, поговорив еще раз с Арутюновым, я уже знал, что:

– в период с 25 по 27 мая 76-го года в Москве произошло два убийства на почве ревности, пожар в гостинице «Россия», ограбление парфюмерного магазина, три изнасилования и 214 случаев злостного хулиганства.

– а в период с 15 по 17 июля 78-го года – 317 случаев злостного хулиганства, пять изнасилований, ни одного убийства на почве ревности, но зато четыре рыболова по пьянке утонули в Москва-реке, и член Политбюро, депутат Верховного Совета СССР Герой Социалистического труда Федор Давыдович Кабаков скоропостижно скончался на 61-м году жизни…

Когда я дописывал этот перечень себе в блокнот, из сусловской палаты появился Чанов. Мы вышли в вечерний, освещенный фонарями парк бывшей сталинской дачи. Чанов сказал:

– Он, конечно, еще протянет пару дней, эти старики удивительно живучи. У меня был аспирант, талантливейший парень, в двадцать восемь лет сгорел от рака. А это дерьмо живет… И главное – никому ведь не нужен, даже родной сын не пришел навестить, пьет, поди, где-нибудь… – Он закурил и сказал после паузы: – Н-да… Смешная штука – жизнь! Особенно когда в последние дни вашей жизни тобой интересуется один-единственный человек, да и тот – следователь Прокуратуры!…

– А в каких отношениях он был с Кабаковым? – спросил я.

Чанов живо посмотрел на меня:

– С Федором Кабаковым? С чего ты о нем вспомнил? Он умер три года назад.

– В ночь на 17 июля, – сказал я. – В этот же день у Суслова была атака сахарной болезни.

– Та-ак! – протянул Чанов. – Похоже, не зря Брежнев вспомнил о тебе в трудный час, – у него нюх на толковых людей. Пошли ко мне! Нужно еще выпить…

В кабинете он снова разлил коньяк по бокалам и сказал:

– Старик, тебе не нужно лезть в кремлевскую историю. Все, что от тебя требуется, – выяснить: было это самоубийство или убийство, и если убийство, то кто убил. Все! И плевать на то, что было в прошлом. К сегодняшнему дню это не имеет отношения. Когда хирурга вызывают на срочную операцию, он уже не спрашивает, какой был стул у больного три года назад. Он режет то, что видит. Я, как ты видел, тоже вытаскиваю Суслова из могилы, хотя считаю, что ему только там и место. Но есть профессиональный долг: у меня – лечить, а у тебя – раскрывать преступление. Для того тебя и позвали. Мы не доверяем сейчас ни КГБ, ни милиции, а ты – человек почти нейтральный. И запомни: если ты сделаешь то, что тебе поручено, – тебя не забудут. Леонид Ильич умеет поднимать нужных людей…

– Евгений Иванович, – усмехнулся я. – Сегодня утром меня уже пытались и подкупить, и запугать. Но я в такой обстановке работать не могу. За мной следят, прослушивают телефон. Если по делу Мигуна назначено официальное расследование, у меня должна быть свобода действий. Именно это я и хотел сказать Леониду Ильичу.

Чанов встал, подошел к окну. За окном был лес, за лесом – Москва. Он сказал:

– Я бы тоже хотел заниматься чистой наукой. В стерильных больничных условиях. Или ты думаешь, что это такое уж большое удовольствие быть сиделкой у Брежнева и ловить его каждый чих? Но одно невозможно без другого. И если хочешь знать – они нужны нам не меньше, чем мы им. Сегодня в разных концах Москвы лежат в постелях два старика. Один уже отдает концы. Другой – едва двигает челюстью. А за их спинами стоят два фронта таких, как ты и я. Я не уполномочен говорить с тобой от имени всего нашего фронта, но я хочу тебе сказать, что кому-кому, а тебе на той стороне делать нечего. Как только Брежнев уйдет с поста, все Политбюро станет антисемитским на сто процентов. Это я тебе говорю, как главврач Кремлевской больницы, который каждого члена Политбюро прощупал до селезенки… – Он взглянул на часы. – Ладно, мне пора ехать к Брежневу. Что ему передать от тебя?

Я открыл блокнот и написал на чистом листе:

«Уважаемый Леонид Ильич! Благодарю за оказанное мне доверие. К сожалению, это дело невозможно расследовать в одиночку за столь короткий срок. Как минимум, мне нужны те помощники, с которыми я вел когда-то дело журналиста Белкина, – начальник 3-го отдела Московского уголовного розыска Светлов и следователь Московской городской прокуратуры Валентин Пшеничный. Без них я не могу ручаться за выполнение Вашего задания. С уважением – И. Шамраев».

Чанов взял записку, а я встал и, собираясь уходить, кивнул на папку с историей болезни Суслова, которая снова лежала у него на столе:

– А Мигун видел эту историю болезни?

– Нет, – сказал Чанов. – Я сам стал изучать ее только позавчера. Раньше Суслов никого не подпускал к себе, кроме своего врача Шмидта.

***

Въезд на Красную площадь запрещен любому виду транспорта, кроме правительственного. Мягко шурша шинами по свежему снегу, наша «Чайка» миновала пост ГАИ и въехала на брусчатку Красной площади. И еще издали, когда мы лишь приближались по полупустой, с редкими группами иностранцев Красной площади к Мавзолею Ленина, я увидел своих – Антона и Нину. Их спортивные курточки резко выделялись на фоне роскошных дамских шуб и дубленок зарубежных туристов. Вмеcте с этими туристами Антон и Нина глазели на смену караула у Мавзолея Ленина: под бой кремлевских курантов солдаты кремлевского гарнизона четко, как заводные, прошагали от Спасских ворот к Мавзолею и сменили отстоявших свое караульных. Щелкнули блицы туристских фотоаппаратов, в вечерней тишине сменившиеся караульные печатным шагом ушли с поста, а вместо них у дверей Мавзолея недвижимо застыли новые. И мало кто из постоянно торчащих на Красной площади зевак и туристов знает, что именно эту службу в кремлевском гарнизоне солдаты считают самой ненавистной, несмотря на отборные харчи и так называемый почет охранять прах великого вождя. Потому как в кремлевском гарнизоне – особая муштра, ежедневная трехчасовая строевая и четырехчасовая политическая подготовки, а кроме того, стоять вот так, не шелохнувшись и не моргнув глазом под взглядами зевак и фотоаппаратами всего мира, – та еще пытка. Но церемониал выдерживается неукоснительно – из часу в час – годами, десятилетиями, во время войны и мира, в правление Сталина, Хрущева, Брежнева, во времена внутреннего кремлевского покоя и в дни закулисных кремлевских переворотов. Фасад Кремля должен быть идеально чистым, рубиновые звезды должны гореть, не мигая, часовые у Мавзолея Ленина должны стоять на своем посту вечно, как символ верности страны и правительства заветам великого Ильича. Мир должен видеть своими глазами, что где-где, а внутри нашей страны – полный покой и порядок. И потому здесь, по эту сторону Кремлевской стены, было сейчас по-праздничному торжественно и величественно. Тихий, почти рождественский снег кружил в лучах прожекторов, освещающих Мавзолей… Но когда закончился спектакль смены караула, внимание туристов и зевак переключилось на нашу, подкатывающую к Мавзолею, правительственную «Чайку». Я понимал, что не очень-то скромно приезжать сюда за Ниной и Антоном на этом кремлевском лимузине, но черт подери – однова живем, пусть они увидят, что и я чего-то стою в этой жизни! Я опустил окно машины и позвал их:

– Нина! Антон!

Они удивленно и недоверчиво глянули в сторону «Чайки». Я позвал снова:

– Антон!

Оба сделали рывок в мою сторону.

– Ты? – изумленно сказала Нина.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Антон. – Тебя арестовали?

– Садитесь! – приказал я.

– Фьюить! – присвистнул Антон, хлопнув Нину по плечу, оба они юркнули в лимузин, и машина плавно тронулась на глазах у иностранных туристов.

Кремлевский сопровождающий повернулся ко мне с переднего сиденья:

– Может быть, покатать ваших ребят по Москве?

– А по Кремлю нельзя? – тут же спросил у него Антон.

Тот замялся, сказал:

– Нет, пожалуй. Сейчас поздно, в другой раз… А по Москве с полчасика можно…

– Спасибо, – сказал я ему. – Я думаю, что они устали сегодня. Мы подвезем Антона домой, на Пресню, а потом мне еще нужно в Первый мединститут, в анатомичку.

– А что? Я сегодня не у тебя ночую? – спросил Антон.

Я давно ждал этого вопроса. По субботам Антон обычно ночевал у меня, но сегодня, когда у меня поселилась Нина, это было ни к чему.

– Я же тебе сказал, что у меня еще есть дела. Сегодня ты будешь ночевать у мамы…

Антон отвернулся к окну, и больше я в этот вечер не услышал от него ни слова. На Пресне, когда мы остановились у его дома, он молча вышел из машины и, не повернувшись, худой и прямой, ушел в свой подъезд. И я впервые заметил, что куртка на нем далеко не новая, а кроличья шапка вытерта. «Сын следователя по особо важным делам ходит как оборванец», – подумал я. Но на новое пальто и пыжиковую шапку его отец еще денег не заработал, а точнее – именно эти деньги прокутил в Сочи, в отпуске. Что ж, нужно срочно заработать другие. Нужно расследовать это дело, тогда и зарплата будет побольше, рублей четыреста могут назначить в месяц, а это уже и сыну на пальто хватит, и на Ниночек останется…

– Пироговская улица, – сказал я. – В Первый мединститут.

Ниночка, сияя глазками, прижалась ко мне на заднем сиденье.

– Но имей в виду, – говорил я ей, когда мы отпустили машину возле входа в анатомический театр Первого медицинского института, – анатомичка – это тебе не цирк, это попросту говоря – морг. И покойнички воняют, тебя с непривычки может стошнить.

– Я хочу быть с тобой везде! Меня не стошнит! – упрямо сказала она, спускаясь рядом со мной по лестнице мимо «холодильника» – зала, где хранятся трупы, – в анатомический зал.

Здесь, в разных концах анатомички, за сепарационными столами работали несколько человек.

Борис Градус – один из наших лучших, если не самый лучший эксперт-патологоанатом – крепкий, широкий в плечах, с большой и лысой, как бильярдный шар, головой и с роскошной иссиня-черной окладистой бородой – ну, настоящий еврейский мясник в окровавленном переднике и со скальпелем в левой руке – повернулся к нам от сепарационного стола, где лежало наполовину укрытое простыней тело.

– Ого, кто прибыл! – сказал он. – Привет! Экскурсию привел?

– Почти… – ответил я.

– А я думал, очередную жертву автокатастрофы везут. Как в Москве гололед или снегопад – так у нас тут работы невпроворот, ездить люди не умеют, аварии каждые десять минут.

– Знакомьтесь, – сказал я. – Это Нина, моя племянница.

– Понятно, – сказал со значением Градус. – Извините, барышня, руки у меня в перчатках. – И, окинув Ниночку профессиональным раздевающим взглядом, сказал мне укоризненно: – А больше ты такую девочку никуда не мог сводить? Ни в ресторан, ни в театр, в морг привел!

– Я по делу, – сказал я.

– Ну еще бы! Кто же в морг без дела ходит? Покойники разве, так и тех приносят.

Ниночка, слегка побледнев, отвела глаза от выреза в простыне, укрывавшей труп на сепарационном столе. Я и сам старался не смотреть на этот вырез – там торчали еще не зашитые в тело, вывороченные при автокатастрофе внутренности. Легкие были почерневшие, в густой никотиновой слизи – покойник был заядлым курильщиком. Но смотреть в этом зале больше было не на что – в глубине комнаты работали над двумя трупами еще два медбрата и какая-то незнакомая мне молоденькая ассистентка, скорей всего – очередная студентка или аспирантка мединститута, которую привораживает Боря Градус. Вдвоем с малознакомым мне медбратом она пришивала покойнице отрубленную часть черепа с уже отмытыми от крови волосами.

– Тоже катастрофа? – спросил я у Градуса, кивнув в ту сторону.

– Нет, топором, – сказал он. – Небольшая семейная ссора после четвертой бутылки водки. Ну как вам, Ниночка, нравится у нас?

– Интересно… – храбро сказала Нина.

– Ого! Молодец! А в мединститут не хочешь поступить? Могу устроить по блату.

– Ладно, кончай, – сказал я. – Слушай. Я веду дело о смерти Мигуна. Кто его гримировал перед похоронами? Ты?

– Нет, мне таких чинов штопать не доверяют. Я беспартийный. Да и слава Богу. На меня этих покойников хватает. А что тебе нужно?

– Поговорить с тем, кто его гримировал.

– Вскрывала его наша кошерная бригада – Туманов, Живодуев и Семенов, – сказал он.

– Вот именно, но ты же понимаешь – с ними говорить без толку.

Он кивнул. Эксперты, вскрывавшие Мигуна, – заведующий моргом Живодуев и его заместитель Семенов, которые всегда производят вскрытие отбывших в небытие членов правительства, – были проверенными в КГБ людьми и никогда не скажут ничего, кроме того, что написали вмеcте с Тумановым в акте судебно-медицинского исследования.

– А тебе как – для проформы нужно поговорить или… – спросил тем не менее Градус.

– Вот именно – «или», – сказал я, глядя ему в глаза.

– Тогда вот что, – он понизил голос. – Вон стоит Сан Саныч, он гримировал твоего Мигуна. Но без армянского коньяка разговаривать с ним не советую. Сбегай за коньячком, только хорошим, отборным, а я пока устрою твоей племяннице экскурсию по анатомичке. Ниночка, как вы насчет чистого спирта? Не брезгуете? Медицинский, – и он достал из стеклянной тумбочки с хирургическими приборами и инструментами пузатую колбу с медицинским спиртом. – Не бойтесь, это для храбрости.

– Только не спои мне ребенка, – сказал я и вышел из зала.

Вернувшись через 15 минут с бутылкой армянского коньяка, я застал Градуса и Нину с медицинскими склянками вместо рюмок в руках.

– Уже вернулся? – сказал Градус. – Быстро! Дрейфишь за племянницу? Любит он вас, значит, Ниночка. Бережет. Давай, старик, тебе тоже нальем. И вот маслинки.

– Поехали! – он поднял свою склянку: – За наших прекрасных «племянниц» с их алыми губками! – произнес он и, подняв торчком бороду, опрокинул в рот полную склянку спирта, а затем проворно забросил туда же матово-влажную маслинку. Мимо нас Сан Саныч и его ассистентка прокатили на тележке уже «готовую», укрытую простыней покойницу, жертву семейного скандала. Теперь ей лежать в «холодильнике» до похорон.

– Нина, сначала выдох, полный выдох, – предупредил я Нину, чтобы она не поперхнулась спиртом с непривычки.

– Знаю, меня Борис Львович уже научил. – Нина шумно выдохнула и быстро выпила, замахала у рта рукой.

– Маслинку, маслинку! – тут же протянул ей маслинку Градус.

В эту минуту Градус остановил возвращающегося из «холодильника» Сан Саныча.

– Саныч, – сказал он. – Я знаю, что ты брезгуешь нашим медицинским спиртом, но тут вот коньячок появился. Как ты?

– Коньячок можно, – одобрительно сказал шестидесятилетний, с крепким, как орех, лицом Сан Саныч. – Мне как покойный академик Мясников еще до войны приказал пить исключительно коньяк, так я и не отступаю.

– Тогда знакомьтесь, – сказал Градус и представил нас: – Мой старый друг «важняк» Шамраев и его племянница Ниночка.

– Богоявленский, – коротко назвал себя Сан Саныч, с аппетитом поглядывая на уже булькающий по склянкам коньяк. – А как там на улице? Метет?

– Метет, – ответил я, чокаясь с ним. – Будьте здоровы. Много работы в эти дни?

– Много? То аварии, то пьянки, то просто так кто дуба даст. У меня норма – десять православных в день, я им «туалет» делаю, навожу марафет, чтобы перед Богом было не стыдно явиться. Нельзя ж, в самом деле, с развороченными мозгами на тот свет, грешно и неприлично. – Он выпил и подставил Градусу свою склянку за новой порцией.

– А Мигуну тоже вы «туалет» наводили? – спросил я.

Богоявленский вытащил из кармана папиросы «Беломор», молча прикурил одну, затянулся, глянул на меня как-то сбоку и повернулся к Градусу:

– Коньяк – как? Весь мой или только по рюмкам?

– Весь твой, – поспешно сказал Градус, протягивая ему бутылку. – Человек принес специально.

– Угу, – хмыкнул Сан Саныч, молча загреб бутылку, сунул ее в карман халата и так же молча двинулся в глубину «анатомички».

Градус показал мне глазами, чтобы я следовал за ним. Я догнал Богоявленского. Он на ходу сказал мне хмуро:

– Нехорошо себя ведешь. Неправильно, хоть и «важняк»…

– А что такое, Сан Саныч?

– Зачем при девке про Мигуна? Мигун – это государственное дело, секретность на нем. Что тебе знать нужно?

– Кроме пулевого ранения в голову, другие ранения были у него на теле? Ссадины? Ушибы? Порезы?

– Я его не осматривал. Я ему голову замарафетил и переодел, потому как пиджак на нем был весь в кровище и треснутый по спине…

– Пиджак треснул на спине? Вы точно помните? Где этот пиджак?

– А егойная жена забрала. Китель привезла, а пиджак я ей отдал. Токо имей в виду – я тебе ничего не говорил, – Сан Саныч подошел к сепарационному столу с очередным трупом, отвернул простыню и принялся за работу.

Я вернулся к Градусу, обвораживавшему мою уже захмелевшую Ниночку.

– На сегодня – все! – сказал я. – Теперь – домой!

И взглянул на часы. Было всего лишь 19 часов 27 минут, а устал я за эту субботу так, словно не спал трое суток. Но когда за последнюю пятерку мы подкатили на такси к моему дому, я пожалел, что час назад отпустил правительственную «Чайку»: напротив подъезда моего дома стоял все тот же утренний «ремонтный» «пикап». А я-то, честно говоря, думал, что они припугнули и отвязались. Но у меня уже не было сил ни возмущаться, ни хотя бы выматерить этих идиотов. А Нина – другое дело. Она выпростала руку у меня из-под локтя, быстро перебежала на ту сторону улицы, к «пикапу», подскочила к кабине, где сидели двое эмвэдэшников, и… показала им язык и кукиш. А затем с хохотом вернулась ко мне.

23 часа 48 минут

Длинный беспардонный звонок в дверь разбудил нас посреди ночи. Я машинально взглянул на светящийся циферблат часов – было 23.48. Звонок продолжал надрываться. Впотьмах я никак не мог нащупать босыми ногами тапочки – Нинка бегала в них в ванную последней и шут ее знает, где она их оставила. Вообще – с этой куклой не соскучишься. То она эмвэдэшников задирает, а то, когда, поднявшись в квартиру, я с ходу бултыхнулся в ванну, чувствуя себя уже абсолютным трупом, она минут через пять тоже бултыхнулась ко мне в ванну голяком и живо возродила меня к жизни – принялась делать мне массаж. Крепкими кулачками воздушной гимнастки она проминала мне спину, плечевой пояс и позвоночник, и я лишь слегка пристанывал от наслаждения… Затем, в постели, Нинка улеглась рядышком со мной, укрылась от подслушивающих микрофонов двумя одеялами и, дыша мне в ухо, спросила шепотом:

– Ты еще жив?

– Спи, хулиганка! – сказал я. – И вообще, я тебя завтра отправлю домой.

– Почему?

– Потому что без прописки в Москве нельзя быть больше трех дней, нужно зарегистрироваться в милиции. А как я тебя зарегистрирую? Племянницей? Они в любой момент могут сюда вломиться и обвинить меня в аморалке. А тебя из комсомола выгонят.

– Нужен мне этот комсомол! – усмехнулась она. – Я никуда от тебя не уеду!

– Как – вообще?

– Ага. Буду твоей вечной любовницей. Разве тебе плохо со мной?

Я вспомнил, как еще несколько дней назад в Сочи, в гостиничном номере, я просыпался по ночам и с удивлением слышал рядом с собой ее ровное, почти детское дыхание. Я вставал, раздвигал шторы на окне, и лунный свет освещал на белой постели ее фигурку, и я садился на край этой постели и дивился тому, какой неожиданный подарок выбросила мне судьба на Черноморском побережье – эту веселую, доверчивую, простодушную куклу с голубыми глазами. Мне – сорокапятилетнему холостяку, не жуиру, не бабнику и весьма небольшому доке в амурных делах. Конечно, мне не было плохо с этой Ниночкой – ни в Сочи, ни в Москве…

– Но ведь тебе-то скучно со мной, – сказал я. – Я старше тебя почти на тридцать лет!

– Глупый! – прошептала она мне на ухо. – С тобой-то как раз интересно!

Когда-то моя жена ушла от меня, решив, что я ничего не добьюсь в жизни и она только теряет со мной время. Она говорила, что у меня грустные глаза еврейского неудачника, и мне никогда не выдвинуться дальше районного следователя прокуратуры. Но в последнее время я стал замечать, что эти же глаза в сорок лет производят на женщин совсем другое впечатление. Я обнял Ниночку. Через полчаса мы все-таки уснули, а в 23.48 раздался этот оглушительный звонок в дверь. Я не сомневался, что это прибыли, наконец, посланцы Краснова, Малениной и Бакланова. Видимо, долго согласовывали, когда меня пугнуть всерьез – сегодня или завтра, подумал я, но решили, что ночью лучше всего, пока девочка не уехала. Спешно бросив на диван одеяло и подушку, дабы была хоть видимость того, что мы с Ниной спим раздельно, я пошел, наконец, к двери, где с типично милицейской настойчивостью трезвонил звонок.

– Кто там?

– Гестапо… твою мать! – донесся голос Светлова. – Ну и спишь ты! Открывай!

Я открыл дверь. На лестничной площадке стоял хмурый Марат Светлов, Валентин Пшеничный и какой-то плотный, метровоплечий пожилой генерал-майор со странно знакомым лицом.

Ниночка за моей спиной прошмыгнула в ванную одеться, а генерал-майор сказал:

– Извините, что разбудили, Игорь Есич. Леонид Ильич приказал доставить этих товарищей в ваше полное распоряжение. Начальник Всесоюзного УГРО и прокурор Москвы знают, что эти товарищи работают с вами. Разрешите войти?

– Да-да, пожалуйста… – сказал я растерянно.

Они вошли. Светлов с ехидной ухмылочкой окинул взглядом постель на диване, Валя Пшеничный – худощавый, высокий, 25-летний блондин с серьезными голубыми глазами и удлиненным блоковским лицом (казалось, он ничуть не изменился за те два с половиной года, что я его не видел, разве что исчезла прежняя сутулость загнанной следственной лошади), скромно топтался в прихожей, а генерал сказал:

– Какие еще трудности у вас в работе, Игорь Есич? Говорите, не стесняйтесь.

– Трудности? Пожалуй, есть. Можно вас на минуту?

Я набросил дубленку поверх пижамы, подцепил, наконец, босыми ногами тапочки, открыл дверь на балкон и жестом пригласил его выйти за мной. Босые ноги в тапочках тут же окунулись в обжигающий снег, но я терпел. Внизу, под балконом, у подъезда моего дома стояли две черные «Волги», а напротив, через дорогу – «ремонтный» «пикап».

Генерал вышел за мной на балкон, я прикрыл за нами дверь, спросил:

– Можно мне узнать, кто вы?

– Конечно. Извините, что не представился. Генерал-майор Жаров Иван Васильевич, начальник личной охраны товарища Брежнева.

Только теперь я вспомнил, где я его видел, – конечно, сотню раз я видел это лицо по телевизору во время показа официальной правительственной хроники. Он всегда идет чуть позади Брежнева, первым к нему, самым ближним, а уж потом, за ним – все остальное Политбюро. Он помогает Брежневу спускаться по трапу с самолета, поддерживает его под руку…

– Иван Васильевич, видите этот «ремонтный» «пикап»? Это подслушивающая машина отдела внутренней разведки МВД. Моя квартира полна радиомикрофонами. Они пытаются меня запугать, чтобы я бросил это дело.

– Понятно, – сказал он. – Идемте отсюда, вы простудитесь.

В комнате Ниночка уже познакомилась с Валей Пшеничным и ловко застилала постель. Генерал, не сказав ни слова, оставил квартиру, и, минуту спустя, мы с любопытством наблюдали из окна, как он вышел из подъезда, подошел к двум черным «Волгам». Из них тут же вышли пятеро дюжих, спортивного сложения фигур, направились через улицу к «ремонтному» «пикапу». «Пикап» трусливо тронулся с места, пробуя выехать из снежного сугроба. Генерал не спеша вытащил из кармана пистолет, и бесшумный выстрел пробил заднее колесо машины. Пятеро мужчин подошли к «пикапу», генерал рывком открыл боковую дверь, и трое стукачей испуганно, под дулом генеральского пистолета, вышли из машины. Еще через минуту эти трое были в моей квартире. Спешно, пряча глаза, они заменили пробки в электросчетчике в прихожей, извлекли два микрофона из газовой плиты на кухне, еще один был на резиновой присоске под тумбочкой в комнате и последний – в телефонной трубке.

– Больше нигде нет? – спросил у них Жаров.

– Никак нет, товарищ генерал-майор…

– Рагимов, – приказал генерал одному из своих подчиненных. – Пойди с ними и забери все пленки. И пусть уматывают с моих глаз, пока живы. Больше этого не будет, Игорь Иосифович. Можете работать спокойно. В чем еще нужна помощь?

– Нет ли у вас адреса телохранителя Мигуна?

– Рад бы, но чего нет, того нет. У него была своя охрана, из ГБ.

Ниночка пришла с кухни в аккуратном передничке, с чайным сервизом на подносе. Спросила:

– Хотите чаю, товарищ генерал?

– Спасибо, – сказал генерал. – Не буду вам мешать. – Он посмотрел на меня, Светлова, Пшеничного. – У вас, я думаю, сегодня будет немало работы. Игорь Есич, можно вас на минуту? – он оглядел квартиру, соображая, куда бы уединиться со мной, и прошел на кухню.

– Н-да, квартирка у вас не ахти, – сказал он на кухне. – Ладно. Кончите это дело, получите другую, получше. Но я вас позвал сюда не для этого. Леонид Ильич просил вам передать: вы должны в этом деле сделать все, что в ваших силах. Никаких ограничений в средствах и действиях. Возьмите вот это, – он достал из внутреннего кармана кителя небольшой засургученный пакет, положил его на кухонный столик. – И запишите мой телефон, – он продиктовал номер. – Звоните в любое время дня и ночи, меня соединят. Я хочу, чтобы вы четко поняли: в ваших руках судьба товарища Брежнева и… ваша собственная.

– Иван Васильевич, я могу знать какие-нибудь подробности? То, что вы знаете?

– А какие я знаю подробности? Сейчас никто ничего толком не знает. Что было у Суслова на уме, когда он начинал «Каскад»? Кто в его команде и что они теперь собираются делать? На всякий случай мы ввели в Москву Кантемировскую дивизию. Это я знаю. Но война-то будет не на улицах, война может быть на заседании Политбюро. Только неизвестно, кто теперь ее начнет вместо Суслова и с каких они пойдут козырей. Раньше-то все на Мигуне держалось. Он подозревал, что Суслов готовит правительственный переворот. И поэтому Леонид Ильич разрешил ему установить за Сусловым наблюдение. Это было с месяц назад. Через месяц Суслов пригласил Мигуна на беседу, и Мигун покончил с собой. Вот все, что мы знаем.

– Скажите, а где сейчас Юрий, сын Леонида Ильича?

– Он только что прилетел из Люксембурга. Был там во главе торговой делегации. А что?

– Теперь ему лучше всего посидеть дома, возле отца. Во всяком случае, он должен быть там, где исключена проверка его телефонных разговоров и личных связей. И то же самое нужно сделать с Галиной Леонидовной.

– Ох-ох-ох!… – совсем по-стариковски вздохнул Жаров. – Эту бабу не удержишь! Ладно, мы подумаем. Желаю удачи. – Он протянул мне руку. – И звоните мне в любой момент.

Я пожал ему руку, а он вдруг спросил:

– У вас есть коньяк?

– Есть…

– Налейте мне рюмку. Сердце закололо.

– Может, вызвать «скорую»?

– Нет, нет, – он усмехнулся. – Для врачей я абсолютно здоров. Сейчас отпустит.

Я подал ему рюмку с коньяком, он выпил залпом, подождал несколько секунд.

– Вот и все, – сказал он с посеревшим лицом и явно превозмогая внутреннюю боль. – Удачи вам. – И вышел, ссутулившись.

Я посмотрел ему вслед. Даже охрана нашего правительства стара и страдает сердцем! Я распечатал засургученный пакет. В нем была пачка новеньких сторублевых купюр, обернутая банковской бумажной лентой с надписью – «10 000 рублей», и сложенный вдвое гербовый бланк с красным грифом и текстом:

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ СЕКРЕТАРЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА КПСС

Леонид Ильич БРЕЖНЕВ

Следователь по особо важным государственным делам при Генеральном прокуроре СССР Старший советник юстиции тов. ШАМРАЕВ ИГОРЬ ИОСИФОВИЧ выполняет правительственное поручение. Всем государственным, военным, административным и советским учреждениям надлежит содействовать его работе и выполнять все его требования.

Леонид Брежнев

Москва, Кремль, 23 января 1982 года

Я вложил этот бланк и деньги в карман пиджака и пошел в комнату проводить со Светловым и Пшеничным свой «совет в Филях».

Часть 4

Кандидат в убийцы

24 января, воскресенье, 6 часов 17 минут утра

Москва еще спала, когда старший следователь Московской городской прокуратуры Валентин Пшеничный доехал первым утренним поездом метро до станции «Арбатская». Пустой эскалатор поднял его наверх, на еще темный, метельный Арбат. От Арбата до улицы Качалова, где находится квартира-явка бывшего первого заместителя Председателя КГБ Мигуна, – 10 минут пешего хода, и Пшеничный, надвинув поглубже свою зимнюю шапку-«пирожок» и подняв воротник рыжего ратинового пальто, двинулся в ту сторону. Главная черта следователя Пшеничного, из-за которой я и включил его в свою следственную бригаду, – дотошность. Однажды, во время розысков похищенного на Курском вокзале журналиста Белкина, я поручил ему поискать на этом вокзале хоть одного свидетеля этого похищения. И в течение суток – без единой минуты сна, отдыха или перерыва на еду – Пшеничный, как бульдозер, проутюжил своими допросами не только всех служащих вокзала, но и несколько сотен привокзальных таксистов, носильщиков, мелких спекулянтов, воров, алкашей, гадалок и лотошников, и нашел-таки свидетеля! Я думаю, если бы он был не следователем, а, скажем, бурильщиком нефтяных разведывательных скважин, он нашел бы нефть в любой точке мира – просто пробурил бы ее насквозь, до Саудовской Аравии, и никакая магма его бы не остановила…

Поэтому ночью во время разработки с ним и Светловым плана следствия я поручил ему опросить жильцов дома № 36-А по улице Качалова: может быть, кто-нибудь из них видел или слышал хоть что-то подозрительное в день «самоубийства» Мигуна. Я не сомневался, что Валя Пшеничный допросит не только всех жильцов дома № 36-А, но, как минимум, еще домов пятнадцать вокруг. Но я и не думал, что он выскользнет из моей квартиры в шесть утра, чтобы немедленно приступить к работе, и когда – в воскресенье! Позже, в рапорте, Пшеничный написал скупо и скромно:

«Желая ознакомиться с местом происшествия, я прибыл на улицу Качалова в 6 часов 17 минут».

Улица имени великого русского актера Качалова, тихая даже в будничные полдни, была в такую рань пуста, темна и заснежена. Несколько высоких, двенадцатиэтажных новеньких домов, построенных по спецпроекту для высокопоставленных чинов Совета министров, с двухэтажными квартирами для дочери Косыгина, засекреченных академиков-атомников и другой партийно-научно-артистической элиты, были заштрихованы заметью снежной метели. Возле булочной на первом этаже дома № 14 из хлебного фургона сгружали лотки свежего хлеба и булок. Вся Москва знает, что такой свежий хлеб из чистой пшеничной муки можно купить только в 4-х местах: на Кутузовском проспекте у дома Брежнева, в Елисеевском магазине на улице Горького, на Новом Арбате у кинотеатра «Художественный» и вот здесь, у так называемых «правительственных» домов. Запах свежеиспеченного хлеба встретил Валентина еще издали, и он зашел в булочную, показал приемщице свое удостоверение следователя и, кроме возможности поболтать на разные отвлеченные темы, получил калорийную булку и чашку кофе. Приемщица оказалась разбитной веселой бабенкой, она знала имена почти всех постоянных покупателей хлеба из окружающих домов, и вскоре Пшеничный уже записывал в блокнот тех, кто обычно покупает хлеб в этой булочной во второй половине дня: Ксения, домработница дочки Косыгина; Маша, домработница артиста Папанова; Иван Поликарпович из Совмина самолично покупает только ржаной хлеб каждый день после работы; Роза Абрамовна, профессорша из дома № 36-А; девятилетняя Катя-«пирожница», ученица соседней, на Мерзляковке, детской музыкальной школы, каждый день после занятий забегает съесть свеженький «наполеон»; ну и так далее, шестьдесят человек, включая 27 домработниц, шесть академиков, восемь дипломатов и трех актеров. Пшеничный наметил себе допросить их всех, поскольку каждый из них мог 19-го после полудня проходить мимо дома 36-А и увидеть что-нибудь интересное.

Тут в булочную вошел участковый милиционер капитан Андрей Павлович Копылов. Толстый, в запорошенной снегом шинели и в валенках, он хозяйски перещупал хлеб в лотке, выбрал самый поджаристый, прихватил и несколько французских булок – свою ежедневную бесплатную дань – и собрался уйти, но Пшеничный допросил и его. По словам участкового, дом № 36-А – тихий, спокойный дом, без шумных пьянок и бытового хулиганства, поскольку в нем живут солидные люди, из правительства. Правда, спать они ложатся поздно, во многих окнах свет и за полночь горит, и часто по ночам приезжают сюда черные «Волги», «ЗИЛы» и «Чайки», и бывает, что гости в них навеселе, подвыпивши, но это уж, как говорится, дело житейское, есть у людей деньги – могут и в ресторан съездить или вот такую свадьбу закатить, как на 3-м этаже в 11 квартире – там уже десятый день, поди, гуляют, музыка с утра до ночи гремит. Но при всем при том за все шесть лет, что Копылов тут работает, здесь было лишь одно происшествие, да и то автодорожное – года три или четыре назад на стоянке у этого дома чей-то гость, грузин из Тбилиси, спьяну пропорол бампером своей «Волги» дверцу новенького «жигуленка» жены академика Ципурского. Но все обошлось без скандала: этот грузин тут же оплатил жене академика стоимость ремонта ее машины, а от гаишников, которые хотели отобрать у него права за вождение в пьяном виде, откупился сторублевым штрафом. Тем не менее, ревностный служака Копылов занес это событие в участковый «журнал происшествий», который хранится в 45-м отделении милиции Краснопресненского района. После этого происшествия тот грузин исчез, и капитан Копылов его никогда больше не видел. Другие грузины тут иногда появлялись, но тот – нет.

И хотя сам по себе этот трехлетней давности факт не имел к делу никакого отношения, Пшеничный не поленился пойти с Копыловым в 45-е отделение милиции, достать из архива журнал дежурств за 1978 год и переписать себе в блокнот:

«12 июля 1978 года. Дежурство прошло спокойно. В 21 час 20 минут синяя „Волга“ № ГРУ 56-12 пропорола дверцу машины „Жигули“ № МКЕ 87-21. Прибывшие сотрудники ОРУД-ГАИ оштрафовали водителя за управление автомобилем в нетрезвом виде, но прав не лишили. Других происшествий на участке не было. Участковый инспектор – капитан милиции Копылов».

Вслед за этим капитан Копылов передал Пшеничному «Домовую книгу» дома № 36-А, то есть полный поквартирный список жильцов. Изучая этот список, Пшеничный обнаружил, что в графе «квартира № 9» не указано никаких фамилий, а стоит лишь: «Спецквартира».

Теперь, имея на руках сорок восемь фамилий жильцов дома № 36-А и шестьдесят имен постоянных вечерних покупателей хлеба в соседней булочной, которые могли 19 января проходить мимо дома № 36-А, а также завербовав себе в помощники участкового милиционера Копылова, Пшеничный мог, по его пониманию, приступить к основной работе: к опросу всех этих лиц, чтобы выяснить с точностью до минут, как многоквартирный правительственный дом № 36-А прожил этот день – вторник 19 января.

Тот же день, 8.55 утра

Служебная, вызванная из Прокуратуры, «Волга» стояла у моего подъезда, и водитель в ней был все тот же – Саша Лунин.

– Выходим! – крикнула ему с балкона Ниночка, но прежде чем сесть в лифт, я своей печатью опломбировал дверь собственной квартиры – вот теперь пусть попробуют установить в ней микрофоны для подслушивания!

Но Светлов саркастически усмехнулся:

– Если Краснову понадобится – снимут твою пломбу и обратно поставят, ты и не заметишь.

– А это? – Ниночка вдруг вырвала у себя длинный льняной волос и ловко намотала один конец на какую-то заусеницу внизу двери, а второй к неровному концу порога.

Светлов восхищенно присвистнул, сказал Ниночке:

– Слушай, ты кто? Рихард Зорге?

– Я это в кино видела, – сказала она.

Затем мы без приключений доехали до Петровки, 38, здесь Светлов увел Ниночку к себе, в Московский уголовный розыск, а я поехал дальше – на Котельническую набережную, к вдове Мигуна.

Тот же день, 9 часов 20 минут утра

Вета Петровна Мигун жила в высотном доме на Котельнической набережной в достаточно скромной, по правительственным стандартам, квартире. Впрочем, если учесть, что и сын и дочь уже взрослые и живут отдельно от родителей, то четыре комнаты с обширной кухней – вполне достаточно для двух пожилых людей. Вета Петровна так мне и сказала, но тут же и поправилась: «Было достаточно, а теперь-то я одна, теперь мне вообще ничего не нужно». Она встретила меня сухо, сдержанно, но все-таки провела по квартире. Старая, сороковых годов мебель, протертые ковры и кресла, на стенах в гостиной вместо картин – киноплакаты фильмов «Фронт без флангов» и «Война за линией фронта», снятые по книгам покойного Мигуна. В кабинете – пишущая машинка «Ундервуд», и вообще всюду – следы аскетизма, бедности. Полная противоположность «спецквартире» на улице Качалова. Чуть позже Вета Петровна показала мне свои семейные альбомы – вот ее отец в Чернигове, а вот она сама с двенадцатилетней сестрой Викой. А это Викина свадьба в Днепропетровске, когда Вика выходила замуж за молодого чернобрового партийца Леонида Брежнева. А вот Сергей Мигун и Вета Петровна в 39-м году – оба из сельских учителей стали чекистами и сфотографировались в Крыму, на отдыхе: молодые семьи Мигунов и Брежневых. Да, все годы дружили, сколько лет, а теперь Брежневы даже на похороны не пришли!

По московской манере разговор происходил не в гостиной, а на кухне, и, хотя в квартире было тепло, Вета Петровна зябко куталась в платок, скупо угощала меня чаем с баранками и – то ли из злости на сестру и ее мужа, то ли от одиночества – изливала обиженную душу. Главная обида – что не подписал Брежнев некролог, не разрешил хоронить Мигуна если не у Кремлевской стены на Красной площади, то хотя бы на правительственном Новодевичьем кладбище, и больше того – не только сам не пришел на похороны, но и жену не пустил. А вторая обида – на друзей. Когда-то все лезли в лучшие друзья, а теперь даже родные дети как по обязанности позвонят раз в день, спросят у матери про здоровье и тут же кладут трубку. Единственным приличным человеком оказался Гейдар Алиев из Баку, Первый секретарь ЦК КП Азербайджана. Двадцать лет назад, когда Мигун возглавлял КГБ Азербайджана, Гейдар Алиев был его учеником, помощником и близким другом, с того и пошел в гору и стал, не без помощи и протекции Мигуна, хозяином всей республики и даже кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, то есть обогнал учителя. Но не забыл старой дружбы, не зазнался, а 19-го вечером, в день смерти Сергея Кузьмича, уже звонил ей из Баку по телефону и сказал, что тут же вылетает в Москву, чтобы быть рядом с ней до самых похорон. Но, видимо, кто-то подслушал этот разговор: через час Гейдар позвонил еще раз и сказал, что Политбюро не разрешает ему покинуть Азербайджан, поскольку, оказывается, на 21-е намечен приезд в Баку правительственной делегации Анголы.

– Ну, а кто мог подслушать – вы сами понимаете, – усмехнулась Вета Петровна. – Кто у нас решает, куда этих черномазых коммунистов посылать? Суслов да Андропов. Только у них такая власть! Негодяи, ой какие негодяи!… – раскачивалась на стуле Вета Петровна. – И еще такое про Сергея Кузьмича наговорили Брежневу, что даже Вика на похороны не пришла, и даже Гейдару запретили приехать! Подонки! У Суслова хоть хватило совести не прийти на похороны, прикинулся больным, а Андропов пришел…

– Вета Петровна, а вы не боитесь, что и сейчас вас могут услышать? – спросил я, несколько шокированный такой откровенной бранью в адрес Андропова и Суслова.

– Ой, как я хотела бы! Ой, как я хотела бы, чтобы они меня услышали! Что они мне могут сделать? В тюрьму посадить? Меня, свояченицу Брежнева? Не могут! А то, что они все негодяи – так пусть слышат! Сергей им мешал свалить Брежнева, ведь у него все КГБ было в руках. Вот они его и оклеветали, а Брежнев поверил, дурак! Так всегда бывает! Сережа ему, как верный пес, тридцать лет служил, а он даже на могилу к нему не пришел. А кладбище какое дали? Даже не Новодевичье! Ваганьковское! Ну, ничего, зато теперь они его быстро свалят, так этому дурню и надо. Они уже из него веревки вьют, раз не дали Алиеву приехать. Еще бы! Алиев бы тут быстро разобрался, кто Сережу в могилу толкнул…

В этих причитаниях, помимо неожиданных в такой старушке злости и жестокости, было несколько важных для меня деталей. Во-первых, старушка подтверждала, что ее муж был верным брежневским стражем в КГБ и тем самым мешал Андропову. А во-вторых, похоже, что Гейдар Алиев действительно близко дружил с Мигуном и хотел прилететь 19 января, и уж он-то действительно с ходу ринулся бы на квартиру-явку Мигуна, где случилось самоубийство.

Но кому-то это было не нужно, мешало, и приезд Алиева остановили. Кто? Вдова считает, что Андропов и Суслов…

– Вета Петровна, а были у вашего мужа какие-нибудь секретные материалы о заговоре против Брежнева?

Она усмехнулась.

– Вот-вот! Именно за этим вас и прислал ко мне Брежнев! Только дудки ему! Ничего я не знаю. Я из-за него мужа потеряла и, можно сказать, не один раз. Да, да! Брежнев ведь какую манеру взял последние годы? Хрущев свою жену по всему миру возил – и в Америку, и в Европу, а Брежнев Вику дальше дачи не выпускает. Даже на приемах один. И Сергей тоже перестал гостей в дом приглашать. Вот уже лет десять, как я даже в театре с ним не была…

Нужно было иметь чисто следовательское терпение, чтобы из этого каскада обид выуживать то, что нужно для следствия.

– А у вас остались какие-нибудь бумаги Сергея Кузьмича? Или хотя бы заметки, записные книжки?

Она покачала головой:

– Нет. Они все в тот же день унесли. Явились вечером 19-го шесть человек, всю квартиру перевернули, каждую книжку в шкафу пролистали, и все бумаги с собой забрали, и даже магнитофонные кассеты. Я им говорю: «Зачем вам кассеты, тут ведь только песни Высоцкого и Окуджавы, мои любимые, никакого отношения к секретам КГБ в них нет». А они говорят: «Нет, мы должны все прослушать, мало ли». Идиоты! Если что и было у Мигуна – стал бы он это дома держать!

– А где он мог это держать?

– Не знаю… – сказала она. – Но они и дачу всю перетрясли.

– А кто делал обыск? Вы у них смотрели документы?

– Ну, зачем мне смотреть? Я их и так знаю. Курбанов был из КГБ, генерал Краснов из милиции – они и командовали. Да еще с ними был какой-то высокий, пожилой, в штатском и с прокуренными зубами, тоже как командир держался и сразу на магнитофонные пленки накинулся…

«Неужели Бакланов?» – мелькнуло у меня в мозгу, и я спросил:

– А фамилию вы его не помните?

– Фамилию он мне не сказал, но они его называли «Николай Афанасьевич». Я ему и говорю: «Николай Афанасьевич, оставьте мне хоть одну кассету, самую любимую – песню Окуджавы про последний троллейбус», а он не оставил, сукин сын.

«Так, – подумал я. – Вот и сошлись наши дорожки с Баклановым. Суток не прошло, как он меня предупредил, и нате – еще 19 января через несколько часов после „самоубийства“ Бакланов принимал участие в обыске квартиры Мигуна! И Курбанов, значит, сразу после осмотра квартиры на улице Качалова примчался сюда да еще с Красновым».

И Маленина что-то говорила насчет пленок, когда выходила вчера утром из зала негласной слежки. Я вспомнил ее реплику: «Не может быть, чтоб она не знала об этих пленках! Я с этой лахудры глаз не спущу!» Выходит, они охотятся за какими-то пленками – и Маленина, и Бакланов, и Краснов, и даже Курбанов – одна компания. Может быть, Мигун остерегался доверять бумаге какие-то сведения о сусловском заговоре против Брежнева и наговорил их на магнитофон? Или у него в руках были звукозаписи разговора Суслова с Андроповым и другими заговорщиками? Ведь Брежнев не разрешил Мигуну устроить слежку за Сусловым… Эх, если бы допросить агентов Мигуна! Только кто мне их назовет? Во всяком случае – не Андропов!…

– Вета Петровна, расскажите, пожалуйста, как прошел день 18 января? Или даже еще раньше, за пару дней до… Был ли Сергей Кузьмич подавлен? Раздражителен?

– Дорогой мой, если бы вы знали, как редко я с ним виделась в последнее время! Он ведь по нескольку дней дома не бывал – все на работе. То есть – перед вами-то что скрывать – он на двух квартирах жил – здесь и там, на Качалова. Там в карты играл или даже у него женщины были, все-таки он не старый еще совсем, всего 64 года, это я старая в мои 62, а он-то и в 64 не старый. Но для меня-то он на работе, раз его дома нет. Тем паче, что тут каждый день такие события: то Афганистан, то Польша, то диссиденты, то Сахаров – нет покоя. Вот он и ходил нервный. Одно спасение, что толстый. Он худеть не хотел, сколько раз говорил: худому на такой работе никогда не выдержать. Вот Дзержинский был худой и за несколько лет сгорел, а Сережа все-таки в КГБ почти всю жизнь, с 1939 года…

– Значит, 18-го и 19-го вы Сергея Кузьмича не видели? А когда вы его видели в последний раз?

– Как раз восемнадцатого и девятнадцатого я его видела. До этого его не было дня три или четыре, а восемнадцатого он дома ночевал. Хмурый был и усталый, но в общем – как всегда. А девятнадцатого утром я ему завтрак приготовила, и он все поел, и с аппетитом, и поехал на работу.

– И он вам ничего не сказал перед уходом? Я имею в виду – ничего особенного не сказал, необычного?

– Нет. Ничего.

– А что вы делали после того, как Сергей Кузьмич уехал в тот день на работу?

– Я пошла в кино, – сказала она.

Я посмотрел на нее изумленно, и она пояснила – спокойно и печально:

– Я же вам говорю, что последние годы я совсем одна – дети отдельно живут, Сергей Кузьмич сутками на работе, а если и приходит домой, так только к ночи. А что ж мне, старухе, делать? Я и пристрастилась в кино ходить, на утренние сеансы. Накормлю его завтраком, обедает он все равно у себя в КГБ, там у них отдельный повар для начальства. Так я себе обеды вообще не готовлю, а хожу в кино на десятичасовой сеанс. Или вот здесь, возле нас, в кинотеатр, или в центр езжу, в «Россию». А когда где-нибудь Сережина картина идет, я туда еду.

– Какая картина?

– А вы не видели? «Фронт без флангов» и «Фронт за линией фронта». Это Сергей Кузьмич написал, только под псевдонимом «Сергей Днепров». И там его сам Тихонов играет, а меня – артистка Наташа Суховей…

– А что вы смотрели 19-го числа?

– «Женщину механика Гаврилова»… Если б я знала, что как раз в это время…

– Выходит, Сергей Кузьмич ушел из дома спокойным, как обычно. А через несколько часов покончил самоубийством. Вам это не кажется странным? Ведь это все-таки очень страшно на такое решиться. Особенно в его годы…

Она усмехнулась:

– Дорогой мой! Страшное у них там каждый день. Уж до чего Витя Папутин был спокойный человек, а и тот себе пулю в лоб пустил, когда не сумел Хафизуллу Амина живым взять в Афганистане. Это же первый раз такое было, чтобы не КГБ проводило акцию за границей, а МВД. Причем Сергей-то предупреждал Брежнева, что они там провалятся, и – провалились.

Я непонимающе хлопал глазами – какого Амина? Что значит – «Взять живым»?

Вета Петровна усмехнулась:

– Вот, вы же ничего не знаете, а в их работе такие истории чуть не каждый день. Когда в Афганистане начались антисоветские выступления, Сергей Кузьмич тут же предложил привезти Амина в Москву, чтобы Амин здесь подписал просьбу о введении наших войск в Афганистан в порядке дружеской помощи его правительству. И тогда все было бы тихо и мирно, прямо как по уставу ООН. Но Суслов сказал, что он справится с этими мусульманскими фанатиками через компартию Афганистана. И не справился. Эти фанатики напали на наше посольство, убили тридцать шесть советников, насадили их головы на шесты и с факелами понесли по городу. Конечно, было заседание ЦК, военные кричали, что нужно срочно оккупировать этот Афганистан. А Сережа был против. Он им сказал, что поздно уже, раньше надо было, а теперь второй Вьетнам получится. Ну, а Суслов и стал насмехаться, мол, что ж, если КГБ не уверен в своих силах, мы это МВД поручим, пусть покажут себя. У них тоже есть теперь отдел разведки. А Папутин и рад стараться. Сам полез поперед батьки в пекло – выдумали десант бросить на Кабул, на президентский дворец, и взять этого Амина живым, и там заставить его подписать просьбу о вводе советских войск. Когда мы предлагали то же самое потихому сделать – так нет, а теперь приперло – сам Папутин был во главе десанта. Ну, высадились они ночью на президентский дворец, охрану перебили, только не рассчитали, что и Амин может стрелять и живым не сдастся. И кто-то из десантников прострелил его автоматной очередью, и вся операция коту под хвост, да еще с каким скандалом – вторглись в чужую страну и убили главу государства! И, конечно Суслов бы за это Папутина с дерьмом смешал, на урановые рудники загнал бы пожизненно. Ведь он же фашист, этот Суслов, деспот. Ежовский выкормыш. Сколько коммунистов они с Ежовым убили – вы знаете? А думаете, кто международный терроризм придумал? Арабы? Они бы в жизни не додумались! Суслов! Он им целые лагеря для тренировок создал под Симферополем… Так что Витя Папутин знал уже, что его дома ждет, и прямо в самолете пустил себе пулю в лоб. А вы говорите – страшное! Там такие страхи каждый день могут быть – то Шевченко в Америке сбежал и всю агентуру выдал, а кто виноват? Мигун! То Израиль арабов бьет, а опять же кто виноват – Мигун, не обеспечил арабов разведданными…

Наверно, если бы я не перебил ее, Вета Петровна рассказала бы еще дюжину историй, но я не мог рассиживаться за этим чаем с баранками и прервал старушку:

– Значит, вы считаете, что у Сергея Кузьмича могли быть основания для самоубийства?

Она осеклась, посмотрела на меня в упор, и что-то изменилось в ее лице – из обиженной и болтливой старушки она вдруг стала злой и даже враждебной:

– Слушайте, молодой человек! Если вы работаете в советской Прокуратуре следователем, то и у вас есть основания для самоубийства. Понятно? – сказала она, поджав губки.

– Ну, это, пожалуй, философский подход… – я попытался смягчить такой неожиданный поворот допроса.

Да, эта старушка не так проста, как показалось мне на первый взгляд или как она сама захотела мне показаться. При всех ее жалобах на жизнь и одиночество, при всех этих трогательных походах в кино на фильмы своего мужа было в ней что-то куда более твердое, чекистское, что ли. И неожиданно идея пришла мне в голову.

– Вета Петровна, – спросил я вдруг. – А в каком вы звании демобилизовались из органов?

Она взглянула мне в глаза и вдруг рассмеялась:

– Сукин ты сын! Нет, ты мне нравишься! Эх, был бы Сережа жив, я бы его уговорила взять тебя вместо Курбанова, а то и еще выше. Водки хочешь?

– Вета Петровна, может, не будем больше играть в болтливых старушек, а? Какие пленки они тут искали у вас? Ведь вы же знаете!

– Нет, не знаю, – сухо сказала она.

– Или не хотите сказать?

Она пожала плечами и усмехнулась мне прямо в глаза.

– Слушайте, молодой человек. Я вашему следствию не помогу ни на грамм. И не потому, что Сергей Кузьмич Мигун умер для меня, как муж, давным-давно, с тех пор, как я узнала, что он мне изменяет. Нет, мы все равно остались друзьями. А потому, что все ваше следствие нужно уже не ему или мне, а только Брежневу. Леня не верит, что Сергей покончил жизнь самоубийством, и хочет, чтобы ты доказал, что Мигуна убил Суслов и вся эта компания – Андропов, Кириленко, Гришин. Верно? Тогда бы он одним махом выгнал их всех из Политбюро и сам бы остался. А вот я-то как раз этого и не хочу. Я не хочу, чтоб ценой жизни человека, на похороны которого он даже не пришел, этот подонок снова остался у власти. Вам понятно? Все, можете идти. И так ему и передайте.

– Хорошо, – вздохнул я, вставая. – Последняя просьба. Я должен изъять у вас пиджак вашего мужа, полученный вами позавчера в морге Первого медицинского института.

– Я его сожгла, – сказала она, не двигаясь с места.

– Я вам не верю. Вы не могли знать, что я за ним приду.

– И тем не менее, я его сожгла. Если не верите, можете сделать обыск.

– Скажите, когда вы получили этот пиджак, в каком месте он был порван?

– Он был абсолютно целый.

– Неправда. Он был порван или лопнул по шву на спине.

– Значит, я этого не заметила.

– Заметили. Такая старая чекистка, как вы, не могли не заметить и не сообразить, что эта трещина – след борьбы. Потому-то вы его и сожгли. Ваш муж перед смертью с кем-то подрался и, может быть, даже стрелял в кого-то. Странно, не так ли? Сначала подраться с кем-то, а потом пустить себе пулю в лоб. А? – Она не отвечала, я выложил последнюю карту: – А если окажется, что его убили, вы тоже откажетесь помочь следствию?

Она молчала, твердо поджав сухие старческие губы.

– Что ж, – вздохнул я, выдержав паузу. – Тогда я пошел. Я только хочу вам сказать, что вы тоже сводите счеты с живыми за счет покойника. До свидания.

10 часов 12 минут

Напрасно Вета Петровна Мигун думала, что она ничем не поможет следствию. Конечно, я вышел от нее злой, как черт – еще бы! Чтобы жена потерпевшего уничтожила улики и не хотела давать показания! Но, тем не менее, кое-какая польза от нее была – я еще раз утвердился внутренне в том, что версия о самоубийстве – липа. Что бы там она ни говорила об истории с Папутиным, – она сама не верит в самоубийство мужа. Просто, скорее всего, Суслов знал, что Мигун заподозрил его в организации брежневского заговора. В связи с этим возникла идея нейтрализовать Мигуна, шантажируя его материалами операции «Каскад». Поэтому Суслов и пригласил Мигуна к себе. Чем кончился разговор, я не знаю. Знаю лишь, что прямо от Суслова Мигун приехал на улицу Качалова, и здесь, в квартире № 9, на него, возможно, было совершено нападение. Причем Мигун сопротивлялся (даже пиджак лопнул в борьбе) и дважды выстрелил из своего пистолета. Но пока это только гипотеза. Кто напал на Мигуна? Зачем? В кого он стрелял? Где пленки, которые ищут Краснов, Маленина и Бакланов?…

Саша Лунин, водитель все той же служебной «Волги», нетерпеливо кашлянул, и я оторвался от своих мыслей. Оказывается, я как вышел от вдовы Мигуна и сел в машину, так и сижу бессловесно.

– Куда едем, Игорь Есич? – спросил Саша.

– На кладбище, – сказал я хмуро. Он решил, что я пошутил, и сказал:

– Не рано ли?

Но я взглянул на часы. Было 10 часов 12 минут.

– Нет. В самый раз. В десять тридцать меня там Градус ждет.

– Так вы серьезно? На какое кладбище?

– На Ваганьковское. Будем эксгумацию делать.

Если это не самоубийство, то как могло быть, чтобы пуля из пистолета Мигуна прошла через его голову? Кто-то отнял у него пистолет и выстрелил в него самого? Но тогда почему на пуле нет следов мозгового вещества? Это ставило меня в тупик.

Какие-то скромные похороны – катафалк и группа бедно одетых пожилых людей – приближались к Ваганьковскому кладбищу, и я попридержал Сашу, чтоб он не обгонял их: терпеть не могу обгонять похороны, плохая это примета. В снежной замети Саша терпеливо поплелся за процессией, вмеcте с ней мы миновали ворота кладбища, а затем свернули в боковую аллею, к одноэтажному домику дирекции.

Борис Градус, которого я еще в девять утра поднял телефонным звонком с постели, недовольно ждал меня в жарко натопленной приемной директора. Еще бы ему быть довольным! Только вчера он просил меня не втягивать его в это дело, а сегодня утром я уже звоню и даже не прошу – требую, приказываю, чтобы именно он был экспертом при эксгумации трупа Мигуна.

Кроме него, в приемной на колченогих стульях сидят еще человек десять – очередь к директору кладбища. И за могилами у нас очереди, едрена вошь! В стране, которая разлеглась на двух материках от Балтики до Тихого океана, даже из кладбищенской земли тоже сумели сделать дефицит – без взятки или правительственного распоряжения фиг получишь место на приличном кладбище!

Я прошел через приемную к двери директорского кабинета с табличкой «КОРОЧКИН», опередил секретаршу, метнувшуюся мне навстречу с криком: «Товарищ, вы куда?!» – и открыл дверь в кабинет.

В кабинете явно происходило вымогательство: молодой румянощекий, очень похоже, что из бывших комсомольско-физкультурных вождей, директор кладбища, развалясь в кресле, говорил стоявшей перед ним аккуратной, в потертой беличьей шубке старушке:

– Если вы питерские, то и везите свою сестру в Ленинград хоронить…

– Но у нее тут муж похоронен, они пятьдесят лет вмеcте прожили… – просила старушка.

Директор недовольно повернулся ко мне:

– Подождите в приемной. Я занят.

Но я без слов подошел к его столу, положил перед ним свое удостоверение Прокуратуры и бумагу от Брежнева. Увидев личный бланк Генерального Секретаря ЦК КПСС, этот румянощекий кладбищенский физкультурник не просто встал, а вскочил, услужливо придвинул мне стул: «Садитесь, прошу вас!»

– Товарищ Корочкин, я вам даю две минуты, чтобы отпустить всех людей. При этом желательно решить их просьбы положительно. Ваша сестра, уважаемая, – повернулся я к старушке, – получит место рядом со своим мужем. Только я вас попрошу задержаться на полчаса, мне нужны понятые? Как ваша фамилия?

Безусловно, я слегка злоупотреблял своими полномочиями, хотя тут больше подошло бы слово «благо-употреблял». Впрочем, мне действительно нужны были понятые.

Мигун пролежал в мерзлой земле чуть меньше двух суток и был целехонький, как из холодильника. Толстое одутловатое лицо сохранило еще выражение надменности. Борис Градус оторвал приклеенную к его виску наволочку подушки и обнажил круглую рану пистолетного выстрела. Вслед за этим Градус приподнял голову Мигуна и одним движением скальпеля надрезал три стежка суровых ниток, которыми кожа головы была прикреплена к шее покойника. Затем сильными пальцами поддел скальп, завернул его Мигуну на лицо. Обнажился распиленный недавним вскрытием и развороченный пистолетным выстрелом череп. Старушки-понятые охнули от ужаса и выскочили из часовни, куда мы занесли гроб с Мигуном для вскрытия, а я крикнул Градусу на череп:

– Открывай!

Откуда-то из внутреннего кармана пальто Борис достал свою неразлучную подружку – плоскую солдатскую алюминиевую фляжку с медицинским спиртом, – отхлебнул глоток и мне дал отпить прямо из горлышка. Затем он подставил под голову мертвеца плоское хирургическое блюдо и аккуратно, как крышку с кастрюли, снял с головы Мигуна отпиленный еще Тумановым череп. Продырявленный пулей мраморно-серый мозг с красными прожилками капиллярных сосудов вывалился на хирургическое блюдо.

– Как видишь, мозги у него на месте, – сказал Градус, делая на обоих полушариях мозга глубокие надрезы. – И просто отменные мозги, никаких болезней, ни одного кровоизлияния за всю жизнь. Так. Давай теперь пулю примерим.

Я подал ему пулю, он приложил ее к пулевому отверстию в височной кости, не вставил, а только приложил, аккуратно держа за донышко, но и так было видно, что пуля войдет в этот канал точно, как родная.

– Ну что же, – сказал Градус. – Одно могу сказать: калибр тот же. Значит, либо твой гений Сорокин врет, что на этой пуле нет следов мозгового вещества, либо это вообще не та пуля. Калибр тот, а пуля не та! Группы крови сличали?

– Не знаю… – сказал я неуверенно, – Думаю, что нет.

– Лопухи! – спокойно сказал Градус. – Смотрим дальше?

Я уложил пулю назад в целлофановый пакет, мысленно проклиная себя и Сорокина за то, что не сличили следы крови на этой пуле с группой крови Мигуна. А Градус уже раздевал труп, обнажив на теле под генеральским кителем длинный, от подбородка до паха разрез, прихваченный швами лишь в трех местах, как говорится, на живую нитку.

– Что тебя еще интересует? – спросил Градус, занеся скальпель над этими стежками. – Внутренности? Его болезни?

– Нет. Меня интересуют две вещи. Есть ли еще ранения на теле и почему на нем лопнул пиджак в момент самоубийства?

– Значит, начнем с наружного осмотра, – Градус окинул труп цепким, как у закройщика, взглядом, – других ранений нет, а пиджак… Пиджак на нем лопнул по простой причине. Смотри, – он поднял тяжелую безжизненную руку покойника и показал мне синие, похожие на трупные, пятна на запястье. Точно такие же пятна были и на второй руке. – Понял? Его держали за руки и, как видишь, крепко держали. А он вырывался. Вот пиджак и лопнул.

– А почему эти пятна не увидел Туманов?

– Ну, во-первых, он осел, – отмахнулся Градус. – А во-вторых, пять дней назад эти синячки не были так заметны. А может, Туманов просто не хотел их замечать… А больше на теле ничего нет.

11 часов 45 минут

Снова Институт судебных экспертиз, снова недовольный Сорокин, невыспавшийся и злой оттого, что и в воскресенье пришлось работать.

– Я в жизни не делал повторных экспертиз и делать не собираюсь!

– Но ведь вы не сличили группы крови на пуле и у покойника!

– И не считаю нужным делать! Групп крови всего четыре, из них одна почти не встречается. Таким образом, даже если эта пуля не из головы Мигуна, а из твоей задницы, 30 процентов за то, что группы крови все равно совпадут. Но тогда какой смысл делать эту экспертизу? И так ясно, что Мигун убит не этой пулей. Раз я не нашел на ней следов мозгового вещества…

– Ты не нашел! – это еще не все! Это не доказательство! Туманов, например, над ним хохочет. И вообще, если группы крови не совпадут – тогда сразу ясно, что он убит не этой пулей, и я буду знать группу крови того, в кого Мигун стрелял. Ведь пуля-то из мигунского пистолета. Короче говоря, мне срочно нужен сравнительный анализ крови.

Сорокин молча копался в своих бумагах. Я просительно взглянул на его жену. Она успокоительно опустила ресницы – мол, сделаем – и кивнула мне в сторону коридора.

– Старик, – говорю я Сорокину, – ну я тебя прошу: сделай до завтра.

– Да у меня завал! Завал! – вдруг срывается он. – Ты не видишь? Мы уже две недели не выходим из лаборатории! Такого количества дерьма еще не сваливалось на мою голову за всю жизнь! Смотри! – он стал швырять в воздух какие-то бумаги со стола, папки. – Это все – воровство, махинации, липы, преступления! И где? До ЦК! Не страна, а гнойник с дерьмом! А ты тут со своим Мигуном! Да плевал я на него! Тоже был скотина хорошая! Не одну душу на тот свет отправил!

Я вышел в коридор. Там стояла заплаканная Алла Сорокина.

– Что с ним? – спросил я.

– Мы устали, – ответила она. – И не столько от работы, сколько от нервотрепки. Мы же понимаем, что мы делаем и зачем. Только неизвестно, к добру ли это. Страна погрязла в воровстве, но, с другой стороны – если завтра придут к власти баклановы и маленины – лучше не будет. Они уже сегодня выпустили на улицы милиционеров с собаками.

– Кого? Кого? – спросил я удивленно.

– А ты не видел? Конечно, ты же ездишь в персональной машине! А ты присмотрись – на улицах и в метро полно милиции и людей со служебными овчарками. Переодетые милиционеры и гэбэшники.

Я вспомнил: ночью генерал Жаров сказал мне, что по приказу Брежнева в Москву вошла Кантемировская дивизия. А Щелоков, значит, привел в боевую готовность свою милицию, и Андропов дивизию КГБ имени Дзержинского. Зато на Красной площади, у Мавзолея, все мирно, тихо и торжественно.

– Мне нужны результаты анализа крови, Алла, – сказал я.

– Сделаем, я скажу биологам. Завтра будет готово. И вот возьми еще это… – она вытащила из-за пазухи какую-то бумажку.

– Что это?

– Я по памяти вспомнила кое-что из заключений экспертиз, связанных с именем Мигуна. Может, тебе пригодится. Пока! – Она ушла в лабораторию, а я развернул ее записку. Там было всего несколько строк:

«Игорь!

Первое: судя по записной книжке Мигуна и преферансным листкам, которые сдавал на экспертизу твой друг Бакланов, Мигун последние месяцы играл в карты с Алексеем Шибаевым, Председателем ВЦСПС, Борисом Ишковым, министром рыбного хозяйства, а также неким Колеватовым из Союзгосцирка. Кроме них, в преферансных листках значатся неразгаданные мной „Борис“, „Сандро“, „Света“.

Второе: при расшифровке затертых мест в записной книжке Мигуна обратила внимание на след. записи: „М.М. Суслов – пьянь“ (видимо, имел в виду сына Суслова – Мишу), фамилия „Кабаков“ с его домашним телефоном зачеркнута жирной чертой, против фамилии некоего „Гиви Мингадзе“ стояло несколько вопросительных знаков. Нужно ли тебе это или нет – не знаю.

Алла».

12 часов 10 минут

Проезжая мимо метро «Краснопресненская», я вспомнил об Алле Сорокиной: она была права, возле метро стоял удвоенный наряд милиции с собаками. Позже такие же удвоенные наряды милиции с овчарками я увидел у метро «Арбатская», «Пушкинская», на перекрестках центральных улиц. Люди шарахались в сторону от овчарок…

А в прокуратуре Союза была все та же воскресная тишина, и даже Бакланова не было в кабинете. Я зашел на третий этаж в приемную Генерального, взял у дежурного по Прокуратуре члена Коллегии Заленского ключи от архива Прокуратуры и позвонил в МУР Светлову. Но Марата там не оказалось, дежурный по его отделу сказал мне:

– Все на Огарева, товарищ Шамраев, в Центральной картотеке МВД, примеркой занимаются. Переключить вас?

– Да, пожалуйста.

Я слышал, как сначала он постучал рычажком по телефону, затем назвал телефонистке короткий внутренний номер Центральной картотеки первого спецотдела МВД. И тут же прозвучал Ниночкин голос:

– Алло!

Я усмехнулся:

– Мне общественного помощника следователя Нину Макарычеву, пожалуйста.

– Это ты, Игорь? Слушай, тут так интересно! Мы примеряем дело Мигуна к другим преступлениям! Если ты свободен, приезжай сюда!

– А можно твоего заместителя полковника Светлова?

– Можно. Марат! – позвала она на том конце провода, и тут же прозвучал голос Светлова:

– Привет! Я собирался тебя искать… – тон у него был деловой, озабоченный.

– Что-нибудь нашел? – спросил я.

– Пока нет, но… Ты где?

– Я у себя, в Прокуратуре. Слушай, нужно выяснить, кто такие Колеватов, Аминашвили и Гиви Мингадзе.

– Про первых двух я тебе и так скажу, – сказал Светлов. – Колеватов – директор Союзгосцирка, Аминашвили – министр финансов Грузии. Оба уже арестованы по операции «Каскад», а Гиви Мингадзе не знаю, могу сейчас посмотреть в картотеке. На тех преферансных листках, которые мы нашли в «спецквартире» Мигуна, тоже мелькало имя «Гиви». Сейчас запрошу компьютер. Кто тебя еще интересует?

– Спасибо, пока больше никто, – сказал я, хотя меня, конечно, еще интересовали и Шибаев, и не разгаданные Аллой Сорокиной «Света», «Борис», «Сандро».

Но логика подсказывала, что если Бакланов арестовал за махинации с икрой министра рыбного хозяйства Ишкова, а следом за этим потянулись аресты других фигурантов из записной книжки Мигуна – Колеватова, Аминашвили, – то спрашивать об остальных излишне: их либо взяли, либо вот-вот возьмут! Во всяком случае, если Бакланов и К° на этом участке фронта впереди меня, то вовсе незачем называть какие-либо фамилии по телефону. И уже злясь на себя за то, что назвал даже эти фамилии, я отыскал в нашем архиве журналы следственных дел Прокуратуры СССР за 1976 и 1978 годы. Проштудировав все журналы и папки надзорных дел, я выяснил, что смертью Кабакова Прокуратура Союза не занималась, и вообще в июле 1987 года никаких закрытых, засекреченных на высшем партийном уровне дел, связанных хоть как-то с Сусловым, Кабаковым или Мигуном, у нас, в прокурорской системе, не было. Зато в мае 1976 года наш следователь по особо важным делам Тарас Венделовский занимался выяснением причин пожара в гостинице «Россия» – дело № СЛ-45-76 за 1976 год. И уже предвкушая занимательное, в стиле следователя Венделовского, описание происшествия, я подошел к стеллажу у окна и на полке с делами за 1976 года стал искать связку папок с номером СЛ-45. Но именно этой связки с папками дела на полке не было – сразу за многотомным делом (120 папок) СЛ-44 шла хилая папочка с делом № 46. «Неужели и тут меня опередил Бакланов, – подумал я, – вот сука! Но глупо – я же могу найти Венделовского и все у него выпытать…»

Однако пока я раздумывал, чем заняться: отправиться домой к Венделовскому (он живет у черта на рогах, где-то в Теплом Стане) или подскочить на Качалова, посмотреть, как дела у Пшеничного, – на светловском фронте стали назревать куда более драматичные и боевые события.

Секретно

Бригадиру следственной бригады тов. Шамраеву И.И.

от начальника 3-го Отдела МУРа полковника Светлова М.А.

РАПОРТ

Докладываю о нижеследующем:

По Вашему указанию 24 января с.г. 3-й отдел Московского уголовного розыска приступил к выяснению оперативно-криминальной обстановки в Москве и Московской области применительно к расследуемому делу о смерти Мигуна С.К.

Сотрудники отдела при активном участии Вашего общественного помощника следователя Н. Макарычевой с 9.00 утра занимались изучением материалов в Центральной картотеке Первого спецотдела МВД СССР и в Спецкартотеке на уголовников-рецидивистов Главного управления уголовного розыска МВД СССР.

Чтобы ускорить обработку материалов в нужном направлении, группа под руководством майора Ожерельева работала в секторе пофамильного учета преступников, группа капитана Ласкина – в секторе дактилоскопического учета, группа капитана Арутюнова – в картотеке убийц, группа капитана Колганова – по неопознанным трупам, по без вести пропавшим лицам и лицам, на которых объявлен всесоюзный розыск, а общественный помощник следователя Н. Макарычева – по похищенному и пригульному скоту…

…из состава всех зарегистрированных на территории СССР преступников Информационно-вычислительный центр ВМД СССР произвел с помощью компьютера выборку лиц, которые могли оказаться 19 января с.г. в Москве, и эти сведения к 10 часам 15 минутам поступили в распоряжение руководимой мною группы.

К 11.20 был составлен предварительный список преступников – 46 человек, которые потенциально могли бы иметь отношение к убийству Мигуна. Затем по разным причинам (находились под круглосуточным наблюдением милиции, были на излечении в вытрезвителе, в венерическом диспансере или имеют другого вида алиби на 19 января) сорок человек были из этого списка отсеяны. Остальными подозреваемыми, которые могли оказаться днем 19 января с.г. в Москве в доме 36-А по улице Качалова, являются:

1. Рецидивист-взломщик Костюченко Игнатий Степанович, 1942 года рождения, четыре судимости, выпущен из лагеря 12 января с.г. в связи с отбытием полного срока наказания. До сегодняшнего дня не явился по месту жительства – г. Полтава, улица Чапаева, 18. Отличается способностью вскрывать дверные запоры без единого следа, склонен к применению оружия.

2. Картежный шулер Бах Аркадий Израилевич, 1921 года рождения, клички: «Танцор» и «Тройка пик». Без постоянного места жительства, местонахождение неизвестно.

Играет в преферанс, беспощаден при невозвращении карточного долга. В 1942-44 годах служил на Юго-Западном фронте переводчиком с немецкого языка в отделе СМЕРШа, которым командовал капитан госбезопасности Мигун С.К.

3. Проститутка-рецидивистка Гоптарь Маргарита Александровна, 1948 года рождения, две судимости, клички: «Рита», «Сука» и «Чокнутая». 3-го января с.г. выпущена из психбольницы № 6 города Саратова, местонахождение неизвестно.

В 1943 году, во время пребывания генерала Мигуна С.К. на посту Председателя КГБ Азербайджанской ССР, работала официанткой в ресторане бакинского морского вокзала и была осведомителем КГБ. Возможны и более близкие отношения с погибшим, поскольку рожденный в 1964 году незаконнорожденный сын назван Сергеем, фамилия отца в метрике не указана.

4. Рецидивист-убийца Воротников Алексей Игоревич по кличке «Корчагин», 1933 года рождения, три судимости, последняя в 1979 году – за умышленное убийство с целью ограбления. Был приговорен к высшей мере – расстрелу, приговор заменен на 15 лет строгого режима. В ночь на 1-е января с.г. совершил побег из тюремной больницы колонии строгого режима № 2629-СР г. Потьма Мордовской Авт. ССР. В ночь на 8-е января с.г. на станции Костино под Москвой совершил зверское убийство постового милиционера старшего лейтенанта Игнатьева А.М.: используя его милицейскую форму и оружие – пистолет «ПМ», 12 января с.г. ограбил ювелирный магазин «Агат» на Новом Арбате. Розыском Воротникова занимается 1-й отдел МУРа. Дело на контроле у Начальника главного управления уголовного розыска МВД СССР генерал-лейтенанта А. Волкова.

5. Файбисович Геракл Исаакович, 1907 года рождения, отец осужденного за сионистскую пропаганду и умершего 7-го января с.г. в лагере Файбисовича Михаила Геракловича. Судимостей нет, персональный пенсионер, бывший полковник Советской Армии. 14-го января с.г., в день получения известия о смерти сына, исчез из дома в г. Одесса. По сообщению соседей и показаниям жены, Файбисович вооружен трофейным немецким пистолетом системы «вальтер», направился в Москву мстить КГБ за погибшего сына.

6. Неизвестный вор-домушник (или группа), совершивший в Москве за последние два года более 120 квартирных краж, преимущественно в домах и квартирах высокопоставленных правительственных служащих, ученых, артистов и хозяйственно-торговых руководителей.

Таким образом, версия – убийство Мигуна совершено лицами с уголовным прошлым или по личным мотивам – держится на реальной основе. Особенно если учесть, что силы, заинтересованные в смерти генерала Мигуна, могли использовать для осуществления убийства именно этих людей. Поэтому мной были разосланы оперативные запросы-установки по всем шести подозреваемым с целью получения более подробной информации с мест их жительства, отбывания срока наказания или психиатрического лечения…

Телефонный звонок отвлек Светлова от его пространного рапорта. Он машинально взглянул на часы. Было 12 часов 17 минут. Майор Ожерельев снял телефонную трубку и стал быстро записывать. Через плечо сказал Светлову:

– Телефонограмма из Полтавы по первому подозреваемому – Костюченко… У него стопроцентное алиби: с 14 января находится в беспробудном запое у брата, поскольку жена его даже в дом не впустила – пока он сидел, вышла замуж…

И тут же зазвонил второй телефон, телефонистка сказала:

– Полковника Светлова вызывает начальник колонии строгого режима из города Потьма!…

А из Информационно-вычислительного центра МВД СССР пришел капитан Ласкин, доложил:

– Про Гиви Мингадзе выяснить не удалось – компьютер вышел из строя. Техники говорят, что починят через час-полтора…

12 часов 17 минут

Телефонный звонок в Прокуратуру СССР. Дежурный выслушал чей-то взволнованный женский голос, сказал: «Одну минуточку» – и передал мне трубку. Я услышал:

– Говорит профессор Московского университета Осипова. Ваш следователь запер нас всех в доме и не выпускает.

– Какой следователь? В каком доме?

– Следователь Пшеничный, в доме номер 36-А по улице Качалова. Он тут повально всех допрашивает, будто преступников! И это же невозможно – ждать очереди на допрос по три часа!

– Хорошо, сейчас я приеду, разберусь.

Через десять минут я подъехал к дому номер 36-А на улице Качалова. И понял, что Валя Пшеничный не теряет здесь время даром. Вестибюль парадного входа в дом был превращен им прямо-таки в контрольно-пропускной пункт: здесь сидел мобилизованный Пшеничным участковый инспектор милиции Копылов и своей милицейской властью задерживал каждого входящего и выходящего из дома человека:

– Одну минуточку! – говорил он, держа перад собой большой лист ватмана, разлинованный по клеткам-номерам квартир. – Вы из какой квартиры идете? Тридцать второй? У вас уже был следователь Прокуратуры? Нет? Тогда, пожалуйста, задержитесь. С вами хочет поговорить следователь.

Таким образом, ни один жилец дома не миновал в тот день беседы с Пшеничным, но Пшеничный при его дотошности тратил на каждого человека минимум полчаса, а остальные вполне справедливо не хотели часами ждать, пока до них дойдет очередь. В вестибюле уже скопилась очередь недовольных – академики, артисты, руководящие чиновники и их еще более нетерпеливые жены и дети. Кто-то уже звонил в горком с жалобой, и, похоже, я прибыл как раз вовремя, чтобы погасить назревающий скандал.

– Товарищ, вы в какую квартиру, простите? – остановил и меня капитан Копылов и занес карандаш над своей картой-ведомостью. Но я ответил громко, на весь вестибюль:

– Товарищи! Прошу проявить партийную сознательность и дисциплину! Мы работаем по специальному заданию правительства. Есть подозрение, что у вас в доме произошло преступление, связанное с происками иностранных разведок. Поэтому нам важно допросить каждого жильца, выяснить, кто из посторонних посещает этот дом или кто мог проникнуть сюда 19 января…

Насчет деятельности иностранных разведок – это я придумал на ходу, зная психологию нашей публики – на нее слова «происки иностранных разведок» оказывают магическое действие: жильцы дома № 36-А притихли мгновенно, кто-то даже принес в вестибюль стулья из своей квартиры, чтобы не ждать стоя, а пожилой и только что звонивший в горком партии респектабельный мужчина тут же проявил гражданскую активность – он подошел ко мне вплотную и сказал шепотом:

– Если вас интересует жизнь нашего дома, то советую допросить старуху с восьмого этажа в доме напротив, третье окно слева от угла. Она целыми днями сидит в окне и пялится на наш дом. Мне лично пришлось шторы на окна повесить – ее окна как раз напротив моих…

Я кивнул ему, сделал пометку у себя в блокноте и спросил у капитана Копылова:

– А где товарищ Пшеничный?

– На пятом этаже, в квартире номер 24. Что-то задерживается там, вот уже сорок минут…

Я поднялся лифтом на пятый этаж, позвонил в квартиру № 24. Навстречу мне, радостно сияя голубыми глазами, вышел в прихожую Валя Пшеничный:

– Игорь Иосифович! Послушайте хозяйку этой квартиры. 18 января эту квартиру обокрали. Среди белого дня вынесли из квартиры три шубы – одну лисью и две норковые, несколько золотых колец, бриллиантовое колье… А в райуправлении милиции ограбление не зарегистрировано, я только что им звонил.

– А вы сообщали в милицию? – спросил я у хозяйки квартиры – Розалии Абрамовны Ципурской, жены академика Ципурского.

– Конечно! – ответил за нее Пшеничный. – В том-то и фокус! В этих домах за последние два месяца произошло как минимум восемь квартирных краж, а в райуправлении милиции не зафиксировано ни одного. Они не принимают у пострадавших заявлений, чтобы не иметь «висячек»! Как вам это нравится?!

– Валя, в доме напротив, на восьмом этаже постоянно сидит в окне какая-то старуха. Она могла видеть что-нибудь интересное…

– Если бы она могла видеть! – усмехнулся Валентин. – Игорь Иосифович, неужели я таких азов не знаю! Сейчас в Москве всякое начальство наполучало роскошные квартиры и завезло сюда из деревень своих бабок и дедушек. Ну, а в городе-то завалинок нет, вот они и сидят целыми днями у окон, как в деревне. Я их наблюдательностью всегда пользуюсь, поэтому я таких старух здесь давно выявил и обошел. Только та, о которой вы говорите, – слепая, просто на солнышке греется, от нее толку мало. А вот грабители, которые в этих домах шуруют, – эх, мне бы с их наводчиком познакомиться! В такой дом без наводчика ни один вор не войдет, и значит – у наводчика должны быть какие-то наблюдения.

Стук в дверь прервал Пшеничного. Розалия Абрамовна открыла, на пороге стоял мой водитель Саша.

– Игорь Иосифович, – сказал он. – Звонит полковник Светлов, просит срочно с ним связаться.

Я прошел в уставленную редким хрусталем и саксонским фарфором гостиную, обнаружил на резном, XVIII века столике причудливый старинный телефон и позвонил на Огарева, 6, в Центральную картотеку спецотдела МВД.

РАПОРТ полковника Светлова (продолжение)

…В 12 часов 17 минут от начальника колонии строгого режима № 26/29-СР (г. Потьма Мордовской АССР) майора Селиванова Г.Б. мной была получена следующая телефонограмма:

«Начальнику 3-го отедда МУРа полковнику Светлову.

Срочно. Секретно.

В связи с вашим запросом о сбежавшем 1-го января с.г. заключенном Воротникове Алексее Игоревече по кличке „Корчагин“ сообщаю:

Сегодня, 24 января, в 9 часов 30 минут утра лагерный осведомитель Кащенко донес, что его сосед по бараку, рецидивист Мусрепов по кличке „Лысый“, читая только что прибывшую газету „Правда“ за 22 января с.г., где опубликован некролог генералу Мигуну, сказал: „Ну, молодчик Корчагин, пришил-таки эту суку!“ Вызванный на допрос, осужденный Мусрепов показал, что бежавший Воротников А.И. неоднократно называл виновником своей воровской судьбы генерала Мигуна. Мигун якобы собственноручно расстрелял в 1943 году его отца, вырвавшегося из немецкого окружения лейтенанта Советской Армии Игоря Воротникова, обвинив его в дезертирстве. По словам Воротникова-„Корчагина“, детдом и безотцовщина толкнули его на путь преступления и „кольцо должно замкнуться“, „пуля ответит на пулю“.

Считаю это сообщение крайне важным и потому доношу незамедлительно.

Начальник колонии № 26/29-СР майор Внутренней службы Г. Селиванов.

24 января 1982 г. 12 ч. 17 м.».

В связи с чрезвычайным характером этого сообщения я незамедлительно запросил у начальника Всесоюзного уголовного розыска генерал-лейтенанта Волкова оперативно-розыскное дело А. Воротникова-«Корчагина» и получил следующую информацию:

В связи с кровавыми преступлениями Воротникова, Всесоюзный уголовный розыск по системе телетайпа распространил фотографии А. Воротникова-«Корчагина» по всем управлениям милиции, опорным пунктам охраны общественного порядка, железнодорожным станциям, банкам и др. общественным местам. Кроме того, все инспекторы районных отделений, отделов и управлений милиции получили установку срочно предъявить фотографии А. Воротникова-«Корчагина» всем работникам торговых точек в их районах.

Вчера, 23 января с.г., на станции Востряково Московской области продавщица продовольственного магазина опознала в предъявленных ей фотографиях мужчину, который трижды в период с 6 по 22 января приобретал у нее в магазине грузинский коньяк, хлеб и плавленые сырки и возмущался отсутствием другой закуски. По утверждению продавщицы, этот покупатель не являлся местным жителем, хотя каждый раз он подъезжал к магазину на белой автомашине «Волга», принадлежащей известной местной гадалке и знахарке – цыганке Марусе Шевченко.

Срочно выехавшая в Востряково бригада 1-го отдела МУРа, во главе с начальником отдела полковником Вознесенским, наружным наблюдением за домом М. Шевченко установила, что принадлежащая ей белая «Волга» № МКИ 52-12 на их участке отсутствует, а знахарка М. Шевченко и ее муж неотлучно находятся в доме и о пропаже своей машины не заявляли. Опросом местного населения установлено, что эта белая «Волга» периодически появляется у дома гадалки с водителем, похожим по приметам на А. Воротникова.

Незамедлительно всем постам ГАИ было дано указание обнаружить белую «Волгу» № МКИ 52-12. Одновремено у дома М. Шевченко была установлена засада, и сотрудники 1-го отдела МУРа собрали дополнительные сведения о деятельности и образе жизни граждан Виктора и Маруси Шевченко. По этим сведениям, М. Шевченко пользуется большой популярностью в определенных кругах московского населения в связи с появившейся недавно модой на лечение у парапсихологов и так называемых «экстрасенсов». В ее клиентуре жены известных ученых, писателей, архитекторов и руководящих работников многих министерств и ведомств, включая Министерство иностранных дел, КГБ и МВД СССР. Только вчера, во второй половине дня, у нее на приеме побывало 17 человек. Опрошенные после посещения М. Шевченко, ее пациенты показали, что кроме лечения и предсказания судьбы М. Шевченко часто предлагает им купить доставшиеся ей якобы по случаю бриллианты и другие ювелирные изделия, а также ценные меховые изделия и импортную радиоаппаратуру. Таким образом возникло предположение, что М. Шевченко занимается скупкой и продажей краденых вещей.

В связи с подозрением в связях гадалки М. Шевченко с преступным миром и, в частности, с особо опасным преступником А. Воротниковым, ее телефон был поставлен на прослушивание.

В 11.30 был перехвачен телефонный звонок, некий Алексей спросил у М. Шевченко, все ли готово, и сообщил, что заедет к ней через пару часов. Звонок был произведен из телефона-автомата в районе метро «Сокол».

С этого момента несколько групп оперативных сотрудников МУРа ведут наблюдение за Киевским шоссе, в районе Востряково, где преступника ждет засада.

Руководство операцией осуществляют: из оперативного штаба в Востряково заместитель начальника Отдела разведки МВД СССР полковник Г. Олейник, начальник областного угрозыска полковник В. Якимян и начальник 1-го отдела МУРа полковник А. Вознесенский, а из Дежурной части Московского областного управления милиции – начальник Всесоюзного уголовного розыска генерал-лейтенант А. Волков и дежурный по московской областной милиции полковник Б. Глазунов.

Оценив создавшуюся на 13 часов оперативную обстановку, я принял решение участвовать со своей группой в захвате преступника…

13 часов 17 минут

Почему я разрешил Светлову участвовать в операции по захвату этого Воротникова? И почему сам, оставив Пшеничного, ринулся в Дежурную часть Московской областной милиции?

Потому что в 13 часов 05 минут наш со Светловым разговор был и короче и ясней нам двоим, чем этот длинный, полученный мной значительно позже рапорт. Светлов сказал:

– Игорь, звоню с дороги, из машины. Ничего не обсуждаем, возьми ручку, записывай. В 11.30 Воротникова, по кличке «Корчагин», засекли в Москве. В 11.45 к захвату этого «Корчагина» присоединился Отдел разведки, полковник Олейник. А в 12.17 мне пришла телефонограмма от начальника колонии, откуда этот «Корчагин» сбежал. В ней сказано, что в 43-м Мигун расстрелял за дезертирство отца этого «Корчагина». И он сбежал из лагеря, чтобы отомстить. Ты все понял?

– Думаю, что понял. Где сейчас полковник Олейник?

– В Вострякове, руководит засадой. Я дую туда со своей группой. А ты махни на Белинского, в Дежурную часть Московского областного управления милиции, там Волков и Глазунов. Все. До связи…

– А Нина где? – успел я крикнуть в трубку.

– Нину отправил к Пшеничному. Пока!

Я взглянул на часы. Было 13 часов 05 минут. В любую минуту полковник Олейник может захватить этого «Корчагина», и тот в Отделе разведки живо сознается, что именно он убил Мигуна. Они даже не станут его пытать. Они просто пообещают ему, виновному в других преступлениях, барские условия в лагере, досрочное освобождение и московскую прописку. И мне понадобится полмесяца, чтобы изобличить его во лжи, да и то неизвестно – удастся ли.

В Дежурной части Московского управления милиции, в зале, скорее похожем на пульт управления какой-нибудь телестудии, за центральным пультом сидел дежурный по управлению старый милицейский ас полковник милиции Владимир Глазунов. Рядом с ним в кресле – начальник Всесоюзного угрозыска моложавый энергичный генерал-лейтенант Анатолий Иванович Волков, в прошлом – один из самых профессиональных мастеров уголовного розыска. Слева и справа от них за пультом, магнитофонами, телеэкранами и другой аппаратурой – помощники ответственного дежурного и еще какие-то технические чины. На стенах зала рельефные карты Московской области, пересыпанные разноцветными огоньками и надписями с обозначением районов: Мытищинский, Пушкинский, Одинцовский… Но несмотря на всю эту деловую аппаратуру, обстановка в Дежурной части весьма неделовая. В эфире звучит веселый радиотреп:

– Я, пожалуй, тоже в гадалки пойду! А фули? К ней народ валом валит, она меньше полста не берет с человека. У нее в день моя месячная зарплата выходит, – слышен из динамика мужской, с кавказским акцентом голос начальника областного угрозыска полковника Якимяна.

– А радикулит она лечит? – спрашивает в микрофон генерал Волков.

– А кого радикулит мучает, товарищ генерал, вас? – отзывается Якимян.

– Ну… – подтвердил Волков.

– Лучшее средство, дарагой, это горячая соль или горячий песок! Нагреть на сковородке соль, засыпать в мешочек…

– Докладывает пост на 18-м километре Киевского шоссе, – перебил его четкий мужской голос. – Только что в сторону Востряково проскочила белая «Волга» 52-12 с двумя пассажирами…

– Вас понял, – наклонился к пульту дежурный по Управлению полковник Глазунов, легонько коснулся какой-то клавиши на пульте, и в ту же секунду на стене, на большом экране, возникла проекция детальной карты отметки «18-й километр» Киевского шоссе.

Я мысленно прикинул по карте расстояние – от восемнадцатого километра Киевского шоссе до Востряково на машине можно доехать минут за двенадцать-пятнадцать, то есть преступник вот-вот должен попасть в капкан, а здесь, в Дежурной части, – никакого напряжения, даже наоборот, – Волков снова наклоняется к микрофону и говорит Якимяну, который сидит где-то в Вострякове, в оперативном штабе засады:

– Так что делать с этой солью? Нагреть на сковородке, а потом?

– Потом насыпать в мешочек, завернуть в полотенце и положить на поясницу. Только, чтоб не грело, а пекло! – отзывается Якимян.

Я с некоторым изумлением смотрю на Волкова – такой беспечностью он никогда не отличался, это действительно один из лучших и талантливых офицеров уголовного розыска страны. В эту минуту прозвучал в эфире властный, незнакомый мне голос:

– Прошу отставить посторонние разговоры! Полковник Глазунов, вертолет ГАИ наготове?

– Наготове, товарищ Олейник, – ответил Глазунов, переглянулся с Волковым и добавил в микрофон: – Но мы думаем, что поднимать его не стоит – большая облачность и снегопад, при таком снегопаде с вертолета ничего не видно, а шум его может спугнуть преступника…

– Я буду решать в соответствии с оперативной обстановкой. Передайте пилоту и группе снайперов боевую готовность!

Глазунов и Волков снова переглянулись, обменялись многозначительными взглядами, и Волков при этом бессильно пожал плечами, а я понял, в чем дело: Олейник взял все руководство операцией на себя, превратив и Волкова, и Глазунова, и Якимяна лишь в свидетелей. Да, это как раз в стиле Отдела разведки: поди объявили этого Воротникова не уголовным, а государственным преступником и на этом основании практически отстранили от операции даже начальника Всесоюзного угрозыска.

– Докладывает группа слежки! – прозвучало опять в эфире. – Объект проходит 23-й километр, приближается к повороту на Востряково!

Я еще раз бросаю взгляд на часы – по моим подсчетам, Светлов уже должен был быть в Вострякове минут десять назад и, значит, пора мне вступать в игру. Если эти господа из Отдела разведки хотят подсунуть мне Воротникова в качестве убийцы Мигуна, то брать его будут не они, а мы. Интересно, как в этом случае он узнает, что это он убил Мигуна? Я решительно шагаю от дверей Дежурной части к пульту, коротко здороваюсь с Глазуновым и Волковым и наклоняюсь к микрофону:

– Товарищ Олейник! Говорит следователь Шамраев из Прокуратуры СССР.

– Слушаю… – настороженно ответил голос Олейника.

– Прошу передать эфир полковнику Светлову. И заодно – передайте ему руководство этой операцией.

Волков и Глазунов изумленно вскинули на меня глаза, Олейник возмутился в эфире:

– Что-о? По какому праву?!

– Не торгуйтесь, полковник, некогда. На каком основании вы ведете эту операцию?

– У нас есть данные, что этот преступник имеет отношение к смерти Мигуна…

– Вот именно! А смертью генерала занимаюсь я по личному распоряжению товарища Брежнева и имею от него чрезвычайные полномочия. Следовательно, этот преступник – мой. Конечно, если телефонограмма из Потьмы не сфабрикована специально для того, чтобы повесить на этого «Корчагина» убийство Мигуна, – заключил я с улыбкой. – Так что, пожалуйста, передайте операцию Светлову.

– Вы берете на себя ответственность за захват преступника? – пытается он припугнуть меня. – Могут быть любые неожиданности. Он вооружен…

– Беру в присутствии генерала Волкова и полковника Глазунова, – говорю я спокойно. – Кроме того, наша с вами беседа, как вы понимаете, здесь записывается на пленку.

– Вас понял, – отвечает Олейник. – Что ж, передаю ответственность вам, а микрофон – Светлову… – его голос еще наполнен насмешкой, но я уже на это никак не реагирую. Волков и Глазунов беззвучно, так сказать, в порядке солидарности против Олейника, пожимают мне руки, я говорю в микрофон:

– Марат, ты все слышал?

– Да, – отвечает Светлов.

Снова голос группы слежки за объектом:

– Внимание! Объект сворачивает с Киевского шоссе на дорогу в Востряково! Повторяю…

– Слышу, слышу… – перебивает Светлов.

Я смотрю на Волкова и Глазунова, говорю им, кивая на микрофон:

– Прошу вас, командуйте парадом.

Это не лесть, не подхалимаж, а во-первых, трезвое понимание того, что в оперативной работе я по сравнению с ними профан, и во-вторых, – чисто человеческая благодарность: если бы Волков передал Светлову данные об этом Воротникове на полчаса позже, ни Светлов, ни я не успели бы вмешаться в эту операцию, и Воротников стал бы убийцей Мигуна. Во всей этой красиво разыгранной партии Отдел разведки не учел лишь одного фактора: обидчивость людей, у которых из-под носа выдергивают плоды их труда. Волков наклонился к микрофону, сказал:

– Марат, доложи обстановку.

– Люди тут расставлены не лучшим образом, товарищ генерал.

– Переставь по-своему.

– Поздно. Я уже вижу эту «Волгу». И еще какое-то такси прется сюда же, к гадалке…

РАПОРТ полковника Светлова (продолжение)

…К сожалению, произвести перестановку людей в группе захвата уже не удалось – в 14 часов 01 минуту во двор дачи гадалки М. Шевченко въехали сразу две машины: «Волга» № МКИ 52-12 и такси № МТУ 73-79 с другими пациентами гадалки. Присутствие пассажиров этого такси исключило возможность захвата вооруженного преступника. Чтобы не подвергать риску их жизни, я решил выждать более удобной ситуации, полагая, что Воротников уйдет в дом, где под видом пациентов его тоже ждала засада. Однако поведение «Корчагина» разрушило и этот замысел. Он остался в машине, а сопровождающий его мужчина средних лет ушел в дом гадалки. В 14 часов 22 минуты этот мужчина вышел из дома, держа в руках тяжелый вещмешок. Понимая, что медлить больше нельзя, я отдал приказ захватить преступника. Расположенные недостаточно близко к дому гадалки оперативные работники бросились к машине преступника, но он успел через открытое окно своей машины выхватить у своего напарника вещмешок, оттолкнул его в снег и, поскольку в присутствии пассажиров соседнего такси мы не могли применить огнестрельное оружие, на полной скорости вывел машину со двора. Пользуясь замешательством оперативной группы, снегопадом и быстро сгущающимися зимними сумерками, преступник смог резко оторваться от организованной мной погони. На повышенной скорости он стремительно двигался по Очаковскому шоссе в сторону Внуковского аэропорта…

Обстановка в Дежурной части стала нервной и напряженной. Я, Волков и Глазунов прекрасно понимали, какие карты будут у Олейника и Краснова в случае, если преступнику удастся скрыться или прольется кровь невинных людей. Понимал это и Светлов. Сжав зубы и почти не отвечая на наши радиозапросы, он гнал свою милицейскую «Волгу» следом за белой «Волгой» преступника. Две другие машины преследования уже отстали на узком, заснеженном и мешающем развить большую скорость Очаковском шоссе. Но Светлов, как фокстерьер, висел на хвосте удирающей машины, а мы – Глазунов, я и Волков – делали все возможное, чтобы остановить поток машин на Очаковском шоссе и загнать «Корчагина» в ловушку.

Как назло, в этот ранний воскресный вечер шоссе было заполнено встречным потоком машин, москвичи возвращались со своих подмосковных дач, и никто из них не знал, что навстречу им в белой «Волге» мчится опасный преступник, вооруженный лучшим советским пистолетом системы Макарова и уже совершивший несколько убийств.

– Всем постам ГАИ Очаковского шоссе и прилежащих к нему дорог! – каждую минуту передавал в эфир полковник Глазунов. – Срочно перекрыть движение! Остановить все машины и освободить шоссе на участке от 16-го километра до Внуково! По шоссе идет преследование опасного вооруженного преступника! Повторяю…

Тем временем владельцы частных машин почем зря костили останавливающих их инспекторов ГАИ, а еще больше материли про себя правительство, ради которого у нас чаще всего очищают шоссе именно таким спешным образом.

Но пустое шоссе, конечно, насторожило и преступника. Он понимал, что где-то впереди на этой дороге его должна ждать засада, и каким-то, почти собачьим, чутьем предугадывал, где именно. Дважды он буквально в ста метрах резко сворачивал в сторону от поджидавших его в засаде сотрудников районной милиции и безжалостно гнал машину в объезд, по заснеженным полям Внуковского совхоза «Коммунарка». Светловская машина в точности повторяла его маневр. Форсированный двигатель милицейской «Волги» ревел от перегрузки, в кабине здоровяк капитан Колганов, капитаны Ласкин и Арутюнов нещадно стукались головами о крышу машины. Темнело. До поворота с Очаковского шоссе к Внуковскому аэропорту оставалось уже 8, 7, 6 километров… Генерал Волков нахмурился, наклонился к микрофону:

– Марат, ты меня слышишь?

– Слышу… – процедил в эфире Светлов.

– Он подходит к Внуковскому аэропорту, это нехорошо – там люди…

– Я знаю. Поставьте два заслона – один у аэропорта, из грузовиков, а второй на дороге.

– Учти: он может свернуть с дороги и пойти напрямик к аэровокзалу.

– Что я могу сделать?! У него тоже форсированный двигатель. Я завтра хвост прижму мастерам, которые делали ему замену двигателя! Что с заслонами?

– Впереди, через шесть километров, инспектор Степашкин поставил поперек дороги два самосвала. Приготовься!

– Какие самосвалы? – спросил вдруг Светлов. – На тягачах?

– А зачем тебе? – удивился генерал Волков.

– Я спрашиваю: на тягачах или нет?! – заорал в эфир на своего начальника Светлов.

Конечно, только их совместная двадцатилетняя работа, да напряженность ситуации давали Светлову право на такие интонации. А Глазунов уже спрашивал у инспектора поста ГАИ Степашкина по радио:

– Лейтенант Степашкин, какие у вас там самосвалы, на тягачах?

– На тягачах с прицепами, МАЗовские, – доложил Степашкин.

– Степашкин, милый! – крикнул Светлов. – Отцепи прицепы и брось их вмеcте с кузовами посреди дороги. А тягачи поставь по бокам, на обочине. И по моему сигналу врубишь фары, ты понял? Успеешь?

– Понял, попробую… – услышали мы молодой и взволнованный голос лейтенанта ГАИ Степашкина.

Теперь и мы поняли идею Светлова – когда преступник приблизится к засаде, с двух сторон шоссе ему в глаза ударит в темноте свет мощных фар МАЗовских тягачей, между ними будет темное и кажущееся пустым пространство, и, ослепленный, он ринется туда, на перегородившие дорогу прицепы…

– Игорь, – сказал мне в эфире Светлов. – Извини. Похоже, живым его не взять…

Счет шел на секунды – успеет Степашкин выполнить приказание Светлова или не успеет. Мы сидели в напряженной тишине. Только рев двигателя в машине Светлова показывал, что погоня продолжается. Мысленно я уже распрощался с этим мнимым убийцей Мигуна.

Получалось, что он не достанется ни мне, ни Олейнику…

– Хорошо!! – раздался в эфире голос Степашкина. – Готово! Я его слышу! Он уже близко! Включать?

– Включай… – выждав еще несколько секунд, процедил Светлов, и мы услышали, как он сказал своим: – Открыть двери машины, приготовиться!

А там, на степашкинской засаде, на последнем повороте Очаковского шоссе к Внуковскому аэропорту лейтенант Степашкин с криком: «Включай!» побежал к шоферам задержанных им МАЗовских самосвалов, а те уже и сами увидели или скорей угадали за снегопадом мчащуюся в темноте «Волгу», включили фары своих машин и тут же прыгнули из кабин в укрытие – в канаву на обочине шоссе.

Каким чудом удалось «Корчагину» в последний момент разглядеть препятствие и ударить по тормозам – не знаю. Его белая «Волга», закрутившись на заснеженном полотне дороги, вошла в подковку капкана, шмякнулась боком об один из МАЗовских прицепов, и «Корчагин» – живой и невредимый – выкочил из машины и бегом ринулся в ближайший лес.

РАПОРТ полковника Светлова (продолжение)

…Поскольку вновь возникла возможность захватить преступника живым, но в то же время не исчезла опасность его прорыва к Внуковскому аэровокзалу, где от перестрелки могли пострадать люди, вынужден был действовать в соответствии с оперативной обстановкой. Рассыпавшись цепью, мы – капитаны Колганов, Ласкин, Арутюнов, а также я и лейтенант ГАИ Степашкин – стали преследовать преступника в лесу.

Преступник, отстреливаясь на звуки наших шагов, пересекал лес в направлении Внуковского аэровокзала. Сохраняя последнюю возможность взять его живым, я практически до опушки леса не давал команду открыть огонь и пустил в ход оружие лишь тогда, когда у «Корчагина» появилась реальная возможность проскочить от леса к стоянке автомашин возле аэровокзала. Сделав предупредительный выстрел в воздух и крикнув: «Бросай оружие! Сдавайся, ты окружен», – мы с разных сторон бросились к преступнику. В ответ мы услышали многоэтажный мат, и внезапно я увидел в темноте силуэт «Корчагина», шагнувшего мне навстречу из-за дерева с пистолетом в поднятой руке. Прозвучал выстрел, и в тот же миг я почувствовал, что ранен в правую руку. Перехватив пистолет левой рукой, я выстрелил по преступнику. Одновременно по нему выстрелили бежавшие слева и справа Ласкин и Колганов.

При осмотре трупа А. Воротникова-«Корчагина» у последнего изъято: пистолет системы Макарова – «ПМ» № 6912-А, три обоймы патронов девятого калибра, 240 тысяч рублей, 16 ювелирных изделий общей стоимостью 824 тысячи рублей, а также паспорт на имя Морозова Бориса Егоровича, проживающего по адресу: Москва, ул. Лесная, 17, кв. 9. Год рождения в паспорте подтерт и затем исправлен на «1941», фотография заменена фотографией А. Воротникова.

Принимаю на себя ответственность за убийство столь важного для следствия преступника и прошу Вас рассмотреть вопрос о превышении мною пределов необходимой обороны.

Начальник 3-го отдела МУРа полковник Светлов М.А.

Вот какой рапорт подал мне впоследствии Марат Светлов. Но в момент перестрелки, ранения Светлова и убийства А. Воротникова-«Корчагина» мне, конечно, было не до светловского покаяния насчет «превышения им пределов необходимой обороны». Хотя он хорохорился, говорил по радио, что пуля прошла через руку навылет, что, мол, «до золотой свадьбы заживет», «не то видали» и т.п., я приказал отвезти его во внуковскую медсанчасть для летного состава и переключился на связь с Валентином Пшеничным. Двадцать минут назад группа оперативников во главе с майором Ожерельевым ворвалась в дом гадалки Шевченко, и теперь параллельно с погоней за «Корчагиным» стали развиваться не менее эффектные, но, пожалуй, более значительные для следствия события. По сообщению майора Ожерельева, в доме гадалки действительно оказался склад ворованных вещей. Чердак и подвал ломились от хрусталя, мехов, дубленок, шуб и импортной радиоаппаратуры. Я немедленно позвонил Пшеничному и попросил его уточнить у жены академика Ципурского приметы похищенных у нее шуб и ювелирных изделий. А заодно уточнить, не лечилась ли она у востряковской знахарки. Ответ – «лечилась» – и приметы похищенных вещей пришли мгновенно. А вслед за этим из Вострякова поступило сообщение: лисья шуба Кунцевской меховой фабрики выпуска 1979 года, принадлежащая Розе Абрамовне Ципурской, обнаружена. Тотчас Ожерельев получил от меня указание немедленно выяснить у гадалки, каким образом к ней попала эта шуба.

Но гадалка – тертая, видавшая виды баба, полагаясь, видимо, на защиту своих высокопоставленных пациентов, раскалывалась не сразу. По ее словам, вещи, которыми был набит ее дом, приносили ей на хранение ее многочисленные друзья – цыгане. «Вы же знаете, гражданин начальник, – говорила она Ожерельеву, – что цыган в Москве не прописывают. Вот они и маются без жилья. А хорошие вещи где-то надо хранить? Ко мне приносят. А мне что – жалко? Пусть лежат. А где они их берут, я и слыхом не знаю…» – «Такая великая гадалка, как ты, могла бы и догадаться, что эти вещи ворованные, – усмехнулся Ожерельев. – Ладно, брось голову морочить, сейчас я вызову сюда всех твоих пациентов, квартиры которых были ограблены и чьи вещи лежат у тебя в подвале. Например, Розу Абрамовну Ципурскую вызвать?»… Так удалось выяснить, что на гадалку работала группа ребят, которым она сообщала адреса своих богатых пациентов, а дальнейшее уже было делом их воровской техники. Гадалка назвала и главаря группы – тот самый Борис Морозов, чей паспорт оказался в кармане убитого А. Воротникова-«Корчагина». А члены шайки: какая-то Лена-Элеонора и Костя-тромбонист – не то действительно музыкант, не то это лишь кличка – гадалка этого не знала. По ее показаниям, все трое были позавчера у нее в Вострякове на даче, здесь они познакомились с «Корчагиным», и «Корчагин» на несколько дней «выкупил» у Морозова паспорт с тем, чтобы сегодня по этому паспорту вылететь из Москвы в Ялту. Что касается убийства «Корчагиным» генерала Мигуна, то гадалка категорически заявила, что ничего об этом не знает. Мужчина, приехавший в белой «Волге» вмеcте с Воротниковым-«Корчагиным», оказался случайным пьяницей, нанятым «Корчагиным» два дня назад на роль шофера…

Но пока сотрудники уголовного розыска составляли опись обнаруженных у гадалки краденых вещей, пока во внуковской медсанчасти врачи делали Светлову антистолбнячный укол и накладывали повязку на рану, и пока инспекторы ГАИ восстанавливали нормальное движение на Очаковском шоссе, мы с Ниночкой и Пшеничным уже были далеки от всего этого – мы искали банду квартирных воров, которые ограбили квартиру академика Ципурского в доме № 36-А на улице Качалова. Потому что мне, как и Пшеничному, очень хотелось поговорить с их наводчиком…

18 часов 30 минут

А был, между тем, обычный воскресный январский вечер. И хотя Москву завалило снегом и никакие снегоочистительные машины не успевали сжевать с тротуаров и мостовых все то, что сыпалось и сыпалось с неба, москвичи не сидели дома. У кинотеатров стояли очереди на новую кинокомедию Петра Тодоровского «Любимая женщина механика Гаврилова», театры были переполнены, по улице Горького дефилировали красивые девочки в импортных дубленках и высоких ботфортах, а на Новом Арбате у входа в молодежное кафе-мороженое «Метелица» клубилась толпа едва достигших совершеннолетия юношей и девушек. Сверху, со второго этажа, из зала кафе доносилась на улицу музыка джазового оркестра, она еще больше горячила толпу, и парни и девушки волнами накатывались на закрытые двери кафе, где уже висела табличка «СВОБОДНЫХ МЕСТ НЕТ».

Мы с Пшеничным переглянулись – как через эту густую, сбитую в один ком толпу пробраться к дверям кафе? Конечно, можно позвать постового милиционера, и он своим милицейским свистком проложит нам дорогу, но именно этого шума нам создавать и не хотелось. Внутри кафе сейчас была вся троица, которую назвала востряковская гадалка: Борис Морозов, Костя-тромбонист и Лена-Элеонора. Нас было тоже трое, и мы должны были взять их тихо, без всяких погонь, выстрелов и прочей дребедени. Но для этого надо было без лишнего шума проникнуть в кафе или хотя бы к его дверям, чтобы показать швейцару свои удостоверения.

Выручила Ниночка. Впрочем, слово «выручила» тут не подходит, поскольку без большой натяжки можно сказать, что почти всю операцию по задержанию шайки воров-домушников провела именно Ниночка, а мы с Пшеничным были лишь ее ассистентами. Еще в Дежурной части, как только Светлов передал по радио, что в кармане Воротникова обнаружен паспорт некоего Бориса Морозова, я через адресный стол выяснил, что он живет в одной квартире со своей мамой Агнессой Сергеевной, и попросил Ниночку позвонить в эту квартиру. Нужно было узнать, дома ли этот Морозов, а если нет, то где он. Ниночка с ее вологодским акцентом годилась для этого как нельзя лучше, а справилась со своим заданием просто блестяще. Из квартиры все того же академика Ципурского она позвонила Агнессе Сергеевне, а мы в Дежурной части слышали весь разговор – благо техника прослушивания телефонных разговоров у нас работает безотказно.

– Алле! Агнесса Сергеевна? – сказала Нина в телефонную трубку так непринужденно, словно эта Агнесса Сергеевна была ее родной теткой. – Добрый вечер, это Ниночка. А Боря дома?

Конечно, у двадцатилетнего Бори была не одна знакомая Ниночка, но Агнесса Сергеевна не стала разоблачать сына. Польщенная, видимо, тем, что хоть эта Ниночка знает ее имя-отчество, она сказала:

– Давно ускакал!

– С Костей, что ли? – спросила Ниночка. – Или с Ленкой-Элеонорой?

– Они втроем сейчас в «Метелице». Костя же сегодня работает! – сказала Агнесса Сергеевна.

– Ой, ну да! – воскликнула Ниночка. – А я и забыла, идиотка! Я их тут жду, в «Лире»! Чао, Агнесса Сергеевна, пока! – и положила трубку.

– Лихо! – восхитился генерал Волков и сказал мне: – Слушай, из нее отличная оперативница получится. Может, отдашь ее в милицейскую школу? Как только кончит, сразу в угрозыск возьму, обещаю…

Теперь перед входом в кафе «Метелица» воодушевленная генеральской похвалой Ниночка уже сама проявила инициативу.

– За мной! – скомандовала она мне и Пшеничному, и буквально штопором ввинтилась в толпу своих сверстников, атакующих двери кафе. И, работая локотками и плечиками, стала буравить себе и нам дорогу, на ходу выкрикивая куда-то вперед: «Женька, я тут! Я тут, я иду! Да дайте пройти, девчонки!»

– Куда ты прешь, там закрыто! – пробовал кто-то остановить ее.

– Кочумай, меня там чувак ждет! – отмахивалась Ниночка и опять кричала вперед своему воображаемому «чуваку»: – Женька!…

Так мы добрались до входа в кафе. Здесь я показал швейцару свое удостоверение, и он тут же из хама и вышибалы превратился в заискивающего холуя, а я спросил у него:

– Костя сегодня работает?

– Как же! На тромбоне играет.

– А Морозова знаешь?

– Борьку, что ли? Тута он, товарищ прокурор…

– И Лена с ними? – спросила Ниночка.

– Ага.

– Пошли, покажете… – приказала ему Нина.

Даже деревянная лестница, ведущая на второй этаж, была забита длинноволосыми прыщавыми юнцами с сигаретами во рту. Оглушительный джаз покрывал их голоса. Расталкивая подростков, швейцар проложил нам дорогу к залу. Здесь творилось что-то невообразимое. В густом сигаретном дыму, нависшем над полутемным залом, за тесно приставленными столиками густо сидела молодежь – 16-18-летние девицы и парни. Перед ними на столиках было «жигулевское» пиво, мороженое или, в лучшем случае, дешевое кислое вино «Алиготэ». Все нещадно курили, разговаривали, а на сцене гремел джаз-оркестр: пятеро странно одетых музыкантов – не то русские пахари, не то американские ковбои – выжимали из своих инструментов почти неузнаваемую в их джазовой интерпретации патриотически-комсомольскую мелодию «Гренада, Гренада, Гренада моя…». Таким образом соблюдались интересы всех заинтересованных сторон: в ежедневном отчете городскому управлению культуры репертуар оркестра выглядел идеологически правильным, а для слушателей содержание песни не имело значения, поскольку в обработке этих ухарей-джазистов даже «Гренада» звучала вполне «загранично». Большего этому залу и не нужно было.

Между тем швейцар показывал нам издали: «Вон справа, на тромбоне играет – это Костя. А перед ним, прямо возле сцены, видите, девка в зеленой кофточке танцует – это Элеонора. И рядом с ней вино за столиком пьет – Борька Морозов…»

Я видел, что и моя Ниночка непроизвольно подергивает бедрами в такт этой музыке – она была в своей стихии.

– Придется ждать, пока они отыграются, – сказал я Пшеничному. Арестовывать музыканта на глазах у зрителей было немыслимо.

– Зачем? – спросила Нина. – Вы идите вниз, я их сейчас вам по одному приведу.

– Как это? – удивился я.

– А это уж мое дело! – сказала Нина. Прямиком через зал она прошла к столику Морозова, и через минуту уже танцевала с ним на пятачке возле сцены. Да, моя вологодская Нина оказалась действительно отличной оперативницей – потанцевав с этим Борисом несколько минут, она легко увлекла его вниз, на первый этаж, якобы в полутемный бар, и по дороге с рук на руки сдала его нам – мне и Пшеничному. А сама отправилась наверх за Леной-Элеонорой. Так через каких-нибудь полчаса без всякой стрельбы и погонь вся троица оказалась в 3-м отделе МУРа.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЭЛЕОНОРЫ САВИЦКОЙ

Савицкая: За домом № 36-А я начала наблюдать еще до Нового года. Про то, что здесь живут всякие богачи, мы узнали от гадалки из Востряково Маруси Шевченко. Она дала нам наводку, сказала, что там живут богатые евреи, т.е. какой-то академик и его жена. Вообще раньше, т.е. год назад, мы сами находили адреса всяких богачей. Это было тогда, когда Боря Морозов работал в отделе спецобслуживания гастронома на Смоленской площади. В этом отделе отовариваются всякие начальники, режиссеры и другие знаменитости. Например, Майя Плисецкая, Аркадий Райкин, Муслим Магомаев и еще всякие начальники. У них есть какие-то разрешения, по которым они могут прямо по телефону заказывать себе целые ящики жратвы – например, отбивные, икру, коньяки, колбасы и другое. И это когда простые люди получают мясо только по купонам, да и то мороженое, и еще в очереди надо три часа отстоять…

Пшеничный: Пожалуйста, подозреваемая, не отвлекайтесь. Вернемся к дому № 36-А.

Савицкая: А я и не отвлекаюсь. Я просто говорю, что раньше Боря Морозов работал в отделе заказов этого магазина, и у него были адреса всех этих богачей. Когда он брал у них заказ на доставку, то они ему сами говорили, когда они дома, а когда их нету. И это была клевая работа, потому что я уже приблизительно знала, когда хозяев не должно быть дома. И мне оставалось только проверить это в течение одного или двух дней, чтобы мы не влопались, как это было один раз, когда мы брали одну квартиру и напоролись на какую-то бабулю, которая вышла к нам из сортира…

Пшеничный: Все-таки давайте ближе к дому № 36-А на улице Качалова. И учтите, что полные и чистосердечные показания смягчат на суде вашу участь.

Савицкая: А я и так чистосердечная. Я ж вам говорю, что когда Морозов бросил работу в том гастрономе, так ему-то стало легко: он брал адреса для новых краж у той гадалки. А мне стало в десять раз труднее работать. Потому что эта гадалка только давала адрес и все, а когда хозяев нет дома – это мне самой приходилось вынюхивать…

Пшеничный: Может быть, подойдем все-таки к дому № 36-А?

Савицкая: А уже подошли. Значит, адрес этого еврейского академика мы получили как раз месяц назад, перед самым Новым годом. И Борис приказал мне взять этот дом под наблюдение. Чтобы точный составить график – когда эти академики из дома уходят и когда приходят. Когда я пришла туда в первый раз, чтобы присмотреться, то на моих глазах к дому подъехала «Чайка», и из нее вышел какой-то генерал КГБ и с ним два не то полковника, не то майора. А еще через полчаса еще одна «Чайка». Короче, говорю я Борьке, что в этот дом нечего соваться, слишком большие шишки тут живут, и охрана, наверно, есть. А он говорит – нет. Шишки живут, действительно, а охраны нет. Так ему гадалка сказала. Она у этой жены академика Ципурского выпытала, что в доме даже лифтерши нет, а подъезд отпирается или ключом, или ты должен знать номер телефона того, к кому идешь, и у входа набрать на таком циферблате последние четыре цифры этого номера. И тогда, если там кто дома, то он сверху нажмет какую-то кнопку и дверь отпирается. Короче, как в заграничных фильмах. А брать, говорит, эту хату будем обязательно и даже не одну – очень этот дом жирный. Ну ладно, для меня Борькино слово – закон, он два года назад моему брату глаза спас. У меня брат есть младший, ему сейчас 17 лет, так он два года назад на мотоцикле в аварию попал, и у него глаз вытек! Ужас! А Морозов тут же его в самолет посадил и – в Одессу, в филатовскую больницу. С ходу дал там кому-то взятку, пять тысяч, и брату без очереди операцию сделали. Там же очереди на операцию на три года вперед! Ну вот. Короче, стала я думать, что мне с этим домом 36-А делать. Зима же, декабрь, на улице долго не понаблюдаешь. Пригляделась к дому напротив и вижу, что он не такой важный, «Чайки» всякие к нему не приезжают и «Волги» черные тоже. Тогда я иду в этот соседний дом с тетрадкой, прохожу по всем квартирам, как будто я из райсобеса провожу учет детей дошкольного возраста, и нахожу там то, что мне нужно: на пятом этаже, как раз напротив входа в дом 36-А, живет одинокий холостяк. И не очень старый – всего ему 40 с чем-то лет. Инженер какой-то, наладчик. Ну, дальше уже все пошло как по маслу – назавтра я, как будто случайно, встретила его возле метро, дала ему себя закадрить, и уже в ту же ночь ночевала у него и, конечно, сделала так, что он совершенно ошалел от секса, он такого секса никогда не видел! Знаете, когда баба постарается, так она такое может сделать, что ее ни один от себя не отпустит. Короче, наутро он уже умолял меня остаться у него жить. Ну, я сделала вид, что мне это не очень нужно, но, так и быть, согласилась. И, короче, с этого дня я из его квартиры целыми днями за домом 36-А наблюдала, даже бинокль себе купила. И столько интересного увидела – ужас! Так снаружи посмотришь – дом тихий, солидный, и люди солидные живут, начальники, ученые, генералы. Но если бы вы понаблюдали, как я, с утра до позднего вечера! Мой-то наладчик до позднего вечера на работе, какой-то трубопрокатный стан налаживает, а я себе сижу у окна и часами за тем домом в бинокль наблюдаю. Особенно по вечерам интересно и ночью. Короче, что я выяснила? Ну, что эта жена академика Ципурского нигде не работает, и два раза в неделю к ней с утра любовник приходит – по средам и пятницам. А в другие дни она по магазинам шастает и раз в неделю – по четвергам – она в «Чародейке» прическу делает, маникюр и педикюр. Я за ней до этой «Чародейки» два раза проследила. А у Борьки в «Чародейке» свои девочки работают, знакомые, он им из смоленского «Гастронома» целый год продукты доставлял. Так что они ему подтвердили, что эта Ципурская у них каждый четверг с 10 до 12, как штык. Короче, с этой квартирой я быстро разобралась, за две недели. Но пока я за ней наблюдала, я еще присмотрела кое-что. Например, если вам интересно, что у дочки Подгорного двухэтажная квартира! И у дочки Косыгина тоже. Я такого никогда раньше не видела, только в кино – чтобы из комнаты по винтовой лестнице можно было прямо на другой этаж подняться, и там у нее не только еще всякие спальни, но и бассейн. Ей-богу! Не вру! У них одна ванная, как ваш кабинет, только красивей, конечно. Прямо как бассейн в ресторане «Арагви» или «Берлин». И в этом бассейне, ну то есть в комнате, где этот бассейн, в белом столике с зеркалом эта дочка Косыгина бриллианты держит и всякие драгоценные украшения! Но вы бы видели, какие! Я таких ни у кого не видела, честное слово. А уж мы-то по этим камушкам поднатаскались, мы в одной Москве за два года 317 квартир взяли.

Вопрос следователя Шамраева: Сколько? Сколько?

Савицкая: 317. У меня учет. По моим тетрадкам можно проверить.

Пшеничный: Чем вы объясняете, что в милиции зарегистрировано значительно меньше?

Савицкая: А очень просто! Во-первых, не все заявляют, что у них пропали драгоценности. Например, если мы берем квартиру директора мебельной фабрики или секретаря райкома партии – разве они могут заявить, что у них из квартиры пропали бриллианты, золото, жемчуг или деньги, скажем, – 200 тысяч рублей? Им же скажут, – а откуда у вас такие деньги, если ваша зарплата максимум 200-300 рублей в месяц? Ну, и никто не хочет показать на себя, что он жулик и вор, вот они и молчат, не заявляют в милицию. Вот мы, например, один раз ограбили квартиру начальника Тимирязевского райотдела милиции и взяли у него всякого золота и других драгоценностей уж не помню сколько. Ну, а разве он куда-нибудь заявит, что у него, простого майора милиции, столько драгоценностей! Да он лучше себе новый миллион награбит, наворует и соберет всякими взятками, чем сам на себя покажет. А заявляют о наших кражах только те, кто по закону много зарабатывает – всякие ученые, академики, генералы и артисты. Но милиция тоже не всегда берет у них заявления, потому что никто не знает, когда была сделана кража – люди же не каждый день проверяют тайники, где у них золото спрятано…

Пшеничный: Понятно. Что еще вы можете показать о жильцах дома номер 36-А? Только подробней, пожалуйста.

Савицкая: Пожалуйста! Ну, во-первых, про этого генерала КГБ, если вам интересно. Его фамилия – Мигун, он недавно умер, я его фотографию видела в газете. Рассказывать или вам это не нужно?

Пшеничный: Нужно. Рассказывайте.

Савицкая: Ну, во-первых, то, что он умер, – так ничего удивительного. От такой жизни любой молодой загнется, не то что такой старик. Я в газете прочла, что ему уже почти 65 было, а он почти каждый день до трех часов ночи или в карты играл и коньяк стаканами глушил, или с девочками баловался. Я сначала не понимала – а где же его жена и дети? А потом просекла: это у него не жилая квартира, а именно так – для траханья и чтобы в карты играть. Он только иногда там спал, и то – всегда при свете, ага. Свет не гасил никогда, при свете спать ложился. Я думаю, он вообще темноты боялся. Потому что, как только он входил в свою квартиру, он во всех комнатах свет зажигал. И мне в бинокль было все видно, если, конечно, он шторы не задергивал. Но вообще, он в этом доме редко ночевал, а в три или четыре часа ночи уезжал куда-то. Я думаю – к себе домой. А утром, в 7.30, в эту квартиру приходила уборщица, все убирала, приносила продукты в холодильник и уходила, и целый день в этой квартире никого. Так что легко было ограбить. Но мы решили не трогать ни эту квартиру, ни квартиры дочек Косыгина и Подгорного. Потому что было бы столько шуму, что нас бы вся милиция бросилась искать или КГБ. На фиг нам это нужно?

Пшеничный: Можете ли вы описать людей, которых видели в квартире генерала Мигуна?

Савицкая: Могу, но не всех. Тех, кто играл с ним в карты, – могу. И одну бабу могу описать, взрослую. А всяких шалав и шлюх, которых она им приводила, я описывать не могу, потому что они все одинаковые, и вы их сами можете увидеть хоть каждый вечер в «Национале» или «Метрополе».

Пшеничный: Пожалуйста, опишите тех людей, которых вы видели на квартире Мигуна…

Савицкая: Так я же и описываю! Один – грузин. Толстый и с усами. И лысый. На вид ему лет пятьдесят, а может быть, и больше. Ничего не пьет, только вино. И курит сигару. Второй – высокий, красивый брюнет, очень на цыгана похож. На своей «Волге» всегда приезжал, у него все пальцы в перстнях, и камушки там натуральные, и еще на груди крест с бриллиантами, честное комсомольское! Я даже удивилась – как он к такому генералу с крестом на груди приезжает. Как настоящий американский артист одевается, шуба заграничная. А последний раз, когда я его видела, смотрю – он уже не на «Волге» а на золотом «мерседесе» подкатил…

Пшеничный: Когда это было?

Савицкая: Ну, в этом доме мы работали 14 января, в четверг. Значит, последний раз я видела этого артиста в среду, 13 января вечером. Ну, правильно. Как раз в канун старого Нового года он приехал к этому генералу в новеньком «мерседесе». Если бы нужно было брать на другой день эти квартиры, я бы к нему тогда подкадрилась сама, ей-богу! Я давно мечтаю на «мерседесе» покататься! Но, конечно, у этого артиста и без меня баб навалом. И причем мало того, что он тут у этого генерала с валютными проститутками трахался, он в этом же доме одну артистку закадрил, Изольду Снежко, я ее недавно в кино видела, старая уже баба, старше него. Она тут одна живет, с собакой, с догом. А этому артисту, видно, лень было в три часа ночи домой ехать, так он себе раз – и к ней, на двенадцатый этаж. И спит у нее хоть до часу дня. А два раза за ним сюда его жена приезжала. То есть, может, она ему и не жена, не знаю, она тоже старше его лет на десять, если не больше. Но только она ему тут такие скандалы закатывала! Я через окно видела. Ее этот генерал пробовал успокоить, так она в него как запустит бутылкой, но только промахнулась. Я еще удивилась – такая ревнючая баба, что даже генерала КГБ не боится! А второй раз она не застала тут своего артиста, он как раз на двенадцатом этаже был, так она – в рев, ага! Пожилая бабища, а в рев из-за мужика, и этот Мигун ее утешает, ага, прямо как дочку родную гладит по голове, ага. И тогда я присмотрелась в бинокль, а она знаете на кого похожа? На Брежнева, ей-богу!

Вопрос следователя Шамраева: Скажите, Элеонора, вы когда-нибудь видели, чтобы этот, как вы его называете, артист пел или играл на гитаре?

Савицкая: А как же! У него в машине всегда гитара! Он без гитары вообще туда не приезжал. Так вы его знаете, значит? Он, правда, артист? Как его фамилия?

Следователь Шамраев: Вы упоминали о какой-то женщине, которая, по вашим словам, приводила в эту квартиру молодых девушек. Можете ли вы дать ее «словесный портрет»?

Савицкая: Ей лет 35-40. Рыжая, а может быть – крашеная под рыжую, не знаю. Худая и очень высокая. Приезжала туда на своей машине, на голубой «Ладе». Иногда с портфелем, как будто после работы, иногда без портфеля. Она готовила на кухне чай или кофе и ждала, когда все съедутся. Да, я забыла сказать, что иногда она и этот артист приезжали даже раньше генерала, у них тоже был ключ от квартиры и от парадного подъезда. А потом они или садились в карты играть, или эта рыжая куда-то уезжала на своей машине и через полчаса привозила полную машину валютных шлюх.

Пшеничный: Вы показали, что ваша группа ограбила квартиру академика Ципурского в четверг 14 января. А потерпевшая – гражданка Ципурская – сообщила милиции, что кража у нее была 18-го числа…

Савицкая: Так это она еще рано спохватилась! А другие, небось, еще и не чихнули! Она, наверно, шубу захотела одеть. Я же говорила Морозову, что не надо никакие шубы брать, а только драгоценности, которые в серванте спрятаны. А он меня не послушал, вот мы и влопались! Да? Из-за этого?

Пшеничный: Вы только что сказали, что вашей группой ограблены в этом доме и другие квартиры. Какие?

Савицкая: Вообще, мы были в четырех квартирах, честно. Потому что мне очень хотелось побывать и в квартире этого генерала, и у дочки Косыгина. Только мы там ничего не взяли, честное комсомольское! Во-первых, как я вам сказала, мы решили, что не будем трогать ни этого генерала, ни дочку Косыгина, ну их на фиг! Но просто заглянуть очень хотелось.

Пшеничный: Значит, вы только походили по этим квартирам и ничего не взяли?

Савицкая: Клянусь богом! Ничего! Даже сертификаты не тронули на столе, хотя они открыто лежали – целая пачка. Это он своей рыжей на шубу оставил, Мигун…

Шамраев: Откуда вы знаете, что на шубу?

Савицкая: А там записка лежала. «Света, я тебе выбрал лисью шубу в „Березке“ и отложил. Если понравится, купи, вот деньги, Сергей». Но мы этих денег, то есть сертификатов для валютки, не тронули, можете у этой Светы сами спросить. Мы там просто посидели в креслах, покурили, и то пепел в спичечный коробок стряхивали. И даже из бара у него ничего не выпили.

Шамраев: А ковер в прихожей этой квартиры не видели?

Савицкая: Ну конечно. Там все в коврах, вся квартира. Пола вообще не видать из-за этих ковров.

Пшеничный: Вы хорошо помните, что в прихожей был ковер? Вы можете описать этот ковер?

Савицкая: А че его описывать? Ковер как ковер, персидский, желтый с зеленой бахромой. А что – пропал? Мы не брали, ей-богу. Мы вообще ковры нигде не брали, вы что!

Дверь в кабинет распахнулась, и допрос был прерван появлением Марата Светлова. Бледный, с правой рукой на перевязи, он подошел к своему письменному столу, за которым мы вели допрос Савицкой, и положил передо мной отстуканный на машинке рапорт о погоне за Воротниковым-«Корчагиным» и необходимости произвести служебное расследование по поводу «законности применения полковником Светловым огнестрельного оружия, приведшего к убийству преступника».

Я не спеша читал этот рапорт, а Светлов хмуро и нервно расхаживал по кабинету. Ему явно хотелось поговорить, но присутствие Савицкой его сдерживало. Я повернулся к Пшеничному:

– На сегодня все, Валентин. Отправьте арестованных в Бутырку.

Пшеничный увел Савицкую к дежурному по 3-му отделу оформлять документы на отправку Савицкой и ее дружков в Бутырскую тюрьму. Светлов попросил Ниночку сбегать вниз, в буфет, за стаканом крепкого чая, и, когда мы с ним остались одни, резко подсел к столу, сказал мне:

– Старик, нас с тобой сделали, как детей! Пока мы гонялись за Воротниковым и за этими квартирными ворами, знаешь кого арестовали Краснов и Бакланов? В жизни не угадаешь!

– Любовника Гали Брежневой, – сказал я. Он отшатнулся:

– Откуда ты знаешь?

– К сожалению, я это высчитал всего лишь пять минут назад, когда Савицкая показала, что он почти каждый день играл с Мигуном в карты. Как ты узнал, что они его взяли?

– В нашем машбюро. Я диктовал свой рапорт, а рядом машинистки трепались, что какой-то Буранский – певец Большого театра и любовник Брежневой – пытался выкрасть сегодня бриллианты из квартиры цирковой артистки Ирины Бугровой, и Краснов его взял с поличным.

– Я думаю, что они на него будут вешать убийство Мигуна, – невозмутимо сказал я.

– Он думает! – возмутился Светлов, вскакивая и шагая по комнате. – А где ты раньше был?! Философ! Он думает! Конечно, будут! Одним выстрелом двух зайцев можно убить! И убийство списать, и напрочь Брежнева скомпрометировать: если любовник его дочери убил его шурина – представляешь, какой скандал?! Слушай, может быть, ты съездишь в Бутырскую тюрьму и поговоришь с этим Буранским?

– Я не думаю, что Бакланов подпустит меня к нему, – сказал я, снимая телефонную трубку и набирая номер дежурного Бутырской тюрьмы. – Алло! Это Шамраев из Союзной Прокуратуры. С кем я говорю? Капитан Зощенко? Добрый вечер, Тимофей Карпович. К вам сегодня поступил некто Борис Буранский? Есть? Он проходит и по моему делу, так что отметьте там у себя, чтобы его утром доставили прямо ко мне на допрос. Что?… Понятно. Спасибо, я так и думал. Нет, я понимаю, что вы тут ни при чем, Тимофей Карпович.

Я положил трубку и сказал Светлову:

– У Буранского температура 38, поэтому все допросы запрещены.

– Вранье! – сказал Светлов. – Вот суки!

Я усмехнулся:

– Конечно, вранье, но пока они его не обработают, они нас к нему не подпустят. Сядь, не суетись. Я хочу тебе сказать другое… – В кабинет вернулся Пшеничный, и теперь я обращался к ним обоим: – Завтра Бакланов и Краснов могут арестовать еще сто человек из тех, кто давал Мигуну взятки, играл с ним в карты, пил коньяк или служил с ним когда-то на фронте. И на каждого из них они будут вешать убийство Мигуна, а мы с вами что будем? Бегать по их следам и разоблачать – нет, этот не убивал, и этот не убивал? Но Краснову только того и надо – втянуть нас в эту волокиту и отнять еще семь дней. Три уже и так отлетело!

– Что же ты предлагаешь? – спросил хмуро Светлов.

– Я предлагаю поехать сейчас в кабак и отметить, что ты остался жив. Сегодня для меня это самое главное. Если бы «Корчагин» выстрелил на несколько сантиметров левее, я бы уже считал себя твоим убийцей.

– Между прочим, – сказал вдруг Пшеничный. – Они могут вешать убийство Мигуна на любого встречного только в том случае, если знают, что на пуле, которой убит Мигун, будут обнаружены следы той же группы крови, что и Мигуна.

Мы со Светловым удивленно посмотрели на Валентина. Он пояснил неторопливо:

– Пока вы гонялись за «Корчагиным», я вызвал в квартиру Мигуна своего приятеля – специалиста по баллистике. Он утверждает, что первой пулей Мигун попал в форточку, стреляя через всю комнату из прихожей. В связи с этим заключением можно предположить следующую ситуацию. Мигун вошел в свою квартиру и застал там постороннее лицо или группу лиц, которые на него напали. Стоя в прихожей, он успел сделать по ним два выстрела. Первая пуля угодила в форточку, вторая – в одного из нападавших. Этот человек или ранен или убит – не знаю. Знаю только, что пуля Мигуна прошла через его тело навылет, поэтому на ней нет частиц мозгового вещества, но есть следы кожи и костей. После того, как Мигун сделал два выстрела, его схватили за руки и крепко держали. Отсюда синяки на руках и лопнувший на спине пиджак. Мигун вырвался. Тогда его здесь же, в прихожей, убили выстрелом в висок. На ковре перенесли из прихожей в гостиную и усадили за стол, инсценировав самоубийство. А пули подменили. Вместо пули, которой они убили Мигуна, оставили на месте преступления пулю из пистолета Мигуна, которая ранила или убила нападавшего. Чтобы была видимость, что Мигун погиб от пули из его же пистолета. И измазанный кровью ковер из прихожей свернули и унесли. Не исключено, что в этом ковре вынесли из дома и того, кого Мигун своим выстрелом убил или ранил. Таким образом, нам нужно искать в больницах и моргах человека со сквозным пулевым ранением и с той группой крови, которую обнаружат на пуле эксперты…

– А телохранитель Мигуна? А шофер? А соседи? – спросил насмешливо Светлов. – Их что – загипнотизировали, чтобы они не слышали выстрелов и не видели, как выносят ковер с трупом?

– Я не строю гипотез, не имея в руках какого-нибудь факта, – спокойно ответил ему Пшеничный. – Поэтому о телохранителе и шофере я еще ничего не могу сказать, кроме того, что в те дни в доме играли свадьбу, музыка гремела на весь дом и соседи привыкли к выстрелам шампанского. Но дело не в этом…

– Я тебе выстрою другую версию, хочешь? – сказал Светлов. – Мигун вошел в квартиру и застал там одного человека. Этот человек напал на Мигуна, в драке выхватил у него пистолет, первым выстрелом угодил в окно, в форточку, а вторым – Мигуну в голову. Потом на ковре оттащил его в гостиную, инсценировав самоубийство и так далее. И все детали в деле – треснувший пиджак, синяки на запястьях. А хочешь третью версию? Мигун вошел в квартиру и сам напал на какого-то человека, но промахнулся и попал в форточку. Тот набрасывается на Мигуна, выламывает ему руки и, когда рука с пистолетом была у головы Мигуна, заставляет Мигуна нажать курок. А потом тащит его на ковре в гостиную и так далее… Таким образом, это даже не умышленное убийство, а самооборона, можно повесить на любого человека – на меня, на тебя, на Ниночку! А тем паче – на «Корчагина» или Буранского…

– Можно, но только в том случае, если группы крови на пуле и у Мигуна совпадают. Тогда можно осмеять экспертизу Сорокина насчет отсутствия следов мозгового вещества, как это сделал Туманов, и утверждать, что эта пуля прошла-таки через голову Мигуна. Только в этом случае можно вешать это убийство на меня, на вас, на Ниночку, – заключил Пшеничный.

Светлов повернулся в мою сторону:

– Когда будет экспертиза по группе крови?

– Завтра, – сказал я. – Завтра с утра.

Ниночка встала.

– Слушайте, – сказала она. – Что вы друг другу мозги пудрите? Ходите вокруг да около и боитесь называть вещи своими именами. Я вам скажу, что там было. Мигун приехал домой, а там была засада из КГБ. Они его убили, потом разыграли самоубийство, а телохранителю и шоферу приказали написать, что те ничего не видели и не слышали! Вот и все! Понятно?

Светлов рассмеялся и погладил ее по голове:

– Внучка, ты умница! Как ты догадалась? Конечно, все так и было, но это же нужно доказать! А главное – понять, почему они так грубо сработали. Ведь КГБ может любого, даже Андропова, убрать тихо, а уж если разыграют самоубийство – комар носа не подточит. А здесь ни то, ни се – без пол-литра не разберешься. Так что поехали в кабак, действительно.

После полуночи

Из ресторана «Славянский базар» мы с Ниночкой приехали домой за полночь. Моя пломба и печать по-прежнему украшали дверь моей квартиры. Но льняной Ниночкин волос, которым привязала она утром нижний край двери к порогу, был порван. Мы с Ниночкой переглянулись: опять у нас квартира нафарширована скрытыми микрофонами, плевали они на личную охрану Брежнева и ее начальника генерала Жарова. Но не было сил ни протестовать, ни жаловаться. Мы рухнули в постель и уснули без сновидений.

Дежурящим где-то по соседству звукотехникам нечего было записывать, кроме нашего дыхания.

Часть 5

Правительство «Нового курса»

25 января, понедельник, 7.45 утра

Врачи утверждают, что одно полушарие мозга у нас спит всегда, то есть, попросту говоря, в отключке. Боюсь, что в то утро у меня были в отключке оба полушария. И не только у меня – у Ниночки тоже!

Мы умотались за эти три дня безостановочной погони за тенью убийства Мигуна, а вчерашняя попойка в «Славянском базаре» свалила нас с ног окончательно – так, что мы и будильника не слышали. Он надрывался с 7.30 и охрип, а в 7.45 к нему присоединился телефон. После пятого или шестого звонка я с трудом выпростал себя из сна, дотянулся до аппарата, снял трубку?

– Алло…

– Доброе утро, – сказал незнакомый женский голос. – Извините, что разбудила. А Нину можно?

– Она спит. А кто это?

– Это ее подруга.

– Тамара, что ли? Позвони через полчасика…

– Не знаю, смогу ли. Я бегу на работу. Передайте ей, что я записала ее на шесть часов к моей парикмахерше, как она просила. Поэтому мы с ней встречаемся в 5.30 в метро «Маяковская», на правой платформе у последнего вагона. Только пусть не опаздывает! – И гудки отбоя.

Я выругался, заставил себя встать и пошел в ванную, пытаясь припомнить, что было намечено на сегодняшний день.

Н-да… Рабочая неделя и, практически, первый официальный день расследования дела о смерти Мигуна начинались с головной боли. Не исключено, что не сегодня-завтра Краснов и Бакланов подбросят мне новый подарочек – любовника Гали Брежневой Бориса Буранского, который «сознается», что он убил Мигуна. Я бы на их месте так и сделал, и все бы увязалось замечательно: у Буранского были ключи от квартиры Мигуна – Савицкая показала, что он часто приезжал туда раньше Мигуна, это было в порядке вещей. Итак, как говорит Пшеничный, представим такую ситуацию: Буранский приехал в квартиру Мигуна, скажем, в 12 дня. В два приехал от Суслова Мигун. Мигун был зол, раздражен и сорвал злость на Буранском. Они поругались. Буранский скажет, что Мигун даже хотел убить его, Буранского. За что – не знаю. Допустим, из-за того, что Буранский изменяет Гале Брежневой, любимой племяннице Мигуна. Пошли дальше: Буранский показывает, что Мигун выхватил пистолет и выстрелил в него, но промахнулся и попал в форточку. Тогда он схватил Мигуна за руки, началась борьба (на Мигуне лопнул пиджак). В борьбе Буранскому удалось перехватить руку Мигуна с пистолетом, но когда он выкручивал ее (от этого и синяки на запястьях у Мигуна), пистолет находился возле головы Мигуна, и в этот момент раздался выстрел. Таким образом, это даже не преднамеренное убийство и вообще не убийство, а лишь инцидент в момент самообороны, статья 13-я Уголовного кодекса, никакого наказания. Любой преступник пойдет на то, чтобы взять на себя такое «преступление», если пообещать ему, что за его подлинное преступление, скажем, за ограбление артистки Бугровой, ему снизят наказание или вообще прекратят дело. Да, вполне реальная версия Отдела разведки: Мигун погиб от случайного выстрела во время ссоры или драки с Буранским, но Буранский (или любой другой, кого они подсунут) испугался, что ему не поверят, обвинят в убийстве, поэтому он инсценировал самоубийство и подделал предсмертную записку, а затем свернул ковер, поднялся с ним на 12-й этаж в квартиру своей знакомой артистки Снежко и отсиделся там до ночи, а ночью, конечно, сбросил ковер в Москва-реку – и концы в воду. Итак, следователь Шамраев, примите убийцу – мы его взяли по ограблению актрисы Бугровой, а он признался в убийстве Мигуна во время самообороны. Пуля вышла из пистолета Мигуна и прошла через голову Мигуна, – что вам еще нужно, товарищ Шамраев?

И вдруг простая идея пришла мне в голову. Простая, как слеза. Если Мигуна убили сотрудники КГБ или МВД, то они знают, какая группа крови у человека, в которого попал Мигун. И если они будут вешать это убийство на Буранского ДО того, как Сорокин сделает экспертизу на группы крови, значит, они знают, что группы крови СОВПАДАЮТ. Собственно, именно это и пытался втолковать нам вчера Пшеничный. Но! Но! Но! – билась в мозгу лихорадочная мысль. – Это же нужно использовать!!! Есть два пути!!! Первый – проникнуть к Буранскому и узнать, тянут его на признание или нет, и второй – Боже мой, это же еще проще…

Пораженный своим открытием, я замер под душем и только теперь услышал, что в ванную стучит, бьет кулачками Ниночка. Я испуганно открыл ей дверь:

– Что случилось?

– Это с тобой что случилось?! – напустилась она на меня. – Ты тут уже пятнадцать минут звука не подаешь! Я кричу, стучу – уже хотела «скорую» вызывать!

– Извини, я просто задумался… – и вышел из ванной.

– Задумался он!… Мыслитель!… – она обиженно захлопнула за собой дверь ванной.

– Тебе звонила Тамара, вечером вы идете к ее парикмахерше! – крикнул я ей.

– Зачем? – донеслось оттуда.

– Откуда я знаю?! Ты же сама просила! – ответил я, листая телефонную книгу.

– О чем я просила? – высунула Нина голову из ванной.

– О том, чтоб записать тебя к ее парикмахерше. В 5.30 вы встречаетесь на «Маяковской», правая платформа, последний вагон… – я выписал из телефонной книги домашний адрес Сорокиных: «5-я Песчаная, 162, кв. 14».

Ниночка пожала плечами и скрылась в ванной, а я наспех оделся, написал Нине записку:

«Убежал в магазин, будут через 15 минут. Игорь».

С авоськой в руках я выскочил из дома и ринулся в соседний, через два квартала, гастроном. На ходу огляделся и увидел, что слежки за мной нет. Видимо, поставили скрытый микрофон в телефонную трубку и тем ограничились, все равно меня целыми днями нет дома, слушать нечего. Все-таки, войдя в гастроном, я тут же вернулся к окну и перепроверил, нет ли хвоста. Слишком острую авантюру я задумал, чтобы проколоться на ерунде. Но слежки не было – темная заснеженная улица была почти пуста, в нашем районе живет так называемая творческая интеллигенция, и встают здесь поздно. Но и такси в такой ранний час тут не найдешь – таксишники знают, что до девяти-десяти утра им в нашем районе делать нечего. Я занервничал – мне нужна была машина и срочно – через каких-нибудь 10-15 минут Сорокины могут уйти на работу, а на улице – ни одной машины, кроме тяжеленного урчащего снегоуборочного комбайна и молочного фургона, с которого вместо молока грузчики сбросили у входа в гастроном несколько ящиков ацидофилина и тут же уехали…

– Берите ацидофилин, молока сегодня не будет! – сказала мне знакомая продавщица, и я быстро выбил в кассе две бутылки ацидофилина, банку рыбных консервов, творожные сырки и «рокфор» – больше на завтрак купить было нечего, витрины были привычно пусты. Сложив покупки в авоську, я выскочил из магазина и понял, что у меня нет выбора, я и так потерял с этим ацидофилином чуть не полторы минуты. Перебежав улицу, я запрыгнул на подножку кабины снегоуборочного комбайна.

– Эй! Куда? – заорал на меня водитель.

Я знал, чем смягчают такую публику, и показал ему приготовленную еще в магазине 25-рублевку:

– На Пятую Песчаную подбросишь? Только в темпе – туда и обратно за пятнадцать минут. Успеем?

– Садись!

Машина взревела двигателем и, задрав кверху снегоуборочный ковш, рванула с места. Минут через восемь я уже бегом взбегал на третий этаж дома № 162 по Пятой Песчаной, к квартире Сорокиных. И как раз вовремя – Алла, уходя на работу, уже запирала двери своей квартиры.

– Привет! – сказала она изумленно. – Что случилось?

– А где твой Сорокин?

– За домом, во дворе, в снегу со своим «Москвичом». А что случилось?

– Ничего, надо поговорить… – я сбежал по лестнице вниз.

Во дворе, заваленные снегом, стояли четыре частные машины – два маломощных «Запорожца», «Москвич» Сорокина и «Жигули». Хозяева, в том числе Сорокин, чертыхаясь, выкапывали их из снежных сугробов, но сразу было видно: за ночь снегу навалило столько, что им тут копать и копать!

Проваливаясь чуть не по пояс в снег, я добрался до Сорокина, сказал:

– Привет! Я на вездеходе, могу тебя вытащить в минуту, но при одном условии.

– Знаю я твое условие, – сказал он покорно. – Тебе нужен сравнительный анализ крови. Будет, вытаскивай.

– Нет, условие другое. Независимо от того, какой будет результат анализа, ты через час позвонишь мне в Прокуратуру и скажешь, что группы крови на пуле и у Мигуна НЕ совпадают.

Он отрицательно покачал головой:

– Я не могу давать ложных заключений. Я подписку давал.

– А ты и не давай ложных заключений! Телефонный разговор не является документом. Мало ли кто что скажет по телефону! Реальное заключение экспертизы ты мне дашь потом…

– Ты хочешь проверить, прослушивают твой рабочий телефон или нет?

– Вот именно! – соврал я.

– А если прослушивают, то что?

– То ровно через полчаса после этого звонка к тебе явится Бакланов, Краснов или Олейник, потому что это смешает им всю игру. Или – я полный кретин.

– Ну, одно не исключает другого, – заметил он и сказал: – Старик, я не могу сделать того, что ты просишь.

Я посмотрел ему в глаза.

– Извини, – добавил он. – С таким огнем я не играю и тебе не советую…

– Да ты понимаешь, что я могу их на этом подсечь! – закричал я ему в лицо. – Я буду знать, подсовывают мне липового убийцу или нет! А тебе это ничего не стоит, один телефонный звонок! Если они к тебе прибегут – значит, они уже давно знают, что у Мигуна, и у того, в кого Мигун стрелял, – одна и та же группа крови! И я их подсеку на этом! Ну, я прошу тебя, Саша!…

– Игорь, я тебе уже ответил… – сказал он сухо, снял мои руки с воротника своей куртки и опять заработал лопатой, откапывая свой «Москвич».

– Мальчики, что там у вас происходит? – крикнула нам издали Алла Сорокина.

– Дурак! – сказал я Сорокину, повернулся и, стараясь попасть в свои собственные следы и проваливаясь все равно в снег по пояс, побрел прочь. Гениальная идея провалилась из-за этого труса.

– Игорь! – окликнула меня Алла, но я молча прошел мимо нее.

На улице я забрался в кабину снегоочистительной машины, в сердцах откупорил бутылку с ацидофилином, отхлебнул и сказал водителю:

– Назад, на Аэропортовскую…

Но через два квартала все-таки приказал ему вернуться, мы вкатили во двор дома Сорокиных и в течение минуты вызволили из снежного плена сорокинский «Москвич». А потом, так и не сказав Сорокиным ни слова, я поехал домой.

9 часов 15 минут

В 3-м отделе МУРа было почти пусто – часть инспекторов укатила на улицу Качалова помогать Пшеничному в опросе населения, часть разъехалась по больницам и моргам искать человека со сквозным пулевым ранением. Но дежурный по Отделу капитан Ласкин сказал мне и Нине, что Светлов здесь, в «Бл…ском отделе». Официально этот отдел называется «2-й Отдел по раскрытию половых преступлений», но никто его так длинно не называет, а говорят просто – «Бл…ский отдел», и это означает, что Отдел занимается раскрытием изнасилований, развращений малолетних, искоренением проституции, гомосексуализма, лесбиянства и других половых извращений на территории города Москвы. Однако не только борьба с этими пережитками капитализма входит в его компетенцию. Из сорока тысяч взятых этим Отделом на учет московских проституток, минетчиц, педиков и лесбиянок две или три тысячи активно работают на Уголовный розыск и служат его агентами в самых разных социальных слоях столицы. Правда, накануне Московской Олимпиады лучшие кадры МУРа забрали в КГБ – нужно было обслуживать тысячи иностранцев, такую работу нельзя пустить на самотек или доверить не проверенным в ГБ проституткам. Поэтому сейчас Светлов рылся здоровой левой рукой в ящиках картотеки и вытаскивал карточки с пометкой – «Убыла в распоряжение КГБ». При этом не без интереса рассматривал каждую фотографию, изучал данные биографии и дату рождения. Как показала вчера Элеонора Савицкая, рыжая сорокалетняя Света привозила на квартиру Мигуну молодых валютных проституток, и теперь Светлов откладывал в отдельную стопку девочек не старше 21 – 22 лет. Своим появлением я прервал это занятие.

– Во-первых, эта Света – не работает в КГБ, – сказал мне Светлов. – Иначе ребята из нашего «Бл…ского отдела» ее бы знали – у них с ГБ тесный контакт. Там валютными бл…ями занимается полковник Литвяков и майор Шаховский.

– Подожди, – прервал я его. – Девочек отложим, ими может заняться Ожерельев или Ласкин. Мне нужно, чтобы ты поехал в Бутырку.

– Зачем?

Я коротко изложил ему свой провал с Сорокиным и идею насчет Буранского:

– Нужно выяснить – они уже агитируют его взять на себя убийство или нет…

– Но если тебя к нему не пускают, то меня и подавно! – сказал он.

– Марат, чтобы узнать, чем дышит заключенный в Бутырках, совсем не обязательно говорить с ним самим или с его следователем, – сказал я.

Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся:

– Тебя с похмелья всегда посещают такие интересные мысли?

И мы пошли с ним на третий этаж, в его отдел. Там я оставил Ниночку на попечение капитана Ласкина, попросил загрузить ее работой, напомнил ему про Гиви Мингадзе и укатил, наконец, на работу, в Прокуратуру.

9 часов 45 минут

Выйдя из лифта на пятом этаже, в Следственной части Прокуратуры СССР, я услышал низкий и скандальный голос хорошо одетой и удивительно чернобровой женщины:

– Да вы знаете, кого вы арестовали?! – кричала она на Германа Каракоза. – Я вас сама всех попересажаю! Он никого не грабил, он пришел к ней за своими бриллиантами!…

И я понял, кто эта женщина, да и Каракоз тут же подтвердил мою догадку.

– Галина Леонидовна, о чем вы говорите?! Мы никого не арестовывали! – бархатным голосом увещевал он эту женщину, чуть не танцуя вокруг нее, и всем своим масляным видом изображая полную невинность и непричастность.

– Что значит – никого?! Я точно знаю! Я звонила дежурному по МВД, – наступала на него бровастая, удивительно похожая на своего отца Галина Леонидовна. – Вчера арестовали друга нашей семьи певца Большого театра Бориса Буранского! И дело ведет ваш следователь Полканов!

– Бакланов? – спросил Каракоз.

– Во-во! Я примчалась сюда к девяти утра, а тут – бардак у вас, никого нет, ни Генерального прокурора, ни даже этого Балканова!

– Бакланова… – уточнил Каракоз.

– Да иди ты на…! – вдруг сказала ему в глаза Галина Леонидовна. – Что ты меня учишь? Балканов – Полканов! Какая разница? Важно, что уже десять часов, а его еще нет на работе! Развели дармоедов!

И в эту минуту из лифта вышел Коля Бакланов. По его ссутулившимся плечам, красным векам и синим кругам под глазами было видно, что он, как минимум, двое суток провел в допросах. В руке у него был тяжелый, набитый папками портфель, во рту тлел окурок сигареты.

Каракоз обрадованно шагнул ему навстречу.

– Коля! Тут…

Но Бакланов, даже не поздоровавшись с Каракозом, прошел к двери своего кабинета, открыл ее и на ходу сухо сказал Гале Брежневой:

– Галина Леонидовна, пройдемте со мной.

– Что? – оторопела она от такого тона.

Он указал ей на открытую дверь своего кабинета, повторил:

– Я говорю: пройдемте.

– А вы кто? – спросила она изумленно.

– Я – старший следователь по особо важным делам Николай Афанасьевич Бакланов.

– Ах, так это ты и есть Полканов! – пятидесятилетняя Галя уперла руки в боки, совсем как кухарка в провинциальной столовой. – В десять часов только на работу приходишь?! А посмотри на себя! Видок какой?! Советский следователь называется! Прямо с похмелья! А ну дыхни!

Нужно отдать должное Коле Бакланову – на виду у всей следственной части он спокойно выслушал Брежневу и сказал все тем же негромким ровным голосом:

– Я не думаю, Галина Леонидовна, что в ваших интересах устраивать здесь этот спектакль. Я хочу показать вам кое-какие документы о вашем друге Буранском. Они и вас касаются. Пройдемте! – И, не ожидая ее, зашел в свой кабинет.

– Хам! – сказала она всем, показав рукой вслед Бакланову. – Поперед женщины проходит!

Я усмехнулся и пошел в кабинет следователя Тараса Венделовского.

В это же время

Машина Светлова притормозила на углу Лесной и Новослободской улиц у магазина культтоваров. За рулем сидел старшина-оперативник, поскольку правая рука Светлова была на перевязи и машину он вести не мог. Переждав идущих по тротуару пешеходов, водитель медленно вкатил под арку многоэтажного дома и оказался во дворе перед высоким старинным кирпичным забором, похожим на Кремлевскую стену – такие же башенки, зубчики, та же добротность в кладке некогда красного, а теперь серо-бурого кирпича. Но то была, конечно, не Кремлевская стена, а ограда Бутырок – самой большой и самой знаменитой тюрьмы в Москве, построенной еще во времена Петра I. В начале 60-х годов большой любитель сенсаций и впечатляющих заявлений Никита Хрущев чуть было не снес эту тюрьму. Он заявил тогда, что с преступностью в СССР покончено, что через двадцать лет мы вообще будем жить при коммунизме, и потому тюрьмы нам не нужны. В связи с этим на Таганской площади снесли Таганский Централ и уже собирались сносить Бутырки и «Матросскую Тишину», но в это время «снесли» самого Хрущева. Таким образом, можно считать, что Брежнев, Суслов, Косыгин, Микоян и другие заговорщики, сбросившие в то время Хрущева, спасли русские тюрьмы, и не зря – как оказалось, преступность отнюдь не упала, а возросла. И теперь Бутырки работают как бы с двойной нагрузкой – и за себя и за Таганский Централ. Но если для приманки иностранных туристов другие памятники старинной архитектуры освобождают последнее время от заслонивших их современных построек, то Бутырки – целую тюремную крепость на 10 000 заключенных – заботливо укрыли от лишних глаз сплошным кольцом новых жилых домов. В этих домах получили квартиры неболтливые люди – сотрудники КГБ и МВД. И теперь вокруг Бутырок – тихая мирная жизнь, звон трамвая по Лесной улице, нарядные витрины универмага «Молодость» вдоль Новослободской и горячие бублики в булочной на Минаевской – как раз там, куда Достоевский подростком бегал смотреть на очередной тюремный этап…

Светлов оставил машину перед крепостной стеной и по каменным ступеням поднялся во внутренний двор крепости. В обычные, так сказать, тюремные будни этот дворик бывает пуст, лишь несколько посетителей топчутся у дверей отделения приема передач, да следователи спешат на допросы заключенных. Но сейчас в Бутырке стояли горячие денечки: дворик и низкий зал отделения приема передач были заполнены густой и добротно одетой толпой. Шубы, дубленки, пыжиковые шапки, натуральный каракуль, ондатра, норка… Жены, дети и друзья полутора тысяч арестованных по операции «Каскад» подпольных дельцов со всего Советского Союза принесли передачи и добивались свиданий с заключенными. И не то они заодно демонстрировали тут друг другу свои туалеты, не то у них действительно не нашлось ничего поскромнее в гардеробах – Светлов изумленно шел сквозь дорогие меха и запахи французской косметики, смешанные с запахом жареных цыплят, финской грудинки, голландских сыров, арабских фруктов, миндальных пирожных и прочих деликатесов, которые, наверно, никогда не нюхал раньше Бутырки…

Постукивая издали ключами, чтобы упредить встречу с другими заключенными, дородная деваха в форме старшины внутренней службы вела на допрос обрюзгшего, небритого сочинского майора Морозова. Не узнав Светлова, а точнее – не отрывая от пола погасших глаз, Морозов прошел мимо Светлова, зато деваха стрельнула в Марата наглыми зазывными глазами: полковник Светлов – популярная фигура и в уголовном мире, и в милиции, а популярность, как известно, действует на женщин неотразимо, даже на тюремных надзирательниц.

В приемной «кума» – заместителя начальника тюрьмы по режиму – Светлов по-свойски поздоровался с четырьмя вольнонаемными женщинами, которые работали тут в канцелярии и в картотеке, пофлиртовал поочередно с каждой, и через несколько минут у него в руках была папка с делами сокамерников Буранского: Шубаньков, Трубный, Грузилов, Черных, Пейсаченко и еще семь человек. Светлов усмехнулся – фамилии лучших «наседок» Бутырской тюрьмы были ему хорошо знакомы. Будто мимоходом он спросил у сотрудницы канцелярии:

– Кто у них старший?

– Грузилов, – сказала она и даже назвала кличку: – Доцент.

Но Светлов и сам знал Грузилова: в прошлом три побега из тюрем и лагерей, включая эту же Бутырку, общий срок заключения по приговорам семи судов – 72 года, но за успешное сотрудничество с милицией Виталий Грузилов уже седьмой год на свободе, прописан в Москве, обзавелся семьей и квартирой, а камеры Бутырской тюрьмы – это теперь место его службы. При встречах со Светловым они любят вспомнить «за старое» – как Грузилов уходил от светловской погони по Москва-реке во время Московской регаты…

– Где он сейчас? – спросил Светлов. – Давненько не видел…

– Завтракает. В следственном корпусе, в шестом кабинете…

– А «кум» где? Снегирев?

– Инструктаж проводит с надзирателями. Чтобы взяток не брали. Нагнали таких арестованных в этот раз – за пачку сигарет сто рублей предлагают! А Сафонова, надзирателя, помните? Сгорел! Записки передавал на волю. Пять тысяч брал за записку, оказывается…

– Н-да! Весело у вас. Ладно, пойду с Доцентом поболтаю, вспомним старое. Когда Снегирев освободится – кликните меня…

Доцент сидел в отдельной комнате – «следственном кабинете № 6», завтракал. Приведенный сюда якобы для допроса, он вольно расположился за столом следователя и не спеша с аппетитом уминал обильный, явно не тюремный завтрак: пироги с капустой и красной икрой, куриные котлетки, пышные оладьи со сметаной. И с еще большим аппетитом поглядывал на мощную казачью грудь красивой, похожей на шолоховскую Аксинью девки, которая принесла ему этот завтрак из офицерской кухни.

– А, полковник! Здорово, родной! – приветствовал он Светлова. – Опять бандитская пуля в руку угодила? Допрыгаешься! Садись, позавтракай со стукачом, пока живой! Не погребуй! Люська, живо на кухню! Тащи, что там еще есть! И нарзан не забудь! Я ессентуки не пью, у меня кислотность. Сколько раз тебе говорено, мать твою раскоряк!

Метнув на полковника взгляд своих рысьих зеленых глаз и дерзко вильнув задом, Люська послушно исчезла в двери.

– Зэчка или вольнонаемная? – спросил Светлов, глядя ей вслед.

– Аппетитная шалава, да? Из зэчек. Снегирев ее на химию перевел. За ударный труд. Таких показателей добивается, что через месяц домой уйдет, вчистую.

– Ладно. Я к тебе по делу, – сказал Светлов и спросил в упор: – Буранского уже раскололи?

Доцент положил на стол вилку, внимательно посмотрел на Светлова и сказал настороженно:

– Что-то не по уставу вопросик, гражданин начальник…

– Конечно, не по уставу, – спокойно ответил Светлов. – А шестилетнего мальчика насиловать и убивать – это по уставу?

Доцент сжал кулак, шарахнул им по столу и заорал во весь голос:

– Хватит! Нехер мне нахалку шить! Я пуганый! Мне это дело семь лет назад шили! И не пришили! Не такие, как ты! Я министру буду писать, Николаю Анисимовичу! – При этом на красных щеках Доцента выступили бледные белые пятна – верный знак того, что он струсил. Да и было отчего – восемь лет назад жителей Комсомольского проспекта потряс случай с шестилетним мальчиком Костей Зуевым, которого нашли в мусорном ящике за рыбным магазином. Мальчик был мертв, раздет догола и до убийства изнасилован.

– Тихо, – сказал Светлов Доценту. – Что ты мне театр устраиваешь? Я тебе еще ничего не шью. Просто не я тогда занимался этим делом. Но если будешь орать – займусь. Срок давности по этому делу еще не истек…

– Я не боюсь! – успокоенно сказал Доцент и с ожесточением отмахнулся от мухи, летающей над его завтраком: – Суки! Мух тут развели в тюрьме! В январе – мухи! Чего вам надо знать?

– Ну, другое дело, – сказал Светлов. – Мне нужно знать все установки, какие вам дал Краснов или Бакланов по этому Буранскому!

– Буранский! – презрительно сказал Доцент. – Из-за этого дерьма ты мне таким делом грозил, Марат Алексеевич?!

– Ты сам нарвался. Я у тебя, как у человека, спросил, а ты – «по уставу», «не по уставу»…

– Тоже правильно, – согласился рассудительный Доцент. – Значит, первая установка была такая – психику поломать этому артисту. Чтоб у него тут от страха душа с поносом вышла. Ну, нам это плевое дело, сам понимаешь. Мы ему вчера с ходу тут такой театр устроили! Будто мы сплошные убийцы и педерасты. К ночи он уже плакал у следователя и на все был готовый: лишь бы его в другую камеру перевели. Ясное дело – артист, психика слабая, сломался. Тут Черных доить его начал. Ему другая установка была: взять этого артиста от нас под защиту и колоть до последней мелочи. Особенно – насчет его дружбы с Мигуном. И тайников – где у Мигуна могли быть какие-то пленки запрятаны. Ну, колоть его сейчас ничего не стоит. Он уже сутки не спит, боится, что мы его на хор поставим [6]. Только про пленки он ни хрена не знает, это точно…

– И это все?

– По нашей линии – все.

– Что значит – «по вашей»?

– Ну, мы свою задачу выполнили – он уже не человек. Такую чернуху про лагеря да про пытки засадили, что он от страха родную мать к вышке подпишет, а не то что мокрое дело возьмет на себя.

– А ему шьют мокрое дело?

– А то нет! Полковник! – укоризненно сказал Доцент. – Ты меня за фраера не держи. Ты для того и пришел, чтобы это выпытать. «Кум» тебе хоть и друг, но в жизни не скажет, что кому-то хотят мокрое дело навесить, да еще такое! Так что ты теперь мой должник…

– А ты мне еще ничего не сказал, – усмехнулся Светлов.

– Вот это и хорошо. Я тебе ничего не сказал, а ты уже все понял. Если таких профессоров, как я, собирают со всей Бутырки за ради каких-то двух человек…

– Двух? – изумился Светлов. – Почему – двух? Один! Буранский. А кто еще?

– А еще в 503-й камере его дружок сидит, тоже с Мигуном якшался – Сандро Катаури. Над ним другая бригада работает, для страховки. Если один соскочит, другой – на стреме. Как у космонавтов – дублеры. Или они в паре выступят, не знаю, это уже начальству решать…

– А у Мигуна с ними в карты еще Света играла, рыжая, лет сорока. Кто такая?

– Ей-богу, не знаю. Не вру, век свободы не видать! Не знаю. Мне такой установки не было – колоть на какую-то Свету. Может, Черныху – так он не скажет, у него с начальством прямой контакт. Ну, где эта Люська-шалава! Чай остыл…

Светлов встал – все, что нас интересовало, он выяснил. На обратном пути в зале приема передач он снова попал в ароматы жареных «цыплят-табака», домашних пирогов и других деликатесов и подумал, что по иронии судьбы большая часть этих яств достанется не тем, кому их принесли, а их камерным раскольщикам, стукачам и наседкам.

10 часов 17 минут

Тарас Карпович Венделовский был маленьким, сухоньким стариком 72-х лет, который упрямо не хотел уходить на пенсию, и кабинет у него был ему под стать: заваленный какими-то старыми пожелтевшими папками, кодексами, инструкциями, кофеваркой, чайником, московскими баранками; в углу стояли валенки в глубоких резиновых галошах-чунях, на подоконнике, между рамами, – бутылка кефира, плавленые сырки и еще какие-то свертки, а в ногах у Венделовского оранжево светилась раскаленная спираль электроплитки, которую он включал здесь нелегально, втайне от нашего завхоза и пожарника.

– Шамраева – к городскому! – раздалось по селектору внутренней связи. – Игорь Иосифович, возьмите городской телефон! Вас из Института судебных экспертиз…

Я мысленно охнул – неужели Сорокин? решился? – взял телефонную трубку, произнес настороженно:

– Алло?

– Привет! – сказал веселый голос Алки Сорокиной. – К тебе в кабинет совершенно нельзя дозвониться! Где ты шляешься?

Я промолчал – ее голос звучал как-то странно весело, словно и не было моей утренней ссоры с Сорокиным.

– Слушай, тебя интересуют результаты экспертизы биологов по пуле? Или уже не интересуют? Орал – срочно, а сам не звонишь даже!

У меня перехватило дыхание – вот это да! Сорокин сам позвонить не рискнул, но рассказал о моей просьбе жене, а она… Ну, молодец!

– Интересуют, конечно! – сказал я сорвавшимся голосом, я еще не знал результатов экспедиции Светлова в Бутырскую тюрьму.

– Только учти: это под большим секретом! – начала Алка валять дурака – не передо мной, а перед тем третьим, который мог сейчас подслушивать наш разговор. – Я не имею права разглашать результаты экспертизы, пока не подписано заключение…

– Ладно, не тяни резину! Выкладывай! – подыграл я ей.

– Короче, я краем глаза видела, что группы крови не совпадают. У покойника была II группа, а на пуле следы от I. Выходит, он умер не от этой пули! Ты представляешь?!!

– Ясно, – сказал я. – Когда у них будет готово заключение?

– Ну, ты же знаешь, как у нас тянется. Сначала написал от руки, потом отдадут под машинку, потом пока все подпишут… Раньше обеда не жди. Потому я тебе и звоню.

– Спасибо. С меня поцелуй в обе щеки!

– Еще бы! – усмехнулась она.

– Алла, напомни Сорокину послать баллистов на Качалова, 36-А. Я еще в пятницу оставил заявку, вмеcте с вещдоками…

– Ладно, напомню. Пока!

Я послушал гудки отбоя и осторожно положил трубку на рычаг. Ха! Ай да Алка! Максимум, что ей грозит, если нас действительно подслушивали в КГБ, – нагоняй по служебной линии. Да и то – за что? Ну, перепутала цифру «II» с цифрой «I» – с кем не бывает? А Шамраеву позвонила, потому что он приказал: он ведь работает по специальному указанию Брежнева, у него в удостоверении написано, что все организации обязаны ему помогать… Так, спокойно. Что нужно сделать в первую очередь? Конечно, прикинуться, что меня этот факт взволновал чрезвычайно! И поэтому…

Я набрал номер приемной Андропова.

– Приемная Председателя, – тут же отозвался сухой мужской голос.

– Здравствуйте. Это из Прокуратуры СССР. Следователь по особо важным делам Шамраев. Мне нужно срочно попасть на прием к товарищу Андропову.

– По какому вопросу?

– Я веду дело о смерти Мигуна, и у меня сообщение экстренной важности.

– Хорошо. Когда Юрий Владимирович назовет время приема, мы вас найдем.

О, в этом я как раз не сомневался! Если им кто понадобится – они найдут. Я набрал телефон третьего отдела МУРа и услышал голос Ниночки:

– Третий отдел слушает…

– Пожалуйста, примите телефонограмму… – начал я, стараясь изменить голос. – За отличное несение оперативной службы присвоить Нине Макарычевой звание Героя Советского Союза…

– Ой! Это ты! А я правда начала уже писать в книге телефонограмм! Теперь из-за тебя зачеркивать придется!

– Не надо зачеркивать. Пиши дальше. Капитану Ласкину… Первое: прошу в 11.00 съездить в Институт судебных экспертиз и поторопить с заключением по группам крови. Второе: за отличное несение оперативной службы присвоить Нине Макарычевой…

– Ну, опять ты! – сказала она в сердцах. – Может, пообедаем вмеcте?

– Не знаю. Я позвоню. Пока, – я положил трубку и поудобней уселся в кресле напротив Венделовского – теперь я мог хоть целый час слушать его рассказ о пожаре в «России».

Рассказ старшего следователя по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Тараса Карповича Венделовского

…Этот пожар возник не случайно. Сегодня, когда уже нет ни Мигуна, ни Папутина, я могу тебе сказать – это был не пожар, это была война между ними, между Мигуном и Папутиным. Я не знаю, как и где Папутин получил тогда разрешение создать при МВД новый Отдел внутренней разведки. Я знаю факты: с конца 1975 года весь 11-й этаж в западном крыле гостиницы «Россия» занял Отдел разведки МВД СССР. Они там устроили свой оперативный штаб и установили самую новейшую аппаратуру подслушивания и слежки – из Японии понавезли, из Америки, даже в Израиле что-то достали. По слухам, им Суслов помог с аппаратурой, но слухи я не проверял, а аппаратуру видел своими глазами и даже пользовался ею, когда вел дело узбекских торговцев наркотиками: ребята из Отдела разведки помогли выследить главаря шайки. Ну, и пока я там сидел у них на 11-м этаже, я понял, чем они занимаются, – это было эдакое гестапо при союзном МВД. Они установили слежку за всеми партийными и государственными руководителями, у них были досье на всех людей, мало-мальски близких к правительству. Я даже свою папочку видел, они мне сами показали, поскольку на ней две буквы стояло: «Б-О», то есть «без – опасен». Короче, – второе КГБ и только! И где?! В «России», которая, как ты знаешь, всегда была вотчиной ГБ, там стукач на стукаче и стукачом погоняет! Директор гостиницы Никифоров – бывший генерал КГБ. Еще бы! В «России» тьма иностранцев, за ними глаз нужен. Но кроме иностранцев, там и наших полно останавливается: со всех республик начальство, артисты, ученые и самые разные махинаторы, подпольные миллионеры, то есть вся эта шушера, которую сейчас гребут по «Каскаду». Теперь-то просачивается, что все они под зонтиком у Мигуна сидели, а тогда я это сам должен был раскапывать. Короче, я месяца через два после пожара понял: «Россия» была не только вотчиной КГБ, но и осиным гнездом левого бизнеса. Например, приезжает из Средней Азии так называемый «заготовитель леса» Рахимов и снимает в «России» сразу восемь люксов. В этих люксах – каждый день приемы, а попросту говоря – пьянки. И на этих пьянках гуляют чуть не весь Госплан, министерство лесного хозяйства, министерство путей сообщения и даже сама Галина Леонидовна Брежнева и ее дядя Яков Ильич, брат Леонида Ильича. А после таких «приемов» в Среднюю Азию составами катит дефицитный пиломатериал, и уходит там налево по спекулянтским ценам, и все участники операции наживают по миллиону. Там такие сделки делались! И по золоту, и по мехам, и по бриллиантам, и по иконам, и даже с импортными противозачаточными пилюлями! Ну, часть этих операций КГБ разоблачает – если к ним доля не поступает, а остальное – сам понимаешь… И вот именно в это осиное гнездо поселяется Папутин со своим новым Отделом разведки. Ну? Две силы, конфликт. А в мае 76-го Папутин выходит на крупнейшую спекулянтку бриллиантами, жену бывшего Первого секретаря ЦК Грузии Мжаванадзе. Сам Мжаванадзе в это время уже смещен, и если бы за него Брежнев тогда не заступился, грузинские чекисты его бы вообще за решетку упрятали. Еще бы! Когда председатель грузинского КГБ Шеварднадзе устроил в Тбилиси обыск на квартире этого Мжаванадзе, он там нашел слитки золота в виде свиней, коров и других животных весом по пять-шесть килограмм! Так что должность Первого секретаря ЦК – очень прибыльная работа, как видишь. Но это я так, к слову. А главные ценности все-таки от Шеварднадзе ускользнули – жена этого Мжаванадзе успела смыться в Москву с чемоданом бриллиантов и поселилась, не больше не меньше, как на квартире у своей подруги Галины Брежневой. А муж ее, Василий Мжаванадзе, живет на подмосковной даче брата Брежнева Якова.

Вот и укуси их, попробуй! Что делает Шеварднадзе? Хватает в Тбилиси их сына и держит там в тюрьме заложником, шьет ему дело о незаконной охоте в заповеднике. А кроме того, присылает в Москву бригаду грузинских сыщиков, чтобы застукать жену Мжаванадзе с поличным при ее контактах с перекупщиками бриллиантов. И вот эти грузины сидят сутками в «России», в штабе Отдела разведки, и пасут эту Мжаванадзе, но взять не могут: она на улицу без Гали не выходит, куда ни пойдет – только с Галиной под ручку. Я помню, как они матерились тогда из-за этого, – грузины, а на чистейшем русском языке матерились! Но кое-какие контакты они зацепили и, как я понимаю, Отдел разведки им сильно помог, а они – Отделу разведки. И я думаю, что песенка мадам Мжаванадзе была уже спета, они ее вот-вот должны были взять, а за ней потянулись бы, конечно, целые мафии, вплоть до Мигуна, Гали Брежневой и выше – точь-в-точь, как сейчас, при «Каскаде». Но пожар все испортил. На рассвете 25 мая на 10-м этаже западного крыла гостиницы, как раз под теми номерами, где на 11-м этаже находился Оперативный штаб Отдела разведки, вспыхнул пожар сумасшедшей силы. И как назло – именно в эти дни в западном крыле гостиницы была отключена на ремонт система противопожарной защиты, а из депо Московской пожарной охраны все машины с лестницами, которые достают выше восьмого этажа, были за два дня до этого отправлены на летние учения в Серпухов, в часе езды от Москвы. Как тебе нравится такая «случайность»? Ну и пока пожарники раскручивали свои шланги и тащили их наверх, в «России» за сорок минут сгорело тогда сразу три этажа – 10-й, 11-й и 12-й, погибло все оборудование Отдела разведки, включая их картотеку, материалы слежки, а также четырнадцать человек сотрудников грузинского МВД и московского Отдела разведки, которые дежурили той ночью. Кроме того, сгорело в пожаре 27 иностранцев, а получили ожоги и ранения 71 человек. В связи со смертью иностранцев было заседание Политбюро, директора гостиницы тут же сняли с работы, а Прокуратуре поручили расследование, и Руденко засадил в это дело меня. Ну, наше дело – рабочее, ты же знаешь. Я стал копать – почему противопожарная защита не работала? Действительно, был ремонт. Почему противопожарные машины с высотными лестницами оказались в Серпухове? Действительно, были учения. Но ты же знаешь, я – как червь. Через пару месяцев я уже в этой «России» каждую дежурную знал не только по имени-отчеству, но и когда и от кого из жильцов она получила взятку за то, что разрешила ему после 11.00 девочку у себя в номере оставить. Короче, я выяснил, наконец, что за день до пожара в западном крыле, на 10-м этаже, как раз в тех номерах, где вспыхнул пожар, побывали чистильщики ковров. Ну, почистили ковры на полу – нормальное дело. Но загвоздка была в том, что таких чистильщиков – один, по описанию дежурной, грузин лет тридцати, а другой русский, но тоже темноволосый – таких чистильщиков в штате гостиницы «Россия» не было. Ладно, я дальше ползу, как червь. Допрашиваю одну дежурную, другую. Мол, что у них было в руках, как были одеты. И вот тут одна из них вспоминает, что «на тележке у грузина, кроме пылесоса и всяких щеток, стояла какая-то большая железная банка, как бочонок, но только с ручкой. А когда они обратно уходили, он эту банку в руке нес и помахивал ею, и буфетчица тетя Дуся сказала ему тогда: „Милок, подари мне эту банку, а то у меня дома фикус в горшке задыхается“. А он ей говорит: „Нет, мамаша, это казенная банка, для работы нужна“, а сам эту банку через пять минут в мусорку выкинул. Ну, а тетя Дуся не будь дурой – пошла да взяла эту банку и оттащила к себе домой. Только фикус у нее все равно задыхается, как раз вчера жаловалась…» Ну, ты понимаешь, что я у этой тети Дуси был дома через двадцать минут. И эту железную банку вмеcте с фикусом отвез немедленно в Институт судебных экспертиз. И через несколько дней химики дали мне заключение, что в банке была «самовоспламеняющаяся жидкость замедленной реакции – СЖЗР-12». То есть жидкость воспламеняется через 12 часов после вступления в контакт с тканью, деревом или пластмассой. Хорошо, стал я искать, кто у нас выпускает такую жидкость, и вышел на Бакинский «почтовый ящик номер 41» министерства обороны. А там в отделе сбыта нашел такую запись в учетной книге: «17-го января по указанию ЦК республики выдано СЖЗР-12 – четырнадцать литров». Спрашиваю: кому выдано? Точно не помнят, говорят: вроде какому-то грузину. Ну, Гейдара Алиева я допрашивать не стал – сам понимаешь, я же не идиот, чтобы допрашивать Первого секретаря ЦК Азербайджана, который к тому же недавно был Председателем КГБ Азербайджана! Он бы меня живым из Баку не выпустил! Нет, я тихо уехал в Москву и стал искать этого грузина и этого темноволосого русского, но… именно в эти дни меня вызвал к себе Роман Андреевич Руденко и сказал, что я должен передать все материалы следствия в КГБ. Мигун через Брежнева добился, чтобы им поручили закончить расследование. Ну, и мы вмеcте с покойным Руденко тихо сожгли у него в кабинете все, что было в папке по этой жидкости «СЖЗР-12». Поскольку иначе я бы давно в покойниках значился: Гейдар Алиев, чтобы ты знал, был близким другом Мигуна, и тут не нужно долго гадать, для кого была выдана эта жидкость и из-за чего сгорел оперативный штаб Отдела разведки МВД СССР. Сразу после этого пожара жена Мжаванадзе получила у Устинова военный самолет и в сопровождении десяти полковников Генерального штаба вылетела в Тбилиси. Там они освободили ее сына и реквизированных у нее золотых коров и свиней. И на этом все дело затихло…

10 часов 55 минут

– Нарочный к Шамраеву! Игорь Иосифович, спуститесь за почтой! – снова прозвучало по селектору мое имя.

– Сегодня ты просто нарасхват… – заметил Венделовский.

Я вышел из его кабинета и спустился в приемную Генерального. Дежурный помощник Рекункова протянул мне конверт.

Я вскрыл его.

Секретно. Срочно. С нарочным.

Следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР тов. Шамраеву И.И.

В связи с тем, что 24.11.1982 г. Вы руководили операцией по захвату особо опасного преступника А.И. Воротникова-«Корчагина», прошу обязать сотрудников Вашей бригады М. Светлова, А. Арутюнова и П. Колганова срочно представить в Особую инспекцию по личному составу МВД СССР рапорты с объяснением причин применения ими огнестрельного оружия и превышения пределов необходимой обороны, что привело к убийству преступника.

Начальник Особой Инспекции по личному составу МВД СССР

Генерал-майор милиции Лубачев П.М.

Москва, 25 января 1982 года

Я скомкал эту бумажку и хотел выкинуть в мусорное ведро, но раздумал, присел за машинку, заправил в нее бланк Прокуратуры СССР и отстукал:

Секретно. Срочно. С нарочным.

Начальнику Особой Инспекции по личному составу МВД СССР генерал-майору милиции тов. Лубачеву П.М.

Уважаемый Павел Михайлович!

Во время операции по задержанию А. Воротникова-«Корчагина» руководимая мной бригада была вынуждена применить оружие только потому, что заместитель начальника Отдела разведки МВД СССР полковник Олейник бездарно организовал засаду на этого преступника.

Прошу разбор операции назначить на середину – конец февраля.

С уважением

И. Шамраев, Москва, 25.1.1982 г.

– Тоже правильно, – произнес надо мной голос Светлова. – Я им на разборе так нос утру!

Я поднял голову. Светлов стоял у меня за спиной в шинели внакидку, рука на перевязи, крупные снежинки тают на погонах.

– Ну? Что в Бутырке? – спросил я негромко.

Но ответить Светлов не успел, дежурный помощник протянул мне телефонную трубку, сказал:

– Снова вас, Игорь Есич.

– Это капитан Ласкин, – прозвучало в трубке. – Я звоню из Института судебных экспертиз. К сожалению, Игорь Иосифович, получить заключение по группе крови сейчас невозможно. Полковник Маленина из Управления по борьбе с хищениями полчаса назад опечатала лабораторию биологов и проводит ревизию химикатов. Так что ни одной бумажки получить нельзя…

Я усмехнулся. «Ловушка для Золушки» сработала – теперь я знал, кто убил Мигуна. Не предполагал, не гадал, не строил гипотезы, а знал: его убили те, кто слышали мой разговор с Аллой Сорокиной и решили, что эксперты-биологи сошли с ума. Ведь убийцы-то хорошо знают, какая у них самих группа крови!

– Хорошо, – сказал я Ласкину. – Возвращайтесь в МУР… – И повернулся к Светлову: – Марат, если у нас будут фотографии всех грузин, с которыми дружил Мигун, то я тебе скажу, кто поджег в 76-м году гостиницу «Россия».

– К сожалению, самые близкие его друзья-грузины исчезают один за другим, – усмехнулся он. – Министра финансов Грузии Баграта Ананиашвили посадили неделю назад, мясного короля Сандро Нукзара Бараташвили я лично арестовал в Сочи, художник Сандро Катаури, с которым Мигун в карты играл, уже тоже в Бутырке, а некто Гиви Мингадзе вообще исчез из памяти компьютера МВД и из картотеки Центрального адресного бюро.

– Как?! – изумился я.

– Представь себе, – сказал он. – Вчера, когда я сунулся в Информационно-вычислительный центр, в компьютерный, за данными на этого Мингадзе, мне сказали, что компьютер вышел из строя, а сегодня я снова заскочил туда по дороге из Бутырок и увидел, что в памяти компьютера сразу после фамилии Мингабов стоит Мингадян. И то же самое – в Центральном адресном бюро. А Мингадзе будто корова языком слизала! У меня впечатление, что кто-то бежит перед нами и выдергивает у нас из-под носа все окружение Мигуна! Осталась только какая-то «Света», но я уже боюсь вслух произносить это имя…

11 часов 25 минут

Как, по-вашему, где в 11 утра можно найти в Москве валютную проститутку? И не одну, а сразу тридцать?

Я даю вам три строки на размышление.

Проехав по занесенному снегом бульвару Патриарших прудов, милицейский старшина-водитель светловской «Волги» свернул в небольшой переулок, и мы оказались перед высоким каменным забором и воротами с надписью: «КОЖНО-ВЕНЕРИЧЕСКИЙ ДИСПАНСЕР № 7». Рядом с воротами была калитка, мы со Светловым вошли во двор. Здесь звучал веселый женский визг, несколько молодых девиц в серых больничных халатах играли в снежки, а еще трое старательно лепили из снега огромную снежную бабу. Увидев нас, они завизжали еще громче, кто-то крикнул: «Девки, мужики пришли!», кто-то запустил в нас снежком, кто-то поздоровался со Светловым: «О, Марат Алексеевич!»

Мы вошли в диспансер, дежурная медсестра выдала нам белые халаты, заставила надеть их поверх костюмов и повела по пахнущим карболкой коридорам в кабинет главврача Льва Ароновича Гольберга – толстого пузатенького старичка лет семидесяти, в пенсне, которое золотой цепочкой было пристегнуто к воротнику его докторского халата. Мы объяснили Льву Ароновичу, зачем мы явились, он спросил:

– А как вы узнали, что нужный вам контингент лечится именно здесь?

– По картотеке нашего «бл…ского отдела» в МУРе, – сказал ему Светлов и выложил перед ним несколько отобранных еще утром карточек. – Смотрите, тут помечено: «79-й год – направлена на лечение в кожвендиспансер № 7». И тут – то же самое, и тут… Потом эти девочки перешли в КГБ, но диспансер они сменить не могли: люди не любят менять врачей, особенно тех, кто их хоть раз вылечил. А тем более – венеролога!

– Резонно! – усмехнулся Лев Аронович. – Действительно, у меня тут нечто вроде филиала вашего «бл…ского», как вы изволили сказать, отдела. И мало того – эти девочки еще подруг приводят, гэбэшниц, которых я вообще лечить не обязан – у них своя, при КГБ, больница. Но лечим, что делать? Иначе они месяцами по Москве триппер носят. Сейчас – еще ничего, зима, а летом ведь – эпидемии. То арабы вирус привезут, то кубинцы… Вы их всех вмеcте хотите допросить или по одной?

Мы со Светловым разделились, Лев Аронович уступил нам свой кабинет и ординаторскую, и по его указанию дежурная медсестра стала вызывать к нам «бл…ский контингент» диспансера.

…Минут через тридцать, опросив лишь половину «контингента», мы со Светловым имели уже данные о трех рыжих, худых, 40-летних Светах, у которых могла быть собственная «Лада» и которые могли поставлять Мигуну валютных девочек: Светлана Аркадьевна – администратор гостиницы «Будапешт», Светлана Антоновна – хозяйка тайного публичного дома на проспекте Мира, Светлана Францевна – заведующая секцией женской косметики ГУМа. Когда очередная пациентка диспансера стала, поигрывая носком больничной тапочки, припоминать очередную Светлану, в ординаторскую вошел милицейский старшина – водитель машины Светлова. Он сказал:

– Товарищ следователь, вам по радиотелефону звонит следователь Бакланов. Просит, чтобы вы взяли трубку.

По дороге к машине я заглянул в кабинет главного врача диспансера и сказал Светлову:

– Слыхал?! Нам Бакланов звонит! Похоже, Буранский уже «сознался» в убийстве Мигуна.

– Или – Сандро Катаури, – сказал он.

12 часов 57 минут

ДОКУМЕНТ ОСОБОЙ ПАРТИЙНОЙ ВАЖНОСТИ

Совершенно секретно

Отпечатано в 5 (пяти) экземплярах

В ПРЕЗИДИУМ ПЛЕНУМА ЦК КПСС

Сводная справка по результатам операции «Каскад»

В течение 1981-82 гг. по заданию Секретаря ЦК КПСС тов. М.А. Суслова Отдел разведки и ГУБХСС МВД СССР провели следственную операцию «Каскад» с целью выявить степень коррупции в ряде ведущих министерств и ведомств, а также связь отдельных руководителей и должностных лиц с подпольными дельцами – представителями нелегальной «левой» экономики.

В результате операции установлено:

На протяжении последних десяти лет в различных сферах нашей промышленности, сельского хозяйства, обслуживания населения, а также в управлении культурой, образованием и спортом функционируют лево-экономические хозяйственные формации, в деятельность которых вовлечены тысячи людей.

Экономически деятельность лево-экономических формаций выражается в следующих цифрах:

Итог прибылей подпольных хозяйственно-административных мафий за один только 1981 год вылился в сумму в 25 миллиардов рублей. При этом сумма взяток, полученных различными должностными лицами для содействия нелегальной деятельности этих формаций составляет 42 миллиона рублей, из которых на долю высших административных руководителей пришлось 14 миллионов рублей (список прилагается).

Остальные 28 миллионов рублей были получены работниками высших и средних партийных, правительственных и административных организаций в виде прямых взяток, подношений и ценных подарков.

Всего по операции «Каскад» арестовано 1507 руководителей «левой экономики», все они содержатся в следственных изоляторах г. Москвы и в ближайшее время предстанут перед судом.

В ходе операции обнаружились многочисленные факты связи дельцов «левой экономики» с членами семьи Генерального секретаря ЦК КПСС тов. Леонида Ильича Брежнева. По самым неполным подсчетам, членам семьи Л. Брежнева были переданы в виде прямых взяток, подарков и подношений драгоценностями, мехами, антиквариатом и музейными экспонатами на сумму 11 миллионов рублей (список прилагается).

В ответ на это указанные в списке лица оказывали деятелям подпольной левой экономики протекции в различных министерствах и ведомствах и помогали получить им высокие должности, а также внеплановые фондовые поставки сырья, станков, механизмов и другой дефицитной продукции.

217 арестованных по операции «Каскад» руководителей левой экономики показали, что для достижения своих преступных целей они входили в прямой контакт с Галиной Леонидовной Брежневой, Юрием Леонидовичем Брежневым и Яковом Ильичем Брежневым, а еще 302 человека показали, что действовали через посредников – Бориса Буранского, Сандро Катаури, А. Колеватова и других.

То обстоятельство, что все ближайшие родственники тов. Л.И. Брежнева оказывают помощь преступным элементам и способствуют тем самым развалу плановой советской экономики, а некоторые из них (например, Галина Брежнева) ведут открыто разгульный образ жизни, все это отрицательно сказывается на авторитете тов. Л.И. Брежнева, как главы советского государства и на престиже Коммунистической партии и Советского правительства.

ПРИЛОЖЕНИЕ: Материалы по операции «Каскад» – протоколы допросов, очных ставок, чистосердечных признаний 1.507 обвиняемых и показания 3.788 свидетелей в 32 томах на 6.383 листах.

ПОДПИСИ: Руководители операции «Каскад».

Но подписей под документами не было, а Бакланов, протянув руку за этой бумагой, сказал:

– Подписей пока нет, но будут.

Он взял у меня этот документ, бережно уложил его в толстую дерматиновую папку, а папку спрятал в портфель. И продолжил, наливая мне и себе вино в бокалы:

– Документ, прямо скажем, редкий. Даже члены Политбюро еще не читали. И ты, конечно, гадаешь, почему я тебе его показываю и вообще зачем я пригласил тебя в ресторан. Не так ли?

Действительно, со стороны скупердяя Бакланова, который и за пиво-то редко сам платил, было весьма экстравагантно разыскать меня через МУР и по радиосвязи пригласить на обед в лучший кавказский ресторан в Москве – «Арагви». И вот мы сидим в отдельном кабинете, на столе 12-летний армянский коньяк, марочное грузинское вино, горячий сулугуни, ароматные сациви, лобио, кавказская зелень, свежие помидоры (это в январе!). А за стеной нашего отдельного кабинета, в общем зале открыто гуляет кавказская компания еще не охваченных «Каскадом» торгашей: «Выпьем за Сулико! Такой талантливый человек, – вах-вах-вах! За неделю сто тысяч заработал – двести ящиков цветов через Внуковский аэропорт провез!…»

Бакланов ставит бутылку на стол, говорит:

– Ты ведь не веришь, что я тебя пригласил сюда по чистой дружбе. А зря! Имей в виду – идет большая игра, очень большая! Но в этой игре такие пешки, как мы с тобой, летят в первую очередь…

За стеной прозвучал новый пышный тост за папу Сулико, который воспитал такого замечательно-талантливого сына…

Бакланов поморщился:

– Ты видишь, что делается! Народ привык воровать! В одном грузинском фильме какой-то человек прямо говорит своему соседу: «На что ты живешь? У тебя на заводе, кроме сжатого воздуха, ведь украсть нечего!» И хоть ты их три миллиона посади – не поможет. Потому что рыба гниет с головы. Теперь ты видишь, за какую ты команду играешь? Брежнев каждые два месяца пускает слух, что он вот-вот умрет, еле дышит, и никто его не трогает, все ждут… годами! А тем временем это правящее семейство создало в стране огромную левую индустрию, нечто вроде второго нэпа. Всякое жулье в неделю по сто тысяч зарабатывает, а мы с тобой из-за этого дерьма стали почти врагами. А нам объединиться надо, старик, объединиться и оздоровить страну. Чтоб у власти были люди с чистыми руками…

– Руками или кулаками? – спросил я.

Бакланов замер, и его рука с шашлыком застыла в воздухе.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Коля, – сказал я. – Если у вас все так чисто, почему ты меня боишься?

– С чего ты взял?

– Очень просто. Второй раз уговариваешь меня выйти из этого дела. В субботу приставили ко мне открытую слежку и прослушиваете телефон. А сейчас меня даже по радио нашел…

Он положил шашлык на тарелку, вытер салфеткой руки и произнес:

– Ладно. Ты по-человечески не понимаешь. Тогда я тебе так скажу: ты нам еще не мешаешь, но скоро начнешь мешать. Потому что ты – как танк, прешь напролом, тебя только снарядом можно остановить. Прямым попаданием.

Мы смотрели друг другу в глаза, и это была затяжная пауза.

– Коля, – спросил я, – насчет прямого попадания – это что? Предупреждение?

– С ума сошел! Это я в переносном смысле! – воскликнул он с чрезмерной пылкостью и тут же спрятал глаза, взялся за шашлык. – Просто я тебя как друг прошу в последний раз: идет большая игра, и если у тебя есть какие-то карты, мы могли бы классно сыграть вмеcте, я тебе такого пикового туза подброшу – ты ахнешь! И если ты пойдешь этим тузом – я тебе гарантирую, что через неделю все изменится. Ну, Генеральным, может, ты не будешь – не пройдешь по анкетным данным, но место Каракоза – твое. А ты – «прямое попадание»! Если завтра тебе кирпич на голову упадет – тоже я буду виноват?

Он еще говорил что-то насчет нашей будущей совместной работы и, увлекшись, размахивая шашлыком на шампуре, рисовал мне радужные перспективы, но я уже почти не слышал его. Я понял, что он мне предлагает. Если я скажу сейчас «да», если я вступлю с ним в сговор, они хоть сегодня передадут мне «убийцу» Мигуна – Бориса Буранского, любовника дочери Брежнева. И я, назначенный Брежневым, «беспристрастный» следователь, закреплю «чистосердечные признания» Буранского. А тогда – как раз к заседанию Политбюро 4 февраля – кроме материалов «Каскада», еще и мокрое дело на семье главы государства. Красиво? А если я скажу «нет» – завтра же кирпич может упасть мне на голову прямым попаданием. Идет большая игра, в этой игре уже убрали Мигуна, открыто допрашивают Галину Брежневу, так что им стоит покончить со мной, если я действительно вот-вот начну им мешать?

Я встал.

– Спасибо, Коля. Если ты предупредил меня по своей инициативе – спасибо тебе, а если тебя уполномочили, то передай им, что я подумаю. Скорей всего, я пошлю вас всех к бениной маме – и тебя, и Мигуна, и Брежнева. И пойду цветы возить с Кавказа – это доходней. – Я вытащил из кармана полсотни, положил на стол и опередил притворно-протестующий жест Бакланова: – Это от будущего спекулянта цветами будущему Генеральному прокурору, расплатишься за обед.

Он взял деньги, а я мысленно усмехнулся: когда они придут к власти, они будут брать взятки точно так же, как нынешние, даже еще больше…

14 часов 50 минут

Я вышел из ресторана на Советскую площадь. Под заснеженным памятником основателю Москвы князю Юрию Долгорукому ходили, громко урча, голодные голуби. Какая-то старуха, сама по виду нищенка, бросала им пригоршни хлебных крошек, но, опережая голубей, на эти крошки налетала туча воробьев и выклевывала крошки из глубокого свежего снега.

Я стоял, не зная, куда мне податься.

Справа от площади была Пушкинская улица с Прокуратурой СССР, но на кой мне теперь идти туда?

Меся ботинками снег, я пошел влево, к улице Горького – по ней тек поток прохожих, и меня потянуло просто к нормальным людям, без этих кремлевских интриг и страстей. Конечно, горький осадок еще бередил душу простым сознанием, что я струсил. Струсил именно тогда, когда уже ясно, что Мигуна убили не случайно и когда сам Бакланов признал, что я «вот-вот буду им мешать», то есть раскрою тайну этого преступления. Но, с другой стороны, если я выясню, кто убил Мигуна и кто стоит в заговоре против Брежнева, максимум, что меня ждет – повышение в чине до старшего следователя и увеличение зарплаты на 60 рублей в месяц. Так стоит ли рисковать жизнью и этим чистым снегом, ворчаньем голубей, улицей Горького, запахом апельсинов, за которыми выстроилась очередь у Елисеевского магазина? Какая мне разница – останется Брежнев или 4 февраля его обвинят в развале экономики, потворстве коррупции и взяточничестве и вместо него парады на Красной площади будет принимать Суслов, Кириленко, Андропов, Гришин или Романов? Разве они отнимут у меня сына, Ниночек, хруст снега под ногами, знобящий взгляд прохожей блондинки на площади Пушкина и этого чудака-мороженщика в белом халате, который в такой снегопад кричит, притоптывая валенками: «Ма-ароженое! Самое мароженое в мире мороженое!»…

Я пересек Пушкинскую площадь и открыл дверь «Международного телеграфа». Этот крохотный филиал Центрального телеграфа появился здесь пять лет назад, в разгар еврейской эмиграции, чтобы отделить тех, кто звонит за рубеж, от прочей публики. Потому что слишком много народу звонит теперь за границу – в США, Австрию, Италию и Израиль – и это деморализует остальную публику. А в этом небольшом «Международном телеграфе» на Пушкинской площади будущие эмигранты слышат только сами себя. Я вошел в тесное, всего на пять кабин, помещение и тут же услышал из какой-то кабины громкий женский голос с неистребимым еврейским акцентом:

– Моня, я получила! Я получила разрешение! Через десять дней выезжаю! Что? Нет, теперь не дают месяц на сборы, забудь! Теперь дают десять дней и – катись! И то счастье! Я ждала разрешения всего 16 месяцев, а Гуревичи ждут уже третий год! Но всё! Через десять дней я буду с вами!…

Похоже, эта женщина плакала там, в кабине, от счастья, и я почти позавидовал ей. А из другой кабины был слышен четкий мужской голос, он диктовал.

– Заферман Евсей Иванович, вызов присылай по адресу: Москва, улица Пирогова, 6. Капустин Олег Яковлевич, вызов по адресу: Набережная Шевченко.

Я подошел к барьерчику телеграфистки и подумал вдруг: а не сказать ли этому чудаку, чтобы он и мне заказал вызов из Израиля? Это сразу решит все вопросы: из Прокуратуры выгонят, дело Мигуна отнимут и останется только действительно цветами торговать на Колхозном рынке. Но телеграфистка уже сурово говорила в прикрепленный к ее наушникам и торчащий перед ее губами микрофон:

– Гражданин, ваше время вышло! Разъединяю!

Из будки высунулась рыжая борода, и молодой парень сказал:

– Не имеете права, у меня еще четыре минуты! Я заплатил!

Я взял телеграфный бланк и, облокотившись на барьер, написал:

«МОСКВА, ПУШКИНСКАЯ УЛИЦА, 15-А, ПРОКУРАТУРА СССР, НАЧАЛЬНИКУ СЛЕДСТВЕННОЙ ЧАСТИ ГЕРМАНУ КАРАКОЗУ

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

СРОЧНО УЛЕТАЮ НА ЮГ ДОГУЛЯТЬ С ДЕВОЧКАМИ ПРОШУ ОСВОБОДИТЬ МЕНЯ ОТ ЗАНИМАЕМОЙ ДОЛЖНОСТИ И ВООБЩЕ КАТИТЕСЬ ВЫ ВСЕ КОЛБАСКОЙ ПО МАЛОЙ СПАССКОЙ

ШАМРАЕВ»

Подумал, что бы еще такое добавить к тексту хулиганское, но решил, что и за эти две строки меня, конечно, выгонят с работы – даже не нужно вызова из Израиля. Но телеграфистка, прочитав текст, нервно швырнула мне эту телеграмму обратно, на стойку барьера:

– Я не приму такую телеграмму!

– Почему?

– Это хулиганство, а не телеграмма! Совершенно обнаглели! Один в Прокуратуру хамские телеграммы посылает, другой в Израиль адреса диктует! Эй, рыжий, освободи кабину!

– Я не выйду, пока вы меня не соедините! – донеслось из кабины. – У меня еще четыре минуты!

– Я сейчас милицию позову! Сталина на вас нет, распустились, сажать вас некому! Господи, когда вы уже все уберетесь в свой Израиль?! – Она посмотрела на меня и повторила: – Я же сказала, я не приму эту телеграмму, иди отсюда!

– Ты примешь эту телеграмму, – сказал я в спокойном бешенстве. И положил перед ней свое красное удостоверение Прокуратуры СССР и свой второй мандат – персональный гербовый бланк Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева, где было сказано, что всем учреждениям страны надлежит выполнять мои требования, поскольку я выполняю правительственное поручение. Увидев этот документ и личную подпись Брежнева, телеграфистка онемела, быстро сосчитала слова в телеграмме и спросила, поперхнувшись:

– Простая телеграмма? Срочная?

– Сначала соедините этого человека, пусть он договорит свои четыре минуты, – сказал я.

И она покорно постучала рычажком связи с Центральным телеграфом:

– Дежурненькая! Дай мне еще раз Израиль, Тель-Авивчик…

16 часов 45 минут

Сам не знаю – как, но около пяти часов вечера я оказался на улице Качалова. Видимо, как преступника тянет на место преступления, так и меня подсознание вывело к месту незаконченного расследования. Ранние сумерки уже давно зачернили московское небо, на улицах зажглись фонари, вокруг них в черном воздухе висели шары падающего снега. Нагруженные тяжелыми авоськами люди осторожно шли по скользким, заснеженным тротуарам, толпились на троллейбусных остановках. Но на тихой улице Качалова было не многолюдно, тротуары были посыпаны песком, окна высотных «правительственных» домов светились яркими желтыми огнями, а сквозь стеклянную витрину булочной я увидел небольшую очередь за хлебом, и в глубине булочной, в кафетерии – фигуры неутомимого Пшеничного, Марата Светлова, Ниночки, Ожерельева, Ласкина. Они стояли там вокруг какой-то пухлой, лет девяти девочки с косичками, в беличьей шубке. Держа на коленях детскую скрипку, девочка сидела за столиком, уминала пирожное и, болтая в воздухе ногами, рассказывала что-то членам моей бывшей следственной бригады. Они еще не знали, что их бригадир следователь Шамраев уже сдался и прекратил расследование. Теперь мне предстояло набраться мужества и сказать им об этом всем вмеcте, при Ниночке.

Я вздохнул и вошел в булочную.

– Игорь! – тут же оживленно крикнула Нина. – Иди сюда! Послушай! – И сказала девочке: – Катя, это наш самый главный начальник. Ну-ка, повтори ему, кого ты видела здесь 19-го вечером?

– А я уже все пирожное съела, – сказала Катя, стряхивая с черного футляра своей скрипки крошки «наполеона» и собираясь встать.

– Я тебе сейчас еще куплю, Катюха, – сказал ей Светлов. – Но ты лопнешь, это уже будет пятое!

– А я домой возьму, – заявила Катя.

– Только сначала повтори то, что ты нам рассказывала…

– Ой! – тяжело вздохнула Катя, словно разговаривала с болванами. – Ну, сколько можно повторять одно и то же! Ну, я видела, как вон из того дома двое дядей тащили третьего дядю, который хромал на одну ногу, а на штанах у него была кровь. Вот и все, чего я видела.

– А куда они его потащили? – спросил Светлов.

– Так я ведь уже сказала: они посадили его в машину и уехали.

– А какая была машина? «Волга»?

– А ты обещал пирожное, – ответила Катя.

Светлов усмехнулся и ушел к продавщице за пирожным, а Пшеничный, сияя своими голубыми глазами, торжествующе протянул мне «Протокол допроса несовершеннолетней свидетельницы Екатерины Ужович, 9 лет». Еще бы ему не торжествовать – трое суток допросов жителей этих домов дали-таки свой результат, девятилетняя свидетельница Катя Ужович показывала;

«…19-го января, во вторник, приблизительно в 5 часов вечера я шла из музыкальной школы в булочную за пирожным „наполеон“ и увидела возле дома № 36-А, как двое мужчин среднего роста без пальто, а только в пиджаках, выводили из этого дома третьего мужчину, тоже без пальто, в пиджаке, высокого. Этот мужчина хромал на левую ногу, и на брюках у него была кровь. Я остановилась и смотрела на них, потому что этот мужчина смешно кривился от боли. Он был не очень старый, приблизительно 30 лет. А какие были другие мужчины, я не помню, потому что смотрела на этого дядю, у которого шла кровь. Они посадили его в машину, в черную „Волгу“, и уехали, а я пошла в булочную…»

– Это еще не все, Игорь Иосифович, – мягко улыбнулся Пшеничный и протянул мне еще один лист бумаги.

ТЕЛЕФОНОГРАММА

В связи с вашим запросом по автопроисшествию, имевшему место 16 июля 1978 года в районе улицы Качалова города Москвы с автомашиной «Волга» номер ГРУ 56-12 сообщаю, что данная «Волга» принадлежала Гиви Ревазовичу Мингадзе, проживающему по адресу: г. Тбилиси, улица Пиросмани, 7, и по приговору Московского городского суда от 20 июля 1978 года конфискована вмеcте с другим личным имуществом гр. Мингадзе в связи с его осуждением за валютные операции по статье 88 УК РСФСР.

НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ ГОСАВТОИНСПЕКЦИИ ГРУЗИНСКОЙ ССР

Генерал милиции Д.И. Абашидзе

Тбилиси, 25.1.1982.

– Как тебе нравится? – сказал подошедший с пирожным Светлов. – Он сидит по 88-й, а ни в Адресном столе, ни в Картотеке МВД не значится! Они нас что, за полных олигофренов принимают? Извини, девочка, держи свой «наполеон». Одно непонятно – если он уже три года сидит, зачем они его от нас прячут?

А капитан Ласкин подошел ко мне с другой стороны, вложил в руку заключение по анализу следов крови на пуле:

…данные микроскопического исследования поверхности пули № 2 показали, что на поверхности данной пули имеются микрочастицы крови человека, относящиеся к группе II (+2).

Исследование пробы крови, взятой при вскрытии потерпевшего гр. Мигуна и представленное лабораторией Бюро Судмедэкспертизы, показывает, что у потерпевшего также была кровь группы II (6-2).

Зав. лабораторией А. Сорокин

Старший эксперт, кандидат биологических наук Е. Абдиркина

И пока я пробегал глазами по этим строкам, майор Ожерельев добавил:

– Из всех Светлан, которых вы нашли утром с полковником Светловым, голубая «Лада» есть только у одной – у врача-гинеколога при медпункте гостиницы «Украина». Но на работе мы ее уже не застали, а домой она еще не приехала. Зато «Лада» стоит возле ее дома, под снегом, так что никуда эта Света не денется, там ее ждет капитан Арутюнов…

Я молча посмотрел на Светлова, Пшеничного, Ожерельева, Ниночку, Ласкина. У всех у них было приподнятое настроение, оживленные лица и веселые глаза. Еще бы! Даже Ниночке было ясно, что на всех фронтах расследования мы выходили на финишную прямую.

– Отпустите девочку, – сказал я им.

– Зачем? – удивился Светлов. – Мы ее сейчас в НТО [7] отвезем, к Гусеву, чтобы фоторобот составить. Я ему уже звонил – он ждет.

– Марат, не обсуждаем, – сказал я и повторил Пшеничному: – Валентин, отпустите девочку. Катя, сейчас дядя капитан Ласкин проводит тебя домой и забудь, пожалуйста, все, что ты им здесь говорила, хорошо?

Катя пожала плечами и ушла в сопровождении Ласкина, держа в одной руке скрипку, а в другой – кулек с пирожным. Бригада обступила меня, их лица сразу стали тревожными:

– Что случилось?

– Вот что, братцы, – произнес я почти через силу. – Мы больше не расследуем это дело.

– Что-о-о? – протянула Ниночка.

– Что тебе сказал Бакланов? – спросил Светлов.

– Это уже несущественно, – сказал я. – Важно, что бригада распущена и мы уже не расследуем это дело.

– Но почему?! – подскочила ко мне Ниночка.

– Может, ты у Бакланова взятку взял? – усмехнулся Светлов.

– Взял… – сказал я.

– Сколько? – спросил Светлов.

– Жизнь, – сказал я, глядя ему в глаза. – Свою и вашу.

– Интересно… – произнес Светлов и приподнял свою раненую руку. – Вчера ты рисковал и моей жизнью, и Колганова, и Ласкина, и Арутюнова. А сегодня…

– Вот и хватит вчерашнего, – ответил я. – Час назад я дал телеграмму Каракозу, что увольняюсь из Прокуратуры. Так что извините – я уже не следователь.

Секунд пятнадцать они смотрели мне в глаза вce – Светлов, Пшеничный, Ожерельев, Ниночка. Потом Ниночка повернулась, взяла со столика свою сумочку и, не сказав ни слова, пошла прочь из булочной. Стеклянная дверь хлопнула у нее за спиной.

Следом за ней потянулись к выходу Светлов и Ожерельев.

Валя Пшеничный молча собрал со столика груды своих бумаг, сложил их в потертый кожаный портфель, встал и, слегка приволакивая ногу, тоже вышел из булочной.

Я достал сигарету, чиркнул спичкой, но тут же услышал грубый окрик продавщицы:

– Эй ты! Тут не курят!

– Да, извините… – произнес я, понимая, что теперь кричать на меня будут все: продавщицы, трамвайные кондукторы, милиционеры, кассирши и даже дворники. Я вздохнул и встал в очередь за хлебом – пора привыкать к суровым будням, спецснабжение из буфета Прокуратуры СССР кончилось.

Когда с батоном белого хлеба и двумя городскими булками я подошел к двери, я увидел, что на улице перед булочной медленно затормозил длинный черный лимузин – правительственная «Чайка». Из нее выбрался начальник личной охраны Брежнева генерал-майор Иван Васильевич Жаров и торопливо пошел мне навстречу.

– Наконец! – сказал он. – Я вас ищу уже целый час! В 16.05 умер Суслов.

– Извините, – сказал я и вытащил из внутреннего кармана пиджака почти нерастраченную пачку денег и подписанный Брежневым мандат, протянул ему и то и другое. – Я уже уволился из Прокуратуры.

– Это я знаю! Мы уже читали вашу телеграмму! – отмахнулся он. – В 18.00 вас ждет Леонид Ильич.

17 часов с минутами

В машине Жаров открыл бар и налил мне и себе по полному фужеру коньяку.

– Ну, слава Богу, что я вас нашел! – сказал он успокоенно. – А то пришлось бы вас с юга вытаскивать. Честно скажу: я дал команду по военной линии, и во всех южных аэропортах вас уже ждет военная комендатура.

– А что случилось?

– Сейчас покажу… – Жаров выпил свой фужер залпом, занюхал тыльной стороной ладони и полез в карман кителя, извлек сложенные вчетверо листки бумаги. – Как только Суслов умер, я с ходу устроил обыск у него в кабинете и на квартире. Смотрите, что я нашел! – и он включил свет в салоне лимузина, который катил по вечернему Тверскому бульвару в сторону центра.

На больших линованных листах нервной и явно старческой рукой было размашисто написано:

ТЕЗИСЫ К 4-МУ ФЕВРАЛЯ

1. Доклад «ПОРОКИ ВОЖДИЗМА Л.И. БРЕЖНЕВА»

а) Поражения во внешней политике:

– провал мирной оккупации Афганистана в 1978 году, сдерживание активных мер по советизации Афганистана;

– запоздалая реакция на начало профсоюзного, антисоветского движения в Польше, либерализм к лидерам «Солидарности»;

– нерешительность в расширении зон советского влияния на Ближнем Востоке, что привело к потере наших позиций для выхода к Персидскому заливу и к утере контроля над арабской нефтью.

б) Во внутренней политике:

– либерализм (с оглядкой на Запад) по отношению к антисоветскому диссидентскому движению. Солженицын, Сахаров;

– разрешение еврейской, армянской и немецкой эмиграции, что привело к возрождению у народов союзных республик националистических устремлений, направленных на откол от СССР;

– развал плановой экономики и возникновение «левой» экономики (цифры по материалам «Каскада»);

– члены семьи Брежнева – участники коррупции и взяточничества (по материалам «Каскада»);

– в результате вышеназванных пунктов – ослабление идеологического воспитания трудящихся, разрушение у сов. народа веры в коммунистические идеалы, критическое отношение народа к существующей власти.

2. Решение заседания Политбюро:

а) предложить Л. Брежневу уйти на пенсию. В случае согласия – доклад «Пороки вождизма» не оглашать, проводить Бр-ва с почетом, с наградами и т.п. В случае отказа – вывести из состава Политбюро, доклад «Пороки вождизма» огласить майскому Пленуму ЦК.

б) сформировать «Правительство Нового курса», которое в ближайшее время обеспечит следующие мероприятия:

Во внешней политике:

– немедленная полная советизация Афганистана;

– окончательный разгром сил «Солидарности» в Польше;

– решительное использование неспособности Запада противостоять, как показали события в Афганистане и в Польше, любым активным действиям Сов. Союза. Поэтому – максимальная военная поддержка прокоммунистическим народным движениям в странах Ближнего Востока, включая прямое военное вмешательство, с целью в ближайшие один-два года обеспечить наш контроль над Персидским заливом и арабской нефтью.

– расширить поддержку оружием и др. силами коммунистическим и антиимпериалистическим силам в странах Латинской Америки и Африки;

– использовать наметившийся раскол между странами НАТО, расширить его и вызвать изоляцию США в капиталистическом мире.

Успешная реализация этих пунктов в течение конкретного срока (1-2 года) явится последним этапом подготовки к советизации Европы, Ближнего Востока и американского материка.

Во внутренней политике:

– жесткое искоренение диссидентских движений, религиозного и духовного сектантства, прекращение всех видов эмиграции;

– перепись трудоспособного населения и обязательное закрепление трудящихся за предприятиями, колхозами и совхозами, что обеспечит резкий подъем экономики и позволит снабжать продуктами питания только трудовое население по сети внутрипроизводственных распределителей;

– искоренение всех форм «левой» экономики и других проявлений антисоветских или капиталистических устремлений. С этой целью провести ряд показательных судебных процессов с публичным приведением в исполнение смертной казни;

– в связи с новыми внешне- и внутриполитическими задачами увеличить численный состав Советской Армии путем увеличения обязательного срока службы с 2-х до 5-ти лет в сухопутных войсках и с 3-х до 7-ми лет в Военно-Морском флоте.

3. Сформировать «Правительство Нового курса» в составе:

1-й Генеральный Секретарь ЦК КПСС -

2-й Генеральный Секретарь ЦК КПСС – М. Суслов

Политбюро:

На этом последняя линованная страница записей была надорвана – прямо на слове «Политбюро». Возвращая бумаги Жарову, я подумал: да, в перечне обвинений Брежневу для полного компота как раз не хватает «мокрого дела» любовника дочери. А весь остальной текст прекрасно годится для любого антибрежневского выступления, даже если первый инициатор и автор этого документа М. Суслов час тому назад отдал Богу свою злую партийную душу.

– Где вы это взяли? – сказал я Жарову.

– Прямо у него в письменном столе, в кабинете… Оторвал в самом нужном месте! А то мы бы уже знали, кто в заговоре…

Я усмехнулся:

– Иван Васильевич, это не Суслов оторвал. Оторвали те, кто подложил эти бумаги ему в ящик…

– Да это сусловский почерк, что вы мне говорите! – возразил он.

– Я не спорю. Это, может быть, и Суслов написал, даже скорей всего. А вот что эти бумаги с оторванным концом открыто лежали в ящике его стола, говорит, как мне кажется, о том, что их подложили туда специально. То есть тот, кому нужно, имеет копию, и не одну, и может пользоваться идеями Суслова для переворота. А для Брежнева – это знак, чтоб не ерепенился и ушел на пенсию по-хорошему…

Жаров захлопал глазами. При всех своей денщицкой старательности он, похоже, был и туповат, как денщик, несмотря на генеральские погоны.

– А кто же это подложил? – спросил он.

Я вздохнул.

Правительственная «Чайка» подкатывала к Красной площади.

17 часов 37 минут

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Начальнику Дежурной части ГУВД Мосгорисполкома полковнику милиции Шубейко И.И.

В 17 часов 35 минут на станции метро «Маяковская» упали или сброшены с платформы под колеса две женщины. Движение остановил. Срочно пришлите оперативно-следственную бригаду.

Дежурный Отдела милиции на московском метрополитене майор милиции Ф. Абрамов

17 часов 38 минут

Миновав Спасскую башню, мы оказались на внутренней территории Кремля. И я тут же понял, почему позавчера сопровождавший меня брежневский порученец замялся, когда Нина и Антон попросили прокатить их в правительственном лимузине по Кремлю: вся внутренняя территория Кремля была запружена войсками – танки, бронемашины, группы солдат, молчаливо покуривающие под роскошными кремлевскими елями, и снова – танки, бронемашины, солдаты, и – полная тишина, ни смеха, ни голосов, только хруст снега под солдатскими сапогами.

Зато в коридорах ЦК была суета, торопливые шаги служащих, нервный треск пишущих машинок и телетайпов за дверьми. Несмотря на то, что я шел с самим начальником личной охраны Брежнева – трехкратная проверка документов на каждом этаже, личный обыск, «сдайте пальто на вешалку», еще один обыск, и наконец – мы на 5-м этаже, в приемной Генерального секретаря ЦК КПСС. Здесь снова удивительно тихо, серые ковровые покрытия скрадывают шум шагов.

– Сюда, пожалуйста, – говорит мне Жаров и открывает еще одну дверь, но вместо кабинета мы оказываемся в небольшом уютном зале с лепными потолками и окнами в Кремль и на Красную площадь. В центре зала, за зеленым столом для заседаний, уставленным подшивками старых газет, чашками кофе и бутылками с нарзаном, – Евгений Иванович Чанов, мой давний знакомый, любимый журналист Брежнева Вадим Белкин и еще трое незнакомых мне мужчин средних лет. Белкин что-то стучит на пишущей машинке, Чанов пишет что-то от руки, но при нашем появлении все встают, Белкин идет ко мне навстречу.

– Игорь Иосифович, здравствуйте! Знакомьтесь. Это советники Леонида Ильича, Павел Романович Синцов, Сурен Алексеевич Пчемян, Эдуард Ефимович Золотов. А с Чановым вы знакомы…

Советники пожимают мне руку, все они примерно одного, лет сорока, возраста, в хороших костюмах и модных галстуках. Синцов – плотный, похожий на киноартиста, Пчемян – высокий, темноволосый, с умным армянским лицом, Золотов – полноватый, веснушчатый блондин…

– Присаживайтесь, – говорит мне Синцов. – Чай? Кофе? Вы голодны?

– Нет, спасибо. – Я сел в кресло, посмотрел за окно на часы Спасской башни. До 18.00 было еще минут двадцать.

– Тогда извините, – сказал мне Синцов. – Мы сейчас закончим абзац и поговорим. – И повернулся к Белкину. – Так. На чем мы остановились?

Белкин сел за машинку, прочел то, что было напечатано:

«25 января 1982 года на восьмидесятом году жизни скончался член Политбюро, Секретарь ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, дважды Герой Социалистического труда Михаил Андреевич Суслов. Человек большой души, кристальной нравственной чистоты, исключительной скромности, он снискал себе глубокое уважение в партии и народе».

– Годится?

– Очень талантливо! – усмехнулся Пчемян и взял в руки старую газету с некрологом Кирову. – Теперь можно отсюда:

«На всех постах, которые доверяли ему Коммунистическая партия и народ, он проявил себя выдающимся организатором, несгибаемым борцом за великое дело Ленина, за успешное решение задач коммунистического строительства…»

Белкин с насмешливой улыбкой пулеметно отстучал это на машинке, спросил:

– Можно добавить, что он твердо и непримиримо отстаивал чистоту партийных рядов?

– Добавь, – согласился Пчемян.

– Может быть, не нужно «чистоту партийных рядов»? – спросил Синцов. – А то звучит, как намек на партийные чистки 37-го и 46-го года, когда этот параноик загубил тысячи лучших коммунистов…

– Напишите «твердо отстаивал чистоту марксизма-ленинизма», – сказал Золотов. – Вроде бы то же самое, но без прямого намека.

– Видите, Игорь Иосифович? – лукаво пожаловался на них Белкин. – Никакой свободы творчества даже в некрологах!…

17 часов 42 минуты

РАПОРТ-ТЕЛЕФОНОГРАММА

Дежурному диспетчеру Московского метрополитена им. Ленина тов. Попову В.И.

На станции «Маяковская» попали под поезд две пассажирки. В связи с прибытием «скорой помощи» и милиции, а также шоковым состоянием машиниста поезда Александра Авдеенко, поезд отойти от станции не может. Прошу перекрыть движение через станцию «Маяковская». Доступ на станцию «Маяковская» закрыт милицией.

Начальник станции метро «Маяковская»

М. Яковлев

17 часов 43 минуты

Белкин, Пчемян и Золотов продолжали компилировать официальный некролог Суслову из старых некрологов Кирову, Орджоникидзе, Жданову и другим партийным вождям. Чанов писал «Медицинское заключение о болезни и причине смерти Суслова М.А.» А Синцов отвлекся от них, подошел ко мне.

– Игорь Иосифович, нам кажется, что у вас какие-то затруднения в работе. Да?

– Я не совсем понимаю, – сказал я. – Жаров мне сказал, что меня пригласил Леонид Ильич.

– Он побеседует с вами, но чуть позже…

– Я думаю, ты не с того начал, – сказал ему Пчемян. – Игорь Иосифович еще не знает, кто ты и вообще с кем он имеет дело. Я уверен: он считает, что речь идет только о том – править Брежневу или не править. Да?

– Не совсем так, – сказал я. – Я уже видел тезисы Суслова…

– А, тогда легче. Тогда вы понимаете, что это не столько борьба за престол, сколько за то, будет ли ваш сын воевать где-нибудь в Саудовской Аравии или пойдет в институт. Будет ли введено тотальное крепостное право, публичная смертная казнь и прочие прелести средневековья, или – мы сбалансируем на грани более-менее человеческой жизни…

Я мысленно усмехнулся, а Белкин просто снял у меня с языка слова, которые я произнести не решился. Он вскинул глаза на Пчемяна, спросил насмешливо:

– А ты считаешь, что у нас человеческая жизнь? Мяса нет, очереди за хлебом и воровство на каждом шагу.

– Я сказал «более-менее человеческая», – ответил ему Пчемян. – Сейчас мы стоим перед дилеммой: заняться своим огородом, сажать пшеницу и разводить коров или завоевывать чужих коров и чужие огороды. При этом вся машина власти отлажена именно для второго пути. Чтобы послать войска в Афганистан, Колумбию или Саудовскую Аравию, не надо менять ни одного секретаря райкома или даже собирать сессию Верховного Совета. И ввести крепостное право ничего не стоит – не будет ни бунтов, ни демонстраций. А если и забастуют какие-нибудь литовцы, то на их территории стоят киргизские войска, а в Киргизии – литовские. Сталин продумал эту систему гениально. Война за победу коммунизма во всем мире оправдывает и карточную систему, и крепостное право, и смертную казнь диссидентам – все, что хотите. А главное – укрепит руководящую роль партии, то есть все партийные чиновники останутся в своих креслах, да еще получат офицерские звания. Поэтому Суслову так легко было готовить кремлевские перевороты или настоять на вторжении в Афганистан: генералы хотят воевать, чтобы стать маршалами, а партийные лейтенанты хотят руководить армейскими генералами…

– Сурен, повтори, я хочу записать это для потомков, – иронично сказал Белкин и демонстративно занес руки над пишущей машинкой.

– Подожди, – отмахнулся от него Пчемян. – Человек действительно должен понять, с кем он имеет дело. Иначе он рассуждает просто: на кой черт мне спасать Брежнева, если он развел «левую» экономику и вся его семья берет миллионные взятки? Не так ли? – спросил он у меня.

Я усмехнулся. Честно говоря, я слышал откровенные разговоры на самых разных уровнях, но чтобы в Кремле?! В зале, смежном с кабинетом Брежнева! Я заметил, как ухмыляется про себя Чанов.

Теперь я понял, кого он имел в виду, когда говорил мне, что Брежнев – это не просто Брежнев, что за ним стоит армия невидимок…

17 часов 48 минут

Из показаний гражданина Ю.С. Аветикова, свидетеля убийства на станции «Маяковская»

«…Время – час „пик“, на платформе целая толпа, а эти две женщины стояли рядом со мной, справа. Одна – молоденькая, блондинка, а вторая рыжая, лет сорока. И поезд как раз показался из тоннеля, а старшая говорит молодой, я слышал: „На Новый год они собрались на даче у Михаила Андреевича, и там Сергей тайно сделал эти записи. Возьми и отдай твоему Игорю“. И отдает ей сумочку. И вдруг стоящий за ними мужик вырывает у них эту сумочку и толкает обеих под поезд. В секунду! Крик, тормоза как заскрипят у поезда, все дернулись, чтобы удержать этих женщин, думали – они сами упали или бросились. А я хотел схватить этого мужика, но две какие-то бабы меня оттерли, кричат: „Скорую! Самоубийцы!“ А тот мужик – юрк с этой сумочкой в толпу, а потом и эти две бабы исчезли… Внешность этого мужика я не запомнил, но на вид ему лет тридцать, в кроличьей серой шапке, глаза серые, лицо круглое…»

17 часов 49 минут

– Ладно… – Пчемян налил себе нарзан в бокал. – Два слова о «левой» экономике. Что это такое? Случайность? Раковая опухоль на теле социализма? Или – следствие того, что колхозы себя не оправдали и плановая легкая промышленность ни к черту не годится? Вот нас здесь шесть человек, а ни на одном нет советского костюма или советской рубашки! А что? Разве мы пижоны? Нет, просто наше носить невозможно – ведь каждый новый фасон рубашки утверждается пять лет в десяти инстанциях. И так – во всем. Но круто повернуть баранку, отменить колхозы и ввести новый нэп не позволяет партийная бюрократия – боятся потерять свои руководящие кресла. И тогда появляется «левая» экономика – компенсирует недостатки «правой». И я вам должен сказать – очень хорошо компенсирует: покрывает сегодня 17% нужд населения и в продовольствии, и в промышленных товарах. Во всяком случае, джинсы в Одессе научились шить не хуже американских! И ничего – оказалось, что советская власть не рухнула от того, что молодежь носит джинсы или танцует диско. А ведь боялись, что рухнет, воевали с этим, в мое время тех, кто носил джинсы, в милицию забирали! То же самое – с «левой» экономикой. Если мы удержимся у власти, останется сделать последний шаг – узаконить, а потом и расширить существующее рыночное хозяйство…

– Фюить! – присвистнул Белкин. – Кремлевский мечтатель! Этого никогда не будет и не дури человеку мозги!

– Почему? – сказал Синцов. – При контроле государства за банками и тяжелой промышленностью никакая советская власть от этого не рухнет. Наоборот – окрепнет. И тут же взяточничество резко сократится.

– Взятки были в России, есть и будут! – сказал Белкин.

– Ну и пусть, пусть! – ответил Пчемян. – Государству-то что до этого? Предположим, глава государства или какой-нибудь министр получили взятками сто миллионов. Или я получил. Куда пойдут эти деньги? Никуда, они – в стране. Ваш друг Светлов арестовал в Сочи десяток начальников. А что они делали? Создали в своем крае левые предприятия, между прочим – прекрасно платили своим рабочим, по 500 рублей в месяц, а все свои доходы держали в банке на так называемом «левом» счету. Но ведь банк-то государственный! То есть все их доходы шли в оборот государству! Ну, они брали себе на гулянки и на золото для жен. Но ведь и это золото оседает внутри страны. В любой момент можно прийти с обыском и забрать… Так что, Игорь Иосифович? Уговорил я вас спасать всю брежневскую рать или нет? – спросил он в упор, и я понял, зачем была вся эта длинная речь: меня вербовали. И, честно говоря, вербовали совсем неглупо. Но я сказал, усмехнувшись и кивнув за окно на внутреннюю территорию Кремля, где стояли танки и солдаты:

– По-моему, вас не нужно спасать. Вы уже под защитой…

– Это Жаров психует, – отмахнулся Пчемян. – Жаров, Устинов и немножко Леонид Ильич. Боятся, что Андропов двинет на Кремль дивизию КГБ. Старческий мандраж, но Бог с ними! Андропов не такой дурак, он понимает, что сейчас не время для насильственных переворотов. Как ему потом страной управлять? Только что в Польше военный переворот, теперь – здесь? Нет, зарубежные компартии тут же отколются, да и он станет самым непопулярным генсеком. Как Ярузельский. Нет, битва за власть будет тихая, 4 февраля, на заседании Политбюро. Нам известно, что Андропов уже вербует себе сторонников и в ЦК, и в Политбюро! Столкнут Брежнева на пенсию или не столкнут. Если столкнут с помощью «Каскада» и прочих обвинений – тогда все, тогда «законно» приходит «Правительство Нового курса», крепостной режим и прочие прелести. Не сразу, не в один день, но… А если у нас будут доказательства, что они Мигуна убили, – никто и рта не откроет. Свалят все на Суслова и будут тихо ждать еще полгода, год…

– А потом? – спросил я.

– А нам и нужен год, максимум – два, – сказал вдруг Синцов. – За это время мы попробуем легализовать частное предпринимательство, развить рыночные отношения, ввести новый нэп. Это трудно, почти невозможно при нынешней машине партийной власти, но… чем черт не шутит, попробуем. Конечно, мы только советники, и по каждому вопросу мы даем Леониду Ильичу два или три варианта решения, а из этих решений он выбирает одно. Но подумайте сами: чьи это все же решения? Его или наши? – он лукаво улыбнулся и спросил: – Ну как, играете в нашей команде? Решайте. А то уже почти шесть. Пора идти к Леониду Ильичу…

17 часов 58 минут

Из рапорта бригадира следственно-оперативной бригады Дежурной части ГУВД Мосгорисполкома капитана милиции Быкова Г.В.

«…Кроме свидетеля Ю. Аветикова, никто из задержанных на станции „Маяковская“ пассажиров не видел преступника, толкнувшего двух женщин под колеса поезда и похитившего сумочку старшей из них. В сумочке второй пострадавшей не обнаружено никаких документов, поэтому идентифицировать личности погибших не удалось. В 17 часов 43 минуты их тела были увезены „скорой помощью“ в морг 1-го Медицинского института.

В 17 часов 56 минут из приемного отделения морга 1-го Медицинского института поступило телефонное сообщение о том, что ассистент патологоанатома А.А. Богоявленский опознал в одной из погибших девушку, которая в субботу, 23 января, посетила анатомический театр 1-го Медицинского института вмеcте со следователем по особо важным делам Прокуратуры СССР И.И. Шамраевым».

Телефонный звонок. Золотов снял трубку и сказал:

– Игорь Иосифович, вас. Из МУРа.

Так и не ответив на вопрос Синцова, я взял трубку.

– Игорь Иосифович, беспокоит полковник Глазков, я сегодня дежурю по Москве. Когда вы освободитесь, пожалуйста, поезжайте в анатомичку Первого мединститута на опознание трупа.

– Какого трупа?

– Боюсь, что это та девушка, которая была с вами последние дни. Светлов туда уже выехал.

Я, оглушенный, стоял с трубкой в руках. За окном на Спасской башне кремлевские куранты начали перезвон – стрелки часов стали на 6.00. Печатая шаг по заснеженной брусчатке Красной плошади, к Мавзолею шла смена почетного караула. Первый шестичасовой удар курантов упал к их ногам, как звонкая металлическая капля.

– Игорь Иосифович, – произнес Синцов. – Нам пора к товарищу Брежневу.

Я опустил трубку на рычаг и сказал, направляясь к выходу:

– Скажите ему: я сделаю все, что в моих силах. Даже больше.

После семи вечера

То, что всего два часа назад было Ниночкой – то маленькое чудо жизни, которое лукаво и преданно вскидывало на меня свои голубые глазки, независимым жестом отбрасывало волосы за спину и сдувало челку со лба, старательно массажировало мне в ванной усталые плечи, расталкивало толпу сверстников у «Метелицы», загорало на черноморском пляже и крутило сальто на батуте под куполом вологодского цирка – то, что осталось от всего этого после встречи с колесами метропоезда, лежало теперь передо мной, укрытое простыней, на сепарационном столе анатомички 1-го Медицинского института.

Рядом стояли Светлов, Пшеничный, Ожерельев, Ласкин, Арутюнов, Колганов. За соседним сепарационным столом Богоявленский и Градус трудились над обезображенным трупом Светланы Николаевны Агаповой – рыжей, худой, еще недавно красивой сорокалетней женщины Мигуна, врача гостиницы «Украина». Градус и Сан Саныч Богоявленский проявили чудеса мастерства, но, несмотря на густую маску грима, белил и румян, лица Нины и Светланы были обезображены катастрофой.

Я смотрел на них, я заставлял себя смотреть на эти два изуродованных трупа.

Они лежали рядом – моя Ниночка и женщина Мигуна.

И каким-то потусторонним союзом это породнило меня теперь с Мигуном.

Подошла регистраторша анатомички, сказала мне и Светлову:

– Нам нужен ее вологодский адрес, чтобы сообщить родителям…

Светлов отрицательно покачал головой:

– Подождите. Дайте нам пару дней. Когда здесь ляжет тот, кто ее убил…

Он не договорил, а я повернулся и пошел из анатомички в кабинет – дежурку. Там я снял телефонную трубку и набрал номер своей бывшей жены. Девять лет назад она ушла от меня и, покрутившись полгода, вышла замуж за майора медицинской службы Соколова. Теперь я услышал в трубке его голос:

– Полковник Соколов слушает.

– Это Шамраев говорит, – сказал я. – У меня к вам одна просьба, полковник. Завтра утром проводите Антона в школу.

– Г-хм… – сказал он. – По-моему, он уже не маленький…

– Пожалуйста, это важно. Проводите его в школу утром, а днем я его встречу и приведу домой. Это важно.

Светлов подошел ко мне, отнял трубку и положил на телефонный аппарат.

– Не унижайся, – сказал он. – Мы решим эту проблему иначе.

После восьми

В этот вечер Светлов нанес визит трем бывшим уголовникам-убийцам и трем нынешним главарям мелкой фарцовой шпаны в Сокольниках, на Трубной и на Беговой, в районе ипподрома.

После девяти

Служебная милицейская «Волга» подвезла Николая Афанасьевича Бакланова к подъезду его дома на проспекте Вернадского. Бакланов устало выбрался из машины и с тяжелым портфелем в руках вошел в подъезд, поднялся на девятый этаж, к своей квартире. Он открыл дверь, вошел в квартиру и удивленно замер в прихожей: из-за закрытой двери гостиной слышался веселый, возбужденный голос его четырехлетнего сьша Васьки, смех его жены Натальи и еще один незнакомый мужской голос. Сын изображал стрельбу, кричал: «Трах-тах-тах-тах!», мужской голос гудел паровозом «Пш-пш-пш! У-у-у-у!», а Наталья хохотала и вскрикивала: «Ой, я ранена! Я ранена!». Они и не слышали, что он вошел в квартиру…

Бакланову было 53, его жене Наташе 34, и как всегда при поздних браках и такой разнице в возрасте, Бакланов был ревнив, обожал сына и, по возможности, делал в доме почти всю домашнюю работу. Услышав веселый смех жены и голос незнакомого мужчины, Бакланов нахмурился, прошел сразу на кухню, стал разгружать свой портфель: раздобытые в буфете высшего состава МВД СССР болгарские помидоры и яблоки, рыбные консервы и голландскую курицу в блестящем целлофановом пакете, а также блок своих любимых американских сигарет «Кэмэл». Продукты он спрятал в холодильник, сигареты – на верхнюю полку кухонного шкафа, и туда же уложил несколько служебных папок с грифом «секретно». Только после этого, с удивлением отметив, что на кухне нет ни одного стула, он закурил и прошел, наконец, в гостиную. Увиденное там удивило его еще больше: вся мебель была сдвинута с места, посреди комнаты все стулья стояли в один ряд, как вагоны паровоза, на последнем «вагоне», как на тачанке, сидел его сын Васька и из игрушечного автомата отстреливался от «погони», которую изображала Наталья. А машинистом «поезда» был Марат Светлов – он пыхтел и гудел, как паровоз. Увидев отца, Васька направил на него автомат и закричал: «Бах-бах-бах!»

…Минут через десять, когда Наталья увела упирающегося Ваську спать, Светлов и Бакланов стояли у открытой форточки, покуривали и разговаривали негромко.

– Понимаешь, Николай, – мягко говорил Светлов, – я работаю в милиции уже семнадцать лет. За это время лично взял пятьсот три преступника. Из них 84 убийцы. Часть из них уже отсидели срок и опять на свободе. Как, по-твоему, почему они меня не ликвидировали? Все-таки 16 уголовников погибли от моей пули, а у них есть друзья, шайки, воровской закон мести…

Он посмотрел Бакланову в глаза, тот пожал плечами, не зная, куда Светлов клонит.

– Я тебе скажу. Потому что весь профессиональный уголовный мир знает, что мой убийца переживет меня ровно на 24 часа. Или меньше. Почему? Потому что у меня в загашнике есть несколько старых дел, которые считаются нераскрытыми. Преступники давно «завязали», работают, имеют вот таких Васек, как у тебя, и очень не хотят опять за решетку. Но это бывшие «паханы», их слово в уголовном мире – закон. И они хорошо знают, что если мне или моим близким упадет на голову кирпич, то их старые дела завтра будут на столе у прокурора. И каждый получит высшую меру – срок давности еще не вышел. Теперь ты понимаешь, куда я клоню?

– Но это должностное преступление, – сказал Бакланов. – Ты скрываешь преступников от закона…

– Николай, тебе ли говорить о должностных преступлениях? – усмехнулся Светлов и шевельнул своей раненой рукой: – Я эти должностные преступления искупаю своей кровью. Кроме того, они уже отсидели свое по другим делам и сейчас честно работают. Зачем их сажать еще раз? Так вот, я хочу тебе сказать: сегодня я расширил этот контракт. Если что-то случится со мной, с Шамраевым, с Пшеничным или еще с кем-нибудь из нашей бригады – неважно, кто бросит нам кирпич на голову, – ты, Краснов и Маленина проживете после этого ровно 24 часа, не больше. – И Светлов повернулся в сторону спальни, откуда были слышны голоса жены Бакланова и его сына. – А у тебя хороший, веселый мальчик…

За окном над станцией метро «Проспект Вернадского» горела большая красная неоновая буква «М» – точно такая же, как у станции метро «Маяковская». И шел крупный снег.

Часть 6

Жених из лагеря строгого режима

26 января, вторник, 9.00 утра

МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР генерал армии ЩЕЛОКОВ Н.А.

Срочно. Совершенно секретно. С нарочным.

ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ СССР товарищу Рекункову А.М.

Уважаемый Александр Михайлович!

В связи с проводимой нами операцией «Каскад» в воскресенье, 24 января, был арестован при попытке вымогательства бриллиантов у известной цирковой актрисы Бугровой солист Большого театра СССР Борис Буранский, который в течение последних шести лет являлся одним из посредников между лидерами подпольных экономических мафий и бывшим первым заместителем Председателя КГБ СССР генералом Мигуном. Установлено и подтверждается его собственными показаниями, что в период с 1976 по 1982 год лидеры «левой» экономики передали через него Мигуну ценностей на сумму около 4 миллионов рублей. Изобличенный в своей преступной деятельности, Б. Буранский показал, что 19 января с.г. на квартире № 9 в доме 36-А по ул. Качалова между ним и генералом Мигуном произошла ссора. Не зная, что массовые аресты лидеров подпольного предпринимательства производятся без ведома Мигуна Отделом разведки и ГУБХСС МВД СССР, Буранский обвинял в этих арестах Мигуна и грозил, что главари «левой» экономики не простят этого ни Мигуну, ни Буранскому. Во время ссоры генерал Мигун выхватил пистолет и выстрелил в Буранского, пытаясь, возможно, припугнуть последнего, – пуля, не задев Буранского, вылетела в окно. В целях самообороны, показывает Б. Буранский, ему пришлось вступить в борьбу с Мигуном, и в ходе этой борьбы Мигун собственным случайным выстрелом поразил себя в голову. Буранский утверждает, что смертоносный выстрел произведен рукой Мигуна в момент, когда Буранский заламывал ему руку назад, чтобы отнять пистолет. Вслед за этим, боясь расследования и разоблачения своей роли посредника между Мигуном и «левой» экономикой, Буранский инсценировал самоубийство Мигуна: усадил его в гостиной за стол в позе самоубийцы, подделал предсмертную записку и, пользуясь тем, что из-за свадебного шума и музыки в соседней квартире никто, включая телохранителя Мигуна, не слышал звука выстрела, незамеченным покинул квартиру и унес с собой залитый кровью ковер из прихожей, где произошло убийство. С этим ковром он поднялся на 12-й этаж того же дома, в квартиру своей приятельницы актрисы Снежко, которая в это время и по настоящий момент находится в киноэкспедиции. Буранский показывает, что он пробыл в этой квартире до 23.30 ночи, и в ту же ночь сбросил изобличающий его ковер в прорубь на Москва-реке в районе Карамышевской набережной…

Читая под взглядами Каракоза и Рекункова этот документ, я не сдержал в этом месте саркастической улыбки – похоже, я действительно догнал Бакланова в следственном опыте: мы с ним выстроили удивительно похожие легенды. Даже ограбление Бугровой теперь выглядит просто «вымогательством»…

– Что ты улыбаешься? – удивленно спросил Каракоз и перевел взгляд с меня на Генерального, который хмуро и неподвижно, как серый сук, торчал над письменным столом своего кабинета.

Не отрывая глаз от письма, я сунул руку в карман кителя, достал свой следственный блокнот, открыл его на последней странице и молча протянул Каракозу.

– Что это? – спросил он.

– Прочти, – усмехнулся я. – У меня разборчивый почерк.

В блокноте, куда я в свободную минуту набрасываю план действий, было записано еще вчера вечером:

«В течение одного-двух дней Буранский или Сандро Катаури берут на себя убийство Мигуна. Их версия: ссора с Мигуном, первый выстрел Мигуна – в окно, второй во время драки – случайный, смертельный. Затем – инсценировка самоубийства, с ковром – в квартиру Снежко. В соседней квартире – свадьба, шум, выстрелы бутылок шампанского, поэтому на выстрелы в квартире Мигуна никто не обратил внимания. Ночью ковер или сжигают за городом или сбрасывают в Москва-реку. Наши действия – не ввязываться, подлинного местонахождения в это время, то есть алиби Буранского и Катаури не устанавливать, а искать подлинных убийц».

Каракоз прочел эту запись и молча положил ее на стол перед Генеральным. А я тем временем читал дальше письмо министра МВД Щелокова. То, что я прочел, вызвало у меня восхищение. Нет, подумал я, мне еще далеко до этих ребят из Отдела разведки и до Коли Бакланова!

«…Однако версия случайного убийства Мигуна, изложенная Борисом Буранским, вызывает определенные сомнения. Дело в том, что в ходе негласной слежки за Борисом Буранским, произведенной в декабре – январе в ходе операции „Каскад“, выявлены его многочисленные контакты с иностранными корреспондентами, сотрудниками американского, западногерманского и итальянского посольств, а также иностранными туристами. Так, только в этом январе зафиксированы встречи Б. Буранского с корреспондентом американского телевидения Джоном Кантером в валютном баре ресторана „Националь“, сотрудником итальянского посольства Уно Скалтини в загородном ресторане „Архангельское“ и с группой западногерманских туристов в буфете Большого театра. В своих показаниях Буранский оправдывает эти встречи своим артистическим образом жизни и стремлением поехать на вокальную практику в миланскую оперу „Ла Скала“. Однако, по сообщению 8-го Управления КГБ СССР, корреспондент американского телевидения Джон Кантер является агентом ЦРУ, сотрудник итальянского посольства Уно Скалтини женат на дочери американского морского генерала Тэда Фолна, а в группе западногерманских туристов, встречавшихся с Буранским в буфете Большого театра, было двое сотрудников западногерманской разведки. Таким образом, возникает реальное опасение, что Борис Буранский является платным агентом одной из западных разведок, для которых огромный интерес представляли его близкое знакомство с дочерью тов. Л.И. Брежнева, дружба с С. Мигуном и другими руководителями Советского государства. Возникает опасение, что истинной причиной убийства Мигуна является то, что он стал подозревать Буранского в связях с западными разведками. В пользу этой версии говорит и тот факт, что буквально на следующий день после ареста Буранского среди иностранных корреспондентов в Москве начали циркулировать слухи о самоубийстве генерала Мигуна, его связях с арестованными лидерами „левой“ экономики, близких отношениях арестованного Буранского с дочерью тов. Л.И. Брежнева Галиной Леонидовной и вызовах Галины Леонидовны на допросы в Прокуратуру СССР. Не исключено, что эти слухи распространяются для того, чтобы скрыть связь Буранского с одной из западных разведок.

Поскольку разоблачение деятельности иностранных разведок не входит в компетенцию Министерства внутренних дел СССР и вверенной Вам Прокуратуры СССР, считаю необходимым передать материалы предварительного следствия по делу Б. Буранского не Вашему следователю по особо важным делам т. И. Шамраеву, который ведет расследование обстоятельств смерти генерала Мигуна, а в КГБ СССР. Считаю, что и материалы предварительного следствия по делу Мигуна, имеющиеся у следователя т. Шамраева, должны быть незамедлительно переданы в КГБ для скорейшего выполнения указания тов. Л.И. Брежнева по раскрытию истинных причин гибели генерала Мигуна.

С уважением

Н. ЩЕЛОКОВ,

Министр внутренних дел

Москва, 26 января 1982 г.»

«Н-да, – подумал я, – надули они этого беднягу Буранского, – уговорили его признаться всего лишь в драке с Мигуном, но тут же подвели под все это иностранные разведки. И капкан для Буранского захлопнулся – в КГБ он признается даже в том, что был агентом международного сионизма, – это они умеют…»

– Что означают эти ваши записи? – кивнул между тем на мой блокнот Генеральный, когда я молча положил ему на стол письмо Щелокова.

Я молча, но, видимо, достаточно выразительно смотрел на четыре телефонных аппарата на его столе. Он медленно повернул голову в сторону этих аппаратов, вздохнул и, нагнувшись куда-то под стол, выдернул из клемм все четыре телефонных провода, положил их рядом с аппаратами. Теперь кабинет Генерального был отключен даже от кремлевской линии.

– Вы можете говорить все, как есть, – сказал он. – Вчера вечером вас вызвал Леонид Ильич и приказал оказать вам полное содействие. Поэтому все, что в моих силах… То есть вся Прокуратура к вашим услугам. Кроме того, он просил передать вам его соболезнование по поводу смерти вашей девушки…

– Он сказал: пусть Шамраев найдет убийцу, убийца получит на суде высшую меру, кто бы он ни был… – вставил Каракоз.

Я мысленно усмехнулся – когда я найду убийцу, я обойдусь без приговора суда.

– В двенадцать часов мы приглашены к Андропову по этому делу, – сказал Каракоз. – Там будет Щелоков, Краснов, Курбанов и не знаю кто еще. Но если этот Буранский был связан с иностранными разведками, они вправе требовать от нас все материалы расследования… Что ты им на это скажешь?

Я кивнул на свой блокнот.

– Как видишь, о том, что они подсунут этого Буранского в роли убийцы, я знал еще позавчера. Там же записаны и выводы: не ввязываться и не терять время на опровержения.

– Хорошо, – сказал Генеральный. – Чем конкретно мы можем вам помочь?

– Первое, – сказал я. – Мне в бригаду нужен следователь Венделовский. Второе: когда вы пойдете к Андропову, постарайтесь затянуть это совещание максимально…

– А ты не пойдешь? – удивился Каракоз.

В то же время

Девятилетняя Катя Ужович, любительница пирожных «наполеон», сидела в мягком кресле полутемного кинозала; с Катей сидела ее мать, исполненная сознанием важности персоны своей дочери. Но на мать никто тут не обращал внимания, а все – Пшеничный, старший эксперт НТО капитан милиции Нора Агишева и капитан Ласкин – смотрели только на Катю и следили за каждым движением ее лица.

Перед Катей плыли на киноэкране человеческие губы самой разной конфигурации – тонкие, полные, большие, маленькие… Нора Агишева, управляя рычажками дистанционного управления, словно фея-волшебница, вела эти губы по экрану и приставляла к носу, который уже утвердила наша единственная девятилетняя свидетельница.

– Ну-ка, припомни, Катя, такие губы были у человека, который хромал? – спрашивала Агишева. – Или – такие? Или – вот эти?

– Нет, – авторитетно заявляла Катя. – Тот дядя вообще закусил губу, когда я его видела…

– Закусил? – оживилась Нора. – А зубы ты видела? Какие были зубы? Большие?

– Один зуб был железный, – сказала Катя.

– Ну да? – весело воскликнула Нора, стараясь придать этой кропотливой и напряженной работе характер игры. – Ну-ка, посмотрим, какие бывают зубы. Где у нас тут зубы?…

В соседнем кинозале младший эксперт НТО лейтенант Женя Тур работал со свидетелем убийства на станции метро «Маяковская» – Юрием Аветиковым. На киноэкране уже очерчивалось круглое лицо и тонкие белесые брови преступника.

В это же время

Наташа Бакланова вела своего сына Ваську в детский сад. Она держала его за руку, но мальчишка норовил вырваться и прокатиться по ледяной, наскольженной подростками дорожке. У еще закрытого магазина «Лейпциг» стояла длинная очередь заснеженных людских фигур: люди приезжают сюда рано утром со всей Москвы в ожидании импортных товаров – детского и женского белья, косметики, галантереи, игрушек. Три милиционера прохаживались вдоль очереди, следя за порядком. Наташа подошла с сыном к концу очереди, выяснила, что сегодня будут «давать» женские сапоги и заняла очередь – усатый старик в дубленом кожухе послюнявил химический карандаш и написал ей на ладони номер «427». «Но перекличка через каждые полчаса!» – предупредил он ее. «Я успею, – сказала Наташа. – Я только отведу его в детсад, я живо…» И пошла с сыном дальше.

Параллельно ее движению по противоположной стороне проспекта Вернадского двигалась легковая машина с одним из тех «паханов», у которых вчера побывал Светлов.

Тем временем платный агент МУРа и бывший король ростовских домушников по кличке Фикса – Володя Азарин ювелирно открыл отмычкой дверь баклановской квартиры и приступил к незаконному обыску.

– После убийства Нины в нашей игре нет правил, – сказал мне сегодня ночью Светлов. – Мы должны знать, что он носит в своем портфеле, что лежит у него дома в письменном столе, а если потребуется, – я вскрою сейф в его кабинете, прямо у вас в Прокуратуре!…

В это же время

В архиве канцелярии Московского циркового училища Марат Светлов отыскал личное дело Тамары Бакши, выпускницы отделения конно-цирковой эксцентрики. Той самой Тамары, с которой его познакомила пять дней назад моя Ниночка, и с которой он ночевал у меня дома с пятницы на субботу. От имени этой Тамары вчера в 7.45 утра Нине звонила Светлана Агапова, рыжая подруга Мигуна. И от ее имени она назначила Нине это роковое свидание. А может быть, это звонила и сама Тамара? Светлов позвонил в Московский адресный стол и незамедлительно получил справку: Тамара Викторовна Бакши, 1962 года рождения, незамужняя, прописана по адресу: Москва, улица Гагарина.

В это же время

Из рапорта капитана Э. Арутюнова бригадиру следственной бригады И. Шамраеву:

«В ходе осмотра места жительства погибшей на станции метро „Маяковская“ гражданки Агаповой Светланы Николаевны мной установлено: г-ка С.Н. Агапова, 1941 года рождения, врач-гинеколог медпункта при гостинице „Украина“, одинокая, проживала в трехкомнатной квартире по адресу прописки. Квартира обставлена богатой мебелью, с множеством картин-подлинников, подаренных, как это видно из дарственных надписей, Агаповой известными художниками, в том числе Ильей Глазуновым, Расимом Гасанзаде, Яковом Майским-Кацнельсоном и др. Среди картин также работы Сандро Катаури. В туалетных столиках и шкафах обнаружено большое количество драгоценностей и уникальных ювелирных изделий, которые переданы мной в экспертный отдел Алмазного фонда для определения их общей стоимости.

ТАКЖЕ НАЙДЕНО: б (шесть) МУЖСКИХ КОСТЮМОВ 56-го РАЗМЕРА, ДВЕ ДЮЖИНЫ МУЖСКИХ СОРОЧЕК И ДВА ВОЕННЫХ МУНДИРА ТОГО ЖЕ РАЗМЕРА – ПАРАДНЫЙ И ПОВСЕДНЕВНЫЙ – СО ЗНАКАМИ ОТЛИЧИЯ ГЕНЕРАЛА АРМИИ, ЗНАЧКОМ „ЗАСЛУЖЕННЫЙ ЧЕКИСТ СССР“ И ДВЕНАДЦАТЬЮ ОРДЕНСКИМИ ПЛАНКАМИ. ЭТИ МУНДИРЫ, МУЖСКАЯ ОДЕЖДА, А ТАКЖЕ МУЖСКОЙ СЕРЕБРЯНЫЙ БРИТВЕННЫЙ ПРИБОР С ГРАВИРОВКОЙ „ДОРОГОМУ СЕРГЕЮ В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ОТ СВЕТЛАНЫ“, ВТОРАЯ ЗУБНАЯ ЩЕТКА В ВАННОЙ И ФОТОГРАФИИ В АЛЬБОМАХ НЕ ОСТАВЛЯЮТ СОМНЕНИЯ В ТОМ, ЧТО:

1. ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННЫЕ МУЖСКИЕ ВЕЩИ ПРИНАДЛЕЖАЛИ ГЕНЕРАЛУ МИГУНУ.

2. КВАРТИРА ГРАЖДАНКИ АГАПОВОЙ БЫЛА ТАКЖЕ МЕСТОМ ВРЕМЕННОГО ИЛИ ПОСТОЯННОГО ЖИТЕЛЬСТВА ГЕНЕРАЛА МИГУНА.

Обращает на себя внимание тот факт, что хотя квартира гр. Агаповой полна драгоценностями, меховыми шубами из норки, голубых песцов и лисицы и импортной стереомагнитофонной аппаратурой, в квартире НАПРОЧЬ ОТСУТСТВУЮТ КАКИЕ БЫ ТО НИ БЫЛО МАГНИТОФОННЫЕ КАССЕТЫ И ПЛЕНКИ, А ТАКЖЕ БЛОКНОТЫ, ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ И КАКИЕ-ЛИБО ИНЫЕ ЗАПИСИ. В связи с этим возникает предположение, что вышеназванные предметы были изъяты или похищены ДО произведенного мной осмотра и, возможно, теми же лицами, которые на станции метро „Маяковская“ похитили у гр. Агаповой ее сумочку, где, по словам свидетеля убийства Ю. Аветикова, находились магнитофонные кассеты с записями, произведенными негласно на даче у Михаила Андреевича (Суслова)…»

В это же время

Вета Петровна Мигун вышла из станции метро «Киевская», поднялась эскалатором на Киевскую площадь и стала в очередь на автобус № 119. Рядом, в пяти шагах, была стоянка маршрутного такси, но Вета Петровна терпеливо стояла на двадцатиградусном морозе в ожидании автобуса – прямая, строгая пожилая женщина, почти старушка, в заношенном каракулевом пальто. Морозный метельный ветер еще резче заострял сухие черты ее лица и тонкие подобранные губы. Наконец, пришел автобус, его битком заполнила шумная публика, которая по дороге громко обсуждала нынешний небывалый снегопад и аннексию Израилем Голанских высот. Кто-то вслух читал газету:

«За последние пять дней в Москве выпало свыше 20 миллионов кубических метров снега и высота снежного покрова на улицах достигает 36 сантиметров, а в некоторых местах образовались трехметровые снежные сугробы…»

Через пять остановок автобус с надрывом взобрался на крутое, заснеженное взлобье Воробьевских гор, откуда в ясную погоду открывается лучший вид на Москву, миновал Дом гостей Министерства иностранных дел СССР и остановился на противоположной стороне улицы, у проходной киностудии «Мосфильм». Вся публика вышла из автобуса, и Вета Петровна вышла вмеcте с нею. Но, в отличие от этих штатных работников «Мосфильма», у Веты Петровны не было служебного мосфильмовского пропуска, поэтому на студию она пройти не могла и заняла очередь на «массовку» – здесь же, возле проходной, разбитная крикливая ассистентка по актерам вела запись статистов для массовой сцены по фильму «10 дней, которые потрясли мир». Эта ассистентка бесцеремонно оглядывала толпу топчущихся на морозе пенсионеров, которые приходят сюда каждое утро в надежде заработать на съемках трояк к своей пенсии, и покрикивала на них:

– Колчаковцы мне нужны, белогвардейцы! Русские аристократы! А вы на кого похожи? На очередь в собес! Каждый день приходят одни и те же!…

Тут она высмотрела в толпе два или три новых лица и ткнула в них пальцем:

– Вы, вы и вы! Идите сюда! Вот вам пропуск! В шестой павильон, к Бондарчуку! Картина «10 дней, которые потрясли мир»…

Так Вета Петровна Мигун, официальная жена бывшего члена ЦК КПСС и первого заместителя Председателя КГБ СССР, угодила в колчаковцы и проникла на киностудию «Мосфильм». Но вместо шестого павильона она прошла в главный административный корпус и поднялась на 4-й этаж, в приемную директора киностудии Николая Трофимовича Сизова. Однако в столь ранний час Сизов на работу не приезжает, секретарша сказала Вете Петровне, что директор будет к 10, но принять ее не сможет – в 10.00 у него худсовет по фильму «Ленин в Париже».

Вета Петровна вышла из приемной и заняла место у лифта. Мимо нее в директорский кинозал грузчик доставил на тележке стопку металлических коробок с пленкой нового суперфильма «Ленин в Париже», затем с криком: «А звук привезли?!!» пробежал в аппаратную худой взлохмаченный ассистент, потом в зал стали стекаться руководители киностудии и создатели фильма: худой, 75-летний режиссер Сергей Юткевич, снимающий то «Ленин в Польше», то «Ленин в Цюрихе», и с ним его ровесник, маленький, полноватый, с умными глазами сценарист Евгений Габрилович и молодой, с подпрыгивающей походкой кинооператор Наум Ардашников…

Ровно в 10.00 к главному административному подъезду студии подкатила черная «Волга», и бывший председатель Моссовета, бывший генерал и начальник московской милиции, а ныне директор киностудии «Мосфильм», член Союза советских писателей Николай Трофимович Сизов поднялся лифтом на свой четвертый этаж. При выходе из лифта Вета Петровна заступила ему дорогу:

– Здравствуй, Николай…

Толстый, хмурый Сизов, никогда не глядящий в лицо своим подчиненным, хотел пройти мимо, но Вета Петровна взяла его за рукав:

– Подожди! Не узнаешь, что ли?

– А! – вынужден был остановиться Сизов. – Да, узнаю. Извини, у меня в десять худсовет по «Ленину в Париже».

– Ничего, Ленин подождет, – сухо сказала Вета Петровна. – Ты что? Уже не будешь делать кино по Сережиной книге? Я звонила режиссеру, он сказал, что картина остановлена…

– Ну, отложили пока, на время…

– Отложили?! – криво усмехнулась Вета Петровна. – Эх ты, Коля-Николай! Мы тебя из вшивых колхозников в люди вывели! А ты?!

– Извини, я должен идти, – сухо сказал Сизов и сделал движение, чтобы пройти мимо.

Но Вета Петровна вдруг всхлипнула, сразу потеряв свою чекистскую выдержку, и превратилась в просящую старушку:

– Коля! Я прошу тебя – не закрывай его фильм! Ну, что тебе стоит?! Это же будет такая прекрасная картина! Про чекистов, про нашу молодость! Ну, я прошу тебя!… Ведь эта повесть напечатана в журнале «Знамя» и была хорошая рецензия в «Литературке». Коля!…

– От меня ничего не зависит, я получил указание. Извини, я спешу… – с досадой сказал Сизов и, буквально оторвав ее руку от рукава своего костюма, прошел в директорский кинозал. Там сразу же погас свет, и из аппаратной донеслись первые звуки фильма – музыка «Интернационала».

Рукавом каракулевого пальто Вета Петровна отерла слезы и горестно поплелась по коридору в другой, производственный корпус. Чувствовалось, что она бывала здесь не раз и легко ориентируется в сложных переходах из здания в здание. Переодетый в гражданский костюм майор Ожерельев следовал за ней. Сегодня ночью мы решили установить негласную слежку за всеми, кто имел отношение к Мигуну и кого еще не арестовал или не может арестовать Отдел разведки. Но, кроме Веты Петровны и Гали Брежневой, таких почти не оказалось.

В производственном корпусе киностудии Вета Петровна уверенно продвигалась по длинному коридору мимо дверей с табличками «10 дней, которые потрясли мир», «Возрождение», «Лейтенанты», «Ошибки юности», «Мы коммунисты», «Любовь с первого взгляда» и так далее. За дверьми этих комнат трезвонили телефоны, шумели, смеялись и спорили люди, сюда поминутно входили артисты, ассистенты, гримеры, загримированные вожди революции, немецкие и советские генералы, американские шпионы и разнокалиберные киношные красотки всех возрастов. Навстречу Вете Петровне попались даже сразу два Карла Маркса, которые, напропалую ухаживая за смазливой молоденькой ассистенткой, шли в группу «Мы коммунисты»…

И только в одной комнате с надписью на двери «Незримая война» была хмурая, похоронная тишина. Двери этой комнаты были открыты настежь, уборщица выметала в коридор груду бланков с жирным типографским грифом «НЕЗРИМАЯ ВОЙНА», а также фотографии актеров и актрис, карандашные раскадровки и другой бумажный мусор. В самой комнате какой-то рабочий в грязном комбинезоне стоял на стремянке и срывал со стены эскизы декораций несостоявшегося фильма и красочные афиши фильмов, снятых по предыдущим книгам Мигуна: «Фронт без флангов» и «Война за линией фронта». С этих афиш на Вету Петровну смотрели лица самых популярных советских актеров – Вячеслава Тихонова и Светланы Суховей. И юное, круглое лицо артистки Суховей, одетой в чекистскую форму, отдаленно напоминало лицо самой Веты Петровны Мигун…

10 часов 00 минут

В оперативно-полиграфическом цехе МУРа импортные фотомножительные машины штамповали фотороботы-портреты, созданные по описаниям Кати Ужович, Юрия Аветикова и Александра Авдеенко. Если верить Кате, то 19 января вечером из дома 36-А вышел высокий 35-летний блондин с белесыми бровями, правым верхним металлическим зубом и близко посаженными глазами. Получив его портрет, 16 сотрудников 3-го отдела МУРа во главе с Валентином Пшеничным снова разъехались по всем больницам и моргам Москвы.

В это же время

В Главном Управлении Госавтоинспекции СССР на проспекте Мира, дом 82, семидесятилетний старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Тарас Карпович Венделовский извлек в картотеке копию водительских прав, выданных гражданину Гиви Ривазовичу Мингадзе в октябре 1975 года, и сводку полученных им с 1973 по 1978 год штрафов за нарушение правил уличного движения. На копии водительского удостоверения была фотография гражданина Мингадзе, 1945 года рождения, уроженца города Тбилиси. Венделовский здесь же, в картотеке, написал на бланке Прокуратуры СССР «Постановление об изъятии документов» и уложил в свой портфель документы Мингадзе.

В это же время

Бывший король ростовских домушников по кличке Фикса Володя Азарин осторожно закрыл за собой двери баклановской квартиры, спустился в подъезд и вышел на метельный проспект Вернадского. Там он сел в машину к поджидавшему его «пахану» и сказал со вздохом:

– Ничего нет – ни бумаг, ни пленок.

– Ты все осмотрел? – спросил бывший «пахан», а ныне мастер по сборке автомобилей автозавода имени Лихачева.

Володя Азарин выразительно посмотрел ему в глаза:

– Обижаешь!

– Значит, нужно его портфель брать, – сказал «пахан», вышел из машины и вошел в телефонную будку, набрал номер: – Игнат? – сказал он в трубку. – У меня пусто. А где шпингалеты?

– В Колпачном переулке, возле ОВИРа.

Среди миллионов московских разговоров этот короткий разговор не привлек ничьего внимания, а между тем «пахан» понял, что «шпингалеты» – вторая группа московских уголовников, привлеченных Светловым для работы, – сопровождают Николая Афанасьевича Бакланова и находятся сейчас в Колпачном переулке.

В это же время

Толпа родственников и друзей арестованных по операции «Каскад» заправил «левой экономики», как и вчера, осаждала четыре низких окошка Отделения приема передач Бутырской тюрьмы. В этой очереди капитан Колганов высмотрел пожилую, усталую и разом состарившуюся женщину – Галину Леонидовну Брежневу. Заплаканное и густо напудренное лицо, отсутствующие глаза, в руках пакеты с какой-то едой.

Неподалеку от нее дежурный по Отделению пожилой старшина громогласно объявлял:

– Передачи только от прямых родственников! Предупреждаю: никаких знакомых, никаких друзей! Нечего тут арестованных икрой кормить! У них уже запоры от ваших передач!

Часть посетителей, вздохнув, откололась от очереди, несколько человек окружили дежурного, пытаясь внушить ему, что они принесли только лекарства, но старшина был непреклонен:

– У нас тут доктор есть! Он им пропишет лекарства!

Но Галина Леонидовна не уходила из очереди, словно не слышала объявления. Когда до окошка осталось два человека, Колганов протиснулся к ней, сказал негромко:

– Дайте мне вашу передачу, я сдам. У вас все равно не примут…

– А у вас? – спросила она.

– Попробуем… – усмехнулся Колганов.

Затем он низко нагнулся к окошку приема передач и сказал приемщице:

– Зоя, это для Бориса Буранского, камера 317.

Приемщица удивленно вскинула глаза и узнала Колганова:

– Витек, а ты кем приходишься этому Буранскому?

– Сводный брат! – сказал Колганов, глядя ей прямо в глаза.

– Как это «сводный брат»? – не поняла приемщица.

– Ну так, у нас матери разные. Держи передачу, Зоя.

Приемщица, поколебавшись, приняла передачу, открыла пакеты и стала ножом разрезать финскую колбасу, болгарские помидоры.

– Помидоры-то зачем? – удивился Колганов. – Как я могу в помидор подложить что-то?

– А ты не знаешь! – сказала приемщица. – Некоторые туда спиртягу шприцем вводят, насобачились…

Выйдя с Галиной Брежневой из Бутырки на Лесную улицу, Колганов показал ей на милицейскую машину, попросил:

– С вами хочет поговорить один человек. Давайте подъедем…

В это же время

На рабочей окраине Москвы, на улице Гагарина, никто не отвечал на звонки в квартиру, где была прописана Тамара Бакши. Подозревая, что за дверьми его может ждать труп этой Тамары, Светлов вызвал ее соседей и приказал своему шоферу – старшине милиции – вышибить дверь. Но никакого трупа в квартире не было, а трехкомнатная квартира выглядела запущенной: пыль лежала на мебели, цветы на подоконнике засохли, из открытого и выключенного холодильника дурно пахло гнилой капустой.

– Дак она вообще тут не бывает пошти, – сказала Светлову старушка-соседка. – Отец на границе служит, полковник, и мать с ним, а эта прохиндейка домой, может, раз в месяц заглянет…

– А где она работает?

Старушка усмехнулась:

– А где шалавы работают? Где спят – там работают…

11 часов 00 минут

Троллейбус довез Вету Петровну Мигун до площади Пушкина. Она вышла и, семеня и боясь оскользнуться на заснеженном тротуаре улицы Горького, пошла вниз – мимо витрин кондитерского магазина и рыбного магазина «Океан». В витринах кондитерского рдели муляжные торты, а за стеклами витрин «Океана» струи воды омывали огромную и тоже муляжную севрюгу. Но ни настоящих московских тортов, ни тем более севрюги в магазинах не было, а торговали только печеньем и рыбными консервами, и потому очередей возле магазинов не было. Но из магазина в магазин по трафаретному кольцу сновали озабоченные домохозяйки с кошелками и авоськами в руках. У них были зоркие рыщущие глаза и тренированный слух – по малейшим приметам в поведении магазинных грузчиков и продавщиц они вычисляли, что завезли в рыбный и, значит, вот-вот «выбросят» на прилавок какую-нибудь свежую рыбу, или – что в Елисеевском будут «давать» сосиски и кур. Улица Горького – парадная вывеска Москвы – снабжалась куда лучше окраин, и при опыте ежедневной охоты за продуктами здесь можно «достать» даже мандарины.

Но Вету Петровну Мигун не тронула даже подозрительная суета возле магазина «Хрусталь», она свернула за угол, в Большой Гнездиковский переулок.

Здесь, в двухстах метрах от шумной улицы Горького, за резной металлической оградой стоял тихий трехэтажный особняк – Государственный комитет по делам кинематографии, которому подчинены все двадцать три киностудии страны. Вета Петровна вошла в проходную и тут же наткнулась на высокого однорукого вахтера, который сказал сухо, но вежливо:

– Вы к кому?

– Я к министру, хочу на прием записаться…

– Позвоните, – кивнул вахтер на висевший на стене внутренний телефон.

Вета Петровна сняла трубку, сказала телефонистке внутреннего коммутатора:

– Приемную Ярмаша. Приемная? Я хочу попасть к товарищу Ярмашу Филиппу Тимофеевичу. Фамилия? Моя фамилия Мигун Вета Петровна. Да, жена. По какому вопросу? По личному…

Небольшая пауза – секретарша министра попросила Вету Петровну подождать у телефона. Затем Вета Петровна услышала:

– Филипп Тимофеевич в отъезде, будет через неделю.

– Хорошо, – сказала Вета Петровна, – запишите меня через неделю.

– К сожалению, он приедет на один день и снова улетит в Болгарию, на фестиваль…

– Понятно… – произнесла Вета Петровна и повесила трубку.

В это же время

В МУРе, на Петровке, 38, грохотали офицерские сапоги, трезвонили телефоны. В коридорах стоял мат-перемат, арестованных за ночь воров, хулиганов и вокзальных проституток конвоиры вели из внутренней тюрьмы на допросы к следователям. На лестнице лаяла чья-то сыскная собака. На третьем этаже в кабинете Светлова я допрашивал Галину Леонидовну Брежневу. Впрочем, допросом это назвать было трудно, поскольку Галя, в основном, плакала и просила:

– Спасите его! Спасите!

– Галя, кто такой Гиви Мингадзе?

Она отвернула лицо к окну, сказала сухо:

– Я не знаю.

– Неправда. Из-за этого Гиви ваш друг Буранский пытался ограбить артистку Ирину Бугрову и попал в тюрьму.

– Он не грабил. Он пришел за своими бриллиантами…

– Которые вы ей передали, чтобы она «вытащила этого Гиви через своего хахаля», – процитировал я. – Это ваши слова, вы говорили их Буранскому в субботу утром, а Отдел разведки прослушивал. Поэтому они заранее знали, что Буранский придет к Бугровой, и устроили ему там ловушку.

– Да? А я думала, что это Ирка милицию позвала, чтобы не отдавать бриллианты.

– Галя, теперь вернемся к началу. Кто такой Гиви и как могла ему помочь артистка цирка Бугрова?

– Гиви – бывший приятель Буранского и дяди Сергея. Три года назад его посадили в тюрьму за валютные операции. У Бориса остались его бриллианты, и он попросил меня отдать их Бугровой, чтобы она вытащила Гиви из тюрьмы. Ей это ничего не стоит – в нее влюблен начальник всех лагерей и тюрем страны. Как это у вас называется?

– ГУИТУ, – сказал я. – Главное управление исправительно-трудовых учреждений. Но разве не проще было попросить вашего дядю? Одно слово Мигуна – и Гиви был бы на свободе. И вообще непонятно – как его могли посадить, если он был приятель Мигуна?

– Они поссорились, и дядя о нем слышать не хотел.

– Из-за чего поссорились?

– Я не знаю!!! – воскликнула она с каким-то даже надрывом. – Не пытайте меня. Я вам все равно ничего не скажу! Я ничего не знаю!

– Знаете, Галя. Просто Бакланов вас вчера так запугал, что вы боитесь говорить. Но имейте в виду – они проводят «Каскад» и раздуют теперь дело вашего Бориса только для того, чтобы сбросить вашего отца. Я должен знать, о чем говорил с вами вчера Бакланов…

Она не отвечала. Она снова отвернулась к окну – там, за окном светловского кабинета, все шел снег, укрывая мягкими хлопьями и без того заснеженную Петровку и соседний сад «Эрмитаж».

– И вы готовы предать родного отца ради… чего? Галя! – сказал я.

– Папу все равно снимут! – резко повернулась она. – Не сегодня, так завтра, через два месяца. А Боря… Они мне обещали, что они его скоро отпустят.

– Кто – они?

Галя опустила глаза, произнесла:

– Я не могу вам сказать.

– Галя, они вас обманут, – сказал я. – Бакланов, Краснов, Щелоков – они вас обманут. Они уже сейчас шьют Борису связь с иностранными разведками…

Она промолчала. Что ж, подумал я, в конце концов, если она так любит этого Буранского, они могли уговорить ее молчать и пообещали, что чем гибельней для ее отца будет «дело Буранского», тем лучше для нее: после отставки Брежнева Чурбанов с ней немедленно разведется, Буранского освободят, и она счастливо заживет со своим любимым. А папе-Брежневу все равно пора на пенсию, так что никакого особого предательства нет, наоборот – ему лечиться надо, Леониду Ильичу, отдыхать…

В то же время

В отделе кадров Большого театра следователь Тарас Карпович Венделовский получил целую пачку фотографий Бориса Буранского – во весь рост, анфас, в профиль. Действительно, наводчица-домушница Элеонора Савицкая была права: внешность у Буранского была весьма импозантная, с фотографий сразу бросались в глаза горделивая осанка, с немалой долей театральности, холеные руки и лицо, большие, темные, чуть навыкате глаза, длинные черные волосы и уже наметившийся пышный подбородок, подпираемый кружевным жабо. Взглянув на эти фото, любой тюремный надзиратель подтвердил бы первичный диагноз одного из ведущих раскольщиков Бутырской тюрьмы «Доцента» Грузилова: «Артист, психика слабая, за сутки сломается».

Из Большого театра Венделовский отправился в Союз художников СССР за фотографией еще одного арестованного приятеля Мигуна – грузинского художника Сандро Катаури.

В это же время

Светлов приехал в МУР злой, как черт.

– Где Шамраев? – спросил он в дежурке капитана Ласкина.

– У вас в кабинете, допрашивает Галину Брежневу.

Светлов положил перед Ласкиным пачку фотографий, изъятых им на квартире Тамары Бахши из ее семейного фотоальбома.

– Посмотри, пожалуйста, в картотеке «Бл…ского отдела» – нет ли там этой сучки, – приказал он. – Если нет, поезжай в гостиницу «Украина», покажи фотки администратору. И пошуруй по другим злачным местам – к вечеру эту шалаву нужно найти!

В это же время

Выйдя из ОВИРа, Николай Афанасьевич Бакланов подошел к своей запорошенной снегом служебной милицейской «Волге» и увидел, что поджидавший его шофер, старшина милиции Андреев, мирно спит за баранкой на переднем сиденье, разомлев от тепла в хорошо обогреваемой кабине, а машина между тем накренилась на спущенное левое заднее колесо. Бакланов разбудил шофера и молча показал ему на эту беду.

– Ох, еф тать! – засуетился шофер. – Где же это я гвоздя схватил? Но это одну минуту, Николай Афанасьевич, сейчас запаску переброшу…

Он ринулся к багажнику и сунул ключ в замок, но ключ в замке багажника не проворачивался и багажник не открывался.

– Паскуда! – выругался шофер, стуча кулаком по замку багажника. – Не иначе вода в замок попала, замерз, сука!…

Дальше пошли небольшие шоферские хитрости московских водителей: Андреев стал греть ключ над пламенем спички и совать его в замок горячим, но это не помогло.

Бакланов стоял на тротуаре, держа в руке свой неизменный черный кожаный портфель, и с тоской смотрел на эту суету. Хотелось есть, время было уже почти двенадцать. И в этот момент рядом с ним вдруг остановился проезжавший по Колпачному переулку чистенький, сияющий зеленый «жигуленок», и из машины, обрадованный встречей, шел к Бакланову какой-то хорошо одетый в пыжиковой шапке мужчина:

– Николай Афанасьевич, родной! Сколько лет, сколько зим! Не узнаете? А я вас сразу узнал! Ну? Ну, угадайте – кто я? Ну, пожалуйста! Ха! Никогда не угадаете! Михаил Беляков!

Ни фамилия, ни внешность этого веселого мужчины ни о чем не говорили Бакланову, но в жизни следователя такие встречи бывают, как минимум, раз в месяц – ваши бывшие подследственные узнают вас на улице, в ресторанах, в кино, и, в зависимости от срока, который они когда-то получили, либо плюют вам вслед, либо бросаются навстречу с распростертыми объятьями. Похоже, это был второй вариант…

– Ну как же?! – говорил Беляков. – Не помните? А дело Ростовского винтреста в 69-м году помните? Нас тогда 140 человек по делу проходило. Но вы меня тогда не под хищение, а под растяпство подвели, я всего три года получил. Но все! Я теперь честный человек, институт закончил, в «Масшвейторге» работаю. Николай Афанасьевич, за ради такой встречи – в любой ресторан, я приглашаю!

Бакланов припомнил, что действительно вел в 69-м дело Ростовского винтреста, но поди вспомни, кого ты тогда под какую статью подвел!

– Извини, я не могу в ресторан, я занят… – сказал Бакланов.

– Да бросьте! Мы все заняты! А жизнь-то идет! Уходит, подлая! – настаивал Беляков. – Ну, хоть по пивку, Николай Афанасьевич! Ей-богу, кровно обидите! Вы же мне как отец родной, на всю жизнь урок дали! Тут пивной бар рядышком, на Таганке, я как раз туда еду. Пиво обожаю…

Бакланов посмотрел в его просящие глаза, потом – на своего шофера, который, матерясь, безуспешно мучался с замком багажника, потом снова на своего соблазнителя. И спросил:

– А пиво-то есть там сейчас?

– Для меня? – воскликнул Беляков. – Для меня всегда есть! Поехали! Садитесь! Я вас потом в любое место подброшу…

И через семь минут Бакланов и Беляков уже были в шумном, набитом людьми пивном баре неподалеку от знаменитого Театра на Таганке. Влажный пивной дух, теснота за столиками, неяркий свет лампочек, тонущих в сигаретном дыму, очередь за бочковым пивом и какое-то особое духовное родство любителей пива привычно расслабили Бакланова. Беляков цепким взглядом оглядел зал, высмотрел кусок свободного стола и приказал Бакланову:

– Занимайте место, Николай Афанасьевич! А я счас мигом, я без очереди пивка раздобуду! – и ринулся вперед, к стойке: – Братцы, я тут стоял, мля буду! – и уже кричал продавщице: – Олечка, ты мне шесть пива должна!

Бакланов очистил доставшийся им просто чудом уголок столика, поставил у себя между ногами свой черный кожаный портфель, а сияющий Беляков уже нес на столик шесть кружек пенистого пива – по три кружки в каждой руке…

И первые глотки холодного пива ублажили усталую душу Николая Бакланова. Он и не заметил, как стоявший у него за спиной бывший король одесских домушников Фикса изящным движением подменил у него в ногах его черный кожаный портфель на точно такой же. Рядом с Баклановым, не останавливаясь ни на секунду, трещал жизнерадостный Беляков:

– Я, как вышел из тюряги, сказал себе: все! Иду учиться…

В туалете пивного бара, запершись в кабинке, Фикса и Пахан, не читая, фотографировали все извлеченные из баклановского портфеля бумаги.

12 часов 00 минут

Большие напольные часы в старинной тумбе красного дерева мелодично пробили полдень. Из-за светло-дубовой двери кабинета Андропова появилась фигура его помощника – статного розовощекого майора – он произнес негромко:

– Прошу вас, товарищи, к Юрию Владимировичу.

Сидевшие в приемной поднялись и направились к двери кабинета, старательно соблюдая неписаный табель о рангах: сначала гости – Генеральный прокурор СССР Рекунков и с ним министр внутренних дел СССР Щелоков, затем начальник Отдела разведки генерал Краснов и с ним начальник Следственной части Прокуратуры СССР Герман Каракоз, а дальше хозяева – заместители Андропова Цинев, Чебриков, Пирожков, Матросов, начальник Следственного управления КГБ Борис Курбанов.

Из глубины кабинета из-за обширного письменного стола навстречу гостям шел пожилой, плотный, крупноголовый, с залысиной в седых волосах, в импортных очках на жестком, чуть удлиненном лице мужчина с внимательными глазами – Юрий Владимирович Андропов, Председатель КГБ СССР. Он поздоровался с гостями за руку и коротким жестом показал на стол для заседаний, стоящий отдельно от его письменного стола.

Отличный, как на картине, вид на Москву и Кремль открывался из окон этого кабинета. Фигура каменного памятника Дзержинскому в длиннополой шинели стояла на площади спиной к кабинету Андропова и лицом к Москве и Кремлю. И портрет того же Дзержинского висел в кабинете рядом с портретами Ленина, Брежнева и Суслова, причем угол портрета Суслова был уже в черной, как и положено, ленте. Под портретами, на просторном книжном стеллаже – Большая Советская Энциклопедия, Полное собрание сочинений Ленина, труды Брежнева, Дзержинского и большое количество книг на английском языке, включая «КГБ», «Большой террор», и «Горький парк». Отдельно на журнальном столике – свежие «Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост», лондонская «Таймс». Все говорило о том, что хозяин кабинета знает английский язык.

Пройдя по застилавшему весь пол кабинета персидскому ковру, гости расселись за столом для заседаний. Андропов, как вежливый хозяин, сел последним, и не во главе стола, а – чтобы не выпячивать свою хозяйскую роль, – рядом с Генеральным прокурором и министром МВД Щелоковым. Помощник вручил ему красную кожаную папку с грифом «Секретно». Но прежде, чем открыть папку, Андропов сказал:

– Собственно, дело, по которому я пригласил вас, вам знакомо. Нужно сказать, что этот январь вообще стал для нас месяцем больших испытаний. Не говоря уже о всяких сложностях в Польше и Афганистане, сразу, в течение одной недели две такие утраты: Сергей Кузьмич Мигун и Михаил Андреевич Суслов. Некоторые западные корреспонденты пытаются даже связать два эти события и дают тем самым пищу для инсинуаций своим газетам и радиостанциям. Я начал с этого потому, что любая нездоровая шумиха вокруг имен руководителей нашего государства отражается на престиже нашей партии и страны. И в свете этого крайне важно объединить наши усилия в расследовании обстоятельств смерти Сергея Кузьмича Мигуна. Мне лично с самого начала это самоубийство показалось странным, а теперь, после сообщения товарища Щелокова о признаниях некоего Буранского…

Со стен кабинета смотрели за окно, на каменную фигуру Дзержинского портреты Ленина, Брежнева, Суслова. Каменный Дзержинский смотрел дальше, на Москву, на проспект Маркса. Метельный ветер сдувал снег с его длиннополой шинели.

В это же время

В широких окнах первого этажа редакции газеты «Известия» стояли большие, броские фотостенды ТАСС, целиком посвященные «новому позорному агрессивному акту Израиля – аннексии Голанских высот». Постояв возле них, Вета Петровна Мигун вошла в телефонную будку и набрала номер, который она знала наизусть уже семнадцать лет. На противоположном конце провода, в квартире Леонида Ильича Брежнева на Кутузовском проспекте, ответили незамедлительно, но настороженно:

– Алло…

– Викторию Петровну, пожалуйста.

– А кто ее спрашивает? – сказал мужской голос.

– Ее сестра.

– Виктории Петровны сейчас нет в Москве.

– А где она?

– Я не могу вам сказать…

– Но, может быть, она на даче? Я звоню уже третий раз.

– Я знаю. Я вам третий раз говорю, Вета Петровна, ее действительно нет в Москве. Она… на юге…

Вета Петровна медленно повесила трубку и стояла в холодной, с выбитым стеклом и продуваемой ветром телефонной будке. Надежды на то, что посвященный дням ее юности фильм «Незримая война» будет снят, не было, но самое обидное – что ее родная сестра Вика не желает с ней видеться. Что ж, решила Вета Петровна, тем хуже для нее и для Брежнева. И с этой мыслью она достала из кармана своей старенькой каракулевой шубы тонкий, без марки конверт, который нашла сегодня утром в почтовом ящике. И не спеша, старательно разорвала этот конверт на мелкие клочки. Затем вышла из телефонной будки и по привычке, присущей чистоплотным московским старожилам, бросила эти клочки в мусорную урну. И, не оглядываясь, пошла в кинотеатр «Россия» на фильм «Пираты XX века».

В это же время

Бригадиру следственной бригады Шамраеву И.И.

РАПОРТ

Будучи включенным в Вашу бригаду и выполняя Ваше поручение, сегодня, 26 января 1982 года, предъявил служащим гостиницы «Россия» 26 фототаблиц с фотографиями десяти мужчин грузинской национальности в возрасте от 30 до 45 лет и шестнадцати мужчин русской и еврейской национальностей, брюнетов того же возраста. В числе предъявленных фотографий были фотографии Гиви Мингадзе, Бориса Буранского и Сандро Катаури. На этих фототаблицах дежурная по 10-му этажу Елизавета Коняева, буфетчица Ксения Масевич и уборщица Дарья Широкова категорически опознали в Гиви Мингадзе и Борисе Буранском тех «чистильщиков ковров», которые производили чистку ковров на 10-м этаже гостиницы за день до пожара 26 мая 1976 года.

Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, Гос. советник юстиции 3 класса

Т. Венделовский

– Этим рапортом мы прижмем Вету Петровну Мигун, – сказал я Светлову. – Не может быть, чтобы эта старуха не знала, что пожар в «России» – дело рук ее мужа. А я бы очень хотел иметь пиджак, который треснул на Мигуне. Так что свяжись с Ожерельевым, пусть приглашает Вету Петровну на беседу.

Но телефонный звонок опередил Светлова. Он выслушал чей-то доклад и нахмурился, сказал мне:

– Они потеряли эту Вету Петровну в кинотеатре «Россия». Идиоты! Но нашли какое-то письмо, которое она выбросила по дороге. Сейчас доставят.

12 часов 32 минуты

Из рапорта майора Ожерельева

…В 12.17 минут, выйдя из телефонной будки, объект выбросила в мусорную урну мелкие клочки какой-то бумаги и двинулась к кассам кинотеатра «Россия». Сопровождавшая объект и переодетая под домашнюю хозяйку младший лейтенант Синицына П.О. вынуждена была задержаться у урны, чтобы собрать раздуваемые ветром клочки бумаги. Тем временем объект, купив с рук билет, вошла в переполненный публикой кинотеатр, где затерялась среди публики. Принимаю все меры к обнаружению объекта, все входы и выходы из кинотеатра блокированы. В случае вашего приказа сеанс будет прерван и зрители выпущены только через одну дверь.

Собранные клочки бумаги препровождаю с нарочным.

Жду указаний.

Майор В. Ожерельев

Клочков бумаги было 27. Мы со Светловым принялись наклеивать их на чистый лист бумаги. Это была занудная и непростая работа, Светлов ерзал и явно томился этой «белибердой». Тут прозвучал новый телефонный звонок и, выслушав очередной доклад, Светлов сказал мне:

– Я помчался к своим уркам. Они уже вернули Бакланову портфель, нужно проявить пленки. А это ты сам доклеишь!

– Подожди, – удержал я его. – Тут, кажется, что-то интересное.

Действительно, текст изорванного Ветой Петровной письма подбрасывал нам новую головоломку. Округлым женским почерком на одном листе бумаги было написано:

Уважаемая Вета Петровна!

Надеюсь, Вы еще помните меня, я – Аня Финштейн, я работала монтажницей на фильме по сценарию Вашего мужа «Фронт без флангов», а мой папа был звукооператором этого фильма. И я уверена, что Вы помните моего жениха Гиви Мингадзе. 18 июля 1978 года, как раз накануне нашей с ним свадьбы, Ваш муж арестовал его и посадил в тюрьму, а нам пришлось срочно эмигрировать из СССР.

Больше трех лет я не знала, как папе удалось тогда за один день получить выездную визу в Израиль и почему мы так спешно бежали из Советского Союза. Месяц назад мой папа умер и перед смертью рассказал мне все. Конечно, я могла тут же сообщить израильской разведке, в ЦРУ или западным корреспондентам, где в Москве лежат 24 бобины магнитофонных пленок, которые мой отец не успел уничтожить в спешке отъезда. Вы понимаете, что они сумели бы вывезти эти пленки из СССР. Но я не сделала этого, а написала Вашему мужу письмо прямо в КГБ. Я считала, что даже если цензура вскроет письмо – все равно его отдадут Мигуну, ведь они ему подчиняются. В этом письме я предложила Вашему мужу обмен: он отдает мне Гиви Мингадзе, а я называю адрес, где спрятаны эти пленки. Конечно, зная Вашего мужа и вообще – что такое КГБ, я не указала свой домашний адрес, а только номер почтового бокса в том почтовом отделении, где моя подруга работает заведующей. 12 января на этот адрес пришел ответ – открытка, где было сказано:

«Аня, нужно обсудить обмен. 14 января, 2 часа дня, кафе „Пинаты“ на углу Дизенгофф и Фишман в Тель-Авиве.»

Но в тот же день моя подруга обратила внимание на незнакомых мужчин и женщин, которые, сменяя друг друга, топчутся на почте у стенки с почтовыми боксами. Они дежурили там 12, 13 и 14-го, и я, конечно, не пошла на эту встречу. Кроме того, Ваш муж никогда не называл меня Аней… 15-го и 16-го в моем почтовом боксе лежали телеграммы с настойчивой просьбой встретиться, а 17-го я обнаружила возле моего дома двух подозрительных женщин. (Знаете, у нас в Израиле есть целое поселение арабов, которые понавезли себе жен из России. Так вот, те две бабы были похожи на воронежских ткачих, одетых в арабские платья.)

В тот же день я покинула Израиль.

Уже в Европе я узнала, что Ваш муж умер.

Я не знаю, кто послал тех людей – Мигун или кто-то другой, – но если бы они хотели совершить честный обмен, они не стали бы меня выслеживать, не так ли? И Сергей Кузьмич назвал бы меня так, как называл, когда приходил в нашу монтажную…

Я удрала от этих гэбэшников, Вашего мужа уже нет в живых, а я хочу все-таки вытащить моего Гиви из тюрьмы и из СССР.

Поэтому я делаю через Вас последнюю попытку.

ПЕРЕДАЙТЕ БРЕЖНЕВУ, ЧТО ЕСЛИ Я В ТЕЧЕНИЕ НЕДЕЛИ НЕ ПОЛУЧУ ГИВИ, ТО Я НАЗОВУ АДРЕС, ГДЕ ЛЕЖАТ ЭТИ ПЛЕНКИ, ЗАПАДНЫМ КОРРЕСПОНДЕНТАМ И РАЗВЕДКАМ.

И эти записи начнут передавать по «Голосу Америки» и опубликуют в западной печати. И весь мир услышит, что в домашнем кругу говорят Брежнев, его сын, дочь, брат и его приятели Устинов и Мигун о советской власти, членах вашего Политбюро, внутренней и внешней политике сов. правительства, военных планах Генштаба и так называемом международном коммунистическом движении.

Телефон, по которому со мной можно связаться в Европе: 0611-34-18-10, но имейте в виду: это только «ансверинг сервис» – служба приема записок по телефону.

Итак, Вы получите это письмо 26-го, я жду освобождения Гиви ровно неделю, а если не получу своего жениха – 4 февраля иду к американским корреспондентам.

Аня Финштейн

Европа, 23 января 1982 г.

P. S. Не бойтесь, это письмо вам доставит не ЦРУ. Я нашла человека, который сегодня летит в СССР в турпоездку.

– Ха! – сказал Светлов. – Наивная дура! Я сейчас запрошу списки туристов, которые прибыли в Москву за последние два дня, я найду этого типчика…

– Подожди, – сказал я. – Ты понимаешь что-нибудь в этом письме?

– Что ж тут не понять! Ее папа каким-то образом записал домашние разговоры Брежнева, а потом почему-то бежал из СССР, а пленки не вывез и не успел уничтожить. И теперь она будет шантажировать нас этими пленками, чтобы мы ей отдали преступника, который поджег «Россию»! Фигу ей! Ей Мигун его не отдал, а мы уж… Подожди! – вдруг прищурился он и снова стал перечитывать письмо… – Но ведь ее первое письмо могло и не попасть к Мигуну… И тогда… Тогда это и есть те пленки, которые ищут Краснов, Бакланов и Маленина!

Я снял телефонную трубку и, полистав телефонный справочник, набрал номер начальника Главпочтамта Москвы Мещерикова.

– Виктор Борисович, вас беспокоит следователь Шамраев из Прокуратуры СССР. Я вам в субботу отправил постановление о выемке почтово-телеграфной корреспонденции Мигуна…

– Я знаю, знаю, – пробасил он. – Я вам как раз готовлю ответ. Дело в том, что всю почту товарища Мигуна с 19 января изымает Следственное управление КГБ СССР.

– А до 19-го?

– А до 19-го вся почта ему доставлялась лично.

– Вся?

– Ну, конечно! А как же!

– Спасибо, – я положил трубку и повернулся к Светлову. – Поехали на Комсомольскую площадь, в цензуру.

– Но меня урки ждут! – сказал он. – И кроме того, что делать Ожерельеву с женой Мигуна? Он ждет указаний. Я еду мимо него.

– Сначала мы с тобой едем в цензуру, – сказал я. – А жена этого Мигуна пусть пока смотрит кино: во всяком случае, нам сейчас не до нее, пусть Ожерельев ее пока не трогает, – я сложил письмо Ани Финштейн и спрятал в карман. – Поехали.

Светлов посмотрел на меня, вздохнул:

– Не было печали! Мало двух убийц искать, так теперь еще эти пленки! Чего ты ввязался в это дело?!

– Мы эти пленки искать не будем, – ответил я. И продолжил в ответ на его удивленный взгляд: – Если это те пленки, которые ищут Краснов, Бакланов и Маленина, то мы тут в гонку ввязываться не будем. Мы просто отдадим ей этого грузина, и все. Если он еще жив, конечно.

В кабинет вошел капитан Ласкин, доложил:

– Марат Алексеевич, эту Тамару Бахши опознали в «Национале». Каждый вечер бывает там в валютном баре. Вечером мы ее там прихватим.

– Нет уж! – воскликнул Светлов. – Прихватывать ее буду я! Лично!

13 часов 00 минут

Заседание у Андропова продолжалось. Здесь, в этом просторном кабинете, сидели сейчас люди, которым практически принадлежит вся надзирающая и карательная власть в стране. И они знали это, а потому их речь была нетороплива, никто не форсировал голос, не пикировался. Все были отменно вежливы и взаимно внимательны:

– Приходится признать, – говорил начальник Следственного управления КГБ генерал Борис Курбанов, – что при осмотре места происшествия 19 января лично я допустил несколько ошибок. Я не заметил там ни следов борьбы, ни следа второй пули на форточке. И, поскольку я не подозревал, что это может быть убийство, я не послал на экспертизу предсмертную записку Сергея Кузьмича. Все это, как я знаю, сделал следователь Шамраев. И если бы не эти подозрительные контакты Бориса Буранского с иностранными агентами, я бы первый сказал товарищу Краснову: отдайте этого Буранского Прокуратуре, пусть они разбираются. Но если этот Буранский – завербованный иностранный агент, то тут все сложней. Тут возникает не только перспектива разоблачения враждебной акции иностранных разведок, но и более интересная идея – перевербовка агентов, с которыми имел дело этот Буранский, то есть контригра с западными разведками. А это уже целиком в ведении нашего 8-го Управления. Конечно, – улыбнулся он, – у Прокуратуры или у МВД может возникнуть впечатление, что они провели всю основную работу, а мы тут снимаем пенку…

Все рассмеялись, Краснов сказал:

– Лично мы готовы пожертвовать наградами ради дела…

И все присутствующие взглянули на Генерального прокурора СССР Рекункова и начальника следственной части Прокуратуры Германа Каракоза. Рекунков взял у сидевшего рядом с ним Щелокова красную коленкоровую папку с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и надписью «Дело Б. Буранского» и, листая его, негромко прокашлялся в кулак, произнес:

– Кх-м!… Честно говоря, я с самого начала мечтал отбояриться от этого дела. Как говорится, баба с возу…

Снова все разулыбались, Краснов даже облегченно откинулся в кресле, но тут Рекунков продолжил:

– Но я вижу, что при расследовании этого дела мой следователь Шамраев и товарищи из Отдела разведки допустили ряд ляпсусов. Например, нет протокола допроса телохранителей Мигуна и его шофера…

– Они оба в отпуске, где-то на юге… – сказал Пирожков, чуть нервничая.

– Ну, это неважно, их можно вызвать, – заметил Андропов.

– Вот именно, – сказал Рекунков. – Нужно их вызвать, допросить: как так, что они выстрелов не слышали? Все-таки два выстрела прозвучало, если верить этому Буранскому. А кроме того, надо провести следственный эксперимент – отвезти этого Буранского на квартиру, пусть он по минутам покажет, как дело было. А внизу, в вестибюле, где сидел телохранитель, посадить понятых, пусть послушают – донесутся до них выстрелы или нет.

– Это все и мы сможем сделать, – сказал Курбанов. – Он у нас не только по минутам, он по секундам все покажет!

Все усмехнулись, а Генеральный все тем же, чуть врастяжку, тоном сказал:

– Я понимаю… Но вы и меня поймите: мне же идти к Леониду Ильичу и говорить ему, что я отказался от этого дела. Но для этого мне нужны веские причины, – и он посмотрел в глаза Щелокову: – Вот положите в дело протоколы допроса телохранителя и шофера Мигуна, результаты следственного эксперимента с этим Буранским и – все, я поеду к Леониду Ильичу, доложу, что убийца или там не убийца найден и мы отдаем его в руки КГБ.

– Но это еще черт знает сколько времени займет, – сказал Краснов.

– Ну, а куда нам спешить? – спросил его Рекунков. – Буранский от вас не сбежит, я надеюсь?

В это же время

На Комсомольской площади, слева от Ленинградского вокзала, во дворе старого кирпичного здания грузовой таможни стоит новый серо-бетонный многоэтажный куб с узкими окнами – «Отдел досмотра почтовых вложений при Министерстве внешней торговли СССР». Но хотя сотрудники этого «Отдела» получают зарплату действительно в Министерстве внешней торговли, ни для кого из посвященных в их работу людей не секрет, что подчиняется этот отдел не Главному таможенному управлению Министерства внешней торговли, а КГБ.

Когда-то, до хрущевского детанта и еврейской эмиграции, поток писем из-за рубежа был сравнительно небольшой, люди боялись переписываться даже с живущими на Западе близкими родственниками, и тогда «Отдел досмотра» обходился сравнительно небольшим штатом сотрудников и занимал всего лишь полэтажа в здании таможни. Но в последние 10-15 лет на Советский Союз обрушилась лавина писем из Америки, Канады, Израиля и Европы, штаты «Отдела досмотра» не успевают расти, и даже в новом, спешно выстроенном здании, – скученность, теснота, по шесть цензоров в одном кабинете. Еще бы! Миллионы выходцев из России живут за границей, даже если только половина из них напишет в год лишь по одному письму в милую их сердцу Россию – на «Отдел» обрушится лавина писем, и большую часть их нужно вскрыть, не оставляя следов вскрытия, прочесть, оценить – пропустить к адресату или не пропустить, снять копию и отправить в Спецотдел КГБ, где этот «материал» отсортируют по персоналиям получателей, уложат в хранилище и будут держать там дни, месяцы, годы – до той минуты, когда появится необходимость превратить этот архивный материал в материал обвинительный.

Предъявив военизированной охране свои служебные удостоверения, мы со Светловым поднялись на третий этаж и по длинному коридору направились к кабинету начальника Отдела Сухорукова. Слева и справа были двери с надписями «Английский сектор», «Японский сектор», «Немецкий сектор», «Еврейский» и так далее. За этими дверьми не звенели телефоны, и вообще по нормам трудовой дисциплины здесь должна стоять идеальная рабочая тишина, но на самом деле почти за каждой дверью слышались веселые голоса – это сотрудники секторов либо обменивались последними московскими сплетнями, либо читали друг другу что-либо особо занятное из получаемых из-за границы писем. Вот и сейчас мимо нас, держа в руке какое-то вскрытое письмо и давясь от смеха, прошмыгнула по коридору из сектора США в немецкий сектор молоденькая цензорша в форме лейтенанта таможенной службы, и мы услышали оттуда ее голос: «Девочки, послушайте! Из Америки: „Вчера мне приснилась московская кулебяка“…»

Открыв дверь с табличкой «Начальник Отдела почтовых вложений СУХОРУКОВ Р.В.», я удивился: вместо знакомого мне Героя Советского Союза, инвалида Отечественной войны, бывшего летчика-истребителя Романа Сухорукова в его небольшом скромном кабинете теснились четыре заваленных письмами стола, и за одним из этих столов сидела Инна Борисовна Фиготина, его заместитель – маленькая, сухая, лет под 60 женщина в форме майора таможенной службы.

– Здравствуйте, – сказал я. – А где Сухоруков?

– Здравствуйте, Игорь. Роман Викторович здесь больше не работает.

– Как так? Я же его видел тут перед Новым годом…

– То было ДО нового года… – сказала она грустно. – А теперь у нас новый начальник – Ксана Аксенчук. Если вы к ней, то она себе выбрала другой кабинет, побольше этого, комната 302. Но вряд ли она сейчас у себя…

Я подсел к ее столу, сказал:

– Инна Борисовна, мне, собственно, не обязательно к ней. Я веду дело о смерти Мигуна, и мне нужно взглянуть в регистрационные книги за прошлый декабрь и этот январь.

– А что вас там интересует?

– Вся почта на имя Мигуна – когда поступала, от кого, кому направлена.

Фиготина посмотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на Светлова, и я спохватился, представил его:

– Это Марат Алексеевич Светлов, мой близкий друг и начальник Третьего отдела МУРа. По указанию Брежнева мы вмеcте расследуем дело Мигуна.

Она еще раз посмотрела на него и на меня, помедлила в раздумье, потом сказала:

– Тогда закройте дверь поплотней, пожалуйста.

Светлов выполнил ее просьбу, после этого она спросила:

– А что именно вас интересует в почте Мигуна?

– Письмо некой Анны Финштейн из Израиля. Оно должно было поступить или перед самым Новым годом, или сразу после него.

Фиготина молча полезла в стол, вытащила папиросы «Беломор», закурила, окутав себя облачком дыма, прищурилась и, наконец, спросила:

– Игорь, как вы узнали об этом письме?

– Ну… – сказал я уклончиво. – Узнали…

– Что ж, – сказала она. – Значит, Бог есть все-таки! Это большой сюрприз!

– Инна Борисовна, – улыбнулся я, – мы пришли не от Бога, мы пришли от Брежнева. Поэтому некоторые подробности об этом письме нам не помешают.

– Хорошо, – сказала она. – Я бы к вам никогда не пришла, но если вы уже здесь… В регистрационных книгах вы ничего об этом письме не найдете. Но оно было. Вообще-то мы уже давно не придаем значения письмам из-за границы с угрозами Брежневу, Андропову или начальнику ОВИРа Зотову. Такие письма каждый день пачками приходят и, в основном, от евреев. Требуют выпустить их братьев, мужей, родителей. Угрожают убить. Даже дети пишут: «Брежнев, если ты не выпустишь моего папу, я тебя заколдую». Ну, и прочие глупости. Но письмо от этой Финштейн было особенное. Оно пришло сразу после Нового года, второго или третьего января. И это был какой-то крик души, мы его тут все читали, оно ходило по рукам. Она просила Мигуна выпустить из тюрьмы ее жениха, какого-то грузина, а в обмен предлагала какие-то магнитофонные пленки с записью домашних разговоров Брежнева. Ну, над этим, мы, конечно, посмеялись – чего только не выдумают эти сумасшедшие влюбленные еврейки! И Сухоруков хотел обычным порядком отправить это письмо в канцелярию Мигуна. И вдруг это письмо пропало. Сколько ни искали – нету. Ну, вы же знаете Сухорукова – старик разнервничался, кричал, устроил тут выяснение: кто последний держал это письмо в руках? И выяснил, что Ксана Аксенчук, младший цензор арабского отдела, племянница зампреда КГБ. Но она – ни в какую, говорит, что и не видела этого письма. Так это и забылось. Но 19-го умирает Мигун, и в тот же день Сухоруков получает приказ всю поступающую на имя Мигуна почту немедленно, не вскрывая, отправлять в Следственное управление КГБ. Потом появляются слухи, что Мигун не умер, а покончил с собой после разговора с Сусловым, а три дня назад, в пятницу, Сухорукову предлагают уйти на пенсию и вместо него начальником Отдела назначают – представьте себе, кого? – Ксану Аксенчук! Надеюсь, вам все ясно? Теперь она у нас начальник, а Сухоруков с инфарктом лежит в Боткинской больнице.

13 часов 45 минут

В зале кинотеатра «Россия» вспыхнул свет, фильм «Пираты XX века» закончился. Зрители – в основном, 12- и 14-летние подростки – ринулись к выходам из зала, но из 12 широких выходных дверей были открыты только три, да и то лишь на одну дверную створку – так, чтобы зрители могли выходить только по одному и, таким образом, майор Ожерельев смог снова найти Вету Петровну Мигун. Но он и не предполагал, на что способны 1200 подростков, только что посмотревших фильм «Пираты XX века», – в зале поднялся ужасающий свист, топот, подростки забарабанили в закрытые двери ногами и кулаками, а потом – подражая только что гулявшим по экрану пиратам – пошли «на штурм» дверей.

И напрасно взывало к этим подросткам радио, по которому администрация кинотеатра просила ребят успокоиться, под их напором уже гнулись закрытые дубовые двери и в толпе у этих дверей уже раздавались отчаянные крики полузадавленных малышей. Казалось, еще несколько секунд – и толпа, толпа малышей, вырвется из зала, сметая слабые милицейские кордоны.

Но Ожерельев спас положение. Он ворвался в кинопроекторскую будку с криком:

– Начинайте фильм! Начинайте фильм… вашу мать!

Испуганный киномеханик тут же включил кинопроектор и «Пираты XX века» снова появились на экране.

И в ту же минуту точно с тем же напором, с каким они только что штурмовали выходы из зала, подростки устремились назад, в зал, на свои места – с ликующими криками и восторженным свистом. Еще бы! Второй раз и «за бесплатно» посмотреть «Пираты XX века»!

– Но они так никогда и не выйдут из зала, – сказала Ожерельеву младший лейтенант милиции Полина Синицына.

– И пусть! – ответил он. – Зато старуха выйдет. Зачем ей смотреть эту муру второй раз?

Он оказался прав: когда зал угомонился, Вета Петровна Мигун двинулась к выходу. Но теперь она была единственной зрительницей, которая покидала зал, и физиономии толпившихся у выхода переодетых милицейских агентов заставили ее насторожиться. Кто-кто, а Вета Петровна Мигун, бывшая чекистка и жена бывшего первого заместителя Председателя КГБ СССР на столь близком расстоянии безошибочно угадала в этих ребятах что-то родное, гэбэшное. И поняла, из-за кого двери кинотеатра были превращены только что в контрольно-пропускной пункт. Похолодев сердцем и ожидая, что ее сейчас, вот сию секунду арестуют, Вета Петровна медленными шагами прошла через двери на улицу.

Но никто не арестовывал ее, не хватал за руки, не швырял, заткнув рот, в машину. Напряженная, прямая, с гулко ухающим в груди пожилым сердцем Вета Петровна на неживых ногах двигалась по Страстному бульвару прочь от кинотеатра «Россия». И утвердилась в своей догадке – бредя, как в полусне, по бульвару, она боковым зрением разглядела на другой стороне его неказистый «Москвич», который не спеша, но и не отставая, сопровождал ее. Куда-то в низ холодеющего живота упало сердце, и Вета Петровна Мигун познала в эти минуты то предощущение ареста и состояние отчаянной беспомощности простого советского человека перед всесильным КГБ, которыми столько лет наслаждался ее муж генерал Мигун. Вета Петровна не сомневалась, что именно КГБ следит за ней, что, видимо, они уже арестовали того, кто утром подбросил в ее почтовый ящик это проклятое письмо Ани Финштейн, а теперь они схватят и ее, и будут пытать, пытать, пытать об этих злополучных пленках…

«Но почему? Почему они не берут меня сейчас, здесь?!» – билось в ее седой голове.

Она не знала, что сидевший в «Москвиче» майор Ожерельев – сотрудник вовсе не КГБ, а МУРа – тщетно разыскивал в эти минуты по радиостанции своего шефа Марата Светлова и следователя Шамраева, чтобы выяснить тот же вопрос: «Брать или не брать Вету Петровну Мигун?».

В это время

Не в профессиональной фотолаборатории МУРа, не в Институте судебных экспертиз и даже не в Институте криминалистики, а дома у жизнерадостного Белякова, в крошечной каморке – любительской фотолаборатории его старшего сына Алеши – мы со Светловым проявили и печатали пленки, полученные у Пахана и Фиксы. И на мокрых еще листах фотобумаги проступали любопытные документы:

Первое: акт изъятия ценностей на сумму более пяти миллионов рублей на квартире начальника всесоюзного ОВИРа генерала К. Зотова. В том числе изъята вещественная улика – диадема из платины с гравировкой на тыльной стороне «Дорогой Анечке от Гиви».

Второе: протокол допроса начальника ОВИРа К. Зотова – семь страниц этого допроса свидетельствовали о том, что Бакланов изобличил Зотова во взяточничестве: 18 июля 1978 года Зотов за один день оформил выездную визу в государство Израиль Аркадию Борисовичу (Боруховичу) Финштейну, его жене Раисе Марковне и дочери Анне Аркадьевне, получив за это вышеуказанную диадему из платины, три золотых браслета с бриллиантами и восемь мужских и женских золотых перстней с драгоценными камнями.

Третье: фотографии Анны Финштейн, ее матери и отца, изъятые из «Выездного дела А.Б. Финштейн № 56197», а также многочисленные фотографии Ани Финштейн, полученные Баклановым при опросах и допросах всех бывших работников киногруппы «Фронт без флангов».

Четвертое: протоколы допросов бывших соседей и сослуживцев Анны и Аркадия Финштейнов. По этим протоколам можно было судить, что Бакланов безуспешно пытался установить с помощью этих людей: а) где мог Финштейн спрятать коробку с пленками; б) израильский адрес этих Финштейнов. Но в одном Бакланов преуспел: работавшие с Финштейном кинематографисты рассказали ему, что в 1978 году Аркадий Финштейн – отличный радиоинженер и изобретатель – конструировал своему будущему зятю какой-то уникальный мини-магнитофон со сверхчувствительным микрофоном и вообще прирабатывал к своей мосфильмовской зарплате тем, что ремонтировал на дому у друзей и знакомых импортные стереоустановки или оборудовал стерео- и радиоаппаратурой частные автомобили.

Пятое и самое любопытное: рабочий блокнот Бакланова со следующими короткими записями, которые приоткрыли тайну того, какими методами агенты КГБ выслеживали Аню Финштейн в Израиле. Бакланов рассуждал:

«А. Финштейн можно найти:

– по телефонной книге Израиля (сложности: распространенная фамилия, однофамильцы, вероятность изменения фамилии);

– через эмигрировавших в Израиль советских киношников, список взять в Союзе кинематографистов у Бориса Марьямова;

– если она недавно похоронила отца, то на тель-авивском кладбище, у администратора может быть записан адрес родственников усопшего. Кроме того, она должна посещать его могилу;

– Финштейн вывез автомобильные права, следовательно, у него в Израиле могла быть машина. Подкупить чиновника из автомобильной полиции…»

– Н-да! – произнес Светлов, разглядывая фотографии этой Ани Финштейн. – Эта красотка попала в хороший переплет! Они ее из-под земли достанут! Если уже не достали.

С фотографии на нас смотрело удивительно красивое, чистое двадцатилетнее лицо с большими темными глазами, тонким овалом чуть удлиненного лица и большими, едва приоткрытыми губами. Пышные светлые волосы обрамляли это лицо и падали на плечи.

– Похоже, что еще не достали, – сказал я, размышляя над идеей, которая уже больше часа бродила в моем мозгу. – Во всяком случае, ясно, что эти пленки – реальность и что Бакланов, Краснов и КГБ сделали всю мыслимую работу, чтобы их отыскать. Поэтому нам остается одно…

Я вышел из темной каморки-фотолаборатории в комнату, снял с аппарата телефонную трубку и набрал номер ЦК КПСС, Сурена Пчемяна.

– Сурен Алексеевич? Шамраев беспокоит. Мне нужно срочно увидеться с Леонидом Ильичем.

– Насколько срочно? – спросил Пчемян.

– Максимально.

– Хорошо. В 5.30 вечера приезжайте к Спасским воротам, вас встретят.

– А раньше? Раньше нельзя?

– К сожалению нет.

– Хорошо, я буду.

Я взглянул на часы. Было 13 часов 50 минут. В 14.00 мой сын Антон выходит из школы. Я сказал Светлову:

– Мне нужно срочно на Пресню, встретить сына. Подбросишь?

13 часов 58 минут

Проводив гостей и подчиненных, Юрий Владимирович Андропов и Николай Анисимович Щелоков остались наедине. Андропов снял очки и устало протер переносицу и надбровные дуги.

– Странно, что этот Рекунков ерепенится… – произнес Щелоков.

– Похоже, что он тянет время… Конечно, это безобразие, что твой же отдел МУРа работает против нас.

– Это не страшно, – пренебрежительно повел головой Щелоков. – Зато они на виду, да и в отделе есть мои личные осведомители. Наклепали фотороботов и ринулись по больницам. Ничего они не найдут, это пустой номер, так что пусть бегают. Хуже, что эта жидовка куда-то запропастилась в Израиле…

Это прозвучало как ответный укол, намек на то, что андроповская резидентура в Израиле вторую неделю не может найти там какую-то бесхитростную эмигрантку. Но Андропов спокойно сказал:

– Она уже не в Израиле, она в Европе. Мои люди установили в порту Бен Гурион, что она 17-го вылетела в Рим рейсом компании «Аир Итали», и билет у нее был только до Рима. Нам это только на руку: из Европы ее куда легче вывезти в Союз, чем из Израиля… – он взглянул на часы и, повернувшись в кожаном кресле, открыл дубовые створки книжного шкафа. За створками, на полке, стоял большой, новейшей марки западногерманский радиоприемник «Грундиг». Приемник был уже настроен на нужную волну, и, едва Юрий Владимирович нажал блестящую металлическую клавишу, как приемник откликнулся позывными американской радиостанции «Свобода», заглушаемыми монотонным и надсадным воем глушилок. Сквозь этот вой послышался мужской баритон:

– Говорит радиостанция «Свобода»! Говорит радиостанция «Свобода»! Вы слушаете нашу передачу на волне 19 и 7 десятых метра. У микрофона Олексо Боярко и Мила Карева. Передаем последние известия. Москва…

Тут голос диктора напрочь пропал под воем глушилок, но Юрий Владимирович набрал на селекторе внутренний номер и негромко распорядился в микрофон:

– Кочаров, прекрати глушение…

И в ту же секунду вой глушилок исчез, и сильный, чистый, хорошо поставленный голос диктора самой враждебной радиостанции заполнил кабинет Председателя КГБ:

– …Советское телеграфное агентство «ТАСС» сообщило, что вчера в возрасте 79 лет умер главный идеолог Кремля, Секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов. Западные советологи обращают внимание на то, что это уже вторая смерть в Кремле за последние несколько дней. Как известно, 19 января ушел из жизни первый заместитель Преседателя КГБ генерал Сергей Мигун. Аккредитованные в Москве иностранные корреспонденты связывают смерть Мигуна с массовыми арестами лидеров советской левой экономики, которые происходят последнее время в СССР. Сообщают также, что арестован близкий друг дочери Брежнева Галины, некто Борис Буранский по кличке Цыган, подвергается допросам сама дочь Брежнева Галина, а его сын, первый заместитель министра внешней торговли СССР Юрий Брежнев, уже несколько дней не появляется в своем кабинете. Полагают, что они находятся в тесной связи с деятельностью подпольных хозяйственных мафий, и генерал КГБ Мигун был инициатором этих разоблачений, что вызвало гнев Михаила Суслова и Леонида Брежнева. В Москве циркулируют слухи, что после острого разговора на эту тему с Михаилом Сусловым, Мигун покончил жизнь самоубийством, и этим объясняют тот факт, что некролог Мигуну, члену ЦК КПСС и близкому родственнику Брежнева, подписали всего четыре члена Политбюро, но не подписали ни Брежнев, ни Суслов, а тело бывшего члена советского правительства и второго хозяина КГБ захоронено на неправительственном кладбище. Теперь сообщается, что главный кремлевский идеолог и блюститель чистоты кремлевских риз Михаил Суслов ненадолго пережил генерала, который осмелился вскрыть коррупцию в верхах советского руководства. Варшава…

– сменил диктора женский голос.

Андропов снова нагнулся к селектору и негромко приказал:

– Кочаров, дальше можешь глушить. Это раз. Второе. Видимо, то же самое сегодня скажут по «Би-Би-Си» и «Голосу Америки». Эти сообщения не глушить.

И откинувшись в кресле, не без гордости взглянул на Щелокова. А эфир тем временем снова заполнило шумом глушилок, сквозь который враждебное радио пыталось сообщить русским слушателям об очередной волне арестов в Польше.

– Красиво… – не без зависти произнес Николай Анисимович Щелоков.

– Это только начало, – сказал Андропов. – Мы им еще что-нибудь интересное подбросим. Особенно про Галю и этого Цыгана. Они это любят. А под этим соусом и отец ее выглядит не лучшим образом. А?

Негромкий голос секретаря доложил:

– Обед накрыт, Юрий Владимирович.

– Пойдем пообедаем, – поднялся Андропов и повел гостя в задние комнаты кабинета, где была еще столовая и покои для отдыха.

Из двух окон столовой тоже открывался вид на Кремль и на многолюдную площадь Дзержинского. На обеденном столе, застеленном белой льняной скатертью, был накрыт обед на две персоны. В красивой супнице из чешского фарфора – горячий борщ, в фарфоровой же салатнице – свежие овощи, на нескольких тарелках, тарелочках и вазочках – закуска и черная икра. И в центре стола стояли запотевший графинчик холодной водки «Джонни Волкер», советский нарзан и американская содовая. Белоснежные льняные салфетки были рулончиками заправлены в серебряные кольца и лежали рядом с серебряными приборами.

Андропов подошел к столу, налил себе в хрустальную рюмку «Джонни Волкер» – совсем немножко, на донышко. С тех пор, как врачи определили у него диабет, он уже не мог пить так, как в молодости, но многолетняя любовь к «Джонни Волкер» была выше медицинских предписаний. С рюмкой в руке он отошел к окну, сказав гостю:

– Распоряжайся…

Щелоков налил себе водку из графина, положил в свою тарелку малосольный огурчик, а на хлеб – ложку черной икры – первую закуску под первую стопку водки. Он знал, что Андропов будет пережидать у окна, пока он выпьет и съест то, что самому Андропову запретили есть и пить врачи. Этот диабет, подумал Щелоков, породнил Андропова с Сусловым даже внешне – из пышнощекого партийного вундеркинда Андропов превратился в сурового аскета со впалыми щеками. Но вслух Щелоков сказал:

– Все-таки я думаю, что после смерти Суслова нам лучше пока отступить.

– А, собственно, от чего отступать? – усмехнулся Андропов. – Мы с тобой и не наступали. Мы чисты перед Брежневым и партией. Операцию «Каскад» ты начал по приказу Суслова. Он приказал – ты выполнил. А что эта операция окончилась смертью Мигуна – это не твоя вина, это Суслов очистил партию от взяточника. И вообще при смене власти многое придется почистить. За последние 18 лет партийный аппарат действительно превратился в касту взяточников. Для них эпоха Брежнева – просто золотой век. Что бы там ни говорили о Сталине, но при нем партийные должности не продавались. А сегодня в Азербайджане должность секретаря райкома партии можно купить за 120 тысяч рублей. Мы с этим покончим, как только придем туда… – он кивнул за окно, на Кремль. – Не сразу, конечно, но… Сначала нужно будет дать народу чуть-чуть передохнуть – продуктов подбросить в магазины, пусть даже из военных складов. И какие-нибудь мелкие экономические реформы… А главное, чтоб народ понял, что к власти пришло, наконец, честное правительство, которое покончит с воровством и взяточничеством в партийном аппарате. И тут нам очень помогут западные радиостанции. Уже помогают, мы их снабжаем информацией, каждый день подбрасываем что-нибудь остренькое. А этим западным станциям народ у нас верит больше, чем своим…

Он умолк. За окном, за белой рябью снегопада, перед ним был Кремль – совсем недалеко, каких-нибудь три квартала, просто рукой подать. И глядя на этот Кремль своими серо-голубыми глазами, Андропов чуть пригубил «Джонни Волкер».

В это время

Школьный звонок был слышен даже на улице, а спустя минуту шумная ватага подростков вывалила из пятиэтажного здания школы, словно варварская орда. Гиканье, крики, чехарда, швыряют друг в друга снежками, толкают девчонок в снег, сбивают друг с друга шапки-ушанки. Сквозь эту орущую, хохочущую и гикающую толпу шли, пригнув спины и укрыв головы от града снежков, четверо мальчишек, а ватага четырнадцатилетних подростков забрасывала их увесистыми комьями снега и ледышек, била портфелями по плечам, кто-то с разбегу толкнул одного из них в сугроб, а среди нападающих я увидел своего сына Антона. С криком: «Бей жидов!» он подставил одному из этих ребят подножку, и тот под хохот окружающих неуклюже ткнулся лицом в снег.

Я рванулся к сыну, с силой схватил его за шиворот:

– Ты что делаешь?!

– А чего они Голанские высоты забрали, паскуды?! – сказал он и, рванувшись, вывернулся у меня

– Кто – они? – спросил я.

– Кто-кто! Жиды!

Я оторопело смотрел на своего сына. Может быть, впервые я увидел, что передо мной стоит почти взрослый парень, которому уже не надерешь уши и не всыпешь ремня. Он смотрел на меня исподлобья, хмуро. А ватага школьников пронеслась мимо нас к выходу из школьного двора, подталкивая еврейских мальчишек: «Катитесь в свой Израиль!»

– Подожди, – сказал я сыну. – А ты-то кто? Ты же сам частично еврей.

– Я не еврей! – зло, с ожесточением выкрикнул он мне в лицо.

И оглянулся – не слышит ли кто наш разговор.

– Постой, успокойся, – сказал я сыну, пытаясь и сам взять себя в руки. – Твоя бабушка, моя мама, была еврейкой. И, значит, я наполовину еврей, а ты – ну, скажем, на четверть. А кроме того…

– Я не еврей, и ты не еврей! – перебил он. – У тебя жена была русская и все твои любовницы русские! Ты спишь с русскими, ты живешь в России, ты говоришь и думаешь по-русски. Ты знаешь хоть одно еврейское слово?! Может быть, ты по ночам учишь иврит?

– Ну, в принципе, я хотел бы знать еврейский язык…

– А я не хочу! – снова перебил он. – Ни еврейский язык, ни свою бабушку-еврейку! Я русский! У меня мать – русская! И я хочу быть русским!!

– Пожалуйста, никто тебе не запрещает. Ты можешь считать себя русским и любить Россию. Я тоже люблю Россию. Но зачем же быть антисемитом? Это далеко не национальная русская черта. У меня полно русских друзей, и никто из них не бьет меня за то, что я наполовину еврей.

– Будут бить, – сказал он. – Вот посмотришь! Зачем ты пришел? Познакомить меня с твоей очередной Ниночкой? Или ты хочешь предложить мне сделать обрезание?

Я молча смотрел ему в глаза. В них были затравленное мальчишеское остервенение и слезы.

– Хорошо, – сказал я; нагнувшись, поднял с земли облепленный снегом камень, протянул Антону. – Возьми и брось в меня. Я ведь жид. Ну! Смелей! Назови меня жидовской мордой. Что ты стесняешься?

Он повернулся и пошел от меня прочь. Я стоял, держа в протянутой руке камень, и смотрел ему вслед. Сын, СЫН уходил от меня по хрустящему под ногами московскому снегу.

– Антон!!! – крикнул я.

Он не оглянулся, только ускорил шаг.

Мне стало ясно, что эти сусловы, андроповы, щелоковы, маленины и красновы не только убили мою жену, они отняли у меня сына.

И пока они ломали его душу, я им прислуживал и продолжаю служить верой и правдой…

Я с силой запустил камень в какой-то сугроб. И первой мыслью было – оглушить себя стаканом водки.

На улице, за воротами школьного двора стояла машина Светлова. Когда я подошел к машине, Марат сказал:

– На тебе лица нет. Что случилось?

– В кабак! – ответил я. – В любой кабак поблизости!

В это время

Из рапорта следователя В. Пшеничного бригадиру следственной бригады И. Шамраеву:

…Медсестра районной поликлиники № 49 Дина Темногрудова показала при опросе, что 19 января с.г. примерно в 17 часов с минутами в филиал медсанчасти на станции метро «Арбатская», где она работает по совместительству, неким полковником милиции был доставлен молодой человек со сквозным пулевым ранением в правое бедро. Потерпевший потерял много крови и был слаб. Дежурный врач Левин сделал первичную обработку раны, а Д. Темногрудова наложила временную повязку, после чего потерпевший в сопровождении все того же полковника милиции отбыл, по их словам, в Институт скорой помощи имени Склифосовского, куда им выписал направление врач С. Левин.

На предъявленных Д. Темногрудовой фототаблицах свидетельница опознала потерпевшего в фотороботе-портрете, созданном по описанию несовершеннолетней свидетельницы Екатерины Ужович…

14 часов 17 минут

Видя, что никто ее не хватает и не арестовывает, Вета Петровна Мигун несколько успокоилась. Память о чекистских делах ее юности вернулась к ней и, не меняя ритма своего шага и никак не показывая, что она засекла эту слежку, Вета Петровна принялась рассуждать. О том, чтобы бежать, скрыться от агентов КГБ, не может быть и речи. Стоит ей уйти сейчас от слежки – это дело нехитрое, в свое время ее обучал этому сам Бородин, учитель Абеля и Рихарда Зорге, – как эти гэбэшники перекроют все аэропорты и вокзалы, и ей не сесть ни на самолет, ни в поезд…

Вета Петровна мысленно искала лазейку в системе, построению которой ее муж и она сама отдали всю жизнь. И она пришла к горькому выводу, что за эти десятилетия система была продумана и отработана без изъянов.

Оставалось лишь одно – повернуться и пойти им навстречу. Пусть берут, пусть арестуют – лишь бы кончилась эта истягивающая душу неизвестность.

И в эту минуту Вета Петровна вспомнила о Прокуратуре. Ведь это из Прокуратуры приходил к ней недавно следователь. Как его фамилия? Черт, она не помнила фамилию следователя, который по приказу Брежнева расследовал обстоятельства смерти ее мужа. И вообще, она, практически, выставила его из своей квартиры. Но сама-то Прокуратура где-то здесь, рядом, на Пушкинской улице. Только не выдавать волнение, только не менять ритма своих шагов, не спешить, не бежать, не оглядываться – так учил Бородин. Спокойно. Пока тебя не взяли, пока не зажали руки наручниками, – ты еще хозяйка ситуации.

Вета Петровна свернула направо. Всего два квартала отделяли ее от Прокуратуры Союза, но эти два квартала в сопровождении все того же следующего за ней «Москвича» стоили ей, быть может, десятка прожитых лет.

В 14 часов 28 минут Вета Петровна Мигун, проходя по Пушкинской улице мимо дома № 15-А, вдруг рывком метнулась в сторону, к высоким желтым деревянным дверям Прокуратуры, ухватилась за бронзовую дверную ручку, толкнула дверь в Бюро пропусков и, буквально падая, сказала дежурному лейтенанту милиции:

– Я – жена Мигуна. Мне нужен следователь, который…

15 часов 40 минут

Из рапорта следователя В. Пшеничного:

…врач филиала медсанчасти при станции метро «Арбатская» Сергей Левин опознал на предъявленном ему портрете-фотороботе мужчину, который 19 января с.г. примерно в 17 часов с минутами обращался за неотложной помощью в связи со сквозным огнестрельным ранением в бедро. Левин сообщил приметы полковника милиции, который сопровождал раненого: высокий брюнет, примерно 50 лет, сутулится, глаза карие, нос с горбинкой. По словам С. Левина, вышеописанный полковник запретил ему зарегистрировать раненого в книге регистрации, не предъявил свое милицейское удостоверение и пренебрежительно отнесся к предложению Левина выписать направление в Институт Склифосовского.

Проверкой регистрационных книг и тщательным опросом всего медицинского персонала Института скорой помощи имени Склифосовского установлено, что ни 19, ни 20, ни 21 января к ним не поступил ни один мужчина с пулевым огнестрельным ранением в область правого бедра.

Несмотря на то, что след раненого преступника в настоящий момент фактически потерян, прихожу к заключению, что:

поскольку медсанчасть станции метро «Арбатская» расположена вблизи улицы Качалова, где в доме № 36-А произошло убийство генерала Мигуна, и в связи с тем, что раненый потерял, по словам врача Левина, много крови, злоумышленники были вынуждены по дороге в неизвестную нам еще больницу обратиться в эту медсанчасть за неотложной помощью.

Вверенная мне группа оперативно-следственных работников МУРа продолжает поиски преступника в московских и подмосковных больницах.

Врач Сергей Левин и медсестра Дина Темногрудова доставлены в НТО МУРа для создания фоторобота-портрета полковника милиции, который сопровождал раненого…

16 часов с минутами

В кинозале НТО Женя Тур, доктор Сергей Левин и медсестра Дина Темногрудова компоновали на киноэкране фоторобот-портрет полковника милиции, который 19 января вечером сопровождал раненого.

В полумраке зала дремал в кресле Валентин Пшеничный. По-моему, это был его первый отдых за все дни нашего следствия. Я и Светлов стояли у двери и вглядывались в возникающее на экране темноволосое лицо с носом горбинкой, тонкими ноздрями, низкими надбровными дугами и жесткой поперечной складкой на подбородке.

– Олейник, – шепнул мне на ухо Светлов. – Полковник Олейник, одно лицо.

Я кивнул ему и подошел к креслу Пшеничного. Очень не хотелось его будить, но пришлось. Я тронул его за плечо, и он тут же встрепенулся, вскинул на меня свои запавшие от усталости голубые глаза. Я подсел к нему, сказал негромко, чтобы слышал лишь он один:

– Валя, когда будет готов портрет, – никому не показывать и не тиражировать. Отдашь мне и сам поедешь домой спать.

– Но я же еще не нашел преступника…

– Ты его уже нашел. Только трогать его пока нельзя. Заканчивай здесь, сдай мне портрет и иди спать. Это приказ. Мне нужно, чтоб ты выспался.

Он кивнул, и мы со Светловым вышли из кинозала. По пустому коридору НТО, который одновременно был музеем криминалистики МУРа – здесь в стеклянных витринах и шкафах стояли самые различные экспонаты – трофеи МУРа в борьбе с преступным миром, – мы с Маратом шли в другое крыло здания, в 3-й отдел МУРа, мимо разнокалиберных пистолетов, финок, кастетов, обезвреженных мин, самопалов, отмычек, капканов, удушек, аэрозольных баллончиков с уже испарившейся отравляющей жидкостью, динамитных зарядов без взрывателей и взрывателей без динамита.

– Выбирай, – усмехнулся Светлов, показав на эти экспонаты. – У меня еще в камере вещдоков такого барахла до фига.

– Выберу, – ответил я. – Когда срок придет.

Свернув за угол коридора и пройдя через ряд дверей и переходов, мы оказались совсем в другом мире – среди привычного будничного муровского мата, телефонных звонков, грохота сапог и густого запаха табака. А в дежурке-предбаннике светловского кабинета мы застали странную картину: чуть не половина оперативников состава 3-го отдела, то есть человек двадцать офицеров, сгрудились вокруг стола со «Спидолой», которая вещала чистым, не прерываемым глушилками голосом:

…Аккредитованные в Москве западные корреспонденты сообщают, что генерал Мигун, первый заместитель Председателя КГБ, был инициатором арестов лидеров левой экономики и разоблачений связей с ними дочери и сына Леонида Брежнева, что вызвало гнев Михаила Суслова и Брежнева. По слухам, Мигун покончил жизнь самоубийством, после…

– Что это такое? – спросил, нахмурившись, Светлов.

– Это «Голос Америки», Марат Алексеевич, – сказал капитан Арутюнов.

– Я сам слышу, чей это голос. Что это значит, я у вас спрашиваю?!

– Это значит, что сначала мы вкалывали на Отдел разведки и «Каскад», сейчас – на Прокуратуру, а все лавры за разоблачение левой экономики достаются КГБ. Ведь это вся страна слышит – усмехнулся капитан Ласкин. – И самое интересное, что именно это сообщение никто не глушит…

Словно иллюстрируя его слова, в эфире прозвучало:

…полагают, что смерть Суслова обострит борьбу за власть в одряхлевшем кремлевском руководстве.

Женева. В Женеве происходят совещания Александра Хейга с…

– мощный шум глушилок тут же покрыл голос заморского диктора.

Ласкин и все остальные красноречиво посмотрели на меня и Светлова.

– Выключи, – приказал Светлов Арутюнову. Затем, в разом наступившей тишине, он прошелся по дежурке и сказал:

– Братцы! Мы никогда не лезли в политику и не лезем. Мы – сыскные ищейки, уголовный розыск. Если где-то убили человека, мы должны найти убийцу – вот и все. Лично я поэтому работаю в МУРе, а не где-то в другом месте. Поэтому давайте делать свое дело, и нечего нам, муровцам, слушать эти «вражеские голоса», – от них только бессонница по ночам. Нам поручено найти убийцу Мигуна – и надо найти. За это нам деньги платят…

– Но выходит, что мы работаем против КГБ… – сказал Колганов.

– Или Отдела разведки. И это наше собственное министерство! – добавил Арутюнов.

– Ясно же, что это убийство – их работа… – выкрикнул еще кто-то.

– Тихо! – шарахнул по столу раненой рукой Светлов и скривился от боли. – Падла-а!… – Но тут же выпрямился: – Мне плевать – КГБ или МВД! Мы выполняли задание, и в ходе этой работы какая-то гнида убила нашего человека – Нину Макарычеву, которая еще вчера работала с нами и поила нас тут чаем. Для меня это значит, что убили одного из нас – тебя или тебя! А если мы уже знаем, что ее убийца и убийцы Мигуна – одна компания, то что? Замнем это дело? И пусть нас свои же шарахают из-за угла, кому не лень – КГБ, Отдел внутренней разведки, потом ОБХСС и ГАИ начнут – да?

Все молчали.

– Короче, – произнес, остывая, Светлов. – Вы взяли след этого раненого – вот и дуйте по нему. И чтобы через 24 часа…

– След потерян, – перебил Ласкин.

– Глупо искать его по больницам, – хмуро сказал Арутюнов.

– Если его прячет от нас ГБ или Отдел разведки, то черта лысого найдешь, – произнес Колганов.

– Надо найти! – сказал Светлов.

– Ка-ак?! – воскликнул Арутюнов.

– Мозгами, – ответил Светлов. – Если бы я хотел тебя спрятать от ГБ, куда бы я тебя засунул?

Арутюнов пожал плечами.

– Мало ли… В тюрягу…

– Есть еще одна версия, – произнес с порога появившийся в двери Тарас Карпович Венделовский. – Под Москвой, в Подольске, есть два госпиталя для раненых в Афганистане. Один – офицерский, другой – солдатский. Там по тыще человек лежит и все с пулевыми ранениями.

За его спиной стояли Вета Петровна и Ожерельев.

16 часов 25 минут

Едва Вета Петровна Мигун убедилась в том, что ей не грозят допросы и пытки в КГБ и все ее страхи были напрасны, она разительно изменилась. Среди будничной суматохи муровских коридоров, тяжелых, но не имеющих лично к ней отношения, шагов конвоиров, густого мужского мата, офицерских мундиров, телефонных звонков, криков и запаха табака она ожила, выпрямилась, даже помолодела, словно попала в свою боевую чекистскую юность.

И в кабинет Светлова она вошла следом за мной легкой, свободной походкой, уселась перед столом, закурила и сказала:

– Я могу дать вам ценную информацию. Очень ценную. Не только об убийстве Мигуна, а еще важней. Такую, что, может быть, Брежнев даже у власти останется. Но – при одном условии. Если на «Мосфильме» возобновят съемки фильма «Незримая война» по книге Мигуна «Мы вернемся» и, конечно, с гарантией, что этот фильм выйдет на экран. – И с этими словами она выложила из своей сумочки журнал «Знамя» № 5 за 1981 год. – Повторяю, у меня в обмен есть очень ценная информация.

Я посмотрел ей в глаза и сказал:

– Если вы имеете в виду письмо Ани Финштейн, то эту информацию вы нам уже дали.

– То есть? – удивилась она.

Я вытащил из кармана аккуратно сложенный в конверт лист бумаги, на который были наклеены клочки письма Ани Финштейн, и показал ей:

– Вета Петровна, в другом месте – не будем уточнять, в каком – за это письмо вам бы пришили нелегальную связь с заграницей. И уже не помогло бы, что вы – родственница Брежнева. Я не буду этого делать. И я даже не стану выспрашивать у вас, как называл ваш муж эту Аню Финштейн – «Антоша», «Анюта», «Анна» или просто какой-нибудь кличкой. Это любопытно, но несущественно, я могу это выяснить у режиссера картины, оператора или вообще не выяснять. Все, что меня интересует, да и то чисто психологически, это личность ее жениха Гиви Мингадзе. Конечно, скоро он и сам мне о себе расскажет, но предварительные данные мне бы не помешали.

Она подавленно молчала.

– Ну как? – спросил я. – Может, чаю попьем? Вы есть не хотите?

– Хочу… – сказала она негромко. И спросила с отчаяньем: – А как же фильм?

Я пожал плечами:

– Я не министр культуры, – и выглянул из кабинета, попросил дежурного старшину: – Старшина, притащите пару бутербродов из столовой и два стакана крепкого чая. Вот деньги.

– При чем тут министр культуры! – в сердцах сказала Вета Петровна. – Это не он решает, это решают в ЦК. Но какая разница – по Мигуну фильм или по другому писателю? А для меня в этих фильмах теперь вся жизнь! Если будут делать это кино – я для вас в лепешку разобьюсь, честное слово! А Брежнев пусть правит – черт с ним! Конечно, я могла отнести это письмо Андропову и с ним договориться, но… я уверена, что весь «Каскад» и смерть Мигуна – это его рук дело. Не могла же я пойти к убийце!

– Все, что я могу вам обещать, – поговорить об этом в ЦК сегодня вечером. Но без всяких ультиматумов.

В дверь, постучав, вошел дежурный старшина, неся на подносе тарелку с бутербродами и два стакана чая. И у меня сразу кольнуло сердце – еще вчера с этим же подносом сюда входила Ниночка…

Рассказ Веты Петровны, жены Мигуна

– Гиви Мингадзе… В 75-м году Галя Брежнева привела к нам в гости двух полунищих забулдыг – Бориса Буранского и этого Гиви Мингадзе. Где она их подобрала – не знаю. Кажется, в каком-то ресторане, где этот Буранский пел цыганские песни. Этим забулдыгам было лет по тридцать, а Гале тогда было сорок пять, но она влюбилась в этого цыганского певца по уши! А Гиви… Что ж, я должна сказать, что это был очень остроумный и легкий молодой человек. Шалопай без особых занятий, но в карты играл превосходно. А Сергей Кузьмич заядлый преферансист, это вы знаете. Короче, этот Гиви стал его постоянным партнером по игре в преферанс, а играли, в основном, на квартире у Яши Брежнева, брата Леонида. Яша был металлургом когда-то, инженером по металлургии, но вышел на пенсию и сел писать мемуары, да играл в карты. Они же оба любят мемуары писать – что Леонид, что Яков. Только за Леонида журналисты пишут, а Яков сам кропал, но дело не в этом. Этот Гиви так подружился с Яковом – просто своим человеком стал в семье. И устроил такую коммерцию на этом знакомстве: брал от всяких жуликов взятки и с помощью Якова Брежнева устраивал их на высокие должности. Что стоило Якову Брежневу снять трубку и позвонить какому-нибудь министру да сказать тому: «Это Яков Брежнев говорит. Слушай, у меня тут есть хороший человек, очень толковый, друг нашей семьи, а у тебя вроде есть свободная должность директора пивного завода в Ленинграде. Брат бы сам позвонил, да ему некогда, сегодня заседание Политбюро…» И все – такого звонка было достаточно, кто же откажет брату Генерального Секретаря ЦК! Но Сергей Кузьмич ничего не знал об этом, это все у него за спиной, а так-то – ну, играют они по вечерам в карты и все. Галя своего Цыгана в Большой театр устроила, а этот Гиви вроде при Якове Брежневе, мемуары ему помогает писать. И однажды увидел на книжной полке у нас книгу Сергея Кузьмича «Фронт без флангов». Сергей Кузьмич ее еще в пятидесятых годах написал, когда мы в отпуск с ним на Валдай ездили. То есть, ну, в общем, мы ее вмеcте с ним писали – про наши фронтовые годы.

Переделали кое-что, досочинили и придумали себе общий псевдоним – «Семен Днепров». Чтоб не было сплетен, что руководитель КГБ пользуется своей властью и свои мемуары печатает. Короче, взял Гиви эту книжку почитать и через три дня приводит к нам какого-то своего приятеля, режиссера с «Мосфильма» Игоря Фростева. И тот нам стал рассказывать, какой замечательный фильм о работе чекистов можно сделать по этой книге. Так закрутилось это кино. Были, конечно, всякие сложности. Например, артист Вячеслав Тихонов – вы его знаете, он в «Войне и мире» князя Болконского играл – так он отказался играть главную роль. А там главный герой – чекист, командир отряда СМЕРШа, ну, то есть, сам Сергей Кузьмич имелся в виду. Фростев – к Мигуну, так, мол, и так: Тихонов отказывается играть главную роль, даже на кинопробу не приехал. Сергей Кузьмич человек не гордый был – сам позвонил этому артисту, пригласил его в КГБ и объяснил, что органы возлагают на него большие надежды – нужно создать положительный образ советского чекиста. Ну, Сергею Кузьмичу трудно отказать, вы сами понимаете! К тому же Тихонову сразу прекрасную квартиру выделили… Короче, так собрали лучших артистов, и я целиком с ними в эту работу ушла. Сначала мы сделали «Фронт без флангов», потом вторую серию – «Война за линией фронта», потом третью начали – «Незримая война». И меня эта работа целиком поглотила и примирила с тем, что… ну, что у нас с Сергеем Кузьмичем семейные отношения давно развалились. Развод он не хотел оформлять, а просто жил с этой… как ее?., ну, в общем, у него была женщина, я знала. Но у нас в Политбюро не любят, когда кто-то из членов правительства разводится и женится на молодых, вы же знаете. Короче, он жил на две семьи – со мной чисто товарищеские отношения, а где он бывал все остальное время – меня не касалось. Мы на эту тему вообще не разговаривали. Я увлеклась кинематографом и, между прочим, мы с Сергеем Кузьмичем за эти фильмы ни копейки не получили – весь гонорар пожертвовали в фонд помощи детям Вьетнама. Чтобы в ЦК не говорили, что мы на кинематографе наживаемся. И, между прочим, на съемках второго фильма в начале 78-го года Гиви Мингадзе познакомился с нашей монтажницей Аней Финштейн. Это была очень красивая девочка – еврейка с огромными глазами, вот такие волосы до спины, Эсфирь, принцесса! Мигун ее так и называл, кстати. Но… Этот Гиви оказался негодяем. За все добро, что мы ему сделали, и особенно Яков, – он нам по-черному отплатил. Он спрятал на квартире у Якова Брежнева магнитофон и два месяца этот магнитофон записывал там все разговоры. А ведь туда и Брежнев приходил, и Устинов, и Галя, и Юра Брежневы. Ну, Сергей Кузьмич его разоблачил, конечно. Отнял пленки и отдал Брежневу. А самого Гиви мы пожалели – Боря Буранский за своего друга у Мигуна в ногах валялся, вот мы его и пожалели. Вместо того, чтобы расстрелять негодяя за политическую диверсию, оформили ему десять лет по валютному делу. А теперь оказывается, что у него не все пленки тогда отняли, а какие-то черновые пленки были у отца этой Ани Финштейн… Но Сергей Кузьмич не получал от нее никакого письма – это точно, он бы мне сказал…

– Это письмо перехватила цензура и доставила в КГБ, – сказал я Вете Петровне.

– Ну видите! Так вот какие пленки они у меня дома искали. Но те пленки давно у Брежнева. Он из-за них своего брата уже три года на даче под домашним арестом держит. А они их у нас искали, идиоты!

Я усмехнулся:

– Вета Петровна, вы рассказали только часть правды. Если у вас были товарищеские отношения с вашим мужем, то вы не можете не знать, что Гиви Мингадзе и Борис Буранский в 76-м году по приказанию Мигуна сожгли в гостинице «Россия» весь штаб Отдела разведки МВД СССР. А кроме того, вы наверняка знаете, откуда такое совпадение: Гиви Мингадзе был арестован 17 июля 1978 года, и в этот же день умер от инфаркта Федор Кабаков, а через день Суслов слег в больницу. Это по их заданию Гиви записывал семейные разговоры Брежнева?

– Об этом я ничего не знаю, – сухо сказала Вета Петровна.

В это же время

В соседнем кабинете Марат Светлов «распекал» капитана Арутюнова:

– Изверг! Такую грандиозную идею – и при всех ляпнул! Ты же понимаешь, что мы все у них под колпаком! За каждым нашим шагом следят и стучат если не Краснову, то Щелокову! Мы их переиграть должны, переиграть у них же на виду! А ты!… Это же так просто – спрятать этого раненого в отдельном боксе тюремной больницы, куда никакой следователь, даже я, не могу войти без пропуска! Ох ты, сукин сын, армянская голова! – живые глаза Светлова блестели азартом. – Значит, так! Поручаю лично тебе, но чтоб ни одна живая душа не знала, даже Пшеничный! Завтра с утра берешь за шкирку городскую санэпидстанцию, трех врачей, и по-тихому объясняешь им задачу: во всех тюремных больницах устроить санитарную проверку. На чуму, на холеру, на вшивость, на дизентерию, на триппер – это меня не касается, это они сами пусть придумывают. Важно, чтобы они обошли все больничные палаты в тюремных медчастях и осмотрели всех больных. И если среди них нет этого раненого, значит – он может быть в областных тюрьмах, и делаешь проверку там. Только сам ни в одну тюрьму носа не суй, чтоб не спугнуть зверя, понял? А Пшеничный со своей бригадой пусть лазит по больницам, и Венделовский – по госпиталям. Для прикрытия, для отвода глаз… – Светлов взглянул на ручные часы и спросил у Арутюнова без всякого перехода: – Слушай, ты не знаешь, во сколько в «Национале» собираются валютные 6…ди?

17 часов 40 минут

– Может, рюмку коньяка для храбрости? – предложил мне Чанов перед дверью брежневского кабинета.

– Нет. Нарзан я бы выпил…

– Нарзан там, у Леонида Ильича в кабинете. Пошли.

Генерал Жаров еще раз похлопал меня по карманам брюк и пиджака, приговаривая: «Не обижайся, порядок такой. Это у нас партийный ритуал! Тебя не обыщешь, другого не обыщешь, а там, глядишь… Прошу!» – и сам открыл перед нами дверь в кабинет.

Просторный, тепло натопленный кабинет тонул в рубиновом полумраке. За окнами, совсем близко, в каких-нибудь 50 метрах ярко горела на Спасской башне рубиновая звезда, и это ее свет красил брежневский кабинет рубиново-красными отблесками, в которых тонули и обстановка, и маленькая дежурная настольная лампочка тоже под красным, в тон рубиновой звезде, абажуром. В этом единственном пятне света сидел за письменным столом круглолицый седой крепыш с розовым от света лампы лицом и мокрыми губами – Константин Черненко. Он что-то писал – молча, старательно, быстро. А у окна, в кресле-качалке спал Леонид Ильич Брежнев – завернутый в клетчатый плед, с безвольно обмякшим во сне мясистым лицом. Он дышал открытым ртом, старческий подбородок висел над краем шерстяного пледа. На коленях у него дремал рыжий котенок, держа лапами его маленькую пухлую руку.

Неслышно ступая по толстому ворсистому ковру, Чанов кивнул на ходу Черненко, подошел к Брежневу, постоял над ним, слушая дыхание, потом взял от стены стул и поставил этот стул напротив Брежнева, в двух шагах от него. И кивнул мне на этот стул. Я сел. Все так же хозяйски, молча, Чанов открыл в этом красном полумраке какой-то стенной шкаф, который оказался холодильником, вытащил бутылку нарзана и налил мне минеральную воду в фужер. Звук булькающей и шипящей минеральной воды разбудил Брежнева.

– А? – встрепенулся он знаменитыми на весь мир густыми черными бровями. Потом взглянул на меня с интересом и пожевал со сна губами. – Ты кто?

– Это следователь Шамраев Игорь Иосифович, – сказал ему Чанов.

– Здравствуйте, – брякнул я, не зная, с чего начать, и мой голос прозвучал излишне громко в тишине этого кабинета. Испуганный котенок хотел спрыгнуть с колен Брежнева, но он удержал его и произнес врастяжку:

– Это… сейчас… от тебя… зависит – здравст… здравств… здравствовать мне… или в постель ложиться…

Его нижняя челюсть двигалась с видимым усилием, словно что-то мешало ей сомкнуться с верхней, и оттого длинные слова проходили через этот рот с трудом, почти без согласных, но глаза Брежнева смотрели на меня цепко, в упор:

– Ну? Что с Мигуном?… Его убили?

Я произнес:

– Леонид Ильич, я должен говорить с вами наедине.

Сидевший в глубине кабинета за письменным столом Черненко удивленно вскинул лицо, а Брежнев сказал мне:

– Не бойся… Здесь… все свои…

– Я могу выйти, – сказал Чанов.

– Леонид Ильич, есть факты, которые я могу сказать только вам и без свидетелей. Это мой долг следователя, – сказал я и повернулся к Черненко. – Извините, Константин Устинович.

– Ну, раз долг… – Брежнев сделал короткий жест мягкой рукой, чтобы Чанов и Черненко вышли, и спросил у меня с усмешкой: – И кота убрать?

Я отпил минеральную воду, Чанов и Черненко вышли.

– Так… – сказал Брежнев, не двигаясь в кресле. – Ты выяснил… кто… его… убил?

– Да.

– Анд… Анд… Андропов? – его нижняя челюсть все же преодолела это трудное сочетание согласных.

– Я могу оперировать только фактами, Леонид Ильич, – я открыл свою папку, вытащил фоторобот – портрет раненого. – Этого человека Мигун ранил в момент самообороны. А этот, – показал я второй фоторобот – портрет полковника Олейника, – сопровождал раненого от дома Мигуна в больницу.

И неожиданно при виде этих конкретных документов-фотографий Брежнев совсем не по-инвалидски, не по-старчески, а как-то живо, энергично подался ко мне от спинки своего кресла и спросил без пауз, без трудностей с челюстью:

– Чьи это люди?

– Раненого я еще не знаю, а второй – полковник Олейник из Отдела разведки МВД.

– Арестован? – выстрелил он вопросом, и даже «р» прозвучало ясно, коротко.

– Нет еще, Леонид Ильич. Рано.

– Что значит рано? Я тебе дал срок до третьего числа…

– Леонид Ильич, дело не столько в том, кто конкретно убил, сколько в том, почему убили…

– Нет! – перебил он жестко. – Именно – кто убил и чей выполняли приказ? Щелокова? Суслова? Андропова? Гришина? Кириленко? Чей? Молодец! Молодец, Леонид Ильич! Не зря я этот месяц в кровати провалялся! Давай бери весь Отдел разведки и пусть раскалываются – чей приказ выполняли? – он энергично закачался в кресле-качалке, а я с изумлением глядел на него – только что, минуту назад это был престарелый, с безвольно обвисшим лицом, с еле двигающейся челюстью полупокойник, и вдруг…

– Что ты смотришь на меня, как баран на новые ворота? – усмехнулся он. – Это бегинская хитрость. Как ему в Кнессете ихнем вотум недоверия хотят вынести, так у него сердечный приступ. А Чанов, умница, углубил идею: чуть что – Суслов, или Кабаков, или еще какая-нибудь сволочь на мое место метит – так я еле живой, умираю. Ну, они и ждут – когда я помру, зачем же насильно скидывать, если я сам не сегодня-завтра Богу душу отдам. Но пока то-се, мы тут производим перестановочку сил и… И как только мне доложили, что Мигун покончил жизнь самоубийством, я сразу понял – крышка им! Крышка! Вот тут они у меня, в кулаке, – его рука сжала котенка за загривок так, что котенок даже пискнул и засучил в воздухе лапами, но Брежнев посмотрел на него и усмехнулся: – Когти подрезаны, а? Не можешь царапнуть? Так мы и им сейчас когти укоротим. Влипли они с этим самоубийством. И я их красиво надул – сделал вид, что поверил, даже покойника обидел – не пришел на похороны, но зато – тебе это помогло, точно? А то бы они куда чище замели следы убийства… Давай, Шамраев, действуй дальше, мне к 3-му нужно все знать, все! И – документально. Можешь идти.

– Извините, Леонид Ильич, – сказал я. – Я должен задать вам несколько вопросов.

Он удивленно взглянул на меня:

– Допросить, что ли?

Я промолчал.

Он откинулся к спинке кресла, лицо снова поплыло вниз и губы приоткрылись.

– Ну… спрашивай, если нужно… – произнес он с явным усилием.

Тем не менее я сказал:

– В июле 1978 года Мигун передал вам пленки с записями, которые были сделаны неким Гиви Мингадзе на квартире вашего брата Якова Ильича. Эти пленки у вас?

Он молчал. Рубиновый свет от звезды на Спасской башне заливал его и, наверно, меня, и я не мог понять – от этого ли света или от прилива крови его лицо стало красным. Но дыхание его сделалось громче, трудней. Потому он сбросил с колен котенка и спросил, закрыв глаза:

– Так… Что еще ты… хочешь спросить?

– Может быть, позвать Чанова?

Он отрицательно качнул головой:

– Нет… Спрашивай…

У меня уже вертелся на языке вопрос о связи этих пленок со смертью Кабакова, но я пожалел старика. Я сказал:

– Примерно месяц назад на имя Мигуна пришло из Израиля письмо от невесты этого Мингадзе. Она сообщала, что где-то в Москве спрятан не то дубликат этих пленок, не то оригинал – не знаю. Она просила Мигуна отдать ей жениха, и в обмен предлагала указать, где эти пленки спрятаны. Но письмо попало не к Мигуну, а к Пирожкову. Теперь КГБ охотится за этой невестой Мингадзе в Израиле, а Отдел разведки ищет эти пленки здесь. Я думаю, что Суслов мог требовать эти пленки у Мигуна во время их последнего разговора.

– Вы… нашли эти пленки? – произнес он, не открывая глаз, и почему-то перейдя со мной на «вы».

– Нет. Об их существовании я узнал только несколько часов назад.

Он открыл глаза и произнес жестко, быстро, на одном дыхании:

– Их надо найти! Они не должны попасть к Андропову! Нет!…

– Леонид Ильич, эти пленки уже три недели ищет весь аппарат Отдела разведки. Я им не конкурент, я не берусь за это.

– Эти пленки надо найти! – снова подался он ко мне всем телом. – Ты понял?!

В дверь обеспокоенно заглянул генерал Жаров, но Брежнев махнул ему рукой – мол, закрой дверь.

– Леонид Ильич, есть только один путь найти эти пленки раньше, чем их найдут КГБ и Отдел разведки. Он простой – отдать ей ее жениха.

Брежнев смотрел на меня, не мигая.

– Слушай, – произнес он наконец с хрипотцой. – Налей мне «боржом».

Я встал, открыл шкаф-холодильник, который был окружен книжными стеллажами с томами сочинений Л.И. Брежнева – «Малая Земля», «Возрождение», «По заводскому гудку», «Речи Л.И. Брежнева», изданные на всех языках советских национальных республик. Я налил старику «боржом», он отпил несколько глотков и отдал мне фужер. В красном полумраке кабинета котенок возился у стула – царапал деревянную ножку, но лапы соскальзывали с поверхности дерева. Брежнев перевел взгляд с котенка на меня, спросил: – Отдать? А иначе – никак?

– Иначе пробуют КГБ и Отдел разведки. И не исключено, что в любой момент они схватят на Западе эту Аню Финштейн и…

– Понятно. Но если они не могут найти эту Финштейн, как же ты ее найдешь?

Я коротко рассказал ему о втором письме Ани и изложил свой план:

– Я должен срочно встретиться с этой Аней в Западном Берлине, и в обмен на адрес этих пленок ей выпустят из Восточного Берлина ее жениха.

– А если она надует, скажет не тот адрес?

– Когда она назовет адрес, я прямо оттуда позвоню в Москву своим помощникам, и как только они найдут пленки и перезвонят мне, этот Мингадзе пройдет через Берлинскую стену на Запад. Только сделать все нужно быстро, срочно, пока ГБ не нашло эту Финштейн.

Брежнев откинулся в кресле-качалке и медленно закачался в нем, обдумывая. Потом спросил:

– Думаешь… она… поверит тебе?… А вдруг… мы… возьмем пленки… а жениха не выпустим?…

С минуту он разглядывал меня. Потом спросил:

– Ты женат?

– Разведен.

– Родители есть?

– Родителей уже нет в живых, Леонид Ильич.

– Так… Значит… разведен… родителей нет… а девушку твою убили… Где же… у нас гарантии… что ты не… сбежишь на Запад?

– У меня здесь сын, Леонид Ильич.

Собственно, это и был самый кульминационный момент нашего разговора. Здесь решалось все, что могло и должно было произойти потом.

– Сын?… Н-да… дети держат… не всех, правда… – он покачался в своем кресле-качалке и глянул за окно. Стрелки часов на Спасской башне приближались к шести. – Хорошо, ты будешь у нее заложником, а твой сын – у нас… Это хорошо. А где сидит ее жених, в какой тюрьме?

– Они его от меня прячут. Но если вы подпишете Указ Верховного Совета о его помиловании, я найду Мингадзе, не беспокойтесь. Достаточно прижать начальника ГУИТУ Богатырева…

Он сел в кресло за письменным столом, задумался, помолчал. Потом спросил:

– А другого пути, значит, нет?…

– Нет, – сказал я как можно тверже.

– И ты уверен, что тебе отдадут этого Мингадзе живым или тебя самого не прихлопнут за Красной стеной?

– Сейчас – нет. Сейчас ни ГБ, ни Отдел разведки не будут мне мешать. Они захотят переиграть меня на последнем этапе и отнять пленки. Но это уже продумано…

– Ну, на последнем этапе я их сам переиграю… Слушай, ты знаешь какой-нибудь свежий анекдот про меня?

– Про вас? – изобразил я удивление на лице.

– Ладно, только ты мне ваньку не валяй, про меня полно анекдотов ходит. Особенно про то, что я эдакий старичок блаженный, ниче уже не соображаю. Например, ты слыхал такой анекдот? Брежнев приходит на работу, а секретарь ему говорит: «Леонид Ильич, у вас один ботинок коричневый, а второй красный». – «Ну да, – отвечает Брежнев, – а у меня и дома остался один коричневый и один красный». Понял? Брежнев уже такой старый, что ничего не соображает, блаженный. И это замечательно! Это значит, что в глазах народа я ни в чем не виноват – ни в продовольственных трудностях, ни в афганских делах, ни в польских. А еще анекдот хочешь? На заседании ЦК Брежнев говорит: «Товарищи… Мы хотим… наградить товарища Черненко… орденом Ленина и орденом Первого Кавалера Советского Союза… Вы спросите, почему? Потому что когда мы хоронили товарища Суслова… и заиграла музыка… товарищ Черненко первый пригласил даму на танец…»

Я рассмеялся, а он взглянул на меня удовлетворенно и сказал:

– Нравится? Это я сегодня придумал. Только никому не рассказывай до похорон Суслова, ладно? Вообще, я тебе скажу, я очень боюсь – что будет со страной, когда я умру? Если Андропов захватит власть – ох! – он тяжело вздохнул. – Ведь он пятнадцать лет работал с Сусловым душа в душу. Все международные акции они вдвоем разрабатывали. Суслов курировал международное коммунистическое движение и по этой линии зазывал к нам всяких молодых коммунистов из арабских и латиноамериканских стран, а Андропов здесь готовил из них террористов. И теперь придется ему бросить кость – отдать пост Суслова. Но пока я у власти – ладно, а вот если я умру завтра, что будет с партией, со страной?… – он явно устал и нажал кнопку на своем столе. В ту же секунду Жаров открыл дверь. Брежнев сказал устало: – Устинова и Белкина срочно ко мне. И еще этого… как его? Начальника лагерей и тюрем…

– Генерала Богатырева, – подсказал я.

– Да, его…

– А Белкин вам зачем? – спросил я.

– У него журналистский паспорт с визами во все страны Европы, – объяснил Леонид Ильич. – Он может сегодня вылететь в Париж или в Лондон и оттуда позвонить этой еврейке. А из Москвы ей звонить нельзя – КГБ прослушивает. Кто тебе еще нужен сейчас?

– Марат Светлов, – сказал я и подумал: да, этот кремлевский старичок не так прост, как кажется даже своим советникам.

18 часов 45 минут

В коридоре третьего этажа гостиницы «Националь» Марат Светлов с озабоченным видом врал майору КГБ Шаховскому:

– Срочно нужна ваша помощь, майор! Как говорится, вы – нам, а мы – вам. В долгу не останемся.

– А в чем дело? – майор Шаховский руководил в КГБ отделом по «сервировке» иностранных туристов проститутками, и гостиница «Националь» была его штаб-квартирой.

– Сегодня утром из Вознесенского монастыря пропали золотой оклад и четыре иконы XVI века. По моим данным, грабители собираются сплавить их за рубеж через иностранцев с помощью вот этой красотки, – и Светлов показал майору фотографию Тамары Бахши. – Твоя?

Майор посмотрел на фотографию и произнес только одно слово:

– Убью!

– Как раз этого делать не надо, – сказал Светлов. – Просто выдай ее мне, я хочу с ней поговорить. А когда тебе что-то понадобится – МУР к твоим услугам, сам понимаешь.

– Пошли! – сказал майор и повел Светлова в конец коридора, говоря на ходу: – Ее еще нет, по-моему. Она сейчас занимается шведом…

В конце коридора перед обычной дверью гостиничного номера № 321 сидел на диванчике и читал «Вечернюю Москву» плотный молодой парень в сером костюме. Он вопросительно посмотрел на майора и Светлова, но Шаховский сказал ему:

– Читай, читай. Это свой.

Он открыл ключом дверь номера 321, пропустил Светлова вперед, и они оказались в просторном трехкомнатном люксе, обставленном вовсе не гостиничной мебелью. Здесь стояли пульты дистанционного управления телекамерами, над пультами были большие и малые телеэкраны, рядом стояли стационарные звукозаписывающие установки и прочая аппаратура скрытого наблюдения. За пультами сидели одетые в штатское сотрудники КГБ, но вся атмосфера в комнате была еще полурабочей – двое, сидя на диване, играли в шашки и пили чай, рядом с ними кто-то читал свежий «Плейбой», и лишь несколько сотрудников «работали»: перед ними на телеэкранах были видны почти все нужные им уголки гостиницы «Националь» – парадный вход, где сновали иностранные туристы и куда подкатывали за этими туристами легковые машины «Интуриста», вестибюль с его сувенирными и парфюмерными киосками, стойка администраторов, коридоры гостиницы, зал ресторана и валютный бар. В валютном баре был интимный полумрак, играла негромкая музыка, несколько компаний иностранцев с русскими девушками сидели за столиками. Музыка из бара звучала в «аппартаментах» Шаховского, но не мешала тем, кто работал, – они сидели за пультами в наушниках. Увидев вошедшего Шаховского, один из них повернулся к нему и сказал:

– Этот бразилец на Люську тоже не клюет, сука! Третью бабу ему подставляю и – кикс. По-моему, он вообще педик.

– Значит, позвони в Отдел, закажи педиков, – сказал ему Шаховский и подошел к другому столу, где за пультом сидел толстый, с вьющимися и всклокоченными светлыми волосами 37-летний мужчина. Приминая волосы, его круглую голову обхватывал тонкий обруч, на котором держались наушники, но было похоже, что он работает вполуха – и смотрел он вовсе не на экран, а в какую-то английскую книжку, которую он пролистывал одной рукой, а второй что-то быстро писал на длинном листе бумаги, из-под которого выглядывал черный край копирки и еще один белый лист.

– «Дуб», ты опять на работе халтурой занимаешься?! – незло сказал ему Шаховский. – Ну-ка, включи мне номер этого шведа, с которым Тамара работает. Может, они в номере?

– Нет, они отвалили еще днем. Она его повела в музеи. Но у них на семь столик заказан в баре, – ответил Дубов, не отрываясь от книжки.

– Придется подождать, – сказал Шаховский Светлову. – Располагайся, садись. – И спросил опять у светловолосого: – Что ты читаешь?

– Офуительная книжка! Новый американский детектив про нашу жизнь, – отозвался тот, не прекращая строчить что-то на бумаге чуть вздрагивающей от спешки рукой. – Знаешь, я простой человек и скажу без всякой неловкости – всю ночь читал до восьми утра. Дико увлекся. На каждой странице – аромат аутентичности.

– Так что? Ты ее решил от руки переписать? – спросил Шаховский насмешливо.

– Нет, рецензию пишу. Для АПН – в журнал «Новый африканец», для «Московского комсомола» и в английскую редакцию Всесоюзного радио. Надо же разоблачить, что эта книга служит разжиганию ненависти к нашей стране. Приходится выдергивать какие-то фразы из контекста и клеймить книгу за обилие секса и провинциализмы.

– Алик, на хрена тебе столько денег? – спросил из другого конца комнаты маленький, похожий на корейца, мужчина. – Газеты, радио, КГБ и еще, небось, фильмы переводишь в Доме кино?

– А какая тут зарплата, в Комитете? Хреновая, – отозвался светловолосый, застегивая пуговицу рубашки, которая тут же расстегнулась под напором его толстого, нависающего над ремнем живота. И вдруг насторожился, плотней прижал рукой наушник к уху, сказал майору: – «Шах», девочки подошли к делу. Будешь слушать? – и движением ручки на пульте навел невидимую в валютном баре телекамеру на столик, за которым сидели два молодых иностранца с двумя девушками – блондинкой и брюнеткой.

– Включай, – сказал ему Шаховский,

– А-а-а… – протянул светловолосый с намеком, кивая в сторону постороннего Светлова.

– Это свой, включай, – приказал Шаховский.

Светловолосый щелкнул на пульте рычажком переключателя звука, и в ту же секунду из стоящего на пульте динамика донеслись в комнату голоса разговаривавших внизу, за столиком бара, двух девушек и иностранцев.

– …У него мать была оседлая цыганка, а отец русский, – говорила пышногрудая крашеная блондинка, посасывая коктейль из фужера.

– Как ты сказала? «Оседлая»? Что это такой? – спросил у нее молоденький, высокий, с аристократически бледным лицом иностранец, записывая что-то в свой блокнот.

– Как тебе объяснить? – задумалась блондинка. – Ну, цыгане обычно кочуют, ну, ездят с места на место. А его мать уже не кочевала, а жила на одном месте. Осела, понимаешь? Ну, да это неважно. Важно, что до того, как он с Галей познакомился, его никто не знал, он в каком-то ресторане цыганщину пел. А Галя его в Большой театр пропихнула. Еще бы!…

– Подожди, – снова перебил ее молоденький иностранец. – Что такое «пропихнула»?

– Ну устроила туда по блату, – нетерпеливо сказала брюнетка, неуклюже пытаясь выудить соломинкой вишню из своего уже пустого фужера. – Вообще, я слыхала, что эта Галя такие дела делает – если бы КГБ дали это все раскрутить – фью-у!

– Какие дела? – спросил его приятель, раскуривая сигару. Он ничего не записывал, но на столике перед ним, рядом с коктейлем, лежал портативный магнитофон.

– Товарищ майор, японцы прибыли, – сообщил от другого пульта маленький, похожий на корейца, сотрудник. Перед ним на экране телепульта были видны четыре японца, которые молчаливо, каждый держа в руках по портфелю-дипломату, усаживались за свободный столик.

– О чем говорят? – тут же перешел к его пульту Шаховский.

– Ни о чем. Молчат.

– Суки! – огорченно сказал Шаховский. – Таскают с собой эти «дипломаты», ни на секунду из рук не выпускают. Физики сраные! – он повернулся к сотрудникам, которые играли на диване в шашки. – Братцы, кончай филонить! Иностранец попер…

Действительно, на экране, показывавшем вход в валютный бар, было видно, как по вестибюлю идут в бар группы иностранных туристов – рослые американцы и канадцы, субтильные французы, дородные немцы. В дорогих шубах или в прекрасных вечерних костюмах. Некоторых мужчин сопровождали явно русские девицы.

– Смотри, – кивнул Светлову на этот экран Шаховский. – Хрен его знает, на каких соках они там растут, эти иностранцы. От наших в момент отличишь! А вот и твоя…

Под руку с рослым шведом к входу в бар двигалась, чуть гарцуя бедрами, стройная брюнетка – Тамара Бахши. Та самая, с которой Светлов провел ночь в моей квартире с пятницы на субботу. Светлов порывисто встал, двинулся к выходу, но Шаховский остановил его:

– Стой! Ты что – в кителе туда попрешься? Офигел, что ли? Пойди в ту комнату, там у нас реквизит. Между прочим – все импортное. Подбери себе костюм и галстук. Галстук умеешь завязывать?

Через несколько минут Светлов – уже в штатском костюме и при галстуке – был внизу, в валютном баре. Там, в интимном полумраке, было уже многолюдно, шумно, на небольшой балюстраде играл эстрадный квартет, возле него танцевали несколько пар. Светлов оглядел потолок бара, пытаясь определить, где же находятся скрытые объективы подвижных телекамер, но не обнаружил ни одного – потолок тонул в темноте. Светлов выпил за стойкой бара рюмку водки и затем словно бы случайно увидел свою Тамару – она сидела за столиком с рослым конопатым шведом лет сорока пяти. Изобразив на лице учтивость, Светлов подошел к их столику и сказал шведу:

– Извините, могу я пригласить вашу даму на танец?

Швед посмотрел на него непонимающим взглядом, и Светлов негромко сказал побледневшей Тамаре:

– Переведи ему, пожалуйста, что я твой старый знакомый и ты согласна со мной потанцевать.

Тамара на ломаном английском языке выполнила его приказ.

– О, шур! Шур! – сказал ей швед. – Карашо!

Светлов увел Тамару к балюстраде, к оркестру – подальше от вмонтированных в каждый столик скрытых микрофонов. Здесь грохот джазового квартета покрывал все голоса, и Светлов, крепко прижав к себе Тамару здоровой левой рукой, сказал ей на ухо:

– Детка, вопрос первый: у тебя есть триппер или сифилис?

Тамара возмущенно дернулась, но Светлов держал ее жестко и крепко, и при этом нежно улыбался.

– Только не врать! – сказал он. – Я все равно отправлю тебя завтра к врачу на проверку. Есть?

– Нету, честное комсомольское… – почти со слезами проговорила Тамара.

– Только без слез! Откуда ты знаешь, что нету? Ты когда проверялась?

– На той неделе. И вообще, я перед этим делом антибиотики принимаю…

– Где проверяешься и откуда антибиотики?

– У меня есть свой врач.

– Агапова Светлана Николаевна, да?

Тамара молчала.

– Вопрос второй, – сказал Светлов. – Кто тебя подослал ко мне в ту ночь?

– Никто! Честное слово! Мне Нина позвонила, это же при вас было! Вы к ним в гости приехали и она при вас позвонила…

– Куда она тебе звонила? Ты же дома не бываешь.

Вокруг них иностранцы азартно танцевали с русскими и своими иностранными женщинами, разговаривали, смеялись, пили коктейли и чистую русскую водку, и Светлов улыбался окружающим, но его рука железной хваткой держала Тамару за талию.

– Она меня случайно у Ирины застала. Ну, вспомните, – просила Тамара. – Она же не мне звонила, а Ирке, нашей подружке.

Светлов вспомнил – действительно, в тот вечер, когда прикатил ко мне с коньяком и оставшимися после полета из Адлера цыплятами-табака, Ниночка обзвонила нескольких своих подружек по цирковому училищу и вытащила ему эту Тамару из какой-то компании. «Похоже, она не врет, и даже не знает, что Нина и ее врач Агапова погибли», – подумал Светлов и спросил:

– Вопрос третий. Агапова тебя знакомила когда-нибудь с Мигуном?

– Да… – еле слышно сказала Тамара.

– В той же квартире на Качалова?

– Но это было давно, полгода назад. Честное слово! Я была там только два раза…

– Когда ты последний раз видела Агапову?

– В субботу. Но что в этом такого? Я ей только сказала, что была с вами на квартире у ее Мигуна.

– И дала ей телефон Шамраева?

– Да.

– А зачем ты звонила вчера утром Нине?

– Я? – изумилась Тамара. – Я не звонила. Клянусь.

– Хорошо. Ты можешь сейчас как-нибудь отделаться от этого шведа?

– Нет. Но он уедет завтра. И у меня будет три дня отгулов, – сказала Тамара и кокетливо заглянула ему в глаза: – Вам позвонить?

– Да. Но перед этим съезди в седьмой диспансер к доктору Гольбергу, проверься. Скажешь ему, что ты от меня.

– Зачем? Меня Светлана Николаевна проверит.

– Она тебя уже не проверит, – сказал Светлов и повел ее к столику, где нетерпеливый швед сидел, нахмурившись, за третьей порцией русской водки. Светлов улыбнулся ему и почему-то по-французски сказал: – Мерси. – Потом усадил Тамару на стул рядом с ее шведом и добавил для нее по-русски: – А после Гольдберга поедешь к себе домой и наведешь там порядок. Цветы полей.

Выйдя из бара, Светлов поднялся лифтом на третий этаж, в номер 321 за своим милицейским полковничьим мундиром.

– Ну что? – спросил у него Шаховский. – Будешь ее брать?

– Сегодня – нет, – ответил, переодеваясь, Светлов. – Не хочу твоей работе мешать. И вообще она чистая – в смысле, к иконам не имеет отношения. Ошибочка у нас вышла. Но все равно – я твой должник, если что – обращайся.

– Спасибо, – сказал Шаховский.

…На улице, в милицейской «Волге» Светлова, которая стояла сбоку от ярко освещенного подъезда в гостиницу «Националь», трещал зуммер радиотелефона. Но прежде чем взять трубку, Светлов завел машину и включил обогрев кабины – на улице был мороз и в машине тоже. Передернув от холода плечами, Светлов выдернул трубку из клеммы и сказал грубовато:

– Ну чего?

– Марат Алексеевич, говорит дежурный по городу полковник Кремнев. Вас срочно вызывают в Кремль. Езжайте к Спасским воротам.

После семи вечера

Из журнала регистрации исходящих документов личной канцелярии Л.И. Брежнева:

ТЕЛЕФОНОГРАММА

ПАРИЖ, СОВЕТСКОЕ ПОСОЛЬСТВО, СЕКРЕТАРЮ ПОСОЛЬСТВА тов. ГОНЧАР А.П.

По личному поручению Леонида Ильича Брежнева для освещения в прессе положительной реакции французского народа на подписание «контракта века» о сооружении газопровода «Тюмень – Париж», сегодня в 20 часов 10 минут рейсом «Аэрофлота» № 81 вылетает в Париж корреспондент газеты «Комсомольская правда» Вадим Белкин. Встречайте в аэропорту «Орли», забронируйте гостиницу.

Заведующий личной Канцелярией Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л.И. Брежнева М.В. Дорошин.

Отправлено из Кремля 26 января в 19 часов 22 минуты

Принято в Париже Дежурным по Посольству тов. Сперанской М.Е.

Из Протокола допроса начальника Главного Управления Исправительно-трудовых учреждений МВД СССР генерал-лейтенанта И.Д. Богатырева.

Вопрос следователя Шамраева: Вы подозреваетесь в ряде преступлений должностного характера, в том числе в сокрытии данных о местонахождении заключенного гр. Мингадзе Гиви Ривазовича, а также в изъятии этих данных из Центральной картотеки и Информационно-вычислительного центра МВД СССР. Что вы можете сказать по поводу исчезновения этих данных?

Ответ: Лично я ни в каком сокрытии этих данных или изъятии их из картотеки не участвовал. Приблизительно в начале этого месяца я получил запрос из Отдела разведки нашего министерства на этого Мингадзе и сообщил им, что он находится в тюменском лагере строгого режима. После этого я получил сообщение от начальника этого лагеря, что для допроса этого Мингадзе в лагерь прилетал старший следователь Прокуратуры СССР товарищ Бакланов. И затем, по требованию этого следователя, заключенный Мингадзе был доставлен под Москву, в Балашихинский лагерь строгого режима. Но данные об изменении его местонахождения могли задержаться в канцелярии ГУИТУ и не поступить одновременно на компьютер.

Реплика присутствовавшего на допросе начальника Кремлевской охраны генерала Жарова: Брось… (шесть нецензурных слов). Задержаться! Кто тебе приказал, чтобы эти данные задержались? Говори, иначе… (восемь нецензурных слов).

Ответ: Я просто высказал предположение, товарищ генерал. Данные о перемещении заключенных идут через спецотдел учета ГУИТУ и «АСУ-МВД» в Центральную картотеку МВД. Может быть, кто-нибудь из сотрудников…

Вопрос следователя Шамраева: Значит, в настоящий момент заключенный Мингадзе находится в Балашихинской колонии строгого режима? Это в зоне расположения дивизии КГБ имени Дзержинского, не так ли7

Ответ: Нет, три дня назад, в субботу, я получил телефонограмму от начальника этой колонии Скворчука, что в целях безопасности этого заключенного он, по личному распоряжению начальника Отдела разведки МВД генерала Краснова, отправлен в лагерь особого режима № 274 под Фергану Киргизской ССР. Там, если вы знаете, урановые разработки. Но я не думаю, что за три дня он туда уже доехал. Пересылка идет поездом, в спецвагонах… Я думаю, что за три дня он мог доехать только до Урала…

Из журнала регистрации исходящих документов личной канцелярии Л.И. Брежнева

ТЕЛЕФОНОГРАММА-РАСПОРЯЖЕНИЕ

НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ТРАНСПОРТНОЙ МИЛИЦИИ МВД СССР генерал-лейтенанту Соломину В.У.

По личному распоряжению товарища Леонида Ильича Брежнева немедленно остановите передвижение всех железнодорожных составов с вагонами для перевозки заключенных и выявите местонахождение осужденного по статье 88 УК РСФСР Мингадзе Гиви Ривазовича, 1945 года рождения. О результатах проверки докладывать мне лично каждые 20 минут.

Заведующий личной Канцелярией Генерального Секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л.И. Брежнева М.В. Дорошин

Отправлено из Кремля 26 января 1982 г. в 19 часов 47 минут

Принято Дежурным по Главному Управлению транспортной милиции полковником Масленниковым И.П.

В восемь часов вечера Вадим Белкин, получив мои инструкции, уже вылетал из Шереметьевского аэропорта во Францию. А я сидел со Светловым и Золотовым в Кремлевском буфете, пил бульон с сухариками и зубрил немецкие слова:

– Гутен таг – добрый день. Гутен абенд – Добрый вечер. Гутен морген – доброе утро. Вифил костет дас – сколько стоит?

– Во кан ман телефонирен – где можно позвонить? – подсказывал Золотов.

Пришедший в себя после допроса генерал Богатырев пил со Светловым коньяк, утирал потный лоб и говорил Светлову:

– Я ни ухом, ни рылом в этом деле, клянусь!…

Зазвонил телефон, официантка сняла трубку, затем протянула ее мне:

– Вас, товарищ Шамраев.

Я взял трубку и услышал:

– Это Дорошин. Пришла телефонограмма от начальника Уральского управления транспортной милиции. Поезд № 32 с вагоном для перевозки заключенных № 94621, в котором едет этот Мингадзе, прибыл на станцию «Свердловск-22». Это закрытый город оборонного значения, весь под охраной войск КГБ. Пожалуйста, поднимитесь к Леониду Ильичу.

Из журнала регистрации исходящих документов личной канцелярии Л.И. Брежнева

ТЕЛЕФОНОГРАММА-РАСПОРЯЖЕНИЕ

НАЧАЛЬНИКУ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ СТАНЦИИ «СВЕРДЛОВСК-22» товарищу Козыреву Р.И.

Копия: Начальнику линейного отдела транспортной милиции станции «СВЕРДЛОВСК-22» майору СЫТИНУ Д.У.

Копия: Военному коменданту ж.-д. станции «СВЕРДЛОВСК-22» подполковнику РАДОВСКОМУ Д.М.

По личному распоряжению Леонида Ильича Брежнева незамедлительно отцепить от поезда № 32 вагон № 94621 с находящимися в нем заключенными. Вагон окружить всей наличной военной и транспортной милицейской охраной и не допускать к вагону посторонних до прибытия командующего Уральским военным округом генерал-полковника Махова Б.Б. Об исполнении доложить незамедлительно.

Заведующий личной канцелярией Генерального Секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л.И. Брежнева М.В. Дорошин

Отправлено из Кремля по железнодорожной связи 26 января в 20 часов 39 минут

ТЕЛЕФОНОГРАММА-ПРИКАЗАНИЕ

КОМАНДУЮЩЕМУ УРАЛЬСКИМ ВОЕННЫМ ОКРУГОМ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ МАХОВУ Б.Б.

Приказываю вам лично:

незамедлительно прибыть с военным подразделением на ж.-д. станцию «Свердловск-22» и освободить из-под стражи гражданина Мингадзе Г.Р., находящегося в вагоне № 94621 под охраной транспортной милиции и военной комендатуры станции. В случае малейшего сопротивления конвоя, сопровождающего вагон, сопротивление подавить и конвой арестовать. Вышеназванного Мингадзе Г.Р. срочно отправить в Москву военным самолетом с аэродромом приземления в г. Жуковский Московской области. На исполнение боевого задания по освобождению гр. Мингадзе из-под стражи срок – 1 час.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА ОБОРОНЫ СССР МАРШАЛ Л. БРЕЖНЕВ

Москва, Кремль, 26 января 1982 г.

21 час

Из журнала регистрации исходящих документов личной канцелярии Л.И. Брежнева

РАСПОРЯЖЕНИЕ

НАЧАЛЬНИКУ УПРАВЛЕНИЯ ВИЗ И РАЗРЕШЕНИЙ ГУВД МОСГОРИСПОЛКОМА

товарищу МЕДВЕДКИНУ И.А.

В течение двух часов оформить выездные загранпаспорта:

гражданину ШАМРАЕВУ Игорю Иосифовичу, 1935 года рождения, следователю по особо важным делам при Генеральном Прокуроре СССР.

гражданину МИНГАДЗЕ Гиви Ривазовичу, 1945 года рождения, без определенных занятий.

Паспорта доставить сегодня же в Кремль, в Канцелярию товарища Брежнева Л.И.

Заведующий личной Канцелярией Генерального Секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л.И. Брежнева М.В. Дорошин

Отправлено из Кремля нарочным 26 января 1982 года в 21 час

Доставлено т. Медведкину на квартиру 21 час 17 минут

После полуночи

Я, Богатырев и Жаров спали в креслах, в приемной кабинета Брежнева. Сам Леонид Ильич, а также Золотов, Чанов и остальная свита Брежнева давно отбыли по домам. Запущенная в обход КГБ военная и государственная машины уже давно работали без них. Но мы оставались здесь с дежурным по ЦК, и только удары кремлевских курантов каждый час заставляли нас вздрагивать во сне.

В 21 час 35 минут военным телеграфом пришло сообщение от командующего Уральским военным округом генерал-полковника Махова, что при освобождении Мингадзе из-под стражи конвой никакого сопротивления не оказал. В 22 часа 40 минут Махов сообщил, что военный самолет под управлением Героя Советского Союза летчика-истребителя полковника Пчелякова, имея на борту освобожденного Гиви Мингадзе и восемь автоматчиков охраны, взлетел со свердловского военного аэродрома и взял курс на Жуковский. В 22 часа 50 минут насмерть перепуганный начальник Московского управления виз и разрешений Медведкин лично примчался в проходную Спасской башни Кремля с двумя красными выездными паспортами для меня и Мингадзе, а в портфеле у него было еще несколько чистых паспортных бланков и печать – на всякий случай.

Все шло хорошо, гладко, как и положено при вмешательстве Кремля.

КГБ молчало.

Я знал, что в этом молчании еще не было капитуляции.

В шесть утра из Парижа в редакцию «Комсомольской правды» позвонил Вадим Белкин. Он продиктовал дежурной стенографистке свой первый репортаж, почти целиком построенный на выдержках из вчерашних вечерних французских газет:

«НА ПРИНЦИПАХ ВЗАИМНОСТИ.

Французская печать продолжает широко комментировать подписанное на днях в Париже соглашение о поставке советского природного газа. Оно стало главной новостью и в экономическом, и в политическом плане. Парижские газеты указывают как на объем контракта, который они называют „контрактом века“, так и на его долгосрочный характер. Выступая по телевидению, министр экономики и финансов Ж. Делор отметил, что подписание этого соглашения отражает принцип взаимности и в свою очередь предусматривает „присутствие нашей промышленности на восточном рынке“»

…ну и так далее – всего 120 газетных строк, подпись:

«Ваш корреспондент в Париже Вадим Белкин».

И телефон: 331-37-34-05.

Ночная стенографистка перепечатала репортаж в двух экземплярах и копию отдала Марату Светлову, который ради этого репортажа провел ночь в стенографическом бюро редакции «Комсомольской правды».

В 6.20 по еще пустой, заснеженной Москве, когда лишь у станций метро видны темные фигуры спешащих на работу людей, Светлов промчался по улице Горького к Красной площади, в Кремль.

В 6.40 мы уже расшифровали с ним нехитрый репортаж Белкина. Сам репортаж означал, что Вадим Белкин, прибыв в Париж, позвонил по указанному Аней Финштейн телефону 0611-34-18-19, продиктовал телефон своего гостиничного номера, и Аня Финштейн позвонила ему по этому номеру. А две условные фразы в этом репортаже сообщали, что она готова встретиться со мной в Западном Берлине уже сегодня, 27 января, после часа дня.

Я чувствовал, что игра, которую я затеял против тех, кто убил Нину, приближается к концу. В ней оставалось сделать всего несколько последних ходов. Они должны были стать роковыми либо для меня, либо для них.

В Жуковском, в военном аэропорту, под охраной взвода автоматчиков Уральского военного округа и военного коменданта жуковского военного аэропорта меня уже три часа дожидался ничего не понимающий Гиви Мингадзе.

Но только после сигнала Белкина имело смысл мчать в Жуковский, а оттуда военным самолетом – в Восточный Берлин.

Я набрал домашний телефон Коли Бакланова. Похоже, что он не спал, – трубку сняли сразу, и голос у Бакланова был не заспанный.

– Алло…

– Это Шамраев, – сказал я. – Коля, у меня бессонница, и я все вспоминаю наш самый первый разговор в Прокуратуре в субботу утром. Помнишь? Слушай, почему бы тебе не взять сегодня свою жену и малыша и не поехать с ними куда-нибудь за город, в дом отдыха. Ты ведь тоже переутомился. А?

Он молчал. И я тоже молчал – я сказал ему все, что мог, даже больше.

– Ну? – сказал он наконец. – Что дальше?

– Это все, старик. У тебя прекрасный малыш, ему будет полезно погулять с отцом на свежем воздухе.

– Пошел ты в ж…! – спокойно сказал он и повесил трубку.

ТЕЛЕФОНОГРАММА КОМАНДИРУ АВИАЦИОННОЙ ДИВИЗИИ № 69 ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ СССР ЯНШИНУ Г.С.

город ЖУКОВСКИЙ,

срочно, секретно, военной спецсвязью

В связи с незамедлительным вылетом в расположение Группы советских войск в Восточном Берлине группы правительственных лиц, которые прибудут к Вам в ближайшее время в сопровождении начальника Кремлевской охраны генерал-майора Жарова, подготовьте военно-транспортный самолет и опытный летный экипаж.

Дежурный по ЦК КПСС

Арцеулов Б.Т.

Москва, Кремль, 27 января, 1982 г.

Передано по военной спецсвязи в 6.45 утра

Принято дежурным по авиадивизии № 69 полковником ВВС Отамбековым Ш.Ж.

– С Богом! – сказал мне генерал Жаров. – Нам с тобой до Жуковского даже на «Чайке» полчаса переться.

– А я уже могу идти домой? – спросил начальник ГУИТУ генерал-лейтенант Богатырев.

– Ты сидишь здесь до приказа полковника Светлова! – приказал ему Жаров. – Когда ты ему понадобишься – он тебя отсюда вызовет. И никто, кроме него. Я уже приказывал охране. Ты понял?

– Слушаюсь… – испуганно ответил Богатырев.

Три операции оставались в Москве на плечах у Марата Светлова, и одну из них он мог выполнить только при личном участии этого Богатырева.

Я подошел к столу ночного дежурного по ЦК КПСС Бориса Арцеулова и взял со стола телефонный справочник Большой Москвы.

– С возвратом, хорошо? – сказал я Арцеулову.

– Ладно уж, можете не возвращать, – ответил он.

Светлов, я и Жаров спустились вниз, к поджидавшей нас «Чайке». В Москве еще было темно и шел все тот же метельный снег. Тревожным рубиновым светом горела на Спасской башне красная звезда. При свете этой звезды я пожал Светлову правую руку, и он поморщился от боли:

– Падла! Болит еще… Ладно, катись в Берлин, жду твоего звонка. И не дрейфь – здесь все будет в порядке, будь спок. Я им устрою салют в память Ниночки.

Из окна отъезжающей «Чайки» я видел, как он идет к своей милицейской «Волге», приткнувшейся к проходной у Спасской башни. Только бы он сам не обжегся при этом «салюте», подумал я.

Часть 7

Пропускной пункт «Чарли»

27 января, среда, после 9 утра

Сплошная низкая облачность укрывала заснеженную Россию, Белоруссию, Польшу. В салоне военно-транспортного самолета нас было только двое – я и Гиви Мингадзе, 37-летний, среднего роста, наголо бритый, худой, измочаленный тюремными пересылками человек. Щетина на небритых скулах и подбородке, стеганая зэковская телогрейка, ватные брюки и кирзовые лагерные ботинки с заплатами делали его похожим на беглого уголовника. И только темные грузинские глаза, лучистые, как у Омара Шарифа, и тонкие руки с ссадинами на пальцах, которые нервно сжимали в коленях серую ватную шапку-ушанку, меняли первое общее впечатление об этом «помилованном».

Рассказ Гиви Ривазовича Мингадзе

– Когда говорят, что все грузины – спекулянты, это неправда. Это сейчас на московских базарах стоят грузины и торгуют цветами и мандаринами из Сухуми. Но когда раньше было такое? Грузин, настоящий грузин – это воин, это всадник на коне с кинжалом, это мужчина, который помогает бедным и красиво ухаживает за женщинами. Мужчина, понимаете! Тысячи лет мы жили в горах, наши цари были рыцари и поэты. А сейчас из нас действительно сделали спекулянтов. И из меня тоже, да. Надо сказать, я долго этому сопротивлялся – до тридцати лет. Жил, как нищий студент, кончил музыкальное училище, играл на кларнете и хотел стать дирижером эстрадного оркестра. Или – киноартистом. Не знаю, наверно, в молодости у меня просто был ветер в голове. Но никакими спекуляциями я не занимался. Что нужно грузину, слушайте? Немножко денег, немножко удачи и много друзей. Это у меня было. У меня было много друзей, и я жил в Москве без прописки то у одного, то у другого. Но в 75-м году мой друг Буранский закрутил любовь с Галей Брежневой и привел меня к ее дяде Мигуну. Кто мы были с ним, слушайте? Два шалопая, вольные люди! Он в ресторанах цыганщину пел, а я сначала на кларнете играл, а потом на ударных. И куда мы с ним попали? К самому Мигуну, к Гале Брежневой! Сначала так просто в карты играли, в преферанс, а потом Мигун стал мне мелкие поручения давать: тому позвони, от этого десять тысяч получи, от того – двадцать. И – закрутилось! Через полгода у меня уже своя машина была, «Волга»! А вы знаете, что такое в Москве молодой грузин на собственной «Волге»! Царь! Да еще если за спиной такая сила – сам хозяин КГБ твой друг. Я уже дома сидеть не мог – вся Грузия мой телефон обрывала, с утра до ночи звонили. Эх-х, красиво жил, ничего не могу сказать. По газонам мог на своей «Волге» ездить. И много, оч-чень много денег через мои руки пришло из Грузии к Мигуну. И у меня немало было – большие деньги! Но в 76-м году Мигун меня так употребил – я ему никогда не забуду! Ни ему, ни его жене! Ох… Короче, вы говорите, что я гостиницу «Россия» поджег. Хорошо, слушайте. Там, в «России», мы действительно большие махинации делали, это правда. А потом на одиннадцатом этаже вдруг Отдел разведки МВД свой штаб устроил. И стали за нами следить. Жену Мжаванадзе почти накрыли и еще многих. И на меня у них, конечно, полно было материала – и мои разговоры, и дела с грузинскими «лимонщиками», и фотографии, и кинопленки. Короче, в один прекрасный вечер Вета Петровна и Сергей Кузьмич мне говорят: «Гиви, беда! Тебя пасет Отдел разведки, а через тебя – и на нас выйдут. Но имей в виду, что если тебя арестуют, мы тебя выручить не сможем. Нас Брежнев выручит, но тебя мы не сможем выручить, потому что кого-то нужно под суд отдать для отвода глаз. Поэтому ты будешь „паровозом“ в этом деле – все на себя возьмешь. Или – есть другой выход. В Баку на секретном заводе разработан реактив, который на расстоянии десяти метров разлагает оптику и пленки. То есть, если подсунуть этот реактив куда-нибудь под штаб Отдела разведки, у них за несколько часов вся аппаратура выйдет из строя, все пленки почернеют и даже стекла на окнах потрескаются. И тогда – все, никаких материалов ни против тебя, ни против кого». Ну, я, идиот, поверил. И мы еще много смеялись, представляли, как это будет смешно, когда у них в штабе стекла в окнах лопнут и все материалы – к чертям собачьим. Дальше вы знаете: я слетал в Баку, взял эту жидкость, потом мы с Борисом переоделись в уборщиков, как будто мы идем полы чистить. Не в штаб Отдела разведки, туда бы нас не пустили, а ниже этажом. И как раз под номерами штаба спрыснули этой жидкостью все ковры. А наутро я узнал, что в гостинице был пожар и десятки людей погибли. Ну, со мной – истерика, и с Борисом – тоже. А Мигун говорит нам, что это – случайность, что какой-то иностранец в одном из этих номеров спьяну сигару уронил на ковер и реактив самовоспламенился. Но так или иначе, я стал преступником и был у Мигуна вот здесь, в кулаке. Что в таких случаях настоящий грузин делает? Убивает себя? Пьет? Нет! Мстит! И я решил им всем отомстить – и Мигуну, и его жене, и всей их семье. Потому что, как они живут – я видел! Эта Вета Петровна в одном пальто десять лет ходит, но вы посмотрите ножки у ее кровати. У нее ведь такая старая кровать с железными ножками. И в этих ножках у нее бриллианты и золото – еще с войны, когда она со своим Мигуном в СМЕРШе работала. Это сейчас она за Мигуна книжки пишет о героях-чекистах. И я сам эту макулатуру в кино пристроил, привел к ним одного режиссера с «Мосфильма». Но они с Мигуном еще во время войны были миллионерами, они же проверяли весь багаж, который наши солдаты везли в 45-м году из Германии. А наши много тогда из Германии вывезли, сами знаете – и золота и драгоценностей. А Мигунша лучшие вещи отнимала – не часы, не одежду, а камушки – бриллианты. Короче, я решил мстить им за то, что они из меня убийцу сделали. И пока я с братом Брежнева в карты играл да деньги ему тащил за разные должности, на которые он всякое жулье устраивал, я придумал, как отомстить. Идиот, конечно, мальчишка! Но вы бы послушали, что они дома говорят о советском строе, о народе и всей их коммунистической партии! А тогда как раз Федор Кабаков в гору лез, честного из себя строил, как Суслов. Но я уже ни тем не верил, ни этим. Просто у меня была мечта сбросить и Мигуна, и Брежнева. И я сказал Кабакову, что дам ему пленки семейных разговоров этой компании. Кабаков был хваткий мужик, сразу все понял. И уж он мне как-то по пьянке расписал, каким он будет прекрасным царем, если сбросит Брежнева и придет к власти… Короче, я кинулся на «Мосфильм» к отцу моей Анечки. Он был звукооператор, радиоинженер, а мне нужен был такой магнитофон, который бы сам включался от звука голоса и сам выключался, когда люди перестают разговаривать. Ну, я ему не сказал, что я этот магнитофон в квартире у Якова Брежнева поставлю, я ему наврал что-то и притащил штук двадцать лучших иностранных магнитофонов и штук сто микрофонов. И он мне сделал малюсенький магнитофон со сверхчувствительным микрофоном, но один был дефект – этот микрофон брал любой звук, даже шум машины на улице. Так что разобрать разговоры было очень трудно. Ну, и когда я набрал штук сто кассет с записями, а ничего на них толком прослушать нельзя – я снова к Аниному отцу. Стал он эти пленки с одного магнитофона на другой гонять – переписывать, чистить. А когда услышал на них голос Брежнева – старика чуть удар не хватил. Но я ему поклялся, что никто не узнает, ни одна душа, даже Аня. И лишь бы он вычистил эти пленки как следует – я притащил ему все, что у меня было: все драгоценности, бриллианты, золото, целый мешок. И 17 июля я получил от него десять кассет с чистыми записями и поехал с ними в Сандуновские бани. Там у меня была назначена встреча с Кабаковым. Он был крепкий мужик, обожал настоящую русскую баню и любого мог пересидеть в парилке – сердце здоровое было, как у быка. Конечно, когда он приезжал в Сандуны, там заранее знали и никого посторонних не пускали. Но я-то был не посторонний! Он там сидел в парилке и ждал меня. И не знал, конечно, что за ним гэбэшники следят. Короче, когда я в парилке передавал ему эти пленки, нас схватили. Ему сразу брызнули что-то в лицо, он упал на лавку без сознания. А меня скрутили – и к Мигуну на допрос. Только про Аниного отца я ему ни слова не сказал, сдержал клятву, которую дал старику. Иначе бы они и старика замели, и Аню, сами понимаете. Но я выдумал, что купил этот магнитофончик у какого-то иностранца, и это было похоже на правду, поскольку весь магнитофон был собран из иностранных деталей… А через два дня в газетах было, что Кабаков скоропостижно умер от сердечного приступа. Но я уже в лагерь ехал – Мигун мне приговор московского суда заочно оформил… И еще чудо, что не расстрелял – Боря Буранский вымолил… Три недели назад ко мне в лагерь прилетал следователь Бакланов, пытал меня об этих пленках и Ане, потом самолетом отвез в Москву, в Балашихинскую тюрьму, где меня допрашивали какие-то генералы и полковники, но что я им мог сказать? Я понятия не имею, куда старик Финштейн мог упрятать эти пленки…

***

В 10 часов 23 минуты мы приземлились на окраине Восточного Берлина, на мокром военном аэродроме – в Берлине было плюс три по Цельсию. У трапа самолета нас встречал румянощекий полковник – улыбчатый пятидесятилетний крепыш с окающим вятским говорком.

– Полковник Трутков Борис Игнатьевич, – представился он. – Целиком в вашем распоряжении, а вы на моем попечении. Как там, в Москве? Холод собачий?

– Познакомьтесь, – сказал я ему. – Это товарищ Мингадзе Гиви Ривазович. Его нужно переодеть в приличный костюм…

– Переоденем, переоденем! И в баньку сводим, а как же! У нас тут прекрасная солдатская баня, с березовыми вениками, по всем правилам. Никогда не думал, что в Германии березы растут, а оказывается – пожалуйста, прямо как у нас на Вятке…

Действительно, вокруг военного аэродрома был березовый лес, в этом лесу стоял военный городок с двухэтажными кирпичными солдатскими казармами – совсем как в Жуковском, из которого мы вылетели два с половиной часа назад. Говорливый полковник усадил нас в зеленую армейскую «Волгу» и повез завтракать в офицерскую столовую.

– Сначала пожрать нужно! Пожрать – это первое дело для мужика! У нас сегодня в столовой девки блины напекли – прямо как на масленицу, пальчики оближете…

Он болтал, не переставая, обволакивая своим окающим говорком, но в течение всего разговора умудрился ни разу не встретиться со мной взглядом.

В это время в Москве

Из рапорта капитана Э. Арутюнова начальнику 3-го Отдела МУРа полковнику М. Светлову

По вашему поручению сегодня, 27 января 1982 года, группа проинструктированных мной врачей Московской городской санэпидемстанции в составе: старший врач санэпидемстанции Аида Розова, старший врач Алексей Спешнев, врач Геннадий Шолохов и лаборант Константин Тыртов произвели санитарную проверку медсанчастей в Бутырской тюрьме, Краснопресненской пересыльной тюрьме и в следственном изоляторе «Матросская тишина». В результате этой проверки и осмотра находящихся в этих медсанчастях заключенных старший врач Аида Розова выявила в медсанчасти следственного изолятора № 1 («Матросская тишина») больного, имеющего пулевое ранение в бедро и похожего по приметам на составленный по описанию свидетельницы Екатерины Ужович портрет-фоторобот разыскиваемого нами преступника.

Согласно моим инструкциям, доктор Аида Розова ничем не выдала свой интерес к этому больному, продолжила беглый осмотр медсанчасти и находящихся в ней больных (в количестве 7 человек) и завершила этот осмотр в 20 часов 11 минут, после чего на санитарной машине вернулась в Московскую городскую санэпидемстанцию, где сообщила мне, что опознанный ею преступник находится в тяжелом состоянии в связи с быстро развивающейся гангреной правой ноги.

– Суки! – сказал Светлов, прочитав этот рапорт. – Своего человека бросили, как собаку, в тюремную больницу и даже нормальных врачей боятся к нему позвать!

– Но как мы его оттуда вытащим? – спросил Арутюнов. – Нам его охрана не выдаст.

– Выдаст! – ответил Светлов. – У меня для этого сам Богатырев сидит в Кремле под арестом. Поехали!

Через сорок минут начальник Главного управления исправительно-трудовых учреждений СССР генерал-лейтенант Богатырев в сопровождении, а точнее, под конвоем начальника кремлевской охраны генерала Жарова лично пожаловал на окраину Москвы, в Сокольники, в следственный изолятор № 1, т.е. в тюрьму, которая стоит на улице с поэтическим названием «Матросская тишина». Генерал Богатырев был единственным в СССР человеком, перед которым мгновенно раскрывались любые тюремные двери, и все начальники тюрем стояли навытяжку. Не сказав начальнику «Матросской тишины» ни слова, Богатырев и Жаров хмуро прошагали по заснеженному тюремному двору прямо к трехэтажному обшарпанному зданию медсанчасти. За ними тихо катила кремлевская «Чайка» Жарова. Надзиратели ринулись отгонять от зарешеченных окон любопытных заключенных.

Через пару минут генералы Богатырев и Жаров на собственных руках вынесли из медсанчасти раненого. Он был в бессознательном состоянии.

Богатырев и Жаров втащили раненого на заднее сиденье «Чайки». Спустя минуту начальник тюрьмы, запыхавшись от бега, вручил Богатыреву тонкую папку, в которой был лишь один документ. На бланке МВД СССР значилось:

УТВЕРЖДАЮ

НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА РАЗВЕДКИ МВД СССР генерал-майор внутренней службы А. Краснов

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ОБ ЭТАПИРОВАНИИ ЗАКЛЮЧЕННОГО

Москва, 19 января 1982 г.

Рассмотрев материалы дела о телесном повреждении, полученном при превышении необходимой самообороны в момент задержания браконьера сотрудником Южно-Сахалинского областного управления внутренних дел капитаном Сидоровым И.И., и учитывая, что капитан И.И. Сидоров подозревается в корыстных связях с главарями нелегальной «левой» экономики Южно-Сахалинского края, Заместитель начальника Отдела разведки МВД СССР полковник Олейник ПОСТАНОВИЛ:

1. Этапировать капитана Сидорова И.И. из следственного изолятора УВД Сахалинского Облисполкома в Следственный изолятор № 1 ГУВД Мосгорисполкома для дачи показаний в Отделе разведки МВД СССР.

2. До выздоровления Сидорова И.И. содержать его в медсанчасти Следственного изолятора № 1 с соблюдением правил особой секретности по инструкции № 17 от 15 сентября 1971 года.

Зам. начальника Отдела разведки МВД СССР полковник внутренней службы

Б. Олейник

Взвыв сиреной, «Чайка» вымахнула из тюремного двора и помчалась из Сокольников в центр Москвы, на Грановского, в хирургическое отделение Кремлевской больницы. Это был первый в практике кремлевских врачей случай, чтобы больного доставили им на хирургический стол прямо с тюремного матраца. Дежурный хирург, приказав ассистентам готовить больного к ампутации ноги, сказал Светлову, что в ближайшие час-полтора о допросе больного не может быть и речи. Светлов, матерясь, вышел из ординаторской, сказал генералу Жарову:

– Хорошо бы здесь охрану поставить, товарищ генерал. Потому что он такой же сахалинец и Сидоров, как я!

– Поставлю. Надо брать этих Краснова и Олейника…

– Нет, – ответил Светлов. – Пока не надо. Рано. – И взглянул на часы. Было 11 часов 50 минут. С момента гибели Нины Макарычевой прошло чуть меньше 42 часов. И совсем немного оставалось до расплаты с ее убийцами, до «салюта», о котором мы говорили с ним сегодня рано утром у Кремлевской стены.

Оставив в больнице капитана Арутюнова, Светлов поехал в МУР ждать телефонного звонка из Западного Берлина.

12 часов 50 минут, в Восточном Берлине

Армейская «Волга» полковника Труткова выехала из ворот крепости, где размещается советское посольство, прокатила по Унтер ден Линден и свернула на Фридрихштрассе. Говорливый румянощекий полковник уже осточертел мне своей дотошной заботливостью и болтовней. Можно было подумать, что он родился и вырос в этом городе, удивительно похожем на какой-нибудь Сталинград или Куйбышев – не столько деталями своей архитектуры, сколько общим впечатлением от нее. Та же тяжелая, серо-влажная окаменелость зданий и витрины с фотостендами местных газет и портретами передовиков социалистического труда – совсем как в какой-нибудь полтавской или воронежской «Правде». И на улицах люди с точно такими же озабоченно-замкнутыми лицами. Даже возвышающиеся чуть не на каждом перекрестке стеклянно-бетонные стаканы с полицейскими сделаны по нашему милицейскому образцу. Или наши – по их, черт их знает!… Полковник Трутков отвлекал меня от этих сравнений. Он без умолку сыпал названиями исторических мест, улиц, площадей – с той самой минуты, как мы еще два часа назад въехали в Берлин, чтобы получить западно-германские визы и отметиться в советском посольстве. Бранденбургские ворота, университет имени Гумбольдта, Комическая опера, Лейпцигерштрассе, руины какого-то универмага, руины еврейской синагоги, «вечный огонь» напротив Государственной оперы, возле которого – точно, как в саду у Кремля или на Красной площади у Мавзолея – чеканно-гусиным шагом происходит смена караула. И снова – тяжелые прусские здания и улицы с редкими и потрепанными, как в каком-нибудь Воронеже, автомобилями.

У меня было стойкое ощущение, что, перелетев через Польшу, я оказался все-таки не на Западе, а где-то на юго-востоке от Москвы, в какой-то поволжско-немецкой области, где местный румянощекий обкомовский инструктор в полковничьих погонах угодливо показывает прибывшему из московской Прокуратуры гостю свои владения. Даже липовая роща на Фридрихштрассе, несмотря на аккуратные асфальтовые островки в ней, была своей, родной, русской. В конце концов, я же наполовину русский, подумал я, оттого мне именно эти липы показались своими. А черт его знает, какие деревья могут быть родными моей второй генетической половине! Что там растет на моей «исторической» родине – кактусы, авокадо? Я их никогда не видел и не думаю, что мог бы назвать их родными даже наполовину…

– Говорят, что до войны здесь были роскошные отели, – трепался полковник Трутков. – Я видел фотографии. Действительно – первый класс, роскошь. Рестораны – обалдеть можно! Но ничего, Игорь Иосифович, вернетесь из Западного Берлина – мы с вами в «Ратсклере» обмоем операцию. Это на «Александер-плаце», лучший в Берлине ресторан. Даже западные немцы там заказывают столики…

Удивительным образом он умудрялся все это время обращаться только ко мне, напрочь игнорируя присутствие Гиви Мингадзе. Словно Мингадзе был просто вещью при мне, моим вторым портфелем, неодушевленным предметом, который через каких-нибудь двадцать-тридцать минут можно будет обменять вон там, за красно-белыми деревянными барьерами, которые уже возникли перед нами в перспективе Фридрихштрассе при выезде на Потсдамерплац. Даже когда утром мы в офицерском гарнизонном магазине подбирали для Гиви гражданский костюм и пальто, Трутков говорил: «Какой нам нужен размер, товарищ Шамраев? А какой мы цвет возьмем?» Человек, уходящий на Запад, уже не был для него человеком.

В 13.00 мы прибыли на Потсдамерплац к контрольно-пропускному пункту «Чарли». Высокая бетонная стена, знаменитая Берлинская стена, была перед нами. Возле нее – башни с прожекторами, сеть маленьких квадратных домиков с узким проходом между ними к самому пропускному пункту, и бело-красные барьеры, капканы для автомобилей. А еще – восточногерманские пограничники чуть не каждые два метра и дежурные офицеры в серой военной форме. Я впервые подумал о той Ане Финштейн, с которой мне предстояло встретиться за этой стеной, в том чужом и незнакомом мире. Я впервые подумал о ней, как о живой, из плоти, женщине. Любовь к этому грузину, любовь простой русско-израильской еврейки, за которой уже три недели охотится и в Израиле и Европе вся кэгэбэшная агентура, не только сотрясла всю государственную машину страны – от КГБ, МВД и ЦК КПСС до военных штабов в Адлере, Свердловске и Берлине – но вот-вот должна была проломить эту многометровую бетонную стену с до зубов вооруженной охраной. О, как кряхтела и скрипела государственная машина, не желая уступать этой Ане Финштейн. Кровью Мигуна и его любовницы, инфарктом Суслова и гибелью совершенно непричастных к этому делу Воротникова-«Корчагина» и моей Ниночки – заплатила эта машина за свою неуступчивость. Но и еще не рассчиталась до конца – сейчас, в 13.00, убийцы Нины Макарычевой еще сидят в своих кабинетах, ездят в персональных машинах и продолжают мечтать о министерских креслах в «Правительстве Нового курса». И уже истекал 44-й час их жизни в мире, из которого они удалили ее простым толчком в спину… Держа в руке наши красные выездные паспорта, полковник Трутков уверенно повел нас мимо восточногерманских дежурных офицеров и солдат к двери металлической избушки-накопителя, где несколько иностранных туристов стояли в очереди за своими паспортами. Здесь пахло дезинфекцией и табаком, на полу валялись окурки сигарет. Полковник оставил нас и скрылся в комнате начальника таможенной службы. Я взглянул на Гиви. Он был серо-бледный, с резко очерченными скулами на худых щеках, и его пальцы напряглись добела, сжав прожженную брезентовую лагерную варежку, неизвестно как оставшуюся у него после того, как мы переодели его в этот плащ и костюм в гарнизонном универмаге. Я и сам нервничал.

Возле нас какой-то иностранный турист спросил у торчащего в этом «зале» дежурного офицера:

– Их варте бэрайтс фирцик минутн. Во зинт майне документэ?

– Нох нихт фертиг, – ответил тот.

– Знаете что? – сказал я Гиви. – Пока мы ждем, напишите Ане записку.

Я открыл свой портфель – в нем были лишь московский телефонный справочник, русско-немецкий разговорник, карта Западного Берлина и стопка машинописных листов – моих записей по делу Мигуна. Я стал искать среди них чистый лист бумаги, но Гиви сказал:

– Не нужно. Если у вас есть фломастер…

Я дал ему ручку-фломастер, и он разгладил в руках свою брезентовую лагерную варежку и написал на ней только три слова: «Я здесь. Гиви».

Я положил эту варежку в карман своей потертой дубленки, и мы успели обменяться с Гиви взглядом, когда к нам с одним – моим – паспортом в руках подошел полковник Трутков.

– Все в порядке, – сказал он мне. – Дальше я вас не провожаю – там зал таможенного досмотра и выход на Запад. Но вас и проверять не будут, я дал указание. Так, повторим еще раз, все ли учли. Как пользоваться немецкими телефонами, я вам показал. Западные марки вам сейчас обменяют – просите побольше мелочи для телефона. Разговорник у вас есть. На той стороне вас остановят американцы, но это ерунда – формальная проверка документов, а документы у вас в порядке. Мой телефон у вас записан. Кажется, все. Да, на той стороне можете взять такси или сесть в автобус № 29, он довезет вас до Курфюрстендамм – это главная улица Западного Берлина. Там полно магазинов, совершенно роскошных, но имейте в виду – в этих магазинах уже шныряют наши карманники, эмигранты из Одессы. У моего приятеля весь задний карман вмеcте с бумажником бритвой отрезали, он и не слышал. Не знаю, или нарочно своего же русского обокрали, или…

Казалось, он никогда не заткнется и не отпустит меня. Я не выдержал и перебил его довольно грубо:

– Ладно, я пошел.

– Извините, а что со мной? – остановил меня Гиви Мингадзе. По примеру полковника Труткова, он тоже разговаривал только со мной.

Я взглянул на Труткова, пытаясь этим заставить его обратиться к Гиви и самому объяснить нервничающему Мингадзе, как будут развиваться события. Но Трутков и здесь вышел из положения, он сказал мне:

– Он останется здесь. Когда я получу сигнал из Москвы, я позвоню сюда, и ему отдадут его паспорт, а после этого – скатертью дорога!… – С этими словами полковник протянул мне руку и, кажется, впервые за все время нашего короткого знакомства посмотрел мне в глаза. – Ну? Ни пуха!

Несмотря на благодушную и доброжелательную, просто отеческую улыбку, у начальника 1-го Спецотдела Управления разведки при Генеральном штабе Группы советских войск в Восточной Германии полковника Бориса Игнатьевича Труткова были совершенно холодные желтые глаза.

Через минуту я прошел по деревянному настилу узкого контрольно-пропускного пункта «Чарли», показал последнему восточногерманскому пограничнику свой паспорт, и он нажатием кнопки открыл передо мной металлические ворота восточно-германского комплекса безопасности. За этими воротами был странный мир, который называется коротким словом «Запад».

В это время в Париже

В одной из лучших парижских гостиниц «Нико» в номере 202 раздался телефонный звонок, из-за которого Белкин не покидал свой номер с самого утра. За окном был удивительно теплый после московских морозов Париж – плюс 10 по Цельсию! За окном были парижанки, парижские кафе, бульвары, запахи весны и цветов, которыми бойко торговали два молодых араба, бросаясь с букетами прямо к окнам пересекающих перекресток легковых автомобилей. Но прикованный к телефону Белкин мог лишь в окно глазеть на Париж, на витрину кондитерской напротив его отеля или валяться на кровати с журналом «Знамя» № 5, где была опубликована повесть Мигуна «Мы вернемся». Синцов попросил Белкина прочесть эту повесть, чтобы решить судьбу фильма по этой книге. Книга описывала геройские подвиги командира полка Особого назначения майора КГБ Млынского, который в октябре 1941 года сорвал наступление передовых частей гитлеровского генерал-полковника фон Хорна на Москву. Белкин читал:

– Кемпе, мы должны немедленно вернуть утерянный плацдарм. Чего бы это нам ни стоило. Это не только мой приказ. Это повеление фюрера. Мы должны напрячь все силы. Наступает решающий момент!…

Вадим с презрением отшвырнул журнал. Читать в Париже эту выспренную белиберду, которую, скорей всего, даже и не Мигун написал, а какой-нибудь наемный борзописец, который сочинял это с тем же отвращением, с каким сам Белкин сочиняет последние месяцы хрестоматийно-слащавую биографию Брежнева. При всем цинично-потребительском отношении к этой работе и девизе «Чем хуже – тем лучше!» Белкин уже не раз ловил себя на том, что из-под его руки все трудней выходят простые человеческие русские слова, которые всего два года назад отличали его репортажи от стандартной газетной серятины. Да, всего два-три года назад Белкин был одним из самых заметных очеркистов страны. Он летал по всей стране, в самые горячие точки: на таежные пожары, к кавказским наркоманам, к пограничникам на китайскую границу, к рыбакам и якутским оленеводам, к тюменским нефтяникам, – и всегда его репортажи и очерки отличались точным, простым и образным русским языком, энергичным стилем и острым сюжетом. Именно это и сделало его тогда любимым журналистом Брежнева, и Брежнев забрал его из редакции «Комсомольской правды» в специальную литературную бригаду для создания своих мемуаров. Но с тех самых пор, как Белкин стал писать «житие великого Брежнева», все чаще, все привычней ложились на бумагу все эти «выполняя решения», «мобилизуя резервы», и «напрячь все силы». Наткнувшись у Мигуна на эти же «напрячь все силы», Белкин отшвырнул от себя журнал «Знамя», как зеркало, в котором увидел свой явно разжиревший на кремлевском пайке подбородок…

Телефонный звонок спас его от бесплодных самоуничижений. Он схватил телефонную трубку.

– Это я, – сказал женский голос.

– Аня?

– Да.

– Откуда вы звоните?

– Это неважно.

– Я имею в виду – вы уже в Берлине?

– Это неважно, – снова повторил настороженный женский голос. – А ваш друг уже в Берлине?

– Он должен! Он должен быть уже давно в Западном Берлине! Я жду его звонка с минуты на минуту!

– Хорошо, я вам перезвоню через десять минут.

– Подождите! Что мне ему сказать, когда он позвонит?

– Опишите мне, как он выглядит.

– Как он выглядит? – Белкин замешкался. Нужны были простые человеческие слова. Именно те, которыми он писал свои репортажи два года назад. – Ну, как он выглядит? Ну, очень просто. Такой, ну… среднего роста, 45 лет, шатен… – больше ничего не приходило Белкину в голову.

– В дубленке? – спросил женский голос.

– Да! У него есть дубленка. Да, вчера он был в дубленке, верно! Откуда вы знаете?

– Какого цвета дубленка?

– А-а… темно-рыжая, короткая, до колен…

– Понятно. Спасибо! – и гудки отбоя.

– Алло! Алло! – крикнул Вадим в трубку, затем в сердцах бросил ее на телефон и прямо из горлышка початой бутылки с армянским коньяком «Арарат» отхлебнул сразу несколько глотков. Потом вытер губы тыльной стороной ладони и внятно сказал сам себе:

– Кретин!

В это время в Москве

Из рапорта капитана Э. Арутюнова начальнику 3-го Отдела МУРа полковнику М. Светлову

…Придя в себя после операции, подозреваемый в участии в убийстве ген. Мигуна показал, что его фамилия Хуторский Петр Степанович, 1947 года рождения, уроженец станции Подлипки Московской области, и что он является капитаном внутренней службы, штатным оперативным сотрудником Отдела разведки МВД СССР.

Поскольку на допрос капитана Хуторского дежурный врач больницы выделил мне лишь пять минут, я успел в ходе этого предварительного допроса выяснить следующее:

19 января с.г. капитан П. Хуторский принимал участие в незаконном обыске квартиры-явки первого заместителя Председателя КГБ тов. Мигуна С.К. Обыск производился под руководством начальника Отдела разведки МВД СССР генерал-майора А. Краснова и при участии его заместителя полковника Б. Олейника и сотрудника Отдела разведки капитана Запорожко И.М. Одновременно такие же обыски производились другими руководящими работниками Отдела разведки на загородной даче Мигуна под Москвой, ялтинской даче Мигуна и в его служебном кабинете, в квартире его жены В.П. Мигун и в квартире его сожительницы С.Н. Агаповой. Целью этих обысков было изъятие магнитофонных пленок с записью домашних разговоров Генерального Секретаря ЦК КПСС тов. Л.И. Брежнева и всех материалов, имеющих отношение к негласной слежке, которую вел Мигун за М.А. Сусловым и другими членами Политбюро. Судя по показаниям П. Хуторского, Мигун появился в доме № 36-А на улице Качалова в самом начале обыска, тогда как предполагалось, что М.А. Суслов задержит его в своем кабинете не менее двух-трех часов. Войдя в квартиру и застав обыск, генерал Мигун, стоя в прихожей, успел сделать два выстрела и одним из этих выстрелов ранил П. Хуторского в бедро, в связи с чем П. Хуторский не видел, кто нанес генералу Мигуну смертельный выстрел в висок. Затем тело убитого ген. Мигуна перенесли в гостиную и наспех инсценировали его самоубийство. Вслед за этим полковник Б. Олейник и генерал-майор А. Краснов спустились в вестибюль и разоружили телохранителя Мигуна майора Гавриленко и шофера Мигуна капитана Боровского. Таким образом, имеющиеся в деле предсмертная записка Мигуна и рапорты майора Гавриленко и капитана Боровского являются поддельными. Поскольку П. Хуторский истекал кровью, полковник Б. Олейник и капитан Запорожко вывели его из дома, и полковник Олейник отвез его сначала в ближайший медпункт при станции метро «Арбатская» на перевязку, а затем в закрытую медсанчасть КГБ, на Лубянке, где под видом медицинской помощи ему сделали общий наркоз. Спустя сорок или пятьдесят минут он очнулся в одиночной палате медсанчасти следственного изолятора № 1 («Матросская тишина»).

На предъявленном П. Хуторскому портрете-роботе предполагаемого убийцы Н. Макарычевой и С. Агаповой, составленном по описанию свидетеля преступления Ю. Аветикова, капитан П. Хуторский опознал сотрудника Отдела разведки МВД СССР капитана И. Запорожко.

Примечание 1.

Докладываю, что причастный к убийству генерала Мигуна капитан П. Хуторский находится в тяжелом состоянии, выражается, в основном, матом (особенно в адрес упрятавших его в «Матросскую тишину» генерала Краснова и полковника Олейника) и потому более подробный допрос произвести было невозможно.

Примечание 2. По сообщению врачей, у П. Хуторского II (вторая) группа крови, как и у С. Мигуна. Полагаю, что это совпадение было умышленно использовано при инсценировке самоубийства генерала Мигуна.

13 часов 15 минут, Западный Берлин

Я много раз слышал, что советского человека потрясает и ошеломляет первая встреча с Западом. Одна моя приятельница рассказывала мне как-то, что, вернувшись в Москву из туристической поездки в Лондон и Париж, она, потрясенная Западом, неделю не могла выйти из дома… Я не сноб и не партийный пропагандист, но я должен сказать, что Западный Берлин меня ничуть не потряс. Наоборот, с той самой минуты, когда я миновал «Чарли» и пешком прошел по пустому, охраняемому американскими солдатами кварталу, до Кохштрассе, где уже не было никаких солдат, а начался Западный Берлин – с этой самой минуты меня не покидало ощущение, что я попал в естественный, нормальный, человечески правильный мир. И не потому, что стеклянно-глянцевые витрины магазинов были завалены давно не виданным в Москве изобилием колбас, мяса, рыбы, зелени, овощей, фруктов. И не потому, что над всем этим сияла яркая реклама, а по улице катили чистые, сияющие лаком «мерседесы», «фольксвагены», «пежо» и «тойоты». А потому, что здесь, у метро, стоял ошеломительно красивый и огромный цветочный киоск с совершенно удивительно яркими цветами. Гвоздики, астры, розы, тюльпаны. Это был вернисаж цветов, праздник весны, и когда – в январе! И совершенно непонятно, куда подевалось все внутреннее напряжение последних дней, вся нервная вздыбленность хитроумной борьбы с КГБ, МВД, Рекунковым, Жаровым, Богатыревым, Синцовым и самим Брежневым за то маленькое удовлетворение местью, которое уже было рассчитано мной и Светловым с точностью до минут. Десятки людей в Москве, Белкин в Париже, Трутков в Берлине, Гиви Мингадзе в пропускном пункте «Чарли» и Аня Финштейн где-то здесь, в Западном Берлине, ждали моего звонка, готовые действовать, мчаться в машинах, посылать кодированные телефонограммы по военной спецсвязи, и даже кремлевский хитрец Леонид Ильич Брежнев выжидал в Кремле результатов моей миссии, а я стоял в это время перед этим удивительным киоском и думал о том, что Господь Бог именно для того и послал нас в этот мир – жить среди цветов, ярких красок, в праздничных одеждах… И еще одна мысль пришла мне в голову: я иду на свидание. Да, я ведь иду на свидание с женщиной, чья любовь пробила даже две стены – Кремлевскую и Берлинскую! Пусть она любит не меня, меня никто и никогда так сильно не любил и уже, наверно, не полюбит, моя Ниночка была лишь знаком, намеком на вероятность такой любви и преданности – не потому ли я должен отомстить за ее гибель?… Да, пусть эта женщина – эмигрантка, пусть она любит бывшего шалопая, спекулянта, наперсника и подручного Мигуна – я шагнул к этому цветочному киоску, ткнул пальцем в букет роскошных ярко-красных тюльпанов и спросил выученной накануне фразой:

– Фрау, вифил костет дас?

Я взял цветы, услышал при этом непривычное «данке шен» – «спасибо» и спросил:

– Во ман телефонирен?

Цветочница показала мне рукой на ближайший телефон-автомат. Держа в одной руке и цветы и портфель, я подошел к этому телефону и стал забрасывать в щель автомата непривычно легкие германские монетки.

– Если вы звоните в Париж, то можете не тратить деньги, – произнес у меня за спиной женский голос на совершенно чистом русском языке.

Я вздрогнул и повернулся. Загорелая блондинка в темно-вишневом замшевом пальто, с пышными волосами и большими темными глазами стояла передо мной. Аня Финштейн. Она была точно такой, как на тех фотографиях, которые вчера извлекли из баклановского портфеля жизнерадостный Беляков, бывший король ростовских домушников Фикса и пахан – ныне мастер московского автомобильного завода.

– Давайте знакомиться. Я – Аня Финштейн.

И она протянула мне узкую загорелую руку.

– Шамраев, Игорь Шамраев… – сказал я и протянул ей букет цветов.

Она повернулась к маленькому старому «фольксвагену», который стоял совсем рядом. В нем сидели двое молодых мужчин и женщина. Аня махнула им рукой и сказала что-то на незнакомом мне гортанном языке. Они коротко ответили ей.

– Они нам не будут мешать, не бойтесь. Это мои израильские друзья. Пойдемте в какое-нибудь кафе…

– Подождите, Аня, – сказал я. – Мы пойдем в кафе, но сначала я должен позвонить в Москву…

– Но я вам назову адрес, где лежат эти пленки, только в обмен на Гиви, – жестко сказала она.

– Я знаю. Об этом мы поговорим чуть позже. Держите пока, – я вытащил из кармана брезентовую лагерную рукавицу и протянул ей.

– Что это? – нахмурилась Аня.

– Прочтите.

Она прочла три слова, которые пятнадцать минут назад написал ей на рукавице Гиви. Не было ни слез, ни слов. Просто она сжала эту рукавицу, а глаза смотрели на меня в упор, сухо и жестко. Отблеск горячих южных песков был в ее темных зрачках. Я повернулся к телефону-автомату и набрал сначала код Москвы – 7095, потом – телефон Марата Светлова. Он ответил тут же, словно держал руку на телефонной трубке:

– Алло!

– Это я.

– Ну что? – быстро спросил он, и его голос был совсем рядом, словно я звонил в соседний дом, а не через пол-Европы.

– Все в порядке, она стоит рядом со мной. Записывай адрес: страница 227, восьмая строка сверху. В гараже, на чердаке, в левом углу большая железная банка. Киношники называют такие банки для хранения пленки «яуфом»… – я говорил спокойно и внятно, чтобы у тех, кто сейчас подслушивает этот разговор в Москве, не было сомнений, о чем идет речь.

– Лады, я поехал! Салют! – сорвавшимся голосом сказал Светлов.

Я медленно повесил трубку. Оставшиеся монетки высыпались из автомата. Я не обратил на это внимания – там, в Москве, Светлову осталось сделать последний ход, но любая мелочь еще могла сорвать задуманный нами «салют».

– Я не понимаю, – сказала Аня. – Что за адрес вы продиктовали? Я же вам еще ничего не сказала.

– Теперь мы, пожалуй, позвоним моему другу в Париж, чтобы он не волновался там. А потом пойдем в кафе, и вы мне все скажете, – ответил я.

В это время в Москве

Милицейская «Волга» Марата Светлова шла по осевой линии проспекта Мира на север, к Ярославскому шоссе. Через Колхозную площадь, мимо Рижского вокзала. Светлов выжимал из форсированного двигателя машины все, что мог. Дворники метались по лобовому стеклу, сметая падающий снег. На Крестовом мосту перед светофором был затор: светофор горел и горел красным светом и куда-то запропастился регулировщик. Машины нетерпеливо гудели, но Светлов сидел спокойно, пережидая пробку. В боковое зеркальце он видел сзади, через несколько машин, те две «Волги», которые стартовали за ним из боковых переулков Петровки сразу, как только он выехал из МУРа. Но по дороге они явно отстали – чтоб не выдавать себя, они следовали за Светловым не по осевой, а в потоке машин. И поэтому регулировщик получил по радио приказ притормозить Светлова. Теперь эти две серые, без всяких знаков принадлежности к милиции или КГБ «Волги» догнали Светлова, и тут же возник в своей будке регулировщик, и светофор снова зажегся зеленым огнем. Светлов усмехнулся – рыба явно заглотнула наживку, теперь нужно не дать ей опомниться, тянуть и тянуть. Чуть морщась от боли в правой руке, Светлов включил первую скорость, потом вторую, третью. И, усмехаясь, снова погнал по осевой. У ВДНХ, рядом с построенной французами гостиницей «Космос» – та же история: новая пробка, отчаянные гудки вечно спешащих таксистов. Но пока две серые «Волги» снова не пристроились в тыл к машине Светлова, на светофоре горел «красный». Теперь нельзя отрываться от них далеко, они должны видеть, когда он свернет в Ростокинский проезд – туда, где жили до эмиграции в Израиль Финштейны. Поворот, короткий взгляд в зеркальце заднего обзора – серые «Волги» на месте. Мимо многоэтажного дома, в котором жили Финштейны, – дальше, на окраину Москвы, к длинному ряду частных и кооперативных гаражей, которые вытянулись белыми, запорошенными снегом коробками вдоль замерзшей реки Яузы. У Финштейнов никогда не было своей машины, но старик Финштейн часто прирабатывал тем, что устанавливал в частных машинах радиоаппаратуру. Все выглядело логично, просто. Серые «Волги» без колебаний двигались за Светловым. Перед самым въездом в гаражи они приотстали, чтобы не обнаружить себя, и Светлов по пустой, наезженной колесами частных машин снежной колее прокатил в самую глубину безлюдного двора. Время было дневное, рабочее, в гараже было пусто, на каждой двери гаража висели большие амбарные замки. Светлов остановил машину у гаража № 117 – богатого, каменного, с чердаком-надстройкой и голубятней на крыше. Гараж был закрыт, на нем висел такой же, как и на всех, амбарный замок. Четырьмя пистолетными выстрелами Светлов расколол металлическую замочную накладку, и всполошенные голуби шумно взлетели над гаражом, Светлов открыл дверь гаража, в полусумраке поднялся по стремянке на чердак. В углу чердака, накрытая ветошью, лежала большая, цилиндрической формы металлическая коробка со следами давней ржавчины. Вчера он сам поставил сюда эту коробку, это и был наш секрет. Светлов выглянул в крохотное, запорошенное снегом окошко чердака. Две серые «Волги» медленно и почти бесшумно катили по снежной колее к гаражу № 117. Он усмехнулся, взял тяжелую железную банку-яуф и не спеша спустился с ней по стремянке. Выйдя из гаража, он увидел наведенные на него пистолеты. Краснов, Олейников, капитан Запорожко и Николай Бакланов.

– Спокойно, полковник, – сказал ему генерал-майор Краснов. – Есть два решения. Ты отдаешь нам пленки и через неделю получишь генеральские погоны или – пуля в лоб. Решай.

Светлов посмотрел им в глаза. Успокоившиеся голуби, стрижа крыльями воздух, возвращались в голубятню. Светлов взглянул в глаза Коле Бакланову. В них была та же жесткость, что и в холодных светлых глазах молодого капитана Запорожко. Этому Запорожко Светлов протянул тяжелый яуф. Тот взял коробку и в окружении остальных понес ее к серой «Волге». Светлов посмотрел на голубей, поднял с земли ком снега и с силой запустил им в голубятню. Краснов и Бакланов недоуменно оглянулись, а голуби снова вспорхнули в низкое, сеющее снег московское небо. Где-то неподалеку прогрохотала электричка. Светлов торопливо, почти бегом прошел к своей машине, которая тихо урчала невыключенным двигателем. И еще не сев, как следует, за баранку, Марат включил первую скорость. В зеркальце заднего обзора он видел, как четверо, поставив на капот своей «Волги» этот яуф, пытаются открыть примерзшую крышку. Он успел переключить на вторую скорость и дать газ. Спустя секунду капитан Запорожко все-таки сдернул крышку с яуфа, и тут же прозвучал оглушительный взрыв, который взметнул в воздух четыре фигуры в милицейской форме и их серую машину. Салют по погибшей Ниночке состоялся.

В это время в Западном Берлине

– …Отец отнес половину Гивиных бриллиантов в ОВИР, прямо Зотову в кабинет, и в тот же день мы получили все выездные документы. А вторую половину папа оставил Буранскому, чтобы он как-нибудь вытащил Гиви из тюрьмы. И мы уехали голые, даже без чемоданов – боялись, чтобы к нам из-за чего-нибудь не придрались на таможне, – закончила свой рассказ Аня Финштейн.

Мы сидели вдвоем, в каком-то уютном небольшом кафе, почти пустом в это время дня. На столике перед нами рядом с чашечками кофе и двумя рюмками какого-то ликера в красивой вазочке стояли израильские тюльпаны, которые я преподнес Ане. Их поставила в эту вазочку заботливая официантка, и это тоже было крохотной приметой нового, человеческого мира. Я сказал:

– Аня, есть только один путь получить сюда вашего Гиви. Вы назовете адрес, где лежат пленки, и я позвоню в Восточный Берлин, в генштаб. Оттуда по спецсвязи это в ту же минуту придет в Москву кодированным текстом к моему помощнику. И если пленки будут на месте, вашего Гиви выпустят из «Чарли» на Запад.

– А если не выпустят? Если возьмут пленки, а его не отдадут?

– Тогда я в вашей власти. Я – заложник. Вы и ваши друзья можете сделать со мной что угодно.

Она подумала с минуту и сказала:

– Да, похоже, что иначе действительно нельзя. Хорошо, записывайте. Пленки лежат на «Мосфильме», в подвалах фильмохранилища. 693-й стеллаж, коробка номер 8209. На коробке написано: «Фонограмма к фильму „Чайковский“», но «Чайковского» там нет, там Брежнев.

Я открыл портфель и достал телефонную книгу Москвы. На 306 странице была длинная колонка телефонов киностудии «Мосфильм». В самом конце этой колонки, на 38 строке, было написано «Фильмохранилище», и тут же стоял телефон. Но телефон был мне не нужен. Я выписал в блокнот номер страницы и номер этой строки и подошел к телефону-автомату, набрал номер, который несколько часов назад дал мне полковник Трутков.

Его громкий, окающий говорок ударил мне в ухо:

– Ну, как дела? Как там Западная Европа? Все жиреют, подлецы?

– Записывайте, – сказал я сухо. – Страница 306, строка 38. Записали? Дальше: 692-й стеллаж, коробка № 8209.

– Слушай, Шамраев, – сказал Трутков, – а ты не можешь теперь послать эту жидовку подальше и вернуться? Чтоб этого грузина ей не отдавать. А?

– Не могу, – сказал я. – Их тут восемь человек, они держат меня под пистолетом.

Он молчал. Похоже, взвешивал, что они потеряют, если меня тут действительно прикончат.

– Имей в виду, полковник, – сказал я. – Если Гиви не выйдет, у меня будет только один путь выжить – рассказать здесь журналистам все, что я знаю. Ни Брежнев, ни Устинов тебе этого не простят.

– Я понял, – сказал он хрипло. – Ладно, придется отдать ей этого грузина, хрен с ним! Сейчас передаю шифровку в Москву. Диктуй мне номер телефона, с которого ты звонишь.

Я прочел на телефонном диске многозначный номер и продиктовал ему.

– Ладно, – сказал он. – Жди звонка.

Спустя минуту в Москве

Рядом с Арбатской площадью, в тяжелом каменном доме Генерального штаба Советской Армии, в шифровальном отделе приняли берлинскую шифровку и вручили ее сидевшему в вестибюле Валентину Пшеничному. Валентин открыл телефонный справочник Москвы, нашел 306-ю страницу и вышел из Генштаба. У каменных ступеней его ждала «Чайка» Жарова. Сам генерал-майор Жаров устало спал на заднем сиденье. Пшеничный открыл дверцу машины и разбудил генерала. Через восемь минут правительственная «Чайка» въезжала на территорию киностудии «Мосфильм». Перепуганный начальник ведомственной охраны студии показал, где находится фильмохранилище – в самой глубине мосфильмовского двора, за площадкой натурных съемок, где как раз в это время знаменитый режиссер Сергей Бондарчук, лауреат Ленинской премии и кандидат в члены ЦК КПСС, снимал очередную массовую сцену к новому суперколоссу «Десять дней, которые потрясли мир». Бондарчук сидел на операторском кране вмеcте с оператором, парил над массовкой. Кремлевская «Чайка» врезалась в кадр, двигаясь прямо на крохотный бутафорский броневик, с которого загримированный под Ленина актер Каюров, картавя, произносил пламенную ленинскую речь. Знаменитая ленинская кепка была зажата в его простертой руке.

– Стоп! – закричал в мегафон Бондарчук. – Откуда машина?! Убрать!!!

– Пошел на х… – небрежно проворчал в «Чайке» генерал-майор Жаров. И приказал водителю: – Езжай!

Прервав пламенную речь вождя всемирной революции, кремлевская «Чайка» пересекла площадку натурной съемки и подъехала к двухэтажному длинному серому зданию фильмохранилища. Там, в огромных залах с особым увлажненным микроклиматом, среди тысяч коробок с кино- и магнитными пленками, Пшеничный и Жаров нашли стеллаж номер 693 и на нем – большую стандартную коробку, яуф № 8209 с этикеткой «Фонограмма к „Чайковскому“». В яуфе лежали бобины с коричневыми магнитофонными пленками.

– Вы хотите послушать музыку к «Чайковскому»? – удивленно спросил у генерала Жарова заведующий фильмохранилищем Матвей Аронович Кац.

– Да, хочу.

Матвей Аронович взял из яуфа пленки и заправил первую бобину на тяжелом стационарном звукостоле. Нажал кнопку воспроизведения звука. Вместо музыки Чайковского динамики отозвались глуховатой затрудненной речью, голосом Леонида Ильича Брежнева.

– Выключай! – приказал Кацу Жаров. – Эти пленки я забираю.

– Подождите! – сказал изумленный Кац. – В этой коробке должны быть пленки с музыкой Чайковского…

15 часов, Западный Берлин

Мы стояли с Аней Финштейн напротив пропускного пункта «Чарли». Между нами и железными воротами в Берлинской стене были только американские офицеры, белая линия нейтральной полосы и березовая аллея, которая тянется вдоль западной стороны Берлинской стены. Аня напряженно всматривалась в глухие железные ворота. «Фольксваген» с ее друзьями стоял у нас за спиной.

Наконец железные ворота открылись и Гиви Мингадзе вышел из них осторожной, напряженной походкой.

– Гиви! – крикнула ему Аня.

Он резко повернул голову в нашу сторону – закатное солнце било ему в глаза. Американский офицер подошел к нему, протянул руку за его паспортом, мельком заглянул в него и тут же вернул, сказал, как и мне несколько часов назад:

– Велкам ту тзе вест.

Я смотрел, как они бежали друг другу навстречу – Аня и Гиви. Алые израильские тюльпаны выпали у Ани из рук и упали на мостовую, на белую нейтральную полосу. Я усмехнулся – вспомнил нашу популярную песню «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты…» На этой полосе они стояли, обнявшись, – Аня и Гиви. Потом они подошли ко мне вдвоем, и Аня сказала:

– Спасибо. Сегодня ночью мы улетаем в Израиль. Может быть, и вы с нами? А? Решайтесь? У нас там совсем тепло – уже тюльпаны цветут…

В ее глазах снова были отсветы жарких песков, знойного солнца и теплого южного моря. Я покачал головой:

– К сожалению, я не могу, – и кивнул за Берлинскую стену. – У меня там сын…

Эпилог

Срочно Секретно

Военной спецсвязью

ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВЕТА ОБОРОНЫ СССР маршалу Советского Союза товарищу Леониду Ильичу БРЕЖНЕВУ

МИНИСТРУ ОБОРОНЫ СССР маршалу Советского Союза товарищу Дмитрию Федоровичу УСТИНОВУ

Донесение о выполнении боевого задания № С371 от 27 января 1982 г.

По Вашему приказу сегодня, 27 января 1982 года, в 15 часов 19 минут в Восточном Берлине, на Фридрихштрассе, вблизи контрольно-пропускного пункта «Чарли» погиб в автопроисшествии присланный по Вашему распоряжению в Берлин следователь по особо важным делам при Генеральном Прокуроре СССР старший советник юстиции тов. ШАМРАЕВ Игорь Иосифович.

Расследованием происшествия занимается Главное Управление полиции Министерства внутренних дел Германской Демократической Республики.

Начальник 1-го Спецотдела Главного разведуправления при Группе советских войск в Восточной Германии

полковник Б. Трутков.

Из письма заведующего сектором печати ЦК КПСС В. Ильичева главному редактору газеты «Комсомольская правда» Л. Корнешову:

Согласно поступившему из Советского посольства во Франции сообщению, сегодня, 31 января, специальный корреспондент Вашей газеты Вадим Белкин, попросил политического убежища у правительства Франции. При встрече с представителем нашего посольства Вадим Белкин сообщил, что совершает этот поступок обдуманно, в знак протеста против отсутствия свободы творчества в СССР и из желания стать честным писателем.

По сведениям, переданным из посольства, прежде всего Белкин заявил, что намерен опубликовать в одном из западных издательств рукопись своего друга, следственного работника Игоря Шамраева, убитого сотрудниками КГБ в Восточном Берлине. Эту рукопись, сказал западным корреспондентам Белкин, Шамраев успел передать ему в Москве перед вылетом в Париж.

Предлагаю осудить этот поступок на общем партийно-комсомольском собрании редакции и усилить идейно-воспитательную работу среди сотрудников газеты.

Из секретной служебной переписки Генерального прокурора Союза ССР А.М. Рекункова с членом Политбюро, Председателем КГБ СССР генералом армии Ю.В. АНДРОПОВЫМ:

Ставлю Вас в известность, что закончить расследование в отношении разжалованного полковника милиции М. Светлова, виновного в гибели руководителей Отдела внутренней разведки МВД СССР A. Краснова, Б. Олейника, И. Запорожко и нашего следователя Н. Бакланова, не представляется возможным, поскольку обвиняемый впал в «реактивное состояние»: для бесед недоступен, боли не ощущает, находится в одной и той же неподвижной позе. В настоящее время он направлен в Институт имени проф. Сербского для проведения стационарной судебно-психиатрической экспертизы.

На старшего следователя Мосгорпрокуратуры B. Пшеничного мною наложено строгое дисциплинарное взыскание, он понижен в должности и переведен на работу в один из окраинных районов Московской области…

Послесловие

Передавая в печать книгу о советском следователе Игоре Шамраеве, написанную на основе его личных заметок, которые он отдал госпоже Анне Финштейн в Западном Берлине 27 января 1982 года, я должен сделать читателю несколько признаний.

Я хорошо и близко знал этого человека. Он действительно выручил меня в трудную минуту. Но, как видно из книги «Журналист для Брежнева», выручил вовсе не ради меня, а ради выгод, которые он получал при выполнении задания ЦК: продвижение по службе, новая квартира, повышение зарплаты и т.п.

Тем не менее, именно этот определенный моральный долг перед ним подвинул меня на каторжный труд переработки его беспомощных в творческом отношении заметок в некое подобие литературы. Не думаю, что мне удалось это до конца – и не только в силу моих скромных литературных способностей, но еще и потому, что реальный прототип – то есть сам Игорь Иосифович – противился в моем воображении тому образу талантливого, благородного, смелого и честного советского сыщика, за которого пытается выдать себя Шамраев в своих заметках.

На деле Игорь Шамраев был типичным серым служащим советской адвокатуры, непреложным продутом своей 20-летней работы в правоохранительных органах страны: самоуверенный, пышнощекий член КПСС, всегда пользующийся талантами своих приятелей и сотрудников – Светлова, Пшеничного, Сорокина и др. Именно такие люди преуспевают в реальной советской действительности – не за счет своего таланта и профессиональных знаний, а за счет хорошего знания советского государственного механизма и умения использовать эти знания в нужном им направлении. Так и Шамраев – и здесь, при расследовании обстоятельств смерти Мигуна, и в «Журналисте для Брежнева» лично не совершает ни одного по-настоящему интересного, с точки зрения профессионального криминалиста, следственного действия. Да он и не был способен на это. Как-то, еще в Союзе, в Москве, за кружкой пива в баре Дома журналистов, я попросил Шамраева придумать или вспомнить из его практики какой-нибудь оригинальный следственный ход для детективной повести. «Оригинальностей в следствии быть не может, – ответил он с апломбом отца русской криминалистики. – Все следственные действия записаны в Уголовно-процессуальном кодексе». Собственно, в этом и был весь Шамраев – человек малозначительный, мелкий взяточник, не брезговавший даже брежневской подачкой, подкаблучник и на работе и дома, но пытающийся компенсировать свой комплекс профессиональной неполноценности в писаниях, которые я прилагаю к этой книге,

Вадим Белкин, Нью-Йорк, осень 1982 года

Примечания

1

В настоящей публикации имена и фамилии некоторых персонажей изменены сравнительно с текстами английских изданий 1982 и 1984 годов и русским оригиналом. (Ред.).

2

УГРО – уголовный розыск.

3

Вещдок – вещественное доказательство.

4

Лимонщик – подпольный миллионер (сленг).

5

Буквы «МОС» на номерном знаке отличают правительственные машины из гаража Моссовета от всех прочих.

6

«Поставить на хор» – групповое изнасилование (уголовный жаргон).

7

НТО – научно-технический отдел МУРа.

Content

Эдуард Тополь
Красная площадь

Часть 1 Смерть Мигуна, свояка Брежнева

Часть 2 Вторая версия

Часть 3 Суббота – «нерабочий» день

Часть 4 Кандидат в убийцы

Часть 5 Правительство «Нового курса»

Часть 6 Жених из лагеря строгого режима

Часть 7 Пропускной пункт «Чарли»

Эпилог

Послесловие

Примечания