Белецкая Екатерина Витальевна

3. Дар

Русский Сонм

Горькие травы

Дар

Le ciel bleu sur nous peut s'effondrer

Et la Terre peut bien s'écrouler

Peut m'importe si tu m'aimes

Je me fous du monde entier...

Часть I

Горькие травы

Пролог

1/13

Год 11.973

Сегодня была та смена, которая самая страшная. Предыдущая еще ничего, по крайней мере, от предыдущей нельзя получить таких «подарков», как клизма не раствором, а простой водой, или укол трупной жидкости. Предыдущая даже иногда сонирует трубки больным… вчера, впрочем, не сонировала. И не кормила. Кормила еще одна, до неё, но кефир оказался просроченный, и сильно, поэтому после этой кормежки стало только хуже.

— Здорово, ханурики, — произнес кто-то неразличимый. — Ну чо, зэка... Ща задристаете мне тут всё на хрен, вонючки… Лютик, приволоки клеенку, — это куда-то в коридор. — Надо коматозникам жопы помыть.

…Самое плохое — это то, что ничего невозможно сделать. Даже дышать нормально, и то невозможно, потому что в трахее — железная трубка, и что-то там совсем не так, как надо, потому что от кислородного голодания с каждым днём всё хуже и хуже. Оставшиеся относительно целыми правая рука и правая нога принайтованны к койке намертво, левая рука с раздробленными выстрелами локтем и предплечьем, впрочем, тоже. Свободна только левая нога, но с левой ногой такое, что про это лучше не думать. Там нет сустава. Тазобедренного. И нет колена. Есть, кажется, какие-то костные осколки — когда его переворачивают, слышен омерзительный хруст, осколки трутся друг о друга.

Боль, конечно, тоже есть, но к боли он быстро привык и адаптировался — сказалась прежняя практика. Боль — это было не самое плохое. Он понимал (в те моменты, когда возвращалось сознание) что умирает — то, что они делали, смерть не отсрочивало, только приближало. И он понимал, как он умирает. От чего. Конечно, не всё, но большую часть — к сожалению, понимал.

Левую руку отмотали от железной трубы — если бы он мог орать от боли, он бы орал, но в горле железная трубка, и, кажется, гноится стома… Взяли за плечо и за то, что осталось от тазобедренного сустава. Грубо дернули в бок, переворачивая.

Патрубок пережало, дышать стало совсем невмоготу. Мало того, что аппарат дышит слишком медленно, так еще и это.

Ну всё.

Вот сейчас…

В глазах темнело — потому что к удушью и первой боли прибавилась вторая боль. Там сплошные нарывы, а в них, со всей дури — зазубренным старым наконечником…

— Чего ты жмешься, целка? — раздраженный голос, и новый тычок. — А ну, скотина, давай!

Удар по больной руке, хлесткий, короткий. Потом — по ноге, по бедру, кулаком, и боль взрывается в голове миллионом неоновых искр, и отчаянно нужно дышать, но воздух вязнет, и приходится ждать, пока аппарат соизволит сработать.

Как же хочется потерять сознание и умереть.

Да, именно в таком порядке.

Больше не могу.

***

— Немедленно прекратите манипуляцию, — Фэб стоял в дверях палаты, а позади него Кир аккуратно укладывал на пол Лютика, второго санитара. Рыжий, оттеснив Фэба плечом, бросился к койке.

— Господи… ты что делаешь, садист?!

— Слуш, ты, зэка, отвали, — санитар сплюнул сквозь зубы. — Допрыгаешься ща.

Фэб быстрым шагом подошел к койке, взял санитара за плечо, и швырнул по направлению к двери — Кир подхватил его, пару раз двинул по сытой кормленной роже, и толкнул на лавку, стоящую у стены в коридоре.

— Сиди тут, — приказал он. — Попробуй только уйти. Уйдешь — найду и убью. Понял, тварь? Повторить?

— По-по-понял… — проблеял тот.

— Малаца, — одобрил Кир. — Мужики, что там?

— Кошмар, — односложно ответил Фэб. — Рыжий, подожди, я сам подышу его. Ит, это мы… давай, милый, надо лечь на спину… вот так, хорошо, хорошо… потерпи, сейчас поможем. Совсем чуть-чуть потерпи.

— Трубка забита, не смогу сонировать. Надо вынимать, — рыжий заозирался по сторонам. — Эй, козлина! Трубки на смену стерильные где?

— Нету. Простые есть, в шкафу…

— Охренели?! Где укладка с зондами? Где у вас тут вообще всё, а?

— Кир, подожди, не кричи, — попросил Скрипач. — Ребят, попробуйте всё-таки сонировать… она по диаметру не совпадает, слишком маленькая… так, морда, быстро сюда ларингоскоп, набор бужей, и новую трубку, — распорядился он. — И вызовите главного врача. Я его хочу харей ткнуть в это всё!..

— А чего такое «бужи»? — не понял санитар.

— Кир, сходи с ним, — попросил Фэб. — Рыжий, ты тут случайно хотя бы хлоргекседин не видишь? Во рту нарывы, живого места нет.

— Я вообще ничего не вижу… Ит, побыстрее подышать, да? Больно? Вот так, давай… Сейчас мы тебя продышим, надо только найти, чем это сделать. Ты понимаешь меня? Ну ты хотя бы моргни, если понимаешь… ага, молодец. Фэб, поищи новокаин.

— Сам поищи, я пока что тут… Кир, нашли?

— Нашли, — зло сказал Кир в ответ. — Это вообще единственное, что у них тут стерильное было, они тупо не знали, как этим пользоваться. Ларингоскоп тоже нашли, клинок, правда, один. Прямой.

— Спасибо, что не детский, — Скрипач ощупывал Иту шею. — Так… Кир, скажи морде, чтобы принесли новокаин и адреналин. И… мне пинцет нужен. Ит, еще пять минут, — попросил он. — Надо же, даже батарейка живая… так. Ребят, там в глотке какая-то хрень, судя по шуму.

— Выше связок? — ошарашено произнес Кир.

— В том-то и дело, что выше. Я сейчас попробую вытащить. Фэб, ты его дышишь, Кир, подтягивай трубку вверх, — приказал Скрипач. — Пинцет есть?

— Сейчас… не знаю, что им делали, но какой-то есть. Сойдет?

— Сойдет, лишь бы подцепить как-то. Ит, терпи.

Скрипача недаром хвалили за его руки — он порой умудрялся делать совершенно невозможные вещи. Вот и сейчас он каким-то чудом сумел подцепить и вытащить ссохшуюся мокроту, которую выдохом забило уже не просто под трубку, а загнало выше, на уровень связок. Сгусток выглядел, как длинный ссохшийся шнур, который был влажным лишь на конце.

— Я тут поубиваю всех, — охрипшим голосом произнес Кир. — Давай, псих, давай. Уже полегче, да?

Дышать и впрямь стало немного легче. Совсем немного, но и так уже лучше. Ит в полном изнеможении закрыл глаза.

— Родной, не спи, — попросил Фэб. — Мы сейчас сделаем новую стому, слышишь? Сделаем новую и зашьем старую. Она гноится, это опасно.

Что и как они делали, Ит пропустил — дышать снова стало тяжело, и он, видимо, ненадолго потерял сознание. Очнулся от того, что внезапно стало легко дышать, для этого не требовалось вообще никаких усилий, и это ощущение было настолько ярким, что он, вопреки логике и разуму попробовал вдохнуть самостоятельно. Кто-то тут же поддержал его вдох, и еще раз, и еще, и еще…

— Хорошо, хорошо, — послышался где-то в отдалении голос Фэба. — Рыжий, Кир, найдите лазикс. Или лучше ты, Скрипач, найди, а мы еще раз сделаем лаваж. Очень много мокроты, нужно промыть бронхи.

— Еще бы ее было не много, при бронхите… Так. Температура тридцать девять и четыре, давление сто восемьдесят, пульс сто двадцать. Фэб, запомнил?

— Угу… Кир, откашляй его, пожалуйста, я сейчас еще раз… вот-вот-вот, молодец, молодец… мы быстренько, не бойся. Кир, кислород сто процентов дай, через пять минут на семьдесят.

Струйная, вяло подумал Ит. Они делают струйную, поэтому так легко. Жалко, что я умираю… и ведь даже не могу сказать, от чего… они поймут сами, это дело получаса, но если бы я мог сказать, они бы просто обезболили и проводили… Ребята, не надо меня лечить, я так замучился за эти три месяца, что уже не хочу, чтобы меня лечили… отпустите меня…

— Живот твердый, — в голосе Фэба тревога. — Как бы спросить-то… родной, если живот болит, мигни, пожалуйста… Что грудь болит — понятно, она сейчас не может не болеть. Сердце болит?

Да, скъ`хара. Болит. Уже два месяца болит, день и ночь, без перерыва.

— Кир, сбегай, глянь, что у них за процедурная. И зайди к этому главному, который до сих пор не соизволил дойти, забери наборы для гермо. Какие будут.

— Хорошо бы были. Я как подумаю, что его обычным зондом… никакой промедол не поможет, а наркоз он не выдержит.

— Ладно, сейчас…

Я придумал способ поговорить с тобой, скъ`хара. Вот только как дать тебе понять, что я его придумал? Руку поднять сил нет. Совсем. Как попросить тебя взять меня за руку, которая здоровая?

— Что ты хочешь, мой хороший? — Фэб стоит рядом и гладит по голове. Лицо — под маской, волосы тоже убраны, видно только глаза. Правильно, молодец, Фэб. Без маски со мной рядом сейчас лучше не находиться…

Ну проследи! Смотри туда, куда смотрю я!.. Какой же ты глупый, скъ`хара… пожалуйста, посмотри туда, куда смотрю я… ну, пожалуйста…

— Так, лазикс есть, — радостно сообщает Скрипач. — А чего это у тебя с рукой? Фэб, рука дрожит. Раньше не дрожала. Подожди… Ит, ты это специально?

Умница, рыжий! Да, да, да, да! Возьми за руку!!!

— Что ты делаешь?

— Да подожди ты! Ит, это что? Морзянка?!

Да!!! Ну, наконец-то. Спасибо, рыжий. Спасибо…

— Фэб, дай ему сто процентов на пару минут. Так полегче?

«Да».

— Как ты себя чувствуешь?

«Умираю».

— Подожди, не торопись, — голос Скрипача серьезнеет. — Всё неприятное мы сейчас уберем, боль тоже уберем, тебе станет легче. Обещаю.

«Сепсис у меня сепсис рыжий прости поздно».

— Ты уверен?

«Да».

— Давай без паники пока что.

«Миокардит скоро станет сердце спасибо что пришли так тосковал сейчас хорошо вы рядом».

— Я тебя еще раз прошу, без паники. Мы всё промоем и вычистим, начнем гамаглобулин, антибиотики, и плазму…

«Тут ничего нет уже не надо обезболь устал всё время больно».

— Что устал, вижу. Родной, скажи, когда вашей палате последний раз давали кушать? — Скрипач, милый, я же не больной, не такой больной, с которым так нужно, зачем ты…

«Позавчера кефир потом рвало».

— Ясно. Сейчас глюкозу, потом придумаем, что тебе дать поесть.

«Другие больные плохо отключите труп у окна».

— Кир уже отключил. Отдохни полчасика, и поедем, промоемся.

«Не надо обезболь пожалуйста».

— И не надейся.

«Передай Берте я люблю ее».

— Она это и так знает.

«Передай».

— Ладно. Кир, что там с процедурной?

— Греют. Это не процедурная, а холодильник. Ну как вы тут?

— Общаемся морзянкой. Ты наборы достал?

— А как же. Сейчас промоем в лучшем виде, не сомневайтесь. Смотри-ка, действует лазикс…

— Так, я пошел за антибиотиками и глюкозой. Рыжий, проверь амбушку, она, кажется, с трещиной. Ехать придется на мешке, тут промывать нельзя, к сожалению…

Снова уплывающее сознание, в голове полнейшая каша, дышать легко, но тело почему-то сводит… кажется, от холода. Длинная, болезненная судорога, голоса рядом становятся встревоженными. Еще одна судорога, сильнее прежней.

— Да понятно, что замерз, но релаксанты в больнице должны быть!!! И потом — какая кома?! Вы очумели?! Человек в сознании, ни контрактур, ничего. Он с нами разговаривает, общается!

— Как можно разговаривать с трахеостомой?

— Морзянкой можно разговаривать!!! Что у вас тут вообще творится, вашу мать! Вы за больными почему не ухаживаете?!

— Эти больные — преступники! Вот конкретно ваш виновен в убийстве восемнадцати человек!

— Убийство во время боевых действий по всем законам расценивается иначе, но это и неважно! И даже то, что его оправдали, и вы видели оправдательный приговор, неважно тоже! Для вас, если вы врач, не существует плохих или хороших, преступников или не преступников! У вас — пациенты! Мне по буквам повторить?! Вы знаете, что он сам врач, и что он только за два последних года людей спас столько, сколько вы за всю жизнь не видели? Вы спокойно смотрели, как ваши санитары измываются над больными!!!

Господи, рыжий, чего ты так орешь…

— Он весь избит, весь в синяках, старых и новых! Ваши санитары бьют больных, находящихся на ИВЛ! И лишь иногда снисходят до того, чтобы сонировать мокроту или дать сто миллилитров тухлого кефира! Из этого вашего отделения хоть кто-то вообще живым вышел?!

— Вышел.

— Я вам не верю, потому что живым после такого остаться невозможно.

— Что вы от меня сейчас хотите?

— Лабораторию, плазму, лекарства, глюкозу, парентеральное питание — для всех, кто находится в этой палате. Не только для него, для всех, кто в интенсивной. И если у вас остался хотя бы грамм совести, дайте нам телефон.

— Телефон в ординаторской, пользуйтесь. Но… вы ж понимаете, что он безнадежный.

— Мы много что понимаем. В том числе и то, что бороться будем до последнего. Плазма нужна срочно. И лаборатория тоже нужна срочно. Не можете сделать анализы сами, пустите нас. Мы сделаем.

— Да делайте вы что хотите, — тяжелый вздох. — Не разберешься с нашими властями. То прикончи, то вылечи…

— Первое у вас мастерски получается, во втором сильно сомневаюсь!

***

— Берта, нужны простыни, ты поняла? Старые простыни, ветхие такие, которые обычно на тряпки рвут… Чем больше, тем лучше. Не знаю, у кого! Вспомни, кто проходил геронто-программу, позвони, может, кто-то ответит… Я тебя умоляю, ты что! Какое там… он еле живой… Единственное, что вы можете реально полезное сейчас сделать — это достать простынки. Да, надо много. Десяток, не меньше. Лучше больше, прогладь утюгом с двух сторон, и привези. Да потому, что на ИВЛ, и потому что пролежни… да… Ничего хорошего сказать не могу, прости. Мы делаем, что можем… нет, высокая, не получается сбить. На полградуса сбили, но всё равно тридцать девять… нет, он в сознании. Просил рыжего, чтобы он тебе передал, что тебя любит. Да, так вот… морзянкой… Бертик, ты не плачь, ты простынки достань, ага? Мы еще повоюем…

***

— Нет, это не кома. Спит. Он совершенно измучен, пусть отдыхает. Плохо то, что температура не падает. Да, четыре единицы плазмы уже перелили, антибиотики широкого спектра действия, но…

— Ваш друг опять пошел звонить?

— Да, пытается вызвать кого-нибудь из проходящих портал. Вы объяснили своим сотрудникам то, о чем я говорил два часа назад?

— Да.

— Тогда какого черта во второй реанимации восемнадцать в палате вместо двадцати пяти?

— Там не работает отопление.

— А вы возьмите и почините.

***

— Да, снова я. 1/13. Кто проходит портал?

— К сожалению, опять военные.

— В плане на проход есть кто-то еще?

— Файри Соградо, я уже говорила вам, что у нас нет плана на проход. И быть не может, потому что идут боевые действия, группы заводят в соответствии с приказами сверху.

— Простите… Через двадцать минут снова свяжусь с вами.

— Я вам искренне сочувствую, но ничем не могу помочь, — девушка-координатор, по всей видимости, не лгала, голос у нее и впрямь был грустным. — Оставайтесь на связи.

— Спасибо.

***

— 1/13. Никто не…

— Проходит первая группа госпиталя святого Иоанна, Санкт-Рена. Связываю?

— Да!!! 1/13, краснопресненская тюремная больница, срочно нужна помощь!

— Рыжий, ты что ли?!

— Илья?..

— Матерь божья… не ори, скажи толком, что такое? Вы… уже здесь?!

— Илюш, быстрее, умоляю! Септический шок, мы ничего сделать не можем!..

— Кто? — в голосе Ильи послышалась тревога.

— Ит.

— Так. Что нужно?

— Всё нужно! Блок по максимуму, хирургическая…

— Сколько продержится?

— Уже нисколько. Илья, быстрее!

— Десять минут, рыжий… Саиш, закажи блок! Скрипач, секунду, мы до площади дойдем, нам блок посадить надо, — торопливые шаги, сопение. — Саиш, давай с нами. Всё, мы вылетели. К окну подойти там можно? Окно большое?

— Большое, но с решеткой. Ладно, хрен с ней, Кир сейчас выломает.

— Кир? И кто из ваших в результате там?!

— Все.

— Вашу маму… Что с Итом? Как это случилось?

— Это уже три месяца как случилось. Нас расстреляли на выходе из портала. Можно быстрее? Ему совсем плохо, сердце останавливается, Фэб сейчас руками качает, запустить не можем…

— Рыжий, пять минут, мы уже над городом. Уберите окно, завесу потом воткнем туда, и ладно.

— Сейчас… Кир, «Вереск» на подлете, надо окно убрать!

— Ща сделаю. Слушай, Фэб запустил, так что ты это… не трясись.

— Я не могу не трястись, понимаешь? Как я…

— Пошли ломать окно.

***

— Ой, нехорошо-то как… — Илья горестно качает головой. — Это как же такое вышло… Рыжий, голову ему чуть вверх, я заведу доску. Спасибо… Саиш, «карту» кинь… ребят, поехали по общему. Надо хотя бы попытаться.

Поль сейчас маневрировал, стараясь подвести блок так, чтобы он полностью перекрывал окно, а они впятером стояли у койки, и спешно делали первичный анализ. Участки воспалений, кровоток, степень заражения. Судя по выражению на лице Ильи, дела были действительно плохи — он то и дело принимался сопеть и хмуриться, но потом спохватывался и переставал.

В «Вереске», когда Илья ставил рыжего с собой в одну бригаду, тот часто ругался с ним из-за этого сопения. Чем-то оно ему не нравилось…

— Так. Заменяем кровь на вторую экстренную, параллельно разгружаем сердце.

— Почему не на первую? — спросил Кир.

— Свертываемость выше, давайте на вторую.

— Пятнадцать процентов своей.

— Десять, — Илья отрицательно трясет головой. — Снизим вероятность прохода пневмококка и синегнойной через ГЭБ. Голова сейчас в плюс, остальное…

— Потом, — отмахивается Скрипач. — Давайте, поехали.

— Стой в желтой зоне пока что, у тебя руки трясутся. Саиш, завел? Становись вторым в красную.

— Угу. Рыжий, а ну, взяли.

«Комбайн» выкатился из блока без звука. Подвели поближе, выдвинули хирургические стулья.

— Не надо пока, пешком постоим, — отмахнулся Кир. — Диски под локти лучше дайте, а тут черти сколько с руками навесу придется…

…Своя кровь уже почти вся — в аппарате. Осталось только десять процентов, их оставить необходимо — существует парадоксальная реакция при использовании заменителей, организм начинает отторгать свою кровь. Эти десять процентов необходимы для того, чтобы потом можно было постепенно заменить эрзац.

Эрзац выглядит, как белесая мутная жидкость — и поэтому Ит сейчас бледен, как белая «доска», на которой он лежит. Ко всем крупным проекциям сосудов подведены и подключены модули, соединенные с системой. К части доступных сосудов помельче — тоже. Маленький разрез, затем вена подхватывается «кошачьим языком», тоненькой лопаткой с шершавым покрытием, выводится наружу, и фиксируется в модуле, который ее разделяет и делает двойную вставку. Установка по две секунды на зону, один из самых быстрых методов общей замены. По одной части модуля уходит в аппарат собственная кровь, по другой — в кровоток поступает заменитель. Метод максимально щадящий, он компенсирует сразу всё: и сердечную недостаточность, и гипоксию, и обезвоживание, и многое другое. Не последнюю роль в этом, разумеется, имеет состав эрзаца.

Замечательная штука, надо сказать, этот кровезаменитель. Очень много всего умеет. Свертываться по команде, например. Темнеть, чтобы обозначить пораженную область. Переносить кислород. Доставлять нужные элементы через любые барьеры, в том числе и через ГЭБ, повышая его проницаемость на время «доставки» и после снижая её до нормы. И многое другое.

Но своя кровь всё-таки как-то лучше… хотя бы потому, что она — живая.

— Красоту из горла выньте, кто-нибудь.

— Подожди, что делаем? «Выньте»… дурацкое дело не хитрое, но в правом легком полно очагов. Левого, считай, вообще нет, только верхушка.

— Состав его уже дышит, надо снизить нагрузку. И оба сердечка мне не нравятся категорически. Они даже без нагрузки еле справляются.

Несколько секунд Дослав напряженно думал, потом произнес:

— Давайте оперативно. Выводим сейчас оба сердца, и, если что не так, работаем дальше, уже не травмируя. В легкие предлагаю гель, быстрее снимем воспаление.

— Через час, — покачал головой Илья. — Организм отчаянно хочет жрать, если вы не заметили. Саиш, подключи дополнительное, пожалуйста. Давайте покормим и понаблюдаем, как дело пойдет.

— Стоп, — это уже Фэб. — Не торопитесь. Тут или/или. Оперативное вмешательство плюс активный метаболизм он точно не выдержит. Так что или рискуем и выводим оба сердца, или пробуем пока что обойтись терапевтическими методами. В конце концов, часть очагов можно убрать на зондах. Я за терапию.

— Фэб, не дури. Сколько ты уберешь очагов из тех же легких зондами? Полсотни? А остальные?.. Легкие, если честно говорить, под замену. В плевральной полости гной, точнее — гнойная капсула, левое легкое не работает, там сдавление. Я бы и сердца под замену поставил, но нет возможности…

— Мы можем выиграть это время, — в голосе Фэба зазвучала мольба. — Илюш, не форсируй! Я тебя умоляю, не форсируй.

— Прекрати панику, — Илья строго глянул на Фэба. — У нас сейчас три приоритета: голова, оба сердца, легкие. Легкие поражены. Оба сердца тоже. Ты же сам видишь — даже на составе температура за час опустилась на полградуса, и всё. Нужно срочно убрать хотя бы часть источников заражения, но делать это, не подняв метаболизм хотя бы немного, мы не можем. Мы не сможем успешно вмешаться, если он нам не будет помогать. А он не сумеет, ресурса нет. Поэтому кормим, а потом…

— Илья…

— Потом ставим верхний порт, нужно спасать голову.

— Илья, нет… здесь?! — в глазах у Фэба был ужас. — Мы затащим заразу, тут нельзя, это невозможно, ты что…

— Опомнись! «Затащим заразу», — передразнил Илья. — Он и так собрал всю флору, которую было возможно собрать! Если мы будет стоять и смотреть, он сейчас нам даст атакой полиорганную, и привет! Глаза разуй, Фэб! Если по уму, то надо срочно ампутировать и руку, и ногу, в костных осколках — стафилококк, который даже составом нужно убирать двое, а то и трое суток!

— Миокард я стимулировать боюсь, — вмешался Дослав. Саиш согласно кивнул. — Сколько раз вставало сердце?

— Дважды, — беззвучно ответил Фэб.

— Ну вот. Что и требовалось доказать. Идет заточка на последующие остановки. Дальше — тут уже перитонит в наличии, если ты не заметил, а это еще один рассадник инфицирования. Мы не промоем это всё зондами, тебе это отлично известно. И инфекцию мы не остановим. Поэтому — давай хотя бы частично проводить мою схему.

Фэб закрыл глаза.

— А ну, посмотрел на меня, — приказал Илья. — Давай, коротко рассказывай, что ты предлагаешь.

— Я… — Фэб осекся. — Я предлагаю продолжать состав…

— Мы то уже делаем, и это почти не работает, — заметил Дослав.

— Но прошло слишком мало времени! — Фэб повернулся к Дославу. — Мы только начали, а срок ответа в этом случае может очень сильно варьировать.

— Фэб, не обманывай себя, — попросил Илья. — Это порочный путь.

— Он не справится, — прошептал Фэб. — Ты же видишь.

— Ты это специально делаешь? — вкрадчиво спросил Илья. — Хорошо. Могу озвучить я, если тебе тяжело. Он уже фактически мертв, и он умрет в любом случае. Что бы мы ни делали. Единственное, что сейчас в наших силах — это попробовать удержать приоритеты, которые относительно сохранны. И попытаться довезти его до госпиталя…

— Который еще найти надо, потому что нас с ним хрен кто примет с такими показателями, — проворчал Дослав. — Саиш, давай запрос, а мы пока что покормим и порт поставим.

— Я уже даю запросы, — Скрипач, до этого не вмешивающийся в разговор, поднял голову. В воздухе под его рукой висел полупрозрачный визуал. — Пока что ни одного положительного ответа.

Голос его звучал безучастно и глухо.

Илья досадливо покачал головой.

— У тебя приоритет низкий, — проворчал он. — Саиш, давай ты. И смотри военные, пожалуйста… Кир, колхоз «Обильный» и пансионат «Поля», это где находится?

— Понятия не имею, — пожал плечами тот. — А что?

— Оттуда сейчас дали положительный ответ, примут, у них есть инфекционное и отдельные боксы. От Москвы это далеко?

— Илюш, уточни сам, — попросил Кир. — Тут этих колхозов, как собак нерезаных.

— Ясно… Угу. Двадцать минут лёта. Работают они по пятому уровню, это уже дело. Жалко, что не по шестому, — Илья на секунду задумался. — Дослав, что с динамикой?

— Хреновая динамика. Уходим на 1/14. Даже если довезем…

— Давайте сначала довезем, — решительно сказал Илья. — Всё, времени нет. Поль!

— Уже, — отрапортовал тот, — поехали. Порт по дороге поставим.

***

Берта и Джессика стояли у КПП, пытаясь втолковать охраннику, что их велено пропустить, когда от окна третьего этажа тюремной больницы отошел серый медицинский блок. Он поднялся вверх метров на сто, и, всё набирая скорость, стал уходить дальше и дальше, превратившись через минуту в едва различимую точку, растаявшую в теплом сентябрьском воздухе над городом.

Берта заметила его первой, дернула Джессику за рукав. Та подняла голову, прищурилась. По лицу было не разобрать, о чем Джессика думала в этот момент, но вряд ли о чем-то хорошем…

— Можно не идти, — Джессика поморщилась. — Они его увезли.

— Живого? — напрямую спросила Берта.

— Относительно. Да, живого. Бертик, давай в Бурденко поедем, — попросила Джессика. — Может, хоть там эти простынки возьмут?

— Поедем, — согласно кивнула Берта, глядя в пустое небо. — Ты потом моих найти сумеешь?

— Наверное, — Джессика вяло пожала плечами. — Если посплю хоть сколько-то.

— Может быть, нам там разрешат поспать, — предположила Берта.

— Там — это где? — не поняла Джессика.

— Ну, в Бурденко. В коридоре где-нибудь. Я… я боюсь идти домой, — Берта прикусила губу. — И не хочу. Я не смогу.

— Поехали, — Джессика подняла сумку с простынями, Берта взяла мешок с их пожитками, которые отдали, когда отпускали из тюрьмы. Мешок был вроде бы не тяжелый, но Берте он сейчас казался просто неподъемным. — Берта, как думаешь, для Ри они врачей тоже дадут?

— Кто? Санкт-Рена? Так вроде бы сразу дали. Ему — сразу дали, это про Ита было сказано…

— Не надо, — попросила Джессика. — Прости. Я что-то плохо соображаю.

— Мотыльков надо забрать, — напомнила Берта. — По дороге заскочим к Томанову.

— Угу… — Джессика на секунду зажмурилась, потрясла головой. — Не получится там поспать, в госпитале, — сообразила она. — На Автозаводскую поедем, к ребятам. Оля говорит, комната маленькая, но поспим как-нибудь.

— Разберемся, — улыбнулась Берта.

Очень, очень трудно улыбаться, когда муж твоей лучшей подруги лежит в госпитале, в коме, из которой, по словам врачей, уже никогда не выйдет, а твой собственный муж…

Так, ладно.

«Если мы обе расклеимся, будет только хуже, — подумала Берта, пристраивая мешок за спиной. — Нельзя. Пока что нельзя. Может быть, потом. Как же хочется плакать. Джессике, наверное, тоже».

***

Ни Скрипач, ни Кир, ни Фэб, так и не поняли, как же выглядит место, в которое они прилетели. Не до того было. Сначала блок пришвартовался к стене, точнее — к балкону, потом откуда-то появилось очень много врачей, и их троих оттеснили в сторону, а после и вовсе выгнали в соседнее с палатой помещение, как выяснилось, на обработку. Однако после обработки к Иту их не пустили, и они несколько неразличимых часов просидели в коридоре, едва ли на полу, не имея никакой информации о том, что происходит. На шестом часу в коридор вышел, наконец, Илья — и они тут же заступили ему дорогу, не позволяя сделать и шага.

— Что? — хриплым голосом спросил Скрипач.

— Чего — «что»? — не понял Илья. — Остановили полностью, положили в «среду». Голова в порядке, успели. Мозг, правда, слегка поврежден, но…

— Как — поврежден? — Фэб расширившимися глазами смотрел на Илью. — Он же общался с нами, реакции были нормальными!..

— Ты мне договорить дашь? — раздраженно спросил Илья. — Поврежден из-за длительной гипоксии, но это-то как раз обратимо. Не надо паниковать по этому поводу раньше времени.

— А по какому поводу нужно паниковать? — нахмурился Кир.

— По всем остальным. Реакции нулевые. Клетки будут жить, пока находятся в «среде», но за семь часов мы не получили ни одного адекватного ответа. Что будет дальше, непонятно. Ждём. Консилиумы каждый час.

— Илья, что с рукой и ногой? — Фэб нахмурился. — Ампутировали?

— Нет, — Илья помрачнел. — Это, к сожалению, невозможно.

— Почему? — удивился Фэб.

— Да потому что они вот оба — метаморфы! — Илья раздраженно ткнул в Скрипача пальцем. — Предупреждать надо о таких вещах! Заранее! Единственный ответ, который мы получили — это попытку рывка в метаморфозную форму в самом начале вмешательства.

— Но у нас сняты сложные формы, — холодея, проговорил Скрипач.

— Ах, расскажите, цветы золотые, — хмыкнул Илья. — В тканях они у вас сняты. Но с костями, разрешу тебе напомнить, вы ничего не делали, потому что это было невозможно технически. Информацию по вам уже подняли, кроме того, тут до сих пор работает Волков, который эти формы и снимал. Дошло?

Скрипач кивнул. На секунду прикрыл глаза, глубоко вздохнул.

— Что будет дальше? — спросил он.

— Работать будем дальше, — Илья посерьезнел. — Завтра сюда еще один малый госпиталь приедет. Ну, не весь, половина состава. Вторая половина поедет сменной ко второй половине «Вереска», которая сейчас у Ри.

— Его тоже привезут сюда? — спросил Кир.

— Нет, — отрицательно покачал головой Илья. — Он нетранспортабелен в принципе. Там, как я понял, вообще без шансов. Мозг разрушен, даже ствол, и тот поврежден. Если я правильно понял, то там, кажется, сохранен частично синтез тропных гормонов… и всё. Не пытайте, я всё равно ничего не знаю. Олле с Заразой и Руби с Васькой сейчас там, и еще отсюда, кажется, шестеро туда полетели. Вернется кто-нибудь, расскажут.

Скрипач сел на корточки, привалившись спиной к стене, и закрыл глаза. Кир присел рядом с ним, положил руку на плечо.

— Не надо, всё в порядке, — едва слышно сказал Скрипач. — Кирушка, правда.

— Идите все спать, — распорядился Илья. — На будущее — в сутки спать минимум по шесть часов, причем один период обязан быть не меньше четырех часов. Иначе к дежурствам не допустят, даже на дублирующее отслеживание. Это не полевой госпиталь, тут другие порядки.

— Но на дубль нас ставить будут? — с надеждой спросил Фэб.

— Исключительно на дубль, вы родственники, а правила ты сам знаешь,— пожал плечами Илья. — Так, всё. Спать. Трястись сейчас нет никакого смысла, ребята. Вы, как говорится, не первый год замужем, и понимаете, что дальше, чем сейчас, ему умереть уже не получится.

— А где тут спать-то? — Скрипач оглянулся.

— Черт его знает, — пожал плечами Илья. — Сейчас спросим, они только совещаться закончат… Ага, — перед ним повисла узенькая строчка визуала. — Да вот прямо в соседней комнате, выходит дело. Идите, ложитесь. Доброй ночи.

***

— Ну как там? — Берта стояла сейчас на границе стерильной зоны, в метре от Скрипача. Дальше идти ей было нельзя.

— Всё то же самое, — ответил Скрипач.

— Понятно…

«То же самое» — это значит, что снова ничего не изменилось. Совсем ничего. Уже полторы недели прошло, а динамики нет, ни положительной, ни отрицательной. И неизвестно, будет ли она вообще.

— А что в городе? — Скрипач, конечно, имел в виду Ри.

— Так же, — Берта отвела взгляд. — Рыжий, Джессику пустили к нему. Почему меня не пускают?

— Ну… — Скрипач замялся. — Маленькая, если хоть что-то сдвинется, они пустят. Я просил, но они говорят, что пока нельзя.

Скрипач лукавил — на самом деле пускать было, считай, и не к кому. Его самого ближе чем на метр не подпускали…

Искалеченное тело лежало сейчас даже не на поддержке, а в компенсаторной «среде», проникающем составе, позволяющем частично сохранять клеточный обмен во время полного отказа работы собственных органов. После стараний трёх сменных бригад на этом самом теле в буквальном смысле не осталось ни одного живого места — порты доступа стояли, где только можно, а где нельзя, находилась «среда». Прикасаться руками к телу не разрешалось, вся работа шла исключительно на зондах, и никак иначе. Температура — пятнадцать градусов, лишь через верхний порт шел кровезаменитель, согретый до тридцати пяти.

Шансы… как позже было сказано, шансы в этот период были нулевые, и даже Фэб недоумевал, почему Ита до сих пор «держат», почему не отпустят. Таких больных «вели», разумеется, до последнего, но, конечно, не после того, как «последнее» уже, по сути дела, произошло. А сейчас врачи Санкт-Рены занимались, по сути дела, реанимацией того, что было мертво, и непонятно на что надеялись.

Скрипач не понимал этого тоже, но у него в те дни не было ни сил, ни возможности задаваться подобными вопросами. Единственное, что ему было дозволено — это сидеть неподалеку от рабочей зоны, на границе белой области и желтой, чтобы никому не мешать. И он сидел, часами не меняя позы, и безучастно следил за действиями врачей.

А врачей было много. В палате постоянно дежурило по четыре человека (это не считая Фэба, Кира, и Скрипача), во время консилиумов могло подходить и еще сколько-то, порой в комнате находилось одновременно до десяти специалистов. Первые трое суток консилиумы шли каждые полчаса, потом — раз в час, затем — раз в два часа. Скрипач и Кир во время этих консилиумов чувствовали себя дураки дураками. Если прежняя полевая практика была проста и понятна, то происходившее сейчас они до конца понять не могли при всем желании. Не тот уровень. Не те знания. Не та область.

Запущенные и приостановленные механизмы умирания, прогнозы и планы, поиск обходных путей, химия обратимых и необратимых процессов, клеточные ответы… Тело сейчас было даже не телом, оно словно бы превратилось в игровое поле, вот только исход этой игры был до сих пор неясен.

— Так когда будет можно? — снова настойчиво спросила Берта.

Скрипач виновато отвел глаза.

— Если будет хотя бы один «плюс», думаю, они разрешат, — сообщил он после полуминутного молчания.

Джессику действительно пустили к Ри, но уже на третьем «плюсе», когда удалось победить застарелое воспаление легких, поднять синтез собственных гормонов, и перевести с заменителя на половинный объем своей крови. Скрипач об этом знал, Берта и Джессика, разумеется, нет.

— Ладно, потерплю, — Берта опустила голову.

— Малыш, я… — Скрипач осекся. — От меня же ничего не зависит.

— Я знаю, — она отвернулась. — Прости, рыжий. Я пойду, наверное.

— Подожди.

— Зачем, родной? Ты стоишь тут, нервничаешь, тебе нужно идти обратно. Мне тоже не легче. Я завтра приду, хорошо? Может быть, что-то изменится.

Скрипач с раскаянием посмотрел на неё. От жалости у него сейчас сжималось сердце — потому что Берту он и в худшие годы такой не видел. Она очень сильно исхудала, волосы на висках поседели, на лбу пролегли тонкие морщинки. О себе она эти дни не говорила вовсе, но Скрипач видел: она еле держится.

— Где ты сегодня ночуешь? — спросил он.

— В «Просторах», мне там койку дали, — она слабо улыбнулась. — Завтра утром в Москву, потом снова сюда.

В Москву она ездила каждый день, но ни Скрипач, ни Кир с Фэбом про это не знали. Подъем в шесть утра, перекусить наскоро остатками дневного рациона (в сутки ей выдавали один полевой рацион Санкт-Рены), потом, на первом катере — в город, пытаться разобрать как-то то, что официалы оставили от их квартиры. После — в Бурденко, вместе с Джессикой. А затем — обратно, чтобы в шесть вечера подняться сюда, на пятый этаж, на границу стерильной зоны, и поговорить со Скрипачом.

О том, что снова ничего не изменилось.

Она страшно устала, но, конечно, никому и ни за что на свете не призналась бы в этом. Хуже всего изматывал постоянный страх и неизвестность, но, увы, поделать с этим ничего было нельзя.

— А до «Просторов» далеко? — Скрипач нахмурился.

— Два километра примерно, — пожала плечами Берта. — Это даже хорошо. Прогуляюсь, воздухом подышу.

Скрипач тяжело вздохнул.

— Да уж, — протянул он. — Воздухом, сказала тоже. Маленькая, ты ложись пораньше, ладно? На тебе лица нет.

— На тебе тоже, — Берта усмехнулась. — Инвалидная команда. Рыжий, я пошла. Есть хочется. Ребятам привет передай.

— Ладно, — согласился Скрипач. — Ты завтра придешь?

— Обязательно, — заверила она. — Куда же я денусь.

***

Вернувшись, Скрипач понял, что в палате идет внеочередной консилиум — в красной зоне стояло человек десять, Фэб и Кир находились в оранжевой (семьдесят сантиметров от красной), перед ними висели визуалы, на которых мелькали, сменяя друг друга, всё новые и новые строки.

— Что случилось? — с тревогой спросил Скрипач, тоже входя в оранжевую зону, и активируя визуал.

— Два плюса, — не поворачивая головы, ответил Фэб. — На второй пробе. Сейчас дали тридцать четыре, думают, что делать дальше.

— Нас оставят? — с тревогой спросил Скрипач.

— Нет, мы уйдем, — вздохнул Кир. — Места мало.

Места действительно было мало: бывший номер, превращенный в палату, мог с трудом вместить человек десять — если эти люди просто стояли, конечно. Но теперь предстояла работа, и поэтому…

— Что будут делать?

— Как раз решают, — ответил Фэб.

— Выйдете, пожалуйста, — попросил один из врачей. — Вы отвлекаете.

— Хорошо, — кивнул Фэб. — Ребята, идемте. Андрей, мы сможем следить?

— Конечно. Посидите пока у себя.

— Спасибо.

В коридоре рыжий тут же накинулся на Фэба — почему не вызвал сразу?!

— Я бы задержал Берту, она хотя бы… Фэб, совесть есть? Она такая измученная, смотреть больно! Она бы эту ночь спала в десять раз лучше!.. Ну как ты можешь, а?

— Рыжий, угомонись, пожалуйста, — попросил Фэб. — Если всё пойдет так, как идет — завтра скажем. Пока что рано еще говорить.

— Я не успел посмотреть, — признался Скрипач. — Что в плюсе?

— Начали адекватно отвечать почки, и пошел ответ на общую обменку, — объяснил Кир. — Андрей сказал, что сейчас главное не дать свалиться обратно. Если я правильно понял, опускать они больше не хотят. Боятся.

— И не будут, в любом случае. Перенастроят «среду», и станут смотреть по симптоматике. Если бы не эти проклятые гиберы… — Фэб покачал головой. — Хотя что тут говорить. Что сделано, то сделано.

Про это они уже всё знали. И про убитые иммунные системы (и Киру, и Скрипачу, и обоим Мотылькам уже ставили имунки заново, по словам врачей — практически с нуля), и про сбои, которые после этих гиберов неизбежны, и про то, что последствия травмы у Ита такими страшными бы не были, если бы не гибернейты. Конечно, не только гибернейты оказались виноваты в том, что случилось. Всё сразу. И гиберы, и восемнадцать пуль, которые Ит «поймал», и то, что помощь вовремя оказана не была, и условия в тюремной больнице… Всё вместе.

— …Если бы его взяли на стол сразу после этого всего, он бы сейчас уже ходил, — сказал как-то Илья. — Но три месяца вот так… Остается только молиться, чтобы вообще в живых остался…

— Кто выйдет в смену? — спросил Кир.

— Я так понял, что Дослав с Полем придут, через два часа, — Фэб нахмурился. — Вот что. Вы вдвоем пока что отдыхайте, я послежу, почитаю. Потом сменимся.

— Издеваешься? — хмыкнул Скрипач. — Фэб, ты всерьез думаешь, что я сумею сейчас…

— Я думаю, что ты будешь требовать, чтобы тебя пустили завтра, — справедливо заметил Фэб. — Поэтому да, я всерьез. Иди и ложись. Настрой оповещение, если тебе так хочется. И ради всего святого, не лезь туда, не мешай им работать.

— Я не собирался.

— Рыжий, если ты будешь, как собака, сидеть под дверью, ничего не изменится, — Кир взял Скрипача за локоть и потащил за собой, к двери соседней комнаты, в которой они временно жили. — Иди, иди. Скотина упрямая.

***

Через трое суток, когда окончательно стало ясно, что динамика есть, и что она пусть слабая, но уже точно положительная, Фэб решился задать Илье вопрос, который давно хотел задать, но никак не мог, потому что всем было не до того. Он отловил Илью в коридоре после смены, силком затащил в их комнату, и лишь потом спросил:

— Объясни, как вы тут оказались? На Терре-ноль, да еще так вовремя? Илья, я, конечно, верю в совпадения, но не до такой степени.

— Это не совпадение, — Илья прикрыл за собой дверь, поискал глазами, куда бы сесть, но сидеть было негде: в комнате стояли две кровати, и ничего больше, ни стульев, ни стола не имелось. — Приказы Её Величества не обсуждаются, Фэб. Скажем так — за вашей командой следила не только официальная служба.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что я получил приказ, и выполняю его. Выполняю охотно, если ты об этом, с моей волей этот приказ не расходится ни на шаг.

— Я впервые за всю практику вижу, чтобы на двоих больных кто-то ставил два полных госпиталя, — произнес Фэб. — Илья, почему?

— Не два. Четыре малых, и половина здешнего состава, — невозмутимо поправил Илья. — Ты слишком устал, чтобы нормально считать. Почему? Иначе бы не справились. Да, собственно, пока что и не справились, мы в самом начале, как ты понимаешь.

— Я не об этом. Причина. Так не делают… никогда, — Фэб осекся. — Илья, объясни.

— Ну, хорошо, — сдался, наконец, тот. Вывел визуал, передвинул строки. — Пометку видишь?

— Какую? — не понял Фэб.

— А вот эту.

В самом начале, на первой строке, стояли всего две буквы.

«ST».

— Ты знаешь, что это значит? — напрямую спросил Илья.

— Нет, — покачал головой Фэб.

— Это значит «saint». Святой.

— Что?..

— Пока что эти пометки есть только в историях Ри и Ита. У вас они тоже появятся. Только позже.

— Илья, о чем ты говоришь? — рявкнул Фэб.

— Это значит, что на территории конклава они оба проходят сейчас процедуру канонизации, — объяснил Илья. — Разумеется, это автоматом дает им ряд привилегий…

— Ты знал об этом, когда мы работали в «Вереске»? — напрямую спросил Фэб.

— Нет, — отрицательно покачал головой Илья. — Я ничего не знал.

— Врешь.

— И не думал даже!.. Если бы знал, разве бы позволил пахать наравне с остальными? Фэб, да успокойся ты, это решение, видимо, было принято недавно, и может быть, еще ничего не получится. Да и что в этом плохого?

Фэб растерянно смотрел на Илью.

— Не знаю, — неуверенно ответил он. — Это… это просто как-то неправильно, наверное…

— Что неправильного в том, что их двоих в результате хорошо лечат, и дают шанс выздороветь и жить нормальной жизнью? Что плохого в том, что конклав обеспечивает вас и дает вам защиту?

— А Ри? — справедливо возразил Фэб. — Что хорошего в том, что жить, как ты сказал, нормальной жизнью, ему предстоит с полностью утраченной личностью?! Ты вообще понимаешь…

— Угу, понимаю, — кивнул Илья. — И побольше твоего. Например, я понимаю, что личность можно восстановить, а мозги вырастить заново.

— От восьмого уровня! А тут максимум — шестерка, да и то не везде!..

— Ага. Давай поэтому сразу сдадимся, сядем на задницу, и ничего не будем делать, — проворчал Илья. — Вот что, Фэб. Если тебе сейчас хочется думать, то подумай лучше о чем-нибудь не глобальном, пожалуйста. Например, о том, как Берту сюда не пускать еще хотя бы неделю. Или о том, что будем делать с рукой и ногой. Сюда даже биопротезы не пропускают, сам знаешь, а тебе, я думаю, равно как и мне, не хочется, чтобы он остался инвалидом. Всё, я спать, извини.

Илья обошел замершего Фэба, вышел из комнаты, и тихо притворил за собой дверь. Фэб остался стоять, беспомощно глядя перед собой, и пытаясь как-то осознать всё, что было сказано только что.

«ST»?

Четыре госпиталя?

Конклав?

Что происходит, что сейчас поставлено на кон?

Кто они все — в этой игре?

И что будет дальше?

01

Белая стена

Год 11.973

— Ну как там дела? — спросила Берта.

Они со Скрипачом снова стояли в холле пятого этажа у неработающих лифтов на расстоянии в метр, только сегодня Берта выглядела много лучше, чем неделю назад, да и Скрипач стал явно бодрее, чем раньше.

— Дышим по две минуты без поддержки, — сообщил он. — Раз в час днём, раз в три часа ночью. Пока что чаще тренировать не хотят, он устает быстро. Было уже несколько раз, когда сам начинал, в перерывах, но мы пока не разрешаем. Уж очень сильно процедуры изматывают.

— Это хорошо, что сам пытается, — Берта кивнула. — Ты не спрашивал на счет меня?

— Спрашивал, конечно, — кивнул Скрипач. — Илья сказал, что пустят перед тем, как будем пробовать давать сознание. Дней через шесть, наверно. Когда хотя бы до десяти-пятнадцати минут дойдем.

— Опять ждать, — Берта явно расстроилась. — А почему до сознания, а не после?

— Потому что никто не знает, что там по факту будет, — Скрипач помрачнел. — Предположения не самые хорошие, честно говоря.

— Из-за гипоксии?

— Ну да. Все говорят, что это полностью компенсируется, но сейчас… в общем, как только, так сразу, — заверил Берту Скрипач. — Маленькая, какие там, на воле, новости? Дома ты была?

Берта пожала плечами.

— Примерно такие же, как и были вчера, — ответила она. — Официалка щелкает зубами, Томанов отбивается, мы пытаемся отвлечься тем, что разбираем квартиру… рыжий, там ни одной целой стены не осталось, — она покачала головой. — Не знаю, что они искали, но они разбили практически всё. Даже перегородку между ванной и туалетом. Но самое удивительное, что я нашла под мусором наш шкаф, совершенно целый, а в нем — свои косынки, еще с тех времен. Представляешь?

— Так, подожди, — попросил Скрипач. — Как это — шкаф под мусором?..

— Ну вот так, — развела руками Берта. — Шкаф уронили, видимо, когда отодвигали, а потом разрушили стену, возле которой он стоял.

— Какую стену?

— Между моей комнатой и вашей.

— Мама дорогая… это сколько же там мусора?! — дошло до Скрипача.

— Много, — исчерпывающе ответила Берта. — Мы с Джесс и ребятами выносим каждый раз пакетов по десять. И сумели расчистить только прихожую, ванную, и часть кухни.

— Ну и ну, — покачал головой Скрипач. — Серьезно?

Он расстроился, Берта это тут же заметила.

— Родной, главное, что мы все живы, — успокаивающе сказала она. — Я на самом деле расплакалась, когда в первый раз это увидела… а потом подумала: ерунда, это же просто вещи. Ну да, нас пытались брать измором, нам разнесли квартиру, нас покалечили. Но мы-то живы! Понимаешь?

Скрипач кивнул.

— Чудом живы, — согласился он. — И не все.

— Все, все, — заверила Берта. — Даже у Ри, и то появились хорошие шансы, как врачи говорят.

Скрипач промолчал.

Может быть, Джессике и говорили про «хорошие шансы», но рыжий знал — пока что там, в Бурденко, не делается ничего, кроме общей терапии. И не может делаться, потому что на Терру-ноль никто и никогда не пропустит специалистов по нейро-протезированию. И даже отметка ST в деле этому не поможет.

По крайней мере, пока…

— С ногой и рукой что-то решили? — с тревогой спросила Берта.

— Ничего пока что, — мрачно ответил Скрипач. — Да и рано еще решать. Когда станет лучше, будут думать.

Берта кивнула.

— А хорошие новости есть? — спросила она.

— Кое-что есть, — Скрипач потер переносицу. — Левое легкое восстановили полностью, с завтрашнего дня будем миокард готовить к восстановлению…

— А почему только сейчас? — огорчилась Берта.

— А потому что всего два блока регенерации разрешили привезти, твари, — Скрипач поморщился. — Но, собственно, он и так еле справляется, поэтому пока что хватит двух. Бертик от Томанова что-то слышно?

— Ох… Рыжий, может, сядем? У тебя сколько времени есть?

Скрипач задумался.

— Минут двадцать. А что?

— Да, собственно, то, что ты срочно нужен в городе, — Берта прикусила губу. — Очень нужен. Сейчас отдел, в котором…

— Всё-таки ИВК? — уточнил Скрипач.

— Бывший ИВК, да. Точнее, то подразделение, которое Томанов сделал под вас. Или под нас. Неважно. В общем, нужны считки. Для анализа.

Скрипач посмотрел на неё так, что Берта невольно стушевалась.

— Маленькая. А теперь подробно и по пунктам, — приказал Скрипач. Сел на пол по-турецки, похлопал по полу рядом с собой ладонью — тоже, мол, садись. — Что за подразделение, зачем считки, и что там вообще затеяли. Ты же знаешь, что после тюрьмы я сразу попал сюда, как только выпустили… и кроме того, что нас выпустили и оправдали, не знаю вообще ничего.

— Ладно, сейчас расскажу, что знаю, — Берта тоже села на пол, положила потасканную сумку рядом с собой. — Потому что всего я не знаю тоже.

— А кто знает?

— Видимо, Томанов. Но нам с Джесс сейчас не до Томанова, как ты понимаешь.

***

Берту и Джессику выпустили второй очередью, после Скрипача, Фэба, и Кира. Как поняла Берта, их троих без лишних предисловий отправили в тюремную больницу практически сразу…

— Нас не отправили, мы сами отправились, — уточнил Скрипач. — Как только поняли, что Ит тоже здесь.

Ну да, видимо, так. Принял, что называется «с рук на руки» обеих женщин Томанов, и, разумеется, они стали выяснять, что случилось с мужьями. Томанов объяснил, что смог помочь только Ри, сумев доказать значимость этого человека, да и то помощь получилась минимальной: перевел из тюремной больницы в госпиталь Бурденко, навещал, пытался организовать какой-никакой уход. Что дело совершенно безнадежное, ему дали понять сразу. Но, тем не менее, Ри, к моменту окончания бесчисленных судов и разборок, оказался всё-таки в лучшем состоянии, чем Ит. Потому что за ним был пусть и не самый хороший, но присмотр. Потому что не запустили до такой степени. Потому что хотя бы кормили, кололи антибиотики, следили. Внутрибольничная пневмония и еще кое-что по мелочи не в счет — к моменту появления в Бурденко первой команды врачей Санкт-Рены Ри, в отличие от Ита, был не при смерти, просто «тяжелый». Хотя бы.

— И вот тут начинается самое интересное, рыжий, — Берта встряхнула головой. — Как только всё более ли менее устаканилось… ну, уже после того, как нам дали понять, что Ит жить будет… Томанов на нас насел со страшной силой. Видишь ли, его нынешняя команда сумела выстроить схему, которая со стопроцентной уверенностью доказывает, что…

— Что именно?

— Что мы все, в той или иной степени, первопричина происходящего.

— И войны тоже? — удивился Скрипач.

— Да. Что ответы на многие вопросы, в том числе и о порталах, можно получить, только работая с вами напрямую. Оказывается…

Оказывается, что и Официальная, и Санкт-Рена, и группа Томанова уже давно идут «от обратного», и что согласно последним данным, ситуация с порталами и Террой-ноль действительно связана с ними. Лишнее доказательство — вновь открытый портал из Тлена.

— Угу, — мрачно кивнул Скрипач. — Вот тут я не могу не согласиться. Тут уже всё напрямую было. Вплоть до координат на местности.

— Они о том же. Так вот…

Сейчас носителем считок, с которым можно работать, являешься только ты, родной. Они оба выбыли из игры. И Томанов…

— Не продолжай, я понял, — Скрипач прикусил губу. — Это может подождать? Малыш, я отсюда, прости, никуда не хочу уходить. Да и не могу. Особенно теперь.

— Я им сказала то же самое, — кивнула Берта. — И вот тут нам на руку сыграла Санкт-Рена. С этим самым статусом. Во-первых, у вас временное гражданство. Во-вторых, статус. В-третьих, королева сильно придавила официалку. Угрожает… сам понимаешь, чем.

— Ага, правильно. Стоит Санкт-Рене объяснить Терре-ноль, что такое проект «Азимут», местные власти вышвырнут официалку вон в тот же день, — Скрипач злорадно усмехнулся. — Интересно, Огден с Гараем уже отказались от плана экспедиции?

— Не думаю, что они отказались, — покачала головой Берта. — Но вот откатить на какое-то время, вероятно, им этот план придется. Особенно если удастся заставить работать Балаклавский портал. В обратном направлении. Но без тебя, как ты понимаешь…

— Пошли они к черту, — отмахнулся Скрипач. — Не до них сейчас.

— К сожалению, через какое-то время придется, чтобы стало «до них», — Берта покачала головой. — Сам понимаешь.

— Передай Томанову, пожалуйста, что мне нужен хотя бы трёхмесячный временной лимит, — Скрипач поднялся с пола, Берта тоже. — Я буду работать по плану. Обязательно. Но лишь тогда, когда буду уверен в том, что могу его оставить хотя бы на несколько часов в день.

Берта кивнула.

— Хорошо, родной, я передам. Иди, тебя уже ждут, небось.

— Кого тебе прислать сейчас? Фэба или Кира?

— Кто свободен, — Берта улыбнулась. — Бедные вы мои, бедные. Замучились совсем.

— Это ты Ита не видела пока, «замучались», — Скрипач дернул плечом. — Вообще ни одного живого места нет.

— Совсем?..

— Кисть правой руки и макушка, пожалуй. Сейчас хоть волосы немножко отросли. Ёжиком.

— А что с волосами случилось?

— Сначала, как я понял, его обкорнали в больнице, а потом, уже тут… в общем, «среда» сожрала всё остальное. Она же активная. Сочла, что это украшение сейчас лишнее, и того… растворила к чертовой матери.

— Ерунда, — отмахнулась Берта. — Волосы не зубы, как говорится. Отрастут. Давай, родной, иди, у тебя уже вызов мигает.

***

Первые два раза сознание давали ограничено, частично. Визуальная проверка некоторых рефлексов, проверка реакций на подвижность, на степень иммобилизации искалеченной ноги и руки. По словам старших врачей, следовало максимально исключить любой дискомфорт, и еще нужно было как-то изолировать практически полностью открытое операционное поле: да, сейчас раны на изуродованной левой стороне временно зарастили, но всё равно, смотреть Иту на то, что осталось от левой половины тела, никто бы не разрешил.

— Закроем, — успокаивал Илья. — От него — закроем. И мышцы выключим, чтобы исключить все случайности. Но вообще проблем получается на порядок больше, чем мы думали…

Ключица. Плечо. Предплечье. Локоть. Лучезапястный сустав. Два нижних ребра. Тазобедренный сустав. Бедро. Коленный сустав. Голень…

Ни одной целой кости.

И — то, что осталось, нарастить невозможно.

Потому что нечем.

Да даже если бы и было чем…

— В этой больнице хотели ампутировать руку, но не смогли, — объяснял Андрей, старший врач отделения, в котором сейчас лежал Ит. — Я ведь ездил, узнавал. Они до сих пор трясутся, когда про это рассказывают. Кость начала разрастаться, когда они её стали пилить. Разрастаться, твердеть, и менять форму. Как только перестали — перешла в обратное состояние. В общем, они поставили дренаж, зашили, и больше не прикасались. Почему это происходит, даже мы понять не можем. Не должно, но, тем не менее, это вот так. На минимальное воздействие реакции нет — тот же стафилококк мы без труда убрали за трое суток. Но… убрать-то убрали, а восстановления добиться как не смогли.

— Мы сто раз ломались раньше, всё срасталось, — возразил тогда Скрипач.

— Охотно верю. Тут, видимо, сыграло роль то, что с вами случилось за последние месяцы. В первую очередь гибернейты. Я совсем не уверен, что сломай вы руку теперь, она бы срослась. Не исключено, что реакция была бы такой же, как у него. В общем, Скрипач, вам пока что лучше не рисковать. Думаю, со временем мы в этом механизме разберемся.

— Но что делать сейчас?

— Кое-какие мысли есть. Биопротезы они сюда не пропускают, но…

— Но?

— Но эндопротезы пропустят. Другой вопрос, сумеет ли он перенести операцию, и актуальна ли эта операция в данный момент. Мышцы тоже повреждены, часть — необратимо. Будем думать. Пока что работаем терапию, и будем пробовать давать сознание.

***

— Так, ребята. Максимально осторожно, — Илья стоял в красной зоне, у изголовья. — Фэб, сдвинь первый порт пониже, пожалуйста. Давай еще ниже, он так голову повернуть не сможет. Рыжий, не нервничай, а то уже меня за компанию трясти начинает. Мы сейчас смотрим. Если заговорит, то вопросы самые простые — как себя чувствуешь, хочешь ли пить, и так далее. Это максимум.

— Я бы не стал рассчитывать на этот максимум, — проворчал Кир. — Зная психа…

— По обстоятельствам. Ладно, ребята, поехали. Саиш, свет поменьше сделай.

Дежурную бригаду Илья сейчас выгнал в коридор. Посовещавшись, пришли к выводу, что лучше для первого раза оставить своих — родных, и тех, кого Ит хорошо знает. Незнакомые люди — это лишний стресс, по крайней мере, в данной ситуации.

— Фэб, потихонечку поднимай, — распорядился Илья. — Угу, хорошо. Сейчас переключимся на самостоятельное, и можно будить.

…Когда Ит открыл глаза, первое, что он увидел, было растерянное лицо Скрипача, сидящего рядом с ним. За Скрипачом стоял Фэб, напряженный и сосредоточенный. Ит перевел взгляд вправо, и заметил Илью, который, кажется, попытался улыбнуться, но улыбка вышла какая-то натянутая и неестественная.

— Привет, — тихо сказал Скрипач. — С возвращением.

— Почему вы их не прогнали? — жалобно спросил Ит.

— Что? — Скрипач, кажется, опешил.

— Кого не прогнали? — удивился Фэб.

— Лютика и Гвоздя… ногу так больно…

— Где больно? — спросил Илья.

— Ногу. Где он ударил опять.

— Кто ударил, родной? — окончательно растерялся Скрипач.

— Гвоздь ударил. Он каждый день меня бьет. И сегодня тоже. Я плохо себя вел, да? Вы поэтому их впустили…

— Ит, здесь никого нет, — твердо сказал Илья, подходя ближе.

— Как нет? Они же тут работают, днём дежурят. Каждый день.

— Где — тут? — уточнил Илья.

— Ну, тут. В больнице.

— Ит, мы давно в другой больнице, — сообщил Илья. — Тебе, видимо, это приснилось.

— Нет, — в голосе Ита зазвучало ожесточение. — Они тут были. Я видел. И ногу больно. Илюш, что я не так сделал опять? За что они меня бьют?..

— Ит, мы правда в другой больнице, — Скрипач взял Ита за руку. — Мы оттуда уехали.

— Когда?

— Больше месяца назад. Тебя никто не бил, поверь мне.

— В какой больнице? — казалось, Ит растерялся еще больше.

— Это военный госпиталь, он называется «Поля», находится в московской области, — спокойно сообщил Илья. — Тебя перевели больше месяца назад. Так случилось, что нас с «Вереском» тоже отправили сюда, и мы попросили разрешения работать с тобой. Ну, вот и работаем. Так понятнее?

— А Гвоздя и Лютика тоже сюда перевели?.. Да?..

Скрипач беспомощным взглядом посмотрел на Фэба. Тот едва заметно отрицательно покачал головой.

— Нет, родной, не перевели, — твердо ответил Скрипач. — Их тут нет. Тебе это приснилось. Честно.

— Если хочешь, можем потом посмотреть запись того, что происходило в комнате в последние сутки, — предложил Илья. — Вот отдохнешь, и посмотрим. Как ты себя чувствуешь?

Ит задумался. Попробовал немного приподнять голову, глубоко вздохнул — настолько глубоко, насколько позволил порт доступа. Поморщился.

— Не знаю, — ответил он после почти минутного молчания. — Никак…

— Сейчас что-то болит?

— Нет… нет, не знаю. Кажется, нет.

— Это хорошо. Пить хочешь?

— Нет.

— А что ты хочешь?

— Чтобы Фэб ушел.

— Почему?

— Не надо. И Кир тоже пусть уходит. Не надо.

— Что не надо? — не понял Скрипач.

— Не надо им тут быть. Пусть они уйдут.

Фэб и Кир недоуменно переглянулись. У Фэба во взгляде сейчас волной поднималась тревога, он сделал было шаг вперед, но Илья взял его за локоть — мол, не подходи, давай сначала поймем, в чем дело.

— Почему не надо? — спросил он.

— Потому что… хватит этого всего. Я не хочу так больше. Чтобы так было. Рыжий, мы должны уехать.

— Куда уехать? — Скрипач не понимал, что происходит, остальные тоже.

— Илья, ты возьмешь нас работать? Нас, двоих? — Ит попытался приподняться, но, конечно, у него ничего не получилось. — Мы должны уехать отсюда. И от них должны уехать. Огден был прав, совершенно прав. Ри уже убили, и если мы это всё будем продолжать, то они сначала убьют их, а потом доберутся и до нас тоже. Надо… разрушить кварту и пентакль, пока не поздно. То есть уже поздно, потому что кварты больше нет, но всё равно… — речь его стала сбиваться, дыхание участилось. — Рыжий, ты понимаешь? Это должно было случиться… там, в считке… это было… арбалетный болт, паук на листе бумаги… стена…

— Так, стоп, — решительно сказал Илья. — Спокойно. Во-первых, Ри жив. Тяжело ранен, но жив, равно как и ты сам. Во-вторых, никого прогонять я не буду. В-третьих, работать я вас так и так возьму, когда ты полностью поправишься. В-четвертых, для того, чтобы поправиться, ты должен будешь слушаться меня и других врачей, которые с тобой сейчас работают. Ты понял?

— Да. Кажется…

— Хорошо. Устал?

— Немного.

— Если немного, то дослушай. Просыпаться пока что будешь утром и вечером, мы сделаем для тебя нормальный режим. Лечиться предстоит долго, и для того, чтобы лечить, нам нужно будет обговорить тактику с тобой — так положено.

— А сколько лечиться? — Ит с тревогой посмотрел на Илью.

— Сколько потребуется, — жестко ответил тот. — И еще момент. То, что у тебя до сих пор не отработан контракт, и ты мой подчиненный, ты помнишь?

Ит слабо кивнул.

— Вот поэтому ты должен будешь выполнять то, что я говорю. Потому что мне впоследствии потребуется нормальный сотрудник, а не полутруп.

— Понял, — Ит, кажется, немного успокоился. — Я постараюсь.

— Вот и молодец, — похвалил Илья. — Всё, спать. Вечером снова разбудим.

Он поднял взгляд. Саиш кивнул. Минута прошла в молчании, затем свет в палате загорелся нормально, как обычно, а Саиш, до этого момента молчавший, задумчиво произнес:

— Хреново. Всё гораздо хуже, чем мы думали.

***

— Когда он это успел? — Фэб с отчаянием смотрел на Кира. Тот удрученно покачал головой. — Когда эта сволочь успела до него добраться?..

— На «Альтее», — мрачно ответил Кир. — А этот дурак после того разговора еще и считку открыл, из самых ранних. Ну и вот, результат.

— Какую считку?

— С аварией на Балаклавском. Она оказалась с маркером. Координаты совпали с порталом на Тлене. И что нам теперь делать, я не знаю.

— Я тоже не знаю. Слушай, у тебя случайно сигарет нет?

Кир изумленно воззрился на Фэба.

— Чего? — спросил он.

— Того. Сигарет нет?

— Очумел, что ли? Откуда?..

— Ну, мало ли…

— Слушай, ты заканчивай. Он не в себе сейчас. Дели на десять это всё, пожалуйста.

— Он более чем в себе, — возразил Фэб. — Единственный бред — это про санитаров.

— Которых я если поймаю, прикончу на месте, — мрачно добавил Кир. Фэб согласно кивнул. — Ты считаешь, что он адекватен?

— Практически полностью. Я же смотрел показатели. Санитары — да, бред. Остальное… нет, к сожалению. Он отлично соображает и отдает себе отчет в том, что говорит. На все сто процентов. Он в это верит.

— То, что он в это верит, не значит, что он верит правильно, — Кир вздохнул. — Выходит дело, что и Ри что-то открывал. Погоди-ка!.. Что-то я после трёх месяцев в одиночке соображаю не очень. Так вот о чем они тогда говорили, на Тлене! Паук, арбалетный болт… Это считка Ри. Сто процентов. А я-то думал, о чем они всё время переговариваются вдвоем. Ри еще табличку притащил с цифрой восемнадцать. Черт… тогда не до того было, но сейчас я, кажется, начинаю понимать.

— Нужно будет поговорить с ним, проверить, — Фэб выпрямился. — Рыжий не в курсе?

— Кажется, нет, — Кир задумался. — С ним тоже того… побеседуем.

***

— Кир, ты совсем того? — мрачно поинтересовался Скрипач, когда оба скъ`хара пришли к нему с разговором. — Ри говорил про эту считку. Причем всем. И мы тогда еще сказали, что портал нужно будет открывать Ри с Итом.

Кир удрученно молчал.

— Потом видение, которое устроил нам Мастер Червей, когда мы отрабатывали Утопию, — продолжил Скрипач. — Только это было не видение, конечно, как я сейчас понимаю, а проекция из недалекого будущего. Мы видели ровно то же самое, что и они.

— Что именно вы видели? — спросил Фэб.

— Кир, расскажи, у меня сил уже нет, — признался Скрипач. — Примерно это всё и видели, с поправкой на восприятие Мастера. В том, что я из самого веселого превращусь в самого грустного, он оказался прав…

— Но ты же понимаешь… — осторожно начал Фэб, но Скрипач его перебил.

— Да, понимаю. Например, то, что Ит не прав, я понимаю. Но переубедить его я не смогу. По крайней мере, сейчас.

— Почему, родной? — Кир взял Скрипача за плечи. Тот устало вздохнул.

— Потому что я не знаю, как это можно сделать.

***

Психологи дали указания, их оказалось множество.

Распорядок дня, темы для разговоров, в особенности по состоянию — никаких подробностей, только в общих чертах, но обязательно с адекватной оценкой. В данный момент они в адекватности самооценки сильно сомневались.

Но главным вопросом оказался, конечно, тот, что имел отношение к семье — в частности, к Фэбу.

Ни в коем случае не уходите, Фэб. Если вы уйдете, он вас больше вообще к себе не подпустит. Поймите, сейчас, не смотря на отторжение, которое он проецирует, у вас всё равно сохраняется связь, нить. Он вас любит, мало того, он за последние дни сам неоднократно говорил об этом. Но если вы уйдете, он тут же создаст дистанцию между вами, и преодолеть её не получится, видимо, уже никогда. Ваше присутствие рядом с ним мы полностью оправдаем, вот увидите.

— Каким образом? — спросил тогда Фэб.

— Скажем правду, — пожала плечами женщина-психолог. Фэб уже знал, что она, равно как и десяток её коллег, работают поочередно в шести госпиталях, к которым приписаны. И едва справляются. Говорят, очень богатая сейчас стала практика.

— Какую именно правду?

— О нехватке персонала, и о том, что мы физически не можем выделить для него еще врачей. Что каждый рауф, когни, и человек на счету. Это действительно правда, к сожалению. Многое бы я отдала, чтобы это было ложью.

Фэб знал — женщина действительно не врет. Врачей не хватало катастрофически. К сожалению, объяснялось это более чем просто: на десять тысяч военных официальная пропускала один госпиталь. Да еще и пакт не предусматривал уровень этих госпиталей выше шестого…

— Ну, хорошо, — согласился Фэб. — Допустим. А что на счет линии поведения?

— Любые разговоры о взаимоотношениях пресекать пока что в зародыше. Четко дать понять: все обсуждения станут возможными только после выздоровления. Поправишься — поговорим. И никак иначе.

— То есть мы ждём, — уточнил Фэб.

— Пока что да, — кивнула женщина. — Ждём и смотрим. К сожалению, ничего другого пока предпринять нельзя.

— Почему?

— Фэб, странно слышать от вас такой вопрос, — женщина, кажется, удивилась. — Потому что сейчас приоритетной задачей является физическое состояние. Которое, как вы сами понимаете…

— Да, я всё понимаю. Просто… невыносимо, — Фэб отвел взгляд. — Каждый день вот так… Марта, поймите, это уже больше, чем просто тяжело. Я не знаю, сколько я сам выдержу… я боюсь сорваться.

— Вам нужно взять себя в руки и выдержать. Столько, сколько нужно будет. Если сорветесь вы, дело кончится еще хуже. Фэб, я понимаю: вам действительно трудно, особенно после тюрьмы, и после всех событий, но выхода у вас нет. И ни у кого нет. У него в том числе.

— Может быть, мне стоит попробовать… — Фэб осекся.

— Попробовать — что? — не поняла психолог.

— Я никогда не курил. Может быть…

— Дурная идея, — женщина поморщилась. — Лучше спите побольше. Ей богу, от этого все только выиграют. И он, и вы. Ко второму скъ`хара это тоже относится.

***

Первые слова о белой стене произнес никто иной, как сам Ит, хотя Скрипач после признался, что подобное приходило и ему в голову тоже, вот только формулировал он иначе.

Белая стена.

Та, которая сейчас стояла между всем и всем. Между Ри, и его практически полностью уничтоженным мозгом. Между Итом, и его изуродованным телом. Между Бертой и её семьей, пока что вынужденно запертой в стерильной зоне госпиталя «Поля». Между ними всеми была сейчас белая стена, даже между Итом и Скрипачом, а ведь оба до этой поры считали, что подобное невозможно.

Конечно, на мысль о стене Ита натолкнула казалось бы совершенно простая вещь: изуродованную половину тела от него же самого закрывали перевязочными накладками, и он, скашивая глаза влево, максимум, что мог видеть — нечто белое, в полутьме практически неразличимое. Яркий свет на время его пробуждения отключали (на этом настояла всё та же Марта, психолог), оставляли несколько совсем небольших точечных источников, не позволявших толком рассмотреть, что там, слева, на самом деле.

Позже выяснилось, что можно было бы и не стараться — как оказалось, Ит более чем хорошо помнил, что с ним произошло, мало того, он даже не терял сознания до того момента, пока не попал на операционный стол.

— Больно было? — сочувственно спросил Скрипач после того, как Ит подробно перечислил все свои травмы, и ни разу не ошибся.

— А как ты думаешь? — с горечью спросил в ответ Ит. — Очень. Но ничего, это-то как раз не страшно.

— А что было страшно? — невзначай поинтересовалась Марта.

Второй разговор с психологом происходил, разумеется, утром — по вечерам, во время десятиминутных пробуждений Иту было не до разговоров. А вот проспав ночь, он почти полчаса чувствовал себя вполне сносно.

— Два с половиной месяца, которые были потом, — Ит отвел взгляд. — И то, что происходит сейчас… тоже.

Психолог покивала.

— Ит, к сожалению, какое-то время придется потерпеть, — предупредила она.

— О каком времени идет речь? — спросил Ит.

— Обсуждается тактика того, что с вами возможно сделать имеющимися средствами, и…

— Рыжий, помнишь? Баспейрил, тот нэгаши… ну, на «Альтее»? Сначала в «Вереске», потом там… Я теперь тоже… почти как он, — Ит натянуто усмехнулся. — Только его поперек, а меня… вдоль… А мы еще его тогда успокаивали…

— Помню, — кивнул Скрипач. — Не сравнивай. Случаи совсем разные.

— Ну почему же? — возразил Ит. — Очень даже похожие случаи. Только он через месяц после ранения уже ходил, пусть и не сам, а я…

Он не договорил. Если бы мог отвернуться — наверное, отвернулся бы, но сейчас максимум, что он мог — это закрыть глаза.

— Не через месяц, а через четыре, я смотрел его историю, это раз, — Скрипач говорил жестко, тоном, не допускающим возражений. — Два — мы с тобой с ним виделись больше чем через два года после ранения, и он тогда жаловался, что ему неудобно и некомфортно на биопротезе, и что он хочет нормально протезироваться. У тебя склероз, родной, я скажу Илье, что с мозгами проблем больше, чем он тогда решил. Четыре — у тебя есть шанс через относительно небольшое время встать на ноги. От двух до трёх месяцев. Завтра скажут, сколько точно.

— Ладно, — вымученно согласился Ит. — То, что обо всем этом думаю я, касается, видимо, меня одного, и никого больше.

— Пока что да, — вдруг согласилась с ним Марта. — Именно так. Ит, вы можете считать меня жестокой, если вам угодно, но вы ничего не решаете, и не можете решать.

— Всё снова решили за меня, — покорно кивнул Ит. — Что ж… я и не претендовал никогда. Может, оно и к лучшему.

— Прекрати эти упаднические настроения, — попросил Скрипач. — Слушать тошно.

— А мне жить вот так — тошно, — ответил Ит. Голос его звучал глухо, невыразительно. — Кто бы меня хоть раз спросил, что хочу я. Так нет ведь, какое там…

— И что же вы хотите, Ит? — Марта прищурилась.

— Уехать. Нет, Марта, если вы думаете, что я хочу умереть, вы ошибаетесь. Умирать я совершенно не хочу. И семью люблю по-прежнему, точно так же, как и раньше. Но…

— Что — «но»? — требовательно спросила психолог.

— Чтобы мы все остались в живых, мы должны… мы оба должны… чем быстрее мы исчезнем из их жизни, тем будет лучше.

— Кому именно?

— Всем. И нам, и им. И да, Марта. Я хочу жить. Спокойно. Нормально. Делая работу, которая угодна Богу. Я не хочу гнить заживо, терпеть боль, побои и унижение. И не я хочу, чтобы те, кого я называл своей семьей раньше, страдали.

— Ваша жена, Ит… — начала было Марта, но Ит тут же её перебил:

— Моя жена умнейшая женщина, если вы об этом, но есть вещи, которые она пока что не понял. А я понял. Так уж вышло, что я стал первым среди нас, который понял… и который может об этом сказать. На самом деле первым был не я.

— А кто же?

— Ри. Он понял это первым. Мы говорили с ним на «Альтее», перед второй экспедицией, и он первым пришел к этому выводу. А ты знаешь, рыжий, что он гораздо умнее всех нас, вместе взятых. Был…

— И будет.

Ит слабо усмехнулся.

— Ты сам-то в это веришь, «будет»? — ехидно спросил он. — Как бы ни так…

— Хватит, на сегодня заканчиваем, — Саиш, молча слушавший этот разговор, решил, что довольно. — Будет или не будет — время покажет. Марта, вы завтра придете? Ну и хорошо, значит, завтра и продолжите. Рыжий, проводи. Всё, Ит. Спать.

***

Возле границы стерильной зоны Скрипач по привычке остановился, но Марта взяла его за локоть и решительно потащила за собой. Вместе они спустились на три этажа, и лишь после этого женщина сказала:

— Я не знаю подробностей, поэтому не могу работать дальше. Если можно, коротко и по существу, Файри.

— Лучше называйте рыжим, — попросил Скрипач. — Я не пользуюсь этим именем.

— Ну хорошо… рыжий. Сначала я скажу то, что я вижу. Либо эта сложная схема была кем-то ему индуцирована, либо… либо он говорит то, что есть на самом деле. В первом случае вы должны будете предоставить мне информацию по максимуму, для того, чтобы я могла продолжать работать. Во втором… моя работа просто лишена смысла. Скажите, ваше с ним присутствие действительно может угрожать чем-то вашей семье?

Скрипач замялся.

— Тут всё немножко сложнее, — произнес он осторожно. — Дело в том, что Ит склонен приписывать многое из происходящего на свой или на мой счет, и…

— И?

— И эти предположения не совсем безосновательны. Черт… Марта, невозможно рассказать всю нашу жизнь в двух словах, — Скрипач прикусил губу. — Я… я не знаю. Иногда мне кажется, что он прав. А иногда — как теперь…

— Хорошо. Попробуем подойти к вопросу с другой стороны, — голос психолога неуловимо изменился. — Я бы хотела услышать ваше мнение. Не его, не общее, а лично ваше.

— Я хочу сохранить семью такой, какой она была до этого момента, — Скрипач опустил голову. — Я не хочу делать то, что требует он. Не хочу никуда уходить, уезжать, бросать кого-то. Да, в нашей жизни было много всякого дерьма, но хорошего было на порядок больше! А он сейчас словно бы видит всё через черные очки, и я не знаю, как переубедить его, как заставить понять, что он не прав, что от такого решения будет только хуже.

— Спасибо, — психолог улыбнулась. — Вот теперь всё встало на свои места.

— В смысле? — не понял Скрипач.

— Я немого знаю о вас, в том числе и про возвратный круг, и о том, кто вы с ним друг другу. Но я услышала ровно то, что хотела. Что надеялась услышать.

— И что же?

— Его действительно индуцировали, он не сам принял это фатальное для всех решение. К решению его очень грамотно и ловко подтолкнули. А через него — сумели воздействовать и на Ри тоже. Но он явно был первым.

— Огден, — пробормотал Скрипач. — Сволочь… Но почему вы уверены, что именно он?

— Попытка переложить ответственность за решение на того, кто не может подтвердить что-либо, или же опровергнуть. А такая попытка — это сигнал о том, что существо в решении на самом деле сомневается, и ищет пусть и гипотетической, но поддержки. «Я не один, мы вместе, и вообще, это он». Понимаете?

Скрипач кивнул.

— Значит, это всё тот разговор. И всё-таки Огден. Не считка, которую он открыл, а эта тварь.

— Скорее уж те, кто стоят за Огденом, — возразила Марта. Улыбнулась. — Ничего. Мы будем искать решение, и, думаю, рано или поздно мы его найдем.

— Дай-то Бог, — пробормотал Скрипач если слышно. — Если оно вообще существует.

— Есть еще один момент. В решении он на самом деле сомневается. И агрессия, которую он проявляет по отношению к тому же Фэбу — попытка утвердиться в этом решении.

— Агрессия — это есть, — согласился Скрипач. — Вы с ним говорили?

— С кем?

— С Фэбом. Это он рассказал, как Ит себя ведет?

— Пока что нет, но тут и так всё было понятно, — пожала плечами Марта. — Вы знаете присказку про собаку, которую жалел хозяин, и поэтому хвост ей отрубал по кускам?

— Знаю. Да, похоже.

— Только надо учесть, что тут всё обоюдно. И хозяину больнее, чем собаке.

***

Консилиум, который должен был сообщить Иту о ряде принятых по нему решений, собрался через четыре дня. По счастью, Марта к этому моменту сумела убедить Ита в том, что даже если ему тяжело терпеть присутствие Фэба, с этим присутствием придется смириться — альтернативы всё равно нет. Ит, пусть и с трудом, но всё-таки согласился с ней. О том, что врачей не хватает, при нем говорили и другие, мало того, Андрей, начальник инфекционного отделения, пару раз намекал Скрипачу и Киру на то, что неплохо было бы, если бы и они поработали хотя бы ассистентами «раз уж вы всё равно тут сидите».

…Кир в эти дни сумел-таки доехать до Москвы, и повидать детей, Джессику, и Ри. Вернулся он мрачнее тучи, и Фэб со Скрипачом в тот вечер так и не дождались от него подробностей. На следующий день Кир собрался с духом, и рассказал о том, что увидел — по мнению Скрипача, лучше бы не рассказывал. Да, у Ри действительно есть положительная динамика, да, он уже практически не нуждается в гормональной терапии, да, стали постепенно восстанавливать дыхание и ему даже оперировали контрактуры, но…

— Но, ребята, это вегетативное в чистом виде, — закончил Кир. — Потому что левого полушария нет. Была бы тут восьмерка, хотя бы основные функции бы восстановили, а так… — он безнадежно махнул рукой. — Ромку жалко. Он не дурак, всё понимает. И он… Ему словно не четырнадцать, а двадцать четыре.

— То есть? — не понял Скрипач.

— Он выглядит как я, когда родителей не стало, — Кир отвернулся. — Это когда взрослеешь скачком, а не постепенно. Сегодня ты ребенок, а завтра — взрослый, но не потому, что ты вырос, а потому что у тебя стала такая жизнь. Внезапно.

— Блин… — Скрипач покачал головой. — Кирушка, мы, как только сможем, поедем туда. Ты извинился за нас?

— Конечно. Он покивал и сказал, что всё понимает. До сих пор мороз по коже. И Настя. Был одуванчик, да весь вышел. Джессика бы без них не справилась…

…Консилиум начался утром, в восемь. Сначала разбудили Ита, потом стали подходить врачи, которые в этом консилиуме принимали участие — несколько специалистов, начальник отделения, психолог, представитель Санкт-Рены. Как понял Фэб, это был кто-то из дипломатов, и это его обнадежило: речь вполне могла пойти о какой-то внепактовой поставке. Собственно, так оно и вышло.

— Ит, пока что спокойно послушай, что они будут говорить, — попросил Фэб. — Если есть возражения или просьбы, скажешь позже. После того, как они закончат.

— Хорошо, — Ит поморщился. — Я так и собирался сделать.

— Вот и молодец, — похвалил Фэб.

— Не надо, — попросил Ит. — Скъ`хара, я совершенно в этом не нуждаюсь. Ни в «молодцах», ни во всем прочем. Ты сказал, я всё понял. Что-то еще?

— Нет, — покачал головой Фэб. — Извини.

— …четыре основных этапа. Первый. Приблизительно за пять суток мы удалим все костные осколки и фрагменты. Сделаем это лапороскопически, на зондах, без прямого вмешательства. Проба показала, что этот метод действенен, никаких парадоксальных реакций он не вызывает. Второй этап. Производим раскрытие операционных полей…

— Пошагово, — подсказал Илья.

— Совершенно верно. И доращиваем мышцы. Срок вмешательства будет равен полутора месяцам, плюс-минус десять дней. За это время в Санкт-Рене изготовят следующие эндопротезы… — последовал длинный список, — которые будут доставлены сюда. Третий этап у нас будет зависеть от общего состояния на момент окончания второго этапа. Либо операций будет пять, либо две. При благоприятном исходе осуществляется переход на четвертый этап — симптоматическое лечение, снятие части портов, впоследствии — пошаговая эвакуация дренажной сетки. Ит, я вижу у вас в глазах вопрос, и отвечу на него прямо сейчас. Другая схема для данных условий невозможна. Госпиталь работает по пятому уровню, биопротезы запрещены к ввозу, равно как и капсульные системы для выращивания биоматериала. Поверьте, мы с гораздо большей охотой провели бы вам ампутацию, поставили на полгода на биопротезы, а потом за две недели пересадили бы ногу, часть подвздошной кости, тазобедренный сустав, ребра, и руку. Но, увы, это невозможно.

— Спасибо, — эмоций в голосе Ита не было вообще никаких. — Можно задать вопрос?

— Пожалуйста.

Говорил один из консультантов, до него — как понял Ит — директор «Полей». Значит, его случай и впрямь не рядовой.

— Можно ли будет сделать операцию, о которой вы говорили, за один прием? Я имею в виду пересадку.

— Маловероятно, — покачал головой консультант. — Слишком большой объем. Вы не сумеете…

— А если к тому моменту станет понятно, что я выдержу? — Ит прищурился.

— Думаю, к тому моменту мы это и узнаем, — развел руками консультант. — Но никак не раньше.

— Ит, нет, — твердо сказал Саиш. — Не корчи героя из себя, это глупо. Ты отлично понимаешь, что невозможно.

— Хорошо, — сдался Ит. — Еще один вопрос, если можно.

— Спрашивайте, конечно, — подбодрил его консультант.

— Какой по времени будет период полной реабилитации, если всё пройдет успешно?

— Насколько полной? — уточнил консультант.

— Чтобы можно было начать работать.

Скрипач страдальчески возвел глаза к потолку, Илья крякнул что-то неразличимое, Саиш покрутил пальцем у виска. Консультант задумался.

— От года и больше. Ит, на этот вопрос вам сейчас никто не сумеет ответить при всем желании. Может быть, вы не до конца осознаете, насколько серьезно ваше положение, и…

— Я всё осознаю, — перебил его Ит. — Именно поэтому я и спросил.

— Ответ, надеюсь, вы услышали. Еще какие-то вопросы?

— Да, последний. На время… вот этого всего… подвижность останется такой же?

— Да. Мы очень сожалеем об этом, но тут ничего невозможно сделать. Вы знаете, как устроены блоки доращивания пятого уровня. Они не автономны, и поэтому…

— Да, я знаю. Еще два месяца вот так… и неизвестно, с каким исходом, — Ит глубоко вздохнул. — Понятно.

— Есть предложение. Вы можете проспать эти два месяца, — пожал плечами консультант. — Я бы, кстати, рекомендовал.

— Нет, спасибо, — отрезал Ит. — Что угодно, только не так.

— Почему? — удивился консультант.

— Потому что это его выбор, — внезапно вступилась Марта. — Я тоже не в восторге от этого выбора, Ит, но отчасти я вас понимаю. И потом, в конце концов, если вы в какой-то момент захотите уснуть до операции, вы всегда сможете это сделать. А пока что — мы принимаем ваше решение.

— Хорошо, — подытожил консультант. — Теперь обсудим ряд технических деталей.

— Только побыстрее, — попросил Саиш. — У нас сейчас лимит по времени десять минут.

***

Конечно, и Фэб, и Кир, и Скрипач пытались устроить в палате хоть какое-то подобие если не уюта, то чего-то похожего, но из этого ничего не получилось. Ни свет, который поставили поудобнее, чтобы не мешал, ни маскировка операционных накладок ничего не дали. Палата — палата и есть. Единственное, что хоть как-то удалось, это установить режим, и впоследствии само существование этого режима сыграло на руку всем, от Ита, до врачей, которые с ним сейчас работали.

Будили Ита всегда в восемь утра, затем Скрипач помогал ему умыться. Всё умывание сводилось к тому, что либо Скрипач, либо Кир (Фэбу Ит это делать не позволял) протирали ему лицо и кисть здоровой руки раствором. Чисто номинальная процедура, ничего не значащая, но для Ита она была связью с нормальным миром, в котором он жил раньше. Дальше — если Ит был в состоянии — его кормили, потом минут десять разрешалось пообщаться (если было настроение), затем — снова сон.

Все пробуждения были одинаковыми, каждый день повторялось одно и то же. Во сне Ит видел закольцованный кошмар: входящих в палату санитаров из тюремной больницы, и каждый раз он был убежден в том, что его снова били. На десятые сутки Скрипач уже сам готов был треснуть Ита чем-нибудь тяжелым, потому что выдержать то, что тот говорил, становилось просто невозможно, но положение ежедневно спасал Илья, который, даже если была не его смена или же он был занят, находил пять минут, чтобы зайти и «обсудить ночь». Сначала Ит с Ильей минуты две спорили, потом Илья открывал запись, и они в ускоренном режиме эту запись просматривали, убеждаясь, что в палате действительно не было посторонних.

— Значит, снова приснилось, — на Ита после этих просмотров было жалко смотреть. Он выглядел абсолютно подавленным и убитым. — Да что же такое… Ну почему?..

— Бывает, — философски пожимал плечами Илья. — А может, просто до конца не проснулся еще. Теперь-то всё нормально?

— Да, — Ит отводил взгляд в сторону. — Илюш, прости. Я, правда, не хотел.

— Так все знают, что не хотел. Ладно, проехали. Давай умываться, и перекусить надо чем-нибудь. Ага?

— Ага, — покорно соглашался Ит. — Рыжий, извини…

— Ой, перестань, — отмахивался Скрипач. — На завтрак что хочешь? Сладкое, соленое?

Безвкусный гель разрешали чем-нибудь маскировать, но максимум, что было можно — это добавить оттенок вкуса, не более того. По словам Марты — чтобы не возникло впоследствии ассоциаций нынешнего состояния с нормальной едой.

— Не знаю, — обычно говорил Ит. — Может, сам выберешь?

— Выбрать я могу, но есть-то тебе, — справедливо замечал Скрипач. — Если ты хочешь, чтобы выбрал я, то давай сладкое.

— Почему?

— Потому что ты больше любишь соленое…

…Оперирующих бригад оказалось две, в каждой — по двое разумных. Первая пара была совершенно неконтактной, максимум, что от них слышали окружающие — это короткие скупые команды. Отработав восемь часов, бригада уходила, уступая на два часа место дежурным реаниматологам, а после на её место заступала вторая. Вот с этой второй контакт возник очень быстро, практически сразу.

Главным в этой бригаде оказался пожилой смешливый когни, на редкость общительный и непосредственный, а его ассистенткой была приятная и тоже веселая молодая женщина, от одного присутствия которой, казалось, становилось легче всем окружающим. Во время работы этой бригады Ита будили дополнительно два раза днём (по настоянию Марты), потому что с бригадой возник хороший контакт, и этим нужно было пользоваться.

Вся работа шла на биощупах, которые все без исключения врачи называли «ниточками». Одним биощупом убирались многочисленные костные осколки, через второй — на место осколков заводился вариант «среды», имитирующий присутствие кости. Тело нужно было качественно и не спеша обмануть, причем так, чтобы оно ни на секунду не усомнилось в обмане. При этом крайне желательно было дать и сознанию тоже понять, что ничего страшного не происходит.

— Сейчас понаделаем маленький дырочка, а потом начнется самый увлекательно, — когни пристраивался на операционном стуле, ассистентка заводила ему под локти диски, и становилась рядом. — Потому что Ксения у нас вчера отличилась, и она имеет нам рассказать, как чуть не утопил катер по дороге из город сюда.

На русском языке когни (звали его Эраде Джорр-Уски, в просторечии — Эра или Джордж) говорил, в принципе, неплохо, но с падежами и окончаниями был явно не в ладах. Русский язык, по его собственным словам, он выучил самостоятельно, никаких масок не снимал, обучающими программами не пользовался — и этим фактом очень гордился.

— Не топила я никакой катер, — Ксения упирала руки в боки. — Джордж, ты опять всё придумал.

— Как не топил, когда баржа от твоей «Волна» еле увильнул?! — возмущенно поворачивался к ней врач. — Плывет этот девушка, навстречу ей большой баржа! Баржа вправо повернул — девушка влево повернул! Баржа влево повернул — девушка вправо повернул! Что, не было?

— Не было.

— Ты делать таран хотела! Чем тебе баржа мешал?.. Ксюша, анете дей эсари кеа таскуниа, второй блок ввод, пожалуйста…

Когда через пять дней эта бригада закончила работать, Скрипач даже расстроился, и потом несколько раз просил Эру и Ксюшу заскочить к ним «в гости». Эра никогда не отказывал, но, увы, вскоре бригаду перевели в другой госпиталь — война шла полным ходом, и специалистов частенько переводили туда, где они были нужны в данный момент.

02

Восемь часов

Год 11.973

— …все равно ничего не изменится. Он вообще не заметит, что тебя не было. Так что поезжай со спокойной совестью, к семи вернешься.

— К шести, — поправил Скрипач. Илья согласно кивнул.

— Тем более. Рацион внизу возьми, или пусть Берта сразу два…

— Ей не дадут два. Ладно, уломал. А что на счет проезда?

— Рыжий, ты меня слушал? Забери справку у Кира, ту, что Томанов дал.

— Но в этой справке указан вообще-то Кир, а не я, — напомнил Скрипач.

— А личину сделать слабо? — прищурился Илья. — Тоже мне, агент называется. Я тебя чего-то не пойму. То ты сокрушался, что до сих пор до Москвы не доехал, то на ровном месте буксуешь. В конце концов, это просто нехорошо уже. Неделю собираешься, а всё собраться не можешь, — Илья укоризненно покачал головой. — Не стыдно?

— Стыдно, — понурился Скрипач. — И страшно, если честно.

— От чего именно страшно? — уточнил дотошный Илья.

— Да от всего. И от этих «качелей», и от того, что в Москве увижу, — рыжий тяжело вздохнул. — Примерно в равной степени. Понимаешь, Ри… сейчас, пока я не видел сам, он… для меня он словно просто уехал. Он где-то есть, живой и здоровый, ну, может, немножко не такой, каким был раньше, но… — он сбился, осекся.

Илья успокаивающе положил Скрипачу руку на плечо.

— Понимаю, — кивнул он. — Очень хорошо понимаю. Но ты подумай, каково девчонкам. Они-то видят это все едва ли не каждый день.

— Ну, мы тут тоже много что видим каждый день, — Скрипач криво усмехнулся. — Илюш, как думаешь, все-таки в декабре?

— По обстоятельствам, — Илья нахмурился. — Не получается на этой технике раньше, сам же видишь. Постоянно приходится откатывать. А что ты хочешь от регенераторов пятого уровня? Была бы семерка, через две недели уже бы на первый этап вышли. А так… ладно, иди, не трави душу лишний раз.

***

Все было на самом деле предельно просто. Регенерационные блоки не являлись автономными, поэтому в доращивании мышц принимал участие весь организм. Который, увы, с трудом справлялся с такой нагрузкой. Врачи назвали весь цикл «качелями». Несколько часов — активный процесс, наращивание, потом — ответная реакция тела, откат, следом — несколько часов регресса, дальше — почти двенадцать часов на отдых, ведь организму нужно как-то восстановиться после такой нагрузки, а дальше — снова вход в активный процесс. Лучше — хуже, лучше — хуже, и так по кругу, до бесконечности. Три шага вперед, два назад. Самым плохим, по словам местных врачей, было то, что вес, и без того небольшой, никак не удавалось поднять до «операционного уровня» — пытались дойти хотя бы до сорока шести килограмм (в идеале до сорока восьми), но пока что вес выше сорока трёх никак не поднимался. А останавливать запущенный процесс регенерации было нельзя. Останови, и придется все начинать сначала.

Этот процесс шел уже три недели. Ит уставал ужасно: если раньше он вполне нормально просыпался днем и вечером, то сейчас по вечерам его хватало минут на пять, не больше. Не смотря на поддержку, сил у него совсем не оставалось, отведенные пять минут кое-как пытался сам дышать, но получалось, честно говоря, плохо. Вечерами и речи не шло о том, чтобы поесть или хотя бы посмотреть в окно. Максимум, на что его хватало — это кивнуть в ответ на вопрос Скрипача, всё ли в порядке. Да, в порядке. Нормально. Переживем.

…Как-то раз Саиш, который в тот день дежурил, на третьей минуте решил, что хватит этой пытки, и попытался подключить обратно порт. И вот тут как раз выяснилось, что Ит, не смотря на усталость, поблажек себе давать не намерен.

— Не надо, — Ит говорил едва слышно. — Саиш, еще две минуты. Я слежу.

— Завтра, — покачал головой Саиш. — Хватит на сегодня.

— Не хватит, — упрямо возразил Ит. — Если я тренироваться не буду, то никогда сам не… не смогу. Еще две минуты.

— Ладно, — сдался врач. — Только лучше помолчи.

Ит кивнул и прикрыл глаза.

Больше у него вечерние пять минут не пытался забрать уже никто…

— Меня всегда умиляли всякие постановки про медицину, — рассказывал потом Саиш. — Трах-бах, и всё готово. Нога приросла, голова зажила, и главный герой дальше побежал. Нет, если речь идет о механистах или ком-то подобном, тогда вопросов нет. Но когда про чистые расы — это же идиотизм. Не мутировавшая клетка так себя вести просто не может. Конечно, её можно подтолкнуть, заставить работать быстрее, но закон сохранения энергии пока что никто не отменял. Подтолкнуть клетку, допустим, можно, но ей для такой работы нужны определенные условия. И чертова уйма энергии.

— Ну, это же не взаправду всё, — усмехался в ответ Дослав. — Не придирайся.

— Я не придираюсь, я за реалистичность, — Саиш хмурился. — Вот те же ти-анхи у Аарн взять. Это же прорва какая-то! Один ти-анх жрет энергии столько, сколько мы всем «Вереском» на последнем забросе за два года потратили. Или регенерационные системы на той же восьмерке. Понимаю, почему их сюда практически не завозят.

— И почему? — поинтересовался Фэб, который и так знал ответ.

— Да потому что их, если несколько штук, придется ставить рядом с какой-нибудь электростанцией, да еще и преобразователей туда забивать уйму. И одна станция протащит блоков пятьдесят, а то и меньше.

— Ну, не пятьдесят, конечно, больше, — поправил Фэб. — Но… вообще да, дело действительно более чем затратное. Там же еще синтез.

— И я про что, — Саиш дернул плечом. — Семерка тоже жручая, кстати. Но на порядок меньше. Сто раз говорил: нет во вселенной ничего дешевле жизни, если мерить деньгами или энергией, которая на самом деле деньги и есть. Ничего мы не стоим. Нас всех проще заново рожать, восполняя потери, чем лечить.

— И тебе это не нравится, — закончил за него Фэб.

— Да, мне это не нравится, — кивнул Саиш. Его смуглое лицо, казалось, потемнело еще больше. — Потому что это нарушает одну из главных заповедей Бога.

— Какую именно?

— Что жизнь — священна. Любая жизнь. И что надо её сохранять, и неважно, сколько денег или энергии будет на это потрачено. Так-то, кот.

— Не сердись, — попросил Фэб. — Мы с тобой думаем почти что одинаково. С одной поправкой. Тебя это злит, а меня расстраивает. Вот и вся разница.

— Всё дело в твоей вере, Фэб. И религия Триединого, и христианство, они слишком мягкие, — Саиш помрачнел. — Мы, живущие по заветам, Алхама, гораздо тверже. И у нас не считается грехом сердиться на то, что и в самом деле плохо. Это у вас гнев — грех. А у нас гнев, если он праведный, это двигатель. Надо делать так, чтобы не было причин для гнева, понимаешь? Гнев справедлив, когда он по делу.

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился тогда Фэб, у которого в тот день не было никаких моральных сил для подобных диспутов. — Только сейчас я гневаться всё равно не буду. Потом как-нибудь, ладно?

Саиш усмехнулся.

— Ладно, — кивнул он. — Вот кончится это всё, сядем где-нибудь с чем-нибудь… типа вина… и вдоволь посердимся.

— Вам пить вино нельзя, — ехидно напомнил Фэб.

— Алхам никогда не подсматривает. И потом, я же покаюсь.

— Когда это?

— Умру, и первым делом ему покаюсь. В том числе и за вино. Хотел бы я, чтобы вино было моим самым страшным грехом…

***

Выехали Скрипач и Берта в половине девятого. Обычно Берта уезжала в Москву раньше, но Скрипач попросил её подождать, и отправились они третьим катером, а не первым.

Ноябрьский день выдался холодным, дождливым, Ит утром чувствовал себя неважно, и Скрипач в результате просидел с ним не пять минут, как планировал, а все двадцать. Не смотря на плохое самочувствие, спать Ит не хотел, а хотел он, как минимум, пообщаться с вновь заступившей сменой, и попробовать понять, как идут дела, и долго ли осталось ждать первой операции.

— Ну, как он сегодня? — спросила Берта, когда они со Скрипачом поспешно спускались к пристани по узкой лесенке.

— Так себе, — Скрипач тяжело вздохнул. — Хандрит. Устал. Слушай, давай ты вечерком зайдешь, как заснет?

— Давай, — согласилась Берта. — Господи, поскорее бы это всё кончилось. Пусть ведет себя, как хочет, пусть хоть выгонит, наорет, не знаю, что сделает. Лишь бы не так, как сейчас.

— И не говори, — согласился Скрипач. — Боюсь, что еще месяц так же, и мы там все дружно умом тронемся.

— Вот уж не надо, — попросила Берта. — Давайте как-то без этого обойдемся.

Заходить к Иту ей теперь разрешали часто, но Скрипач сказал, что делать это лучше тогда, когда Ит спит. Хватит с них всех Фэба, который от Итских откровений ходит черный, как туча, сам не свой, и которого Кир уже несколько раз ловил с сигаретой — где Фэб их только достает?.. Поэтому обычно Берта приходила по вечерам, часов в восемь, а то в и девять, и просто сидела рядом отведенные ей минуты. В эти минуты ей всегда казалось, что внутри у неё что-то словно бы заледенело, замерзло, навечно и накрепко; если раньше она что-то чувствовала, то теперь даже слов подобрать не могла для того, что творилось в душе.

Он уходил, вот что понимала Берта.

Он уходил — от всех, не только от неё.

От этой мысли Берте делалось даже не жутко, нет — много хуже. Она вспоминала слова, не так давно произнесенные Фэбом. «Они уходили от меня. Понимаешь, словно бы сама жизнь уходила от меня тогда».

Не «тогда».

Теперь.

Берта, как могла, гнала от себя эти мысли, но они нет-нет, да возникали, снова и снова. Ни с Джессикой, ни со Скрипачом или с Киром она на эту тему предпочитала не говорить. Не потому, что не поняли бы. Поняли, конечно. Ей не хотелось, чтобы они ощущали то, что чувствовала сейчас она сама: эту пустоту. В пустоте не было ничего — ни эмоций, ни боли, ни гнева. Разве что бесконечное разочарование. Как же так?..

Всё заканчивалось.

Всё, что было в её жизни, что было её жизнью — заканчивалось. Уходило. Вместе с ним…

…Они спустились по выщербленным плиткам дорожки к мосткам, как раз вовремя. Берта предъявила свою справку, запаянную в пластиковый конверт, а Скрипач просто махнул рукой, отводя контролёру глаза. Ему было лень возиться с личиной.

Народу на катере собралось немного. Трое врачей из госпиталя, которые, судя по оживленным лицам, ехали в Москву развлекаться, у них явно был выходной. Компания из пяти работяг, угрюмых и мрачных, держащих в руках объемистые баулы с инструментами — как только катер отвалил от пристани, они принялись запихивать эти баулы под лавки. Молодая парочка — чернявый худой парень и бледненькая девушка, которые тут же ушли на нос суденышка, и принялись целоваться. Ну и Берта с рыжим.

— Пойдем на корму, — предложил Скрипач. — Тут не поговоришь толком.

— Пойдем, — кивнула Берта. — Воняет там, конечно…

— Ну а что ты хочешь? Дизель, — Скрипач пожал плечами. — Можно, конечно, и тут посидеть.

Берта оглянулась на работяг: те уже вытащили из своей поклажи колоду карт, булку серого хлеба, и батон чесночной колбасы. Кто-то с довольными словами «дак вот она, родимая» доставал из кармана телогрейки бутылку водки.

— Пошли, — решительно сказала Берта, вставая.

— И они тут же начали пошлить, — хмыкнул Скрипач, поднимаясь следом.

— Только если ты. У меня настроения нет.

Осенняя темная река тянулась мимо пустых черных полей, облетевших деревьев; над водой стояла сейчас промозглая ледяная сырость, от которой, казалось, не спасали ни свитера, ни теплые куртки, которые раздобыл им полмесяца назад Дослав. Дождь вроде бы прекратился, но теплее не стало. Берта сидела на деревянной лавке, зябко съежившись, прижимая к себе постасканную старую сумку. Видно было, что она отчаянно мерзнет.

Скрипач сел рядом, расстегнул куртку, набросил на её плечи широкую полу.

— Иди поближе, — приказал он. — А то еще простынешь. Вон как носом хлюпаешь.

— Уговорил, — Берта усмехнулась. — Сам не простынь.

— Ничего, эта куртка мне велика на четыре размера, так что мы с тобой запросто того… поместимся. Надо тебя раскормить, а то ты что-то стала совсем маленькая. Как воробушек.

— Если я воробушек, то ты, в таком случае, швабра. Тощая и рыжая.

— Точнее, швабр, — поправил Скрипач. — А Фэб с Киром после отсидки напоминают две удочки. Или два складных метра, помнишь, когда-то такие были?

— Почему — когда-то? — удивилась Берта. — Я неделю назад такой купила.

— Зачем? — опешил Скрипач.

— Как — зачем? Ой, черт, совсем забыла. Я же наняла мужика, который туалет и ванную отремонтировать должен. Ну, не совсем отремонтировать, а восстановить стенку, заново провести в ванную воду, и всё подключить. Без раковины на кухне мы как-нибудь обойдемся, а вот без воды и без туалета… ну, в общем, ты понял.

— Да уж, — протянул Скрипач. — Это я понял. Так, давай определяться. Сперва мы домой, потом в Бурденко, потом к Томанову, потом обратно. Так?

— Так, — кивнула Берта. — После Томанова, если получится, заскочим в магазин, хоть хлеба куплю и сушек. Или пряников, если повезет. Не представляю, как вы два с лишним года ели эти рационы. Одуреть же можно, они все одинаковые.

— Те были разные. Это, видимо, официалка издевается персонально над тобой, — Скрипач помрачнел. — Заскочим. А деньги откуда?

— Томанов подкинул на ремонт, немножко осталось, — объяснила Берта. — Если я правильно поняла, денег нам не положено. Только на детей и на Джесс.

— А тебя как бы и нет.

— А я как бы государственный преступник, — напомнила Берта. — Я — при чем. А Джессика с ребятами — ни при чем.

— Замечательно, — Скрипач хмыкнул. — Блин, разорваться мне, что ли? Ну не могу я пока что быть одновременно и в госпитале, и в институте.

— Рыжий, забей, — попросила Берта. — Прорвемся. Если бы наши проблемы ограничивались деньгами…

Она не договорила — в этом не было никакой необходимости.

— Но хоть что-то Томанов тебе платить обещал? — требовательно спросил Скрипач.

— Когда мы все начнем работать, нам будут платить. Немного, как я поняла, но всё-таки это лучше, чем совсем ничего. Солнце, ты не залезешь в сумку? Хочу проверить, взяла я справки, или не взяла.

— Какие справки? — не понял Скрипач.

— От «Вереска», ваши. Надо отвезти Томанову, чтобы вас прикрепили к отделению милиции. А я неделю уже довезти не могу, всё время забываю.

Скрипач вытащил руку из рукава, засунул в сумку. Порылся, потом вытащил на свет помятый белый конверт, на котором размашистым Бертиным подчерком было написано «Справки, Томанов, передать до 15.11».

— Они? — спросил рыжий.

— Слава Богу, — облегченно вздохнула Берта. — Они. Раз в месяц нам будет положено ходить отмечаться.

— Не очень понял, — признался Скрипач.

— Ох… Сейчас попробую объяснить.

После всех судов были вынесены следующие постановления. Первое — решение по заложникам остается в силе, поэтому все они получают прежний статус, но с рядом поправок. Второе — выезд им, разумеется, запрещен. Третье…

— Это я и так знаю, — отмахнулся Скрипач. — Малыш, давай конкретнее.

— Конкретнее — Огден сумел убедить часть руководства в том, что мы опасны и стране, и планете. Поэтому нас, скажем так, сильно прижали в правах. И ограничили финансирование до минимума. То есть та же Санкт-Рена имеет право лечить Ри и Ита, раз уж так вышло, но не имеет права обеспечивать меня. Вас сейчас кормят вообще только потому, что вы не отработали контракт, и вы его якобы отрабатываете дальше. А чтобы мы не натворили дел, нам велено соблюдать законы, действительные для преступников с подпиской о невыезде. В том числе — подтверждать присутствие в местных органах правопорядка. В данном случае — в отделении по месту прописки.

— Ох-ре-неть, — покачал головой Скрипач. — Здорово.

— Ну и деньги. Как я поняла, Томанову позволили выделить нам ставки… в общем, это немного меньше, чем средняя ставка уборщицы. На большее мы рассчитывать пока что не можем.

— Плюс разрушенное жилье и отсутствие самого необходимого, — подытожил Скрипач. — Блеск. Замечательно.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Берта. — Хорошо, что хоть Джессике и ребятам официалка обеспечила всё по полной. Тут Огден сыграл в великодушие, не иначе. Комнату им выкупили, детей устроили в хорошую школу, обеспечение — по сто пятьдесят в месяц на человека, то есть Джесс дают шесть сотен, на детей, Ри, и её саму. Мы с Джесс решили, что это в некотором смысле попытка поссорить нас, дистанцировать. Одним, мол, всё, а другим ничего. Но…

— Но Джесс тебе иногда подкидывает, — подсказал Скрипач. Берта кивнула.

— Я, правда, боюсь брать, — призналась она. — И потом, мы решили, что лучше хоть что-то, да отложить. Потому что мы обе подозреваем, что квартира в Питере ничуть не в лучшем виде, чем наши московские.

— Вот в это я охотно верю, — покивал Скрипач. — Ну, ладно. Ты лучше скажи, что меня сегодня заставят делать в институте?

— Скорее всего, ничего, Федор Васильевич просто хотел поговорить, — Берта придвинулась к Скрипачу поближе. — Господи, как же холодно. Мне кажется, тут раньше так холодно никогда не было.

— Не знаю, — Скрипач задумался. Взял её ладони в свои. — Может, из-за влажности? Река, всё-таки.

— Возможно… У тебя тоже руки холодные.

Катер подходил к шлюзам. Очередь оказалась короткой, их пустили по малому обводному фарватеру, поэтому шлюзовались совсем недолго. Скрипач удивился — раньше меньше сорока минут эта процедура не занимала, сейчас же уложились в пятнадцать. Что-то новое. Берта объяснила, что пассажирские суда теперь шлюзуются отдельно, и что эту обводку сделала, по словам местных, Официальная. Разумеется, для военных. Но и простым смертным пользоваться разрешили, правда, не сразу.

После шлюзов они на первом же причале сделали пересадку: катер уходил на север и шел через город почти без остановок, а им нужно было добраться до центра.

— Удобно получается. От дома до больницы пешком дойдем, я так каждый день хожу, — объясняла Берта. — И до филиала рукой подать.

— До какого филиала? — не понял Скрипач.

— В который нам после больницы. Тоже рядом совсем, на Больших Каменщиках. Ну, в институт, в котором сидит рабочая группа. Были бы большие концы, я бы с ног сбилась бегать. А так — всё рядом.

Скрипач промолчал. По его мнению, ежедневные забеги от Котельнической до Курской с заходом на Каменщики для едва держащейся на ногах от усталости Берты были не «рядом», а вполне себе «далеко», но он пока что решил промолчать.

— Ты завтракал? — поинтересовалась Берта. Сейчас второй катер проходил один из мостов, и она, по привычке, с интересом смотрела вверх — когда-то, давным-давно, она говорила, что ей всегда нравилось, как мосты выглядят с воды.

— Не успел, — признался Скрипач. — Ит нам устроил очередную часть марлезонского балета, и вместо еды пришлось разговаривать с ним. А что?

— Значит, дома перекусим. На этот раз в чем дело?

— На этот раз он попробовал закатить скандал. Что-то ему опять привиделось, и он стал объяснять, что его, оказывается, обманывают. Скрывают даты, заставляют спать больше, чем планировалось… малыш, это чушь совершеннейшая, правда. В общем, пришлось выдернуть Марту, а потом с ним пятнадцать минут беседовали пять человек из смены, доказывая, что никто не обманывал и не врал ему. Вроде бы успокоился.

— Но ему действительно…

— Да в мыслях ни у кого не было ему врать или что-то подделывать! — Скрипач раздраженно треснул себя кулаком по бедру. — Устроил, понимаешь, охоту на ведьм. Ежу понятно, что ему тяжело, что с головой не всё нормально, но… но это дурдом какой-то. У меня порой возникает ощущение, что он это делает нарочно, что он сам в это не верит, что он весь этот якобы обман просто выдумал. Потому что в этот раз… в общем, прилетело персонально Фэбу. Мол, он инициатор заговора про даты, он влез в систему и что-то поменял, и так далее. Над Фэбом он словно специально издевается, понимаешь? Старается сделать максимально больно. И выискивает самые слабые стороны. Вот поэтому, собственно, я и не хочу, чтобы ты приходила, когда он не спит, чтобы он и тебя… так же…

— И Фэб до сих пор принимает это всерьез? — Берта нахмурилась.

— В том-то и дело, что да, принимает. Ох, ладно. Маленькая, прости, что я про это говорю, но он мне за это время всю душу вымотал. И не только мне. Хорошо, что он спит большую часть суток, и что по вечерам ему не до разговоров чаще всего. Потому что стоит ему открыть рот… — Скрипач безнадежно махнул рукой. — Ладно, не будем о грустном.

— Да уж, — Берта понурилась. — Только, боюсь, грустное нам всё равно предстоит. Ты еще не видел обе квартиры.

***

До боли знакомый холл встретил их привычным просторным эхом. Часть ламп не горела, но плафон под потолком был освещен точно так же, как раньше. Скрипач поднял глаза — всё те же нестареющие дети, всё та же модель самолета в руках у мальчика, всё то же прозрачное летнее небо. Интересно, сколько их вообще во вселенной, этих плафонов? Наверное, столько же, сколько существует миров Русского Сонма. Мириады. Но почему-то больше всего нравится именно этот.

Который тут, дома.

— Роберта Михайловна! — пожилая консьержка, оказывается, встала из-за своего стола, и шла к ним. — Не мусорите больше! Вы вчера пакет несли, и весь лифт побелкой какой-то засыпали! Тут вам не гостиница, горничных нет!..

— А как мне тогда мусор выносить? — поинтересовалась Берта, складывая зонтик. На улице снова пошел дождь, и по пути от пристани они успели основательно вымокнуть.

— А это не моё дело, как. Идите по черной лестнице.

— Вы, простите, офигели? — поинтересовался Скрипач. — С двадцать первого этажа с тяжелой сумкой?

— Не знаю, кто вы такой, и какое вам дело, но…

— Я её муж, — жестко ответил Скрипач. Голос его не предвещал ничего хорошего. — И попрошу с моей женой в таком тоне не разговаривать.

— Вот раз муж, то и последите, чтобы ваша жена не пакостила.

— А не пошли бы вы… — начал Скрипач, но Берта схватила его за рукав и потащила к лифту. Когда двери кабины закрылись, она прошептала:

— Рыжий, забей. Они всё время орут. Эта — в особенности. Я просто не обращаю внимания.

— Почему орут?

— Потому что квартира, солнышко, это лакомый кусок, на который претендовали многие, и который в результате не достался никому, потому что Томанов её сумел удержать за нами. Из-за вашей однушки тоже была свара. Понимаешь?

— Понимаю, — глаза Скрипача нехорошо сузились. — Вот что. Когда мы пойдем обратно, я этой суке скажу пару ласковых. И не смей меня останавливать.

— Рыжий, нет, ты не понимаешь. Мы сейчас здесь даже не на птичьих правах, мы… Господи… Родной, правда. Не надо с ними ссориться. Будет только хуже.

— А что, есть куда хуже?

— Есть. Можно оказаться в бараках в Бирюлево, например. Мне тут этим угрожали недавно.

Скрипач смотрел на неё неподвижным тяжелым взглядом.

— Почему ты молчала? — спросил он.

Лифт остановился. Берта вышла первой, посторонилась, пропуская Скрипача. Когда двери кабины закрылись, и она поехала куда-то вниз, тихо сказала:

— Не хотела, чтобы вы отвлекались на мелочи.

— Мелочи?! Над тобой измывается любая сволочь, а мы трое…

— Вам надо заниматься делом. Нужно спасать Ита. Спасать Ри. Это действительно мелочи, родной, которые можно как-то пережить. Не надо ссориться с ними, прошу тебя. Мы же враги народа, официалка выставила нас настоящими врагами России, и теперь… придется жить… ну, вот так. Какое-то время.

Скрипач отвернулся. Полминуты помолчал.

— Вот что, — глухо сказал он. — Во-первых, в город одна ты больше не поедешь. Во-вторых, с этой мразью я на выходе всё равно поговорю. В-третьих, с Томановым я поговорю тоже, и заранее прошу тебя: не вмешивайся. В-четвертых, спасать надо, это ты права, но я тебе клянусь, что таскать тяжелые сумки и выслушивать гадости ты больше не будешь. Чего бы мне это ни стоило.

Берта слабо улыбнулась.

— Спасибо, родной. Ладно, пойдем. Ты только соберись как-то… и не расстраивайся.

***

Дверь в квартиру представляла собой странное зрелище. Эта была дверь, собранная из двух половинок двери, правой и левой. Половинки были кое-как соединены брусочками и досками, и держались в буквальном смысле на четном слове. Дверь украшал пудовый амбарный замок. Берта вытащила ключи, с минуту повозилась, отпирая, потом замок громко щелкнул.

— Рыжий, помоги, — попросила Берта. — Надо приподнять чуть-чуть, иначе не откроем. Она в пол упирается.

Скрипач примерился, аккуратно взялся за дверь.

— Это ты каждый раз тягаешь такую тяжесть? — спросил он.

— Нет, мы чаще всего с Джесс вдвоем, или с Ромкой, — объяснила Берта. — Кстати, дверь разбили уже после того, как я тут побывала в первый раз. До этого… осторожно, гвоздь… до этого она была нормальная. Просто опечатана. Ну, ничего. Мы с Ромкой вон как починили. Он набрал на какой-то стройке дощечек, и получилась почти что новая дверь.

Коридора и прихожей не было. Точнее, коридор и прихожую можно было угадать по фрагментам стен, торчащих из пола, как гнилые обломанные зубы. Скрипач присвистнул.

— Несущие стены они оставили, — объяснила Берта. — Слушай, закрой обратно. Не хочу, чтобы эти все пялились…

На внутренней стороне двери обнаружился крючок, прибитый опять же гвоздями. Скрипач поставил дверь на место, накинул крючок.

— А почему так темно? — вдруг сообразил он.

— Потому что вместо половины стекол фанера, — сообщила Берта. — Выбили. Причем, как мне кажется, тоже сравнительно недавно.

— То есть квартиру разнесли уже после того, как мы тут оказались?

— Ммм… — Берта задумалась. — Не знаю. По-моему, в два этапа. Сначала — когда мы сбежали, ну и сейчас, да. Пошли, посмотришь. Да не хмурься ты, все равно уже ничего не изменить.

— Что верно, то верно, — Скрипач покачал головой. — Но в любом случае, это всё надо как-то убирать и приводить в порядок.

— Ну да. Плохо, что денег нет. С деньгами было бы проще.

…Стены действительно сохранились лишь частично. Обломки усеивали пол, и обломки эти были перемешаны с тем, что когда-то было мебелью и вещами. Под ногами хрустело стекло, и Берта сказала, чтобы он был осторожнее: Настя пару недель назад порезала ногу об осколок.

Убрать Берта и Джессика с детьми сумели только кухню и коридор, точнее, пространство, которое было раньше кухней и коридором. В кухне на полу обнаружился обломок стены такого размера, что сдвинуть его двоим женщинам и подросткам оказалось не по силам. Сам пол, однако, был чисто выметен, и, кажется, даже вымыт. На подоконнике стоял старый помятый чайник, рядом — пара алюминиевых кастрюль.

— Плиту удалось сделать, — с гордостью сообщила Берта. — Чай будешь?

— Будешь, — кивнул Скрипач. — Так… что бы такое придумать с этим камушком… ходить-то мешает…

— Я его потихоньку молотком разбиваю и вытаскиваю. Он был гораздо больше. Правда, разбивать не дают. Снизу ругаются, что стучу.

— Угу. Ладно. Камушек этот мы завтра с Киром решим, — пообещал Скрипач. — Пусть хоть обругаются.

— Ой, слушай! Забыла совсем. Двери целы, представляешь себе? Их кто-то аккуратно снял, завернул, и поставил на балкон, который был застекленный, представляешь? Коробки и наличники тоже там. Видимо, хотели увезти, но почему-то не увезли. Так что минус одна статья расходов.

— К этим дверям должны прилагаться стены, — проворчал Скрипач. — Но да, это неплохо. Слушай, получилась квартира-студия, — засмеялся он. — Ладно, ничего. Прорвемся. Кирпич бы где-нибудь достать. Сами сделаем.

— Если бы только кирпич. Так, что еще интересного. Сейчас соображу, — Берта вытащила из сумки коробку с рационом. — Одного на двоих нам сейчас хватит? Второй можно будет ближе к вечеру съесть.

— Хватит, конечно, они же большие, — заверил рыжий. — Давай чайник поставлю. Что мы сегодня тут делаем?

— Мусора немножко вынесем, и я тебе буду очень благодарна, если ты поставишь шкаф. Мы его поднять не сумели.

— Понял, сейчас подниму. Веди и показывай, чего и куда.

***

Два часа они разбирали завалы и таскали на помойку сумки с обломками и мусором. Скрипач понял, что такими темпами они за три месяца не управятся, и решил, что следующие пару недель нужно будет наведываться на Котельническую втроем, а то и вчетвером, чтобы за эти недели, как минимум, просто разобрать завалы. Временные перегородки можно будет сделать из чего угодно, хоть из той же фанеры (правда, оставался открытым вопрос, где достать фанеру), электрику и прочую мелочевку они запросто восстановят вместе с Киром. И обязательно привезти сюда Фэба! Фэб совсем закис, ему поработать руками будет только на пользу.

Вытащив к мусорным контейнерам два десятка пакетов, они наскоро перекусили, ополоснулись, почистили одежду, и засобирались: сейчас пришла пора отправляться в Бурденко. На улице снова зарядил дождь, от которого старый протекающий черный зонтик, захваченный предусмотрительной Бертой, оказался слабой защитой, и Скрипач уже морально подготовился к тому, что они снова вымокнут, но стоило им отойти от дома, как дождь внезапно прекратился, а из-за туч выглянуло холодное осеннее солнце.

— Здорово, — восхитилась Берта, пряча зонтик в сумку. — Просто праздник какой-то. Рыжий, это погода явно для тебя расстаралась, не иначе.

— А может, для тебя, — рассеянно возразил Скрипач. Он то и дело оглядывался, но времени, чтобы остановиться и хотя бы взглянуть на город толком сейчас у них, увы, не было. — Погода, она такая… Как же тут поменялось всё, — печально заметил он, когда проходили мимо знакомой булочной. — Закрыто, блин…

— Никаких особенных перемен не заметила, разве что город вырос, — возразила Берта. — А булочная работает, ты что! Просто санитарный день сегодня, вон же объявление, на окне.

Скрипач облегченно вздохнул.

— Слойки свердловские, — мечтательно произнес он. — Помнишь? С посыпкой сверху. Я про них почему-то в одиночке часто думал эти три месяца, пока сидел. То есть как — часто. Когда почему-то не думал про то, что случилось в портале… Помнишь наши Ужины Имени Душевной Лености?

— А то, — Берта усмехнулась. — Двадцать слоек и двухлитровая банка джема.

— И развесной зефир в кульке, — подхватил Скрипач. — И белевская пастила в бумажке. И кос-халва. И трубочки с орехами. И сахарные карамельки. И…

— И остановись, пожалуйста, а то я сейчас слюной захлебнусь, — попросила Берта. — Садист ты всё-таки.

— У меня просто память хорошая, к сожалению, — Скрипач досадливо махнул рукой. — Что есть хочется, это ты права. Тебя, кстати, долечили?

Будучи в тюрьме, Берта чем-то отравилась, и последствия этого отравления, по словам Саиша, оказались серьезными: не в порядке кишечник, поджелудочная, печень… Это всё можно было бы вылечить дней за десять практически полностью, вот только у Берты не было пока что десяти дней.

— Нет, — Берта прибавила шагу. — Это не к спеху. Успею как-нибудь.

— Ты хоть ферменты принимай, — попросил Скрипач. — Это Терра-ноль. Новую поджелудочную взять неоткуда.

— Знаю, — отмахнулась Берта. — Ерунда. С хроническим панкреатитом вполне можно жить. Без паники.

— Вот взять ремень, и выпороть тебя, — проворчал Скрипач. — Сказала тоже, ерунда.

— Переживу…

Сейчас им предстояло перейти Таганскую площадь и снова спуститься к Яузе — они решили срезать дорогу, и пошли не по набережной, а дворами и переулками, так выходило короче. Регулировщик в плащ-палатке махнул жезлом — толпа (на Таганке всегда было людно) быстро пошла через проезжую часть.

— Рыжий, хватит глазеть, — Берта рассердилась. — Скорее давай.

— Прости, задумался. В сквере рынок, что ли? — удивился он.

— Колхозы и фабрики привозят что-то, — Берта пожала плечами. — Я не смотрела, некогда было. Да, вроде бы рынок. Полулегальный.

— Картошечка, — мечтательно протянул Скрипач. — Вот кончится это всё, и первое, что я у тебя попрошу приготовить, это будет…

— Скалкой по лбу это будет! Теперь ждать придется, — сейчас они стояли на «островке», вместе с другими опоздавшими, не успевшими перейти площадь.

— Ну и ладно, ну и подождем, — Скрипач, вытянув шею, смотрел на маленький рынок.

— Каждая минута на счету, а тебе лишь бы отвлекаться. Солнце, ну нет времени, понимаешь ты это?!

— Ох… Да понимаю, конечно. Ладно, не переживай, идти совсем чуть-чуть осталось.

***

Джессики в холле первого этажа не было, и Берта справедливо предположила, что она ушла к Ри в палату. Дети подойдут попозже, объяснила она, занятия уже закончились, но Ромка и Настя, во-первых, подрабатывают, и, во-вторых, на них практически всё хозяйство, поэтому до больницы им нужно и на рынок сходить, и еду приготовить, и постирать.

— Подрабатывают? — удивился Скрипач.

— Ромка нашел работу. Да, подрабатывают. Курьерами, по два часа в день, после школы. Отвезут в пару мест документы, параллельно успевают купить еду… рыжий, потом сами всё расскажут, может, не сегодня, но расскажут.

— Зачем им работать? — Скрипач нахмурился. — Им же дают вполне приличные деньги.

— Квартира, которую надо будет восстанавливать, одежда, мелочи, — принялась перечислять Берта. — Роман Игоревич у нас мужчина серьезный. Я так поняла, что он на каникулы планирует Настю в Питер свозить… ладно, родной, времени у нас немного, поэтому пошли вошегонку проскочим, быстро пообщаемся, и сразу к Томанову.

Возле зоны биоконтроля (в просторечии — вошегонка) они повстречали Поля и Заразу, который, едва завидев Скрипача, издал радостный вопль, и, если бы не железная рука Поля, вовремя ухватившая его за ворот, рванул бы к нему, в зону стерилизации.

— Да стой ты, чокнутый, куда?! — рявкнул Поль. — Привет, рыжий! Давайте, переодевайтесь, ждите, и подходите сразу в палату. Джесс пришла уже. Детей сегодня не будет.

— Почему не будет? — расстроилась Берта.

— Ромка позвонил, сказал, что подработка какая-то срочная подвернулась, — объяснил Поль.

— Ничего, в следующий раз увидитесь, — пообещал Зараза. — Рыжий, как там дела?

— Средней паршивости, — Скрипач вздохнул. — Конца и края не видать. Лечимся.

— А говорили, что через три недели первая операция, — удивился Зараза. Его огненные волосы сейчас были убраны под шапочку, но пара упрямых прядок выбилась наружу, и гермо принялся поспешно заправлять их обратно.

— Если вес сумеет набрать, то да, обещают через три недели. Руку. Но ты же понимаешь, там второй этап с подвздошной, и параллельно четыре полостных мишени. Не считая мелочей, типа переустановки портов, и прочей хрени.

— Да знаю я, — Зараза на секунду помрачнел, но тут же повеселел снова. — Ничего, прорвемся. Так, ладно. Про сейчас. Ты, рыжий, самое главное не расстраивайся, хорошо? Оно всё, конечно, может и выглядит не очень, но тут действительно реальные шансы, потому что уникальный получается проект, аналогов нет. Ну и сейчас уже готовим потихоньку к нейропротезированию, и переговоры идут полным ходом, «карта» делается. Другой вопрос — с памятью, но и это, оказывается, решаемо. В общем, мы на пост, а вы в палату идите.

…Джессика, как выяснилось, в отделение института, к Томанову, ездила по утрам, когда у Ри были процедуры, и её присутствие было бы лишним. Что они обе вообще там делают, Скрипач спросить не успел — позже, с запоздалым раскаянием, он долго корил себя, что не спросил, но в тот момент просто не подумал про это. Ну ездят, и ездят. Значит, надо.

— Сегодня хоть смены не будет, — Берта расстегнула кофту, поправила майку. — Черт, опять я из штанов вываливаюсь, — пожаловалась она. — Может, сделать пояс из косынки?..

— Какой смены? — не понял Скрипач.

— Да у Томанова. Мы сегодня так… поговорить, справки отдать… день халявы, в общем.

— Что за смена? — требовательно спросил Скрипач.

— Ну… — Берта замялась. — Поскольку вы все вне доступа для группы, приходится работать нам. Мы с Джесс… в общем, мы вспоминаем. И записываем.

— Что именно? — Скрипач нахмурился.

— Всё подряд.

— То есть?

В вошегонке им предстояло провести еще пять минут, и Берта поняла, что попалась: уйти и отвертеться от разговора не представлялось возможным, рассерженный и встревоженный Скрипач сидел напротив, деваться некуда.

И Берта решилась.

— В общем, мы сдаем считки, — стала объяснять она. — Свои. По тем событиям, которые группе кажутся ключевыми и важными. Если я правильно поняла Томанова, то у нашей семьи тоже есть какие-то внутренние циклы развития, и они сейчас ищут закономерности.

— И каким образом вы сдаете эти считки? — ледяным голосом поинтересовался Скрипач, который уже всё понял.

— По-разному. Иногда это воздействие, иногда…

— Химия, — подсказал Скрипач.

— Да. Кое-что удается достаточно подробно вспомнить самостоятельно, но чаще всего это не устраивает группу, и…

— Можешь не продолжать, — Скрипач со злостью оскалился. — В общем… когда ты последний раз что-то сдавала?

— Вчера.

— Значит, это действительно был последний раз. Потому что еще что-то сдавать в этих режимах ты будешь только через мой труп. Господи, но почему ты молчала про это всё?! — в голосе Скрипача звучало ожесточение и отчаяние. — Берта, ты же взрослая и умная девочка!.. Зачем?!

— Мы с Джесс это делали с одной-единственной целью, — голос Берты стал холодным и отстраненным. — Для того чтобы хоть какое-то время не трогали вас. Чтобы оставили в покое.

— Не обязательно за покой платить такую цену, — возразил Скрипач. — Он того не стоит.

— Я имела в виду работу в госпитале.

— Да понятно. Но поверь, маленькая, я бы нашел способ их послать так, чтобы они отвязались на три месяца, и…

— Всё, идем, — Берта поднялась с узенькой лавки. — Сейчас зона откроется.

***

Палата, в которой лежал Ри, оказалась поистине роскошной. Она располагалась в так называемом командирском крыле, на втором этаже; окна, целых три, выходили в больничный сад. Скрипач поневоле на секунду замер на пороге палаты — его поразило удивительно красивый пейзаж за окном. Свинцово-серое небо, несколько ярких до слёз в глазах солнечных промоин, и — контрастом небу — желтый клен, листва с которого еще не успела облететь.

— Вот это да, — пробормотал он едва слышно.

Палата оказалась просто огромной, не меньше двадцати пяти метров, и оснащалась (опытный Скрипач тут же понял) аппаратурой седьмого и восьмого уровней. Шикарный диагностический модуль-полиморф, деление на рабочие зоны не круговое, а с приоритетными секторами, причем один желтый, как успел заметить Скрипач, подходил вплотную к кровати, которую кроватью язык не поворачивался назвать. Даже им, даже на «Альтее», не полагалось ничего похожего… да какое, к черту, «на «Альтее»! Ни в бытность свою агентами, ни позже, они подобного и в глаза не видели. Меняя специальность, видели — но, разумеется, не вживую. Чисто теоретически, во время обучающего курса.

— Здорово, — одобрил Скрипач. — Джесс, привет! Можно к вам?

— Подожди, — попросила Джессика, которая сейчас стояла с одним из врачей в желтом секторе. — Родной, минутку, я сейчас.

В красной зоне находилось два врача, и Скрипач тут же понял: в ближайшее время постоять рядом, в желтой зоне, не получится. Он оказался прав. Через минуту Джессика подошла к ним и тут же сказала:

— Велели пока подождать. Рыжий, привет. Как же я соскучилась.

Скрипач обнял её, прижал к себе.

— Сестрёнка, прости, что раньше не приехал, — прошептал он со всем раскаянием, на которое был в тот момент способен. — Если сможешь, прости…

— Ну что ты, что ты, — едва слышно сказала Джессика в ответ. — Рыжий, не надо… я же понимаю…

— Всё никак не придумаю способ разорваться на части, — признался Скрипач.

— Типун тебе на язык, — шепнула Джессика. — Уже разорвались тут… некоторые…

— Что делают сейчас? — Скрипач отстранился от Джессики, посмотрел на Ри — и тут же отвел взгляд. — Карта?

— Да, — кивнула Джессика в ответ. — Уже вторая неделя пошла. Говорят, что еще месяц предстоит работать, как минимум. Может быть, и больше.

Скрипач кивнул. Еще до поездки Илья в подробностях рассказал им о плане и методах, которые были выбраны для Ри, и Скрипач, пожалуй, знал даже больше, чем Джессика. Группа, которая в данный момент вела Ри, составляла «карту разрушения связей» и моделировала тот участок мозга, который предстояло восстановить. Затея (с общепринятой точки зрения) выглядела абсолютнейшим безумием и авантюрой. В подобных случаях утраченный участок протезировался совершенно другими способами, которых было множество, и через непродолжительный срок разумное существо могло, как минимум, себя обслуживать, а потом, постепенно, восстанавливалось полностью. Да, с частичной утратой личности. Зачастую — с травматической амнезией. С какими-то изменениями, которые были неизбежны. В редких случаях восстановление оказывалось практически полным. Но — это Илья в разговоре подчеркнул особо — никому и никогда не приходилось воссоздавать полную и абсолютно точную клеточную копию утраченного участка. В этом нет смысла. Во всех случаях — в этом просто нет смысла. Это несоразмерно дорого, это долго, это рискованно. В этом нет необходимости для разумного, которого лечат.

Но не в случае Ри.

— Джесс, как он — в общем и целом? — спросил Скрипач.

— Судя по тому, что мы видим, нас уже начал узнавать, — Джесс улыбнулась. — Ромку, Настю, Берту, меня узнает вообще без проблем. С врачами путаемся, — она слабо усмехнулась. — Видимо, их слишком много.

— Узнает, узнает, — подтвердила Берта. — Джесс подходит, так каждый раз шквал эмоций. Ромка — то же самое. Нам с Настей достается поменьше.

— Я ему читать начала по вечерам. Мне кажется, ему нравится. Правда, долго не почитаешь, потому что с ним работают почти постоянно, — Джесс поскучнела. — Минут по десять-пятнадцать получается.

— Здорово, — одобрил Скрипач. — Нет, правда, Джесс, это здорово. Я пока не увидел, не верил, что есть такие подвижки… думал, что тебя и Берту успокаивают… теперь вижу, что ошибался. Как же я люблю так ошибаться.

— Может, ты и Ита хоть немного успокоишь, — подсказала Берта. — Он до сих пор уверен, что тут всё хуже некуда.

— Попробую, — кивнул Скрипач. — Джесс, спроси врачей, можно ли будет подойти сегодня, или лучше подождать другого раза?

— Рыжий, прости, но мне кажется, что лучше в другой раз, — вздохнула Джессика. — Неудачно ты приехал. Ребят нет, у Ри сменная группа из внешки новая работает. Слушай, может быть, вы на днях еще раз выбраться сумеете? С Киром, или с Фэбом. Мы по вам скучаем, очень.

— Мы тоже, — Скрипач опустил голову. — Черти что. Да, действительно, приехал неудачно. Да и вообще день так себе получается. На Берту вон наорали в подъезде, думал, прибью эту тварь, и…

— Опять консьержка? — поинтересовалась проницательная Джессика.

— А кто ж еще, — развела руками Берта. — Лифт, видите ли, побелкой засыпали.

— И завтра еще засыплем, — пообещал Скрипач. — Джесс, у Ри завтра та же группа, да?

— Нет, завтра отдыхаем как раз.

— Вот мы втроем и приедем, — пообещал Скрипач. — С Киром и с Фэбом. И кухню в порядок приведем, и со всеми пообщаемся.

— Это было бы хорошо, — Джессика слабо улыбнулась. — Как там у вас дела?

— Да никак, — Скрипач дернул плечом. — К операции готовят, ничего интересного. Настроение у всех… соответствующее. Средней паршивости.

— Надо как-то держаться, не раскисать, — Джессика коротко глянула на Скрипача. — Сам понимаешь.

— Никто не раскисает, — твердо ответил тот. — Просто ты же знаешь Ита. Он для себя что-то решил. Что-то, что с его точки зрения даже обсуждению не подлежит. И ведет себя сама понимаешь как. Сегодня с самого утра весь мозг мне вынес. И не только мне.

— Не злись, — попросила Джессика. — Ему тяжело, вот он и…

— Он идиот, — емко констатировал Скрипач. — И зануда. И достал.

— Ему тяжело, — повторила Джессика. — Наверное, даже тяжелее, чем Ри. Потому что Ри сейчас где-то очень далеко… от всего, что с ним происходит. А Ит — нет.

— Тебе страшно? — шепотом спросил Скрипач.

— Первые дни было страшно, — Джессика опустила голову. — От бессилия. От того, что я видела. От его лица, от того, как он выглядел. Потом… я привыкла, и поняла, что надо просто ждать. Всё будет как раньше. Надо ждать.

— Не будет всё как раньше, — Скрипач понурился. — То есть не так, я неправильно сказал. Жизнь, она всё равно продолжается. Они оба… ну да, восстановятся, наверное, но в любом случае — ничего уже не будет прежним. Мы словно вышли на какой-то другой уровень. Понимаешь?

— Чувствую, — улыбнулась Джессика. — Но еще не вышли. Только выходим.

— И ты думаешь, это возможно сделать без крови?..

— А что, крови было еще недостаточно?

Скрипач не ответил. Отвернулся, снова посмотрел на Ри — сейчас рядом с тем стояли уже четверо врачей, и лица друга было не видно. Но Скрипачу с лихвой хватило самого первого взгляда, чтобы понять: находиться рядом с этим роскошным модулем-полиморфом и тем, кто в нем лежит, он сможет, только собрав всю волю в кулак. Чтобы ничем себя не выдать.

— Достаточно, — еле слышно ответил Скрипач. — Крови было достаточно. Но, боюсь, что будет еще…

***

В филиал института они шли в молчании. Берта несколько раз пыталась заговорить со Скрипачом, но тот лишь отворачивался — отстань, мол, не сейчас — и она сдалась. Не хочет говорить, не может? Ну и не надо. Потом.

Снова начался дождь, уже не такой слабый, как был утром, а серьезный. Берта вытащила зонтик, но толку от этого зонтика было чуть больше, чем ничего. К тому же зонтик не позволял идти быстро. В результате они тащились нога за ногу больше чем полчаса, когда как дойти от госпиталя до института можно было, по слова Берты, минут за двадцать.

Филиал располагался в низком одноэтажном здании, притаившемся во дворах неподалеку от улицы Большие Каменщики. В холле, пустом и гулком, они первым делом сложили заупрямившийся зонт, потом сняли куртки — Берта объяснила, что гардероба нет, и что куртки потом можно будет повесить в кабинете.

Скрипач огляделся. Помимо воли у него сейчас включались прежние рабочие навыки, и он тут же оценил здание и находящихся в нем людей с точки зрения агента. Так… работает тут, судя по смеси запахов, человек двадцать, не больше; многие часто бывают во внешке; все без исключения — люди, ни рауф, ни когни тут отродясь не бывали; в здании не кормят, значит, есть ходят куда-то на улицу, может быть, в столовую; помещение эти люди заняли недавно, до этого тут располагалась какая-то контора…

— Пойдем, — позвала Берта. — Рыжий, идем, у нас времени мало. Ты ведь хотел вернуться пораньше.

Скрипач кивнул.

— Иду, — отозвался он. — Интересно…

— Что интересно? — не поняла Берта.

— Запах, — Скрипач поморщился. — Нечто знакомое.

— Да? — Берта удивилась. — И что же?

— Площадки, мертвечина, — неохотно ответил Скрипач. — Они ведь ездят на площадки, так?

— Ездят, — недоуменно ответила Берта. — Но…

— Потом, — Скрипач тряхнул головой, словно отгоняя какие-то неприятные мысли. — Всё потом. Сейчас другое.

Федор Васильевич встретил их в кабинете, расположенном в дальней части неширокого коридора. Кабинет этот до недавнего времени принадлежал какому-то мелкому начальству — об этом говорила обитая бордовым дерматином дверь с потускневшей латунной ручкой, все прочие двери в коридоре были деревянными. В кабинете стоял сильно потасканный конторский стол и пара древних венских стульев, оставшихся, видимо, от прежнего владельца. Прочая же обстановка принадлежала уже владельцу новому. Скрипач с удивлением понял, что Томанов успел оборудовать свой кабинет по самому высшему разряду, возможному для Терры-ноль.

Шикарный симбиотический диван у стены. Вместо окна — завеса, причем не простая, такими же завесами частенько пользовались медики. На стене — несколько секций блоков памяти повышенной емкости, которые выглядят как тонкие светящиеся линии, проходящие от пола до потолка, и для непосвященного выглядят, как элемент декора. Скрипач только присвистнул — он-то знал, сколько стоит такой декор. Над столом парили одновременно три визуала, два в привате, один открытый.

— Добрый день, Берта, — Томанов поднялся из-за стола. Все три визуала мгновенно свернулись. — Привет, Скрипач. Что-то вы долго.

— Ну, это немудрено, — в голосе Скрипача зазвучал легко различимый холод. — Знаете, Федор Васильевич, уставшей и не очень здоровой женщине трудно быстро идти под таким дождем. Вы уж нас простите.

— Скрипач, сейчас не время ехидничать, — нахмурился Томанов.

— Правда? — Скрипач сделал удивленное лицо. — Да ну? А вот мне кажется, что поехидничать будет в самый раз.

— Рыжий, не надо, — попросила Берта — точно так же, как утром просила не ругаться с консьержкой. — Я тебя очень прошу, не надо…

— Нет, надо! — рявкнул Скрипач, высвобождая локоть, за который Берта попыталась его схватить. — Надо, вашу мать! Вы издеваетесь, да? Если вы намерены и дальше продолжать в том же духе, так лучше отдайте нас всех обратно Официальной! Хоть бегать никуда не придется!..

— Не ори на меня! — гаркнул Томанов. Берта попятилась к двери — она знала, что Томанов переходит на «ты» только тогда, когда крайне разражен и рассержен. — Заткнись и сядь!

— И не подумаю! — рявкнул в ответ Скрипач. — Какого хрена, Федор Васильевич, а?! Какого лысого хрена вы не перевели Ита в Бурденко?! Расой не вышел или статусом?! Какого хрена наша жена бегает, как собачка, туда и сюда, за день по восемьдесят километров наматывая, и тратя по четыре часа только на дорогу, а вы ее еще и торопить вздумали и упрекать, что опоздала?! Какого…

— Такого, что мне дали вывезти только Ри!!! — заорал в ответ Томанов. — Только одного! Да, мне предоставили выбор, и я…

— И вы, конечно, выбрали того, кто с вашей точки зрения лучше, — горько закончил за него Скрипач.

— О, да, он лучше, — саркастически рассмеялся Томанов. — Он гораздо лучше!.. Спившийся человек, лишенный половины мозга.

— А то вы за нами не следили, и не знали, что он давным-давно не пьет, что вернулась Джессика, и что у него растет сын!

— Знал, — Томанов тяжело вздохнул. — Ладно, Скрипач. Вы правы. Я действительно выбрал Ри… из-за того, что я знаю, кто такой Ри. И на что он способен.

— Спасибо за откровенность. Бертик, я тебя подожду в коридоре, — попросил Скрипач. — Давай недолго, хорошо? Отдай документы, и поехали отсюда.

— Рыжий…

— Уже очень много лет рыжий. Клоун. Дебил. Точнее, нас два дебила, да? — Скрипач, склонив голову к плечу, неподвижно смотрел на Томанова. — Разменные карты. Не говорите глупости, Федор Васильевич. И не лгите. Мне тошно вас слушать. Вы могли перевести двоих, но перевели только… того, кто был выгоднее для вас. На Ита вы просто забили. Или у вас не хватило времени. Ведь так?

— Да, я был вынужден уехать, — Томанов отвернулся. Подошел к окну — завеса тут же стала прозрачной. Упругие дождевые струи наталкивались на силовое поле и разлетались водяной пылью. — Боюсь, что вы не захотите слушать мои объяснения, почему и куда я уезжал. Для вас это значения не имеет.

— Да, не имеет, — кивнул Скрипач. — И для Ита не имеет. Для меня сейчас имеет значение лишь одно — вытащив Ри, Ита вы просто бросили погибать. Великолепно зная, что выжить там невозможно.

— Скрипач…

— Я не закончил. Потерпите еще минуту, прежде чем начнете рассказывать пустым стенам, куда и зачем вы ездили, и оправдываться перед ними. Значит, так. Никаких считок ни моя жена, ни Джессика больше сдавать не будут. Если потребуется, подъеду я, и сдам всё сам — но не раньше, чем Ит пройдет все этапы вмешательства…

— Скрипач, да послушайте же…

— Значит, полтора месяца вы переживете без считок. Дальше. Денег просить я, разумеется, не буду, но вы, как я полагаю, хорошо знали, что сотворили с нашим жильем, и никак этому не препятствовали. Дело ваше, бесспорно. И ситуация к вам отношения не имеет. Но! Когда вы начнете работать с обеими женщинами, извольте предоставить им на рабочие дни возможность нормального ночлега.

— Рыжий, у Джессики и детей есть квартира! — в голосе Берты звучало отчаяние. — Подожди, не надо, прошу тебя! Сядь, ради Бога, помолчи, и послушай!!! Я…

— Это ты помолчи, — приказал Скрипач. — Извини, но так надо.

— Что-то еще? — поинтересовался Томанов, садясь за стол.

— Да. Я требую, чтобы Ита перевели. Сейчас. До операций. И чтобы эти операции делались в нормальных условиях.

— Чем плох тот госпиталь?

— Вы там были? — голос Скрипача упал до едва различимого шепота. — Сорок километров от города. Заброшенная территория. С этого здания кирпичи на головы людям падают. Он лежит сейчас по сути дела в бывшем гостиничном номере — с такими травмами! Бригады будут работать на операциях в холле!.. Если вы этого не сделаете — а я больше чем уверен, что не сделаете — я до конца дней своих не забуду, что мы для вас не более чем мусор. Учтите, у отбросов своя логика. И я вам про это напомню. При первом же удобном случае. Боюсь, напоминание станет для вас неприятным сюрпризом.

— Скрипач, вы сошли с ума, — Федор Васильевич устало вздохнул. — Винить вас в этом было бы глупо. Любой от такого свихнется… Вы же понимаете, что перевести кого бы то ни было куда бы то ни было я не могу. Это вне моих полномочий. И даже если я буду пробовать что-то предпринять, ваши же коллеги никогда не позволят его куда-то переводить на этом этапе лечения.

— Ну кто бы сомневался, что вы сумеете выкрутиться, — Скрипач усмехнулся. — Я вот — ни секунды. Браво. Очень изящно. А оказался он в этом госпитале…

— Потому что его не взял никакой другой! Насколько я знаю, переговоры шли при вашем непосредственном участии, — Томанов тяжелым взглядом посмотрел на Скрипача. — Вы сами подавали запросы.

— Да, подавал, — кивнул Скрипач. — Стоя рядом с 1/13. Знаете, что это такое? Агония. Но с того момента прошло уже больше двух месяцев, если вы не заметили. Ладно, Федор Васильевич. Разговор я считаю оконченным. Все точки над «и» поставлены, все выводы сделаны. Перевода я буду добиваться сам, начну сегодня же. Теперь далее. Что потребует непосредственно от меня ваша богадельня?

— Ничего, — неприязненно ответил Томанов. — При таких вводных — ничего. На этом этапе. Потом… подумаю. Спасибо за урок, кстати.

— За какой урок? — неприязненно произнес Скрипач.

— За тот, который вы мне сейчас преподали.

— И в чем же суть этого урока? — рыжий прищурился.

— В том, что не следует помогать тем, кто не способен адекватно воспринять ни помощь, ни потраченные на её оказание усилия. Вы хотели идти? Идите, Скрипач. И вы, Берта, идите тоже. Увидимся… как только позволят обстоятельства. Которые, как я сейчас вижу, у вас несколько изменились.

— Господи… — Берта стояла посреди кабинета, прижав кулаки к груди. — Да что же это такое… Взрослые мужчины, а ведете себя, как два маленьких ребенка! Рыжий, сядь! Сядь, я сказала!!! И замолчи уже ради всего святого. Федор Васильевич, вы просто не понимаете, о чем он говорит!

— Я отлично понял, и со слухом у меня всё в порядке, — отозвался Томанов.

— Вы действительно не были в «Полях», а «Поля» на самом деле помойка по сравнению с Бурденко, — голос Берты дрожал. — Это так. Но сейчас это неважно, потому что вы не правы оба. И ты, рыжий — потому, что сделал слишком поспешные выводы. И вы, Федор Васильевич — потому что слушаете и принимаете всерьез то, о чем он, — кивок в сторону Скрипача, — говорит. Успокойтесь, оба. Пожалуйста!..

— Я, собственно, и не волновался, — неприязненно заметил Томанов. — Если вы не заметили…

— Тогда объясните Скрипачу, что это ваша группа работала над тем, чтобы нас всех освободили. Что вы тогда были спешно вызваны во внешку Маден, которая предоставила ряд свидетельств, которые нас оправдали. Что вы не пропустили ни одного судебного заседания, и добились того, чтобы суд шел в открытом режиме, а не в закрытом, как планировалось изначально. Объясните, не сидите просто так!

— Как я могу объяснить, если он орет, не прекращая? — резонно поинтересовался Федор Васильевич. — Скрипач, вы же никого, кроме себя, не слышите. И слышать не хотите.

— То, что сказала Берта — правда? — Скрипач поднял голову. — Это на самом деле так?

— Да, это так, — кивнул Томанов. — Но отчасти вы тоже правы. Я действительно был поставлен перед выбором, и выбрал Ри. Вы думаете, я не чувствую себя виноватым перед вами и перед Итом? Чувствую. Но я ничего не мог поделать! Я отсутствовал почти три недели, а когда вернулся… в общем, мне сказали, что из комы он вышел, но перевозить его нельзя, потому что он на аппаратном дыхании, у него пневмония, и он не перенесет дорогу.

— И вы поверили? — Скрипач тяжело вздохнул.

— Я не врач, — развел руками Федор Васильевич. — В больницу меня не пускали. Я не думал, что там всё… настолько плохо.

— То есть вы думали, что там всё нормально? — горько спросил Скрипач. — В тюремной больнице? Вам самому не смешно?.. Богадельню в Домодедово вы тоже успели позабыть?

— Рыжий, он действительно понятия не имел о том, что там происходило, — Берта подошла к Скрипачу, взяла его за руку. — Родной, я очень тебя прошу — не надо. Не надо сейчас.

— Я просто хочу, чтобы для всех… для нас… были всё-таки равные условия, — Скрипач говорил, опустив голову, с трудом подбирая слова. — Я отдаю себе отчет в том, что Ит и Ри в ваших глазах — величины, конечно, несравнимые…

— Скрипач…

— Еще минуту, пожалуйста. Я уже почти закончил. Так вот, величины действительно несравнимые. Для вас, Федор Васильевич. А для меня… последние годы мы вчетвером работали в госпитале, а Ри занимался тем, что возил раненых. И разница между нами несколько подстерлась. Поэтому… я всё равно буду настаивать на том, чтобы Ита немедленно перевели туда, где условия лучше, и…

Он не договорил. Горло сдавило спазмом, он поперхнулся, закашлялся. В ушах зазвенело. Берта всё еще держала его за руку, и Скрипач сейчас вцепился в эту руку, как утопающий — в спасательный круг. Берта испуганно вскрикнула: пальцы у Скрипача были железные.

— Федор Васильевич, дайте, пожалуйста, воды, — попросила она. — Рыжий, успокойся. Если ты не соберешься, мы не доедем обратно. Ты слышишь?

— Слышу… прости… — Скрипач тяжело поднялся со стула. — Я лучше подожду на улице… Извините, Федор Васильевич, я действительно… немного не в состоянии сейчас разговаривать.

Он медленно вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Томанов помолчал с минуту, затем провел пальцем по выскочившему перед ним визуалу — включил акустическую защиту, догадалась Берта.

— Ну и дела, — протянул Томанов. — То есть я знал, что всё плохо, но, оказывается… Господи…

— Федор Васильевич, я тоже пойду, пожалуй, — Берта посмотрела на дверь. — Вы же видите.

— Вижу. Вот что, — Томанов решительно хлопнул по столу ладонью. — На полтора месяца исследования прекращаем. По крайней мере, с вами. С Джессикой — по обстоятельствам, как получится. Вы завтра что планируете делать?

— Поедем в Москву. Навестить Ри, убрать в квартире. Поедем втроем, если вы об этом. Фэбу сейчас еще хуже, чем Скрипачу.

— Вы справки привезли?

— Да, — Берта полезла в сумку, вытащила помятый конверт. — Какого числа нам нужно будет отмечаться?

— Завтра узнаю, но, кажется, двадцать второго… ага, хорошо, всё правильно, — Томанов скользнул по бумагам рассеянным взглядом. — Берта, возьмите, — он вытащил из кармана сложенную пополам десятирублевку. — Возьмите, я сказал. Хотя бы еды нормальной купите. И… еще момент. Может быть, не стоит завтра вести к Ри всех троих? Если Скрипач до такой степени неадекватен, то что могут устроить остальные?

— С остальными всё нормально, — заверила Берта. — Рыжий просто очень тяжело переживает ситуацию, он не в счет. Кир уже был у Ри, и ему ни одной подобной мысли в голову не пришло. Так что…

— Ладно. Идите, Берта, а то мне как-то неспокойно, что он там один, — Томанов отвернулся. — На счет перевода я, конечно, поговорю.

— Можете не стараться, — Берта хмыкнула. — Я уже говорила месяц назад. Сказали, что это рискованно и нецелесообразно. Ну да, наша часть семьи в некотором роде второго сорта, я знаю. Ничего, справимся. Покатаюсь на катере. Я уже привыкла.

— И вы туда же? — с тоской спросил Томанов. — Ну, тогда я вынужден признать, что у официалки всё отлично получилось. И что крайнего нашли — удачнее не придумаешь.

— Я не считаю вас крайним. Скорее, индикатором. Или, если угодно, ситом, — Берта встала, улыбнулась. — Что-то в сите задерживается, что-то проходит сквозь ячейки. Всё правильно. Это жизнь. Так и должно быть.

Томанов молча смотрел на нее, ожидая продолжения. Но Берта ничего больше не сказала. Подняла с пола сумку, и молча вышла, плотно закрыв за собой дверь.

***

На обратной дороге им повезло — очень удачно сели, в каюте, под крышей, в сухом углу. Когда катер отвалил от пристани, Берта вытащила из сумки коробку с рационом, открыла, и протянула Скрипачу.

— Ешь, — приказала она.

— Не хочется, — Скрипач покосился на коробку с явной неприязнью.

— Ну, тогда я поем, — Берта, кажется, рассердилась. — Ты не против?

Скрипач пожал плечами и отвернулся. Берта принялась орудовать ложкой — сначала съела половину мяса с овощами, затем половину желе с кусочками какого-то незнакомого фрукта, потом — половину сладкой пасты, немного напоминающей шоколадную. Прямоугольную серую булочку она тоже разломила пополам, и принялась жевать свой кусочек. Булочки эти она не очень любила (на её взгляд в Санкт-Рене были какие-то странные представления о хлебе), но сейчас Берта шла на принцип, поэтому с булочкой расправилась в два счета.

— Ну, и? — поинтересовалась Берта, ставя коробку рядом с собой. — Так и будешь молчать?

— А что говорить? — Скрипач, наконец, повернулся к ней. — Всё ясно.

— Что планируешь делать?

— Пойду сейчас к Андрею, разговаривать. Подам запрос в Бурденко.

— Сам? — полюбопытствовала Берта, незаметно придвигая коробку с едой поближе к Скрипачу. Тот никак не отреагировал.

— Не сам, куда мне самому. Статус низкий. Через Фэба, видимо. Или через Илью.

— А если они откажутся? — справедливо поинтересовалась Берта.

— Тогда они — суки, — пожал плечами Скрипач. — Тогда сам. Не знаю как, но сам. Кроме Ильи и Фэба есть еще масса народу. Кто-нибудь да согласится.

— А если нет?

— Ну что ты заладила — «а если, а если»? — рассердился Скрипач. — Понятное дело, что восторга они от этого не испытают. Но у меня другого выхода нет.

— Рыжий, если серьезно — зачем? — Берта нахмурилась. — Ты ведь отлично понимаешь, что не согласятся, и что это бессмысленно.

— Да? — Скрипач улыбнулся. — Бессмысленно? Хотя бы попробовать определить его в место с человеческими условиями — бессмысленно? Здорово. От Томанова набралась?

— Вот что, — Берта разозлилась. — Во-первых, ешь. Ешь, сказала! Во-вторых, пока ты ешь, я на пальцах объясню тебе, доктору, почему они ни на какие переводы не согласятся…

— Не надо ничего объяснять, я и так всё знаю, — Скрипач, наконец, взял в руки коробку и запустил ложку в контейнер. — Скажут, что начали работу здесь, что блоки регенерации работают здесь, что по договору эндопротезы пойдут в «Поля», и так далее.

— И что ты собираешься им на это возразить? — прищурилась Берта.

— Да ничего. Я просто перережу себе горло у них на глазах, если они откажутся, — спокойно ответил Скрипач, продолжая ковыряться в отделении с овощами. — Это не угроза и не детский сад, Бертик. Ты меня знаешь. Я — товарищ последовательный. Сказал, значит, сделаю.

— Идиот, — емко констатировала Берта. — Спасибо тебе большое. Чтобы вместо одного у меня было два инвалида, да? Ты этого хочешь добиться?

— Нет, не этого, — отрицательно покачал головой Скрипач. Подцепил кусочек желе, отправил в рот. — Я хочу добиться перевода. Во что бы то ни стало. Хочу добиться нормальной палаты, а не клетушки размером со спичечный коробок. И не надо меня шантажировать, пожалуйста.

— Это не я, это ты шантажируешь. Причем почему-то меня, — заметила Берта. — Я-то тебе что сделала?

— Охотно объясню. Во-первых, ты молчала.

— О том, какие условия в Бурденко?

— Да. Во-вторых, ты сейчас почему-то на их стороне, а не на моей.

— Ты сам всё отлично понимаешь, и…

— И чего? Бертик, как хочешь. Вот ей Богу, как хочешь, но я буду делать то, что считаю нужным, а не то, что диктует какой-то придурошный здравый смысл. Замазку будешь?

— Чего буду? — не поняла Берта.

— Замазку, — рыжий ткнул ложкой в отделение с пастой. — Мы её в «Вереске» так называли. Она вкусная и калорийная просто до ужаса. Ешь, маленькая. Поправляться тебе действительно надо.

— Сил моих на тебя нету, — пожаловалась Берта. Отобрала у Скрипача ложку. — Ты ведь понимаешь, что впустую потратишь время.

— Не-а, не понимаю, — безмятежно отозвался Скрипач. — Или — или. Или Ит окажется в Бурденко, или я наложу на себя руки.

— А ты Ита спросить не хочешь?

— Нет, не хочу. Потому что знаю, что он ответит. Что ему всё равно. Ну так вот, маленькая. Ему, может, и всё равно. Мне нет. А теперь доедай замазку, и пошли искать воду. На пару чашек чая эта коробочка еще вполне способна. Заряда точно хватит.

***

То, что происходит нечто из ряда вон выходящее, они поняли еще тогда, когда катер только подваливал к причалу. Скрипач привстал, Берта тоже — зрелище оказалось завораживающее.

Госпиталь сиял огнями, как новогодняя елка. К нему подходили блоки, светящиеся в ноябрьской темноте, как фантастические огромные глубоководные рыбы. Блоки швартовались к стенам, замирали, а потом отходили прочь, растворяясь в подступающей мгле. Все верхние этажи были непривычно ярко освещены, свет горел даже там, где его отродясь не бывало — например, в холлах восьмого и девятого, в них (Скрипач это знал точно) находились резервные энергетические накопители, которые подключать никто в ближайшее время точно не собирался. Зрелище было поразительным — темный речной берег, ни одного огня, и световая феерия вокруг одинокого здания.

— Что там такое? — с тревогой спросила Берта.

— Понятия не имею, — отозвался Скрипач.

По узкой дорожке они едва ли не бегом поднялись наверх — Скрипач впереди, Берта следом — и направились к госпиталю. На подходах к крыльцу они увидели Дослава, который скорым шагом шел им навстречу.

— В вошегонку, быстро, — распорядился он. — Бегом!

— Что случилось? — Скрипач остановился.

— Илья расскажет. Быстро, я сказал. Где вас носило столько времени?

— В городе… Черт, да что такое-то?! — Скрипач с всё нарастающей тревогой смотрел на Дослава. — Объясни!

— Сказал же, Илья объяснит, — рявкнул тот. — Времени нет.

В вошегонке они положенные десять минут пытались понять, что же всё-таки происходит, но так ни до чего и не додумались.

— Рыжий, что там эти блоки делали? — недоуменно спросила Берта.

— Это… чушь какая-то. Не знаю. Доставляли раненых? — Скрипач задумался. — Столько сразу? Ничего не понимаю. Да нет, не доставляли. Ты заметила, куда они подходили?

— Ну да. К шестому и пятому этажам, там…

— Там послеоперационные и палаты. Зачем они туда?

— Не знаю.

— Вот я тоже не знаю. Черт, что ж так долго-то, — раздраженно сказал Скрипач, вставая. — Малыш, давай переодеваться.

— Так вроде рано еще.

— Нормально, две минуты осталось, — Скрипач потащил через голову рубашку. — Помочь комбез подогнать?

— Справлюсь, — Берта расстегивала пуговицы на кофточке. — Рыжий, мне что-то не по себе.

— Это ты очень мягко сказала, — проворчал Скрипач. — Давай быстрее.

Минутой позже вошегонка, наконец, открылась, и они вышли в совершенно пустой коридор седьмого этажа.

— Ну и где все? — Скрипач заозирался. — Сейчас гляну…

Внутригоспитальной сетью им пользоваться разрешили, поэтому Скрипач вывел визуал и кинул вызов Киру — это показалось ему в тот момент наиболее приемлемым вариантом.

Кир ответил тут же. Причем по голосовой связи. Это в госпитале, мягко говоря, не приветствовалось.

— Идите в южное крыло, — приказал он, даже не поздоровавшись. — Рыжий, учти, тебе сейчас вломят так, что мало не покажется.

— Но…

— Бегом!

***

— В чем дело? — Скрипач стоял напротив Ильи. Тот буравил его таким взглядом, что Скрипачу сделалось жутко. — Что происходит?

Илья молча сделал шаг вперед, схватил Скрипача за плечи и швырнул к стене. Берта, стоящая рядом, испуганно вскрикнула, попыталась вцепиться Илье в локоть, но в этот момент в холл вошел Кир, и успел перехватить её за руку.

— Маленькая, не надо, — попросил он. — Сейчас Илья немножко позверствует и успокоится…

— Илья, в чем дело? — Скрипач всё еще ничего не понимал. — Ты объяснишь, наконец?!

— Нет, это ты мне объясни, в чем дело и что происходит, — приказал Илья. Еще раз зло тряхнул Скрипача за ворот комбеза, потом отпустил, отступил на шаг. — Полтора часа назад пришел приказ, час назад — сюда привезли комплекс седьмого уровня. При комплексе было сообщение. Читай.

В воздухе перед носом Скрипача повисли строки.

«Это максимум, который я сумел сделать. В переводе они отказали. Комплекс выделили на месяц, к сожалению, на больший срок договориться не вышло. Понимаю, что верить мне у вас нет оснований, но мне действительно очень стыдно за своё бездействие и за то, что получилось в результате. Надеюсь, следующая наша встреча будет лучше сегодняшней. С надеждой на восстановление былой дружбы. Т.»

— Какой комплекс? — спросил ничего еще не понимающий Скрипач.

— Такой комплекс! Семерка высокой градации!.. Неделя на доращивание, потом две на все операции, потом неделя на реабилитацию! Ты смерти нашей хочешь, а? Был нормальный план, шли по этому плану, всё было спокойно! А теперь что?! Восемьдесят процентов раненых за час перевести в разные места — это вообще как, по-твоему?! Этот комплекс жрет столько энергии, что сейчас дополнительные блоки подключают, госпиталь этот месяц будет работать вообще без резерва! Рыжий, ты хотя бы иногда думаешь, что ты делаешь?!

— Я ничего не делал, — Скрипач был растерян. — Просто… мы поговорили с Томановым… я… я сорвался, накричал на него… потом мы… всё было нормально вроде бы… мы просто уехали… Берта, скажи ты, — попросил он. — Ты же сама говорила, что ни я, ни Федор Васильевич… мы оба были неправы, и поэтому… у меня и в мыслях не было подобного…

— Томанов посмотрел на тебя, и, как мне кажется, решил, что сейчас любые средства хороши, — Берта старалась говорить спокойно, но видно было, что её трясет. — Ну и вот… вот так. Если вспомнить, о чем мы с тобой говорили по дороге…

— По дороге мы говорили о том, что я буду требовать перевода Ита в Бурденко, — твердо сказал Скрипач.

— Чего? — Илья растерялся. — Зачем?

— Затем, что там нормальные условия. Но про такое я даже не думал.

— Хорошо ты человеку вынес мозг, если он убедил кого-то очень высоко стоящего принять это решение, — проворчал Илья. — Ладно. Месяц нам предстоит — мама, не горюй. Авось прорвемся.

— Илюш, погоди, — попросил Скрипач. — Объясни толком, что за комплекс.

— Слушай, давай не сейчас. Двигайте оба к нему. С ним Фэб сидит, вас ждут. Они, как мне кажется, за это время даже помириться успели, — Илья укоризненно покачал головой. — Ну и заварил ты кашу, рыжий.

***

Фэб действительно находился у Ита, но если бы там был один только Фэб! Народу и в коридоре, и в палате ходило множество: сновали туда-сюда старшие и младшие врачи, у двери стояли три механиста (Скрипач и Берта удивленно переглянулись), еще несколько человек обрабатывали стены в коридоре. Скрипач тут же узнал «среду», и понял, что Илья торопил их не просто так. Максимум полчаса, и начнется работа.

Они вошли в палату. Рядом с комплексом, в котором лежал Ит, сидел Фэб, который держал Ита за руку и что-то тихо говорил. Ит кивал в такт, потом что-то еле слышно переспросил — Фэб отрицательно покачал головой и улыбнулся.

— Берта и рыжий пришли, — сообщил он. — Зря ты волновался.

— Боялся, что они не успеют, — Ит перевел взгляд на вошедших, попытался улыбнуться, но улыбка получилась какая-то кривая и жалкая. — Привет. Маленькая, зачем ты там стоишь?

— Смотрю, — ответила Берта. — Очень давно тебя не видела.

— Видела, — отрицательно покачал головой Ит. — И я тебя видел.

— Но ты спал.

— Я записи смотрел. Почти каждый день. Когда мог.

— Ит, зачем ты так? — безнадежно спросила Берта. — Зачем ты гонишь Фэба, меня? Ведь мы же тебя любим…

— Думаешь, я вас люблю меньше? — горько спросил в ответ Ит. — Вот потом и гоню. Потому что боюсь за вас. Как никогда в жизни не боялся. Маленькая, ты всё равно прости меня, ладно? Если что-то случится, я не хочу… чтобы между нами это всё было. Непонимание, обиды. То, что так надо, не значит, что я не люблю тебя.

— Родной, нет никаких обид, — заверила Берта. — Когда выздоровеешь, и всё объяснишь, хорошо?

Ит усмехнулся.

— Если, — поправил он. — Не «когда», а «если».

— Не накручивай себя, — Фэб снова взял Ита за руку. — Не «если», а именно «когда». Теперь это вопрос решенный.

— Скъ`хара, не превращайся в оптимиста. И на восьмерке умирают, сам знаешь.

В палату быстрым шагом вошел Кир. Окинул оценивающим взглядом всю компанию, хмыкнул. Погрозил Иту пальцем.

— Десять минут осталось, — сообщил он. — Псих, готов?

— Нет, — честно ответил Ит.

— Верю. Но что поделаешь. Так, хорошие мои, заканчиваем прощание славянки, и пошли. Рыжий, тебе велели пока что остаться. Остальные, в том числе я, на выход. Ит, послушай, а? Меня одну секунду послушай. Что ты там придумал себе, я так и не понял, но ты просто знай, что мы тебя все очень любим, и верим, что все получится хорошо. Усёк?

— Усёк, — ответил Ит без тени улыбки. — Ребят, идите, правда. А то припрется Илья, и будет скандал.

— Во, и отсюда уже гонит, — восхитился Кир. — Идем мы, идем. Но следить будем, уж извини…

— Мы рядом, — Фэб встал. — Ит, всё будет хорошо.

Берта подошла к Иту, тоже несколько секунд подержала его за руку.

— Я тебя люблю, — прошептала она.

— И я тебя тоже, — шепнул в ответ Ит.

— Время, — напомнил Кир.

…Когда они вышли, Скрипач сел на освободившееся место рядом с блоком, и с тревогой посмотрел на Ита. Он видел — всё время, пока семья была здесь, в палате, Ит держался из последних сил, чтобы ни дай Бог не показать, что он чувствует на самом деле.

А на самом деле…

— Чего с тобой такое? — спросил Скрипач. — Ты же трясешься весь. Успокойся.

— Рыжий, мне страшно, — Ит говорил едва слышным сиплым шепотом. — Я боюсь.

— Не надо, не бойся, — попросил тот. — Все будет хорошо.

— Нет… я боюсь не проснуться, — у Ита в голосе звучала сейчас настоящая паника. — Рыжий, не уходи… я не хочу… не надо…

— Всё будет хорошо, — повторил Скрипач. Ит смотрел на него с таким ужасом, что Скрипачу сделалось не по себе. — Родной, правда.

— Я не хочу умирать, — Ит сглотнул. — Пожалуйста…

— Успокойся, — попросил Скрипач. — Это отличный комплекс, семерка, так что наоборот, всё будет даже лучше, чем мы думали.

— Господи… вот так, сразу… так быстро… скажи им, что не надо сейчас… хоть десять минут еще…

— Так. Посмотри на меня, — попросил Скрипач. Он уже понял — бороться с этой паникой можно только одним способом. — Я здесь?

— Да, — покорно ответил Ит.

— Уже прогресс. Запоминай. Я — здесь, я никуда не уйду. Буду всё время держать тебя за руку, договорились? — он взял Ита за руку, и пальцы того тут же сжались. — Чувствуешь? Мою руку чувствуешь?

— Чувствую.

— Вот и молодец, — свободной рукой Скрипач погладил Ита по коротким волосам. — Теперь дальше. Когда ты проснешься, я буду точно так же держать тебя за руку. Договорились? Я тебе клянусь, чем хочешь, что ты обязательно проснешься, и я буду рядом. Так легче?

Он видел — приступа паники больше нет, прошел. За адекватность Ита он бы ручаться, конечно, не стал, но сейчас уже можно спокойно вводить в сон, потому что показатели выходят на стабилизацию самостоятельно.

— Ты в это веришь? — спросил Ит еще тише.

— Конечно, — серьезно кивнул Скрипач. — Давай я с тобой еще посижу, пока они не начали. То есть вдвоем посидим, — тут же поправился он. — Как когда-то, давным-давно…

— Когда? — не понял Ит.

— Когда много-много лет назад мы с тобой ехали на большой-большой машине через большое-большое море… помнишь? И тоже сидели. Вдвоем. Очень долго. Почти что вечность.

Ит едва заметно улыбнулся.

— Вот ради этого ты проснись, пожалуйста, — попросил Скрипач. — И про руку я не соврал, учти. Хочешь, записку себе напишешь? Напоминание. Мол, не забыть, рыжий обещал. Или давай я напишу, чтобы тебе не дергаться лишнего. Сейчас в систему забросим, и когда проснешься, пусть она рядом висит. Пойдет?

— Пойдет, — кивнул Ит. — Рыжий, они не сказали, сколько времени… это продлится?

— К Новому году проснешься точно. Может быть, даже раньше, — Скрипач задумался. — Да, как-то так. Три недели примерно. Потом неделя на адаптацию, это уже не во сне. Значит, Новый год встретить точно успеешь. Не переживай, соберись.

— Я очень хочу в это верить. Но не получается, — Ит отвел взгляд. — Наверное, Фэб прав, у меня с головой действительно что-то не то. Никогда в жизни за себя не боялся, а сейчас боюсь. И смерти почему-то боюсь. И боли. Мне кажется, что я всё на свете готов отдать за то, чтобы мне стало спокойно. И не страшно. И…

— Ты просто очень устал, — Скрипач видел, что время, отведенное им на ожидание, заканчивается, и решил, что просто обязан погасить в зародыше вновь нарастающую панику. — Вот увидишь — когда ты проснешься, всё изменится. Клянусь. Всё изменится…

Часть II

Феникс

03

Четыре месяца спустя

Год 11.974

Павел Васильевич сидел за столом в своем кабинете и перелистывал папку с документами по одному из начальных проектов. Папка была старая, листы в ней хрупкие и желтые, чернила в бумагах выцвели, стали бледно-сиреневыми. Долистав где-то до середины, Федор Васильевич захлопнул папку и бросил на центр стола.

Работать не хотелось совершенно.

За окном стоял замечательный майский денек, стало уже совсем тепло; завеса сейчас была выключена, и в кабинет влетали беспрепятственно городские звуки — шум проходящих по улице автомобилей, перекличка судовых гудков с недалекой реки, птичий щебет, и чьи-то веселые голоса, обсуждающие немудрящие дворовые новости. Федор Васильевич расстегнул пуговицу на рубашке, глотнул воды из стоящего на столе пластикового стакана, снова придвинул к себе папку и углубился в чтение.

В дверь деликатно постучали.

— Войдите, — не поднимая глаз от бумаг, произнес Томанов.

В кабинет пошла одна из его помощниц, секретарей Томанов в штате давно не держал.

— Федор Васильевич, недельный отчет, — произнесла она.

— На бумаге или как? — Томанов, наконец, оторвался от папки.

— Как вы просили, на бумаге.

— Отлично. Спасибо, Зинаида. Что-то интересное есть?

— Всё то же самое. С той лишь разницей, что на той неделе Соградо подавал три запроса, а на этой уже девять. Мы за ним едва успеваем. На планете в данный момент работает почти шестьсот мобильных бригад, и очень сложно отслеживать каждую.

— Отчет от Фэба? — Томанов зашуршал листами.

— Пишет, что всё стало хуже, чем было. Но, собственно, он ведь вам и сам про это вчера говорил…

— Одно дело говорил, а другое дело — документы, — наставительно произнес Томанов. — Значит, физическое состояние ухудшилось. Плохо. Очень похожая динамика… в прошлый раз было примерно так же.

— В какой прошлый раз? — удивилась помощница.

— Когда он впервые сюда попал. Много сходных признаков. И на работе настаивал, и очень похожую депрессию выдал. Но тогда для этого были причины, а сейчас причин-то нету… Ладно, это я еще подумаю. Может быть, поможет дочь, если получится её сюда пригласить.

— Маден Соградо? — уточнила Зинаида. Томанов кивнул. — Она подавала прошение на въезд, официальная отказала.

— Где она, ты не в курсе случайно?

— Увы. Мне очень жаль, Федор Васильевич, но я не знаю.

— Не знаешь, не знаешь, — покивал Томанов, продолжая листать отчет. — Так… у Ри дела обстоят неплохо, но о полном восстановлении говорить еще рановато… Ага, вот отчет от ребят. Молодцы, «Эпсы». Отличный госпиталь.

— Мобильная бригада, — поправила дотошная Зинаида. — В Ленинграде они хорошо устроились. Дежурят сутки, потом двое суток отдыхают. Шесть человек, три смены.

Месяц назад, не смотря на возражения Берты и Фэба, Джессика вывезла Ри и детей в Питер. Да, она знала, что с жильем там проблемы, она знала, что будет непросто, но она не любила Москву, и ужасно соскучилась по городу, который стал для неё еще в незапамятные времена родным.

Конечно, отпускать её не хотели. Но Джесс сумела всё устроить так, что было принято решение — да, Ри будет лучше реабилитироваться в привычном и знакомом месте. К тому же Джессика сумела отложить неплохую сумму на ремонт разрушенной квартиры, и сделать этот ремонт она хотела обязательно летом, когда тепло. Пока ремонт спешно делался, они всей семьей жили в госпитале, и за Ри наблюдала мобильная бригада врачей, которую предоставила Санкт-Рена. Малый госпиталь «Эпс» охотно взялся за такую замечательную работу, тем более что работы было не так уж и много, а пациент требовал больше общения, нежели чем ухода. Ри прооперировали еще в январе, операция шла почти шесть суток, и результат превзошел все ожидания. Во-первых, к Ри частично вернулась память. Во-вторых, начали сказочно быстро восстанавливаться двигательные навыки, а частности мелкая моторика. В-третьих, он пытался (и почти всегда успешно) разговаривать и общаться. И, в-четвертых, месяц назад врачи дали заключение, что он практически полностью готов к «подсадке». То есть ему вскоре можно будет вернуть ментальные слепки его памяти, которые остались у искинов «Альтеи» и в памяти «Ветра».

Да, «Ветер» пришел к Орину. Пустым. В феврале по Терре-ноль. Конечно, официальная прошерстила корабль вдоль и поперек, но ничего на нем не нашла. Ни координат Тлена, ни ученых, ни кошек с собакой, ни двух сбежавших Сэфес. Сейчас «Ветер» в полуразобранном виде стоял на базе официалки на Орине, но память его была в целости и сохранности, а это значит, что в скором времени Ри может получить обратно всё, что помнил и знал, за исключением последних часов, проведенных на Тлене.

И кроме старых считок, которые сейчас, к сожалению, были доступны только Гараю.

— Угу… ага… Зина, вот что. Я задержусь, пожалуй, а ты мне Фэба вызови.

— На какое время?

— Давай к половине девятого. Я пока что поужинать схожу на Таганку, хоть проветрюсь немного. Совсем голова дурная. Но была бы она не дурная, после десяти часов чтения архива.

— Не ели бы вы у них, — укоризненно заметила Зинаида. — Это раньше был ресторан хороший, когда дипломатический корпус там столовался, а теперь такая шарашка стала…

— Там вполне нормально кормят, — рассердился Томанов. — Ну не в пельменную же мне идти, Зина!

— Так, может, вам сюда что-нибудь подвезти?

— Издеваешься? Фэб придет. Они и так практически голодают, ты же знаешь. И помочь я им не могу! Помог уже один раз… едва места не лишился. Все, вопрос снят. Ты на сегодня свободна, только Фэба вызови.

***

Фэб пришел точно к назначенному сроку. Томанов знал, что тот никогда не опаздывает, и в который раз удивился — как только успевает? Фэб ведь занят, очень занят. Все дни его расписаны от и до, но если вызываешь вот так, внезапно, он всё равно придет вовремя, чего бы это ни стоило.

К приходу Фэба на столе у Томанова никаких документов уже не было, а стояла пара бутылок ситро и тарелка с нехитрым угощением: десяток пирожков с капустой, пакет с пряниками, и глазированные сырки, которые, как Томанов знал, Фэб очень любит. Угощения было с избытком. Федор Васильевич купил еду по дороге, и намеревался её впоследствии отдать Фэбу. Знал, что у них там делается. За такую помощь его, конечно, не накажут. Подумаешь, отдал остатки перекуса…

— Добрый вечер, — улыбнулся Томанов, когда Фэб вошел в кабинет. — Предлагаю для начала подкрепиться. Садитесь, ешьте. Водички?

— Спасибо, — кивнул в ответ Фэб. — У меня не очень много времени, к сожалению, так что есть я не буду. Что-то срочное?

— И да, и нет, — туманно ответил Федор Васильевич. — Вы все-таки поешьте. Не ужинали, небось?

Фэб отрицательно покачал головой. Покорно взял с тарелки пирожок, откусил половину — пирожки были маленькие. Прожевал, вопросительно поглядел на Томанова.

— Днем, при всех, спрашивать не рискнул, поэтому спрошу сейчас. Как там дела? Вы написали в отчете, что есть ухудшение, но…

— Но без подробностей, — согласился Фэб. Положил недоеденный пирожок на край тарелки. — Да, есть. Упал вес, появились проблемы по крови. Еще месяц в таком режиме, и его снова нужно будет класть в госпиталь, чтобы хотя бы подвести поближе к прежним показателям.

— Почему вес упал?

— Потому что очень плохо ест, — неохотно ответил Фэб. — И снимает поддержку, если Скрипач ставит поддержку.

— Может быть, действительно в госпиталь? — Томанов нахмурился.

— Не хотелось бы. Боюсь надолго отпускать. Тем более что на дренаже и на массажах я хоть что-то могу делать. Если положить, он отвыкнет, и потом меня к себе вообще не подпустит. Мы же не сможем держать его в госпитале вечно.

Томанов покивал, соглашаясь. Вытащил из пакета пряник и принялся вертеть его в руках.

— И как вы только справляетесь… — протянул он. — Устали?

Фэб слабо улыбнулся.

— Я привык, — ответил он. — Ничего страшного.

…Подъем в шесть утра. Вполне можно после небольшого перекуса что-то поделать по дому. К семи — в квартиру к ребятам, потому что массаж занимает час, а делать его нужно обязательно, иначе будет застой, и начнет развиваться отек. Убедить Ита в том, что нужно полгода носить на себе вспомогательный комплекс не удалось, потому что это было неудобно и неприятно, а Иту очень хотелось, чтобы его оставили в покое... неважно, но суть в том, что в семь следовало вытряхнуть из кровати сонного Скрипача, заставить Ита перелечь на стол, и честно работать час. После этого к ребятам заходила Берта, которая приносила завтрак, а потом они втроем отправлялись в институт. Кир уходил в институт раньше, по дороге успевая забежать на почту и сдать казенную сумку. Уже два месяца он по утрам подрабатывал почтальоном, и хорошо, что в своем районе. Дальше — обычный рабочий день с группой, по большей части анализ старых считок и проработка новых, которые время от времени сдавал Скрипач. Он бы сдавал их чаще, но процесс этот изматывал чудовищно, и Фэб настоял на том, чтобы больше двух раз в неделю Скрипача не трогали. После института они возвращались домой, и принимались за то, что Скрипач назвал как-то псевдо-ремонтом. Псевдо — потому что перегородки на месте старых стен они сейчас делали «из подручных материалов», большая часть которых приносилась с окрестных заброшенных из-за войны строек, с которых было украдено практически всё. Что-то дельное они не брали, так, мелочевку. То доску, то брусочек. Работы оказалась просто масса, потому что не за горами была следующая зима, а жить в полуразрушенной квартире, в том виде, в котором сейчас эта квартира находилась, не представлялось возможным. Дальше, после очередного этапа работы, Фэб снова шел к ребятам — делать вечерний сеанс. Не сказать, что Ит был от этих сеансов в восторге, но, видимо, он понимал, что другого выхода в данный момент просто нет, и поэтому терпел. Именно что терпел. В институт Ит, разумеется, не ходил. Когда его выпустили из госпиталя, он дал понять, что ни в каких исследованиях участия принимать не собирается, а хочет максимально быстро куда-то уехать. Чем быстрее, тем лучше.

После массажа Фэб возвращался в большую квартиру, в которой нужно было работать, до десяти все возились с ремонтом, потом наскоро что-то ели, и ложились спать…

— Собственно, именно про это я и хотел поговорить, — Томанов положил пряник перед собой. — До бесконечности так продолжаться не может. Он вымотал вас, извелся сам. Это никуда не годится.

— Согласен, — кивнул Фэб. — Но я не вижу выхода. Мы и говорили с ним, и просили говорить Илью, Анну. Бесполезно. Его действительно нужно как-то вытаскивать, но я, признаться, уже просто не могу понять, как. И самое печальное, что схема, которую он выстроил, рабочая. Считки это доказывают.

— Пока что мы видим, что считки доказывают только одно — в прошлой инкарнации их двоих что-то очень сильно напугало. Что именно — предстоит выяснить. Я вполне допускаю вариант, что схема всё-таки ошибочна. Но, боюсь, на то, чтобы доказать ошибку, придется потратить много времени.

— Мне тоже так кажется, — согласился Фэб. — И мне за него очень страшно. Федор, он еле ходит. Он с трудом может дойти от квартиры до магазина внизу, он садится по дороге отдохнуть — продавщицы вчера рассказывали, что он просидел на оградке почти полчаса, и что домой ему помог дойти кто-то из этого же магазина.

— Зачем он туда ходит? — удивился Томанов.

— За творогом и черным хлебом — единственное, что он как-то ест. Дома занимается только тем, что ищет госпитали и подает запросы. Или спит. Но спит тоже плохо… в результате почти не спит Скрипач. Не нужно было идти у него на поводу и выписывать его домой так рано.

— Ну хоть какие-то идеи есть?

— Нет, — признался Фэб. — Вообще никаких.

— У меня есть одна. Я попробую вызвать сюда Маден… может быть, с кем-то еще из той ветви семьи. Прошение она подавала, получила отказ, но я не думаю, что она так легко отступится. И я ей помогу. Тем более что официалка заинтересована в том, чтобы Ит работал. Если Маден сможет посодействовать этому, её пропустят.

— Вы так думаете? — с сомнением спросил Фэб.

— Я очень на это надеюсь. Понимаете… я избегал говорить об этом раньше, но Ит оказался на пересечении очень многих линий в данный момент. Идет война, и я считаю, что прекратить эту войну можно… — Федор Васильевич осекся, кашлянул. — В общем, он один из тех факторов, которые…

— О чем вы говорите? — не понял Фэб.

— Они действительно могут управлять какими-то процессами, они связаны с порталами, они отнюдь не так просты, как думали раньше все, кто с этими проектами работал. Мы все сплоховали, каждый по-своему. И официальная, и сопротивление, и я сам. Мы их недооценили, не сумели понять их значение. И ваше тоже, Фэб. Но, как вы понимаете, чтобы разобраться, нужно действовать. А он…

— А он ломает всем планы, — кивнул Фэб. — Иногда мне кажется, что в чем-то он всё-таки прав.

— В чем?

— Ну, хотя бы в том, что хочет решать сам.

***

Скрипач вошел в прихожую, сбросил уличные матерчатые тапочки, сунул, не грядя, полотняную самошитую сумку в угол, и произнес в пространство:

— Опять?

— Чего — опять? — спросил Ит с кухни.

— Я тебя просил еще неделю назад о чем?

— Много о чем, — в голосе Ита звучало равнодушие. — На этот раз что?

— Твои гребаные заявки! — рявкнул Скрипач. Прошел в кухню, остановился на пороге. — Зачем?

Ит поднял голову и спокойно посмотрел на Скрипача. Он сидел сейчас возле подоконника, перед ним стояло блюдце с творогом и кусок черного хлеба, посыпанный солью. Скрипач решительно подошел к подоконнику, взял хлеб. Отнес хлеб к раковине, стряхнул в нее большую часть соли, и протянул кусок Иту.

— Вот теперь ешь, — приказал он.

Ит взял у него кусок, придвинул к себе банку с солью, снова посолил, и принялся намазывать на хлеб творог чайной ложкой.

— Без отеков скучно, да? — поддел его Скрипач. — Надо, чтобы морда была с подушку размером? А рука чтобы стала как батон колбасы? Ты издеваешься?

— И не думал даже, — пробормотал Ит с набитым ртом. — Мне просто так вкуснее.

— Ну сожри тогда банку соли целиком, и покончим с этим цирком.

— Иди ты к черту…

— Ты не сказал про заявки, — Скрипач взял вторую табуретку, сел рядом. — Сколько ты подал на этой неделе?

— Кажется, девять, — Ит задумался. — Или десять? Слушай, я не помню уже. Да это и неважно, потому что везде отказали.

— Еще не хватало, чтобы они согласились, — пробормотал Скрипач. — Ит, я тебя который раз прошу — хватит. Пожалуйста, хватит дергать нервы и посторонним людям, и мне, и всем. Ты ходить нормально не можешь, о какой работе речь вообще?

— Не волнуйся, если будет нужно, я буду ходить не хуже, чем ты. И работать тоже, — Ит сунул в рот остатки своего импровизированного бутерброда. — То, что есть сейчас…

— …не лезет ни в какие ворота, — решительно закончил Скрипач. — Тебе сказали — не меньше двух лет на восстановление. Прошло четыре месяца.

— Пять, — поправил Ит. — Уже почти пять.

— Но явно не два года! Господи, как же ты меня довел, — простонал Скрипач. — Так, чего у нас пожрать есть? Берта приходила?

— Пожрать — четверть батона, творог, чай, сушки, вчерашние макароны, — Ит кивнул в сторону кухонного стола. — Берта не приходила. Фэб тоже не приходил.

— Ладно, давай хлеб с макаронами. Творог не надо, ешь сам. Ты обедал?

— Да. Творогом и чаем.

— А макароны?

— А не лезут, — поморщился Ит. — Рыжий, ты ешь, давай, а я пока что почитаю. По курсу.

— Ну читай, читай, — покивал Скрипач. — Толку с этого, правда, ноль.

— Не ноль, я запоминаю. Просто медленнее.

Скрипач промолчал. Поднимать тему снова ему не хотелось. Запоминает? Как бы ни так. Забывает практически сразу — потому что до сих пор не долечены последствия длительной гипоксии. Если бы давал себя лечить, действительно запоминал бы. Так ведь нет! Через полтора месяца после операции стал требовать, чтобы его немедленно отпустили домой. Две недели с ним воевали, потом — сдались. Никакого толку от лечения в госпитале не было, думали, дома станет лучше. Ага, как же. Не лучше. Хуже.

Интересно, много он за день съел хлеба с солью? И солил ли творог? Надо всё-таки попробовать уговорить хоть полчаса полежать на системе.

— Ты днем творог солил? — поинтересовался Скрипач, подвигая к себе кастрюльку с холодными макаронами. Разогреть кастрюльку было не на чем — плиты в квартире пока что не имелось. Собственно, тут вообще практически ничего не было. Ни кроватей, ни стола, ни стульев. Плита, холодильник, кухонные шкафчики… Кто-то вынес всё, подчистую. Остался только старый раздолбанный кухонный стол без дверок. Когда заезжали, привезли из госпиталя стационарный блок (спасибо Илье, достал где-то списанный), скоровспомощной переносной модуль с возможностью синтезировать несложные комбинации на имеющейся базе, два небулайзера, и процедурный стол, годящийся для массажа.

Спали они сейчас вдвоем на койке стационарного блока. Вся остальная мебель в квартире была представлена «табуретом четвероногим» и «табуретом трехногим». Оба табурета Кир очень удачно подобрал на помойке…

— Да, я днем творог солил, — ответил Ит. — Он несоленый невкусный.

— Лучше бы ты макарон поел. Так, теперь дальше. Иди, полежи на системе хотя бы минут десять, и…

— Рыжий, я нормально себя чувствую и не хочу на систему, — запротестовал Ит.

— Иди, сказал! Что, десять минут жалко потратить?

— Ладно, — с отвращением ответил Ит. Стянул через голову майку — иначе до подключичных портов было не добраться. — Правый или левый?

— Давай левый, — приказал Скрипач. — Иди и ложись.

— Не вздумай мне вкатить снотворное, — предупредил Ит.

— Опередил, — с сожалением ответил Скрипач, оставляя макароны. — Ладно, не буду. И кормить не буду, потому что скоро придет Берта, и снова ты её обидишь.

— Господи… Рыжий, я её не обижаю. Равно как и Фэба. Я просто стараюсь приучить всех к мысли, что нам нужно быть порознь. Ты это понимаешь? — Ит рассердился. — До тебя до сих пор не дошло, что мы для них опасны?

— Это твои домыслы, — Скрипач вздохнул.

— Нет, это не мои домыслы! Это факты. Это всё есть в считках.

— Можно подумать, ты их открывал, — Скрипач прищурился.

— Представь себе, открывал. Очень давно. Когда попал сюда впервые. Конечно, не все, но кое-что открывал.

— Ну, я тоже кое-что открывал, — возразил Скрипач. — На основании чего ты сделал этот вывод?

Ит страдальчески возвел глаза к потолку.

— Сейчас. Если по тем фрагментам, которые мы смотрели вместе, и которые смотрел я один. У Лина была девушка, её звали Жанна. Было?

— Было, — кивнул Скрипач.

— Отношения были достаточно серьезными. Чем закончилось? Тем, что в тридцать восемь лет она покончила с собой. Дальше. Во время жизни на Земле Пятый влюбился в местную девушку, Лену. Ты смотрел, что с ней стало?

— Нет, — покачал головой Скрипач.

— Ушла в монастырь, умерла в пятьдесят девять лет от рака. Продолжать?

— Видимо, наблюдатель, — подсказал Скрипач.

— Да, именно. Пятьдесят восемь лет, сердце. А встречались всего-то четыре раза. Мы — это чума, понимаешь? Чума, от которой нужно держаться подальше!..

— Не заводись, — попросил Скрипач. — Прости, но ты противоречишь сейчас сам себе. Эти три женщины погибли, верно. Но, смею тебе заметить, погибли они все после расставания с Лином и Пятым. После, а не во время…

— Значит, тоже открывал, — хмыкнул Ит. — Нет, рыжий, не так. Ты не прав. Если бы не было встреч, они бы не погибли.

— Вот именно! — Скрипач наставительно поднял палец. — Ты сам ответил — если бы не было встреч! Но мы-то все уже давно встретились, и…

— Тебе напомнить, как Берте отняли ногу? — прищурился Ит. — Тебе не кажется странным то, что у неё была саркома Юинга? У взрослого человека — саркома Юинга, ну это надо же! Ты забыл, как взлетел на воздух катер, в котором была Джессика? Тебе не кажется, что Кир…

— Так. Очень тебя прошу, не надо выходить снова на этот круг, — Скрипач поморщился.

— Я тебя не убедил в том, что сейчас всё повторяется? — горько заключил Ит.

— Нет, не убедил. Родной, я сейчас как раз тем и занят, что открываю считки, ты же знаешь. Давай подождем с решением, а? — попросил Скрипач. — Может быть, я нарою что-то такое, что либо полностью убедит меня в твоей правоте, либо… наоборот, сумеет убедить тебя в моей. Я только очень тебя прошу — не обижай их. Не делай им еще больнее, чем есть.

— Приходится, — Ит опустил голову. — Потому что я лучше буду видеть их обиженными, чем мертвыми. Пусть обижаются, лишь бы живы были.

Скрипач тяжело вздохнул.

— Хватит об этом, — попросил он. — И вообще, сегодня я больше про это говорить не хочу. Скоро Фэб придет.

***

Фэб пришел около десяти вечера. Обычно он приходил немного раньше, но сегодня, как и предполагал Скрипач, Фэба вызвал Томанов, вот он и задержался. Выглядел Фэб озабоченным и, кажется, расстроенным чем-то. На входе сунул Скрипачу пакет с пирожками и пряниками, и направился прямиком в комнату.

— Извини, что опоздал, — сказал он Иту, который сидел сейчас на краешке лежака стационарного блока. — С отчетом просидели дольше, чем планировали.

— Ничего, — пожал плечами Ит. — Без разницы.

— Ты заявки хотя бы на Россию подаешь? — поинтересовался Фэб, выдвигая процедурный стол на середину комнаты.

— Уже нет, — Ит отвернулся. — Последние были в Африку и в Японию. А что?

— Не нужно так далеко, — попросил Фэб.

— Почему? — Ит поднял голову.

— Во-первых, Берту туда точно не выпустят, во-вторых, навещать будет сложно и накладно.

— И очень хорошо, — Ит встал. — Чем дальше, тем лучше.

— А если что-то случится? — с упеком спросил Фэб.

— Если что-то случится, то привезут. И тут похороните. Но ты не рассчитывай, что с нами что-то случится, — Ит ухмыльнулся. — Дерьмо не тонет.

Фэб только и смог, что беспомощно покачать головой.

— Ложись, пожалуйста, — попросил он. — Давай работать.

— Ну давай, — кивнул Ит. — Спину?

— Для начала да.

Дренаж — не самая приятная процедура, но без дренажа обойтись в ближайшее время было нельзя, Ит это знал. Обычно такие вещи руками, конечно, не делали, но тут, на Терре-ноль, вне стационаров сделать дренаж аппаратно было невозможно. Обратно в больницу Ит категорически не хотел. То есть, конечно, хотел — но не пациентом. В результате дренаж делал либо Скрипач, который спешно этому научился, либо Фэб, который давно это умел, и у которого получалось на порядок лучше.

Проблема была в том, что ткани после операции всё еще продолжали регенерировать, и не всё шло так гладко, как хотелось бы. Застои лимфы, отеки, какие-то сбои… всего и не перечислить, но факт оставался фактом — лечиться предстояло еще долго. Приходилось терпеть.

…Фэб старался работать максимально осторожно, и в этом очень помогала «карта», которую, посовещавшись, решили пока что оставить. «Карта» выглядела, как сетка тонких шрамов, но это, разумеется, были не шрамы, а разметка зон для экстренного доступа. Если, не дай Бог, конечно, что-то произойдет, то любой медик от пятого уровня и выше мгновенно сообразит, что к чему — «карта» подскажет. С точки зрения эстетики, может, и не очень, зато головной боли в несколько раз меньше.

Лежа лицом вниз на столе, Ит старался думать о чем-то отстраненном, но об отстраненном думать было сложно, потому что Фэб сейчас находился совсем рядом, и у него были такие мягкие и добрые руки, что от отчаяния хотелось биться головой о стену. Вот же оно, вот! Ведь это самое лучшее, что вообще было в жизни!.. Горькое понимание того, что от этого лучшего придется отказаться, в такие моменты становилось просто убийственным. Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя даже думать об этих теплых руках, о том, что это до сих пор официально твой скъ`хара, что он тебя любит, и что ты его любишь тоже. Нельзя — любить. Потому что своей любовью ты уже принес всем только горе. Из-за твоей любви твоя родная жена и твой скъ`хара сидели сначала полгода в тюрьме, а потом еще три месяца — в каменных мешках одиночек. Из-за твоей любви они много лет терпели боль и страдали. Из-за тебя, эгоиста, которому даже сейчас до слёз хорошо просто потому что Фэб прикасается к тебе, им было плохо… и это всё надо прекращать. Но как же больно!.. Там, внутри, в душе, словно образовался нарыв. Нужно бежать, нужно спасть их с помощью этого бегства, и тогда, может быть, со временем этот нарыв станет меньше, спадет, исчезнет. «Ну почему я не циник, — с тоской думал Ит. Теплые руки скользили сейчас по его спине, постепенно перемещаясь к левому плечу. — Ну почему, а? Сколько должно пройти времени, чтобы то, что внутри, хотя бы немного зажило?.. И почему я, придурок, понял всё так поздно? Где были мои глаза? Почему я не догадался еще тогда, когда нас подставляла официальная? Почему не догадался, когда начали убивать? Почему не догадался, когда косяком пошли болезни и беды? Почему просто не понял, из-за чего прошлая инкарнация бежала, как от чумы, от людей, которые были ей небезразличны? Если бы еще тогда… нужно было всё делать совсем не так, совсем… Боже мой, что я творю, и почему ты до сих пор не остановил меня…»

— Ляг на бок, пожалуйста, — попросил Фэб.

— Может, ногу? — предложил Ит, которому очень не хотелось, чтобы Фэб видел его лицо.

— Нельзя. По схеме нельзя.

— Ладно.

Схему Фэб составил сам. Сейчас шла самая неприятная для Ита часть, которую, к сожалению, ускорить было технически невозможно, и следующие двадцать минут Ит уже не думал о всяких грустных вещах — стало не до того. Мало что больно, так еще и лежать неудобно, потому что стол неисправен, нет поддержки для спины.

— Уже совсем немного осталось, потерпи, — попросил Фэб.

— Всё нормально, — заверил Ит. — Я в порядке.

— Хорошо…

Следующий этап был гораздо легче — то ли потому что с ногой дела обстояли получше, чем с оперированным участком груди, то ли потому что после предыдущего этапа становилось уже всё равно. Ит под конец сеанса даже немного задремал, но тут пришла Берта, и от дремы в считанные секунды не осталось и следа.

Берта приходила каждое утро и каждый вечер, и от её появлений Иту становилось даже больнее, чем от приходов Фэба.

Нет, она не говорила ничего такого, что выбивало бы из равновесия, она вела себя спокойно, она проводила в квартире минут по десять-пятнадцать максимум, но Ит то и дело ловил на себе её осторожный и в то же время отчаянный взгляд, от которого некуда было деваться, и который словно бы резал его, беспощадно, безжалостно. Как-то раз он подумал, что она словно бы держит его этим взглядом, и всё никак не отпустит. Не может? Наверное.

Он и сам не мог. Всё понимал, и не мог.

По крайней мере, пока.

Может быть, если пройдет время… если получится уехать… через какой-то срок станет легче.

— Ребят, я оладьи принесла. Рыжий, идем, выдам твою порцию. Фэб, вам еще долго?

— Через пять минут закончим, — пообещал Фэб.

— Хорошо. Ит, ты, по слухам, в Японию собрался? — Берта усмехнулась.

— Было дело. Но там нет мест, всё укомплектовано, — Ит зевнул. — Так что придется искать другие варианты.

— Ясно. Оладьи будешь?

— Я только что ел, — Ит приподнялся на столе, но Фэб махнул ему рукой — лежи мол, мешаешь. — Не хочется пока что.

— Ну, пару штучек съешь, а остальное на завтра, — попросила Берта.

— Ладно.

…Оладьи, наверное, были вкусные, но Ит, в который уже раз, вкуса не почувствовал. Какой там, к черту, вкус, когда кусок в горло не лезет? До тошноты. Когда он съел, едва ли не давясь, обещанную пару оладий, Берта попыталась было положить ему еще парочку, но наткнулась на запрещающий строгий взгляд Фэба — не надо. Фэбу Ит в тот момент был даже благодарен. Фэб понимает, что попробуй он, Ит, запихнуть в себя хотя бы еще кусок еды, дело добром не кончится. Даже сейчас тошнота подкатывает к горлу, а в ушах шумит. Надо прилечь.

— Спасибо, Бертик. Очень вкусно, — Ит встал с «табурета четвероного», попытался улыбнуться. — Если можно, я…

— Иди, ложись, — Фэб вздохнул. — Так, завтра суббота. Может быть, немного позже придти? Рыжий, выспаться не хочешь?

— Я-то не против, но это не от меня зависит, — Скрипач покосился на дверь, за которой скрылся Ит. — Давайте в восемь, что ли.

— Хорошо. Ладно, мы пойдем, пожалуй. Не сидите долго, ложитесь пораньше, — попросил Фэб.

— Темнеет поздно, — проворчал Скрипач. — При свете не очень поспишь. Наберу я завтра газет, и заклею это окно к чертовой матери! Достало меня каждый день в полпятого просыпаться.

— Хочешь, посмотрю, что можно из тряпок придумать? — предложила Берта.

— А чего смотреть, когда там нет ничего? — удивился Скрипач. — Не косынки же твои на окно вешать.

С косынками и старыми анализаторами вышло очень весело. Неведомый мародер, по всей видимости, хотел их вынести, но не вынес. А вот сложить успел. Почему-то в нижние ящики чудом уцелевшего шкафа. Один ящик был доверху набит легкими разноцветными шелковыми косынками (в своё время Берта их любила носить), а другой — экспериментальными анализаторами, в подавляющем большинстве своем нерабочими. При других обстоятельствах, возможно, два ящика старого шкафа стали бы источником шуток и приколов, но сейчас шутить и веселиться ни у кого не было охоты.

— Да, косынки для этого точно не пригодятся, — согласилась Берта. — Фэб, идем. Там еще Кир некормленый.

— Да, да, идем, — согласился тот. — Я тебе пирожков припас от щедрот Томанова.

— Правда? Вот спасибо… Ребят, пока. Мы домой.

— Пока, — отозвался Скрипач. — Спокойной ночи.

Когда ехали в лифте, Берта безнадежно спросила:

— Что же нам делать, а?

— Не знаю. Томанов предложил попробовать вызвать сюда Маден, — осторожно начал Фэб, — но даст ли её приезд хоть что-то…

— Маден? — Берта подняла глаза. — Может быть, она сумеет как-то повлиять, поговорит с ним?

— Сомневаюсь, — покачал головой Фэб. — Подозреваю, что с ней он будет говорить примерно так же, как и с нами. С таким же результатом.

***

Маден приехала через десять дней, и не одна, её сопровождали Фэйт и Ветка. Приехать-то приехала, но вот встретиться с ней у Фэба и Берты получилось только через трое суток, потому что, разумеется, выпускать просто так погулять по городу женщину рауф, занимавшую один из высоких постов в Сопротивлении, официальная никогда бы не согласилась. В результате Маден, Светлана и Фэйт просидели трое суток в карантине Домодедовской базы, и лишь потом Берте и Фэбу было разрешено приехать к ним на свидание. Почему-то ни Скрипача, ни Кира официалка к этому свиданию не допустила.

Скрипач, конечно, негодовал. По дочери он очень соскучился, рвался её увидеть, недоумевал, почему не пускают. Кир, подумав, высказал предположение, что не пускают из-за того, что боятся какой-то диверсии, но что это может быть за диверсия, ни один из них придумать не сумел.

Иту про то, что дочь приехала, говорить пока что не стали, и, как выяснилось впоследствии, поступили совершенно правильно. Маден, еще до свидания, сама стала просить, чтобы её приезд от Ита по возможности скрыли. Берта в первый момент удивилась — для чего так? — но потом всё очень быстро встало на свои места.

Встретиться удалось в первый день июня, вызвали их к десяти утра, поэтому выехать пришлось в семь, чтобы был хоть какой-то запас времени. Со временем угадали: официальная мурыжила их почти час, проверяя и запугивая. Фэб и Берта в результате лишь насмешливо переглядывались: после почти годовой отсидки им эти запугивания были как слону дробина.

— А день какой хороший… Фэб, ты только посмотри, какая замечательная погода! — обрадовалась Берта, когда их, наконец, выпустили на территорию базы. — Солнышко, тепло.

— И правда, — кивнул Фэб. — Не иначе как ради Маден погода постаралась.

Домодедовский комплекс сейчас выглядел едва ли не нарядно — яркие разноцветные корпуса временных зданий, ровные светло-желтые дорожки, зеленая весенняя травка и даже клумбы с каким-то цветами. Картину, правда, слегка портили отряды военных, которых сегодня было особенно много, но Берте и Фэбу на этот факт было, в сущности, наплевать.

Они шли за сопровождающим в дальний корпус, в зону карантина. В этом корпусе Маден и Фэйту с Веткой предоставили две комнаты. На улицу им выходить запрещалось. Но Маден на выходах и не настаивала. По крайней мере, пока.

— Простите, — обратилась Берта к военному, который их сопровождал. — У нас час, да? Больше никак нельзя?

— Вопросы не ко мне, — ответил тот, не оборачиваясь. — Хотите продлить, говорите с начальством.

— Ясно. Спасибо, — вежливо поблагодарила Берта. — Постараемся успеть за час.

…В комнате Маден оказалось неожиданно уютно. И Берта, и Фэб ожидали унылой казенщины, но комнату предоставили очень даже ничего. Светло-зеленые стены, шторы из натуральной ткани, мягкие кресла, диван у окна; на полу — это было совсем уже неожиданно — ворсистый ковер. Комната для вип-гостей? Странно.

Когда сопровождающий привел их, Маден в комнате не было, её пришлось подождать несколько минут. Эти минуты Берта и Фэб просидели в креслах, чинно сложив руки на коленях, и молча. Стараясь даже не думать ни о чем.

Неважно, насколько уютна и хороша комната. Эта комната находится на территории врага, и этого довольно. Более чем…

***

— Боже мой, — беззвучно сказала Маден вместо ожидаемого приветствия. — Боже ты мой. Бертик, что случилось?

— А что такое? — удивилась та. — Мади, ты чего?

— Я — чего?! Господи… — Маден всё еще стояла на пороге, не в силах сделать ни шага. — Родные мои, как же это так…

— Ничего не понимаю, маленькая, — Фэб встал, улыбнулся. — У нас всё хорошо.

— У вас? Всё? Хорошо?! Какое — хорошо?!

— Мади, не кричи, пожалуйста, — попросила Берта, поднимаясь с кресла.

На пороге показались Фэйт и Ветка. Фэйт, увидев Берту и Фэба, замер, как статуя, а Ветка зажала себе рот ладонью.

— Ребята, вы что? — удивился Фэб.

— Твою. Мать, — раздельно произнес Фэйт.

— Вы с ума сошли? — ухмыльнулась Берта.

— Да ты седая вся!!! Мы с ума сошли?! Это вы с ума сошли! Что они сделали с вами?! — Маден стояла напротив Берты, не сводя с неё глаз.

— Ну… — Берта пожала плечами. — Собственно…

— Маленькая, после тюрьмы мало кто хорошо выглядит, — успокаивающе произнес Фэб. Подошел к Маден, обнял её. — Всё наладится, не волнуйся за нас. Все будет хорошо.

Фэйт и Ветка вошли, наконец, в комнату, Фэйт аккуратно затворил за собой дверь.

— Ну и дела, — покачал головой он. — Если вы в таком виде, то я боюсь даже думать о том, что с остальными.

— Зря, — Берта повернулась к нему. — Если ты имеешь в виду Ри и Ита, то они выглядят относительно неплохо.

— Относительно чего? — передразнил ехидный Фэйт. — Ты сама-то веришь в то, что говоришь?

Берта тяжело вздохнула. Снова села в кресло.

— Ладно, — сдалась она, наконец. — Да, вы правы. Все хреново. И на самом деле еще хуже, чем… чем вам сейчас кажется.

— Рассказывайте, — потребовала Маден, тоже садясь. — И побыстрее, времени немного. Что с отцом?

Берта уложилась с рассказом минут в пятнадцать. Все это время Маден сидела молча, не перебивая её, полуприкрыв глаза, и, кажется, о чем-то напряженно размышляя. После Берты стал говорить Фэб — тут в ход пошла терминология, Берте знакомая лишь поверхностно, но отлично понятная Маден. Пару раз она останавливала Фэба, что-то переспрашивала. Тот отвечал, Маден кивала, и снова принималась слушать.

— Так… — когда они закончили, Маден встала, прошлась по комнате, остановилась напротив окна. — Да, Фэб. Измотали тебя, конечно. Элементарных ответов не видишь.

— Ты о чем? — не поняла Берта.

— Обо всем, — Маден коротко глянула на неё. — Придется коротко и по существу, потому что у нас осталось полчаса или чуть больше.

— Мама, ты хочешь сказать… — начал было Фэйт, но Маден остановила его взмахом руки.

— Подожди, чудо, — попросила она. — Но вообще ты прав. Именно это я и хочу сказать.

— Что сказать? — нахмурилась Берта.

— Для начала — правду. Точнее, правд будет несколько, но все они, несомненно, важные. Итак. Фэб, ты знаешь, чья именно я дочь?

Тот отрицательно покачал головой.

— Я так и знала, — констатировала Маден. — Ни одному из вас ни разу в жизни в голову не пришло что бы то ни было проверять или в чем-то разбираться, верно? Так?

Фэб медленно кивнул. Берта недоуменно посмотрела на Маден.

— Я всегда говорила, что оба мои отца — честные до святости, и что им совершенно не подходит та работа, на которую они угробили большую часть своей жизни. Потому что они, не смотря на всю выучку, никогда даже не думали о том, что кто-то близкий и родной может их обмануть.

— Ты хочешь сказать… — Берта нахмурилась.

— Да, кое-что я хочу сказать. Для начала — то, что со мной всё чисто. К счастью. Я дочь Скрипача, и это я знаю точно. Они — не проверяли. Проверила — я. После того, что узнала.

— Что ты узнала? — Фэб, не отрываясь, смотрел ей в глаза.

— Фэб-младший, мой брат, не был вашим общим сыном, — спокойно ответила Маден. — Он вообще не имел отношения ни к тебе, папа, ни к Иту, ни к рыжему. И вообще, чтобы ты знал — у вашей линии на свет могут появляться только девочки. Проверь, пожалуйста. Я же знаю, ты этого тоже не проверял. Потому что ты такой же, как они. Ты слишком доверчив, если речь идет о том, в чем ты и помыслить не можешь обмана.

— Как? — хрипло спросил Фэб.

— Тебе показать схему? Запросто. Это займет ровно минуту, — пожала плечами Маден. — Но ни один из вас ни разу за сотни лет и не подумал потратить на это несчастной минуты.

— Странно… — Берта задумалась. — Но ведь Фэйт вылитый Ит.

— Ничего странного, — повернулась к ней Маден. — Они практически полностью идентичны. С точно таким же успехом я бы могла быть дочерью Ита, а Фэйт был бы точной копией рыжего. Для меня это ничего не меняет, поверь. У меня — два самых лучших в мире отца. Два, Берта. А не один. Можно, я продолжу? Это очень и очень важно, правда.

— Нам предстоит узнать еще что-то? — нахмурился Фэб. Маден кивнула.

— Да. И это еще важнее…

— Мади, один вопрос, — Берта прикусила губу. — Почему ты молчала об этом всем раньше?

— Если бы не нынешние обстоятельства, я бы молчала и дальше, — Маден подошла к двери, приоткрыла её. — Эй! Охрана, подойдите сюда, — позвала она. — Вот что, юноши. Если вам дали задание подслушивать, проходите и садитесь, — приказала она. — Будете свидетелями, заодно подтвердите, что присутствовали очно, и что никаких систем мы в комнате не вешали и не собирались. Давайте, давайте, заходите. Можете кого-то из начальства вызвать.

Двое боевиков в этот момент, по всей видимости, получали «добро» от своего руководства — поэтому вошли и встали по сторонам двери.

— Садитесь, — Маден кивнула в сторону дивана. — Я не под конвоем, как мне кажется. Равно как и моя семья.

— Спасибо, — вдруг улыбнулся один из боевиков.

— Да не за что. Повторю — я бы молчала дальше, но сейчас обстоятельства изменились. Так вот. Всю нашу семью, вернее, ту её часть, которая является основой, исследуют уже несколько лет значительное количество команд, принадлежащих самым разным структурам. Одна из них — моя.

— Здорово, — похвалила Берта.

— Не ехидничай, — попросила Маден. — Мы пришли к ряду выводов…

— Мади, зачем? — перебил Фэб.

— Затем, что я хочу знать, кто такая я сама, и кто — мои дети, — повернулась к нему Маден. — Я хочу знать, какое будущее ждет нас всех. Не исследуя, узнать это невозможно. А вы… вы все… степень вашей наивности и незамутненности меня порой просто поражает, — в голосе её появились гневные нотки. — Как-то вот этот мой сын спросил меня — мама, сможем ли мы с моей женой иметь детей? Я — врач, Фэб, я пошла по твоим стопам. Вот только ушла дальше, и направление выбрала другое. Я стала разбираться, и выяснила — да, они могут иметь детей. Полноценных замечательных детей.

— Людей? — Берта прищурилась.

— Фенотипические признаки будут человеческими. Генотипические — смешанными. К твоим детям, Берта, это тоже относится.

— Что? — у Берты внезапно пересохло в горле. — Ты хочешь сказать, что…

— Да. У вас могут быть дети. Девочки. Мои сестры. Если говорить точнее — родоначальницы новой уникальной расы со смешанным геномом и фенотипом человека. Тогда когда у моих детей фенотип рауф, но при этом геном по структуре почти не отличим в модели от той, которую можете дать вы.

Фэб стоял неподвижно, глядя в одну точку.

— Можно я продолжу? — спросила Маден. Берта кивнула, Фэб же, казалось, вообще не отреагировал на её слова. — Ну так вот, дальше. Для того чтобы эти дети появились на свет, нужна корректировка, но она минимальная. Я долго думала, для чего она вообще нужна, и пришла к выводу, что корректировка эта…

— Погоди, — Фэб медленно перевел на неё взгляд.

— Да? — Маден повернулась к нему.

— Мади, это… это в любом случае будет неестественно, и…

— Это будет исключительно естественно, а корректировка — это всего лишь ограничитель, который не позволит завести детей в мире ниже пятого уровня. А пятый уровень, как ты сам знаешь, это уже высшая степень сохранности потомства и осознанности действий. Так что эта корректировка просто исключает спонтанность. Ничего неестественного в самом процессе не будет, — она улыбнулась. — Всё как положено. От и до.

— Но ты хотела сказать не об этом, — медленно произнесла Берта. — Ведь так?

— Не совсем. Точнее, не только об этом. На данном этапе и официалка, и мы — все поняли, что искать ключи начали совсем не там, где нужно было это делать. Ответ всё это время находился у всех перед глазами, но был спрятан так хорошо, что никто не предполагал в том, что видит почти каждый день, этот самый ответ.

— То есть? — не поняла Берта.

— То есть существующей системой можете управлять только вы, — невозмутимо ответила Маден.

— Но при чем тут… при чем тут дети? — Фэб силился связать всё воедино, но ему это пока что не удавалось.

— При том, что сын Ри — родоначальник новой ветви человечества, например. При том, что Фэйт — вторая ступень новых рауф, которые смогут контактировать с людьми без вреда для себя, и иметь полноценное потомство. Мне посчастливилось стать первой ступенью, но не обо мне речь. В том, что в результате, через сотни поколений, может появиться раса, состоящая из трёх ветвей, и наделенная генетически высшей этикой… точнее тем, что я сейчас называю высшей этикой. Мы еще не думали над настоящим названием. Вы что, до сих пор не понимаете, кто вы вообще такие?

— Нет, — покачала головой Берта.

— Значит, пока что и не надо. Подойдем к вопросу проще. Максимально просто. Вам сейчас не до теорий. Берта, если ты хочешь спасти отца — роди ему дочь. Это понятно?

— Как? — Берта чувствовала себя оглушенной, мир сейчас виделся ей словно бы сквозь слой полупрозрачной марли.

— Я дам схему. В любом госпитале от пятого уровня это вмешательство займет максимум сутки. В шестерках — около двенадцати часов. А теперь идите. Идите, иначе охрана сейчас вас выведет отсюда, — приказала Маден. — Увидимся, как только получится. Думаю, месяца через полтора.

***

На улицу они не вышли — выпали. Едва переставляющая ноги Берта вцепилась в локоть Фэба, которого ощутимо пошатывало. Шли они в результате медленно, нога за ногу, опоздали на проверку, вяло выслушали ругань, и, всё так же молча, поплелись к причалу — их катер уходил через десять минут. На катере Берта рухнула на ближайшую лавку, уронила голову на руки, и так просидела все десять минут, пока катер не отчалил.

— Фэб, что это такое было, а? — жалобно спросила Берта, когда, наконец, поняла, что вообще может говорить.

— Это было руководство к действию, — мертвым голосом ответил Фэб. — Которое дала дочь. И инструкция.

— Фэб, это сложно? — спросила Берта, выпрямляясь.

— Нет. Это просто. Это даже как-то слишком просто, — Фэб тряхнул головой. — Господи, какие же мы все…

— Идиоты? — участливо подсказала Берта.

— Если бы. Маленькая, помнишь стихотворение? Ромке читали, когда он совсем мелкий был.

Англичанин мистер Хопп

Смотрит в длинный телескоп.

Видит горы и леса,

Облака и небеса.

Но не видит ничего

Что под носом у него.1

— Помню, — отозвалась Берта. — И что?..

— Только то, что речь идет об одной-единственной корректировке. Одной, ты понимаешь?

— Не очень, — призналась Берта.

— Фенотип и пол. Это… Мади сказала, что изменить потребуется всего лишь два оперона. Берта, подожди, мне надо это как-то осмыслить, — Фэб зажмурился. — Мне даже не приходило это в голову…

— Фэб, если без подробностей, о чем вообще речь?! Что нужно корректировать?

— Тебя.

— А вы…

— А нас не нужно. Ни Ита, ни меня. Освобождается часть цепочки, понимаешь?.. Господи, всё настолько на поверхности… — Фэб осекся, с испугом посмотрел на Берту. — Но… что я вообще говорю такое… Скажи, ты бы согласилась на это?

— На что именно, Фэб?

— Родить ребенка.

— Я… — Берта судорожно вздохнула. — Я не знаю. Или нет. Согласилась бы, наверное, но…

— Но? — требовательно спросил Фэб.

— Но это ребенок точно будет… нормальным? — в голосе Берты звучал испуг. — Ты только не подумай, что… что я…

— Маден — отличный специалист, это раз. Два — она, как я понял, не один год детально прорабатывала эту схему. Три — если она сказала, что получится так, как требуется, значит, получится так, как требуется, — в голосе Фэба не было никаких сомнений. — Но ты не ответила.

— Как можно ответить на идиотский вопрос? — рассердилась Берта. — Если для того, чтобы что-то исправить, нужно было бы пробежаться на зубах до Парижа и обратно, я бы пробежалась, не сомневайся.

— Ребенок — это сложнее, — предупредил Фэб. Берта нервно хмыкнула.

— Возможно, — согласилась она. — Хотя по Джессике не скажешь.

Фэб вдруг улыбнулся.

— А я бы очень этого хотел, — признался он. — Но поскольку считал, что это невозможно… никогда не говорил…

— Странно, что Маден молчала, — Берта призадумалась. — Она, если я правильно поняла, давно знала об этом.

— Видимо, да, — согласился Фэб. — Но она, как мне кажется, ждала момента. И сомневалась. Она всегда сомневается. Знаешь, в свое время она призналась мне, что мать научила её одной не очень хорошей с её точки зрения вещи — проверять и сомневаться.

— Она сомневалась во мне, — прошептала Берта. — Я не хотела детей, она про это знала. Но сейчас… всё изменилось. Фэб, помнишь, ты рассказывал когда-то про гермо, которого звали Ди-Къера?

— Ди-Къера из династии Анатори Лутио Борэ, — кивнул Фэб. — Гермо с золотой кровью. Который пожертвовал собой ради своей семьи. Да, это очень красивая легенда.

— Как там было, Фэб?

— Сейчас вспомню, — Фэб прикрыл глаза. — «…и Боги поют вам. А я — лишь слово, лишь слово между вами. Но сейчас, стоя на краю неба, я клянусь вам: ничто не дарило мне столько сил, как верность и любовь, которые заполняют моё сердце.

Лишь один дар сумел я принести вам.

Тот, что носил и в сердце своём, и под сердцем.

Тот, что вёл меня к вам эти дни.

Кровь от крови нашей, души от душ наших, во славу верности роду Анатори, и вам, мои возлюбленные…»

— Красиво, — покивала Берта. — Что ж, придется напомнить Иту…

— Легенду о золотых мостах и крае неба, — согласился Фэб. — Но у нас есть ряд проблем. Если мы решили напоминать, то домой нам сейчас не получится.

— В госпиталь? — поинтересовалась проницательная Берта.

— Именно. В «Поля». Сейчас свяжусь с Федором, предупрежу, чтобы Кир и Скрипач что-то дельное соврали Иту про наше отсутствие. Потом…

— Подожди! Хорошо, допустим, мы это решим, но он ведь нас к себе на пушечный выстрел не подпустит! И даже если бы подпускал, он же еле ходит. Фэб, а вдруг ничего не получится?

Фэб подсел к Берте поближе, взял за плечи, развернул к себе. Заглянул в глаза — взгляд был спокойным и уверенным, такой взгляд был у Фэба всегда, когда он не сомневался в принятом решении, о чем бы ни шла речь.

— Получится, — улыбнулся он. — Это ведь от нас зависит, верно? А мы с тобой слишком хорошо знаем, как он устроен, знаем, что для него важно. Ведь так?

Берта задумалась. А потом вдруг тоже улыбнулась.

— А ведь верно, — согласилась она. — Если любишь, всегда поймешь, что делать. Теперь вызывай Томанова, и поехали в «Поля». Побыстрее. Пока я не испугалась чего-то непонятного, и не передумала.

— Я всё тебе подробно объясню, — Фэб обнял её, и она прижалась к нему — совершенно непередаваемое чувство защищенности и покоя, брат и отец одновременно… — А еще очень хорошо, что будет девочка.

— Почему? — рассеянно спросила Берта. Ей сейчас сделалось очень хорошо и уютно, а вокруг было тепло, уже совсем по-летнему, и ветерок над водой стал ласковым, и мир, кажется, начал потихоньку меняться — но она еще не поняла толком, куда вели эти изменения, что они прочили.

— А потому что у нас мужское засилье в семье, — усмехнулся Фэб. — Ит с рыжим на гермо не тянут, про нас с Киром и говорить нечего. И как ты только нас терпишь?

— С радостью, — шепнула Берта, прижимаясь к нему и ощущая, как размеренно и ровно бьется его сердце. — С радостью, родной. И только так.

04

День святого Стилиана

Год 11.974

Возвращались в Москву они ранним утром, первым катером. Уставшая за ночь Берта дремала, прислонившись к Фэбу, а он закрывал её полой своей легкой ветровки. На реке по утреннему времени было прохладно, но день обещал стать жарким — уже высыхала роса на травах, уже поднималось над недалеким городом солнце, одетое в тонкую золотистую дымку…

На шлюзе Берта, наконец, проснулась. Потерла глаза, зевнула, с удивлением огляделась.

— О, обводной, — констатировала она. — Что-то мы быстро.

— Наоборот, медленно, — ответил Фэб. — Ты не замерзла? Живот не болит?

— Не замерзла и не болит, — покачала головой Берта. — Но я ужасно хочу есть. А ты?

— Я тоже, — признался Фэб. — Думаю, к Томанову мы сегодня не пойдем.

— Конечно, не пойдем, — согласилась Берта. — Еще не хватало.

Катер вошел в канал, через минуту уровень воды начал подниматься.

— Еще больше, чем есть, я хочу спать, — подумав, добавила Берта. — И помыться. И собрать мозги в кучку. Фэб, тебе не кажется, что я хочу слишком много всего, а?

— Не кажется, — усмехнулся Фэб. — Желания вполне естественные. И совпадают с моими на сто процентов. Только больше всего мне хочется просто домой.

Берта покивала, соглашаясь. Потом задумчиво посмотрела на Фэба.

— Домой? — переспросила она.

— Ну да, — пожал плечами Фэб. — Домой. А что?

— Нет, ничего, — Берта улыбнулась какой-то своей мысли, ведомой лишь ей одной. — Совершенно ничего, Фэб.

Катер вышел в русло утренней реки, и, набирая скорость, понес их к городу.

***

Возле входа в подъезд сидел на гранитном бордюре очень невыспавшийся и очень раздраженный чем-то Кир. Когда Фэб и Берта подошли поближе, он поднялся им навстречу, и приказал, даже не поздоровавшись:

— Идите оба быстро в однушку и покажитесь. Бегом.

— Что такое? — не поняла Берта.

— Ночью сердечный приступ был. Бригада из Бурденко полчаса как ушла.

— Почему? — Фэб напрягся.

— Да потому что он нам не поверил, что вы у Томанова, и решил, что вас снова посадила под арест официалка! — рявкнул Кир. — Мы ему ничего доказать не сумели. Томанов — тоже.

— А Томанов…

— Мы на связи сидели с Томановым, — пояснил Кир. — Он сказал, что вы сейчас в эксперименте, что не можете подтвердить, потому что заняты. А он…

— А он — что? — с тревогой спросила Берта.

— Тахикардия под двести, которую мы тем, что было, снять не сумели, и паническая атака, которая до сих пор никуда не делась, вот «он что». И снова одно и то же — «рыжий, нам надо срочно уехать, это всё из-за нас, их снова посадили, это мы виноваты», — Кир сплюнул с досады. — Я так больше не могу. Надо что-то делать с этим.

— Мы, кажется, знаем, что делать, — Берта остановилась. — Кир, две минуты. Послушай, пожалуйста.

— Времени нет слушать, — отмахнулся Кир.

— А ты всё-таки послушай. Потом мы вытащим оттуда рыжего, и ему тоже надо будет послушать, — Фэб тоже остановился, взял Кира за локоть. — Маден дала решение… мне кажется, оно единственно верное.

— Мне тоже, — кивнула Берта. — Кирушка… да погоди ты, не беги!

— Что за решение? — Кир всё-таки остановился, хотя было видно, что долго стоять он не намерен.

— Значит, так. Вчера, во время свидания, Маден рассказал о следующем…

***

Когда Берта, Фэб, и Кир вышли из лифта в общий холл и пошли по коридору к однушке, они услышали тихий щелчок — закрылась соседская дверь. Видимо, кто-то или подслушивал, или подсматривал. Берта и Фэб тревожно переглянулись. Впрочем, когда подошли, тревога только усилилась.

В маленькой квартире царил сейчас форменный раздрай. «Табурет трехногий», лишившийся ноги, валялся в углу прихожей, на кухне окно было распахнуто настежь; массажный стол стоял сейчас почему-то в коридоре перед входной дверью. Вышедший к ним навстречу Скрипач выглядел, как пугало — по нему сразу было видно, что ночь он не спал, это как минимум. Ночь явно выдалась «творческая».

— Идите, а? — не поздоровавшись, начал он. — Идите, и скажите ему сами, блин, что с вами всё в порядке! А я пошел отсюда, я не могу уже больше!!!

…Ит, сидевший на краешке лежака, при их появлении встал, его шатнуло. Выглядел он просто ужасно: бледный, короткие волосы растрепаны, на левом плече — криво прицепленный переносной блок, взгляд отчаянный, какой-то полубезумный. Фэб заметил, что Ита трясет, нет, не трясет — колотит крупной дрожью.

Господи, ну и дела…

— Вы где были? — срывающимся голосом спросил Ит.

— У Томанова, на эксперименте, — Берта сделала шаг вперед. — Ит, ты что…

— Не ври мне!!! Где вы были, черт бы вас побрал?!

— Мы действительно были у Томанова, — Фэб, взяв Берту за плечи, слегка отодвинул её с прохода, и тоже вошел в комнату. — Просто нужно было срочно…

— Срочно сдать две считки, которые мы не успели сдать в мае, и Томанов в результате задержался с отчетом, — объяснила Берта. Фэб покивал — уж врать, так врать.

— Вы могли хотя бы предупредить! — голос Ита срывался на крик. — Я чуть с ума не сошел!.. Издеваться нравится, да?! Да, Фэб?! Что там было на самом деле, у Томанова?! Огден? Или еще кто-то?!

— Там никого не было, мы сдавали считки, — твердо ответил Фэб. — Мы даже слышали, как ребята с ним говорили… но мы не могли выйти и… Успокойся, пожалуйста. Очень тебя прошу, успокойся.

— Сволочи вы, — Ит рухнул обратно на лежак блока. — Вы просто сволочи.

— Ит, ну правда… — начала было Берта, но Ит не дал ей договорить.

— Что — правда? — он вскинул голову. — Что правда, Берта? Что вы исчезаете почти на сутки, не предупредив, ничего не сказав?! Что мне думать было, а? Ну расскажи, давай! Что я после этого всего могу думать и предполагать? Чего ждать? Всё, не могу больше… не могу так больше… уйдите… господи, как же я хочу уехать отсюда, чтобы этого всего не видеть, — он опустил голову на руки. — Сколько можно измываться…

Фэб тронул Берту за рукав и указал на дверь — иди, мол, лучше я сам. Берта согласно кивнула, и тихонько вышла. В коридоре послышался её голос «пойдем, рыжий, поговорить надо», затем шаги, шум подъехавшего лифта.

Фэб вышел в прихожую, закрыл входную дверь, вернулся в комнату. Ит сидел точно так же, сгорбившись, закрывая лицо руками. Фэб присел рядом с ним на корточки, положил руку ему на плечо, и виновато произнес:

— Ну прости, пожалуйста. Ит, правда, прости. Мы были не правы, что не предупредили, но… просто несколько спонтанно вышло с этими считками. Мы не хотели, чтобы ты волновался. Ну хочешь, тресни меня чем-нибудь. Или обругай. Или что-нибудь еще сделай.

— Ты всё еще не понимаешь, — беззвучно произнес Ит. — Ты не понимаешь.

— Что я не понимаю? — спросил Фэб, и покосился на блок, который до сих пор был у Ита на плече. Так себе показатели.

— Я тебе говорил, из-за чего заработал портал, через который мы сюда попали? — Ит, наконец, поднял голову, и Фэб поспешно опустил глаза — вынести этот взгляд было сейчас просто невозможно. — Там был мальчик, Фэб. Ровесник Ромки, или чуть помладше. Его звали Агат. Он разбился на машине, которая называлась «паук». Мы вытащили его из обломков, помогли, чем смогли… у нас не так много всего было, как ты понимаешь. И он сбежал.

— Я знаю об этом, — кивнул Фэб. — Кир и Скрипач говорили.

— Да? А они сказали, почему заработал портал, после того, как сбежал Агат? Хочешь, я расскажу? Его убили. Его кто-то добил, может быть, вторая бригада с автоматами, первую перехватил Кир, но я думаю, что она была не одна. Его убили — и портал включился… и ты хочешь, чтобы я жил спокойно и счастливо, зная, какая цена за это заплачена? Жизнь ребенка!.. А выход? Фэб, я не хотел их убивать! Но меня слишком хорошо учили… ты сам и учил… помнишь?.. а я слишком хорошо учился, и я… — он вздрогнул. — Я начал стрелять раньше, чем подумал о том, что стреляю… Но Ри это не спасло. Вот тебе и обратный отсчет… Два удара — и снова сломано всё, напрочь. Всё. Полностью. Ты, наверное, думал, что я сошел с ума, что у меня депрессия, как Марта говорила, да? Нет, Фэб. Нет у меня никакой депрессии, и с ума я не сошел…

Фэб пересел на лежак, обнял Ита одной рукой за плечи, другой поправил блок — тонкая, узкая пластинка, уровень хороший, но надо сменить программу, не нравится та, что задала ушедшая бригада, лучше сделать немного иначе.

— Я не думал, что ты сошел с ума, — осторожно возразил он. — Это всё действительно тяжело, и…

— Нет, скъ`хара, это не тяжело, как ты говоришь. Это невыносимо. А сейчас… я с каждой минутой боюсь за вас всё больше и больше. Потому что они доберутся до вас. Или не они. Обстоятельства. Карма. Судьба. Рок. Я не знаю, что, но что-то произойдет. Пока мы рядом, вы в опасности.

— У тебя дыра в рассуждениях, — Фэб говорил спокойно, максимально спокойно. — Мы много лет были рядом, и никакой опасности не было. Только в последние годы… да и то, знаешь, я не считаю это опасностью. Случайность и обстоятельства, не более того. Дай-ка руку, я программу сменить хочу.

— Не надо, всё нормально… Фэб, да ладно, не надо, правда…

— Так вот, про обстоятельства и карму. Ит, что бы ты ни говорил, я в это не верю, так и знай. И потом, уж прости, но то, что произошло с тобой сегодня, мне лишний раз доказало, что если вы с рыжим уйдете, лучше никому не будет. Только хуже. И тебе будет хуже в первую очередь. Потому что я не верю в то, что ты перестанешь вот так волноваться, если уедешь.

— Со временем перестану, — упрямо ответил Ит. — Не сразу, да. Но если… Фэб, что ты за программу поставил, голова кружится… верни обратно… если пройдет время, все постепенно успокоится…

— Ты бы сам успокоился, — попросил Фэб. — Хотя бы на полчаса. Приляг, пожалуйста. И… нет. Нет, Ит. Ты не успокоишься.

— Давай хотя бы попробуем. Ребята из Бурденко сказали, что… что мне неплохо было бы лечь куда-нибудь на месяц… и можно мы этот месяц пробудем с рыжим вдвоем, а? Ну хотя бы месяц…

— Да, на счет того, что лечь надо, я согласен, — покивал Фэб. — Особенно после сегодняшнего. Месяц, говоришь?

Ит кивнул. Посмотрел на Фэба несчастными глазами, в которых стояла мольба. Отвернулся.

— Слушай, давай я сегодня останусь, — вдруг решился Фэб. — Рыжий и Кир устали, Берта ночь не спала из-за этих считок. Пусть отдохнут, а мы вдвоем побудем. И мне спокойнее, и тебе, и они выспятся нормально.

Он понял — или сегодня, или никогда. Сейчас, после этой внезапной встряски, удалось подойти близко, много ближе, чем получалось раньше. Обстоятельства? Да, Ит, именно обстоятельства — которые сейчас отыгрывают всё обратно, туда, куда нужно ему, Фэбу… а Ит этого даже не видит.

— Ладно, — покорно согласился Ит. — Давай. Всё равно рыжий меня сейчас прибить готов, мне кажется. И Кир тоже…

— Что случилось ночью? — Фэб сел рядом с Итом.

— Я половину не помню, — признался тот неохотно. — Как табуреткой в Кира кидал — помню. Как с рыжим ругались, тоже. А вот как бригада пришла — уже нет. Как ушла — да…

— А кидался зачем? — удивился Фэб.

— Я хотел пойти… в институт, туда, на Большие Каменщики. Он не пустил. Сказал, что боится, что я… что я не дойду, что станет хуже. Тогда уже тахикардия началась… кажется… ну вот я и…

— Попал? — усмехнулся Фэб.

— Нет, промазал. Рыжий орать начал, про табуретку… потом дыра какая-то, сердце болело… у нас блок разряжен был, и небулайзер почти пустой… рыжий вызвал ребят этих…

— Погоди, а второй небулайзер?

— Так он давно пустой был. Но они зарядили сейчас, — Ит кивнул на подоконник. — Вон, валяется.

Вопрос про небулайзер серьезно волновал Фэба в этот момент, поэтому он встал, подошел к подоконнику, посмотрел. Да, действительно, полный заряд. Очень хорошо.

За окном было совершенно чудесное московское летнее утро. Летали над Яузой вездесущие белые чайки, по Москва-реке шли вереницей катера; под окнами, внизу, стояли липы, одетые свежей июньской листвой, а над городом куполом летело небо, высокое и свежее, и такое прекрасное, что глазам становилось больно… или не глазам? Может быть, и не глазам. Душе… Над Китай-городом раздался далекий, уже ставший привычным колокольный звон, вскоре ему откликнулся другой колокол, затем третий. На реке звонам отозвался катер — длинный протяжный гудок наполнил утренний воздух, а затем гудков стало множество, и несколько минут, казалось, пела вся река, и весь город.

— Сегодня какой-то праздник? — догадался Фэб.

— А какое число? — сонно спросил Ит.

— Второе июня.

— Да, праздник, — Ит с трудом сел. — День Святого Стилиана, покровителя детей. Тут он второго июня. По Сонму он не в числе, насколько я помню.

— Всё-то ты знаешь, — улыбнулся Фэб.

— Ничего я не знаю. Чем больше я знаю, тем меньше я знаю. Но про праздник я писал, так что помню, — Ит зевнул. — Ты поспать не хочешь?

— Слишком светло, — покачал головой Фэб. — Но можно попробовать. Только я сначала, пожалуй, помоюсь. Слушай, ты не в состоянии встать и посмотреть на кухне какой-нибудь еды? А то у Томанова были только пряники с чаем.

— Сейчас, — Ит поднялся, и побрел на кухню. — Если эти всё не дожрали… так. Хлеб они не дожрали, но он засох. Чай есть. И сахар. И, кажется, был один рацион.

— Отлично, — одобрил Фэб. — Ты сам есть хочешь?

— Нет. Фэб, я полежу немножко, ладно?

— Конечно…

Когда Фэб вышел из ванной, Ит дремал. Фэб снова сел рядом с ним, и ласково погладил по волосам, затем по руке. Ласково — и совершенно недвусмысленно. Ит открыл глаза и с тревогой посмотрел на Фэба.

— Скъ`хара, я не смогу, наверное, — произнес он неуверенно. — Ты же видишь… я никакой… замок… я не выдержу…

— Можно сделать так, что замок не понадобится, — успокоил Фэб. — Клин клином вышибают, родной. Та встряска, что была ночью, состояла сплошь из отрицательных эмоций. Я просто предлагаю добавить положительных. Тем более что вы уедете на месяц… а потом ты вообще грозишься уехать очень надолго… я ведь тоже живой, Ит… когда еще представится случай… как сейчас… ты же понимаешь…

Ит ничего не ответил. Но и уговаривать его больше не пришлось. Фэб видел — Иту, точно так же, как и ему самому, тоже не хватает этой части их жизни, и из-за этого от принятого им самим решения ему становится вдвойне больнее. Но сегодня он сам словно бы отсрочивал то, что решил, и в данный момент ничего не стояло между ними. И ничто не могло помешать.

Про клин клином Фэб оказался совершенно прав.

***

Рыжий пришел под вечер. Уже на пороге понял, что ночевать с Итом ему сегодня не грозит. Встретил его Фэб, причем Фэб очень непривычный — вместо обычного для последних месяцев сумрачного состояния Фэб сейчас был деловит и собран. И, кажется, более чем доволен.

Неужели?..

— Солнце, переночуй с ребятами, пожалуйста, — попросил Фэб, выходя за дверь. — Я хочу побыть здесь… для гарантии… ну, ты понял.

— А он что?

— Спит. Ты поесть ничего не принес?

— Нет, но сейчас смотаюсь, — пообещал Скрипач. — На счет поклажи в госпиталь что скажешь?

— В течение недели — обязательно, — Фэб помрачнел. — Он просил, чтобы вы с ним месяц побыли вдвоем. Я согласился, но именно с условием госпиталя.

— У вас…

— Да, всё нормально, — поспешно заверил Фэб. — Всё хорошо. Но устает очень быстро, и без небулайзера не обошлось. Да и приступ этот он совершенно зря себе устроил. Зато теперь замечательно успокоился.

— С тобой успокоишься, — с напускной серьезностью проворчал Скрипач. — Что из еды притащить?

— Что-нибудь, что греть не нужно. Хлеба, икры кабачковой.

— Раскатал губу, икры, — хмыкнул Скрипач. — Денег нету. Могу просто кабачков принести, Берта днем потушила, мы вам немножко оставили.

— Тогда зачем спрашивал? — упрекнул Фэб. — И, если можно, побыстрее, пожалуйста.

— Раскомандовался. Ладно, принесу. Так и быть. Завтра во сколько придти?

— Как получится, как все дела добьешь. Не торопись, — попросил Фэб. — Я утром комплекс сделаю, так что время в запасе будет. Как Берта?

— Проспала полдня, потом пронервничала полдня, теперь снова спать легла, — отрапортовал Скрипач. — Чувствует себя хорошо, если ты об этом.

— Да, я об этом, — кивнул Фэб. — Рыжий, если тебе не трудно, свяжись с Ильей, договорись на счет госпиталя. Или лучше не с Ильей. Можно сразу с Андреем.

— Опять в «Поля»? — неприязненно спросил Скрипач. — Фэб, ну ёперный театр. Я не хочу снова ехать в эту помойку, тем более, что от города очень далеко.

— Может быть, они что-то еще предложат, — возразил Фэб. — Но в следующий понедельник он должен быть уже в госпитале. Общие показатели после приступа свалились просто в ноль.

— И как ты только сумел… — Скрипач поежился. — Я спать с ним рядом боюсь, а ты…

— Не спрашивай, — Фэб зажмурился. — Скажем так — с предельной осторожностью. И с тайным ужасом перед недавними полосными мишенями. Умом я понимаю, что всё зажило, но с собой поделать ничего не могу. Больше всего боялся сделать больно или как-то навредить.

— Но не сделал?

— Не сделал. И не навредил. Да не трясись ты так, все действительно нормально. Могло быть хуже.

— Ладно, не буду трястись, — пообещал Скрипач без особой уверенности. — Подожди минут десять, не ложись. Я за едой смотаюсь.

***

Когда утром Фэб, наконец, ушел, Ит полежал еще минут десять, потом встал, вышел на кухню. На подоконнике нашлась чашка с теплым чаем, рядом валялся маленький кипятильник, которым они со Скрипачом пользовались ввиду отсутствия плиты. Ит сунул кипятильник в чашку, подождал минуту, чтобы чай согрелся, затем вынул кипятильник. Не дай бог, перегорит, а новый взять негде.

Он сидел неподвижно, отрешенно глядя на утренний город внизу, и думал. Сегодня погода стояла пасмурная, над рекой висела легкая туманная дымка. Почему-то подумалось об осени, и вообще о том, какой он своей жизни видел эту реку. Да всякой, наверное. Замерзшей только не видел. Точнее, видел, но — на Соде и на Земле-n. Здесь, на Терре-ноль, замерзшей не видел ни разу. Слишком тут тепло.

Мысли текли, как та река — ни остановить, ни повернуть.

И радостного в этих мыслях оказалось немного.

Скотина малодушная похотливая… а ну не врать себе. Ведь хотелось же! Чертовски хотелось. Так хотелось, что не то, что возражать, нет, куда там… если бы он сам не предложил, то ему было бы предложено. Для него, Ита, предложением были уже слова «давай вдвоем останемся». Давай! Ну, давай! Лежал и ждал, когда подойдет — не смотря на то, что сердце болело так, что хоть на стенку лезь. Чуть с ума не сошел ночью… а почему? Да потому, что боялся. Боялся, что вот этого всего никогда в жизни уже не будет. И даже себе в своем же плане лазейку оставил — «будем изредка видеться». Эгоизм какой… самообман и эгоизм, и хватит лжи хотя бы самому себе.

Вылечился, мать твою. Конечно, не совсем еще вылечился, а если уж быть честным, ни хрена пока что не вылечился, но как же хорошо было!.. А если бы еще сознания не терять периодически, было бы еще лучше… может быть, в следующий раз…

Какой, к чертям собачьим, следующий раз!!! Если он и будет, то очень не скоро, и вообще, ты сам-то что решил? Что это нельзя, что это плохо, что это неправильно, и что это опасно для Берты, Фэба, Кира… нет, нет, нет, нет! Бежать надо, бежать, а не думать — ни про следующий раз, ни про это тепло, ни про то, как… о, черт… но как про это не думать, когда не получается?!

Он отхлебнул чай — слишком горячий, слишком сладкий. Дотянулся до банки с отстоявшейся водой, поспешно долил в чашку. Мелькнула мысль — хорошо бы найти такое место, где высокие риски, и где можно будет разобраться со всем сразу, наверняка.

«Да, да, да, — подначил внутренний голос. — Как Скрипач тогда на «Сарепте» разобрался, подставившись под пули. Что ты сам ему говорил, забыл уже? Повторяешься, дружок, повторяешься. Не смотря на то, что всё кардинально за эти годы изменилось, ты всё равно умудряешься повторяться. Нелепо и глупо. И умирать ты не хочешь, опять же, не ври себе. Не хочешь — хотя бы потому, что ты наконец-то нашел себе дело по душе, по-настоящему по душе, и оно тебя стало греть, это дело. И рыжего — тоже. Не смотря ни на что: ни на трудности, ни на тяжесть этой работы, ни на несправедливости, которые порой там происходят, ни даже на идиотизм, типа тех заявлений в суд, на которые вы неоднократно налетали, работая на Земле-n. Работа — нравится. Помнишь, как на самом деле не нравилось бегать агентом? То есть нравилось, но до определенного предела. До предела, за которым начинались игры с собственной совестью. А теперь ты избавлен от этих игр, заметь. И совесть твоя чиста… ну, почти. Скажем так, за исключением Агата и тех восемнадцати жизней, которые ты забрал в портале, даже не думая о том, что забираешь. И ты не хочешь умирать. То, что было на «Сарепте», в Черном море — оно в далеком прошлом. А теперь ты — другой. Ты совсем другой. Может быть, даже более настоящий».

«А как же Ри? — ответил Ит вопросом своему же внутреннему голосу. — Если… если всё получится, если он вернется… вернется и скажет то, о чем мы говорили на «Альтее»? Что тогда?»

«Вы не говорили на «Альтее» о смерти, — возразил внутренний голос. — Вы говорили о бегстве. О предполагаемом бегстве, если быть совсем уж точным. Но Ри, равно как и ты сам, не хотел умирать. Он боялся, и он совсем не хотел умирать. А когда он вернется — ведь ты знаешь, что он обязательно вернется — совсем не факт, что он будет думать так же, как прежде. Может быть, он поймет… что вы оба тогда ошиблись».

«Ошиблись?.. Не знаю. Я хочу, чтобы все были живы, — и вокруг, и внутри, образовалась вдруг абсолютная черная пустота. — Я просто хочу, чтобы все они были живы. Я не хочу подвергать никого опасности. И я не знаю, что мне делать. Я понимаю, что нужно бежать, но… я не хочу никуда бежать! Меня словно на части разрывает… эй, не молчи! Ну скажи хоть что-нибудь, ну помоги же мне!..»

Внутренний голос ничего не ответил — звенящая тишина пустой квартиры, далекие шумы с улицы. Сердце снова закололо, но не сильно, просто устало. Еще один глоток чая — надо же, совсем остыл. Сколько же я тут сидел и думал, и где Скрипач? Впрочем, какая разница. Придет. Куда он денется…

***

Скрипач пришел через час — оказывается, он ходил в институт, к Томанову, и в милицию, отмечаться. За Ита он тоже отметился, и предупредил, что в следующем месяце придет отмечаться жена, потому что их в городе не будет. Рассказал, что в «Поля» их возьмут, и что выезжать туда нужно будет вечером в воскресение, чтобы в понедельник уже оформили. Ит выслушал его без особенного энтузиазма, затем спросил:

— На счет работы ты не узнавал?

— Опять за старое? — Скрипач рассердился. — Куда тебе работать? И вообще. Могу тебя ввести в курс дела, чтобы ты больше не трепал посторонним людям нервы.

— Ты о чем? — не понял Ит.

— У нас с тобой действующий контракт, поэтому все твои запросы никто не читает, — ухмыльнулся Скрипач. — Пока Илья не даст «добро», можешь не стараться.

— Врешь, — тут же ответил Ит. — Мне раз десять отвечали, что кандидатура рассматривается.

— Ну, правильно. Потом запрос шел к Илье, и…

— И ты снова врешь, — парировал Ит. — Не к Илье. К Томанову.

— А хрен разница? Томанов давал наше досье, а там написано что? Что мы сотрудники госпиталя номер какой? Вооот. И не морочь голову.

— Ладно, — сдался Ит. — На месяц даю согласие не морочить.

— Вот и славно, — одобрил Скрипач. — Ну… как вы тут… эээ…

— Так себе, — слукавил Ит. — Нет, то есть… то есть нормально, но… меня на подобное не хватает. Даже с учетом того, что Фэб, кажется, дышал через раз, и шевелиться боялся. Так что из меня сейчас гермо, как из дерьма пуля. Фэба, конечно, жалко.

— Ты хоть спал? — Скрипач в минуту утратил всё ехидство и браваду — теперь он смотрел на Ита с нескрываемым сочувствием.

— Спал, разумеется. Собственно, мы всю ночь спали. И большую часть вечера. И сегодня надо пораньше лечь. И… рыжий, прости, что я в Кира табуреткой. И тебя матюками…

— Так уж и быть, прощу, — проворчал Скрипач. — Только давай ты больше так не надо. Давай ты хотя бы мне верить будешь. Хоть иногда.

— Ладно, — покорно согласился Ит.

— Ну и хорошо. А теперь давай быстро перекусим, и пойдем, пройдемся, воздухом подышим.

— Боюсь, что далеко я не уйду, — покачал головой Ит.

— А далеко и не нужно. У реки посидим, на кораблики посмотрим. Ит, тебе нельзя не выходить, ты зеленый весь. И двигаться надо, и на воздухе почаще бывать. Совсем я тебя запустил с этим институтом, будь он неладен. Ладно, в госпитале лучше будет. Там хоть воздух свежий…

***

Неделя прошла относительно спокойно, хотя Ит чувствовал — что-то после этого проклятого приступа изменилось. В них, не в нём. Фэб после того вечера держал себя в руках, и старался быть максимально корректным. Может быть, чувствовал себя виноватым.

Но вот Берта…

Уже к среде Ит ощутил, что приближается буря. Позднее он думал, что Берта, наверное, поняла, что у них произошло. Поняла — и обиделась. Он несколько раз пытался мысленно поставить себя на её место, и осознал, что для обиды у Берты есть все основания. Что если даже Фэбу впоследствии ему удастся доказать свою правоту, то ей — нет. По крайней мере, в ближайшее время — точно нет.

И он не ошибся.

В пятницу действительно грянула буря.

Берта пришла одна: по её словам выходило, что Кир с Фэбом снова зависли до вечера в институте, а Скрипач поехал в «Поля», оформлять первую порцию документов и смотреть, где им двоим предстоит жить во время реабилитации и лечения. Принесенную еду она оставила на подоконнике в кухне, даже не вынимая из пакета, и вернулась в комнату — Ит понял, что ей хочется поговорить. Все эти дни она сдерживалась, но сейчас не выдержала. И увильнуть от разговора не получится.

— Не волнуйся, скоро уйду, — начала Берта с места в карьер. — Не отниму у тебя много времени. Но раз сегодня так вышло, то я всё-таки тебе скажу то, что я про это всё думаю, Ит.

— Догадываюсь, что ты думаешь, — Ит опустил голову. — Но ты пойми, это всё не так просто, и…

— Я — пойми?

— Да. Ты пойми.

— Знаешь, дорогой мой, это не я, это ты пойми. И выслушай. Можно ведь в кои-то веки выслушать свою собственную жену? Или мы уже настолько далеки, что мои слова вообще перестали что бы то ни было значить?

— Берта, это не так, зачем ты говоришь такое? Это же неправда, причем очень жестокая неправда.

— Ну тогда вот тебе еще порция жестокой неправды. Ты вор, Ит. Ворюга. Циничная и подлая ворюга.

— Что? — Ит растерялся.

— А вот то. Ты и рыжий… вы мне дали жизнь. Вы мне вернули жизнь, оба. Еще тогда, в самый первый год. Когда ты ушел… тогда, в тот самый первый раз, помнишь?.. ты ушел сюда, к себе, а я лежала за стенкой, в своей квартире, в трёх метрах отсюда, и думала. Я не спала всю ночь, Ит, я думала. Я думала о том, что моя жизнь прежней уже никогда не станет, и что моя любимая картина, с бабочками — она оказалась пророческой. И что бы ни происходило со мной в жизни дальше, у меня будет… вот это… то, что я буду помнить до самой смерти… а потом я ждала, Ит. Я ждала вас, сволочь ты проклятая, сорок лет!!! Я жила от встречи до встречи!!! И ваша работа, и эта тварь Орбели… я была готова терпеть всё, понимаешь? Всё! Лишь за одно право — надеяться, что вы вернетесь… и каждый раз, когда вы возвращались, я ехала в церковь и заказывала молебен, я каждый раз благодарила Бога за то, что вы живы, что с вами всё в порядке, и за то, что мы хоть раз в три года можем побыть вместе три дня…

Она осеклась, всхлипнула. Отвернулась. Но когда повернулась — глаза были сухими. Она продолжила.

— Потом… потом, когда вы вернулись, и когда появился Кир… в тот год я была счастлива так, что даже в мыслях не держала до этого… такую возможность. Я не знала, что такое счастье бывает… вообще бывает… И я через что угодно была готова пройти, чтобы это счастье осталось со мной. И не ври, что ты не чувствовал тогда того же самого!

— Чувствовал, — тут же согласился Ит. — Даже не смотря на то, что не было Фэба. Бертик, правда, я не вру. Честно.

— И потом… да, потом было плохо и трудно, очень долго было плохо и трудно, но… нам ведь никто не обещал, что будет легко, так? А я всё равно благодарила Бога, Ит. За то, что просыпаясь, я видела — вас. И даже когда я тут, в этом доме, умирала от рака и годами мучилась от боли — я всё равно благодарила Его за то, что вы оба были рядом. Я понимала, что умру, но мне всё равно было легко — просто от мысли, что я не одна. Меня только очень сильно огорчало, что вы пили, но… даже это было мелочью, Ит, в сравнении с той бесконечной благодарностью. Понимаешь?

Ит кивнул.

«Боже, что же я делаю, — пронеслась в голове мысль. — Нельзя молчать. Надо возразить что-то… но возразить-то нечего».

— А сейчас… сейчас, после вот этого всего дерьма — ты хочешь отнять у меня то, что мне дороже даже, чем жизнь? Это подло, Ит. Я ожидала от тебя многого, но такой подлости — нет, — из её глаз побежали слёзы. — Неужели ты не понимаешь… ты хочешь сохранить мне жизнь, как ты говорил — и сам сейчас отбираешь её? Что с тобой стало, ты же всегда был умным! Ты что, хочешь убить меня — вот так? Тебе вроде бы голову не стреляли, в отличие от Ри! Так откуда у тебя в твоей проклятой голове взялась эта чудовищная циничная схема?.. Лучше бы я умерла тогда от рака, чем сейчас терпеть… вот такое…

Она плакала, уже не скрываясь, и эти слёзы стали последней каплей — для Ита. Выдержать её слёз он не смог. Она плакала очень редко, очень, и он знал, что слёзы для неё — последняя степень отчаяния. Для неё слёзы или слабость никогда не были аргументам, она почти никогда не срывалась, и даже если аргументы в каком-то споре заканчивались, это не выводило её из равновесия. Но чтобы вот так?.. По пальцам одной руки можно пересчитать за всю жизнь…

Он сел рядом с Бертой, обнял, прижал к себе.

— Ну не надо, маленькая, ну пожалуйста, — просил он, гладя её по голове, по плечу, пытаясь вытереть слёзы. — Я, правда… господи… ну что ж такое… Бертик, я, наверное, плохо объясняю, и…

— Не надо мне ничего больше объяснять, ты и так уже наобъяснял на год вперед, — Берта попыталась отстраниться от него, но Ит не отпустил. — Я же… Ит, я люблю тебя… зачем ты меня убиваешь так больно…

— Я вовсе не хочу… боже, что ты со мной делаешь… маленькая, ну пожалуйста…

— До сих пор, Ит… до сих пор… я там, в соседней квартире… лежу на диване ночью, и вокруг одна ночь… я лежу и думаю… а ты… ты…

Отказать ей было выше всяких сил, да, собственно, Ит почти сразу понял, что не сумеет — отказ был бы сейчас смерти подобен. И еще — очень остро, до боли остро совпало то, о чем думал последние дни он. Видимо, и он тоже, пусть отчасти, но всё-таки тоже — был каким-то кусочком души в той комнате; той, самой первой ночью, когда зашел за сахаром, а она плакала от отчаяния, стоя у окна. Только тогда причина отчаяния была другой, теперь же причиной стал он сам…

Скрипач той ночью так и не пришел — но Ит про него даже не вспомнил. Точно так же он смог вспомнить, кто и когда зарядил оба небулайзера, и кто так удачно положил их совсем неподалеку от лежака. Протяни руку, и возьми, если нужно.

В большую квартиру Берта вернулась только под утро.

***

Они уезжали в воскресение вечером, вдвоем. Ни Берта, ни Кир с Фэбом провожать их не пошли, и Ит подумал, что, наверное, к лучшему — слишком уж богатой на встряски вышла эта неделя. Скрипач в тот вечер был задумчив, озабочен, причем причины его задумчивости были где-то далеко — он то и дело отвлекался, чуть было не забыл на пристани их сумку с немудрящими пожитками, позже выяснилось, что куртки почему-то остались дома… в общем, по словам Ита, Скрипач витал где-то в облаках, и думал о чем угодно, но только не о деле.

— Рыжий, спустись с небес на землю, — попросил Ит, когда катер подходил к пристани у «Полей». — Нам выходить.

— Чего? А, действительно. Приехали. Так, сейчас к Илюхе заглянем, и пойдем устраиваться, — Скрипач потянулся, зевнул. — Не знаю, как ты, а я бы сейчас пожрал чего-нибудь существенного.

— Чаю и спать, — возразил Ит. — Есть не хочется.

— Надо, чтобы хотелось. За твои сорок четыре килограмма тебе Илья врежет персонально, — пообещал Скрипач, вытаскивая из-под лавки сумку. — А я помогу.

— У меня кость легкая, — напомнил Ит.

— У тебя не кость легкая, а башка с прибабахом. Ладно, авось, тут подраскормят хоть немного. Слушай, а воздух того… хороший. Пока ты лежал, я на это внимания не обращал, но сейчас подтверждаю слова Саиша — воздух, что надо.

Ит вяло пожал плечами. Ну, воздух, ну и что? Воздух как воздух.

Они не спеша дошли до корпуса, поднялись на второй этаж.

— Я тут посижу, подожду тебя, а ты иди, — Скрипач сел на единственную лавку, стоявшую в углу коридора. — Я так понял, что Илья к тебе имеет отдельный разговор.

— Вот только этого не хватало, — поморщился Ит. — Делать ему нечего.

— Нечего или не нечего — это не тебе решать, — Скрипач зевнул. — Давай, давай, двигай.

***

Комната у Ильи была маленькая, но обжитая и потому уютная. Видно было, что Илья обосновался тут надолго, по крайней мере, в ближайшее время он точно не ожидал перевода. В комнате имелся письменный стол, добротная кровать (где только достал?), кресло, и пара стульев. На окне примостился горшок с геранью — Ит даже немного удивился, но вида не подал. Каждый имеет право на причуды и слабости, хотя герань и Илья у Ита в голове как-то всё-таки не очень совмещались.

Илья, сидевший за столом и что-то читавший, увидев Ита, указал на стул, садись, мол, и снова уткнулся в визуал. Читал он еще минуты три, и эти три минуты Ит послушно молча сидел, исподтишка оглядываясь.

— Ну, чего смурной такой? — поинтересовался Илья, наконец, сворачивая визуал. — Ты же сам хотел лечь. И опять недоволен?

— Да нет, я доволен, — возразил Ит. — Спасибо, правда.

— А чего тогда выражение на лице похоронное? Случилось что?

— Илья, я сорвался. Один раз с мужем, второй раз с женой, — Ит опустил голову. — Это было не очень хорошо с моей стороны.

— Что в этом такого? — удивился Илья. — Скажу тебе больше. Если хочешь у меня работать, «срываться» придется периодически. Мне психопаты не нужны, ты меня знаешь.

— Официальная, дубль второй, — криво усмехнулся Ит. — Шантажируешь?

— А ты как думаешь? Мне, прости, на твои пометки в деле плевать, — жестко ответил Илья. — Контракт у тебя еще на два года. Он не отработан. Вот и будь любезен… соответствовать.

— А если я не хочу?

— А кто тебя спрашивает? В общем, так. Ит, я настаиваю на том, чтобы ты хотя бы раз в месяц встречался с женой и мужем. Это минимум, лучше чаще. Работать у меня ты будешь только на этих условиях. Я не официал, но оскотиниться я тебе не позволю.

— Оско… что? — не понял Ит.

— Скотиной стать, — невозмутимо пояснил Илья. — Неблагодарной сволочью.

Ит открыл было рот, чтобы возразить, но передумал, и промолчал. Объяснять всё по сотому разу, только теперь уже Илье, который и так в курсе? Нет уж, довольно. Не хочется. Да и сил нет…

— Теперь дальше. Смотри, что получается. Расписание у тебя следующее. Утром подъем, еда, дальше, до двух дня процедуры. Потом обед и свободное время до вечера. И… Ит, знаешь, ты действительно устал. Очень устал. Самое плохое в этом то, что ты не хочешь думать. Ты вокруг себя ничего не видишь и не замечаешь. А это плохо.

— Что именно плохо, Илюш? — не понял Ит.

— То, что всё сейчас вот так… — Илья неопределенно махнул рукой. — Ладно, давай по делу. Сейчас пройдешь реабилитационный курс, заодно присмотрись, как врачи работают на этом курсе.

— Зачем? — удивился Ит.

— В жизни пригодится. Скрипачу придется поработать, а то у вас, как я понимаю, большие проблемы с деньгами.

— Да, кажется, — Ит дернул плечом. — Наверное. Я деньгами не пользуюсь, поэтому не очень в теме.

Илья осуждающе покачал головой.

— Как это — не пользуешься? — хмыкнул он. — Еду ты себе покупал?

— Половину черного и пачку творога на день, — ответил Ит. — И чай. Ну, сахар иногда. Я так понял, что эти деньги выдают, и…

— Кто выдает-то? Ну? Кто и за что вам будет выдавать? Ит, опомнись, а? — попросил Илья. — То, на что ты покупал творог и хлеб, ребята зарабатывали в институте. Сейчас я даю возможность немножко подработать Скрипачу, но именно что немножко. Он не в форме, поэтому нагрузка будет даже меньше, чем половинная. По деньгам это чистые слёзы. А деньги Санкт-Рены тут никто не даст перевести в местную валюту и обналичить.

— Почему? — не понял Ит.

— Потому что это противоречит пакту. Давай, давай, дорогой, выбирайся из своего внутреннего мира наружу, — посоветовал Илья, вставая. — Надо потихоньку как-то в себя приходить.

— Илья, я не спросил. Забыл, наверное. О какой реабилитации вообще речь? — Ит всё еще сидел на стуле рядом со столом и с тревогой смотрел на Илью. — Что в плане?

— О, опомнился, — хмыкнул Илья. — Последствия гипоксии у тебя в плане, по общему состоянию надо пробежаться. Ты же рвался домой, помнишь? Вот теперь будем долечивать то, что ты домой увез. План большой получился, дай бог, если за месяц справимся.

— Я даже не смотрел сам, — признался Ит. — Всё так плохо?

— Ну не так, чтобы совсем плохо, конечно, но поработать придется. Теперь иди, там рыжий уже заждался, небось. И вот еще чего. От еды чтобы не отлынивал! Узнаю, что опять не жрешь, получишь от меня по полной. Ты работать хочешь, а ты вообще думал о том, что пациенты решат, когда тебя рядом увидят? Доктор смерть, блин! Всё, сказал, пошел вон отсюда, — Илья погрозил Иту кулаком. — Доброй ночи.

***

На поверку всё получилось гораздо спокойнее, чем предполагал Ит.

Комнату им выделили на том же втором этаже, но в другой части здания — Скрипач позже объяснил, что тут живут сотрудники и, частью, редкие пациенты, которым требуется длительная реабилитация. Именно живут, не лежат. За соблюдением распорядка никто особенно не следил, привязки существовали только к времени процедур, а вот завтраки, обеды, и ужины, например, были в вольном режиме — когда хочешь, тогда и приди в столовую, всегда накормят. В госпитале сейчас находилось много оперирующих бригад и составов, которые работали на отслеживании или дежурили, поэтому столовая работала практически круглые сутки. Даже ночью можно было зайти, выпить чаю или лхуса (рауф в госпитале трудилось множество), и что-то перекусить. Сменившиеся бригады именно так и делали.

Скрипач начал работать — к его большому сожалению не у Ильи, а в одном из дублирующих составов, которым иногда на операциях требовался стажер. И у Скрипача, и у Ита класс был всё еще низким, курс — только-только окончили, да еще и длительный, в несколько месяцев, перерыв, а это значит, что курс придется подтверждать заново. Но даже не смотря на это всё работал Скрипач в охотку. Чаще всего его ставили на операции, идущие в первой половине дня, и сменялся рыжий не раньше пяти, а то и шести часов вечера.

И на эти часы, после процедур и обеда, до возвращения Скрипача Ит оказывался предоставлен самому себе.

Первые три дня он просидел в комнате, но потом сидеть надоело, и он принялся, пока что робко и несмело, исследовать территорию «Полей». Самочувствие понемногу улучшалось, и к концу недели он отважился пройти всю территорию из конца в конец — стало интересно.

Большой участок земли, принадлежавший пансионату, начинался у края леса, от которого его отделяла неширокая дорога, и тянулся до самой реки. За лесом, совсем недалеко, находился небольшой рабочий поселок — как понял Ит, жили в нем раньше люди, работавшие в пансионате, теперь же там располагался лагерь беженцев, и квартировали временные летние жильцы, по большей части женщины. Территория оказалась совершенно заброшенной, видно было, что уже несколько лет никто ею не занимался. Вместо аккуратных газонов поднимался старый и новый бурьян, в котором были протоптаны тропиночки, ведущие в сторону реки; дорожки, некогда аккуратные, ухоженные, тоже заросли травой; деревья и кусты, конечно, никто не стриг и не спиливал — сейчас, в июне, деревья, кажется, интересовали лишь птиц, которые, однако, проявляли завидную осторожность и при появлении непрошенного гостя замолкали и таились.

Само здание пансионата тоже имело вид запущенный и обветшалый, недаром Скрипач говорил, что здесь кирпичи людям на головы падают. Кирпичи или не кирпичи, а здание действительно требовало ухода. Внутри его, конечно, переоборудовали, и весьма неплохо, но вот внешностью госпиталя никто не занимался, и сейчас пансионат отчаянно нуждался в ремонте.

…На пятый день блужданий по территории Ит обнаружил в дальней её части заброшенный бассейн. Точнее, два бассейна, находящихся совсем рядом — взрослый и детский. Взрослый был основательно разорен, облицовочную плитку из него кто-то сумел вытащить всю, подчистую, а вот детский стоял почти нетронутый. Дело в том, что облицован он был мелкой голубоватой смальтой, и отдирать эту смальту, видимо, было занятием неблагодарным. Поэтому бассейн не тронули. Конечно, неглубокая его чаша была сейчас завалена ветками, мусором, обломками бетона — но чаша была цела, и Ит этому обстоятельству почему-то обрадовался, хотя сам вначале не понял, почему именно.

Следующий час, после того, как он убедился в том, что чаша вполне живая, он выносил из этой чаши мусор и сор, которого оказалось на удивление много. В пять часов его вызвал Скрипач — где, мол, шляешься? Ит вернулся в пансионат, выслушал отповедь Скрипача за грязные и ободранные руки, а потом рассказал про бассейн.

В следующий вечер они вытаскивали мусор из чаши уже вдвоем.

Еще через день к ним присоединился Саиш, а затем и Дослав с Полем подошли, тем более, что в дне бассейна нашлась трещина, и поступило предложение её заделать.

Еще через день в бассейне наводили окончательный лоск шесть свободных врачей, а Скрипач с Итом пытались починить насосы, которые обнаружились в запертой насосной неподалеку. Два дня они чинили то, что возможно было починить, потом еще два дня — разбирались со сливной системой и с фильтрами. С фильтрами неожиданно помог Андрей, начальник госпиталя, позже он же предложил сначала промыть чашу, а потом приволок большой флакон с дезинфицирующей жидкостью, вполне подходящей под задачу.

Еще день отмывали чашу — оказалось, что смальта не тускло-голубая, как подумали вначале, а прекрасного небесного оттенка, почти что белая. На дне чаши из более темной смальты была выложена мозаика — добродушный бородатый Нептун и маленькая девочка-русалочка, сидящая у него на руках.

— Прелесть какая, — одобрил Дослав, разглядывая мозаику.

— Дядьку прямо с тебя рисовали, — хмыкнул Поль. — Похож.

— Правда, похож, — подтвердил Илья. — Отрастил бы ты бороду, что ли. А? Тем более что мы в Сонме. Тут можно.

— Подумаю, — пообещал Дослав. — Мысль неплохая…

На следующий день было решено устроить пробный пуск воды — и хорошо, что пробный, и что слив не закрывали — сначала полилась ржавая застоявшаяся вода, и чашу в результате пришлось мыть по второму кругу. Но еще через день, наконец, бассейн удалось наполнить. И наполнили, и оставили согреваться — приближался июль, дни были длинные и очень теплые.

— А кто в нем купаться-то будет? — полюбопытствовал Андрей, когда вся команда спонтанных спасителей бассейна пришла любоваться на плоды своих трудов.

— Все подряд, — пожал плечами Дослав. — И мы, и местные.

— Так мелко же, — ухмыльнулся Андрей.

— Нормально, — махнул рукой Поль. — Метр двадцать, где поглубже.

— Это тебе нормально, потому что ты теплую воду любишь, — заметил Илья. — В реку не загонишь тебя…

— Ну и люблю, ну и что, — пожал плечами Поль. — Ладно вам. Хороший же бассейн.

— Хороший, — отозвался Ит. — И правда, здорово получилось. Илья, а мне можно будет?

— Можно, почему нельзя, — пожал плечами тот. — Только тебе же через пять дней выписываться.

— Мы же говорили, что обратно… — начал Ит, и осекся. — Хотя да. Посмотрим.

Илья в общем и целом лечением был доволен, вот только Ит всё равно ел плохо, и вес нормально за этот месяц так и не набрал, не смотря на все увещевания и просьбы. Ни беседы с Мартой, ни процедуры — ничего не дало тех результатов, которые хотел видеть Илья. Марта объясняла, что это исключительно на нервной почве, что надо продолжать терапию, что нужно успокаиваться — но Ит всё никак не мог найти, как сказала Марта, точку опоры. Решение сейчас было отсрочено, но всё равно грызло изнутри, и не давало покоя.

Собственно, это предложила Марта — пару недель пробыть в городе, а затем вернуться. Тем более что Скрипач в госпитале сумел хоть сколько, но заработать. Тут всё-таки платили побольше, чем у Томанова в институте.

***

В день отъезда Ит после утренних процедур пошел попрощаться с бассейном. Бассейн — это почему-то было хорошо. Это была спокойная работа руками, а работа руками, как известно, отлично отвлекает от невеселых и ненужных мыслей. Расставаться с бассейном было, признаться, жаль. Искупаться Иту удалось всего дважды, но вот посидеть рядом с водой, или читая, или просто наслаждаясь покоем и тишиной было удовольствием, которого он в самом скором времени окажется лишен… и этого жаль. Мелочь, а всё-таки жаль.

На подходах к бассейну Ит услышал, что там явно кто-то есть. За кустами, скрывавшими чашу, слышался плеск воды и чей-то смех. Он подошел поближе, вышел на тропинку, которую они за эти дни протоптали, и через минуту оказался у бассейна.

На краешке, в самой мелкой части, сидела молодая женщина в цветастом сарафане, и держала на руках дочку. То, что это дочка, стало понятно сразу — и женщина, и маленькая, лет двух, девочка, были похожи: светловолосые, кудрявые, как одуванчики (Ит тут же вспомнил Настю и поразился этому внезапному сходству), сероглазые и круглолицые. Девочка тянулась к воде, мама не пускала, но плюхать по воде ладошками малышке, видимо, очень нравилось.

— Асенька, нельзя в водичку. Нельзя! Дядя придет, рассердится… Ох ты какая егоза!.. Ася, ну куда ты…

— Купайтесь на здоровье, — Ит вышел из-за кустов, улыбнулся. — Почему нельзя?

— Ой, напугали, — женщина засмеялась. Подхватила дочку на руки, встала. — Я думала, для врачей это. Только им можно.

— Всем можно, — твердо сказал Ит. — Вы там другим скажите, пусть приходят. Но чтобы чисто было, ладно? Ничего не бросать и не мусорить. Тут госпиталь всё-таки.

— Спасибо большое, — женщина заулыбалась еще шире. — С детьми на речку тяжело идти, да и опасно там, и грязно. А тут рядышком совсем. Вы доктор, да?

— Пока что пациент, — пожал плечами Ит. — Но, думаю, скоро им быть перестану. А так да, работал доктором.

— Дядя! — маленькая Ася решила, что на неё не обращают внимания, и что это надо срочно исправлять. — Дядя! — повторила она и ткнула в Ита пальчиком. — Вот!..

— Точно, — покивал Ит. — Дядя. А ты Ася, да?

— Да, — гордо ответила девочка. — Мама, — она указала пальцем на мамин подбородок. — Дай!

— Болтушка растет, сил нет, — пояснила мать. — Так мы тогда придем завтра?

— Приходите, — подтвердил Ит. — Ребята будут только рады.

05

Из пепла

Год 11.974

В квартире за месяц их отсутствия ничего не изменилось, разве что пыли прибавилось. Скрипач, едва войдя, кинул привычным движением сумку в угол в прихожей, а затем сказал:

— Пойду до магазина дойду, жрать нечего.

— Сходи, — кивнул Ит. — А то не успеешь.

Сейчас было около семи, а кулинария, в которую они обычно ходили, как раз в семь и закрывалась.

— Тебе чего взять? Черного и творога?

— Ну да, — Ит немного удивился. Скрипач, который не ругается и ни на чем не настаивает? Странно. — Можешь еще слойки прихватить, если будут.

— Если будут, прихвачу, — согласился Скрипач. — Воду вскипяти.

— Угу… если кипятильник работает.

— Это да.

Скрипач ушел. Ит положил свою небольшую сумку поверх большой, и прошел в кухню. Кипятильника не было. Интересные дела. Куда-то убрали перед отъездом? Так вроде бы некуда.

В прихожей скрипнула открывшаяся дверь. Рыжий вернулся? Что это он так быстро?

Но это был не Скрипач.

В дверях стояла Берта.

— Привет, — сказала она. — Давно вернулись?

— Десять минут назад, — отозвался Ит. — Ну, привет. Как вы тут?

— Нормально.

Берта явно нервничала.

Ит не мог понять, почему.

— Как съездили? — спросила она.

— Неплохо, в принципе, — пожал плечами Ит.

— Хорошо, что неплохо. Отдохнули?

— Немного. Берта, в чем дело? — решился он, наконец.

— Ит, я беременна. Четыре недели.

— От кого? — спросил Ит.

И только спросив, сообразил, что сказал.

Берта подошла к нему, со всей силы влепила пощечину, потом обошла его, замершего посреди комнаты как статуя, и вышла прочь.

***

Скрипач, ждавший Берту в большой квартире, едва открылась дверь, спросил:

— Ну что? Сказала?

— Сказала, — ответила Берта, потирая правую руку.

— А он?

— Он спросил, от кого, — невозмутимо ответила Берта.

— А ты?

— А я врезала ему по морде. Сильно. Рука теперь болит.

— Блин, — расстроено покачал головой Скрипач. — Холод надо. Пошли, под холодной водой подержишь немножко. Идем, идем, не стой.

Берта вдруг рассмеялась.

— Что смешного, не пойму? — удивился Скрипач.

— Господи… рыжий, это так глупо вышло… как в кино…

— Ни хрена себе кино, — пробормотал Скрипач. — Идем в ванную, я сказал. Синяк же будет. Ну, Берта!

— Иду уже, вот заладил, — отмахнулась она. — Может быть, я зря ушла?

— Не зря. Правильно ушла. Так ему и надо, идиоту, — Скрипач скривился. — Как можно было ляпнуть такую глупость!

— Вполне нормальная глупость, если учесть, что он ничего не знает, — возразила Берта. — И мы тоже хороши, конспираторы.

Дверь, недавно починенная, хлопнула — вернулся Кир.

— Этот где? — поинтересовался Скрипач.

— Куда-то ушел, — доложил Кир, входя в кухню. — Бертик, ты сказала?

— Сказала. Спросил, от кого. Дала по роже, — отрапортовала Берта из ванной. — Фэба не видели?

— Чего он спросил? — не понял Кир.

— Спросил, от кого я беременна.

— Мудак, — протянул Кир. — Ну, мудак… вернется — уши надеру!

— Да ладно вам, ей богу! — Берта снова засмеялась. — Эту сцену я на всю жизнь запомню, она того стоила. Кир, куда он ушел?

— А я почем знаю? — удивился Кир. — Спустился вниз, потом во дворы куда-то слинял.

— Фэб где? — снова спросила Берта.

— В магазине, — отмахнулся Кир. — В очереди стоит.

— За чем? — поинтересовался Скрипач.

— За гречкой и за сахаром.

— Гречка — это хорошо, — протянул Скрипач. — А лук у нас есть?

— Есть. И растительное масло тоже есть. Иди, готовь, радость моя, — Берта щелкнула его по носу. — Голодный, небось.

— Уже пошел, — кивнул Скрипач.

— А этого искать? — нахмурился Кир.

— Не надо. Пусть побродит пару часов, подумает. Ему это надо как-то уложить в голове, — справедливо заметил Скрипач. — Поедим, а потом поищем.

***

Сигареты, купленные еще в Сосновом Бору, нашлись в самой нижней сумке, вместе с перепачканной кровью одеждой — одежду, его одежду, в тюремном госпитале им отдали. Невскрытая пачка оказалась вся перемазана кровью, но пленка, по счастью, не порвалась. Зажигалка лежала там же, и она работала. Ит вспомнил, что сигареты и зажигалка находились в правом кармане рубашки, поэтому они и уцелели. Он содрал пленку, кинул её, не глядя, на пол, и вышел из квартиры, даже не закрыв за собой дверь.

В голове словно бы поселился какой-то несмолкающий постоянный звон, в ушах шумело. Ни одной складной мысли, вообще ни одной. Он сам не заметил, как спустился вниз по лестнице (забыл про лифт), и — следующей картинкой — он обнаружил себя, сидящим на поребрике в каком-то дворе. Он поднял взгляд. Трёхэтажный дом, из бывших бараков, маленький двор. Сидел он сейчас под старым кустом акации — протянул руку, сорвал перистый пыльный листочек. Было, было… Мелькнуло давнее, полустертое воспоминание — где-то я видел акацию… а много где…

Первая затяжка пошла плохо, он закашлялся, давясь дымом. Видимо, сигареты пересохли, и табак сейчас был на вкус резким, неприятным, сорт из дешевых. Впрочем, какая разница? Вторая затяжка пошла уже лучше. Да, от этой привычки только могила вылечит… голова закружилась, он сел поудобнее, прислонившись спиной к старому узловатому стволу. Мыслей, адекватных и разумных, всё еще не было, но сейчас стало почему-то до боли хорошо, и он решил, что нужно еще вот так посидеть, покурить… и послушать звон в голове, потому что мыслям взяться просто неоткуда.

— Эй, парень, кто это тебя так? — раздался рядом пьяненький веселый голос.

— Чего? — Ит с трудом опомнился. Повернулся — рядом стояла пестрая компания, одна из тех, которые летом в Москве спонтанно образуются во множестве. Лохматый высокий мужик в растасканных трениках и дырявой майке, его ровесник, какой-то квадратный и угловатый, в тельняшке и джинсах, и парень лет двадцати, белобрысый, одетый поприличнее, чем остальные — светлая футболка и конторские серые брюки, правда, весьма не новые. От всех троих пахло пивом, в руках они держали бутылки. «Жигулевское». Всё по классике.

— По морде тебе кто дал-то? Фингал нехилый. Трезвый вроде, — лохматый с интересом посмотрел на него.

— Жена, — Ит смущенно улыбнулся.

— Да ты чо, — покачал головой угловатый. — А за что она тебя так?

— Она сказала, что она беременна.

— И чего? — не понял лохматый.

— А я спросил — от кого, — Ит, кажется, уже и сам начал осознавать весь идиотизм ситуации, в которой оказался. — Ну и она… и вот…

Лохматый заржал, вслед за ним захохотали угловатый и молодой.

— Ну ты… ты, блин, даешь… — утирая слёзы, подвел итог лохматый. — Моя б меня убила на месте… за такие-то вопросы… считай, легко отделался… выпить хочешь?

— У меня денег нет, — честно признался Ит. — Совсем.

— А не беда, потом сочтемся, — угловатый протянул ему руку, вставай, мол. — Занесешь, я в этом доме живу, на третьем этаже, вон окно моё. Такое дело отметить надо!

«Потом занесешь» — это было словно приветом с той, давней Терры-ноль, из того времени, когда они были тут впервые. Люди, даже незнакомые, верили друг другу, и (вот же глупость), такие ситуации, как эта, были для них в порядке вещей.

— Пошли, — приказал лохматый. — Гуляем мы сегодня! Петьке премию дали, — кивок в сторону молодого, — а Колька от своей мегеры четвертной утаил. Надо всё оприходовать, отберут же…

— Да не отберут, — вяло попытался отбиться молодой, но его тут же окоротили старшие товарищи.

— Как не отберут, когда у тебя, лба здорового, мать по сей день по карманам шарит?! Всё, мужики, пошли. Тебя зовут-то как? — лохматый повернулся к Иту.

— Ит, — честно ответил тот. И запоздало подумал, что, наверное, надо было соврать, но… но уже поздно.

— Погодь, — остановился угловатый. — Ит, который Соградо, что ли?

Ит покорно кивнул.

— Охренеть… я про тебя в газете читал! Но тебя ж вроде того… писали, что расстреляли.

— Почти, — уклончиво ответил Ит, которому резко расхотелось вдаваться в подробности. — Ранили. Я уже поправился.

На нем сейчас была рубашка с длинными рукавами и джинсы — сетки не видно. Поправился и поправился, и дело с концом.

— Ну, ты молодец, — одобрил лохматый.

— А что в газетах было? — Иту вдруг стало интересно.

— Сначала писали, что типа ты враг, потом — что оправдали. Не только ты, там брат твой, жена, и эти… как у вас там, у рауф-то?

— Старшие, — подсказал молодой.

— Во, точно. А сам чего, не читал?

— Не читал. В госпитале лежал, — оказывается, врать можно совершенно непринужденно. Легко. — Не до газет было.

— Ну, тогда поводов на один больше, — констатировал лохматый. — Мужики, а пошли на Павелецкий? Там водка холодная есть. По четыре десять. И пиво по двадцать восемь копеек, на разлив.

— Разводят они пиво, — поморщился угловатый. — Может, на Автозаводскую сразу? На фабрику-кухню, на проходную? Чебуреки хорошие, вкусные.

— В гадюшник? Неее. Не пойду, — вдруг заартачился молодой. — Мне там в прошлый раз глаз подбили.

— Всё, пошли на павелюгу, — приказал лохматый. — Пиво до десяти только. А вот зато родимую можно хоть до утра брать. Люблю терминалы… машины, романтика… и корабли там тоже…

«А ведь верно, — подумалось Иту. — Романтика… и выпить почему-то хочется… и всё никак не проходит этот шум в голове, да что ж такое?»

— Слуш, Ит, а ты кого хочешь — мальчика или девочку? — оказывается, лохматый его спрашивал, а он отвлекся, не заметил. — Или этого, как у вас там?

— Среднего. Гермо. Это как я, — пояснил Ит. — Девочку хочу, — он улыбнулся. — Дочку. Вот только…

— Чего?

— Жену я обидел, — Ит опустил голову. — И не уверен, что она сумеет меня простить.

— Да ну, чего ей, вечно дуться? — лохматый рассмеялся. — Простит, куда денется.

Они шли к мосту, и путь предстоял неблизкий — по общему мнению, для этого пути следовало «запастись топливом», поэтому после моста купили на лотке, который уже закрывался, по бутылке «Колоса», и под «Колос» отправились дальше, сквозь привычный и такой родной московский летний вечер. Ит брел, как ему сейчас казалось, через калейдоскоп, на цветных стеклах которого возникали, сменяя друг друга, знакомые и полузнакомые картины — каналы, дворы, скверы, теплый свет в окнах, смех, обрывки песни под гитару, силуэты и образы отступившего было от него города, который сейчас словно обнимал со всех сторон, и от этого становилось горько и сладко на душе. Горько и сладко одновременно…

***

— Ну и где он? — Берта, уперев руки в бока, сердито смотрела на Скрипача.

— Не знаем, — Скрипач явно нервничал, но старался не подавать виду. — Продолжаем прочесывать дворы.

— Он никуда уехать не мог? — с тревогой спросила Берта.

— У него нет денег. Ни копейки.

— Угу. И когда его это останавливало? — хмыкнула Берта. — Иди, ищи! Рыжий, первый час ночи! Вы вообще в своем уме?! Как можно было отпускать его одного?

— Бертик, не сыпь на рану битое стекло, — попросил Скрипач. — Всё, я пошел. А, погоди! От Томанова ничего не слышно?

Час назад они попросили Томанова о помощи — тот сейчас методично обзванивал отделения милиции в районе, и собирался в скором времени звонить уже на город. От звонков, впрочем, никакого толку не было.

— Ничего, — покачала головой Берта. — Солнце, я прилягу на полчасика, потом снова буду на связи, ладно?

— Ложись, ложись, — покивал Скрипач. — Не волнуйся, найдем.

— Не по себе что-то, — пожаловалась Берта.

— Не переживай, — Скрипач улыбнулся.

На улице, впрочем, он улыбаться тут же перестал.

Кир и Фэб ждали его у подъезда, и лица у них сейчас были не лучше, чем у него самого — встревоженные, мягко говоря.

— Успокоил? — тут же спросил Фэб.

— Угу, как смог, — кивнул Скрипач. — Куда дальше?

— Расходимся с плюсом в один километр, заходим с «карманами» метров по пятьсот, — приказал Фэб. — Ищите запах.

— В Москве, в жару, и вечером, — подначил его Скрипач. — Ладно. Господи, только бы он в речку не кинулся, придурок…

— Да не кинется он в речку! — раздраженно ответил Фэб. — Забрел, небось, куда-то… может, заснул. Но всё равно, найти надо.

— А может, плохо стало, — съязвил Кир. — Немудрено. Рыжий, чтобы я тебя хоть раз еще послушал! «Поедим, пойдем искать», — передразнил он. — Поели, твою мать! Теперь закусываем…

— Прекрати ругаться, — потребовал Фэб. — Ребята, пошли. Расходимся. Через час сбор. Связь через Томанова.

Уже четвертый час они бегали по городу, постепенно расширяя круг поисков. Три рейда было сделано, сейчас начинался следующий. Ни расспросы, ни разговоры не дали ничего. Нет, никто не видел. Нет, не заходил. Нет, не садился ни в катер, ни в машину, ни в автобус. Вышел из квартиры — и канул.

— Вот что, — они уже собирались расходиться, но Фэб всё еще медлил. — Ребята, на всякий случай…

— Чего на всякий случай? — с нетерпением спросил Скрипач.

— Если вы его найдете первыми, вы попросите, чтобы он с Бертой… как-то получше, что ли… ей волноваться сейчас совсем нельзя.

— Мы не идиоты, — едко ответил Скрипач. — Как-нибудь догадаемся, о чем попросить.

— И его самого не ругайте. Это мы виноваты, не он. Надо было подготовить как-то…

— Фэб, всё. Пошли. Демагогия будет потом, когда отыщем, — решительно ответил Скрипач.

***

Нашел Ита Кир, причем совершенно случайно. Павелецкий терминал он решил обойти стороной, справедливо предположив, что Ит в такую людскую кашу не сунется, не до того ему. Речной вокзал отпадал, потому что там тоже была толчея, да еще и на пристань без документов не пускали.

Проходя двором, расположенным за домом, стоявшим у реки, он заметил компанию, сидевшую на детской площадке, и подошел к ним, посмотреть на всякий случай.

Посмотрел…

Ита он сначала не заметил, но потом разглядел на земле за песочницей какое-то темное пятно. Спрашивать что бы то ни было у компании смысла не имело, поэтому Кир, убедившись, что Ит хотя бы дышит сам, попробовал поднять его на руки, за что чуть было не поплатился, спасла прошлая военная выучка. То, что Ит в невменяемом состоянии, Кир понял сразу, но больше всего его удивила реакция компании на его попытку изъять из её рядов собутыльника — трое вусмерть пьяных мужиков принялись орать на него и швыряться чем попало. Кое-как подхватив Ита на руки и увернувшись от летящей в голову пустой бутылки, Кир чуть ли не бегом рванул к Москва-реке, одновременно активируя браслет — неделю назад им выдали пактовые браслеты для внутренней связи.

— Нашел, — первым откликнулся Фэб, и сейчас Кир говорил именно с ним. — Фэб, он пьян. Сильно.

— Очень?

— Очень.

— Рвало?

— Нет, как мне кажется.

— Плохо. Ты где?

— У павелецкого терминала, иду к реке.

Фэб, видимо, уже вызвал Скрипача — тот подключился к разговору.

— Скъ`хара, катеров нет сейчас, ночь, — начал Скрипач без предисловий. — Он идти может?

— Какое там...

— Бери частника.

— Рыжий, какого частника, у меня два рубля! — рявкнул Кир. Говорить было неудобно, потому что одной рукой он поддерживал Ита, а на другой был браслет, который для разговора приходилось подносить к уху. И кто только придумал такую систему?

— Мы встретим и доплатим, — ответил Фэб. — Кир, как он?

— Ему плохо, по всей видимости, отравился. Сейчас я всё равно не разберусь.

— Тогда давай быстрее, — попросил Скрипач.

— Да даваю я, блин! Идите на причал у дома, ждите.

***

В квартире их встретила взволнованная Берта. Увидев Кира с Итом на руках, она сдавленно охнула, отступила, освобождая дорогу.

— Что случилось? — с испугом спросила она.

— Догадайся с трёх раз, — зло ответил Скрипач, идущий за Киром следом. — Ну вот как можно так нажраться, не имея в кармане ни копейки?! Это же надо особым талантом обладать.

— Маленькая, ты иди, ложись, — попросил Фэб, тоже входя в квартиру. — Мы сами разберемся.

— Фэб, вызывай Бурденко, у тебя приоритет, — попросил Кир из ванной. — Рыжий, давай сюда, помоги…

— Зачем Бурденко? — Берта с ужасом посмотрела на Фэба.

— Интоксикация, — объяснил тот. — Мы сами не справимся. Бертик, правда, ты бы лучше легла. Тебе отдыхать нужно побольше.

Берта выразительно покрутила пальцем у виска.

— Фэб, иди-ка ты туда, сам знаешь, куда, — разозлилась она. — И не подумаю я ложиться, вот еще!

— Ну, тогда перестели кровать и поищи что-нибудь, что в дело пустить не жалко. У нас, кажется, сохранились остатки старых простыней, помнишь, нам отдавали? Сейчас пригодятся… Кир!

— Чего?

— В себя пришел?

— Местами, — туманно ответил Кир. — Не промоем. Зонд нужен.

— Понятно, — кивнул Фэб. — Так. Берта — занимайся кроватью и чаем для всех, я вызываю, рыжий — иди в ванную, наконец, и работай.

…Приехавшая из Бурденко бригада оказалась незнакомой. Серьезность происшедшего сомнений не вызывала, бригада из двоих врачей — рауф и человека — тут же окрестила Ита скелетом, а рауф поинтересовался у Фэба, почему он не кормит своего гермо. Как выяснилось, госпиталь прислал тех, кто был в смене, и пришедшие оказались не в курсе. Пришлось спешно рассказывать то, что можно было рассказать, причем параллельно с работой — и тут уже всем, в том числе Берте, влетело всерьез: сначала от врача-человека.

— Сами виноваты, — припечатал он. — Разве можно такого больного вообще оставлять одного?! С ума посходили? Или он вам просто не нужен?

— До этого момента всё было нормально, — возразил Скрипач, и тут же об этом пожалел.

— Нормально? — переспросил врач. — Вес сорок пять килограмм, это, по-вашему, нормально? Все порты стоят, кардиоводитель, и есть разметка доступа! Для меня это значит, что его лечащие врачи считают, что ничего не нормально. Что требуется, как минимум, надзор. А вы что делаете? Сообщаете ему такую новость, — он покосился в сторону Берты, — и что? Отпускаете его погулять на несколько часов?

— Не ругайтесь, пожалуйста, — попросила Берта. — Вы не знаете и десятой части того, что с нами произошло…

— Простите, но сейчас нам нет дела до того, что произошло с вами, — до этого момента помалкивающий врач рауф коротко глянул на Берту. — Покажите, где ставить систему. Очень надеюсь, что нам удастся вывести его без поездки в больницу. В любом случае, до утра мы пробудем тут.

— Спасибо, — поблагодарил Фэб. — Но я всё же очень попрошу нас хотя бы выслушать. Его никто не морил голодом и не бросал. Я дам вам посмотреть дело, и вы поймете, почему он сейчас… в таком виде.

— Да, я посмотрю дело, — кивнул человек. — Обязан. Давайте в комнату его перенесем. И свяжитесь с лечащим, нужно кое-что уточнить.

— Уточнить всё, что нужно, вы может у меня, — твердо сказал Фэб. — Потому что я его вел точно так же, как лечащие.

— А вот это уже действительно интересно, — хмыкнул врач-человек. — Хорошо. Позже расскажете.

***

Стена, бесконечная стена, рядом с которой он лежал, была словно с картины сюрреалиста — она вся словно бы состояла из кусочков и заплаток разного размера, из разных материалов. Листы оргалита, потемневшие от времени, соседствовали с неровными обрезками свежей фанеры, а дальше находилось несколько картонных заплаток, между которыми располагалась деревянная вставка... Заплатки наезжали друг на друга, двоились, и стена, кажется, тянулась вверх и в стороны, устремляясь в бесконечность.

Несколько минут он всё никак не мог сфокусировать на стене взгляд — она расплывалась, становилась зыбкой, нечеткой. К тому же мешал слишком яркий свет, от него на глаза наворачивались слёзы. И голова кружилась, причем так сильно, что то и дело накатывала тошнота.

— …это мы сейчас снимем. А что толку от этих вопросов? Утром расспросите.

— Мне просто чисто теоретически интересно узнать, в состоянии ли он отвечать, или нет…

— Кир, зачем?

— Потому что потом уши надеру, вот зачем.

— А утром почему нельзя?

— А потому что утром будет театр одного актера с этим вот умирающим лебедем во главе, все его будут защищать, и я ничего не спрошу!

Голова постепенно переставала кружиться, мир стал обретать четкость. Ит с трудом перевел взгляд вправо — рядом с ним сидел на стуле какой-то незнакомый человек, чуть дальше стоял Кир, рассерженный и взъерошенный. Больше в комнате, кажется, никого не было.

А где Берта?.. Он же хотел извиниться перед Бертой…

— Ит, лежите спокойно, вы на системе, — приказал человек. — Скажите, что вы пили?

— Так он вам и сказал, — заметил Кир.

— Ит, что вы пили? — повторил человек.

— Что-то… не помню, — в горле пересохло, язык ворочался с трудом, говорить было трудно. — Пиво, кажется…

— Да ладно, — ухмыльнулся Кир. — Нет, псих. Пивом ты лакировал. Где водку брали, рассказывай. Ит, ау! Она паленая была, ты отравился. Понимаешь?

— Отравился?..

— Это мягко сказано, — подтвердил человек. — Ит, вы выпили столько, что едва жену вдовой не оставили. К тому же алкоголь был суррогатный. Могут отравиться другие люди. Вы помните, где вы покупали эту водку?

— На терминале… или на речном вокзале… я не помню… это не я покупал, у меня денег не было… они ходили… — снова затошнило, и человек, видимо, это понял — что-то поправил в блоке управления системой, который держал в руках, и тошнота тут же пошла на убыль. — Кир, прости…

— Одним «прости» ты от меня не отделаешься, — зло пообещал Кир. — Так, акт второй. Курил?

— Да.

— Много?

— Пачку…

Кир беззвучно выругался. А вот человек рядом, вопреки ожиданию Ита, остался совершенно спокойным.

— Очень зря вы это сделали, — произнес он без особых эмоций. — Вам нельзя, вы это отлично знаете. Впредь, пожалуйста, воздерживайтесь.

— Можно было сразу с моста сигануть, — пробормотал Кир. — Полечил нервишки, да? А что у других тоже нервишки, ты подумал?

Ит виновато отвел взгляд.

— Кир, я не хотел, — сказал он едва слышно. — Как-то… это само получилось. Подошли, позвали… я пошел… сам не знаю, почему…

— Стресс, — пожал плечами незнакомый человек. — Со всяким может случиться. Ит, вам нужно быть осторожнее. К алкоголю желательно не прикасаться еще хотя бы года три, к сигаретам… да столько же, минимум.

— Я не пью и не курю, — возразил Ит. — Уже очень давно!.. Кир, ну скажи… ну не молчи ты… пожалуйста… я просто… я почему-то сорвался, я не хотел…

— Ладно, ладно, все уже поняли, что не хотел, — проворчал Кир с напускной серьезностью, и Ит тут же понял, что гроза миновала, и Кир больше не сердится, просто волнуется и переживает. — Как себя чувствуешь?

— Плохо, — честно ответил Ит.

— Ничего, к утру станет лучше, — пообещал человек. Ит догадался, что это врач, но какой-то новый, незнакомый. Видимо, откуда-то вызвали. — Сейчас седируем, поспите, а мы в это время как раз закончим.

В голове крутилась какая-то мысль, и тут Ит вдруг понял, какая. И удивился — почему она возникла в голове только сейчас? Почему не раньше? Может быть, из-за того, что он чуть больше месяца назад говорил Фэбу?..

Тлен, понял Ит. Это ужасно важно, и нужно срочно сказать Киру про Тлен. Потому что это с чем-то связано, и почему-то блокировалось, а сейчас, видимо, алкоголь растормозил подсознание, и оно словно вышло наружу. И ведь забуду. Надо сказать. Пока я пьян еще хоть немного, и пока я сам помню.

— Подождите. Можно я одну минуту… это важно, — попросил он врача. Тот пожал плечами, отложил блок управления. — Спасибо. Кир, там, на Тлене…

— Что — на Тлене? — не понял Кир.

— Кир, я понял… помнишь, на Тлене… двое мужчин женщину бросили в машину? Пьяную женщину в одной рубашке?..

— Ну да, помню.

— Кир… это была эвтаназия… они ее убили тогда, на наших глазах… это снижение возрастного ценза… я всё думал, что там не так… там же не было людей старше сорока!.. — глаза Ита лихорадочно блестели, дыхание участилось. — Эта та же картина, которая… была на Апрее… люди, которые не успевают… даже научиться думать… Кир, это важно…

— Бред? — спросил врач с интересом.

— Нет, — отрицательно покачал головой Кир. — Мы действительно это видели. Псих, я запомню, хорошо. А теперь давай ты всё-таки поспишь.

— Где Берта? — жалобно спросил Ит. — Кир, я хочу прощения попросить…

— Спит. И ты давай спи, — приказал Кир.

— Он не заснет сам, — возразил врач. — Всё, Ит, спокойно ночи.

— А сколько времени? — запоздало сообразил Ит.

— Половина четвертого. Спи.

***

В следующий раз он проснулся около семи утра, когда уже рассвело. Врача в комнате не было, а на стуле рядом с кроватью на этот раз сидела Берта — уставшая, с кругами под глазами, в простом сереньком домашнем платье. Увидев, что он проснулся, она слабо улыбнулась, встала, поставила стул поближе, и снова села.

— Бертик, прости меня, — Ит попытался подняться, но Берта не позволила.

— Это ты меня прости, — попросила она. — Нужно было предупредить и подготовить как-то, а я этого не сделала.

— Но как это… как это вообще получилось?

— Маден, — объяснила Берта. — Она для Фэйта и Ветки сделала методику, которая нам тоже подошла. Более чем хорошо подошла.

— То есть тогда, когда вы с Фэбом… когда вы сказали, что были в институте…

— Ну да, — кивнула Берта. — Прости, мы тебя действительно обманули. На самом деле мы уезжали на встречу с Маден, а потом в «Поля», и ночью были там. Так что ты был прав, когда сказал, что мы… врём. Мы действительно тебе соврали. Но мы просто не видели другого выхода.

Ит молчал. Смотрел на неё и молчал — потому что все слова снова куда-то подевались. Вернее, слишком много всего появилось сразу. Очень трудно осмыслить и привести к какому-то знаменателю.

— Ты это сделала из-за меня, или потому что… сама захотела? — наконец, спросил он. Глупый вопрос, но ничего другого не пришло ему в голову.

— Я это сделала потому, что я это сделала, — твердо ответила Берта. — А через неделю после того, как сделала, поняла, что да, захотела сама. Я этого действительно хочу, Ит.

— И… кто будет? — Ит уже чувствовал ответ, но сейчас ему хотелось услышать этот ответ от Берты.

— Девочка, — улыбнулась она.

— Человек?

— Ох… Маден сказала, что по фенотипу — да. Почти.

Ит всё-таки сел. Система, конечно, мешала, но ему было не до того. Берта поняла его правильно, пересела к нему, и он тут же сделал то, что сейчас больше всего на свете хотел сделать — обнял её и прижал к себе.

— Ты ведь не уйдешь никуда, правда? — шепнула она.

— Я бы и так никуда не ушел, — тоже шепотом ответил он. — Я весь этот месяц в госпитале думал, и понял, что я не смогу никуда от вас уйти. Может быть, это и неправильно, может быть, прошлая инкарнация была права, когда уходила, но я-то не он… я бы не смог… мы бы мучились все… и ты, и Фэб, и Кир, и мы с рыжим… ничего хорошего бы из этого не вышло… Бертик, ты меня прости, правда… я ведь действительно хотел, чтобы как лучше… но иногда трудно понять, какое зло меньшее…

— Пить больше не смей, — еще тише сказала Берта.

— Не буду, — пообещал Ит. — Чем хочешь клянусь, не буду.

— Черт… столько всего хочется сказать… — Берта на секунду смолкла, собираясь с мыслям. — Видимо, потом скажу. Ложись, они сказали, чтобы ты лежал сегодня.

Но Ит всё никак не хотел её отпускать.

— Скажи хоть что-нибудь, — попросил он.

— Ит, я хочу назвать её Дашей, — Берта чуть отстранилась, заглянула ему в глаза. — Ты не против?

— Господи… почему — против? Дашей? Очень хорошее имя, — Ит, кажется, немного растерялся. — Конечно, я не против, ты что!

— Просто… как-то это всё странно и непривычно. По идее, я ведь должна себя неважно чувствовать, что-то должно болеть, но у меня почему-то ничего не болит, и вообще всё отлично, только есть всё время хочется, — Берта смущенно хмыкнула. — Наверное, это неправильно. Вообще, у меня это в голове тоже пока что не очень уложилось, — призналась она. — Я, и… быть мамой… Ит, из меня, скорее всего, получится хреновая мама. Я не Джессика, я так не сумею.

— Поживем — увидим, — философски заметил Ит. Он наконец-то лег, потому что голова снова начала кружиться. Не так сильно, как ночью, но всё-таки. — У нас впереди полно времени, чтобы об этом подумать.

— Такая ответственность, — Берта покачала головой. — И денег нет, и квартира полуразрушенная.

— Что есть, то есть, — кивнул Ит. — Я, когда ночью очнулся, сперва решил, что у меня галлюцинации. Когда стенку увидел.

Берта расхохоталась.

— Между прочим, эта стенка — плод, так сказать, ежевечерних коллективных трудов, длившихся два месяца, — наставительно сказала она. — Я тебе про каждый элемент этой стенки могу в деталях рассказать, со всеми подробностями. Кто принес, откуда, где украл или подобрал. Так что твоя галлюцинация, как ты понимаешь, вполне материальна. Только трогать не рекомендую. Рухнуть может в любой момент.

— Я так и понял.

— Зато дверь настоящая, — с гордостью сообщила Берта. — Это, представь себе, наша родная настоящая дверь.

— Как? — удивился Ит.

— А вот так. Их не вывезли, и мы сейчас две на места поставили. Эту, и в кухню. И вообще, дорогой мой, ты разлегся, между прочим, в моей комнате, — она шутливо погрозила Иту пальцем. — А это единственная комната в квартире с дверью. И с нормальной кроватью.

«Как же она перенервничала, — понял вдруг Ит. — И устала. Ей же нельзя… а ведь действительно разлегся, гад, пьянь проклятая, совести у меня нет. Но как встать-то? Сам систему не отключу, надо позвать кого-нибудь».

— Маленькая, а позови Фэба или того доктора, который ночью был, — попросил он.

— Зачем? — удивилась Берта.

— Хочу кровать освободить.

— Рехнулся? Лежи! И думать забудь про всякие глупости. «Кровать освободить», — передразнила она. — Спи лучше, не придуривайся.

— Но тебе отдохнуть надо, — возразил Ит, отлично понимая, насколько нелепо сейчас это всё выглядит.

— Отдохну, — пообещала Берта. — Обязательно. Вот прямо сейчас пойду и отдохну. А ты спи, пожалуйста. Врачи велели, чтобы ты сейчас побольше спал.

***

Оба врача ушли только к полудню. В процессе общения выяснилось, что, оказывается, не только у Ита, но и у всей семьи сейчас открыт неограниченный доступ к помощи от Санкт-Рены, причем через госпиталь Бурденко тоже, и это обстоятельство очень обрадовало Фэба. Перспектива мотаться с беременной Бертой каждый раз, когда понадобится консультация или осмотр, в «Поля» его откровенно пугала. Ведь это сейчас лето, а что будет осенью и зимой?

— Огромное вам спасибо, — благодарил Фэб в прихожей, когда врачи уходили. — Мы обещаем, что больше такого не повторится, и…

— Да ладно, с кем не бывает, — махнул рукой рауф. Улыбнулся. — Пусть сегодня отсыпается, и следите всё-таки, чтобы ел. Слушай, если с едой совсем край будет, обращайся, — понизив голос, произнес он. — Вкусное что-то — это вряд ли, но кое-что подкинуть, думаю, сумеем.

— Да хоть тех же рационов, — поддержал врач-человек. — У нас их не жрет никто, натуралка копейки стоит. Женщине так и вообще надо получше сейчас питаться, как понимаешь.

— Понимаю, — покивал Фэб. — Только рационы мы уже видеть не можем, если честно. Почти три года заброса, только на этих рационах и сидели.

— Три года — это не слабо, — похвалил рауф. — На активные?

Он, конечно, имел в виду боевые действия.

— Да, — подтвердил Фэб. — Малый мобильный госпиталь.

— Двадцать?

— Шестнадцать. Первое звено.

— Ох и ни фига себе, — пробормотал человек. — «Свежее мясо в любое время суток». Это только ты?

— Нет, мы четверо. Рыжий, Ит, Кир, и я. Мясо было по большей части жареное, кстати. Ит с рыжим очень ловко с броней работают, так что пользовались большим спросом, — улыбнулся Фэб.

— Погоди. Так он тоже, что ли?..

— Ну да, мы все, — Фэб кивнул. — Они трое учатся, поэтому на младшем уровне, я на старшем.

— И чего молчал? — поддел его врач-человек. — Сказать было слабо?

— Так я вроде сказал…

— Ты сказал что ты врач, дал уровень, дал статус. Гермо, который рыжий, и мужик не сказали ничего. Молчали в тряпку. Клиент, ясное дело, был занят, и тем более сказать не мог.

— Немного не до того было, — вздохнул Фэб. — И потом, это же действительно наш общий просчет. Если бы мы сориентировались вовремя, этого бы всего не случилось.

— Ну это да, — хмыкнул рауф. — Вот что… Фэб. Меня зовут Кеон, а это Витор. Когда подопрет, а вас точно подопрет, подходи в госпиталь, вызови нас. Пройдем по своим, наскребем вам чего-нибудь. Ты прости, конечно, но вы голодаете… не перебивай, дослушай! Если все действительно так серьезно, как мы успели понять, то не делай из нас равнодушных тварей, которые видят и не помогут, хотя могут. И уж тем более коллегам.

— Правильно сказал, — подтвердил Витор. — Слушай, а где вы работали на такой долгосрочке? Самые долгие забросы по сектору сейчас или сюда, или в пару мест на миссии, но там явно не свежее мясо, там везде едва ли не нулевые миры. Куда это вы попали?

— Я… не могу сказать, — Фэб покачал головой. — Простите, Витор, но правда не могу.

— Ну, если запрет… ладно. Не можешь, и не можешь, и не говори, — Кеон улыбнулся. — Подходи завтра за едой. Тем более что клиенту сейчас нужно сил поднабраться, как сам понимаешь. Что вы едите, кстати?

— Макароны, кашу, вчера лук жареный, — принялся перечислять Фэб. — Хлеб.

— И?..

— Кабачки.

— А дальше?

Фэб промолчал, потому что дальше начинались редкие подачки от Томанова, а больше ничего не было.

— Понятно. В общем, подходи завтра. Чем сможем, тем поможем.

***

Первые сутки после всех злоключений Ит почти полностью проспал. Есть он, конечно, не мог — пил слабый чай с сахаром, и пару раз Фэб ставил ему поддержку, благо врачи её оставили. Кир со Скрипачом притащили из маленькой квартиры стационарный блок, массажный стол, и часть вещей — теперь уже стало окончательно понятно, что никто никуда не уезжает, и что можно, по словам Кира, «слегка выдохнуть».

На второй день, когда Иту стало получше, Фэб разрешил ему есть жидкую овсянку, опять же с чаем, и снял поддержку полностью, сказав, что она больше не нужна. Вечер провели за разговорами. Ит, всё еще не до конца оправившийся, через пару часов почувствовал, что обалдевает от количества свалившейся на него информации, и попросил перенести разговор на завтра. Его отправили спать, а сами сели подбивать финансы. Финансов оказалось пять рублей шестьдесят копеек. На пятерых. На десять дней.

— Н-да, — вздохнула Берта, с горечью поглядев на несколько мятых бумажек и жалкую горстку мелочи. — Фэб, что там эти врачи говорили про еду?

— Завтра с Киром сходим, — пообещал Фэб. — Частник этот, будь он неладен, восемь рублей взял за поездку. А восемь рублей…

— Восемь рублей — это гора жратвы, — назидательно произнес Скрипач. — Это геркулес, это сахар, это хлеб, это морковка с луком, это гречка, и это даже кильки в томате. Круто вы прокатились, ничего не скажешь.

— И не говори, — покивал Кир. — Хорошо, допустим. Дадут они нам… ну, рационов десять.

— Два дня, — констатировал Фэб. — И еще дня на три хватит этих денег. Если, конечно, не брать кильку в томате… — Кир вздохнул, — не брать белый хлеб, только серый… — теперь вздохнул Скрипач, — и не брать ванильные сухарики, — заключил он, и пришел черед Берте вздыхать, причем у неё это получилось особенно горько. — Придется потерпеть, что делать.

— Да ничего, — Берта явно расстроилась. — Просто ну очень хочется сухариков почему-то. Всем соленых огурцов, а мне сухариков. И кабачковую икру. Так, долой лирику. Этого всего хватит на пять дней, но остается же еще пять дней. И что мы в эти пять дней будем есть?

Фэб и Кир переглянулись. Скрипач хмыкнул.

— Сопру что-нибудь по старой памяти, — предложил он. — Долгое ли дело. Нехорошо, конечно, но вариантов нет.

— У Томанова занять… — начал Фэб, но Кир его тут же прервал:

— Займет он тебе, как же! Нас третьи сутки на месте нет. Зарплату бы отдал, «занять». А рыжего так и вообще месяц не было. Что там про деньги, кстати?

— Про деньги там Огден, — неприязненно отозвался Скрипач. — Мне должны триста двадцать рублей. Но мне их не отдали, и я не знаю, когда отдадут. Там какая-то котовасия с учетом работы и конвертацией.

— А Илья обещал, что отдадут рублями, — заметила Берта.

— Как будто от него что-то зависит, — поморщился Скрипач. — Ладно, народ, прорвемся. Не в первый раз, чай.

— Триста двадцать рублей, — мечтательно протянула Берта. — Это же сколько в сухариках-то будет?.. Сто шестьдесят кило?

— Объешься, — предупредил Скрипач. — И у тебя будет заворот кишок.

— Не дождешься, — парировала Берта. — Я с чаем.

— Всё равно объешься.

— Не вижу смысла спорить, денег всё равно нет, — напомнил Кир. — Ну что, пошли за овсянкой?

— Пошли, — Фэб встал, Скрипач тоже. — Может, еще и макарон прикупим.

***

Илья и Дослав приехали на пятый день после того, что случилось. Еще с дороги они вызвали Кира, и велели спуститься вниз, к пристани — встречать. С Киром вышел Скрипач, и, как оказалось, не зря.

— Что это? — с ужасом спросил Скрипач, когда увидел, что Илья с Дославом тащат по палубе катера несколько объемистых тюков.

— Жратва, — отдуваясь, сообщил Илья. — Сгружайте, давайте, мы за остальными.

— Чего?.. — не понял Кир.

Илья и Дослав, не удостоив его ответом, скрылись в каюте, и через полминуты вытянули на свет еще порцию тюков.

— Принимай, давай, катер же отходит! — крикнул Дослав растерявшемуся Скрипачу. — Чего стоишь, как на похоронах?

Тюки споро перетащили на причал, и катер тут же отвалил — они и так задержали отправление.

— Уф… — Илья вытер вспотевший лоб ладонью. — Жарища сегодня. Так. Рыжий, сторожи барахло, а мы первую порцию попрем.

В два рейса тюки перетащили в холл, потом на двух лифтах подняли на этаж. На все вопросы Кира и Скрипача Дослав с Ильей отшучивались; впрочем, когда они втащили, наконец, поклажу в квартиру, ситуация прояснилась быстро.

— В общем, тут всё подряд. Пожрать, вещи кое-какие, — объяснил Илья. — И два крионика. Холодильника же у вас нет?

— Нет, — ответил Фэб. — Парни, ну не надо было, зачем?

— Затем, что надо было, — сердито ответил Илья. — Пригодится.

Берта, сидевшая на корточках и открывавшая первый тюк, замерла.

— Господи… — произнесла она в полной растерянности. — Творог, курочка… ребята, да вы что! Мясо… вы с ума сошли. А это…

— Это мёд, Поль передал, — объяснил Дослав. — Проныра он, Поль. Нашел где-то пасеку и затарился. Не переживайте, у него таких банок штук пять еще стоит.

— Трёхлитровых? — недоверчиво спросил Скрипач.

— А то ты его не знаешь, — хохотнул Дослав. — Сожрёт и не заметит.

— Крионики достаньте, побыстрее, — распорядился Илья. — Протухнет же всё на фиг. Жара какая…

Ит, стоявший рядом, осуждающе покачал головой.

— Ну вот зачем, а? — с упреком спросил он. — Вы столько денег потратили… и от Томанова потом достанется, причем не нам, а вам. Илья, не надо было.

— Надо, — отрезал Илья. — Нам всё уже рассказали. Ты вообще молчи, Ит. Ты, и все твои сорок пять килограмм. Позорище… Рыжий, если ты и дальше будешь так партизанничать, я тебе рожу начищу, не посмотрю, что гермо, и что работаешь хорошо. Понял?

— Ну понял, понял, — отозвался Скрипач.

— Хорошо, что понял. Так, народ. Разгружайте это дело, а потом пойдемте, присядем куда-нибудь. Поговорить надо. Берта, налей водички, — попросил он. — Всем хороша планета, но чего у вас тут летом такое делается? Тропики какие-то, — пожаловался он. — Хоть бы дождичек пошел, что ли.

***

Разгружали тюки почти час. Видно было, что постарался весь госпиталь. Что-то купили, что-то втихую подрезали, где получилось, что-то выклянчили у начальства. Фэба и Кира больше всего порадовал лхус, которого оказалось почти килограмм — не иначе, как Олле с Заразой расстарались, а Скрипач пришел в восторг от шести банок сгущенки с сахаром — подарок от Генки и Руби. Рационов Санкт-Рены в тюках нашлось пятьдесят штук, самых разных, причем часть из них — с пометкой nature, это означало, что еда настоящая, не синтез.

— Здорово, — Ит всё никак не мог поверить, что всё это богатство свалилось на них, как снег на голову. — Очень здорово. И очень своевременно. Илья, у меня рот не закрывается, — пожаловался он. — Я не ем. Я жру. Жру и не могу остановиться.

— Ну а чего ты хочешь? — удивился Илья. — Поправляешься потихоньку, и ситуация ваша эта решилась, наконец. Вот и жрешь. Дурак ты всё-таки. Столько нервов вытрепал всем.

— Не знаю, дурак я или нет, но… выбрать было сложно, честно говоря, — признался Ит. — Тяжело это всё. Не хочется про это сейчас.

— Ну, если не хочется, то тогда послушай. Помнишь поговорку — бойтесь своих желаний, они могут исполниться? — прищурился Илья.

— Это ты к чему, Илюш? — повернулся к нему Скрипач.

— А вот к чему. Так, значит. У меня лежит заявка на две хорошо мне известные морды лица в стационарный реабилитационный госпиталь. В Крыму, в Симеизе, если совсем точно говорить. Заявка… синекура. Самая настоящая. Работа — четыре часа в день, тяжелых больных нет, ничего сложного нет, срок подготовки на месте — неделя. Класс у вас для такой работы подходит. На самом деле, — критично заметил Илья, — для такой работы подошел бы любой. Даже однорукий одноногий слепой инвалид с идиотией в степени дебильности.

— Не понял, — медленно произнес Скрипач.

— Ну, для особенно тупых могу разжевать. Кое-кто, — хитрый взгляд в сторону Ита, — подавал кое-какие заявки. Их, понятное дело, отклоняли, я в том числе. Но трое суток назад пришла заявка уже мне. С нижайшей просьбой предоставить парочку подавателей заявок для подработки в госпиталь. И я эту заявку принял. И дал добро. Так понятнее?

— Не очень, — признался Ит.

— Для ударенных на всю голову объясняю совсем подробно, — вздохнул Илья. — Есть госпиталь «Ксения». В Симеизе. Это понятно?

Ит и Скрипач синхронно кивнули. Фэб и Кир тоже. Одна Берта стояла у раковины, с интересом разглядывая банку сгущенки.

— Оттуда пришел запрос на вас двоих, поработать. Ит, ты хотел работать? Так я разрешаю. Езжай. Три месяца работай.

— А кто подал запрос? — словно прозревая, спросил Скрипач.

— Так вы его знаете, — Илья почесал переносицу. — Некий Сергей Волков.

— Блин, Волчара, — восхищенно прошептал Скрипач.

— Он самый. Сказал, что ваш старинный друг. В общем, у него там госпиталь небольшой, и на реабилитации сидят преимущественно летчики, которые вылечились, но вылечились немножечко недостаточно, и хотят полечиться еще. Дошло, наконец?

— До меня дошло, — Кир выпрямился. — Два рта с шеи! На три месяца!! Всё это великолепие достанется нам троим!!! Так. Ит, рыжий, пошли вон отсюда. Собирайте манатки и валите на терминал.

— Но… — Ит растерянно смотрел на Илью. — Как же… Берта, ребенок, и… я не хочу уезжать.

— А вот я и сказал — бойся желаний, исполниться могут, — поддел его Илья. — Проблема в том, что они иногда исполняются с опозданием. А ехать надо, Ит. Обязательно. Там платят. Много.

— Сколько? — спросил Скрипач.

— По две тысячи в месяц на врача, — невозмутимо ответил Илья. — На руки. Сразу. В местных деньгах, до которых не доберется никакая официалка.

— По две тысячи? — ошарашено переспросил Скрипач. Илья кивнул. — Ребята, это же можно будет квартиру сделать хоть как-то. Хотя бы стены! Причем еще до того, как малышка появится!

— Верно мыслишь, — похвалил Илья. — В общем, так. Старт через три дня, билеты возьмете сами… сейчас деньги отдам, которые на билеты, он перевел уже. Ит, там, как сам понимаешь, можно будет полечиться. Лечись. Свои проблемы знаешь, так что упор на легкие и обменку, и то, и другое у тебя в хлам. Остальное по обстоятельствам, что у них там есть. До настоящей работы дозреешь года через два-три, тогда и будешь в мясорубку соваться. Пока — сам видишь.

— Ладно, Илюш, — кивнул Ит, сдаваясь. — Будет сделано. Слушай, а там это недельное обучение зачтется как-то?

— Конечно. Как небольшая дополнительная специальность. Всё на пользу дела.

— Правда, езжайте, — Берта, которая до сих пор молчала, вдруг улыбнулась. — Илюш, спасибо. Это же действительно здорово. Так хорошо всё получается… даже сама не верю. Но ведь получается же.

06

Симеиз

Год 11.974

Уезжали через три дня. Отъезду предшествовало несколько событий, причем часть — весьма показательных.

Во-первых, Скрипач решил было сэкономить на билетах, но из этого ничего не получилось. Приехав на вокзал выкупать забронированные места — второй ярус, люкс, по полторы сотни за каждого — он решил, что это для них с Итом слишком жирно, вполне можно доехать в общем отсеке, билеты в который стоили по шестьдесят рублей, а остальные деньги отдать семье. Билеты, однако, ему не продали, объяснив, что они оба находятся в каком-то списке (в каком, Скрипачу никто так и не сумел объяснить), поэтому либо он берет те билеты, которые ему положено взять, либо валит на фиг, потому что за ним уже очередь. Пришлось брать то, что дали.

Во-вторых, к ним домой пришел Томанов и устроил грандиозный скандал. Суть скандала сводилась к тому, что из-за их отъезда работа встает на три месяца, а официалка требует от него и его группы результаты, причем немедленно. Результатом скандала стало то, что Фэб вызвал Илью, тот перебросил его вызов на Андрея, и уже Андрей, которому статус позволял это сделать, связался с каким-то высоким чином из официальной. Пока шли переговоры, все сидели молчком и ждали — красный, как рак, от едва сдерживаемого гнева Томанов, невозмутимая Берта, абсолютно спокойный Кир, вежливо улыбающийся Фэб, непонятно почему веселящийся Скрипач, и Ит, которому тоже в результате стало весело. Веселье свое он решил всё-таки не показывать, и, как впоследствии выяснилось, оказался прав. Томанов позже сказал, что он, Ит, кажется «единственный нормальный среди этих чокнутых». «Единственный нормальный» пожал плечами, а про себя подумал, что ему чертовски трудно было сохранять серьезность, потому что уж больно забавно выглядел Федор Васильевич, с которого в секунду слетел весь лоск, заработанный за последние десятилетия, и который остался, оказывается, ровно таким же, как много лет назад, не смотря на все геронто и поездки во внешку.

В-третьих, результатами сборов стало открытие, что ехать-то им двоим не в чем. Одежда, которая имелась, категорически не соответствовала ни этому роскошному купе, ни их, пусть и временному, статусу. Собственно, одежды, считай, и не было. Майки, купленные Бертой во время пробежки от квартиры до института на барахолке, годились разве что для пребывания в квартире или для общения с теми, кому было глубоко наплевать, во что одет собеседник. Еще у них имелось по рубашке, но погода сейчас стояла не «рубашечная», по словам Скрипача. Жара. В рубашке сваришься заживо. Штаны тоже подкачали — Скрипач ходил в старых рабочих, а Ит — в сильно поношенных парусиновых, купленных всё той же Бертой на той же барахолке. Еще у него были джинсы, вполне приличные, правда, слегка порванные на коленке. Кошмар, в общем. С обувью дело обстояло еще хуже. Если Фэбу и Киру сумел добыть приличные рабочие туфли Илья (просто привез из госпиталя), то Ит и Скрипач ходили в тряпочных тапках, которые Скрипач, что греха таить, спер в каком-то магазине. Дешевы они были настолько, что Скрипач даже угрызений совести по этому поводу не испытывал. Берта купила себе туфли сама, и туфли в результате пробили в их скромном бюджете изрядную брешь.

— Н-да, — констатировал Скрипач, оглядывая разложенные на подоконнике кухни (единственном уцелевшем) жалкие вещи. — Ит, тебе не кажется, что мы, когда на «скорой» работали, бомжей в приемник в лучших шмотках привозили?

— Кажется, — мрачно подтвердил Ит. — Позорище.

— Тихий ужас, — подтвердил Фэб. — Это просто неприлично.

— Их ссадят с машины, — констатировал Кир. — И отправят в приемник, разбираться. Я бы отправил.

— Кирушка вспомнил, что когда-то был ментом, — хмыкнул Скрипач. — Атмосфера, что ли, влияет?

— Влияет, — согласился Кир. — Про бомжей в приемник — это ты правильно сказал, солнце. Бомжи действительно выглядели… ммм… несколько презентабельнее.

— Надо что-то делать, — подвела итог Берта. — Так ехать нельзя. Волк невесть что подумает.

— Волк-то ладно, — Ит нахмурился. — А вот больные… не дай Бог, с кем встретимся вне госпиталя… там же все легкие, шляются, небось, где хотят…

— И это тоже верно, — покивал Фэб. — Видимо, придется занимать.

— У кого? — с тоской спросил Скрипач.

— Понятия не имею.

Занять не получилось, но одежду достать всё-таки удалось. Причем там, где вовсе не ожидали. Поношенные, но вполне приличные вещи отдала… консьержка, та самая, с которой собирался ругаться Скрипач прошлой осенью. Отношение к семье она изменила, когда поняла, что семья всё-таки полная (первое время она подозревала Роберту в «неприличном» поведении, как позже призналась), и — это оказалось решающим фактором — когда выяснилось, что они врачи. Сначала добрый и всепрощающий Фэб пару раз снял ей гипертонические кризы, потом добрый Кир помог донести до рейсового катера неподъемные сумки с картошкой… и отношения потихоньку-полегоньку стали налаживаться, а потом и вовсе превратились в дружеские. Так вот, эта самая консьержка после разговора с Бертой в день отъезда привезла целую сумку вещей своего сына. По ее словам, сын сильно располнел, и вещи эти, которые он носил в пору студенчества, были ему безнадежно малы. Иту и Скрипачу они оказались велики, но подогнать труда не составило, Берта управилась за час.

— Совсем другое дело, — удовлетворенно сказал Кир, оглядев результат. — Не стыдно людям показаться. Ит, ты только «рукав» носи, не снимай при всех.

— Само собой, — кивнул Ит. — Я еще с ума не сошел.

«Рукав» — на самом деле дренажная вспомогательная накладка — был штукой очень удобной. Легкий, тонкий, почти незаметный, он и лимфоток регулировал, чтобы не было застоев, и заодно отлично скрывал «сетку». На ночь его можно было снимать, а днем полагалось носить обязательно. На «рукаве» настоял Илья, который, собственно, этот «рукав» и привез.

…Провожать, разумеется, поехали все. Даже Томанов. Берта тихонько сказала Киру, что, видимо, он хочет убедиться, что оба «ценных экземпляра» едут туда, куда сказали, а не собираются свалить в неизвестность. Кир покивал, но от ответа воздержался. Томанов, конечно, отъездом был недоволен, но после переговоров с Андреем решил, по его словам, «повременить». Ничего, еще успеют поработать. А сейчас пусть уж делают, что хотят.

На терминале было, как всегда, оживленно, шумно, людно. Автопоезд, в котором предстояло ехать, стоял у дальнего причала, поэтому пришлось проталкиваться сквозь толпу, попутно оберегая сумки — по слухам, воров сейчас стало много больше, чем раньше. Хорошо еще, что вещей было совсем мало.

— Куда они все едут? — недоумевал Скрипач, продираясь через людской поток. — Никогда не понимал, куда они… блин!.. все всегда едут.

— Иди уже, — подталкивал его в спину Кир. — Давай быстрее, опоздаем!

Купе оказалось великолепным, и, самое главное, в нем можно было открыть окно. Фэб больше всего боялся, что в автопоезде будет душно, а с духотой у Ита были отношения так себе.

— Спать ложитесь вовремя, не сидите допоздна, а то знаю я вас, — напутствовал он. — Ит, в первую половину дня на море чтобы ни ногой!

— Господи, Фэб, да успокойся ты! Я что, похож на идиота? — возмущался в ответ Ит. — Мне жить еще не надоело.

— Вот если не надоело, то передай там врачам то, что я тебе записал в память блока. Обязательно передай, не надо геройствовать.

— Фэб, им Андрей уже всё передал, я думаю, — заметил Скрипач, и тут же за это поплатился.

— Рыжий, надо не думать, а делать, как я говорю, — отрезал Фэб. — Вот получишь статус, будешь думать. Пока — только так, а не иначе.

— Ату его, — поддержал Кир. — Можно еще кулак показать. Про кулак он хорошо всегда понимает.

— …Бертик, я тебя умоляю, будь осторожна, — просил Ит позже. Они с Бертой стояли в коридорчике перед купе и мешали всем ходить, но им на это было наплевать. — И ешь получше, ладно? Ты очень худенькая, тебе нельзя сейчас так…

— Ладно, ладно, хорошо, — соглашалась Берта. — Ты там тоже поосторожнее.

— Конечно, — кивал Ит. — Господи, как же уезжать не хочется! Всё понимаю, и про деньги, и про то, что полечиться надо, но ужасно не хочется тебя сейчас оставлять.

— Но я же не одна остаюсь…

— И тяжести не поднимай! Никаких сумок, слышишь? Пусть Кир с Фэбом таскают.

— Они и так таскают. Успокойся ты, ради Бога, не переживай. Всё будет хорошо…

***

Автопоезд выезжал за пределы города, и оба они сейчас смотрели в окно — смотрели, и не могли оторваться.

Город изменился. За годы их отсутствия город вырос и шагнул в сторону бывшего пригорода. Там, где раньше находились рабочие поселки, вставали новые районы, появлялись новые каналы, новые дороги. Видно было, что строили хорошо, основательно — Ит позже признался, что его пугала перспектива того, что Терра-ноль пойдет по пути Сода или Апрея, и что окраины застроят безликими бетонными коробками. Но нет, дома новых районов оказались хороши. Преимущественно пяти— и девятиэтажные, они стояли в окружении скверов, засаженных молодыми деревьями, и унылого впечатления не производили.

И — люди. Людей, против ожидания, тоже было много, и (это особенно сильно порадовали и Скрипача, и Ита) эти люди ничуть не изменились. Еще в Москве, изредка выходя на улицу, Ит замечал это, а сейчас, глядя из окна автопоезда, понял, что угадал верно.

Ощущение… ощущение было до боли знакомым и родным, потому что даже этот новенький город тоже был знакомым и родным, словно бы его пронизывал тот дух, который являлся для них двоих визитной карточкой Терры-ноль. Ни с чем не сравнимо. Не объяснить словами. Оно, то самое. Протяни руку, и возьми, словно срываешь яблоко с ветки…

— Рыжий, а ведь мы дошли, — едва слышно произнес Ит. Скрипач кивнул. — Я только сейчас понял, что мы дошли. Пусть и такой ценой, да. Но…

— Угу, — согласился Скрипач. — Смотрел бы и смотрел. Особенно сейчас. Когда всё встало на свои места.

— Да ладно тебе, — усмехнулся Ит. — Хотя, может, ты и прав.

— Все нервы вытрепал, сволочь, — Скрипач шутливо ткнул Ита кулаком под ребра. — Вот взять ремень и выпороть тебя.

— У тебя нет ремня, — напомнил Ит.

— Ничего, — «утешил» Скрипач. — Я там на месте добуду длинную хорошую ветку.

В купе деликатно постучали.

— Открыто, — сказал Скрипач.

Вошла проводница.

— Ситро, чай — желаете? — спросила она.

— А сколько стоит? — поинтересовался Ит.

— Ситро двадцать копеек, чай шесть.

— Два чая, — решил Скрипач. Порылся в карманах, разыскивая мелочь. — Гулять так гулять. А что еще есть?

— Печенье сдобное и бутерброды с сыром.

— Давайте печенье, — решил Ит. — К чаю будет в самый раз.

Конечно, пить чай в жару — не самое большое удовольствие, поэтому решили немножко повременить. Пускай остынет. Печенье оказалось вкусное, и они незаметно умяли половину, пока ждали чай. Позже Скрипач сбегал к проводнице и притащил еще две пачки. Одну на сейчас, вторую на утро.

— Рыжий, мы так разоримся, — предупредил Ит. — Оно по пятнадцать копеек за пачку.

— Вот и не разоримся, — возразил Скрипач. — У нас двадцатка. Так что печенья мы съедим столько, сколько захотим. И чая выпьем тоже сколько захотим. И в билеты входит жратва, если ты не забыл.

— Забыл, — признался Ит. — А что дадут?

— Черт их знает… на тушенку я не рассчитываю. Кильку какую-нибудь, хлеб, кашу. Может, макароны.

— Неплохо, — одобрил Ит.

— А еще у нас четыре рациона, — с гордостью добавил Скрипач. — Так что в дороге есть реальный шанс обожраться.

— Замечательно. Всегда мечтал. А всё-таки, знаешь, неспокойно как-то, — признался Ит после минутного молчания. — Из-за Бертика. Нехорошо получается.

— Что тут нехорошего? — удивился рыжий, обмакивая очередное печенье в свой стакан с чаем. — Она не одна. Мы — добытчики, поехали заработать. Всем только лучше.

— Ох, не знаю, — Ит нахмурился. — Как-то всё-таки неправильно.

— Наоборот, правильно, — упрямо возразил Скрипач. — Нам нужны деньги. И для ремонта, и для девочки. Помнишь, когда Маден была маленькой… — он вдруг замолчал, улыбнулся. — Блин, ититская сила, я вот до сих пор не верю, что мы с тобой сумели воспитать такую Мади. Мы же два балбеса, тебе не кажется?

— Еще как кажется, — кивнул Ит. — Мы её мизинца не стоим. И по мозгам она нам даст сто очков вперед.

— О, это да, да, — рыжий покивал. — Всех обошла. И Орбели, хоть та и извивалась, как уж на сковородке, и нас, и всех. Молодец, девочка. Котенок золотой…

Ит тоже улыбнулся. Воспоминания были приятными, как солнечный свет, как небо, как ласковый ветер. Детство… неужели снова? Вот это чудо — повторится снова? Как трепетно, восторженно, и страшно…

— Рыжий, а ты не помнишь, когда мы с тобой перестали бояться за Мади? — полушепотом спросил он.

— Ммм… — Скрипач задумался. — Когда ей было лет тридцать, кажется. Но уже после свадьбы. Позже.

— Много позже, — согласился Ит. — Да, уже оба парня выучились по первой стадии, насколько помню… нет, я всё равно боялся. Но уже не чего-то абстрактного, как в её детстве и в юности. Я боялся Орбели. Боялся, что она навредит.

— Как видишь, не сумела, — хмыкнул Скрипач.

— Я до сих пор боюсь, — признался Ит после полуминутного молчания. — А теперь вот… теперь…

— Скоро ты начнешь бояться вдвое больше, — подсказал Скрипач. — И я тоже. Но ладно, это фигня. Прорвемся. Главное, что это будет.

— Знаешь, а я рад, что она вырастет здесь, — Ит бросил короткий взгляд в окно, за которым сейчас вставал закат. — Что-то в этом есть бесконечно правильное.

— Согласен, — кивнул Скрипач. — Как же хорошо всё-таки, правда?

— Дома всегда хорошо, — пожал плечами Ит. — Так, чай остыл. Ну что, по печенью?

— А давай. До ужина еще полтора часа.

***

Дорога была знакомой, сто раз до этого они по ней ездили. И в самом начале знакомства с Террой-ноль, когда работали водителями на БЛЗ, и позже. Поэтому в окно нет-нет, да поглядывали — узнавая и не узнавая одновременно. Днем Ит лег поспать часика на три, а Скрипач отправился «на разведку». Где он гулял эти три часа, несколько дней оставалось для Ита загадкой. Лишь потом Скрипач объяснил, что сумел напроситься посидеть в кабине. Соскучился…

А потом снова ехали, и говорили, и смотрели в окно, и вспоминали. К вечеру, как стемнело, у обоих в душе поселилось какое-то давно забытое спокойствие — потом Скрипач признался, что давно так хорошо не спал, как в автопоезде, пока они ехали. Легли, но заснуть удалось не сразу — слишком много тем накопилось для разговоров. Потом всё-таки вроде бы уснули, но Ит всё равно спал, как ему казалось, вполглаза — он ждал.

Едва не проспали большой тоннель, но Ит вовремя проснулся, и разбудил Скрипача, и они почти час смотрели на плывущие мимо каменные стены, подсвеченные яркими фонарями.

— Интересно, что было бы, если бы я, когда ехал по нему впервые, вписался в стену, — пробормотал Скрипач. — До сих пор жуть берет, как подумаю.

— Ты бы не вписался, — уверенно ответил Ит.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я в этом уверен. Ложись, два часа ночи.

Скрипач лег и вскоре уснул, а Ит еще почти час смотрел на тоннель — БЛЗ шел очень медленно, едва заметно покачиваясь и кренясь в поворотах. Хороший водитель, подумалось Иту. Осторожный. И трассу знает…

Проснулись они от стука в дверь — проводница звала сходить за завтраком. На завтрак была положена овсянка, вареные вкрутую яйца в помятой скорлупе и, к вящей радости Скрипача, по полпачки того самого печенья. Еще давали жидкий и, по мнению обоих, слишком сладкий какао — пришлось разводить его водой, получилось в самый раз.

— Интересно… — пробормотал Ит, глядя в окно. — Раньше дорога занимала больше времени.

— Правильно, — подтвердил Скрипач. — Ты не заметил?

— Что не заметил? — не понял Ит.

— Два отрезка было на антигравах. Но, видимо, ты проспал оба.

— Когда?

— Первый раз вчера, второй сегодня рано утром, после тоннеля. Эй, шляпа, в билетах же было написано. Ты их хоть посмотрел?

— Нет, — покачал головой Ит.

— Ну и дурак. Автопоезд идет сутки, это люкс. Он поэтому дороже. Другие тащатся, как обычно, по полтора суток, — пояснил Скрипач. — Такие, как наш, ходят только по важным трассам, типа этой. Вся прочая страна катается, как обычно.

— Ах вот оно что, — удивился Ит. — Ладно. Буду знать.

— Ну знай, знай…

***

В Ялту прибыли к вечеру. Хотели было зайти в какое-нибудь кафе, перекусить, но выяснилось, что последний автобус на Симеиз уходит через сорок минут. Поесть явно не получится. Махнули рукой — ну и ладно, на месте поедим — и через двадцать минут уже сидели в маленькой пропыленной машине, в которую спешно набивались пассажиры.

— Не думал, что ЛИАЗы до сих пор ездят, — покачал головой Скрипач. — Сколько ж ему лет, интересно?

— Больше тридцати, — уверенно ответил Ит. — Пока кое-кто сходил с ума, я работал в транспортном…

— …и до сих пор наизусть помнишь, чего у вас там было, — подначил Скрипач. — Главное, чтобы он не развалился по дороге.

— Не бойся, не развалится, — усмехнулся Ит. — Вечные машинки. Конверсия.

— А, да. Точно, — вспомнил Скрипач. — Действительно.

Дорога заняла минут сорок, и все эти сорок минут они снова смотрели — узнавая. Путь этот был для них знаковым, ведь в Симеизе находился портал, принадлежавший Джессике, и по этой дороге они ездил много лет. Ливадия, Курпаты, Гаспра, Алупка… маленькие поселки, сложенные из грубого камня ограждения дороги, кипарисы, до боли знакомые места, о которых они в последние годы и думать забыли.

— Ит, слушай, давай как-нибудь смотаемся в Алупку, чебуреков поедим, — предложил Скрипач. — Ну хотя бы посмотрим, может, та чебуречная еще жива?

— Столько лет прошло, — с сомнением заметил Ит. — Скорее всего, там больше ничего нет уже давно.

— Разведку сделаем, — попросил Скрипач. — А вдруг?

— Если будет время, то съездим, наверное, — пожал плечами Ит. — Да, чебуреки были очень вкусные.

— Слушай, тебе не кажется, что мы последнее время говорим только о еде? — Скрипач задумался. — Такая природа вокруг, а у меня только чебуреки в голове. Это как-то неправильно.

— Во время двадцатилетней мы тоже про еду говорили, если помнишь, — пожал плечами Ит. — У кого чего болит. Видимо, мы просто голодные.

— Наверное. Хотя странно. В госпитале-то мы нормально ели.

— Когда время было, — хмыкнул Ит. — А потом… у вас всех тюрьма, у меня… даже говорить не хочется. Я тоже постоянно про еду думаю, — признался он. — У меня сейчас мечта — объестся, а потом завалиться спать на сутки.

— Угу, переваривать, — кивнул Скрипач. — Если там будут выходные, пару раз так и сделаем.

— Хорошо бы.

— Так… Ит, смотри, куда едем, — Скрипач вытащил из клапана рюкзака сопроводительные документы, которые им прислали. — Это, кажется, у самой горы Кошки, пониже, за дорогой. К пляжу близко. Там, если я помню, раньше какой-то небольшой санаторий для туберкулезников был.

— Точно, был, — Ит задумался. — Профсоюзный. Но чей именно — не соображу. Как-то это не очень хорошо, — он нахмурился. — Отобрали санаторий, передали военным…

— Потому что война, — напомнил Скрипач. — Потом, видимо, обратно отдадут.

— У Волка спросим, отдадут или не отдадут. Хотя он может и не знать.

…На маленькой пыльной площади автобус остановился, скоренько высадил пассажиров, и, обдав всех бензиновой вонью, скрылся за ближайшим поворотом. Люди побрели, кто куда; Ит и Скрипач подхватили свои рюкзаки, и тоже пошли с площади — сейчас им нужно было пройти по главной улице городка, мимо рынка, ступенчатой аллеи, ведущей к главному пляжу, пары кафе, а затем свернуть налево, вниз.

Дошли быстро. Уже совсем стемнело, когда они очутились возле невысокого каменного забора бывшего санатория «Волна». Улочка оказалась тихая, узкая, по правую руку — невысокие домики частного сектора, по левую — собственно, санаторий.

— Ну вот и пришли, — сообщил Скрипач очевидное, когда они вошли в распахнутую настежь калитку и направились к стоящему неподалеку двухэтажному маленькому корпусу. — Теперь нужно как-то найти Волчару.

***

Искать Волка не пришлось. Волк обнаружился на первом этаже, в холле корпуса. Собственно, картина вошедшим открылась престранная.

В холле было полно народу. Вдоль стены на банкетках расположилась весьма живописная группа людей, в основной массе почему-то… раздетых до пояса. Дальше, в том же холле, стояло два диагностических стенда, еще дальше, рядом с зашторенным окном, светили привычные флаерлайты, и кто-то работал. И запахи тоже были знакомые. Совершенно обычные госпитальные запахи.

— Это что еще такое? — удивился Скрипач. — Не понял…

— Вам чего? — к ним подошел какой-то человек, одетый в универсальный комбез. — Сгорели? Травма?

— Мы вообще-то работать приехали, — осторожно ответил Ит. — По заявке Сергея Волкова.

— А… — человек тряхнул головой. — Совсем забегались, народу сегодня много. Да, он говорил что-то такое. Вы подождите, он освободится и подойдет.

— Спасибо, — произнес вежливый Ит ему в спину, потому что человек уже уходил.

— Чего-то я не понимаю, — протянул Скрипач. — Что это за столпотворение?

Присмотревшись, они обнаружили, что у большинства сидящих полураздетых людей действительно не всё в порядке со спинами — классические солнечные ожоги. У кого-то, кажется, ожог даже кефиром намазан. Подальше, в уголке, примостилась парочка сильно пьяных деятелей, которых в вертикальном положении удерживали только верные боевые подруги. На одном стенде сейчас стоял ребенок лет шести со страдальческим выражением на лице, на другой — просил встать пожилую женщину врач, с которым они только что говорили, а она боялась, и несла какую-то чушь то ли про облучение, то ли про то, что диагност вреден.

— Дайте пройти, — попросил кто-то за их спинами. — Чего на дороге встали?

— Кого по «скорой» в Ялту отправляем? Где список, вашу мать? Гриша, ты долго там будешь? Эй, первичка, что вообще творится?

— Список у Волка, уже отдал!

— Через час прием закрываем, куда табличку дели?! Урою!!! И где этот чертов ящик с мазью?

— Волк, тут к тебе какие-то приехали, вон стоят! Ты подойдешь?..

— Мы на улице подождем, — в пространство произнес Скрипач. — Перед входом.

— И правильно, — поддержал кто-то, пробегающий мимо. — Заодно можете помочь. Надо вот этот ящик присобачить к калитке обратно. Дозатором наружу. Наружу, а не внутрь, Вова! Ящик внутри, лоток снаружи! Гений, блин…

— Мы поможем, — сообщил Ит. — Куда идти?

— Вов, иди с ними, сделайте…

Рюкзаки они свои положили у крыльца, в невысокие кусты — врач, который вышел за ними следом, сказал, что не тронут, не бойтесь. Ящик, о котором шла речь, оказался большим прозрачным боксом, действительно с дозатором — внутри лежали маленькие белые тюбики без маркировки.

— Что это такое? — с интересом спросил Ит.

— Мазь от ожогов, — объяснил врач. — Раздаем бесплатно. Вот только перли, а потом на пляже продавали… ну, Волчара и придумал эту систему. Один человек — один флакончик. Больше эта хрень не выдаст, — он постучал по боксу. — Так эти козлы попробовали вчера упереть весь бокс… ага, спасибо… вон теми захватами его прижми, справа… вот… чтобы щелкнуло… а ты слева… а я держу… теперь всё, не сопрут.

— А вместе с калиткой? — полюбопытствовал Скрипач.

— Уже пройденный этап, — ухмыльнулся врач. — Калитку теперь только с помощью БЛЗ можно оторвать, да и то придется постараться. Её даже срезать не получится.

— Ну, тогда вместе с забором, — предположил Ит.

— На это они не пойдут. С забором — потеря мобильности, — врач зевнул. — А вы к нам? Работать?

— Ну да, — Скрипач улыбнулся.

— Хорошее дело, — кивнул врач. — Мы тут все… на реабилитации на самом деле. И пилоты, и мы. Скучно, правда. Вот, отдыхающим по мере сил помогаем, — он кивнул в сторону корпуса. — С шести вечера до двенадцати прием организовали. Идут.

— И кто идет? — спросил Ит.

— Да кто обычно. Обгорели, что-то не то сожрали, перепили, перекупались, ободрались и подрались, — хмыкнул врач. — То, что серьезно, мы в Ялту отправляем. А мелочи тут, на месте.

— Понятно, — кивнул Ит. — Вы каждый день так?

— Нет, мы сменами, — помотал головой врач. — Начальство узнает, по голове не погладит. Мы ж должны лечиться сами, и лечить тех, кому положено, а мы тут развели… благотворительность.

— Что же в этом плохого? — удивился Ит.

— Во-первых, деньги на лекарства, во-вторых, у нас же режим. Да, меня Володя зовут.

— Ит, — представился Ит.

— Скрипач, — представился Скрипач. — Можно рыжий. Лучше рыжий, так привычнее.

— Скрипач? — удивился Володя. — Это кличка, что ли?

— Это имя, — обиделся рыжий. — Ну, в документах я Файри, но меня так никто не называет.

— Ладно, — кивнул врач. — Ребят, вы подождите пять минут, — попросил он. — Сейчас я Волка вытащу.

***

Волк подошел не через пять минут, конечно, а через все пятнадцать, только тогда, когда большая часть пациентов уже покинула холл. Выглядел он бодрым и почему-то веселым. Как выяснилось, из-за бабки на сканере.

— Здорово, бродяги! — крикнул он, увидев сидящих на лавочке возле корпуса Ита и Скрипача. — Ну, вообще… сто лет не виделись!

— Не сто, Волчара, но почти пятьдесят, — Скрипач поднялся ему навстречу. — А ты хорошо выглядишь, — похвалил он. — Только что-то раздобрел.

— Есть немного, — признался Волк. — Не то, что вы. Ит, они тебя чего-то совсем заморили.

— Сам виноват, — пожал плечами Ит. — Ничего, это дело поправимое.

— Точно… так, пойдемте, провожу вас, — приказал Волк. — Чего у вас так шмоток мало? Народ с такими баулами приезжает, а вы…

— Это еще много, — Скрипач поднял оба рюкзака, закинул за спину. — Ит, отвали! Сам донесу. Тебе на сегодня достаточно.

…Пока шли, Волк рассказывал. Рассказать было что.

— Интересное местечко получилось, в общем. Подсуетился я. Тут у нас кто? В первую голову медики, которые на реабилитацию попали — по выгоранию, по травмам, во вторую голову пилоты, опять же после травм. Пилоты у нас подолгу не лежат. Месяц, ну полтора. А врачи…

— Что — врачи? — не понял Скрипач. Сейчас они шли по полутемному коридору самого маленького корпуса на территории, впереди была лестница, ведущая на второй этаж.

— Врачи и по полгода могут тут жить. Вон, Вовку взять, с которым вы ящик вешали. Чуть без ног мужик не остался, влез в бой, и привет, дорогая редакция. Свои же вытащили, уже на единицу уходил. Сейчас долечивается.

— А что с ним было? — спросил Ит.

— Ну уж не такая жопа, как с тобой, — заметил Волк. — Ты вообще у нас уникальный экземпляр получаешься. Ранение, ну и тонул он. Со «стрелой» вместе. На Балтике. В ноябре.

— Холодно звучит, — поежился Скрипач.

— Не то слово. Особенно когда комбез в клочки. Хуже другое. Пациента с капсулой он того… в общем, утонула капсула.

— Как — утонула? — удивленно спросил Ит. — Они ж не тонут.

— Со «стрелой» утонула. Почему-то не сошла с ложемента. И начала таять. Сама. Вовка после этого мозгой слегка поехал. Ну, теперь-то всё нормально с ним, через две недели обратно отправлю. Всё, ребят, пришли.

Он остановился рядом с дверью, приложил руку к сенсору, дверь открылась.

— Негусто, но чем богаты, тем и рады, — сообщил Волк, переступая порог. — Уж что есть.

— Нормально, — заверил его Скрипач. — Более чем.

— Да не нормально, а отлично, — поддержал Ит, тоже входя в комнату.

Комната оказалась небольшая, метров восемь. В углу — кровать, одна, в другом углу — светлый, почти белый шкаф; у окна расположился стол, на котором стоял рабочий терминал. Еще в комнате имелись стулья, числом два, и старенькое кресло.

— Душ и туалет вон за той дверкой, — пояснил Волк. — Комбезы в шкафу. Так, значит. Работаем мы с девяти утра до часу дня, полностью освобождаемся в два. Потом свободное время, или до шести вечера, если ваша смена, или до следующего дня, если не ваша. Есть можно в столовой, она для всех общая, или можно брать еду сюда. Кому как больше нравится. Любой алкоголь, ясное дело, под запретом, но если очень захочется, то можно в городе…

— Нет уж, спасибо, — решительно ответил Ит. — Мы как-нибудь обойдемся.

— Еще лучше. Так, дальше. Завтра отдыхаете, с послезавтра — на стажировку. Элементарщина такая, что говорить стыдно. Тут полтора десятка блоков синтеза, обменку поправляем, и шесть стационарных процедурных боксов. Правится всякая мелочь. Психологов своих у нас тут нет, но приезжают пару раз в неделю. Это вообще не наша забота. У них свой план, мы не вмешиваемся. Наше дело — минимальная корректировка.

— Действительно, халява, — покачал головой Скрипач, ставя рюкзак на пол. — Волк, ну что? Вводную ты нам дал? Можно теперь без официоза?

— Можно, — Волк рассмеялся. — Ну, блин, вообще… да, мужики… и Фэб вернулся?

— Вернулся, — кивнул Ит. — Думаю, он будет рад тебя увидеть, как только представится возможность.

— Я тоже буду очень рад, — Волк сел на один из стульев, который под его весом тоненько скрипнул. — Слышал краем уха, но не верил до сих пор. Да и про вас не верил, пока сам не увидел.

— Почему? — с интересом спросил Ит. Время было уже за полночь, но сна почему-то ни в одном глазу.

— Да потому, что официалка в живых своих врагов не оставляет. А вы им очень сильно дорогу перешли. Я как узнал, что вы смылись…

— А где ты был, когда мы смылись? — поинтересовался Скрипач.

— На Орине работал, где я был, — вздохнул Волк. — Добивался разрешения обратно. Вот только пятнадцать лет как добился. Так я как узнал, что вы смылись, так и подумал — всё. Кранты. А оно вон как, оказывается.

— Я не очень понял на счет заявки, — признался Ит. — Это-то как получилось?

— Ит, про твои экзерсисы уже анекдоты ходят по госпиталям, — вздохнул Волк. — Так и узнал. Мужики рассказали, мы ж на связи. Есть, де, какой-то свихнутый гермо, младший врач, который работу ищет. Брать его запрещено. Он после травмы. С головой всё плохо. А этот придурок в обход старшего врача, при невыполненном контракте, заявки подает. Потому что хочет сбежать от жены и начать жизнь заново — это была одна из версий, на самом деле версий было много. Одна другой круче. Анекдоты так начинались: «Однажды Ит подал заявку в…» дальше название госпиталя, и версия, почему именно к ним. Я сначала не понял. Потом… потом догадался посмотреть. Посмотрел. Охренел. Вышел на Илью этого вашего, через Андрея, ну, старшего в «Полях». Они всё и рассказали. Ну, мы посоветовались, и я на вас подал эту самую несчастную заявку. Там хитро всё, — принялся объяснять он. — Вы же работаете от Санкт-Рены, но через официальную, поэтому контрактов получается два. Внутренний, по конклаву, и внешний, по службе. Они, по идее, конфликтуют. Но поскольку ты, — он кивнул Иту, — после травмы, в приоритет выходит контракт Санкт-Рены. Понимаете?

Оба синхронно кивнули.

— Ну и вот, — подытожил Волк. — Следовательно, ваш начальник в подчинении Андрея, и решения принимают они двое, а не официалка. Назначение получилось двойное. С одной стороны вы вроде бы работаете, что не нравится официалке, с другой — ты вроде бы лечишься, на что официалке начихать. Уяснили?

— Ага, — согласился Скрипач. — То есть против того, чтобы он лечился, они ничего не имеют?

— Не имеют права иметь, — развел руками Волк. — Внутренний контракт и временное гражданство. Да еще и канонизация. А конклав серьезный.

— Лихо, — одобрил Ит.

— Радуйся, — посоветовал Волк. — Хоть отдохнете. И… ребят, с деньгами совсем плохо?

— Совсем, — помрачнел Скрипач. — Мы типа работаем в институте, опять же под эгидой службы. Зарплата… у меня сорок шесть рублей. У Ита вообще ничего, он у нас недужный. У Фэба и Берты по тридцатке в месяц. У Кира сорок три рубля плюс по пятнадцать он зарабатывает на почте.

— А еще Берта беременна, на втором месяце, — сообщил Ит.

Глаза у Волка полезли на лоб.

— Чего? — спросил он.

— Ну вот того, — Ит улыбнулся.

— …

— Волчара, ты не матерись, — попросил Скрипач. — Это было по обоюдному желанию и согласию.

— О-хре-неть, — по слогам произнес Волк. — Ну и дела… Вы там что-то подкорректировали, что ли? Раньше-то…

— Да, именно что подкорректировали, — кивнул Ит. — В общем, такие дела и новости. Нет, сейчас нормально, ребята жратвы привезли, недели на две хватит, но с деньгами реально засада, потому что их мало, и взять, считай, что и неоткуда. Нам же ничего не положено.

— Мы уезжали, так Кир сказал, что два рта с шеи на три месяца, — минорно сообщил Скрипач, плюхаясь на кровать. — И он прав. Да, два. Да, на три.

— Ну, этот-то может, — хмыкнул Волк. — Гревис такой Гревис. Как бы повидаться-то со всеми, а? Соскучился.

— Повидаешься, надеюсь, — Ит зевнул. — Зимой тут, небось, работы поменьше?

— Конечно.

— Ну вот зимой и приезжай. Как раз к тому времени квартиру хоть немножко сделаем.

— А что с квартирой?

— Разнесли напрочь, даже стен нет, — пояснил Скрипач.

— Чего?..

— Волк, еще одно «чего», и мне надоест, — предупредил Ит. — Кстати, тут пожрать ничего нельзя? И пить очень хочется. Мы с дороги ничего не ели, а время час ночи без малого.

— Да чего вы молчали-то? — Волк решительно встал. — Пошли ко мне, хоть поужинаем, действительно. А потом спать. Завтра потреплемся.

***

На следующий день они поняли, что если рай на земле существует, то это место или он сам, или его филиал.

Подъем в половину восьмого (в первый день они, конечно, проспали, но день этот был ознакомительный, Волк предупредил). К восьми — в столовую, на завтрак. В девять — на работу, причем вся работа заключалась в перенастройке блоков синтеза и в вежливом трепе с пациентами, которые по полчаса проводили в процедурных боксах. Процедуры были элементарными: исправление показателей крови по минимальным параметрам, релаксы, снятие фантомных болей, и прочая ерунда. После работы, в два часа дня — обед. Дальше — свободное время. Иди, куда хочешь. Гулять, развлекаться, спать. Это всё в «обычные дни». Существовали еще и «необычные». Например, Волк отправлял врачей посменно на городской пляж, дежурить. Двое врачей в такие дни проводили время, сидя под зонтиком в теньке на пляже, оделяя страждущих бесконечными белыми тюбиками с мазью от солнечных ожогов и давая советы, как не сгореть и где можно помыть фрукты. На пляж ходили по двое. По словам Волка, ЧП на пляже практически не случались. Еще в «необычные» дни можно было попасть консультантом в фельдшерский пункт или оказаться гонцом, которого Волк посылал в Ялту за своими заказами для госпиталя. Ну и, разумеется, существовали вечерние смены, к которым большинство врачей относились прекрасно. Вечерние смены — это было хоть какое-то подобие настоящей работы, к которой привыкли все, по той или иной причине оказавшиеся в «Ксении», работы, по которой скучали. Работы, на которую хотели поскорее вернуться.

Кормили в госпитале хорошо. Столовая, правда, была маленькая, зато кухня имелась своя, и вся еда была натуральной, никаких рационов. Скромно и добротно. Особенных разносолов не давали — супы, каши, вареное или тушеное мясо, курица, фрукты — но порции всегда были большими, а еда свежей.

— Если что-то сами хотите, то можно на рынке докупить, — посоветовал Волк на второй день. — Винограда там, яблок, не знаю чего. Персики уже пошли, я вчера брал.

— Волчар, у нас пока не на что, — развел руками Скрипач. — Вот когда заплатишь хоть что-то, тогда и сходим.

— Совсем не на что? — Волк всё еще не верил, не смотря на то, что они вроде бы всё рассказали.

— Ну да, — Ит вздохнул. — Объяснили же.

— Так давайте одолжу, — предложил Волк.

— Не, не надо, — помотал головой Скрипач. — Томанов узнает, со света сживет. У нас, если мы правильно поняли, режим частичной изоляции.

— А это что еще за хрень?

— Ну… — Скрипач задумался. — Контакты не поощряются. Мы вон с консьержкой общаемся, так даже за это получили нагоняй. Официальная не очень хочет, чтобы мы с кем-то дружили. Общаться можно, но по делу.

— Бред какой-то, — пожал плечами Волк.

— Это как сказать, — Ит задумался. — Понимаешь, они хотят, чтобы между местными и нами была… некая полоса отчуждения. И чтобы мы помнили, что мы под надзором. Что каждый шаг отслеживается. Так что не надо, Волк. Правда, не надо. Пусть лучше законным порядком, хорошо?

— Ну… ладно, — Волк нахмурился. — А если я, допустим, выдам вам аванс?

— Может, и прокатит, — с сомнением произнес Скрипач. — Большой аванс-то?

— Рублей по двести пятьдесят, за первую неделю.

— Гора денег, — улыбнулся Ит. — Слушай, если в Москву часть этой горы перевести, то как это лучше сделать?

— На почту сходите, сделайте перевод. Кстати, если так уж следят, то почему бы вам не воспользоваться почтой? — Волк вскинул голову. — Вы же со своими можете только через Томанова общаться, да?

— Ну да, — кивнул Ит. — Не понял, если честно.

— Забавная фишка, — Волк сел поудобнее. — Сейчас объясню.

Этот разговор происходил в кабинете у Волка на третий день после того, как они приступили к работе. Тем, как они работали, Волк был доволен, но вызвал к себе обоих, чтобы дать пару-тройку советов.

С почтой получилось следующее. Власти, чувствуя всё усиливающееся давление со стороны Официальной службы, начали вытеснять её оттуда, где, по их мнению, служба им была не нужна. Радио, телевидение, пресса… и средства связи. В частности — почта и телеграф.

— Они пытаются снизить контроль, понимаете? Снизить степень влияния. В общем, почта в данный момент от официалки оказалась неплохо защищена, — объяснял Волк. — Сделали систему, в которой допуск к письмам, особенно местным, практически полностью для службы перекрыт.

— Ну, я тебе как бывший агент могу сказать, что влезть можно везде, что там этот доступ, — рассмеялся Скрипач.

— Согласен, — тут же кивнул Волк. — Но вы же не собираетесь выдавать никаких государственных тайн, так?

— Не собираемся, — подтвердил Ит. — Государственные тайны и почта — это было бы слишком.

— А для того, чтобы своим написать… ну, в общем, вы поняли. Есть вполне реальный шанс, что ваши письма не будут лапать чужие руки.

— Звучит неплохо. Попробуем. Волчара, еще вопрос. Мы тут поговорили, и теперь думаем, как бы фруктов в Москву отправить. Почтой точно не получится, верно? Может, есть какой-то способ? — Ит с надеждой посмотрел на Волка. — Понимаешь, Берта же…

— Понимаю. Вообще, есть такой способ. Но для этого нужно в Ялту. Вот чего, — он решительно хлопнул ладонью по столу. — Через два дня выдам вам аванс, а потом смотаемся в город и наладим канал поставки. Только купите заранее ящики деревянные, ну эти, с ручкой, и газет запасите.

— А газеты для чего?

— Фрукты завернуть, чтобы по дороге не помялись, — объяснил Волк. — Непонятливый ты какой, рыжий.

— Он после тюрьмы и того, что со мной было, понятливостью не блещет, — заметил Ит. — Я тем более. Так что ты с нами как-то это… мы со второго раза понимаем. С первого не очень.

— Да уж вижу, — вздохнул Волк. — Не хотел про это говорить, но… ребята, знаете, я вас сильнее зауважал, чем раньше. Это кем надо быть, чтобы такое выдержать.

***

На второй неделе житья в «Ксении» поехали в Ялту вместе с Волком. Тому нужно было забрать какую-то посылку, а Иту и Скрипачу он велел взять с собой закупленные фрукты, чтобы передать их в Москву со знакомым водителем. Это известие обрадовало обоих, и они полночи сидели, заворачивали в старые газеты каждую грушу и каждый персик, чтобы ничего не побилось и не испортилось. Результатом ночных трудов стали два объемистых деревянных «чемодана», которые для надежности обмотали сверху крафт-бумагой и перевязали бечевкой.

— Прекрасно всё доедет, — уверял Волк. — Много кто так отправлял.

— Больше всего боюсь, что подавятся груши, — справедливо заметил Скрипач. — Мы вроде бы зеленые брали, потверже, но всё равно.

— Говорю тебе, нормально всё будет, — махнул рукой Волк.

Сейчас они стояли на городской площади, ждали, когда подойдет автобус — всё тот же старый ЛИАЗ. Было ранее утро, но на пляж уже тянулись потихоньку первые отдыхающие. У «ранних пташек» был реальный шанс занять выгодные местечки: под невысокой стенкой пляжа, в теньке, поближе к благам цивилизации, а именно к лотку с мороженым и пивом, душевой, и раздевалкам.

Рынок еще не открылся, но и там, за закрытыми воротами, уже начиналось утреннее движение. Кто-то выставлял товар, дворник проходил с метлой по рядам, сметая вчерашний сор, подъезжали местные с тележками, подходили первые покупатели.

Утренняя площадь пока что была пустынна, но Ит и Скрипач знали: пройдет всего полчаса, и народу тут будет хоть отбавляй. Приедут передвижные бочки с молодым вином и с квасом, придут торговки с дымящимися кастрюлями вареной кукурузы, чуть позднее подтянутся молдаване со своим извечным бизнесом — ядовито-красными и лимонно-желтыми леденцами на палочках; потом, часам к девяти, поставят палатку с сахарной ватой и откроется ларек с мороженым, у которого всегда змеится очередь.

— Ит, ау, спишь что ли до сих пор? — позвал Волк.

— Чего? Да нет, не сплю, задумался просто.

— Я говорю, завтра тесты пройдешь, после больных, — приказал Волк. — Дополнительные. У тебя дыхательный объем слева снижен, мне Илья твой звонил, просил проследить за этим делом.

— Илья? — немного удивился Ит.

— Ну да. Да ладно, не парься, чего ты напрягся-то? — хмыкнул Волк. — Сам же знаешь.

— Знаю, — помрачнел Ит.

— Ну вот и знай. Так, чего я хотел-то… — Волк задумался. — Курс я вам засчитаю, пожалуй, и завтра уже по общему плану работаете, не ассистентами. Рыжий, я тебя прошу, повежливее будь.

— Да я вроде бы…

— Ты не «вроде бы», — приказал Волк. — Твои эти шутки юмора не всем доступны, понятно?

— Так я повеселить, собственно…

— Ты повеселишь. Ты так повеселишь, что мне потом жалобы будут на тебя строчить пачками. Ты что, в этом вашем «Вереске» тоже кого-то веселил?

— Ну ты скажешь, — Скрипач покрутил пальцем у виска. — «Вереск» — это была мясорубка. То, что к нам приезжало, или что мы сами привозили, веселить было несколько не с руки. Особенно когда к нам попадали «лады».

Он осекся. Ит повернулся к нему и глянул настолько выразительно, что Скрипач опустил глаза.

— Вот даже как… — протянул Волк. — Хотел бы я знать, что это был за заброс.

— Мы бы тоже очень хотели, чтобы ты это знал, — вдруг решился Ит. — Но сейчас лучше не надо. Может быть, зимой. Волк, не спрашивай. Если мы ответим, то я сильно подозреваю, что и тебя, и нас…

— У тебя пометка в деле, ST, так что вас — это вряд ли. А меня запросто, — Волк помрачнел. — Ладно. Проехали пока что. Чего вы на рынке тогда смотрели-то?

— Да шмотками там торгуют, турецкими, — оживился Скрипач. — Контрабанда, конечно. В общем, там костюм один нам глянулся… и сумка. Для Бертика.

— Дорого?

— Не очень. За двадцатку договорились, за всё, — Ит вздохнул. — Жалко, что в этот раз не получится передать.

— В следующей посылке передадите тогда.

— Ей ходить не в чем, одно старье, которое чуть ли ни с помойки, — Ит отвернулся. — Знаешь, Волчара, она более чем достойна этого несчастного костюма. А я себя чувствую последней скотиной из-за того, что у нас не нашлось вчера этой проклятой двадцатки. Она… Волк, она сидела почти год в тюрьме, и из этого года три месяца — в одиночке с повышенной защитой, из такой камеры даже мы бы с рыжим не сбежали ни за что. Потом она полгода металась между мной и раздолбанной в хлам квартирой… и терпела всё, что я творил, когда у меня срывало крышу. До этого она просидела практически в изоляции почти три года, пока мы пахали в «Вереске», и всё это время она нас ждала. А сейчас она готовится стать мамой, она носит нашего ребенка, а я… черт, Волк, она — святая, — Скрипач кивал в такт его словам, — она — святая, а у нас нет двадцати рублей. Понимаешь?

— Понимаю, что у вас нет не только двадцати рублей, но еще и мозгов, — проворчал Волк. — Сказать нельзя было? Чего вы как лохи, мужики? Стыдно, что ли? А сколько я у вас в однушке жил, забыли? Долг платежом, как говорится. Будет вам завтра двадцатка. И не спорь, Ит, ты и так уже наговорил достаточно.

— Я не спорю, — покачал головой Ит. — Мне просто действительно очень стыдно.

— И мне, — поддержал Скрипач.

— О, автобус, — Волк поднял голову. — Давайте, стыдоба, берите ящики, и пошли. Неохота до Ялты стоя ехать, надо места занять.

07

Письма

Год 11.974

Она сидела одна в июльской пустой квартире, и читала — уже по третьему разу. Письмо пришло вчера, дорогое, срочное, а сегодня позвонили с терминала и велели подъехать за посылкой. Кир и Фэб отправились вдвоем, а она осталась. Хорошо, что можно побыть дома. Несколько дней подряд у неё от жары кружилась голова, и пришлось даже пару раз отпроситься домой, не смотря на недовольство Томанова.

Письмо было на листке из школьной тетрадки, точнее, писем было несколько, каждому — просто они лежали в одном конверте…

«Привет, маленькая. Всего две недели прошло, как мы здесь, а я уже скучаю. Зря мы тогда уехали на этот месяц в «Поля», никогда себе не прощу. Нужно было провести этот месяц с тобой, рядом, а я вместо этого бродил, как дурак, по территории и ремонтировал бассейн, который, наверное, никому не понадобится. Напрасная трата сил и времени. Прости меня, если сумеешь.

Теперь давай расскажу про что-нибудь хорошее. Знаю, про Симеиз ты не думать не можешь, поэтому начну с главного. До портала Джесс мы пока что не дошли, но, по слухам, там всё перегородили, и полно военных. Это может показаться странным, но меня это сейчас радует. Если всё так, как мы предполагали, то пусть лучше портал побудет под защитой.

Теперь про сам госпиталь и про работу. Работой это ничегонеделание можно назвать с очень большой натяжкой. Бертик, это не работа. Это отдых. Мы спим, едим, немножко работаем, а потом снова спим и едим. Эх, тебя бы сюда!.. В «Вереске» о таком режиме мы и думать не могли, но почему-то я всё равно скучаю и по «Вереску», и по той работе. Что бы там Илья ни говорил, но решение мы с рыжим приняли — военная медицина, и только она. Это — наше. Халява хороша только как временный вариант.

Теперь про то, как мы тут живем. Комната у нас замечательная. Под окном растет орех, но орехи на нем пока что зеленые. Рыжий предложил набрать, как созреют, и привезти домой, так что у тебя появился шанс поесть осенью настоящих грецких орехов. Понимаю, что это странно звучит, но мы с рыжим то и дело ловим себя на том, что говорим о еде. Совсем как в двадцатилетнюю, помнишь? Да, мне тоже смешно. Всё повторяется.

Но хватит об этом. Так вот, комната. Окна выходят в госпитальный сад, он небольшой, но очень уютный. Напротив лечебный корпус, в котором мы работаем, дальше столовая, а перед ней, у самого забора — диагностический, для первичного приема, и в нем же бухгалтерия и какие-то службы, мы не разбирались толком. На самом деле ты этот санаторий отлично знаешь, мы сто раз мимо проходили, когда приезжали в Симеиз, но внутри ни разу не были. А тут, оказывается, хорошо. Больные очень довольны. Их немного, человек пятьдесят, и у них тут полная вольница.

После обеда все разбредаются, кто куда. Мы с рыжим не исключение. На общий пляж, правда, не ходим, там народу слишком много. А вот под Кошку, на скалы, уже наведались. Мне кажется, есть места вечные, они не меняются. Это — одно из них. Всё те же камни, всё та же прозрачная вода, и маленькие крабы прячутся в расщелинах между камней, и пахнет так же — солью, йодом, солнцем, можжевельником. Я уже несколько раз ловил себя на ощущении, что сейчас поверну голову, и увижу тебя, сидящую на одном из камней, загорелую, в твоем любимом черно-белом купальнике. Твои волосы выгорели на солнце, и ты смеешься чему-то, я не знаю, чему — то ли Кир с рыжим что-то откололи, то ли просто вспомнила что-то смешное. Я поворачиваюсь, но тебя нет. Мне тебя не хватает до боли, и сейчас я понимаю, что уговори я рыжего уйти, это было бы самой страшной ошибкой, совершенной мною в жизни.

Всё — ничто, Берта. Война, болезни, голод, проблемы, официальная — всё никто и ничто по сравнению с тем, что есть у нас. У меня вообще складывается впечатление, что я подошел к чему-то архи-важному, но мне пока что словно что-то мешает это важное поймать… но оно рядом, совсем рядом со мной, оно заполняет собой пространство, я его чувствую, ощущаю. Может быть, когда придет время, пойму.

На пляже вообще очень хорошо думается. Мы берем с собой воду, хлеба и печенья из столовой, персиков — почему-то мы оба пристрастились к этим персикам, надеюсь, тебе они тоже понравятся — и уходим «на камни» до самого вечера. Иногда даже спим по очереди, но спать жестко, да и жалко. Ты же помнишь, как тут красиво.

Вечерние дежурства благодаря рыжему напоминают аттракцион. С главным клоуном, у которого каждый вечер аншлаг. Волк его уже пару раз окорачивал, но ты же понимаешь, что некоторых окорачивать бесполезно. Помнишь, как на нас в суд подавали за то, что он творил на «скорой»? Так вот, тут он творит примерно то же самое, да еще и с поправкой на то, что никакого суда быть не может, да еще и начальство в непосредственной близости, поэтому можно творить то, что хочется, потому что начальство в друзьях, поэтому всё сойдет с рук. Он и творит. Сейчас расскажу пару эпизодов. Один про кичливую даму, другой про толстого мальчика.

Дама была из породы противных тёток, если ты понимаешь, о чем я. Полтора центнера живого веса, визгливый голос, королевские замашки. И обгоревшая спина, потому что её величество умудрилось заснуть на солнце. В общем, она поставила на уши всю очередь, требуя пропустить её вперед, и рыжий не выдержал. Он её увел в процедурку, велел снять бюстгальтер, намазал спину мазью… и сказал, чтобы она шла домой. Да, прямо вот так. Ну, говорит, спереди вещами прикройтесь и топайте. Она и потопала. Уже понимаешь, да? Когда она вышла в холл и королевской походкой поплыла к выходу, очередь легла. Но молча. Рыжий не просто ей намазал мазью спину, он на этой спине этой же мазью написал несколько слов. Спина была обширная, слов влезло много. Приводить их в письме не буду, пожалуй.

Мальчик — это был наш кошмар на трое суток. Потому что мальчик явно происходил из породы всеядных. В первый день его привел папа, потому что мальчик наелся арбузных семечек. Во второй день мальчика привела мама, потому что мальчик умудрился сожрать две персиковые косточки. На третий день мальчика привели мама и бабушка уже вдвоем, причитая хором, потому что мальчик, по их словам, съел деталь от конструктора. И ведь действительно съел. Что интересно — с биощупом, которым из мальчика извлекались стратегические запасы, у этого мальчика сложились прекрасные отношения. Он не орал, не плакал, он вел себя просто образцово — я в жизни не видел, чтобы пятилетние дети так себя вели. Но рыжему мальчик, видимо, надоел, поэтому после того, как деталь конструктора отдали бабушке, быстро соорудил из того, что было под рукой… намордник. И велел носить с утра до ночи. Мальчик жалобно спросил, как же он будет кушать. Рыжий строго ответил, что надо было раньше думать. Через соломинку, говорит, будешь теперь кушать. А долго? спрашивает мальчик. Долго, отвечает рыжий. Пока не научишься не тянуть в рот всё подряд. Следующим вечером пришел папа, пожал рыжему руку, и сказал большое человеческое спасибо — стоило просто показать сыну намордник, как тот вспоминал рыжего и соломинку. Больше они не приходили.

В общем, у нас тут весело, и мне ужасно жалко, что тебя с нами нет.

А еще я очень волнуюсь, и за тебя, и за девочку. Бертик, очень тебя прошу, не сиди у Томанова до поздней ночи! И напомни ему, что эти считки — вообще-то наша жизнь, на которую у них нет никакого права. Если с тобой или с дочкой что-то случится, я оторву этому уроду голову. Так и скажи. Он меня знает.

Целую вас обеих.

Ит

PS

Персики надо съесть быстро, а то испортятся. Груши могут еще полежать. Дыни взяли разные, пусть Фэб определит, чему лежать, а что можно съесть, он это лучше всех делает. Еще раз целую».

Берта сложила письмо. Улыбнулась. Погладила себя по животу.

— Слыхала? — спросила она живот. — Будем есть персики. Тебе пока что выбирать не приходится, но, поверь, персики штука вкусная, тебе должно понравится.

Живот молчал. Берта хмыкнула.

— Ладно. Я тебя предупредила.

Она взяла еще одно письмо, на этот раз от Скрипача, и тоже стала перечитывать — благо, что делать было совершенно нечего.

«Бертик, привет! Сказал бы, что физкульт, но не скажу, потому что эта расслабленная лень не физкульт ну ни разу. Это какой-то ленькульт, честное слово. Но при этом не скучно. Местами даже весело.

Ит, наверное, уже написал, как мы тут устроились, поэтому повторяться не буду, скажу только, что классно. Волк молодец, очень здорово всё устроил. Между нами, по секрету: Волк мне признался, что сам здесь очутился начальником после серьезной травмы, и в строй его пока что не пускают. А произошло вот что. На авиачасть, в которой он по своему обыкновению докторствовал, был налет, и на госпитальное отделение (что-то типа нашего «Вереска», модуль), сбросили дрянь, которая называется «inner fire». То есть оболочка модуля не горела, но горело всё, что внутри. Всё, что было живое. Волк обгорел очень сильно, больше пятидесяти процентов, но при этом он умудрился каким-то образом вывести свою рабочую группу и большую часть раненых. Ну и после лечения оказался здесь.

Комнату он нам выделил отличную, угловую, с душем и туалетом. Койка немножко узковата, но с тощим Итом вполне можно уместиться. Он, правда, порой всё-таки бредит санитарами из тюремной, но уже значительно реже, и успокаивается быстрее. И чего вы нам с Киром не разрешаете туда прокатиться? У меня руки чешутся до сих пор. У Кира тоже. А всё Фэб, всё его интеллигентские замашки. Ладно, это лирика. Съездим, ты меня знаешь. И Томанову я морду набью. И не возражай мне!

Ладно. Про комнату понятно. Еще мы тут хронически обжираемся и тусуемся на пляже по четыре часа в день. Едим и спим, в общем. Вечерние дежурства достаются не всегда, да еще и Волк гонит Ита спать в десять вечера, так что особо не развлечешься. Но, на мой взгляд, это сейчас в самый раз.

А еще Ит вчера спалился, причем именно на пляже. Совершенно случайно. Он, конечно, больным не показывает, чего с ним самим такое, да и не видно ничего под комбезом, но вчера он на пляже дуриком снял «рукав», спасибо, хоть джинсы оставил, а то бы еще и ногу разглядели. Мы думали, что камень не видно, а оказалось, что видно. В общем, наверху сидел один из пилотов с какой-то девицей. Причем пилот этот считал себя каким-то супер-израненным, и (так Волк говорил) постоянно требовал то повышенного внимания, то особого подхода. Лежит он уже два месяца, психологи с ним замучались. Этот пилот увидел, какая котлета с ним на процедурах возится, и, кажется, слегла обалдел. Пришел к нам вечером, принес с какой-то радости кило конфет, большую дыню, и зачем-то долго извинялся, я так и не понял, зачем и за что. Ит потом сказал, что этот пилот пару дней назад ему нахамил. Поскольку мы к хамству привычные еще со времен «скорой», Ит про это забыл напрочь, и на следующий день работал так, словно ничего не произошло. А пилот запомнил.

Конфеты мы тоже вам отправили, они вкусные.

Так, что бы еще рассказать?

Могу рассказать про то, как тебя люблю, Бертик. Сто раз рассказывал, могу в сто первый. Итак, дубль сто один — БЕРТИК, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ И ОЧЕНЬ СКУЧАЮ! Сердечко нарисую в конце письма. Могу еще нарисовать ромашку, если бумаги хватит.

Скучаю, да. Мне очень обидно иной раз ходить по городу. Иду, и мне кажется, что мы идем вместе, как давным-давно. Ты, Джесс, Ри, мелкие, Кир, мы с этим убогим. Очень хочется, чтобы мы снова оказались тут все вместе, и чтобы как тогда. Как мы покупали вино, сыр, киш-миш, и уходили на целый день в заповедник, туда, к порталу — помнишь? Так сразу светло на душе становится, как вспомню! Светло и грустно одновременно, потому что Ри всё еще без памяти, а вас рядом нет. Не знаю, пойдем ли мы к порталу вдвоем… скорее нет, чем да. Тем более что там военные.

Военных мы в городе несколько раз видели. Исключительно местные, видимо, в увольнительных. Что-то мне подсказывает, что у них тут такая же халява, как и у нас. По крайней мере, вина они покупают много. И едой затариваются в местных магазинах. Подозреваю, что они ходят на другую часть дикого пляжа, со стороны залива, и основной разгул у них происходит именно там.

Так, теперь давай по делу напишу. Деньги мы вам перевели почти все, себе оставили двадцать рублей. Нам вполне хватит, потому что тут отлично кормят, и ничего, кроме персиков и слив, мы не покупаем. На следующей неделе нам заплатят следующие деньги, и мы торжественно клянемся, что где-то дней через десять приедет еще одна посылочка. Ешь фрукты, и побольше. И вообще ешь, поняла? Не забывай, что есть ты должна теперь за двоих.

Вроде бы всё написал. А, нет, не всё. Забыл сказать, что когда мы вернемся домой, первое, что я у тебя попрошу — это жареная картошка с луком. А? Маленькая, ну пожалуйста. Ну я тебя очень прошу. Заранее.

Люблю и целую».

Внизу листа было пририсовано обещанное сердечко, ромашка, и маленькая пальма. Берта усмехнулась.

— Ладно, Даша, будем есть за двоих, — сообщила она животу. — Раз велели, надо слушаться. А сейчас давай-ка напишем ответ, а то Фэб с Киром уже написали, а мы тянем.

Она села за стол — за стол, подумать только! — положила перед собой чистый тетрадный лист, и задумалась. На столе уже лежали два исписанных листа, причем Фэб писал не на русском, он почему-то решил написать на одном из языков рауф, но Берта не стала спрашивать — почему. Может быть, что-то личное. Может быть, Фэб страхуется от почты. Ладно, пусть как хочет, так и пишет. Язык этот она знала, но читать письмо не хотела. У Фэба есть какие-то свои представления о такте, поэтому не стоит. Захочет — расскажет сам. Не захочет — не нужно.

Повертев ручку в руке, Берта решительно подвинула листок поближе.

«Привет, дорогие мои!

Я тоже ужасно соскучилась. Вчера поймала себя на том, что считаю дни до вашего возвращения, а ведь будет оно еще ох как не скоро. Еще целых семьдесят четыре дня. Страшно долго. Конечно, я привыкла ждать, но теперь почему-то ожидание делается для меня порой невыносимым. Может быть, виной тому положение, в котором я нахожусь, может быть, нервотрепки последних лет. Я не знаю. Знаю только, что отчаянно хочу одного — чтобы вы оба были рядом.

Новостей у нас на самом деле много. Писем Кира и Фэба я не читала, поэтому расскажу всё, как есть. Начну с хорошего.

Ребята, Ри с нами. И благодарить за это чудо следует Маден, и только Маден. Не стоит доверять почте технические детали, но факт остается фактом — его память снова полностью с ним, не хватает только ваших общих считок с Тлена, но, думаю, он сам должен решить, нужны ли ему эти считки, или будет довольно рассказа. Ему сейчас очень непросто, и мы решили отложить встречу до вашего возвращения — об этом просила Джессика, и я её понимаю. По её словам, Ри «очень много сейчас думает», часто уходит один в город, пропадает целыми днями. Один раз пришел поздно, весь перепачканный глиной и землей, и принес с собой огромный букет полевых цветов. Она спросила — откуда? Он ответил — тайна. Джесс думает, что он куда-то ездил, но не знает, куда именно. А я поняла, куда. Мне кажется, что у Джесс больше нет могилы на Терре-ноль. Знаете, родные мои, я не ощущаю почему-то радости, это больше. У меня есть ощущение свершившейся справедливости, словно всё шло кое-как, а потом что-то щелкнуло в пространстве, и всё вдруг стало на свои места. Понимаете? Не могу объяснить иначе. Видимо, это понимание больше меня самой. Странно, правда?..

Снова о хорошем. Приезжали Ромка с Настей. Я не видела их полгода. Боже, как они за эти полгода вымахали!!! Ромка совсем взрослый парень, а Настя превращается в удивительно красивую девушку. Я теперь тревожусь, что Даша так же быстро вырастет. Джесс надо мной смеется, и говорит, что это только чужие дети быстро растут, а свои как раз медленно. А еще мне показалось, что Джесс беременна, но я не стала спрашивать. Ромка и Настя приезжали с Мотыльками, и это были совершенно чудесные два дня. Сейчас, когда вся наша жизнь словно бы срастается заново, мне не хватает всех, в том числе и наших дивных мелких — для меня Брид и Тринадцатый просто неотделимы от Джесс. Они, между прочим, тоже ездили «сдаваться» Томанову, чем были сильно недовольны. Ночевали у нас, сидели мы в результате до двух ночи.

И еще хорошее.

Ребята, у нас есть мебель!!! У нас теперь полно мебели, представляете?! В общем, вот что вышло. В прошлую субботу Кир пошел утром на рынок за творогом. Возвращается не только с творогом, но и с двумя кухонными полками. Отличными полками, не новыми, конечно, но более чем живыми. Откуда, спрашиваю? С помойки! Решили мы спуститься, посмотреть, может, еще что-то вынесут. Что-то? Приходим, а там стол стоит и два прекрасных стула, потертых, но можно же потом перетянуть! Парни хватают стол, а я сажусь на стулья, чтобы никто не уволок до нас. Смотрю — идут двое грузчиков (ага, наших, институтских), и тянут комод. Ребята, спрашиваю, а что это тут делается? А это, говорят, генерал один госпремию хапнул, и меняет мебеля во всей квартире. Ему сегодня новую привозят, а мы старую выносим. Что получше, себе забрали, что похуже — сюда. И много, спрашиваю, там этого «похуже»? Три комнаты.

В общем, с мебелью всё просто отлично. У нас теперь есть два дивана, три кровати, кресла, стол письменный, стол кухонный, стол обеденный, стулья, комод, табуретки, и более чем пристойная кухонная мебель. Мало того, нам еще досталось три ящика посуды. Она разномастная и некомплектная, но при наших обстоятельствах это последнее, о чем мы думали. Фэб на радостях купил новое белье, и теперь мы спим просто в царских условиях.

Это были хорошие новости, дальше пойдут те, что не очень.

Ремонт на то, что вы заработает, нам сделать не получится. К сожалению, на нас повесили долг за квартиру. За все годы отсутствия. Ругалась я там, конечно, еще как, и сумела доказать, что в квартире много лет никто не жил, поэтому они пересчитали на минималку, но даже с учетом минималки сумма астрономическая, и заплатить её надо. Оглашаю астрономическую сумму: 3466 рублей 80 копеек. За двадцать семь лет отсутствия. Это только за большую. И еще почти полторы тысячи за маленькую. Такие вот дела.

Мы потихоньку отдаем. Триста, которые привез Илья (те, что Скрипач заработал в «Полях»), мы уже заплатили, плюс собрали сто. Итого четыреста. Еще четыре с половиной тысячи придется взять из тех, что вы зарабатываете сейчас. Значит, у нас останется полторы, а этого, как вы сами понимаете, на ремонт не хватит. Мы с Фэбом посчитали — за полторы можно будет восстановить пару стен и сменить стекла во всех окнах, но это нам показалось нерациональным. Решили, что сделаем одну стену пока что, и два окна. Остальное оставим на приданное для Даши. Очень много всего понадобится. Коляска, потом кроватка, одежда, и всё прочее. Илья обещал помочь с тем, с чем будет возможно, но это на фоне других расходов просто слёзы. Я ездила в Детский Мир, смотрела. Самая дешевая коляска стоит восемьдесят, хорошая — под полторы сотни. На кровати запись за три месяца. На матрасы для этих кроватей — за четыре. Распашонок, штанишек, ползунков, и прочей галантереи нужна просто уйма. Немецкие бутылочки, которые легкие, все очень хвалят, но они воняют каким-то жутким пластиком, а наши, российские, напоминают то ли ракеты, то ли снаряды, и весом, и внешним видом. Без содрогания на них невозможно смотреть. Кроме того, по слухам, они еще и протекают. В общем, я купила ради интереса одну погремушку, и потом ехала домой, гремя этой погремушкой, лежащей в сумке, на весь катер. Привезла и убрала, потому что если ею будет греметь после своего рождения Даша, я за полчаса сойду с ума, настолько противный у этой погремушки звук.

Блин, предупреждать надо! Ребята, я идиотка, и никогда не думала, что дети — это так сложно. Очень прошу не смеяться в этом месте, спасибо заранее.

На самом деле всё, конечно, не так плохо, но я почему-то волнуюсь, что из меня не получится хорошая мама. Это может показаться странным и неправильным… я с ней разговариваю очень часто, но совсем не так, как это делают другие женщины — не первый год живу, насмотрелась. У меня не получается умильных интонаций, мне не даются уменьшительно-ласкательные суффиксы, я вообще какая-то дубина, наверное, но я говорю с ней, как с равной, словно она может мне ответить, но почему-то стесняется и пока не отвечает.

А еще я очень боюсь. Срок совсем маленький, а я всё равно боюсь. Как это всё будет? Что нас всех ждёт? Справлюсь ли я с ролью мамы, сумею ли стать для неё той, кем должна стать? Фэб беспокоится обо мне, по его мнению я слишком худая, да и последний год был не самым лучшим в моей жизни; он уже два раза возил меня в «Поля», чтобы убедиться, что всё идет как нужно; он очень трогательно переживает, если ему что-то кажется, а кажется ему по пять раз на дню. Ну, не мне вам рассказывать, что такое Фэб. Впрочем, через месяц должно стать полегче. Скоро в Бурденко переведут каких-то новых врачей, и ездить больше не придется.

Вот такой сумбур, ребята. Сложный и многоуровневый сумбур.

Но я почему-то почти счастлива. А когда вы вернетесь, стану счастлива уже полностью. Я вас обоих целую и обнимаю, и очень люблю.

PS

Сейчас Фэб с Киром привезут вашу посылку, и я обязательно съем два персика за ваше здоровье. Так и знайте».

***

«Привет, мои маленькие!

Поскольку срок уже больше двух месяцев, я решил писать сразу двоим. И тебе, Бертик, и тебе, Дашик. Надеюсь, у вас там всё хорошо. Ужасно соскучился, и очень хочется домой, но, к сожалению, нам тут предстоит быть еще долго.

Известием про то, что получилось вернуть память Ри, ты нас, конечно, ошеломила. Вопросом множество, но задать их, к сожалению, сейчас не представляется возможным. Сгоряча мы хотели было махнуть в Москву, но Волк не позволил, да и мы на удивление быстро опомнились. Какая Москва, когда такие траты? Ну, Томанов… я не ожидал, думал, что он выделял средства и за жилье всё-таки платили. Хотя, если посмотреть с другой стороны, с какой радости он должен был за что-то платить? Ведь никто не знал, что мы вернемся, в том числе и мы сами. Спасибо на том, что обе квартиры остались нашими.

Про погремушку было смешно. Не уверен, что она понадобится, поскольку есть вещи и получше, но раз купила, то пусть будет. Судя по тому, что сказал Волк, существует реальный шанс достать и нормальные игрушки, и нормальные детские вещи, и те же бутылочки через Санкт-Рену, а это уже совсем другой уровень. Что получится, достанем, что не получится, купим здесь. Пока что про это думать еще рано.

У нас тут всё по прежнему. Начался совершенно шикарный август, адской жары, как была в июле, уже нет, и по ночам мы смотрим на восхитительное крымское небо — нигде больше не существует такого. Оказывается, я уже забыл, насколько прекрасно небо Терры-ноль здесь, на юге. Мы с рыжим каждую ночь выбираемся на улицу, в сад госпиталя, и сидим под звездами.

Просто вспомнилось. Когда я кому-то рассказывал, что тут созвездия состоят из галактик, и мне не поверили. Кажется, на Апрее. Помню, сказали, что такого вообще не может нигде быть. Но ведь оно есть, это небо! Я вижу его из окна. Мы вернулись с улицы пятнадцать минут назад, рыжий уже спит, а я не хочу спать, и поэтому сел писать письмо.

Глупые официалы. Они не понимают, что неважно — «где». Неважно — «когда». Важно только — «кто» и «что». Мы — тут, смотрим на это невероятное небо, под защитой линии Логоса, и оно — вот оно, над нами, живое. Они собираются тащить всё это… нет, по почте не нужно. Ты понимаешь, о чем я. А ведь это нелепо, Берта! Это совершенно нелепо, это глупо, и даже если у них что-то и получится, то ничего путного из их затеи не выйдет. Ты понимаешь. О, да, родная моя, ты понимаешь.

Теперь о другом. Мне кажется, что это важно.

Я снова всё больше и больше стал волноваться за Контроль, который попадает сюда. Работая врачом, я понял одну принципиальную ошибку всех, кто сейчас ведет приходящих сюда Сэфес и Бардов. Они оставляют Контролирующим свободу воли и позволяют уйти по желанию, а ведь этого категорически нельзя делать! У нас уже есть пара-тройка готовых схем, которые мы хотели бы попробовать, но суть схем одна — во-первых, в живых должны оставаться все без исключения, во-вторых, можно попытаться выводить сюда ту часть пары, которая считается погибшей. Этого никто не делал, основываясь на словах Контролирующих о том, что вторые и связующие гибнут.

А если нет?

Практика показывает, что Контроль вполне может ошибаться.

И еще как.

Очень хотелось бы знать, что ты думаешь на этот счет.

Бертик, теперь про институт. Расскажи хотя бы в общих чертах, что вы там сейчас делаете? Снова считки? Если да, то я категорически против, потому что это вредно и для тебя, и для Даши. Живые воспоминания — да, просто по памяти, это еще как-то можно, но ни в коем случае не считки. Пожалуй, я свяжусь с Томановым сам, и поговорю. Вопрос принципиальный, я не могу его так оставить.

Теперь давай что-нибудь повеселее расскажу.

Тут море фруктов, очень дешевых, и мы с рыжим сейчас сушим яблоки и груши на компот. Нашли место в тенечке, под деревьями, делаем ниточки, и за пару-тройку дней всё замечательно высыхает. С собой привезем большой мешок этих ниточек, на всю зиму должно хватить. Надо только купить соли, чтобы обмакнуть сушку в раствор (ну, от жучков), и сделать соленый мешок. И ничего не заведется. И будет очень вкусный и полезный компот. Мы молодцы?

Больные наши потихоньку разъезжаются, а новых пока что не поступало, поэтому делать нам особенно и нечего. Работаем сейчас с девяти до одиннадцати утра, реже до часу дня, дальше лениво что-то едим, и идем шляться. Я с этой едой вешу уже сорок восемь, и планирую остановиться на пятидесяти. Рыжий тоже поправился. А еще он очень здорово загорел, так что, думаю, по приезду Кир его съест живьем. Мне ни тебя, ни Фэба особенно порадовать нечем, потому что загорать мне пока что нельзя, сама знаешь, но зато я теперь хотя бы не шатаюсь под ветром, и рука так сильно отекать перестала, достаточно одного дренажа, на вечер. Так что всё хорошо.

Волк передает тебе привет, и намекает, что хочет зимой к нам в гости. Лично я только за, но поселить его придется в маленькой квартире. Можно ли туда перенести одну кровать, на всякий случай? Пусть будет гостевая. Лучше, конечно, две кровати, или кровать и диван. Надеюсь, что гостей у нас будет много.

Что-то я увлекся бытом, тебе не кажется? По-моему, у нас начинается очередной спокойный период. Я много думал о доме в Борках. Может быть, стоит съездить, посмотреть, осталось ли там хоть что-нибудь? И тебе, и Даше на следующее лето нужно будет уехать из Москвы обязательно, потому что находиться в городе, когда в нем больше тридцати жары, не полезно. Я напишу Фэбу, чтобы он съездил. Или лучше Кир?

А, вот. Вспомнил. Это важно. Нужно потихоньку от Кира разобраться с этой проклятой могилой. И потихоньку от Скрипача, сама понимаешь. Не очень себе представляю, как это можно сделать, но, может быть, вы с Фэбом что-то придумаете? Эксгумировать и кремировать то, что в ней лежит, и уничтожить плиту. Черт, я становлюсь суеверным. Когда мы жили вдалеке от Терры-ноль, я про это вообще не задумывался, а сейчас, стоит кому при мне сказать что-то про кладбище… в общем, слегка поколачивает.

Ладно, хватит пока об этом.

Расскажи лучше, как там Даша? Живот уже появился, или пока нет? То, что со здоровьем всё хорошо, я уже понял, Фэб написал, но мне бы очень хотелось узнать, что ты сейчас чувствуешь, не плохо ли тебе, не беспокоит ли что-то?

Ну и про посылку. Мы там кое-чего несъедобного положили. Надеюсь, тебе понравится. Что положили, не скажу. Пусть будет сюрприз.

Целую и обнимаю вас обеих.

Ит».

***

Это оказался замечательный костюм — юбка-полусолнце, и просторная кофта с рукавами три четверти. Костюм был сшит из яркой ткани: крупная, размытая разноцветная клетка, цветовые пятна — лиловый, зеленый, оранжевый, желтый… К костюму прилагалась сумка-мешок на длинном ремне, ткань тоже яркая, но уже другая, цвета более сочные, насыщенные. И рисунок — турецкие огурцы. В кармане сумки нашлась записка: «Любительнице турецких огурцов турецкие огурцы из самой Турции. Не бойся, мы недорого купили, просто подумали, что тебе пойдет».

— Маленькая, ты плачешь? — с тревогой спросил Кир.

— А?.. Не знаю… — Берта стояла посреди кухни, прижимая сумку к груди. — Кир, я… я видела во сне… и этот костюм, и сумку… именно эту… когда сидела в одиночной камере.

— Что?

— Вот то. Я видела, как иду в этом костюме на рынок… — она всхлипнула. — Словно кино смотрела, понимаешь? Видела себя со стороны… и подумала, что не носила никогда такого, и что мне идет… еще я в шляпе была, а еще… запах рынка, южного рынка… а сейчас у нас вся кухня так пахнет…

— А плакать зачем? — Кир улыбнулся. — Это же здорово, когда хорошие сны сбываются.

— Я… не знаю… — она всё еще всхлипывала, и Кир решил взять дело в свои руки — обнял Берту и чмокнул в макушку.

— Вот сейчас посажу на коленки, как маленькую девочку, и буду кормить грушами до тех пор, пока не успокоишься, — пригрозил он.

— У меня из-за этой беременности постоянно глаза на мокром месте, — пожаловалась Берта. — Понимаю, что гормоны, но…

— Они самые, — подтвердил Кир. — Ничего страшного. Блинский блин, Фэб там утонул, что ли? Эй, Фэбище, выметайся из ванной, слышишь? Я тоже помыться хотел.

— Сейчас иду, — ответил немного раздраженно Фэб. — Вытереться хоть можно?

— Так и быть, — смилостивился Кир.

— Интересно, влезу ли я в юбку, — Берта нахмурилась. — Костюм действительно хороший, до сентября можно было бы ходить.

— Влезешь, конечно, — уверено ответил Кир. — У тебя живота почти не видно пока что.

В кухню вышел Фэб. Погрозил Киру кулаком (тот состроил в ответ недовольную гримасу), и принялся разглядывать костюм.

— А ведь действительно пойдет, — подтвердил он общую мысль. — И ткань очень приятная. Молодцы, ребята, правильно сделали, что купили.

— Может, поберечь его пока? — задумалась Берта. — Оставить на потом?

— Не нужно. Это вещи существуют для нас, а не мы для вещей, — уверено ответил Фэб. — А ну-ка примерь. Так, у нас кто-то в ванну рвался? Кир, почему ты еще здесь?

— Меня здесь уже нет, — парировал Кир, вставая из-за стола. — Но я бы не хотел пропустить примерку.

— Не пропустишь, я тебя подожду, — пообещала Берта. — Иди, мойся.

Кир ушел в ванную, а Берта — из кухни за временную стену, примерять. Фэб сел за стол, выудил из дуршлага помытую грушу, откусил. Задумался. Взял с подоконника тетрадку, и, не вырывая листа, принялся поспешно писать — снова на рауф.

«Ит, доброго тебе времени. И — спасибо. Да, еще раз спасибо, и не надо отбиваться от моих «спасибо», как в прошлом письме, очень тебя прошу. Да, я могу не писать об этом, но про себя я говорю постоянно — спасибо, спасибо, спасибо. За счастье. Потому что ты есть моё счастье, чтобы ты там ни выдумывал, что бы ни делал.

Ты написал Берте — она прочла нам — о том, что тебе кажется, что начинается спокойный период. Я бы сказал иначе. Начинается светлый период, для нас, вот только покоем тут и не пахнет. Не будет нам покоя, не обольщайся и не надейся.

Берта сейчас считки не сдает, я настоял на этом. Сдаем считки мы с Киром, и, знаешь, у меня возникло ощущение, что я заново проживаю, пусть и фрагментами, нашу жизнь. Их интересует всё, и я беру наугад, кусками, частями… и снова я стоял в том поле, рядом с катером, когда увидел тебя впервые, и снова я ругаюсь с Эдри, доброго ей пути, и снова ты входишь в мою комнату с капсулой «синий смерти» в кармане, и снова я стою на пороге нашего старого дома, и жду, когда вы вернетесь с Квинты… Я не осознавал раньше, но теперь понимаю, что, оказывается, в нашей жизни не было неважных моментов, не было, и никогда не будет. А сейчас… сейчас я понимаю, что мы, оказывается, лишены ощущения, которого я боялся больше всего — мы лишены даже тени старости. Не смотря ни на что: ни на тюрьму, ни на унижения, ни на голод, ни на то, что происходило в последние месяцы, я чувствую себя сейчас удивительно молодым и сильным, способным справиться практически со всем.

И еще я понимаю, что всё, происходящее с нами, архиважно, и не только для нас. Важно всё! И крошечная девочка, которая весной появится на свет, и цвет неба, и даже костюм, который вы купили Берте.

Ит, она видела этот костюм во сне, когда находилась в тюрьме. Сейчас она ушла его примерять, а до этого она плакала, потому что вспомнила свой сон. Ни Кир, ни я не рискнули расспрашивать, что еще она видела. Захочет, расскажет сама. Но, как ты уже сумел убедиться, важна действительно каждая мелочь.

Теперь о последних новостях. Я связался с Огденом (спокойно! всё под контролем!) и убедил его затребовать у Гарая блок памяти со старыми считками, которые принадлежат Ри. Они, разумеется, уже бились с этим архивом, но открыть его не сумели — если Бард или Сэфес хочет что-то закрыть, он закроет. Так закроет, что никто не откроет. Блок, как мне было обещано, будет передан Ри в конце августа, и после этого Ри придется работать — но работать он будет в Питере (Джесс не хочет в Москву категорически), Томанов обещал либо выделить специалистов там, либо организовать для части своей группы ежемесячные командировки для работы с ним. Работать много Ри не придется, к счастью. По крайней мере, пока врачи не дадут на большую нагрузку «добро», а в ближайшие три года они точно не дадут.

Джессика ждёт ребенка. Тоже. Сына. Он будет совсем ненамного младше Даши. Я больше всего боялся, что Ромка отреагирует на это болезненно, но он как-то очень быстро повзрослел, и к факту того, что у него появится брат, отнесся не просто с пониманием, а с чем-то еще большим. Словно произошло что-то, что, по его мнению, логически проистекает из предыдущих событий.

А еще он стал довольно скрытным, и теперь я знаю то, что не знают пока что ни Ри, ни Джессика. Их сын решил пойти в медицину, причем метит он высоко, его интересует нейро. Настя, разумеется, с ним. Математика, которую ему прочил Ри, по выражению Романа Игоревича «по боку», но отца и мать он в известность ставить не хочет. Только по факту. Первичное обучение они планируют пройти здесь — курс местного института собираются «брать» за два года, потом…потом всё будет сложнее, потому что продолжать учебу можно будет только во внешке, как ты понимаешь. Всё-таки на него очень сильно повлияло то, что произошло с отцом. Очень, Ит. Такие решения, как принял он, с таким расчетом и такой настойчивостью, не принимают без причин. Я занимаюсь с ним уже почти месяц, и вынужден признать — его решение не порыв, не блажь. Очень много читает, очень много спрашивает. Не знаю, что будет дальше. Ри, наверное, расстроится. Но — увидим. В конце концов, это жизнь Ромы, ему её и жить. Томанов пошел нам с Ромкой навстречу, и связываемся мы через коммуникаторы. Разумеется, наши разговоры слушают. Сам собой. Ладно, пускай конспектируют, мне не жалко.

Вернемся к нашим делам. Ит, что это за странная примета? Кир сказал, что до рождения ребенка ему нельзя ничего покупать. Я позвонил Джесс, она подтвердила. Только после. Я, признаться, немного в замешательстве. Сколько же я еще не знаю о Сонме, оказывается! Это действительно так? Если да, то почему? А сейчас это вообще выглядит нелепо, ведь что-либо очень сложно достать, сам понимаешь.

Век живи, век учись, как говорится. Вторую жизнь живу, столько лет работал, а с этой приметой почему-то ни разу не сталкивался. С остальными, типа черной кошки, разбитого зеркала, ведра без воды, и всего прочего, сталкивался сто раз, а вот с этой никогда. Жаль, что из-за этой дурацкой приметы не получится купить отличную польскую коляску, на которую я записался неделю назад. Через десять дней подходит очередь, надо ехать, забирать. Но если нельзя… в общем, на всякий случай я решил написать про это тебе, может быть, ты что-то про это знаешь. Коляска хорошая, легкая. Я бы не хотел, чтобы Берта таскала тяжеленную восьмидесятирублевую.

Больше вроде бы новостей нет. Поэтому я еще раз говорю тебе — спасибо, чудо, за то, что ты есть. Не переработай там, смотри, и обязательно продолжайте дренаж, не отлынивайте. Волк, разумеется, сбрасывает мне твои показатели, в принципе неплохо, но до идеала пока что далеко. Волку от меня большой привет. Очень надеюсь на встречу с ним, он ведь был одним из лучших моих учеников, и сейчас я могу за вас двоих, охламонов, не волноваться.

Обнимаю тебя и очень жду.

Фэб».

***

«…отлично подошел! Сейчас сижу в этом самом костюме и пишу письмо. Огромное спасибище! Вчера пришла в институт в нем, тётки захвалили. «Ах, Роберта Михайловна, вам так идет, так идет…» Даже не знаю, что и думать. С одной стороны мне было, конечно, приятно, с другой — я боюсь лести, ты меня знаешь; боюсь, и не доверяю ей. Конечно, другие мои наряды оставляют желать лучшего, и тётки, видимо, привыкли меня видеть в этих застиранных платьях или в поношенных брюках и блузках, а тут вдруг такая роскошь. Пуговицу на юбке, правда, пришлось переставить. Живот уже начал появляться потихоньку. Мне кажется, что я выгляжу глупо.

Но ладно, хватит этой животово-костюмной лирики. Есть кое-что поинтереснее.

Ит, ты не общался с Томановым? Или это инту-Ит-ция в сплаве с телепатией? Ты знаешь о том, что сейчас буквально процитировал основу проекта «Мишень»? Да, да, я уже в курсе. Приедете, тоже будете в курсе.

Но больше всего меня радует, что у тебя заработала голова. Это замечательно. Или это что-то в пространстве включилось? В общем, всё сводится к тому, что все разговоры в институте крутятся вокруг темы обязательного спасения Контроля, и, по слухам, Томанов решил привлечь к этому Санкт-Рену. Возможность провести такой контракт у него есть, проект, конечно, будет затратный, но, против ожиданий, официалка отреагировала на него положительно, и проект сейчас рассматривают.

Я сижу с утра до вечера, поднимая наши совсем старые работы, в частности — первую, по площадкам и гостям. Сейчас появилась возможность посмотреть на эти работы с совершенно иной точки зрения, именно благодаря проектам «Стрела» и «Мишень». Тогда, когда мы начинали, не было возможности проследить исходные данные тех, кто сюда попадал, а Томанов с группой проделал поистине титаническую работу, и теперь у нас появилось столько вводных данных, что голова идет кругом. Томанов хитер. Он не открывал оба проекта до определенного момента, и анонсировал их совсем недавно, уже имея готовую методику. Причем часть работы выполняло Сопротивление, и эта часть выведена во внешку. И для официалов недоступна. Сколько лет Федор Васильевич убил на этот план, я даже не спрашивала. Много.

Сейчас предпринимается попытка связать воедино все элементы «конструктора» — порталы, мета-порталы, Терру-ноль, и… и нас. То, что элементы действительно связаны, теперь поняли уже все, в том числе такие узколобые сволочи, как Гарай. Огдену за плохое и опасное обращение с нами, кажется, прилетело весьма существенно, по крайней мере, нас уже не будут трогать открыто, но и контроль, конечно, тоже снимать не будут.

И давить не перестанут. Мне кажется, они решили держать нас в черном теле с одной-единственной целью: оскорбить и унизить. Убивать нас нельзя, это понятно, но плевать же в нас можно! Можно заставлять нас жить в нищете, можно уродовать наше жилье, можно вынудить платить нам гроши, да много что. Изобретательность во всяких мерзких делах беспредельна, сам понимаешь. Чтобы мы поняли и помнили, в чьей мы власти, в чьем распоряжении.

Вот только тут они фатально ошибаются. И никакой власти у них нет на самом деле. А мы, вопреки всему, живы. И не сломлены.

Ладно, родной, мне надо собираться, потому что через полчаса мы с Фэбом идем в Бурденко, где мне снова покажут Дашу, которая всё больше становится похожа на человечка, а Фэб вынесет все мозги врачу, который меня теперь ведет. Врач очень хороший, правда. Это здоровенный дядька из «рыб», чем-то похожий на Дослава, только еще больше и еще добродушнее. У него какой-то очень сложное семейное имя, которое замучаешься произносить, поэтому всем он представляется Павликом, потому что «похоже и покороче», по его словам. Павлик настаивает исключительно на естественных родах, презрев мои робкие попытки донести до него то, что я хочу кесарево, а гадкий Фэб его в этом поддерживает. Такие дела, Ит. Приезжай скорее и спаси меня от этих двух поганцев.

Люблю, целую, обнимаю.

Берта».

***

«…остался всего лишь месяц, даже уже меньше. Народу совсем мало, а море еще теплое, и мы теперь приходим иногда даже на городской пляж. В камнях привычнее, но тут зато можно расположиться с комфортом, потому что полно свободных лежаков, и полно места. Мы сидим и смотрим — на всё подряд. На чаек, на корабли где-то у линии горизонта, на закат, в хорошую погоду, если поднять на Деву, можно разглядеть дамбу и караваны, идущие по ней… как же хочется работы, настоящей работы, мы не привыкли столько отдыхать, и этот вынужденный отдых становится откровенно в тягость, а ведь мне еще минимум два года предстоит лечиться. Это обстоятельство буквально убивает.

Маленькая, спроси у Томанова — может быть, мне позволят через какое-то время войти в программу по работе с Контролем? Считки я тоже буду сдавать, как только разрешат Илья с Фэбом, но я бы очень хотел работать именно в этой программе. Нагрузка, как мы с рыжим посчитали, не будет очень большой, два-три вылета в месяц, я совершенно нормально выдержу. Спросишь? В том, что рыжего он возьмет, я не сомневаюсь, но я бы тоже очень хотел.

Теперь про наши новости, которых не много. Во-первых, мы сделали соленый мешок — раздобыли мешок из рогожи, и сварили его в соляном растворе. Получилось как надо. Яблоки уже упаковали, сушки у нас килограмм пятнадцать, так что запросто хватит на зиму. Видишь, мы времени даром не теряли. Во-вторых, больных сейчас совсем мало, осталось всего шестнадцать человек. Волк сказал, что до весны если и будут поступать, то немного. Спросили, можно ли нам будет уехать до срока. Отговорил, объяснив, что если уехать раньше, не заплатят денег. Так что сидим до конца сентября. Несколько дней мы всё-таки выиграли, потому что волевым решением отказались от выходных. Как по мне, так тут каждый день — выходной.

Теперь про не очень приятное. Легкие мои Волку не нравятся категорически. Он сказал, что будет настаивать на том, чтобы я продолжил лечение в Москве, как вернемся, иначе, по его словам, восстанавливаться я буду еще лет пять. А это никого не устраивает, в первую очередь меня самого. Чертовы эти три месяца на ИВЛ в этой проклятой больнице!.. Меня же просто изуродовали. А пересадку сейчас нет смысла делать, потому что по времени до полного восстановления будет баш на баш. Проще долечить то, что есть. Разумеется, я очень расстроен.

Но хватит об этом.

Знаешь, я всё думаю… Придется нам всем всё-таки искать любую подработку. Куда возьмут, кем возьмут. Я хочу одного — чтобы и ты, и дочь ни в чем не знали никогда отказа. Берта, я был, наверное, плохим мужем. И рыжий тоже. Это надо исправлять, и я обязательно это исправлю, обещаю.

Люблю и целую вас обеих.

Ит».

***

«…только первый этаж. Второго нет, остались одни стропила. Вещей, само собой, тоже никаких нет, всё разворовали подчистую. Но дом подлежит восстановлению, потому что первый этаж вы тогда построили из лиственницы, а ей ничего не сделалось. Фундамент, правда, придется подлатать, потому что кирпичи кто-то оттуда выковыривал, и, кажется, ломом.

Что хорошо — маленький гостевой домик, который рыжий всегда обзывал бытовкой, который за большим домом, помнишь? — отлично сохранился. Нет, понятно, что там в полном отсутствии стекла, а внутри, наверное, жили кошки или ежи, не знаю, но бытовка целая, а это значит, что будет где жить во время ремонта дома. Так что как только будут деньги, можно приступать. В бытовке мы слегка прибрали, а потом Кир с Фэбом заколотили её, чем попало, чтобы больше никакие кошки и мышки не залезали.

Участок, конечно, запущен безобразно. Работать и работать. Но это же ничего, правда? Кир сказал, что они с Фэбом еще пару раз прокатятся до вашего возвращения, посмотрят, что можно сделать. Жалко дом. Очень жалко дом. Я себя чувствовала совершеннейшей сволочью, когда его увидела. Дома — они как дети или старики. Он нас ждал, наверное, надеялся, что мы вернемся, а мы бежали, позорно, бросили его, а он стоял, ждал, ветшал… вот, дождался. Спасибо, хоть не сожгли, правда? Ведь могли же.

Странное ощущение. Я сейчас чувствую себя совсем молодой, словно я родилась заново, а дом… он словно старел за нас всех, не знаю. Но мы можем вернуть его, и малину посадим, и вишни, и яблони. И ты опять разведешь «циничные цветы», разноцветные и замечательные.

И снова я сижу, пишу, и плачу на ровном месте, совершенно без причин к тому. Вот такая я стала сейчас, Ит. Приезжайте поскорее, а то я как на иголках. То смеюсь, то плачу, то мороженого хочется. Пломбира. Спасибо Илье, который привез тогда крионики! Без них я бы довела всех своими желаниями, ведь мороженого мне обычно почему-то хочется по ночам.

Любим и целуем.

Даша и Берта».

08

«Я снова умею летать…»

Год 11.974

До отъезда оставалась неделя, и они уже готовились потихоньку — прикидывали, что можно будет купить перед дорогой, особенно из турецких недорогих вещей; упаковывали запасы, типа тех же сушеных яблок, кураги, орехов — под запасы пришлось доставать целых пять ящиков, поспешно подбивали дела, чтобы иметь перед поездкой хотя бы одни свободные сутки. Волк клятвенно заверял, что после Нового года обязательно до них доедет, и всё спрашивал, что привезти — от Волка отбивались, говорили, что ничего не надо, что всё есть. Волк возражал, и грозился притащить красного крымского лука, «потому что лучше этого лука ничего на свете нет, особенно под водочку». Попытки объяснить ему, что им всем не до водочки, ни к чему не привели. Лук, впрочем, они и сейчас брали с собой, правда (по мнению Волка) не очень много. Килограмм шесть.

Вставал вопрос — как со всем хабаром добраться до Ялты? В Москве-то ладно, в Москве Кир с Фэбом встретят, но тут пришлось тратить полдня и договариваться с одним из местных водителей, который польстился на пятерку (немалые, надо сказать, для местных это были деньги), и обещал приехать и забрать и их двоих, и барахло.

Волк, посмотрев на эти сборы, плюнул, и дал им выходные до самого отъезда.

— Толку от вас всё равно никакого, а у нас на двадцать врачей восемь больных, — ворчал он. — Так что собирайте свои манатки, и выметайтесь подобру-поздорову. Хоть погулять сходили бы, что ли.

— Ну, может, утром и сходим.

— И сходите. Отоспитесь и сходите.

— Может, и ты с нами? — спросил Скрипач.

— Не, я завтра утром в Ялту. К полудню приеду. И, да, вы к полудню тоже подойдите, сюрприз у меня для вас будет.

— Какой? — удивился Ит.

— А вот увидишь. Хороший, не бойся, — ухмыльнулся Волк.

— Ну-ну, — протянул Скрипач. — Что-то меня это как-то настораживает.

— Ну и пусть. В общем, про завтра вы поняли.

***

Утром, перехватив в столовой каши и какао, они снова отправились на рынок — гулять не очень хотелось, а пятьдесят рублей еще было «не освоено», и их нужно было освоить побыстрее. И еще один полтинник подкинул Волк, причем при слове «отдадим» он начинал огрызаться и материться. Сошлись на том, что отдадут, когда разбогатеют, «и вообще, как же я Берте-то подарок не передам, вы чего?»

Сентябрь заканчивался, и сейчас торговцы уже подвозили вещи по сезону, обещали, что будут свитера и жилеты, а свитеров и жилетов, по мнению Скрипача, отчаянно не хватало всем. Жуткие куртки, в которых отходили прошлую зиму, могли, конечно, еще послужить, и послужить им предстояло, но теплой одежды не было вовсе. Свитер, по слухам, стоил от восьми до пятнадцати рублей, а жилетки шли по пятерке, если с вышивкой, то по десять.

Результат похода превзошел все ожидания. Вещей накупили гору, причем нашлись даже вещи, подходящие рауф, а это было уже совсем неожиданно. Причем четыре свитера отдали почти за бесценок, объяснив, что валяются они давно уже, а никто не берет, нет тут сейчас «этих лосей», а жалко, можно было бы неплохо содрать, если бы были, «лоси» богатые, им служба платит. Для Берты взяли темно-бардовое вязанное шерстяное платье, просторную жилетку с вышивкой, и пушистый длинный свитер, а на оставшиеся деньги купили по свитеру и по самой простой жилетке себе.

— Девяносто восемь рублей, тютелька в тютельку, — радовался Скрипач, когда они шли обратно к госпиталю. — Ну, Ит, здорово мы съездили, скажи? И жратва, и одежда…

— Здорово, — согласился Ит. — И шмотки хорошие, в Москве сейчас таких не купишь. Жалко, что майки взять не получилось.

— Фигня, это и в Москве можно купить, — отмахнулся Скрипач. Точнее, попытался отмахнуться, но не получилось, потому что руки были заняты пакетами и кульками.

— Не скажи. Хотя, в принципе, майки у нас и так есть…

Неспешно беседуя, они подняли по улице к госпиталю, и, повернув к воротам, увидели, что возле них стоит пропыленный потрепанный УАЗик, из которого вылезает Волк, а за ним…

— Ри! — заорал Скрипач, роняя кульки.

Они бегом бросились к машине, и через секунду уже стояли втроем, обнявшись, позабыв про свертки и сумки.

— Ну, я так понимаю, что сюрприз удался, — констатировал Волк. — В общем, добро пожаловать.

***

— …еще скажи спасибо, что хоть выпустили. Передали, что называется, с рук на руки, — Ри невесело усмехнулся. — Живу, как разведчик. В Питере от «Эпсов» бегаю, тут от Волчары, видимо, бегать буду.

— Не будешь, — усмехнулся Скрипач. — Ему не до того. У него хозяйство.

Сидели они сейчас в комнате Ита и Скрипача, и сидели уже не первый час. Волк по причине позднего времени уже ушел к себе, а они всё говорили и говорили. И конца этому разговору видно не было.

— Ну, кое-что я всё-таки помню, но неосознанно как-то, — Ри прикусил губу. — Тот период, он… он есть, но его нет. Последнее, что я помню: мы прощаемся с Леоном и Морисом, еще на «Ветре».

— И всё? — удрученно спросил Ит.

— Да, всё, — Ри опустил голову. — То, что мы были на Тлене, я знаю… только от Джесс и от Кира.

— Ты говорил с ним? — с интересом спросил Скрипач.

— Да, неделю назад, по связи. Ребята, вы простите, что я раньше не появился, и что Джесс… она очень боится, ей стыдно, и она запрещала мне общаться с вами.

— Она — запрещала? — изумился Ит. — Ей — стыдно? Но почему?!

— Видимо, из-за условий, вы же не знаете… Я сейчас расскажу. Не понимаю, как вообще получилась эта чертовщина, — пожал плечами Ри. — Она, кстати, просила вам передать… вот… — он полез куда-то в сумку, вытащил конверт, протянул Скрипачу.

— Это что такое? — спросил тот.

— Деньги, полторы тысячи, — объяснил Ри. Скрипач повертел конверт в руках, а потом быстрым неуловимым движением сунул его Ри за шиворот.

— Если я еще раз увижу этот конверт… угадай, куда я его тебе засуну, — предупредил он. — Гений, я не шучу.

— Понял, — Ри поспешно убрал конверт обратно.

— Что ты говорил про условия? — спросил Ит.

— Ну… — Ри замялся. — Ребята, я же сам не принимал в этом участие! Огден поставил Джесс выбор: либо в Бурденко лежу я, либо туда переводят Ита. И она… она сказала, что выбрала меня. Что финансируется только одно место.

— Вот сука! — с восхищением произнес Скрипач. — Ит, мы его недооценили. И Томанова мы недооценили тоже. Ну твою маму, а!..

— Рыжий, прекрати, — попросил Ит. — Какая теперь разница…

— Да не «какая теперь разница», а у меня эффект прерванного действия! И шило в одном месте. И… а ну заткнули уши, оба!

— Это еще зачем? — с тревогой спросил Ри.

— Надо!!!

Скрипач вскочил на ноги, и с размаху врезал кулаком в стену — глухой тяжелый удар, и облачко бетонной пыли.

— Стены-то для чего ломать? — меланхолично спросил Ит.

— Ты руку не отбил? — с тревогой спросил Ри.

— Не дождетесь, — процедил Скрипач. — Ну, всё. Дайте только до Москвы добраться.

— Рыжий, может, не надо? — попросил Ри.

— Не пытайся, его всё равно не остановишь, — отмахнулся Ит. — Главное, чтобы не посадили потом.

— Ит, завали хлебало! — рявкнул Скрипач. — Знаешь, Ри, что получилось в результате? Он лежал в этом коровнике, и теперь лечиться еще два года. Ты лежал в Бурденко, и сейчас ты полностью здоров. Да, наблюдать тебя будут еще долго, и реабилитация будет тоже долгой, но ты здоров, уж прости, но это я посмотрел. Имею право, как врач, который тут работает. А этот вот… — он ткнул пальцем в сторону Ита. — Этот таскает такой букет проблем, что мама не горюй, и долечиваться будет еще черти сколько. Потому что тебя лечили на семерке и восьмерке, а его — на пятерке, потом немного на шестерке, а потом на целых три недели скинули с барского плеча комплекс седьмого уровня, спешно дорастили крупные мышцы, и собрали эти все запчасти в кучку, как получилось, потому что времени не хватало, а комплекс спешно требовали обратно. По уму его сейчас надо класть снова, на полгода где-то, и переделывать всё заново, в том числе нужна пересадка хотя бы левого легкого, почки…

— Рыжий, заткнись, — Ит разозлился.

— Сам заткнись, суповой набор ходячий!!! Тебя вообще не спрашивали!!!

— Но я-то ни в чем не виноват… кажется, — неуверенно произнес Ри. — Хотя сейчас у меня появилось ощущение, что всё-таки виноват.

— Да ты-то тут при чем? — сбавил обороты Скрипач. — Ни ты, ни Джесс… ох… Передай ей, что никакого выбора не существовало. На самом деле всё просто. Огден для местных устроил инсталляцию. Демонстрацию. Вот эта часть семьи, мол, человеческая, они хорошие, мы им помогаем, все условия, всё отлично. А эта часть семьи — грязные рауф, и мы их за это накажем. Ну и наказали… — он грустно усмехнулся. — Но это не значит, что я не пойду бить морды. Пойду. Еще как пойду. И первым будет Томанов. Который, скотина, всё знал, и который идет на поводу у Огдена.

— Из-за «мишени» и «стрелы» он идет на поводу, и тебе это отлично известно. Если бы не проекты, он бы, наверное, поступил как-то иначе, — Ит сидел на стуле возле окна, и вертел в руках упаковку с запасным «рукавом».

— Он поступил так, как поступил, — отрезал Скрипач. — И такого не прощают. Думаю, если бы со мной случилось такое же, ты бы тоже…

— Вообще, да, — кивнул Ит. — Я бы убил, наверное.

Ри смотрел на них, как на буйнопомешанных.

— Так, — медленно произнес он. — То есть… до меня только сейчас стало доходить, кажется… Рыжий, Ит, одну секунду… то есть меня Томанов перевел в Бурденко, так? — Скрипач кивнул. — А Ит…

— А Ит, да будет тебе известно, остался в тюремной больнице на три месяца. А потом попал экстренно в подмосковный военный госпиталь «Поля», которому до Бурденко, как от сортира до Марса. И в котором даже близко не было того оснащения, на каком лечили тебя. Да, врачей выделили поровну, но та часть, которая работала с тобой, имела доступ к аппаратному обеспечению семерки и восьмерки. А в «Полях» уровень был гораздо ниже, поэтому последствий избежать, к сожалению, не получилось, — объяснил Скрипач.

Ри опустил голову на руки, и едва слышно застонал сквозь стиснутые зубы.

— Да всё нормально, гений, — усмехнулся Ит. — Помнишь? «Тень, знай своё место». Это странно может прозвучать, но если бы меня самого поставили перед выбором — ты или я — я бы, конечно, выбрал тебя. Тут и говорить не о чем.

— Что ты мелешь такое, а? — безнадежно спросил Ри.

— Констатирую факты, — невозмутимо ответил Ит.

— Какие факты?! — в голосе Ри звучало отчаяние.

— Такие, какие есть. Ты действительно на порядок умнее, гений. А может, и на несколько порядков. Так что они сделали совершенно очевидный выбор. В общем, хорошо то, что хорошо кончается, — подытожил Ит.

— Что — кончается?! Судя по тому, что я вижу, оно вообще ни разу еще не кончается! — Ри уже орал, да так, что Скрипач невольно пригнулся. — Ну давайте, жгите дальше!.. Что у вас с жильем? Джесс говорила, но мало, и…

— А, это… Ну, квартиру нам разнесли полностью, не оставили даже стен. И повесили долг почти пять тысяч, за время отсутствия.

— Что?..

— А чего — «что»? — не понял Ит. — Вам разве не сказали заплатить?

— Нет, — покачал головой Ри. — Я уже когда… ну, когда отдали память… мы с Джесс ходили, узнавали, всё оплачено… на пару лет вперед… Ромку с Настей обещают взять без экзаменов в любой ВУЗ, куда они попросят, и… вам повесили такой долг?

— Мы уже выплатили, — успокоил Ит. — Как раз здесь его отработали. И даже хватит на вещи для Даши, и немножко на ремонт. Стенку одну сделать и стёкла вставить.

— Наша квартира цела, — беззвучно произнес Ри. — Только обветшало всё, да и воспоминания как-то не очень, сами понимаете. Мы сейчас делаем ремонт, меня из-за этого ремонта сюда и отпустили. На реабилитацию, на месяц. То есть позвонил Волк, предложил… черт… Но почему Джесс молчала? Почему она не рассказала мне ничего?

— Видимо, не хотела волновать и расстраивать, — Ит вздохнул. — Ри, прости. Нам, наверное, тоже не следовало.

— Еще как следовало. Слов нет. Просто слов нет. Ребята, возьмите деньги! — взмолился Ри. — Ну пусть это будет подарком для дочки, на приданое. Мы ведь тоже ждем, я уже посмотрел, что сколько стоит, и…

— Вот и оставь себе, — приказал Ит. — А когда ждёте?

— В апреле.

— О, а мы в марте, — обрадовался Скрипач. — У вас пацан?

— Угу.

— А у нас девчонка. Ничего, гений, ничего. Должен же кто-то работать водителем ассенизационного обоза, правда? — Скрипач ткнул Ри в бок пальцем. — Так повелось издавна, так и будет. Плохо только то, что лечиться некоторым придется еще ой как долго… так, стоп! Ит, сколько времени?

— Половина одиннадцатого, — сообщил Ит.

— Твою же ешкину маму! А ну немедленно лёг! Дренаж же, ты чего!

— Может, не надо сегодня? — попросил Ит.

— Надо, и заткнись мне быстро, чтобы я тебя не слышал! Ри, пересядь куда-нибудь, — попросил Скрипач. — Это недолго, минут двадцать. Давай, ложись. Отлынивать он мне вздумал, видали… Ит, быстро, мне потом Волк с Фэбом башку открутят.

— Ри, стриптиз в моем исполнении лучше не смотреть, — предупредил Ит. Потянул майку через голову. Ри смотрел. — Отвернись, а?

— Это что такое? — севшим враз голосом спросил Ри.

— Шрамы? Это сетка доступа.

— Нет, вот это?..

— Квадратененькое, маленькое, и светится? Это кардиоводитель. А выше — это порты доступа. На мне можно учить кого-нибудь, — усмехнулся Ит. — Ри, чего у тебя глаза такие круглые? Это всё вообще не ощущается, словно ничего нет. Вот когда они мне полный комплекс шестой воткнуть хотели, я объявил протест. Потому что его реально неудобно таскать.

— Угу, гораздо удобнее с собой таскать скоровспомощной блок и небулайзеры, — проворчал Скрипач. — Половина препаратов через небулайзеры, поддержка через блок…

— Раз в неделю, — напомнил Ит.

— Иди ты в жопу!!! Лёг и заткнулся.

— А что такое дренаж? — не понял Ри.

— Потоковая проработка всякой мелочевки, — объяснил Скрипач. — Микроциркуляция, застои, обменка… и прочая лабуда. Тушка после такого масштабного вмешательства корректно работать не хочет, сопротивляется. Ну и мы её понемножку приучаем к тому, что можно и нужно работать иначе. Ну и заодно снимаем отеки, поднимаем тонус. За полгода весьма неплохой результат.

— Ясно. Это не больно?

— Да не очень. Неприятно местами, а так нормально, — заверил Ит. — Рыжий, руку?

— Давай руку, — вздохнул Скрипач, присаживаясь рядом. — Неудобно без стола. Ит, чего ты опять как из полена вырезанный? Расслабь кисть.

— Угу…

***

— Нет, я всё-таки не понимаю, — Ри удрученно качал головой. — Что это за разделение? Зачем это было сделано, да еще вот так? Это какая жестокая дикость. Да еще с такими последствиями.

— Главное последствие — это то, что ты снова с мозгами, — наставительно ответил ему Скрипач. — Остальное можно как-то пережить.

— Ох, не скажи, — снова покачал головой Ри. — Ит, ты как?

— Да что мне сделается, — усмехнулся Ит. — Нормально.

Он сейчас лежал на кровати, придерживая у лица маску небулайзера, а Ри и Скрипач расположились у стола — было принято решение поужинать еще раз, «раз уж всё равно решили посидеть».

— Вот только не пойму, как ты в таком состоянии еще и ребенка сотворить умудрился? — с интересом спросил Ри.

— Сам поражаюсь. Однако как-то умудрился.

— Ага. А еще он потом умудрился напиться так, что еле откачали, — тут же сдал друга Скрипач. — Это когда ему сообщили приятное известие. Сколько ты тогда выпил, Ит?

— Не приставай. Сказал же, не помню, — огрызнулся Ит. — Много.

— Больше литра водки и сколько-то там еще пива, — пояснил Скрипач в ответ на обалделый взгляд Ри. — А как врачи радовались, которые к нам пришли из Бурденко… Пьяных все, конечно, миллион раз видели, но вот чтобы таком состоянии так наклюкаться!.. Причем это мы его уже отмыли сверху и слегка промыли изнутри. Картина была — тушите свет, пишите письма…

— Рыжий, хватит меня позорить, — попросил Ит, садясь на кровати. — Ну, напился. С кем не бывает.

— И накурился, — добавил ехидно Скрипач. — И потом полночи порывался у Берты прощения просить.

— А за что прощения? — не понял Ри.

— А он у Берты спросил, от кого ребенок, — невозмутимо пояснил Скрипач.

— И ходил потом неделю с фингалом под глазом, — закончил Ит. — Мало она мне врезала, я заслуживаю большего.

— В общем, я так чувствую, вы это время провели весело и творчески, — засмеялся Ри. — Ну вы, конечно, даете.

— Нормально всё, — в который уже раз за сегодняшний вечер повторил Ит. — Ри, слушай… а как это было? У тебя, с памятью?

Ри задумался. Помрачнел. Потом неуверенно пожал плечами.

— Что помню именно я? — переспросил он. Ит кивнул. — Утро. Я сижу в кресле, в нашей с Джесс комнате. Рядом Джесс стоит, и какие-то люди… незнакомые. Ощущение было… словно я проснулся только что, и еще плохо соображаю. Странно, подумал я, только что были на «Ветре», а теперь я почему-то оказался здесь, дома, и Джесс стоит рядом и плачет. Я растерялся в тот момент. Потом понял — они о чем-то спрашивают меня, а я, оказывается, не отвечаю, и, видимо, долго не отвечаю, потому что Джесс повторяет «ну это же я, это я, Ри, ну, пожалуйста»… спрашиваю — что «пожалуйста»? Малыш, я не расслышал, отвлекся, извини… а почему мы здесь? Потом… какая-то дыра была потом… — он осекся. — Ну, потом понятно. Оказалось, что это моё «не здесь» продолжалось полгода, и… Ит, та считка про арбалетный болт была правдой, — он опустил голову. — Пуля, болт… какая разница…

Скрипач и Ит слушали его молча, не перебивая. У Ита на лице читалось сейчас сильнейшее напряжение, а Скрипач, казалось, был очень расстроен.

— Потом, уже позже, я стал вспоминать куски… уже отсюда, — продолжил Ри. — Как я лежу в какой-то огромной комнате, а за окном, на свинцовом фоне, яркое желтое пятно.

— Клён, — беззвучно произнес Скрипач. Ри кивнул. — Это был клён, Ри. Он почему-то не облетел. В ноябре. Я видел.

— Да, Джесс объяснила. Помню еще какие-то куски, уже из Питера, но… это было неосознанно, понимаете? Я вроде бы даже говорил какие-то слова, когда ко мне обращались, я ощущал, что люди, которые рядом, не причинят мне вреда, потому что они добрые, но… это словно был я и не я в то же время. Не знаю, не могу это объяснить. Сейчас эти слова и действия… они как бы встраиваются в то, что есть я на самом деле, но первое время было трудно… осознать это всё как-то…

Он смолк. Взял со стола кружку с водой, сделал глоток.

— Но как это было сделано? Маден приезжала к вам? — этот вопрос, кажется, волновал Скрипача больше всего.

— Нет. Она передала… сейчас покажу. Вам тоже велели передать. Не бойтесь, они маленькие совсем, а то у вас же вещей много.

Ри встал, вытащил на середину комнаты свой рюкзак и принялся поспешно в нем рыться.

— Что это? — не понял Ит.

— Это… это кофты, — невозмутимо ответил Ри. — Даже я не понял, как она это сделала. Ментальный слепок был встроен в капюшон вязанной кофты, причем вязала она, видимо, сама. Причем проверка не нашла ничего, и, по словам тех, кто нам эти кофты передал, она вязала их прямо тут, на Терре-ноль, в отделении официальной. Сувениры для семьи, сделанные своими руками.

— Ничего себе… — протянул Ит.

— Вот это да, — покачал головой Скрипач.

— Так… это ваши, а это для Берты, Кира, и Фэба, — Ри протягивал им легкие небольшие пакеты, плотно запечатанные. — Судя по кофточке Джесс, их лучше надевать не одновременно. Надевайте по очереди.

— А что должно произойти? — поинтересовался Скрипач, вскрывая пакет. Кофта, которая выпала ему на руки, оказалась связана из тончайшей шерсти темно-синего цвета, и была совершенно невесомой.

— Увидишь. Надень, и посиди минуту спокойно.

Скрипач повиновался. Он накинул кофту, и сел на стул. Почти минуту он сидел неподвижно, глядя перед собой в одну точку, а потом Ит и Ри с великим изумлением увидели, что у Скрипача внезапно стали мокрыми глаза.

— Эй, ты что? — позвал Ит, но Скрипач в ответ только помотал головой — отстань, мол.

— Котенок мой любимый, — беззвучно произнес Скрипач. — Девочка моя золотая… я тебя тоже очень люблю… Ит, надень. Надень, — повторил он, вытирая глаза ладонью. — Не тяни.

***

«…Здравствуй, папа. Мы уже очень давно не виделись, и очень давно не говорили, и неизвестно, когда сможем, наконец, поговорить и встретиться снова, — голос Маден звучал у него в голове почти беззвучно, словно она говорила еле слышным шепотом. — Поэтому пришлось немножко схитрить. Но это не обман, и не во зло. Поэтому, мне кажется, вполне можно.

Папочка, любимый, я страшно по тебе скучаю. Я так волновалась за тебя, и плакала, что не могу быть рядом с тобой, когда ты болел. Больше всего на свете я хочу сейчас, чтобы ты поправился, поэтому ты, пожалуйста, слушайся Фэба и врачей, и лечись на совесть, так, чтобы поправиться полностью, и забыть то, что с тобой случилось, как страшный сон.

Папа, прости, но мне пришлось немножко слукавить, поэтому я не позволила вызвать на встречу ни тебя, ни рыжего. Я искала выход, потому что осознала — ты сейчас примешь решение, и это решение разрушит всё и вся. И некому уже будет доказывать тебе, что ты ошибся. Если ты слушаешь меня сейчас, значит, всё получилось.

А еще это значит, что у меня будет сестренка. И она будет ровесницей дочки Фэйта и Ветки. На три месяца младше, но это же такая ерунда, правда? Когда я молюсь за нашу семью Триединому, я всегда молюсь за Берту с особенной силой. Она, кажется, даже не осознает своей роли, а ведь она — это цемент, скрепляющий весь дом, который есть вы четверо. Или — это сравнение мне нравится даже больше — она замковый камень, без которого невозможно построить арку. Как она любит вас — могу знать только я, папа, потому что я женщина, и я могу понять, как женщина может любить своих мужчин. Только я знаю, насколько важны для меня Отири и Гвен, только я знаю, как может болеть сердце за своих детей, где бы они ни были, и только я знаю, папа, сколько вы значите для неё.

Ну а теперь я передам тебе приветы и быстро отвечу на те вопросы, которые ты бы мне задал, если бы мы говорили.

Один. Оба Сэфес в безопасности, ученых, которые были на борту, отпустили. Коты и собака у меня дома, не волнуйтесь за них.

Два. Экспедиция пока остановлена, но ненадолго. У вас есть немногим больше года, может быть года полтора, но уже точно не два. Они не отступятся.

Три. В кофте Берты находится пара серьезных закладок, не настолько серьезных, как в кофте Ри, но всё-таки они есть, и поэтому лучше всего ей будет до родов кофту не надевать. Но если захочет надеть, то пусть Фэб будет рядом. Хотя почему — Фэб? Пап, я всё никак не привыкну к тому, что ты теперь врач, да еще и военный. Прости.

Четыре. Я побывала у родителей Насти, кое-что подкорректировала, и теперь они считают, что сами отправили дочь учиться за границу. Попасть на Землю-n было ужасно трудно, планета в капсуле. Но ничего, у нас тоже есть специалисты.

Пять. Я побывала у твоих приемных родителей, точнее, у мамы. Для тебя это будет, вероятно, неожиданностью, но она давно живет в другом мире, причем это мир Сонма, и имеет совершенно другую семью. Сейчас она совсем уже старая, но она была очень рада, когда я показала ей, что я твоя дочь, и рассказала о тебе. Она до сих пор тебя любит, папа. И надеется, что перед тем, как покинет этот мир, всё-таки увидит тебя еще раз.

Шесть. Мы отрабатываем Сод^2, и скажу тебе по секрету, это действительно та еще тайна, оказывается.

Почти всё, пап. Осталось сказать совсем чуть-чуть.

Папа, вырасти сестру так же, как меня, ладно? Ей на самом деле повезло еще больше, чем мне, потому что у неё будет замечательная мама. У меня такой не было. Дай ей всё то же, что дал мне, и, поверь, она вырастет счастливой. Я знаю. Все вырастают счастливыми, если в детстве их любят так, как вы с рыжим любили меня.

И помни еще одну важную и простую вещь.

Помни, что ты всегда умел летать, хорошо?

И что нет такой силы на свете, которая смогла бы отнять у тебя твои крылья. И я верю, что ты научишь летать мою сестренку, потому что учить летать ты умеешь лучше всего, просто никогда про это не думал.

Я люблю тебя, папа. Твой маленький солнечный зайчик».

***

— Ит, с тобой всё нормально? Эй, не молчи! Да скажи ты хоть что-нибудь!..

— Сейчас, — с трудом произнес Ит, открывая глаза. — Рыжий, кого мы вырастили, а?..

— Как минимум, добрую волшебницу, — покачал головой Скрипач. — А как максимум — даже и не знаю теперь. Но кто её надоумил встроить ментальный комплекс… во что? Как это вообще сделано? Впервые такое вижу.

— Я тоже впервые вижу, — Ит встал. Бережно снял темно-зеленую кофту, прижал к груди. — А ведь она права. Я теперь снова умею летать… жалко, что она меня не слышит сейчас… я бы так хотел обнять её и сказать спасибо. За чудо. Столько камней с души свалилось, кто бы знал.

— И у меня тоже, — кивнул Скрипач. — Ит, мы просто обязаны будем… ты понимаешь…

— Понимаю. Конечно…

Всё это время Ри тактично молчал, но, наконец, не выдержал.

— Ну как вам подарочек? — поинтересовался он.

— Самый лучший подарок на свете, — серьезно ответил Скрипач. — Спасибо. И что рисковал, когда вёз, и что довёз, и что… что всё вот так.

— У меня есть ноль пять коньяку, — шепотом сообщил Ри.

— Только не я, — поежился Ит. — Могу компот с вами за компанию.

— Мне тоже много нельзя, но грамм сто «Эпсы» разрешили, — Ри подмигнул Скрипачу. — Рыжий, ты как?

— Ммм… ну давай по чуть-чуть, — согласился тот. — А Ит будет нюхать.

— Отлично.

Под коньяк нашлась закуска — пара персиков, груша, и банка тушенки из запасов Скрипача. Сели снова за стол, выпили — за то, чтобы всё получилось и сложилось и срослось, и чтобы больше никому не болеть. Потом Ри убрал коньяк подальше от соблазна, и дальше продолжили уже компотом. За окном давно была ночь, не такая теплая, как в августе, но вполне сносная, не холодно. И ярко горели на небе всё те же созвездия… созвездия из галактик.

— …Он считает, что меня расстроит. А я так не считаю, потому что Фэб сказал, что у него отличные задатки, а Фэбу я верю. Но если не хочет сам говорить, то пусть не говорит. Пусть скажет, когда решит, что пора. Изображу удивление, чего уж там.

— Ри, а я его понимаю, — Скрипач прожевал кусок груши и глянул на друга. — Вот Кира взять, да? Почему он стал военным? Из-за того, что родителей… вот так. Он это увидел, и это определило его судьбу на много лет вперед.

— А сейчас…

— А сейчас изменилось только то, что мы больше убивать не хотим, — твердо сказал Ит. — А медицина всё равно будет военная. Уже решили. Там и наши старые навыки пригодятся.

— Уже пригождались, — добавил Скрипач. — И не один раз. Бывают такие живые существа, знаешь ли, которые в некоторых состояниях не особенно хотят лечиться.

Ит засмеялся.

— Особенно если хорошо перед этим примут на грудь, — добавил он. — И покурят какой-нибудь гадости. Но это так, бытовуха, а вот «Вереск» дал просто нереально много. К миропониманию в частности. Поэтому… совместим приятное с полезным.

— И Романыча ты не ругай, — попросил Скрипач. — И не переживай. Нейро — это такая наука, знаешь ли… ого… Видел бы ты спецов, которые с тобой работали.

— Да не собираюсь я его ругать! — возмутился Ри. — И не расстроился я нисколько! Чего ты говоришь такое, рыжий!..

— А того, что он характером в тебя пошел, такой же упертый, — Скрипач погрозил Ри пальцем. — А ну как в твою дурную голову что придет… я тебе, кстати, кличку придумал.

— Это какую? — с подозрение спросил Ри.

— Полбашки. Ну или в крайнем случае можно называть полудурком, но ты же обидишься.

— На убогих не обижаются…

Сидели они в результате до трёх ночи. Потом Ит сказал, что он — всё, больше не может, и лёг спать. А Ри со Скрипачом проболтали до пяти. Было о чем.

***

— Ри, вот ты прощения просил, а по уму я должен его просить, — Скрипач говорил шепотом. — Я же не мог… понимаешь, не мог себя заставить… приехал один раз, тебя увидел… и понял, что не могу. Ну не могу! Меня вообще эта поездка тогда вынесла настолько, что месяц в себя приходил. Да еще Ита в тот же день захреначили на эту семерку, и… я больше не ездил. Фэб с Киром ездили, они как-то поспокойнее, что ли, а я не мог. Палату ты правильно помнишь, она действительно здоровенная была, на тебя одного, клён был, и погода в тот день гуляла, как хотела… но я не мог, пойми, не мог видеть — ни эту палату, ни тебя… потому что это был не ты. Слушай, давай еще по пятьдесят грамм, а?

— А Ит не проснется? — тоже шепотом спросил Ри.

— Нет, куда ему. Если проснется, то почти сразу заснет. И… еще… такой контраст был… — Скрипач зажмурился. — Этот-то лежал… помнишь, какие тут в самых затрапезных пансионатах номера? Ну, которые маленькие, конурки такие… Вот он лежал в такой конурке. Джесс не говорила?

— Нет… Господи… Мне никто не говорил! Ни Джесс, ни Фэб, ни Кир… никто…

— Там площадь метров десять максимум, и потолок на голове, считай. Еле-еле запихали два комплекса на доращивание, а они громоздкие, ни пройти, ни проехать. Потом, когда привезли семерку эту, положили вообще в коридор, потому что операционные госпиталь на такой срок не дал, а больших палат там не было. Понимаешь теперь, почему я до сих пор бешусь? Но ведь это еще не всё было…

— Не всё? — потеряно спросил Ри.

— Какое там! На четвертые сутки после третьей операции у нас стали требовать этот комплекс срочно обратно. Андрей, ну, это тамошний главный, объясняет, что мы человека не вытянем на том, что есть, что не довели до уровня перевода, а им говорят — ну у вас же там шестерка была какая-то, возьмите и переложите. Двое суток всего выдрали, дальше, с большим риском, переводили на шестерку.

— Рыжий, а ты не можешь… с самого начала? — попросил Ри. — Понимаю, что тяжело, что ты не хочешь про это говорить, наверное, но… ты же понимаешь...

— С портала?

Ри кивнул.

— Мне это важно. Рыжий, расскажи, — попросил он. — Я должен знать.

— А про Тлен?

— Про Тлен расскажете завтра, вдвоем. Это нужно вдвоем. А про портал — лучше ты. Я не хочу, чтобы он, лишний раз дергался, — Ри кивнул в сторону спящего Ита. — Ему, по-моему, более чем достаточно.

— Это не то слово. Ну, давай расскажу… Мы вышли после вас, и первым, что мы увидели, был свет. И звук — его ни с чем не спутаешь.

Кира, Скрипача, и Брида с Тринадцатым спасла военная выучка Кира — он успел сбить с ног рыжего и упасть сам. Стреляли совсем недолго, секунд через тридцать выстрелы смолкли. Кир поднялся, и увидел, что к ним бегут. А Скрипач, поднимаясь, видел уже другое.

— Ри, прости, но я не думал, что ты жив, — рыжий опустил голову. — И считку с твоими мозгами на бетоне я тебе не дам, извини. Нет, я понял, что ошибся, примерно через минуту, — поспешно поправил он себя, — но эту минуту я считал, что ты… что тебя больше нет.

— А Ит?

— А что — Ит? Можно подумать, я раненых не видел. Он был жив, мало того, в сознании, и я тут же понял, что мне даже обезболить его нечем, а на «не больно» нас взять нельзя, мы не гипнабельны…

— И?..

— Через минуту добежали первые из того отряда, половину которого он расстрелял. Ну, уложили нас с Киром мордами вниз. Мы не сопротивлялись, только просили, чтобы вызвали врачей, — рыжий невесело усмехнулся. — Потом подошел кто-то еще, видимо, из официалки, и нам влепили из парализаторов, а дальше я помню только куски какие-то. Я пытался спросить, живы ли вы, мне никто не отвечал, в общем полная муть, Ри, не спрашивай. Потом… наверное, через час где-то, нас повезли в тюрьму. Там разделили, мелких утащили куда-то, нас развели по камерам. А дальше был допрос, кольцевой, длительный, им надо было понять, как мы это сделали, как сюда попали… причем допрос был, ясное дело, под хорошей дозой химии.

— Били?

— Конечно, били. Но почему-то не покалечили, я даже удивился. После этого допроса отвели в камеру, и вот тут я понял, что попали мы конкретно. Про высшую степень защиты слышал?

— Кое-что слышал. От вас в том числе.

— Ну и вот…

Высшая степень защиты, Ри, это четыре уровня. Первый — механический, то есть камера укреплена. Точнее, она сделала из материалов, которые технически очень сложно разрушить. Второй — биологический, то есть тебе устанавливается «сторож», в кровь вводится неактивная комбинация, которая остается неактивной только тогда, когда «сторож» её фиксирует и подавляет. Третий — активный, то есть камера без вмешательства извне контролирует твои действия, включая защиту при любом нерегламентированном поступке. Например, подойти к двери и положить на неё руку — нерегламентированный поступок, и камера начинает тут же реагировать. Включает термо-защиту. Воздействует на тебя физически. Четвертый уровень — ментальный. Отслеживается всё. Даже то, что ты видишь во сне. И никакой выход, даже вне тела, невозможен. Система тут же остановит тебе сердце, активировав «сторожа».

— Замок, — вдруг сказал Ри. — Замок в прошлой инкарнации был такой камерой! Рыжий, точно!!! Такие же принципы, просто камера побольше.

— Возможно, — пожал плечами Скрипач. — Это оправдано в том случае, когда надо посадить на цепь того, кого трудно посадить на цепь. Так что более чем возможно. В таких камерах держали всех — Джесс, Берту, Фэба, Кира, меня, мелких. Хуже всего, что там постоянно было холодно, и кормили очень плохо. Подозреваю, что они просто боялись нас кормить. Два раза в сутки включался синтез, и давали что-то вроде каши, причем эта каша просто вываливалась на пол рядом с нишей, в которой была вода. Там в стене была пластина синтеза. Снаружи засыпалась какая-то отрава, а потом через синтезатор — к нам. Даже этот доступ был перекрыт. Ну и вентиляция… хреновая, скажем так. Мне кажется, эти камеры были не очень новыми, и за ними плохо следили, потому что часть вводов просто не работала. Они с иголку толщиной, эти вводы, но нет, нас же боялись настолько, что даже их починить было не с руки.

Три месяца, Ри. Я сходил там с ума три месяца, в этой камере. Потому что я ничего не мог видеть, кроме луж крови на бетоне, и ничего не чувствовал, кроме ужаса. Самое худшее — неизвестность. Но я понимал, что нужно держаться как-то. Что если я сдамся, то… то они выиграли. А еще… — он вдруг усмехнулся. — А еще я начал вдруг чувствовать Терру-ноль, и стал вспоминать что-то бесконечно далекое от того дерьма, в котором мы оказались.

— Например, что? — с интересом спросил Ри.

— Булочки с посыпкой, свердловские, — улыбнулся Скрипач. — Всё думал — вот если выйду отсюда, обязательно съем такую булочку, и запью стаканом чая. Или даже двумя стаканами, вот как. Бред, да? Вас в капусту нашинковали, с семьей неизвестно что, а я про булки. Придурок. Ладно, это неважно уже.

— Но ты булку-то съел в результате?

— Съел. Уже совсем потом, конечно. Но съел. Задача максимум была выполнена. В общем, что дальше было.

…В один прекрасный день, примерно тогда, когда я уже дни и ночи перестал различать, по мне шибанули «сторожем», полностью обездвижив, а потом открылась дверь. Вошли двое. За минуту сняли «химию». И сказали, что мне вынесен оправдательный приговор, и я свободен. Отвели наверх, посадили в какой-то комнате. Даже дали чашку кофе и хороший такой кусок хлеба с маслом, представляешь? В общем, где-то за полчаса я уже немного оклемался после «сторожа» и собрал лапы в кучу. Потом Кира привели, такого же пришибленного, последним — Фэба. Сидим. Пришел какой-то начальник, зачитал оправдалку. Фэб спрашивает — где наши? Начальник чешет репу, и отвечает, что женщин уже выпустили несколько часов назад, «куколок» тоже, человек, раненный в голову, в какой-то городской больнице, а рауф — тут, в нашей. В коме. Так… мы — можно ли к нему? Этот снова репу чешет, пошел звонить куда-то, вернулся, говорит — да, можно, к умирающим, мол, разрешили пускать родственников.

— И вы…

— И мы поставили рекорд скорости, Ри. Комы, правда, никакой не было, но был сепсис, и бороться он уже больше не мог. Нас же с ним не хотели брать ни в один госпиталь, понимаешь? Вспомни, каких больных ты на «Ветре» катал, когда работали? Вспомнил?

Ри кивнул.

— Разобранных на запчасти, с половиной тела, обожженных… да каких только не возил, — произнес он.

— А теперь подумай, до какого состояния нужно дойти, чтобы госпитали отказывали в приеме, мотивируя это «нецелесообразностью работы».

— До состояния трупа, видимо.

— Угу. Ри, я не хотел говорить, но всё-таки скажу. Тебе повезло больше. Из-за того, что ты хотя бы не помнишь, что с тобой было. А этот вон — помнит. Мало того, что до такого довели, так там еще были санитары… садисты настоящие, избивали больных. Не просто подойти-ударить, они били, причем били так, что ребра ломали, представляешь? Мы когда вошли… не хочу рассказывать, — Скрипач поморщился. — Считку потом сброшу, а рассказывать не хочу. А наши все до сих пор трясутся. Думаешь, кардио для красоты оставили? Четыре клиники было, а это такая заточка, что они еще черти сколько трястись будут. И я тоже.

— Что такое — заточка? — не понял Ри.

— Возврат, повторные остановки сердца. Ты его заводишь, оно идет какое-то время, потом останавливается снова. Довольно сложный механизм, и в каждом случае он срабатывает индивидуально, — объяснил Скрипач. — Есть у нас такие… которые едва ли не мистические причины этому ищут. Ну а как не искать, когда на физике всё устранено, что можно было устранить, а остановка, тем не менее, происходит? Вот что это такое? Некоторые врачи говорят, что, мол, смерть своё забирает… не отдам, — он отвернулся. — Не обломится ей в этот раз. Перебьется.

— Рыжий, давай спать ляжем, — попросил Ри. — А то тебя, по-моему, немножко развело от коньяка, да и утро скоро.

— Утро уже здесь, — усмехнулся Скрипач. — Спать? Можно, почему нет. Выспимся, и пойдем побродим. Согласен?

— Двумя руками за, — кивнул Ри. — Ладно. Доброго утра.

— И тебя туда же, — Скрипач зевнул. — Хорошей дороги…

***

Уезжали через четыре дня. Ри, конечно, вызвался провожать, а Волк заявил, что одного его он в Ялту не отпустит, поэтому, невзирая на ворчание водителя, в машину загрузились вчетвером, плюс огромное количество сумок и коробок. Сумки в багажник не помещались, поэтому их пришлось держать на руках.

— Вот барахольщики, а! — ворчал Волк. — Ри, ты прикинь, приехали они — по рюкзачку тощему на каждого!.. А обратно вон сколько баулов тянут. Рыжий, чего там, в этой сумке?

— Одежда в этой сумке… Волчара, да подвинься ты, блин, расселся на полсиденья… — у Скрипача на коленях сумок было три, и еще две стояли в ногах. — Ит, возьми у меня пакет, а то он меня задушит!

— Куда я его возьму, тут больше места нет, — раздраженно ответил Ит с переднего сиденья.

— Вы сели, наконец? — водитель был зол, как собака. — Едем?

— Вроде сели, — Скрипач заозирался. — Ри, там у тебя мешок стоит внизу?

— Который яблоками пахнет? Да, стоит…

— Тогда сели. Можно ехать, — милостиво разрешил Скрипач. Водитель беззвучно выругался и завел мотор.

…По узкой дороге, петляющей по берегу, между садов и домов, мимо кипарисов, мимо маленьких поселков, мимо трёх месяцев жизни — они возвращались. Машина шла потихонечку, неспешно, преодолевая подъемы и спуски, а вокруг было нежное и чудесное осеннее крымское утро. Гаспра, Ореадна, Левадия… и, наконец, Ялта. Машин стало много больше, чем было на Южнобережном шоссе, что, впрочем, неудивительно — город-то большой, да и день рабочий.

Подъехали поближе к терминалу, с трудом нашли место для остановки, расплатились, накинув от щедрот еще два рубля, к большой радости водителя, нагрузились мешками и коробками, и отправились искать свой автопоезд, кинув последний прощальный взгляд в сторону моря.

— Завидую я тебе, Волчара, белой завистью, — констатировал Ит, когда они, наконец, затащили вещи в купе, с трудом распихав их везде, где только можно. — И тебе, Ри, тоже. Это же море, как вы не понимаете!.. А море — это здорово. Я бы, честно говоря, еще так поработал. Ну, не сейчас, может, потом. Чтобы на море.

— Смотря какое море, — пожал плечами Волк. — Если Черное, то да, это хорошо. Если Балтика, то…

— Балтику ты не замай, Балтика тоже хорошая, — вмешался Ри.

— Там холодно, — напомнил Волк.

— Есть такое дело, — согласился Ри. — Но Балтику я люблю больше.

— Ох уж мне эти питерские, — проворчал Ит.

— Ох уж мне эти московские, — погрозил пальцем в ответ Ри.

— А чайки на помойках и там, и там одинаковые, — заметил Скрипач, запихивая под полку последнюю сумку. — Это я вам добавляю прозы. А то вы что-то увлеклись.

— Твоя правда, — кивнул Волк. — Ну что, ребята? Прощаемся, и мы пошли? А то уедем в Москву вместе с вам, а что мы там забыли?

— Ну, с богом…

Присели, минуту помолчали.

— Ри, ты больше не пропадай, — попросил Ит. — Ладно? И давайте все перестанем вестись на то, что говорит Огден и все прочие. Многовато для них чести.

— Вот это правильно, — похвалил Волк. — Так. До отхода две минуты. Ри, теперь можно, кажется.

— Чего? — не понял Скрипач.

— Того, — Волк полез куда-то за пазуху и вытащил конверт, прихваченный скрепкой. — Ит, держи. Это ваша премия. Не от меня, так что отдавать некому. Рот закрыл и взял, понятно?

Ит с недоумением посмотрел на конверт, оказавшийся у него в руках.

— А теперь рвем когти, — удовлетворенно хмыкнул Волк. — За нами они не побегут, до отхода полторы минуты.

— Всё, пока, до встречи! — помахал Ри из коридора. Волк выскочил вслед за ним.

— Волчара, ты чего делаешь?! — отмер Скрипач, но дверь уже захлопнулась. — Ит, ты зачем взял?

— Мне с ним что, драться надо было? — справедливо поинтересовался Ит. Выглянул в окно. — Вон они, гляди. Еще и рожы корчат, идиоты…

…Автопоезд медленно отходил от перрона. Ри и Волк прошли немного рядом с ним, провожая, потом остановились. Ри помахал поезду вслед рукой.

— Сколько ты собрал? — спросил он Волка. — Не успел посчитать.

— Еще шесть тысяч. И это не я, это больные. Им тот пилот, который Ита на пляже видел, рассказал, что за врач с ними работает. Почти у всех есть доступ к базе данных официальной. А дальше — сам понимаешь…

— Значит, семь с половиной, — удовлетворенно кивнул Ри. — Уже дело. Ну что, поехали?

— Поехали. Кстати, ты не хочешь в Массандру заскочить? Что-то я давно не пил тамошнего портвейна.

— Давно — это неделю? — ехидно уточнил Ри.

— Целых две.

— Да, это надо срочно исправлять. Вперед!

09

Предчувствие дара

Год 11.974

Встречали их втроем, Берта тоже поехала, не смотря на увещевания Фэба, что на терминале толчея, и лучше бы она сидела дома. Берта, вопреки своим собственным пессимистическим прогнозам, чувствовала себя отлично, и потом, ей хотелось прогуляться по городу в своем новом нарядном костюме. Видимо, уже в последний раз: юбка становилась тесноватой. Ничего, полежит костюм до лучших времен. Тем более что сейчас стоят последние теплые дни, и, если судить по прогнозам, уже через неделю в город придет настоящая осень.

Берте было хорошо. Не смотря ни на что. Ну, Томанов, ну, институт, ну писанина… она не ощущала какой-то особенной нагрузки или напряжения. Да, конечно, с октября станет тяжелее, но сейчас легко и вольготно. И домой, если попросишь, пораньше отпускают — Берта этим своим правом начала вовсю пользоваться, ни разу не стесняясь.

Да и вообще, состояние беременности ей почему-то начало нравиться. Она, раньше никогда не думавшая о таких вещах, и посмеивающаяся над «мамками» с их нелепой речью и откровенной глупостью, вдруг поняла, что ведут они себя так лишь потому, что не имеют слов для того, чтобы выразить по-настоящему свои чувства и переживания. Осторожная Берта, впрочем, вслух про то, что чувствовала, говорила мало. Но она завела себе тетрадку в клеточку, и вечерами в неё стала эти свои ощущения понемножку записывать. Нет, у неё не получались «милые глупости», у неё получалось нечто совсем иное — дневник её собственных маленьких открытий, её удивления миром, её ощущений, и того нового, что проявлялось сейчас в ней, и о чем она раньше не имела понятия…

На терминале, разумеется, царила всегдашняя сутолока и суета, но имея под боком Фэба и Кира можно было не переживать, что толкнут или нагрубят. К рауф тут, конечно, давно привыкли, и вслед им не оглядывались, но, кажется, считались с габаритами и на пути старались не вставать. Да еще и Кир умудрялся делать такое лицо, что наглеющих просто сносило с дороги.

Они успели, хотя, как утверждал Фэб, слегка опаздывали. Когда они добрались до нужного перрона, автопоезд еще только подходил. Вскоре, однако, залязгали приставные лестницы, и началась высадка.

— Так, наши в третьем, — Кир начал озираться. — Ага! Всё, вижу!.. Солнце, мы тут! Идем уже, стойте!.. Мы сейчас!

***

Сумки пришлось тащить всем, даже Берте, и той досталось два пакета, правда, совсем легких, как раз с кофтами и свитерами. Кое-как добрались до катера, сели.

— Бертик, ветровку накинь, — приказал Фэб. — Ветер.

— Фэб, да не надо, погода хорошая, — запротестовала Берта, но Фэб её не слушал. Вынул из сумки ветровку и набросил ей на плечи.

— Простудишься еще, — проворчал он.

— Правильно. Костюм тебе здорово подошел, но ветерок холодный, — поддержал Ит. — Слушай, а уже заметно.

Берта улыбнулась и посмотрела на него.

— Да ну? — хмыкнула она. — Быть того не может. Хорошие мои, а что в этих всех мешках и коробках? — Берта огляделась. — Вы уезжали с пустыми руками.

— Всё подряд. Фрукты, сушка, вещи кое-какие, — принялся перечислять Скрипач. — Дома посмотришь.

— Это напоминает цыганский табор, — Кир тронул носком ботинка одну сумку. Сумка звякнула. — Ого! А это еще что?

— Портвейн это, чудовище, не разбей смотри, — рассердился Скрипач. — На Новый год. Две бутылки. И один кагор. Для тех, кому нельзя портвейн.

— Массандровский? — со знанием дела спросил Фэб. Портвейн он уважал, правда, пил его гомеопатическими дозами, разводя водой примерно один к десяти. — Если да, то это здорово.

— Массандровский, — подтвердил Ит. — Волк ездил, я попросил его купить нам тоже. Волку вообще памятник при жизни поставить надо, — добавил он.

— Шоколадный в полный рост, — покивала Берта. — Вы на людей похожи стали. Ит, ты даже загорел немного. Нельзя же вроде было?

— Я не загорал, но там солнце везде ловит, не спрячешься, — пожал плечами Ит. — Три с половиной килограмма в плюс, Фэб. До пятидесяти не получилось.

— Это ничего, здесь доберешь, — успокоил Фэб. — Это не только едой, ты же понимаешь. Начнешь понемножку тренироваться где-то через полгода, ну, может, попозже, и вес войдет в норму. Не переживай.

— И не думал даже… Как там в институте?

— Ит, ну не при всех же. Дома расскажем, — хмыкнул Кир.

— Дома вы вцепитесь в сумки, и рассказ будет отложен на неопределенный срок, — справедливо заметил Скрипач.

— Вцепимся, — подтвердил Кир. — И будет отложен. Но, правда, сейчас не надо, — он щелкнул Скрипача по носу. — Тем более что мы через десять минут уже будем на месте. Фэб, давай бери, что потяжелее, и пошли поближе к выходу.

***

Дома, как и предполагал Скрипач, начался глобальный разбор сумок, мешков, пакетов, и коробок, то и дело прерываемый охами и ахами. Скрипач с Итом в это время обследовали вновь обставленную квартиру, поэтому охи и ахи порой относились к вещам типа стульев или кухонных полок. Самым большим ахом был встречен врученный Волком конверт с деньгами, которые Фэб тут же пошел прятать «пока вы не начали их транжирить». За вечер к Фэбу, конечно, подошла пара-тройка транжир, но пятьдесят рублей Фэб выдал только Берте, и никому больше.

Вечером устроили грандиозный ужин со всяческими крымскими деликатесами и даже с бутылочкой вина — не крымского, конечно, а купленного в магазине внизу. Ит с Бертой, правда, то и дело бегали на балкон — целоваться, и через два часа Скрипач заявил, что он ревнует, поэтому Берта в следующий раз пошла на балкон уже с ним. Вернулась она почему-то в глубокой задумчивости. Скрипач шел следом и смущенно улыбался.

— Я попозже решу, солнце, — сказала она. Скрипач кивнул. — Обещаю.

— Торопиться некуда, — согласился он. — Решать действительно только тебе.

— Это вы про что? — с интересом спросил Кир.

— Ни про что, — отмахнулся Скрипач. — Слушайте, надо подумать, чего и куда. Я про деньги.

— А что тут думать? — удивилась Берта. — Борки, естественно. И ремонт. На сколько хватит, на столько и хватит.

— Если делать самим, то должно хватить, — заметил Ит.

— Что делать самим? — Кир повернулся к нему. — Квартиру? Ты спятил?

— Нет, не квартиру. Дом. Здесь мы, как я понимаю, просто не будем иметь на это времени, так? — Ит задумался. — Фэб, скажи свое веское слово. Тем более что ты в курсе, что тут и как, и голова у тебя самая светлая из нас всех.

— Спасибо, конечно, но ты перехвалил, — упрекнул Фэб. — Я могу предложить, а вы можете или согласиться, или нет.

— Предлагай, — распорядилась Берта. — Кир, притащи мне еще мороженого, пожалуйста…

— Значит, предлагаю. Полторы тысячи мы оставляем на небольшой ремонт сейчас и на приданое Даше. Остальные шесть тысяч мы кладем в сбербанк на полгода, под проценты. Сумма неплохая, и процент будет пусть и не очень большой, но всё-таки…

— Он будет, — галантно подсказал Скрипач.

— Вот именно. Соответственно, попробуем что-то накопить, но я не уверен, что это получится. Но, в любом случае, у нас будут деньги и на нормальный ремонт в квартире, и на ремонт дома. Хотя бы на начало этого ремонта. Если делать его своими руками. Ну, что скажете?

— А что ты имеешь в виду под небольшим ремонтом сейчас? — спросил Ит.

— Я имею в виду замену проводки и новые рамы. Красить пока нельзя, да и вообще никакой химии нельзя, как вы понимаете, — все дружно закивали, — поэтому будем исходить из того, что мы тянем финансово, и что нам нужно. Лампы и розетки нужны. Очень. Я прав?

— Прав, — согласился Скрипач. — Во, народ, чуть не забыл. У меня мысль! Давайте планировку комнат изменим. Сделаем их меньше по размеру, но на одну больше. Окна же позволяют.

— Притащи бумагу и нарисуй, — попросила Берта. — Мысль действительно интересная. Но как мы без гостиной будем?

— Кухня шестнадцать метров, чем она тебе не гостиная?

— И то правда. Рыжий, а где карандаш? Ты вилкой, что ли, рисовать собрался?

***

Утром надо было отправляться в институт, причем всем вместе — так велел Томанов. Но Фэб сказал, что они с Итом задержатся. Он посмотрел показатели, и решил, что одного дренажа в день мало, следует хотя бы месяц поделать два. Тем более что город, а в городе грязно, и воздух хуже, и нагрузка будет больше. Кир пожал плечами и ответил, что Томанова они, конечно, предупредят, но желательно больше чем на час не задерживаться, а то будет «сам знаешь, что».

— Да знаю я, знаю, — раздраженно ответил Фэб. — Не первый раз уже.

— Я с ним поговорю, — Берта вышла из ванной, приглаживая волосы. Она снова постриглась так, как привыкла, и по утрам волосы лохматились и не хотели ложиться, как надо — Скрипач множество раз признавался ей, что обожает этот «художественный беспорядок». — Ничего страшного. Делайте и приходите.

Когда за ними захлопнулась дверь, Фэб поманил Ита за собой на кухню.

— Пойдем, чаю выпьем, — предложил он.

— А дренаж? — немного удивился Ит.

— За десять минут сделаю. Нам надо поговорить.

На кухне они сели за стол, налили себе по чашке чая. Фэб задумчиво крутил в руках ложку, и, кажется, не решался начать им же самим предложенный разговор.

— Фэб, про что ты хотел поговорить? — напрямую спросил Ит.

— Родной, скажи… — несмело начал Фэб. — В твоей кофте… в той, что передала Маден… я имею ментальную закладку, конечно… в ней не упоминался Сод?

Ит замер.

— Да, упоминался, — медленно ответил он. — О чем ты?

— В моей тоже. И в кофте Ри, и в кофте Джесс, и в кофте рыжего, и в кофте Кира — была одна и та же фраза. Что Сод…

— Это тайна, — закончил Ит. — И что?

— Ты не понял?

— Нет, если честно, — Ит пожал плечами. — Фэб, не темни. Объясни толком.

— Хорошо, я попробую. Когда мы сидели, Берту допрашивали, чаще всего — сам Огден. Если была возможность пообщаться, мы говорили с ней и с Джессикой. В том числе и о допросах тоже. Одним из главных вопросов, которым очень долго мучили Берту, был следующий — где находится её портал на Терре-ноль.

— У Берты никогда не было портала на Терре-ноль, — твердо сказал Ит.

— Ты уверен в этом? — Фэб прищурился. — На сто процентов? И ты не соотносишь это с Содом — даже теперь?

Ит растерянно смотрел на него, всё еще не понимая. И вдруг — как молния, вспышка, озарение, вот как это было — он понял.

Но не поверил.

— Это невозможно, — голос его дрогнул, — Фэб, этого не может быть!

— Почему?

— Мы бы почувствовали… поняли бы, догадались… но…

Возможно, вдруг понял он.

— Ит, ты попал сюда, в этот дом, в таком состоянии, что тебе было вообще ни до чего. Что такое порталы, да еще такого класса, ни ты, ни Скрипач не имели понятия. Берта тоже. Вы… привыкли, понимаешь? Привыкли, и поэтому ничего не ощущали, да и не могли ощутить. Крот, рожденный в темноте и никогда не видевший солнечного света, не знает о существовании солнца, и никогда не узнает, если…

Фэб не договорил.

Ит вскочил на ноги. Бросился к окну.

Границы!!! Как можно понять, где обозначаются границы? Растительность, топология… мы в центре, или это не центр, куда, в таком случае, мы смещены, и… нас же могу слушать! Они же узнают!

— Сядь, — приказал Фэб. — Нас не могут слушать, и они не узнают. Успокойся. Квартиру я проверил от и до, это раз, а два — нас сейчас защищает сам портал. Они вообще защищают… таких, как мы.

— Что?

— Вспоминай, — пожал плечами Фэб. — Ты, попавший в этот портал, вышел из длительной комы и выжил с тремя опухолями мозга. Скрипач, подхвативший клещевой энцефалит, отделался, считай, легким испугом. Кир, который был тяжело ранен в портале Ри, сумел вытянуть, причем несколько человек с аналогичными травмами, полученными там же, погибли. Ну и вы, двое, раненные в твоем портале, сумели встать на ноги после травм, несовместимых с жизнью в принципе.

— Берта заболела здесь раком, — беззвучно произнес Ит. — И…

— И осталась в живых, потому что, во-первых, её качественно лечили, и, во-вторых, внезапно нашелся выход из безвыходной ситуации. Совершенно безвыходной, заметь. Это изменение реальности, родной, причем на высочайшем уровне.

— Но приборы… Мы сто раз тут, в институте, делали пробы … — начал было Ит, и осекся.

Приборы? Пробы? В институте? Они ни разу не собирали здесь, в этом самом доме, рабочие схемы. Ни разу. Только фрагменты. Сбор всех схем происходил на точках, включения тоже.

— Видит горы и леса, облака и небеса, — усмехнулся Фэб. — А Маден поняла. Она, кстати, совсем немного меня опередила. Где-то на месяц.

— А границы? — спросил Ит.

— Потом покажу. Я уже посмотрел, погулял, — Фэб улыбнулся. — Здорово, правда? И никто не знает.

Ит покачала головой. Отхлебнул чая.

— Берте ты ведь пока не говорил? — спросил он с тревогой.

— Когда? — вопросом ответил Фэб. — Свою кофту я получил только вчера. Рыжий тоже. И Кир. Я просто потихоньку спросил каждого про Сод… и получил положительные ответы. Твой ответ был последним, и он же стал для меня окончательным подтверждением моих догадок. Берта, как знаешь, свою кофту пока что не надевала.

— И не надо, — решительно сказал Ит. — Только после того, как родится Даша. Фэб, ей такой стресс совсем не нужен.

— Абсолютно с тобой согласен, — кивнул Фэб. — Именно поэтому я и решил сказать тебе первому. Рыжий и Кир… рыжий эмоционален, а Кир слишком прямолинеен, и не любит секретов. Конечно, они не сказали бы, но…

— Но она бы по их поведению о чем-то могла догадаться, — добавил Ит. — А мы с тобой старые хитрые лисы, скъ’хара. И молчать умеем. Оба.

— Верно. Ну что? Дренаж?

— Фэб, может не надо, правда? — попросил Ит. — Идти же потом. А оно все ныть будет.

— Попроси еще, — предложил Фэб, вставая. — Обожаю смотреть, как ты что-нибудь канючишь. Так что ты канючь дальше, а я стол пошел ставить. Ну, чего замолчал?

— Гад ты всё-таки, — с отвращением констатировал Ит, тоже вставая. — И совести у тебя нет.

Пока Фэб делал дренаж, пока они спешно собирались и выходили из дома, Ит нет-нет, да пытался почувствовать что-то, ощутить, поймать нечто неуловимое. Увы. Всё было обыденно и обычно, и почему-то не получалось пока что посмотреть на дом и на территорию вокруг него новым взглядом, только по-старому. Разве что совсем мелочи... Чуть ярче желтеющая листва на деревьях, чуть иначе распространятся звук, но того неуловимого ощущения, возникавшего в других порталах, нет. «Мы в него вросли, поэтому и нет, — догадался Ит. — Фэб неправильно сказал про крота, который не видел солнца. Наоборот, солнце всегда светило на нас, даже в самые дождливые и хмурые дни».

— Фэб, а когда ты понял? — вдруг дошло до Ита. — Ведь не вчера, верно? Раньше?

— Где-то через месяц после того, как вы уехали, — спокойно ответил Фэб. — Напряжение стало уходить, я, наконец, хотя бы немножко расслабился. Тут всё налаживается, вы в надежных руках, даже деньги присылаете, — он улыбнулся. — Я как-то задержался в институте, шел поздно, один, Берта и Кир уже давно были дома. Я спускался по улице вниз, и мне на секунду показалось, что… как бы это правильно сказать… что я даже не вижу некую грань, не ощущаю, а словно бы… словно вокруг дома висел какой-то муар, а за этим муаром было светлее. Совершенно нелогично, правда? Свет, который светит за тьмой. Словно полупрозрачный кокон со светом внутри. По идее, кокон должен этот свет приглушать, а ощущение было… Ит, у меня не получается описать. Наоборот. Я еще подумал, что нужно будет как-нибудь потом погулять по городу, поискать похожие места. Ведь я за это время нигде так и не был. До сих пор. И еще долго не буду.

— Ты за три месяца никуда не выходил? — огорчился Ит. — Но почему?

— А когда? — с горечью спросил в ответ Фэб. — Сначала мы сидели. Потом ты болел, я вообще не выезжал никуда. Потом ты снова болел, а мы бегали только в институт. Маршрут один и тот же, я от этого маршрута за всё время отходил только тогда, когда мы искали тебя, и когда провожать и встречать ездили. Ну и в Борки, два раза. Это всё.

— Скъ`хара, давай я еще разок потеряюсь? — предложил Ит.

— Нет уж, спасибо, — покачал головой Фэб. — Давай лучше не надо. Так вот, что я понял. Вы — да, вы действительно привыкли. Но я-то нет! Поэтому и сумел увидеть то, что вы принимали все эти годы, как данность. И как только чувствительность стала восстанавливаться, я начал и чувствовать и, в некотором смысле, видеть. Понимаешь?

Ит кивнул.

— Но Джесс и Ри, они ведь… Но хоть кто-то же должен был еще это почувствовать раньше! — Ит остановился.

— А почему ты решил, что этого никто не чувствует? Чувствуют. Именно поэтому люди и рвутся жить в этот дом, не смотря на все сложности. Высоток много. Хотят сюда. На счет Ри и Джесс… Ит, я не знаю, почему. Может быть, они настолько сильно встроены в вас, что ощущали всё так же как вы.

— А ты не встроен, значит, — подначил Фэба Ит. — Ты же сумел увидеть.

— Тогда я ошибаюсь, и причина в чем-то другом, — пожал плечами Фэб. — Ит, быстрее. Мы уже на полчаса опоздали.

— Подожди, еще минуту, — попросил Ит. — Фэб, тогда, когда я напился… ночью, уже когда врачи сняли частично это поганое состояние… я вспомнил одну важную вещь. И сказал эту вещь Киру.

— О женщине, которую на ваших глазах затолкали в машину? — Ит кивнул. — Но при чем тут…

— Дай я договорю. Это важно. Фэб, смотри. Портал Тлена, единственный, который мы видели, постоянно подзаряжался. Там убивали детей. А в городе — убивали людей, достигших, очевидно, какого-то возраста. Это принцип Апрея. Может быть, этим порталом тоже нужно что-то подобное, и поэтому…

— Я так не думаю. Это было бы слишком просто, родной. Случаи, которые происходили с вами, были единичными, и временной разрыв был существенным. Да и результаты. Они обратны тем, о которых ты говоришь. Порталы — стабильны. Вы — живы.

— Ну… да, — Ит вздохнул. — Ладно, идем. Посмотрим, что для нас придумал Томанов.

***

В коридоре института царило оживление — к этому Ит не был готов. Он стоял рядом с Фэбом, с удивлением оглядываясь, и не понимая, что происходит. Тут и там стояли какие-то коробки, ящики, валялась упаковочная бумага. Кто-то тащил что-то большое, пришлось отступить в сторону, пропуская.

— Аппаратуру привезли, — вздохнул Фэб. — Сейчас спрошу, куда нам.

Он активировал браслет, мазнул пальцем по строчке вызова.

— Фэб, вы пришли? — спросил раздраженный голос.

— Да, Федор, мы здесь. Стоим в дверях. Куда нам сегодня?

— Давайте в мой кабинет, — приказал голос. — Долго ходите.

В кабинете тоже царил бедлам. Рядом с окном — три плоских ящика, стоящих на узких сторонах, и подпертых для верности двумя стульями. Возле стола — объемистая белая коробка, на которой Ит с безмерным удивлением увидел знакомый логотип, коробка была с Апрея. Подле двери стояли, прислоненные к стене, упакованные в прозрачные гелевые чехлы блоки памяти — точно такие же блоки, но уже работающие, подключенные, Ит заметил на одной из стен.

— Явились, наконец, — Федор Васильевич развернулся к ним. — Так, хорошо. Садитесь оба и послушайте.

— Доброе утро, — сказал Ит в ответ. — Давно не виделись.

— Угу, доброе, — кивнул Томанов. — Ит, общаться мы с тобой потом будем, а сейчас…

— Федор Васильевич, — Ит сделал ударение на отчество. — Разрешите вам напомнить, что на «ты» мы никогда не переходили. Я бы попросил вас…

Томанов встал из-за стола, подошел к Иту вплотную, и, глядя ему прямо в глаза, произнес:

— Вот когда хоть что-то будет сделано, будет тебе и «вы». Я прикрываю это всё полгода! Ну ладно, меньше, но всё-таки! Я торчу сейчас, как буфер, между вами и официальной, которая сотрет вас в порошок при первой же возможности…

— Ой ли, — прищурился Ит, хотя понял — сейчас Томанов не врет. Это плохо. Сотрет или нет — под большим вопросом, но Томанов уверен, что сотрет.

— Да, ой ли, — Томанов сощурился. — Вы толпа идиотов, ты понял? Сейчас молчи и слушай. Значит так. Сегодня сдашь считку. Любую. Это нужно для отчета, показать, что с тобой мы тоже работаем.

— Федор, аппаратура, которая в коридоре, она… — начал Фэб, но Томанов его перебил:

— Часть остается здесь, часть едет в Питер.

— Но Ри еще в Крыму, — невзначай напомнил Ит.

— Не твоё собачье дело. Фэб, идите оба в комнату восемь, и готовьтесь. Объясни ему, что и как. Ит, за этот год надо сдать еще, как минимум, пять считок, ясно? Я в отчете писал, что ты сдашь восемь.

— Пять считок? — Ит оторопел. — Федор Васильевич, вы меня убить ходите? Вы понимаете, что… я не выдержу. Я открывал раньше, и после каждой приходил в себя по месяцу! Вы что!..

— Спокойно, — Томанов вдруг улыбнулся — почти прежней улыбкой. Ит много лет его не видел, но улыбку эту помнил. — Я же не сказал, что нужно открывать считки из тяжелого периода.

Он хитро глянул на Ита. Тот нахмурился.

— Ит, восемь любых считок, — пояснил Томанов. — Любых. Это нелегко, но отнюдь не смертельно. Даже для вас. И не надо смотреть на меня, как на монстра. Ребята вам не рассказывали ничего, надеюсь?

— Нет, — покачал головой Ит. — Собственно, я и не спрашивал. В общих чертах я понимаю, о чем идет речь, но без подробностей.

— Всё элементарно просто, — Фэб успокаивающе положил Иту руку на плечо. — Сначала считка снимается, это момент не очень приятный. Точнее, не всегда приятный, бывают исключения. Она заводится в блок памяти. Потом делается расшифровка, считка записывается. Причем не обязательно самим носителем, иногда тем, кто может правильно интерпретировать событие из этой считки и его осмыслить. Понять. Например, для восприятия части считок нужно было, чтобы их смотрели определенные специалисты.

— Какие, например?

— Генетики. Математики. Топологи. Артисты. Специалисты по технике разных уровней. Летчики. Врачи. Геологи. Историки. Встречающие. Федор, объясните Иту в двух словах, кто сейчас в вашей группе.

— Все, кто с вами тут работает, имеют по три-четыре местных высших образования, ученые степени, плюс подтвержденные степени во внешнем пространстве, — Томанов посерьезнел. — Но мы отошли от темы. Я просил не рассказывать вам ничего, чтобы сохранить чистоту эксперимента. В нём вы должны находиться только сами, никаких подсказок быть не может, и чужие модели не работают. Вы должны создать свою.

— Свою модель чего? — Ит огляделся, прикидывая, куда бы сесть, но все стулья были заняты коробками.

— Модель восприятия и передачи материала. Кроме всего прочего, наш проект не ограничивается лишь тем блоком, который вы носите. Вы должны будете анализировать и вспоминать и свою жизнь тоже. От и до. А это сложнее, чем работа с блоком.

— Сложнее? — Ит удивился. — Но почему?

— Объем больше в разы. Ит, мы же говорили про это, правда, очень давно, но я могу напомнить. Реальный возраст Сэфес… он небольшой. Если наши нынешние жизни займут по несколько десятков томов, если не сотни, то их жизни… они в разы короче. Ты же понимаешь, — Фэб вздохнул. — Сэфес и Барды умирают молодыми.

Ит кивнул. Да, конечно. Так оно и есть.

Что такое жизнь Сэфес, если вдуматься? Пять лет в сети, полгода отпуска. Снова пять лет в сети, снова полгода. И так — до момента, когда становится понятно, что экипаж в Сеть больше уже не войдет. Или не выйдет из неё. После… ну да, после — либо одинокое угасание, либо можно стать учителями. Многие становятся. Что греха таить, часто — просто за возможность совместного выхода с ученической парой в тренировочный кластер Сети. Сколько Сэфес живут на самом деле, живут в реальном мире, реальной жизнью? Да совсем немного. Лет по сто двадцать в среднем. Некоторые больше, некоторые меньше. Ит вспомнил — кто-то сказал при нём: «Мудрые Сэфес». Мудрые? Да ладно. Уж скорее — отдающие себя без остатка для того, чтобы мир двигался дальше. И ничего не оставляющие себе взамен. Разве что иллюзию долгой жизни, которая на самом деле заканчивается, не начавшись.

— Да, Фэб, да, всё так. Федор Васильевич, говорите, куда идти и что делать, — Ит попробовал улыбнуться и, кажется, это ему удалось. — Результат не обещаю, но я постараюсь.

Томанов задумчиво посмотрел на него.

— Верю, — ответил он просто. — Вы же знаете, Ит. Что бы вы ни делали, я всё равно почему-то вам верю. Сколько уж лет. Идите. Да, перед уходом зайдите ко мне, нужно будет согласовать ваш график.

***

— Не дергайся, всё получится нормально, — деловито посоветовал Скрипач. — Давай по десятому году от начала фиксации. Они там короткие и легкие.

— А почему не начало?

— А память включить слабо? — Скрипач покрутил пальцем у виска. — Первые пять лет закрыты. И хрена с два мы их сейчас будем открывать.

— Почему? — поинтересовался Ит, укладываясь на кресло стенда. Кресло было мягкое, анатомическое, на манер зубоврачебного, оно откидывалось, можно было настроить его под себя максимально удобно.

— Я — потому что не хочу, ты — потому что ты полудохлый. Иди в десятый год, смотри там, что покороче. Ит, там всё лёгкое, правда, — подбодрил Скрипач. — Из десятого года я еще до нашего отъезда почти три десятка считок поднял. Ни в одной не было никакого криминала.

— А что там было? — спросил Ит с интересом.

— Всякая фигня. Работа, гулянки какие-то, яхты. Девушки.

— Симпатичные? — усмехнулся Ит.

— Некоторые да, но не в моем вкусе. И не в твоем. Один раз я наткнулся на секс, — признался Скрипач. — Но не в реале. Это был весьма посредственный симулятор из местной сети. Вынужден признать, что с сексом у них было не очень. У нас намного лучше.

— Ты меня успокоил, — Ит хмыкнул. — Считка сразу идет в блок?

— Угу. Потом ты можешь без проблем её открыть и копаться в ней уже без членовредительства. Между прочим, очень удобно. Да, вот еще чего. Год довольно скучный, сразу предупреждаю. Если увидишь какую-нибудь муть, не трать на неё особенно много времени. Выходи.

— Что ты имеешь в виду под мутью? — не понял Ит.

— Преимущественно их работу. Не думаю, что кому-то будет охота смотреть на двухчасовое копание в геноме собаки, чтобы найти какой-то мутационный дефект и его исключить, или корректировка длины подшестка у будущей кошки. Ит, они работали в лаборатории, которая занималась воссозданием домашних животных. Прикладная генетика. Дико скучная штука, если заниматься ею постоянно. Это Ри, как ты помнишь, себе в своё время сверх-умных собак мастерил, да и то быстро надоело.

— Рыжий, умерь пыл, — попросил Ит. — Если бы не прикладная генетика, не было бы Даши.

— Если бы не Маден, не было бы Даши, — поправил Скрипач. — Могли бы и сами сообразить, тупые создания… Ладно, давай, заходи в архив и выбирай что-нибудь. А мы с Фэбом покараулим, а то мне что-то не хочется, чтобы ты отсюда уехал на «скорой».

***

Визуал мигнул и растворился. Он потер руки — чуть влажные. Значит, всё-таки волновался. И чего было нервничать? Задание-то оказалось легче легкого, и сделал он это задание играючи, за половину отведенного времени.

А вдруг ошибся?

Вдруг поэтому так быстро и получилось?

По спине побежали мурашки. Очень противные мурашки. И очень много. Захотелось дернуть плечом, но делать этого было нельзя. «На экзамене вести себя достойно! И чтобы без этих ваших штучек, и в приличной одежде!!! — голос Айк до сих пор звучал в голове, и он был готов поклясться, что она и сейчас где-то рядом. — И если на вас двоих будет хоть одна жалоба, о разрешении ходить на пирс можете оба забыть раз и навсегда! И о вылетах за пределы Треугольника — тоже!!! Дзеди, Лин, учтите, повторять я не буду».

Ну, если я наложал…

— Дзеди, ведомый Реина Айкис, допущен, — раздался негромкий голос откуда-то слева. — Сертификация подтверждена. Уровень семь и девять. К работе приступаете завтра, по стандартному графику, начало рабочего дня в десять. Отработка нормы в зависимости от дня. Заработная плата начисляется на счет ведущего.

Ура!!!

Проскочил!!!

Получилось!..

Вставать надо было медленно, с достоинством, а на самом деле хотелось бежать и орать — сдал! Я сдал! Это втрое больше денег, чем раньше! Можно будет скинуться и катер купить, а потом…

Встал. Одернул куртку. Поклонился экзаменующему, старшему по гильдии, тот рассеянно кивнул в ответ. Правильно, чего ему-то волноваться? Волноваться должен генетик-сборщик, который только что сумел-таки проскочить на неплохой уровень, хотя до этого дня мыкался три года на низшем. Зачастую подчищая хвосты за теми, кто был на высшем. Бесплатно, разумеется. Практики ради.

Ай, да ну эти мысли, ни к чему сейчас… Катер! У нас будет второй катер, и пусть она только попробует запретить!

Ноги сами вынесли в коридор, он прошел немного, зашел за поворот, остановился. Даже если Лин не сдаст — хотя чего ему не сдать, он что, тупой? — денег всё равно хватит.

Ждать Лина долго не пришлось. Минут через десять он точно таким же степенным шагом подошел к Дзеди, и с достоинством ему кивнул.

Сдал!!!

Достоинство достоинством, но в глазах у Лина уже скакали веселые бесенята, а уголки губ непроизвольно поднимались вверх.

— Пройдемся? — предложил Дзеди.

— Разумеется, — согласился Лин.

Ну конечно, они пошли к лифтам. Ну конечно, в лифт они вошли степенно и не спеша. Но только лифт пошел вверх — их словно прорвало. Секунд десять они просто орали от счастья, стоя друг напротив друга в пустой кабине, а потом — как всегда. Сначала — треснуть друг друга по рукам. Первый удар — руки навстречу друг другу. Второй — рыжий поставляет ладонь, Дзеди бьет сверху. Третий — ладонь Дзеди снизу, и по ней со всей дури лупит Лин.

— Сколько? — отдышавшись, спросил Дзеди.

— Семь и девять.

— Я тоже. Рыжий, прими умный вид.

— На себя посмотри, — отмахнулся тот. — Хотя вообще надо, да.

Стена, напротив которой они стояли, стала зеркальной.

— Ох… — Лин поспешно стал приглаживать волосы ладонью. — Дзеди, застегни куртку, чего ты как дурак…

Взгляд непроизвольно задержался на зеркале, и…

Ит едва не остановил считку, но вовремя опомнился.

…и время пошло дальше.

Нормально. Волосы аккуратные, одежда в порядке, только шальные от радости взгляды выдают.

— На неё не смотри, — шепнул Дзеди, когда они выходили из лифта.

— Почему? — тоже шепотом спросил Лин.

— Потому что ты сейчас от счастья из штанов выскочишь, а она этого не любит.

— Вот в этом ты прав.

К нужной комнате на роскошном верхнем ярусе Саприи они подходили уже совсем другими. Шли не спеша, с предписанным достоинством. У входа в нужный жилой комплекс остановились.

— Давай лучше я, — сказал Дзеди.

— Ну, давай.

Она вышла минут через пять — всё это время они стояли у стены и терпеливо ждали.

Дзеди украдкой глянул на неё, и тут же привычно опустил взгляд.

Не любит непокорных.

Айк была в своем репертуаре — очень простая на вид, но при этом очень дорогая одежда из натуральных тканей, волосы собраны в хвост (ни разу они не видели её с распущенными волосами, или коса, или хвост, и никак иначе), резкие, порывистые движения, предельная собранность.

— Что вам нужно? — раздраженно спросила она.

— Мы сдали, — первым решился Дзеди. Ему было не по себе, даже страшно, но он, конечно, не подал вида.

— Я знаю. Что дальше?

— Мы бы хотели… — Дзеди осекся. — Наши деньги, за последние полтора года.

— Зачем? — ледяным голосом поинтересовалась Айкис.

— Мы хотим купить катер, — выпалил Лин, и тут же прикусил язык.

— Зачем вам нужен катер? У вас уже есть один.

— Нас двое, — Дзеди поднял голову. — По закону мы имеем право…

— Для вас закон — это я, — отрезала она. — Никакого второго катера. Вам вполне хватает одного.

Дзеди и Лин растерянно переглянулись. Дзеди нахмурился.

— Мы имеем право на вторую машину, — упрямо повторил он. — Айкис, почему нам нельзя? На каком основании?

— На таком, что вы безмозглые придурки, которые не понимают элементарных вещей, — она, кажется, разозлилась еще больше, чем раньше. — Например, ваша выходка в прошлую декаду. С эллингом и заменой прогноза по всему Саприи. Вы ведете себя как малолетние дети. По уму, у вас следовало бы отобрать тот катер, что уже есть, а не давать еще один.

— Айк, мы всё поняли, и такое больше не повторится, — Лин умоляюще прижал руки к груди. — Клянусь. Чем угодно.

— Спой еще, — она желчно улыбнулась. — Неплохо получается.

— Мы правда не будем больше, — Дзеди опустил голову. — Просто в тот момент показалось, что будет смешно.

— Это не было смешно, Дзеди. Совсем не было. Это было гнусно. И ты прекрасно об этом знаешь. Так для чего вам второй катер? Только честно! Без кивков в сторону законов, которые вы плохо знаете, и без вранья.

— Мы хотим сделать из него яхту, — робко начал Лин. — Мы посчитали, и поняли, что это более чем возможно.

— Ах, яхту… И вы, наверное, еще и гоняться на ней собираетесь, на этой яхте?

— Только вне класса, — поспешно заверил Дзеди. — Мы же не в кланах, поэтому в класс нас никто не пустит.

— Отрадно сознавать, что ты это понимаешь. А то вы, кажется, начали забывать, кто вы такие, и где ваше место. Для особенно забывчивых я могу напомнить: вы, как полукровки, не имеете всех прав, которыми обладают люди. Не сможете иметь, не смотря даже на моё содействие. И вы будете ведомыми, пока общий совет не пересмотрит ваше дело, и не примет решение, можно ли вам предоставить следующий уровень прав, или же стоит повременить.

— Так что на счет денег? — вновь спросил Дзеди. И вновь испугался.

— Я подумаю.

— Айк, — Лин вдруг сделал шаг вперед. Глаза у него стали, как у побитой собаки. — Ну, пожалуйста. Ну мы не будем больше прогнозы менять, правда! И в систему не полезем!..

Дзеди показалось (показалось?), что на какую-то долю секунды её взгляд вдруг смягчился и потеплел. Он непроизвольно тоже подался вперед, но тут же всё встало на свои места — та же непроницаемая маска и раздражение. Во всём. В фигуре, во взгляде, в том, как она вдруг брезгливо поджала губы.

Значит, точно показалось.

— Ну, хорошо, — вдруг сказала она. — Уговорили. Деньги переведу на счет завтра. Но только деньги на сам катер.

— А оснащение? — растерялся Лин.

— Ну, вы же такие взрослые, — ухмыльнулась она. — Вот и заработайте на него сами. Где-нибудь еще.

— Где? — спросил Дзеди.

— А вот это меня не касается…

***

— …блин, вот говорил я тебе, чтобы взял. С собой же нет ничего!

— Что у вас тут такое? — на границе сознания — раздраженный голос Томанова.

— Сахар рухнул, вот что у нас тут такое. Точно так же, как у меня каждый раз падает. Только я-то здоровый, а он, как бы сказать, не очень.

На плече — рука, и прикосновение, деликатное и в то же время настойчивое, выдает Фэба.

— Ит, проснись, — голос негромкий, но строгий. — Выходи. Что-то ты увлекся.

— Господи, какие же они молодые, — через силу произнес Ит. Голова кружилась, и, кажется, немного подташнивало. — Фэб, они же дети совсем…

— Ты и в тридцать был не лучше, — усмехнулся Фэб. — Давай, садись. Надо чаю выпить сладкого и что-то съесть. У тебя сахар упал.

— Я так и понял, — Ит, опираясь на руку Фэба, с трудом сел. — Сколько шла считка?

— Восемь минут с каким-то копейками. Не тяжело было? — с тревогой спросил Скрипач.

— Не сказать, что легко, но я думал, что будет хуже, — признался Ит. — Интересно…

— Что именно? — Томанов подошел поближе.

— Там было зеркало. Первый раз посмотрел в считке на себя — вот так.

— На Пятого, — уточнил Скрипач. — Не на себя. Не выстраивай тождество. Ты — это всё-таки не он. А что ты такого особенного увидел в зеркале?

— Возраст, — Ит задумался. — Очень сложно объяснить. Это такая молодость… светлая молодость… когда тебя бьют, а ты поднимаешься, просто потому что не знаешь, что… что может случиться так, что ты не поднимешься больше.

— Это называет словом «наивность», — хмыкнул Скрипач.

— Нет. Это называется — вера в лучшее, — возразил Ит. — Да, рыжий, про десятый год ты подсказал верно. Спасибо. Одно только не пойму.

— Что именно?

— За что она их ненавидела до такой степени? — Ит, конечно, имел в виду Айкис. — Столько злости, причем совершенно на ровном месте.

— У тебя про что считка была? — с интересом спросил Скрипач, присаживаясь рядом с Итом и отдавая ему чашку с чаем.

— Какой-то то ли экзамен, то ли подтверждение статуса, а потом они вдвоем пошли к ней просить деньги.

— О!.. — Скрипач заулыбался. — О, да… Деньги — это да… ладно, в эти считки ты так и так залезешь, поэтому я тебя просвещу. То, что они зарабатывали, они не получали. Всё забирала она. И не только у них, между прочим. Им выдавались по просьбам суммы, совсем маленькие, на покупку одежды и каких-то мелочей. Ну или как с катером — на покупку того, что могло быть куплено согласно закону и оспорено в случае её несогласия с официальной. Официальная там работала, как третейский судья. Если у местных возникали разногласия, она их могла разрешить — по факту обращения.

— Она и сейчас там так работает, — напомнил Ит. Отпил чая — в самый раз, не горячий, и более чем сладкий. — Без просьб ни во что не вмешивается.

— Этому филиалу чихать на всё и на всех, — покивал Фэб. — Кроме нас на планете находилось тысяч десять нелегалов, если не больше. И никакой реакции со стороны официальной не было. Корабли садятся, портал сети Ойтмана чуть ли не в прямой видимости. Честно говоря, вначале у меня создалось впечатление, что они там творят какие-то свои дела, про канал знают, но не трогают специально. Потом я разобрался. Да, они знают про канал и про Ойтмана, только им плевать на это. Исключительно по той причине, что все они там — ссыльные, наказаны, и главная их забота это побыстрее покинуть Окист. Чем быстрее, тем лучше. Сидеть в такой дыре никому не хочется.

— Ну и фиг бы с ними, — подытожил Скрипач. — Ит, пряник на. На, я сказал! Ешь немедленно.

— А кто будет обрабатывать эту считку? — Ит вопросительно посмотрел на Фэба. — Я, или…

— Берта, — уверенно сказал Скрипач. — У неё лучше всего получается. Сейчас она ковыряется с моей из того же периода, а на очереди считка Фэба из нашего первого года обучения. Она интерпретирует и записывает. Я читал. Мне кажется, из этого можно сделать даже книгу.

— Большая получится книга, — покачал головой Ит. — И читать её будет некому.

— Почему? — удивился Скрипач.

— Потому что она про жизнь, а про жизнь скучно, — Ит вздохнул. — Вот соберусь как-нибудь с духом, и напишу заново «Насмешников». Мне не нравится тот вариант, который был первым. Занудно слишком.

— И это говорит главный зануда в нашем районе, — Скрипач легко соскочил с кресла, потянулся. — Так… перезаписываем материал, и валим отсюда на фиг, пожалуй.

— Так быстро? — удивился Ит. — Но ведь нам же еще что-то нужно делать. Или нет?

— Не сегодня, — отмахнулся Томанов, тоже вставая. — Завтра да, завтра будете. А сегодня не до вас, аппаратуру привезли. Берите Берту, и идите.

— Через площадь, не по набережной, — предложил Скрипач.

— А зачем через площадь? — Фэб зевнул.

— Рынок приехал, картошки купим хорошей. И тыкву. И масла, которое семечками пахнет.

— Да когда ж ты треснешь-то, ненасытный, — вздохнул Фэб. — Иди, зови ребят, и пошли уже отсюда.

***

В институт они теперь ходили каждый день, но, к радости Ита, сдавать считки приходилось не чаще двух раз в неделю. А то и реже. В первое время он осваивался, присматривался, а потом как-то незаметно для себя втянулся — работа увлекла.

Это была действительно интересная работа.

И заключалась она отнюдь не в анализе характеристик порталов.

Характеристики и так были давно изучены. Теперь настала очередь изучения тех, кто в этих порталах оказывался.

Изучалось — всё. От личностей самих экипажей или Бардов, оказавшихся на Терре-ноль, до пускай и примерных, но координат в пространстве, точек выхода. О схемах, которые приводили к катастрофе.

Берта, конечно, рвалась заниматься этими расчетами, но чаще всего ей приходилось или возиться с огромных архивом данных по экипажам, или заниматься считками. Причем считки безусловно лидировали.

— Ит, слушай, — сказала она как-то раз. — Часовня, как я понимаю, та самая? В которой мы были?

— Чего? — Ит затормозил ползущие строчки (он занимался как раз архивом) и повернулся к ней. — А, часовня… Да, это та самая. Конечно. Там другой нет.

— Я почему-то не думала, что она такая старая, — Берта удивленно подняла брови.

— Она много старше, — возразил Ит. — Просто о ней заботятся и реставрируют.

— Странное место, — Берта вывела картинку — поляна в лесу, на ней стоит приземистый купол, собранный из крупных камней и слегка сглаженный каким-то неведомым инструментом. — И птицы эти…

— Двенадцать птиц, — подтвердил Ит. — А в считках птиц всего три. Значит, дорисовали.

— Интересно, кто и зачем, — Берта подперла кулаком щеку. — И дыра в земле.

— Молния, — пожал плечами Ит. — Факт общеизвестный. Эту дыру, судя по данным, которых в Саприи полно, изучали сто раз. Это просто не особенно глубокая расщелина в камнях, в которую когда-то попала молния.

— Мне показалось, что она довольно глубокая, — возразила Берта. — И там словно… что-то есть.

— Да ничего там нет, и быть не может, — улыбнулся Ит. — Глубина около шести метров, дальше самые обычные камни. Лин туда, кстати, лазил. Метра на четыре он пролез, дальше отверстие стало настолько узким, что лезть уже не получилось. Посветил, посмотрел, вылез.

— Это когда они начали первый бизнес с пари? Гадание на свечках? — уточнила Берта.

— Угу, — кивнул Ит. — Свечи они там как раз и прятали, двойные. Самый лучший тайник оказался. Никто не сунулся ни разу.

— Одного не пойму до сих пор — какой концессии из существующих там принадлежит эта часовня? — Берта нахмурилась. Ит щелкнул её по носу.

— Хм, как-то не задумывался об этом, — протянул он. — Или никакой, или… да нет, и не они тоже.

— Не они — кто?

— Копты. Там есть маленькая деревня коптов, но это точно не они, потому что они из своей деревни не выезжают практически никуда.

— Может быть, мистики?

— Нет, — Ит помотал головой. — У мистиков есть свои места силы, своя символика, свои обряды. Это место с коптами всё-таки связано, потому что кто-то мотается к ним и привозит от них восковые свечи, но свечи — это просто атрибут, и не более того.

— Что-то тут не так, — Берта задумалась. — Вот смотри. Столько лет прошло, да? И до этого — тоже немало. Всё это время кто-то реставрирует эту часовню, кто-то дорисовывает птиц на куполе, кто-то оплачивает стабилизацию склона, чтобы место оставалось неизменным… и часовня никому при этом не принадлежит. Немного странно, правда?

— Бертик, конспирологические версии тут не сработают. Исторический памятник, это раз. Значит, платит Саприи из бюджета. Дорисовывают… да кто угодно может дорисовывать. Даже мы имели такую возможность. Это два. Склон… да всё тот же бюджет или пожертвования. Не ищи черную кошку в темной комнате. Её там нет.

— Чей исторический памятник, если часовня не принадлежит концессиям — вообще? Что за странная архитектура? Почему купол, и купол именно таких пропорций?

— Каких? — не понял Ит.

— По сути, это полусфера. Я не мерила, но я думаю, что если измерить, результат будет интересным. Она выверена от и до, эта полусфера. Внутри…

— Бертик, каменный барьер высотой меньше метра с одной дырой — это ничего не значит.

— Ит, это не дыра, это разомкнутый круг. Вспомни, как выглядит этот барьер.

— Он похож на букву «С», — согласился Ит.

— На русскую букву «С», — поправила Берта. — Я просто вспомнила. Когда Ри… давным-давно… помнишь, он рассказывал, как общался с женщиной-атлантом? Незамкнутый круг — это был вопрос. Круг замкнутый — подтверждение правильного ответа. И еще один момент. Незамкнутая часть круга направлена строго на двенадцать часов, по Окисту.

— Какая же ты глазастая, — Ит не знал, сердиться ему или радоваться. — И когда только успела?

— Сравнительно недавно, — фыркнула Берта. — Хотя, признаться, когда мы жили там, я про это не думала. Ну, часовня и часовня. Ну, летает туда молодежь свечки ставить на барьер, и летает. Мало ли, что где принято? Может, обычай такой. Может, так оно и надо.

— Оно там и вправду так и надо, это действительно обычай, — подтвердил Ит. — И чего мы вообще зациклились на этой часовне? Я уже забыл, с чего мы начали.

Берта тяжко вздохнула, словно признавая поражение.

— Мы начали с того, что я спросила у тебя про часовню, — произнесла она с сожалением. — И выяснилось, что ты ничего толком не знаешь. И в считках ничего нет. Ладно. Потом подам как-нибудь запрос на Окист, если вообще про это всё вспомню. Дел по горло и без часовни.

— Это да, — кивнул Ит. — Ладно, поехали дальше. Архив ждёт.

***

Октябрь пролетел как-то уж очень быстро и незаметно, ноябрь, пришедший ему на смену, никого не порадовал — всё сильнее дожди, всё холоднее на улице, всё короче дни. В квартире, увы, оказалось не жарко — новые окна следовало зашпатлевать, покрасить; возиться с ними не хватало времени, но возиться было нужно. Окна делали по вечерам, и за неделю сделали, но этого тоже оказалось мало. Фэб, скрепя сердце, расщедрился на новые батареи — и только после этого в квартире стало, наконец, тепло. Совсем как раньше.

Но если с квартирой всё более ли менее устроилось, то с официалкой начались неприятности. Точнее, продолжились. Огден снова начал давить на Томанова.

И чем дальше, тем больше.

Томанов устроил им как-то форменный разнос — за нерегламентированное общение с местными. Потом пришло распоряжение от Гарая: общаться «рекомендовалось» исключительно по деловым вопросам. С продавцом в магазине можно было обсудить погоду, например, но разговаривать о политике запрещалось. Гарай явно давал понять — мы следим за вами, хотите вы того или нет, и снимать слежку не намерены. В результате всё общение к декабрю свелось к тому, что они вежливо кивали знакомым на улице, да перекидывались парой-тройкой дежурных фраз с консьержкой. В декабре поступило еще одно предупреждение, посерьезнее предыдущего — если поймают на общении, о проекте «Мишень» можете вообще забыть. Даже общение со своими же врачами из госпиталя требовалось сократить практически до нуля. А в «Мишень» всем попасть очень хотелось. «Мишень» предполагала работу с Сэфес и Бардами.

Сейчас, в декабре, они все работали исключительно «Стрелу», причем львиную долю времени отнимал бесконечный архив. Ни Сэфес, ни Бардов с простыми судьбами не бывает, а уж те, кто каким-то образом оказывался на Терре-ноль, имели судьбы более чем сложные. И чаще всего — незавидные.

— Как и зачем люди так поступают с людьми? — сокрушался Скрипач над очередной порцией архивных данных. — А тем более с детьми? Сколько лет живу, сколько лет с дерьмом этим сталкиваюсь, а привыкнуть всё никак не могу. И не смогу, наверное.

— Исправлять надо как-то, а не пытаться привыкнуть, — философски заметил Кир. — А вообще да, уроды. Редкостные уроды.

…К середине декабря Берту от архива отстранили — на этом настоял Фэб. Уж больно много там негатива, не нужно это сейчас. Пусть лучше занимается считками. Саприи — пока что они для себя условно так назвали тот временной период, который снимали — был легким, необременительным, иногда — смешным. Да, там была некая тень недоговоренности и дискриминации, но именно что тень: слишком молодые и увлеченные Дзеди и Лин не воспринимали эту недоговоренность всерьез, не придавали ей значения.

— Как дети, рожденные во время войны, — задумчиво говорила Берта. — Они знают в общих чертах, что кто-то на кого-то напал, но они не знают, кто именно и из-за чего. В их реальности война — как дождь, как снег, который шел с их рождения всегда, и они просто не видели ничего иного. А если не знаешь, то не так больно. Всё познается в сравнении.

Считками она занималась охотно, но нет-нет, да просила Томанова допустить её к расчетам. Расчеты сейчас вела другая группа, и понемножку начинал работать Ри. Но очень понемножку, потому что врачи пока что боялись давать ему серьезные нагрузки.

Между тем, приближался Новый Год, и дела стали потихоньку налаживаться. Ближе к празднику даже появились деньги — и семья, конечно, решила ими попользоваться. Стали покупать продукты, которые получше, а не самые дешевые, одежду поприличнее. Восстановили телефон в квартире — и Берта принялась созваниваться с Джессикой, по своим, сугубо личным делам. Живот у нее за последние месяцы подрос, и Берта, немного смущавшаяся того, как она выглядит, стала его прятать под одеждой.

— Стесняюсь, — объясняла она. — Никогда не понимала женщин, которые ходят, размахивая животом направо и налево. Мой живот — это моё дело, потому что в нём — моя дочь. И окружающих это совершенно не касается.

Ит и Скрипач разделяли её мнение целиком и полностью. Не хочет — и не нужно. Главное, чтобы ей было комфортно и удобно.

В Бурденко, на еженедельные осмотры, с ней ходил чаще всего Фэб, или Фэб вместе с Итом. Скрипач и Кир, к удивлению Ита, проявили редкостную тактичность, но чуть позже Ит стал замечать — Скрипач, кажется, чем-то огорчен. Когда появилась возможность, он напрямую спросил — чем. Хотя ответ, разумеется, был на поверхности.

— Она всё еще думает, — грустно ответил Скрипач Иту. — И мы с Киром всё-таки не свиньи. Ей очень тяжело, и…

— Но ты говорил?

— Говорил. Еще тогда, когда только из Крыма вернулись. Говорил, сказала, что подумает. Не знаю, Ит. Такая нагрузка, плюс проблемы, опять же. Уже сейчас говорят, что молока почти не будет, а почему?

— Потому что голодала, и потому что особенности организма, и потому что…

— Да потому что если она еще и кормить будет, она полгода не протянет, на наших-то харчах, — Скрипач отвернулся. — Хорошо хоть питание дадут для Даши, обещали без ограничений.

— Рыжий, ты её пока что не особенно дергай этой темой, — попросил Ит. — Она, прости, не инкубатор. Дай первого ребенка родить, куда сразу второго?

— Да я и не дергаю, — еще сильнее погрустнел Скрипач. — Но ты же понимаешь… У Кира вон вообще детей никогда не было…

— Рыжий, давай она родит, и тогда будем говорить, — твердо ответил Ит. — мне почему-то кажется, что она согласится.

— Почему ты так думаешь? — с надеждой спросил Скрипач.

— А потому что она тоже не слепая, и ваши печальные морды видит каждый день. Хорошо хоть без ревности. И на том спасибо.

— Чего ревновать? — удивился Скрипач. — У нас вон Маден есть… Фэб-младший, был… Я действительно за Кира переживаю. Да вообще я переживаю, кажется, уже за всех, — он ожесточенно тряхнул головой. — Эта беременная, этот болезный, тот выматывается, а вон тот с грустной рожей ходит. Ну вас всех. Надоели. Уйду к Томанову. Или вообще к Илюхе уеду не недельку, хоть отдохну от вас.

На самом деле Скрипач, конечно, никуда не собирался. Тем более что Новый год был уже совсем близко, а работы навалилось немереное количество. Да еще и Санкт-Рена затеяла какие-то игры с документацией, поэтому Фэб, как самый опытный в таких делах, теперь чуть не каждый день катался в Домодедово, на переговоры. Спать было некогда, есть было некогда, продукты покупали «где успели», хватали побольше и всё подряд; Ита после считок пару раз забирали на ночь в Бурденко, «полечиться», по словам врачей, а Берта в результате всей этой беготни стала раздражительной и сердилась на всех по поводу и без.

Примерно таким порядком и дожили до конца декабря.

10

Дивный душевный консонанс

Год 11.974-75

— Ну и кто это сделал? — Берта стояла посреди кухни, держа в руке банку из-под яблочного джема. О том, что в банке был джем, напоминала лишь блеклая этикетка «Джем яблочный», а сама банка была вылизана чуть ли не до блеска.

— Эммм… — протянул Ит, посильнее включая воду, и делая вид, что очень, но очень сильно занят мытьем посуды.

— Ну… — глубокомысленно произнес Скрипач, ныряя куда-то вниз, под стол, к сумке, в которой лежали овощи, и начиная ожесточенно в ней копаться.

— Собственно… — Фэб попробовал почесать затылок, но получилось так, что в руке оказался нож, которым он резал мясо, поэтому Фэб просто неопределенно помахал в воздухе рукой.

— В общем… — Кир поболтал половником в кастрюле, принюхался, и полез в полку — за банкой с лаврушкой.

— Я вас слушаю, — ледяным голосом произнесла Берта.

— Это сделали мы все, — минорным голосом сообщил Ит, выключая воду.

— Очень вкусно было, — подхватил Скрипач, выбираясь из-под стола.

— Я даже не думал, что тут делают такой хороший джем, — сообщил Фэб.

— Вот только банка оказалась маленькая, — завершил Кир, ставя лаврушку обратно на полку.

— Замечательно, — Берта осуждающе покачала головой. — И что я положу в пирог?.. Вы, дорогие мои, превзошли сами себя со своей работой. До Нового Года — восемь часов. Елки нет. Еды нет.

— Ну это пока нет, — осторожно вставил Фэб.

— Вообще нет! Есть куча картошки с морковкой и курица, которая варится в кастрюльке. Вот зачем она там варится, Кир?

— Ну, я думал, что суп.

— А я думала, что мы её с яблоками сделаем! Спасибо, что хоть мясо купили, — Берта села за стол, и осуждающе покачала головой. — В общем, так. Сейчас четыре. Идите в город и достаньте хоть что-нибудь. Магазины закроются только через час.

— А почему не через два? — удивился Фэб.

— А потому что это Терра-ноль и Новый Год, — безнадежно объяснила Берта. — Потому что короткий день. Так что бегом. Да, Ит, ты тоже. А я пока что хоть овощи сварю для салата, и попробую придумать, куда пристроить эту несчастную курицу. Нет, я всё понимаю. И что архив, и что сроки, и что Санкт-Рена, но нельзя же пахать двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году! Даю вам час. Тесто выдержит час, не больше. После этого его останется только выбросить.

***

— Вот тебе и отдохнули, супа поели, — пожаловался Кир, когда они все вместе спускались на лифте на первый этаж. — Ладно… Кто куда?

— Давайте вы за елкой, а мы попробуем добыть джема и какой-то еды, — предложил Скрипач. — Ты помнишь, где был елочный базар?

— Родной, он там был тридцать пять лет назад, — сообщил Кир. — Где он сейчас — одному Богу ведомо.

— Мы найдем, — успокоил Фэб. — А вы куда?

— Мы на Таганку, — Ит задумался. — Рыжий, а откуда у нас вообще взялся этот джем?

— Понятия не имею… Ребята, — Скрипач замер. — Мы кретины.

— Тоже мне, открытие сделал, — хмыкнул Кир.

— Мы же подарки не купили.

— Так мы и не хотели, — напомнил Кир.

— Мы — не хотели. А Берте?..

— Ну мы же все вместе говорили… — начал Кир, но Скрипач, извернувшись, дал ему оплеуху.

— Мало ли что мы говорили! — рявкнул он. — Надо. И точка.

— Согласен, — кивнул Ит. — Заработались мы что-то, действительно.

— Ты уже подарил, — хихикнул Кир. И тут же заработал вторую оплеуху, да еще и посильнее первой.

— Угомонитесь, — попросил Фэб. — Купим… по возможности. Надо купить.

Лифт остановился. Прошли через ярко освещенный, украшенный гирляндами холл, поздоровавшись на ходу с вахтершей, вышли на улицу. Было еще светло, низкое пасмурное небо с самого утра оставалось недвижным, безучастным. С реки тянуло холодным зимним ветром.

Разошлись у Яузы — Фэб с Киром отправились через мост, к Новокузнецкой (Кир помнил, что где-то там когда-то был елочный базар), а Ит со Скрипачом двинулись вверх, к Таганке. Для начала завернули в ближайшую булочную. Повезло — почти без очереди взяли три батона белого и две буханки черного. Пока Скрипач засовывал хлеб в свой рюкзак, Ит стоял рядом, рассеянно улыбаясь, и задумчиво смотрел на то, от чего совсем, как выяснилось, отвык, и к чему так приятно было сейчас привыкать заново. Деревянные лотки с хлебом; низенькие окна (булочная находилась в старом довоенном доме), чистый пол, покрытый выщербленной бело-черной плиткой, и — умопомрачительный запах свежего, только что с завода, хлеба.

— Ит, там булки «свердловские» разгружают, — Скрипач ткнул задумавшегося Ита локтем в бок. — Возьмем?

— Возьмем, — кивнул тот. — Сколько?

— Ну, шесть.

— Мало, Фэб с Киром съедят и не заметят.

— Тогда десять.

— Давай пятнадцать. Чтобы с запасом.

— Давай…

Минут через пять булки перекочевали в рюкзак.

***

Следующим магазином оказался гастроном неподалеку от площади. Едва войдя, они поняли, что дело предстоит нешуточное. Народу было много. Очень много. Даже чересчур много. Очередь начиналась от самой двери и исчезала где-то в недрах магазина.

— Чего дают? — деловито осведомился Скрипач, становясь в конец «хвоста».

— Сыр рокфор и масло сливочное, — ответила какая-то женщина впереди.

— А хватит? — с сомнением произнес Ит.

— Говорят, много привезли…

— Это хорошо. Так, ты стой, а я на разведку, — Скрипач сунул Иту в руки рюкзак с хлебом, и канул куда-то в глубины гастронома.

Вернулся он минут через пять — очередь уже сумела существенно продвинуться. Во втором рюкзаке что-то звякало.

— Ты чего купил? — с подозрением спросил Ит.

— Ох… сок я купил. Вишневый. А джем нашелся только абрикосовый, краснодарский. Блин, где же яблочный достать?

— Давай я до площади сгоняю, — предложил Ит. — Там еще один магазин был.

— Может, лучше я?

— Давай всё-таки я. Рыжий, тут душно.

— Ну тогда иди, — смилостивился Скрипач. — Но только чтобы не долго!

— Пятнадцать минут, — заверил Ит. — Я быстро.

***

Заскочить в универсам было делом действительно недолгим — и то, ради чего Ит вышел, нашлось почти что сразу. Серебряные ложечки, которые он заприметил еще неделю назад, продавались в отделе, в котором не было очереди, поэтому выбрать и купить удалось быстро. Очень быстро.

А ложка отыскалась ну просто замечательная! Кругленькая, похожая на капельку воды, с изящной ручкой с завитком. Но главным в этой ложке являлось то, что на вставке в ручке был нарисован пейзаж-миниатюра: медальон с позолоченной тоненькой рамкой, а в медальоне — пруд, старая барская усадьба, и лес.

— Восемнадцать рублей, — лениво сообщила продавщица.

— Заверните, — Ит указал на ложку.

— Восемнадцать рублей, молодой человек, — продавщица с сомнением глянула на его весьма потасканную куртку.

— Да хоть сто восемнадцать, — усмехнулся Ит. Вытащил деньги, продемонстрировал продавщице. — Выписывайте и заворачивайте. Девушка, побыстрее, у меня времени мало. Я в очереди стою. Пройдет очередь.

— А чего дают? — оживилась продавщица.

— Рокфор и масло.

— Ааа… ну, это я уже взяла. Идите, пробивайте.

***

На Таганской площади они снова разделились: Ит отправился в продуктовый на одной стороне, а Скрипач сказал, что хочет дойти до кондитерской на другой. Ит справедливо заметил, что в кондитерской сейчас можно достать разве что запах от того, что разобрали еще утром, но Скрипач, проявив завидное упрямство, возразил, что это мы еще посмотрим, «чего там можно достать».

На Таганке сейчас была красота. В центре площади, в сквере, стояла большая, богато украшенная елка, а саму площадь подсветили гирляндами и разноцветными фонариками. Под елкой, как выяснилось, тоже шла торговля — удалось взять шампанского и мандаринов. Неподалеку Ит заметил палатку, в которой продавали детские подарки — жестяные сундучки-домики с конфетами.

— Давай возьмем парочку, — предложил он Скрипачу.

— Ну давай, — с сомнением согласился тот. — А не рановато ли будет?

— Коробочки красивые, — пожал плечами Ит. — Всё равно пригодятся.

— Запасливый ты наш. Иди, бери, а я пока рюкзаки посторожу.

***

Елочного базара на старом месте не оказалось. Фэб с Киром обежали полрайона; потом Кир принялся спрашивать у прохожих — где? Ему объяснили, что только на Таганке, да и то, там, скорее всего, одни ветки остались.

— Ну хоть ветки, — махнул рукой Кир. — А где именно?

— К реке поближе, там, рядом с мостом. Как перейдете, направо. И там спросите, он во дворах где-то.

— Ага…

Фэба праздничный город восхищал. До этого дня он толком нигде не был, и ему, конечно, хотелось остановиться — посмотреть, почувствовать. Но Кир торопил, и поэтому пришлось спешить.

— Ничего, потом погуляем, — утешил Кир, заметив, что Фэб расстроился. — Выходные же будут, до четвертого числа.

— Ох. Кому выходные, а кому переговоры с Санкт-Реной, — вздохнул Фэб. — Им на наши выходные плевать.

— И дался Илье этот статус…

— Не скажи. Статус — это хорошо. Это неприкосновенность, как минимум лет на двадцать. А то и вообще навсегда. Это немаленькие и честные деньги, а деньги нам сейчас нужны. Это возможность находиться легально тут. Это…

— Фэб, я тебя умоляю, заткнись, и давай быстрее, — попросил Кир. — Магазины же закроются! А там, на Таганке, был универмаг один. Хороший. И я там кое-что присмотрел.

***

Ит и Скрипач с неподъемными рюкзаками тащились обратно домой. Конечно, можно было бы и пробежаться, но бегать, когда в рюкзаке полно стекла — как-то не очень разумно. Поэтому сейчас они просто быстрым шагом шли по улице вниз, потом свернули во дворы.

— По лестнице пройдем, — предложил Скрипач. — Через площадку спортивную. А потом через арку, и вуаля.

— Ага, — кивнул Ит, поправляя сползшую лямку. — Ты подарок купил, кстати?

— Купил. А ты?

— Тоже купил.

— И что?

— Что успел. Рыжий, идем, — попросил Ит. — Времени осталось пять минут. Убьет же.

— Тебя убьешь, пожалуй, — хмыкнул Скрипач. — Вон они как старались. А в результате ты тут с рюкзаком таскаешься, и хоть бы хны.

— Не «хоть бы». Тяжеловато пока, — признался Ит. — Так что ты купил-то?

— Вот я тебе взял и рассказал, дожидайся, — огрызнулся Скрипач. — Не скажу.

— Ну и не надо, — пожал плечами Ит. — Я тогда тоже не скажу.

— Ой, напугал. Иди давай, а то без пирога останемся. Хорошо, что Кир тогда приволок целый ящик зеленого горошка, — признал Скрипач очевидное. — Хоть что-то покупать не нужно.

Ит согласно кивнул.

На улице уже смеркалось, тут и там стали зажигаться окна. Скрипач, заметив в одном окне гирлянду, дернул Ита за рукав.

— Смотри, как на Соде, — улыбнулся он. — Тоже окошки украшают.

— Ага, — Ит кивнул. — А ведь хороший обычай. Город красивый получается.

— Этот город лучше, — Скрипач вздохнул. — Этот всё равно лучше. Правда?

— Правда, — Ит тоже улыбнулся. — Потому что он — настоящий.

***

Елку купить удалось — к несказанному удивлению Фэба, который уже морально успел приготовиться к тому, что Новый Год в этот раз придется встречать с «веником» из веток, стоящим в вазе на столе. Новый Год был его любимым праздником, и Фэб, который, как все знали, очень уважал всякие обычаи и традиции, успокоился — главная традиция, с деревом, была соблюдена.

Когда их нынешняя жизнь только-только налаживалась, и он впервые принял участие в общем семейном празднике, он восхитился и понял, что вот этого-то ему как раз и недоставало в той, прежней, жизни. Для Фэба праздник трактовался, как День Рождения следующего года; и он очень быстро усвоил все несложные обычаи и правила. И про подарки друг другу. И про елку. И про вкусную традиционную еду. И про веселье, которое ни к чему не обязывало, и было для всех в равной степени, просто потому, что всем хорошо, и все радуются.

Елка Фэба тоже восхищала. Первую елку, которую Ри зачем-то срубил, Фэб потом «вылечил» и посадил около дома — как напоминание о замечательном дне и веселой новогодней ночи. Всего-то потребовалось — стимулятор роста и немножко внимания. Следующую елку (жили тогда на Окисте, и возможности были) Ри привез уже живую, из питомника, в кадке. Вторая елка заняла своё место неподалеку от первой. На третий год стали наряжать одну елку в доме, а остальные — во дворе…

— Так, — голос Кира вывел Фэба из задумчивости. — Ты стой тут, держи дерево, а я сейчас.

— Ты куда? — спросил Фэб.

— В магазин, говорил же.

— Тогда по очереди, потому что я тоже хочу в магазин, — сообщил Фэб. — Я не купил подарок.

Кир ушел.

Фэб с любопытством оглянулся. Потом подхватил елку и подошел к палатке, стоящей неподалеку.

— Девушка, а сколько стоят эти коробочки? — поинтересовался он, вытаскивая кошелек.

— По два пятьдесят, — сообщила продавщица. — Дали дорогие, не берет никто, а я стой тут, мерзни…

— Очень вам сочувствую, — покачал головой Фэб. — Мы тоже вот… только сейчас выбрались. Вы правы, действительно холодно.

— Ладно, — повеселевшая продавщица, понявшая, что перед ней покупатель, махнула рукой в вязанной перчатке. — Меня через час заберут, машина придет. Вам сколько? Одну? Две?..

***

— Фэб, объясни, зачем нам шесть детских подарков? — недоуменно спросил Кир. Фэб пожал плечами, усмехнулся. — Причем одинаковых!

— Они не одинаковые, рисунки на коробках разные.

— И чего? Ну, разные. Но всё равно — зачем?

— Захотелось, — пожал плечами Фэб.

— Слов нет…

Они шли по улице вниз, к дому. Кир тащил елку (которая была высотой три метра и стоила дорого — собственно, поэтому её никто не взял, и она их дождалась), а Фэб нес сумку с тем, чем им удалось разжиться по дороге: жестяные коробки с подарками, мандарины, две бутылки шампанского, и трехлитровая банка соленых огурцов. Сумка была, на чего взгляд, аховая, и больше всего он сейчас боялся, что ручки не выдержат, и придется тащить покупки вообще непонятно как.

— Фэб, ты подарок Бертику купил? — невзначай поинтересовался Кир.

— Угу, — кивнул Фэб.

— И что купил?

— Что успел. Кир, это пустяк совсем, даже говорить не хочется.

— В всё-таки?

— Не скажу, — отрицательно покачал головой Фэб. — Потому что ты ей проболтаешься, а я хочу, чтобы получился сюрприз.

— Свинья ты всё-таки, — обиделся Кир. — Я тоже купил. И тоже не скажу тебе, что именно. Потому что ты можешь проболтаться точно так же.

— Аут, — усмехнулся Фэб. — Ладно. Пусть будет сюрприз…

***

Запахи в квартире были уже праздничные, правильные. Когда Кир затащил в прихожую елку, стало совсем хорошо — запахло уже так, как нужно. Хвоя, мандарины… Ит и Скрипач на кухне споро разбирали принесенные сумки, Берта резала сваренные овощи, чуть позже подошел Фэб — елку они с Киром поставили, но вот игрушек, увы, не было, всё перебила и испоганила во время обыска официальная.

— Нарядите чем найдете, — посоветовала Берта. — Кир знает, там где-то была моя шкатулка с мелочами, и можно взять что-нибудь, что повеселее.

— Фэб, влезь в шкаф, и найди Бертины косынки, — посоветовал Скрипач. — Там были яркие. Вполне сойдут за украшения.

— А еще можно взять фольгу из-под какао, и сделать бантики, — сообщил Ит. Скрипач посмотрел на него с большим интересом.

— Что-то новое, — произнес он. — Ит, с тобой всё в порядке?

— Угу, — кивнул тот. — А что?

— Да ничего, учитывая твоё обычное занудство… Бертик, командуй, что делать дальше?

— Стол раздвиньте, порежьте сыр, огурчики… ну, что принесли, то и порежьте. И посуда. Ищите всё, что есть. Рыжий, салат доделаешь?

— Запросто. Что еще?

— Картошку для мяса надо почистить.

— Сделаю, — сообщил Ит. — А курицу куда?

— В салат. Колбасы нет, поэтому будет оливье с курицей. По-моему, должно получиться неплохо.

…Получилось действительно неплохо — салат по очереди попробовали все, и сошлись на том, что действительно вкусно. Потом еще часа полтора возились со всем подряд, после отправили Берту отдохнуть на полчаса, а сами принялись за украшение елки. К половине одиннадцатого всё было более ли менее готово — и стол, и дерево, и комната, которую спешно прибрал Ит. По крайней мере, он сгреб бумаги со стола в ящик, протер пол, и нашел красивую скатерть, чудом уцелевшую после обыска.

Перед тем, как сесть за стол, успели даже переодеться — во что нашлось. Но это, право, такие мелочи.

Главное ведь всё равно совершенно другое…

***

Если бы кто-нибудь посторонний разок взглянул на их новогоднюю елку, этого кого-нибудь запросто хватил бы Кондратий. Трёхметровое дерево венчала кособокая звезда из фольги, которая явно была творением рук Скрипача. Тут и там виднелись подвешенные на скрепках неработающие активаторы для порталов — Кир счел, что они серебристые, а значит вполне подходят, если не присматриваться. Между активаторами ютились сделанные Итом из фольги бантики, которые выглядели еще хуже, чем звезда — в ответ на справедливое замечание Фэба Ит с негодованием ответил, что он не художник, а если Фэбу бантики не нравятся, то пусть делает их сам. Довершали картину Бертины косынки и легкие шифоновые шарфики, которые Кир привязал тут и там, с целью изобразить отсутствующие гирлянды.

— Опофигей, — констатировал Фэб, впервые глянув на елку со стороны.

— Он самый, — подтвердил Скрипач.

— А по-моему, очень даже ничего, — заметил Ит.

— А вот по-моему это никому нельзя показывать, потому что если это кто-то увидит, нас заберут в дурдом всем коллективом, — заметила Берта.

— Не покажем, — твердо сказал Кир. — Вот еще! Новый Год — семейный праздник, так что…

— Да ладно вам, — отмахнулся Ит. — Вполне себе елка.

— Есть хочется, — напомнил Фэб. — Тем более, уже двенадцатый час. Ну что? Садимся?

— Садимся, — решительно кивнул Кир, который тоже был весьма не прочь поесть, потому что проголодался. — Бертик, я тебя обожаю. Только ты одна на этом свете понимаешь, что истинное счастье в Новый Год — это, прежде всего, тазик оливье.

Оливье был действительно тазик. Точнее, таз. Его сделали в самой большой миске, которая нашлась в доме, причем, что называется, «с горкой» — пока они обсуждали елку, салат задумал совершить побег, и его поймали очень вовремя.

Последующие полчаса все были заняты исключительно тем, что ели, пили, и говорили. Проводили старый год (и чтобы больше такое никогда не повторялось, ребята!), позвонили в Питер — к двенадцати, как все знали, дозвониться будет невозможно, а ведь нужно поздравить Джесс, Ри, мелких, и Ромку с Настей; затем Скрипач включил телевизор — тоже обычай, надо послушать, что скажет премьер, да и встретить Новый год хочется под бой Курантов.

Бокалов не было, поэтому чокаться под Куранты пришлось чайными чашками, но хуже от этого никому не стало. Ит пил сок, Берта тоже. Шампанское досталось Фэбу, Киру, и Скрипачу — замечательное, надо сказать, удалось купить шампанское, полусладкое, вкусное, и какое-то очень правильное…

И вообще, всё было правильно, не смотря на предыдущую спешку.

Эту правильность чувствовали все, и наслаждались ею, потому что вот так, как сейчас, и должно быть, только так, и никак иначе.

…Не хватало разве что мелочи…

Первым за подарком убежал в их с Итом комнату Скрипач. Вернулся, пряча что-то в кармане.

— Одновременно? — спросил он в пространство.

— Давай, — согласился Кир. Они с Фэбом ушли в свою комнату, потом к себе сбегал Ит.

— Подождите, я сейчас, — Берта тоже встала из-за стола.

— Угу…

Первой на свет появилась ложка, которую купил Скрипач — Ит открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

Второй была его ложка.

Третьей — ложка Фэба.

Четвертой — две ложки, которые купил Кир.

У Берты на лице появилось какое-то странное выражение, которое при всем желании истолковать было невозможно. Но через несколько секунд выражение объяснилось.

Берта вытащила на свет сверток, и под ошалевшими взглядами остальных выложила на стол… еще семь точно таких же ложек.

Кругленьких, похожих на капельку воды, с изящными ручками с завитками. Со вставками в ручках, в которых был нарисован пейзаж-миниатюра: медальон с позолоченной тоненькой рамкой, а в медальоне — пруд, старая барская усадьба, и лес.

— Класс, — восхищенно протянул Скрипач.

— Это еще не всё. В сумке, в моей комнате, стоят наборы по два пятьдесят, которые домики. Думаю, приносить их не стоит, — Берта подняла голову. — Угадала?

— Угадала, — подтвердил Фэб. — Шоколадные конфеты в этих наборах очень сильно и вкусно пахнут, поэтому угадать было не сложно.

— И сколько их получилось? — Ит кивнул на ложки.

— Так… Пять ваших, семь моих. Итого — двенадцать штук, — заключила Берта, разглядывая кучу ложечек. — Да, фантазией мы не блещем, — констатировала она. — Ну это надо было так, а!..

— Мы свободным временем не блещем, и кто же виноват, что поблизости у нас только этот магазин? — Ит хмыкнул. Встал, подошел к окну. — Но что радует — так это то, что вкусы у нас всех, как показывает практика, совпадают на сто процентов.

— Почему бы и нет? Старое серебро сперли официалы, так что очень хорошо, что ложек много. Вы лучше подумайте, куда пристроить конфеты из двенадцати наборов по полкило каждый, — напомнил Скрипач. — Если мы съедим шесть кило наборов, у нас будет несварение. А хранятся они месяц. Там мармелад. Он засохнет.

Ит, стоявший около окна, повернулся к ним.

На лице его была улыбка, а еще — тихий восторг, которого секундой раньше не было.

— Ребята, а там снег пошел, — сказал он.

— Да ты что… — Скрипач встал.

— Я ничего. Смотрите сами.

Действительно, за окнами в темном воздухе кружились сейчас крупные белые хлопья. Для Терры-ноль это было такой редкостью, что все сначала не поверили — но, подойдя к окну, убедились, что Ит прав.

Снег падал на город, сглаживая ночь; снег летел сейчас сквозь вековую тьму, укрывая собой дома и улицы; и мир погружался в тихий праздничный покой, которого все так ждали…

— Всё будет хорошо, — уверенно сказал Ит. Скрипач, кивнул, за ним все остальные. — Всё обязательно будет хорошо, ребята. Я вам клянусь чем хотите, но следующий год обязательно будет лучше, чем тот, который закончился. Не пойму, откуда у меня это, но я знаю, что так будет. Я почему-то в этом уверен.

— Инту-Ит-ция? — усмехнулся Скрипач.

— Возможно, — пожал плечами Ит. — Видимо, она.

— В кои то веки ты предсказываешь что-то хорошее, — заметил Фэб. — И дай Бог, чтобы ты был прав.

— А он прав, — улыбнулась Берта. — Знаете, почему?

Все повернулись к ней.

— Потому что иначе просто не может быть, — сказала она уверенно. — Ну что? Продолжаем? Кто хочет мяса с картошкой? И шампанского? И кагора? Гулять так гулять, ребята! С Новым Годом!..

11

Самая лучшая девочка на свете

Год 11.975

Последний месяц перед появлением на свет дочери Берта провела дома. На этом сумел настоять Фэб, и, как выяснилось впоследствии, он оказался прав. Берта еще с конца января начала заметно нервничать, она плохо спала, переживала, иногда по ночам плакала, сама не понимая, из-за чего. В результате переживали все, особенно Ит, который старался как-то ободрить и утешить её, но получалось через раз.

Когда Берту отпустили домой, всё стало потихоньку налаживаться. Уже через неделю слёзы пропали, а через две все переживания сошли на нет.

— Ты просто устала, — спокойно объяснил Фэб, когда повеселевшая Берта стала допытываться у него о причине этих изменений. — Вот скажи, ты сегодня днём спала?

— Да, дважды. Сначала когда вы ушли, потом после обеда. Ты думаешь, из-за этого?

— Не думаю, а знаю. Маленькая, я тебя хочу попросить об одном одолжении. Давай ты сейчас не будешь думать ни о «Стреле», ни о «Мишени», ни о Томанове. Хорошо? Давай лучше подумаем о чем-то еще. О том, что действительно важно.

Результатом этих раздумий стала перестановка в квартире. С помощью шкафа и дивана для Берты сделали уютную «полукомнату», по её собственным словам, куда прекрасно встала кровать, рядом с которой потом планировали разместить детскую кроватку. Ну или хотя бы коляску, которую уже купили в Питере Джессика и Ри, но пока что не отправил, «потому что примета». Как выяснилось, решение с полукомнатой было верным — последние две недели до родов Берта отсыпалась и приходила в себя, отвлекшись, наконец, от изматывающей эмоциональной нагрузки в институте.

— Хоть бы это всё поскорее закончилось, — сетовала она Иту, который почти каждый день отпрашивался домой пораньше, чтобы быть с ней. — И вроде бы живот не большой, но всё-таки это тяжело. Не думала, что настолько тяжело.

Живот был действительно небольшой, врачи в один голос говорили, что девочка будет по стандартам рауф, а рауф, вне зависимости от пола, всегда рождаются по человеческим меркам мелкими. Максимум — два с половиной килограмма.

Берту это обстоятельство, кажется, забавляло.

— Не могу себе представить Кира два с половиной килограмма весом, — смеялась она. — Это вы, такие лоси, были такой мелочью? Не верю…

— Я был меньше, — признался Кир. — Кажется, около двух.

— Я был два сто, — сообщил Фэб.

— В общем, вам есть чем гордиться, — проворчал Скрипач. — Везучие. Вы хотя бы рождались. А мы вот с этим вот себя в семь лет осознали… спасибо, что не в восемнадцать, как в прошлый раз.

Про восемнадцать последний месяц только и было разговоров — почему-то Томанова этот факт заинтриговал. Зачем, по какой причине воссоздание той пары было сдвинуто настолько сильно в сторону взросления? Для чего? Везде, во всех мирах, возраст согласия определяется как семь лет. И теоретически для кругового возврата логичным был бы именно семилетний возраст. Но не восемнадцать. Чье это было решение? С какой целью его принимали?

— Да, это как-то… нечестно, — согласилась Берта, поглаживая живот. — Даша, не пихайся, пожалуйста. Да и семь лет тоже нечестно. И совсем нечестно — это чужая память, которую тебе, Итище, подсаживали.

— Давно проехали и забыли, — отмахнулся Ит. — Слушай, у тебя нет еще одного ободка? Сейчас ты меня убьешь, но я опять сломал.

За несколько месяцев волосы у Ита, конечно, отросли, но пока что недостаточно. Он, привыкший к аккуратным хвостам (которые, правда, к вечеру переставали быть аккуратными) или к косе (особенно удобно для работы), мучился ужасно — волосы лезли в глаза, в рот, путались, и для хвоста были пока что слишком короткими. Выход нашелся неожиданно — как-то раз, помогая Скрипачу на кухне, Ит на автомате подцепил с подоконника Бертин пластиковый ободок для волос, и только спустя полчаса заметил, что волосы почему-то не мешают. С тех пор за ободки шла негласная война: кто первым схватил, тот и ходит с ободком. Конечно, ободки покупали при удобном случае, но беда заключалась в том, что удобные случаи представлялись редко — настолько плотной была сейчас нагрузка. Ободки были хилые, и ломались примерно через неделю.

— Кажется, где-то был… — протянула Берта. — А, вспомнила. Он у меня на голове. Так что обойдешься.

— Ладно, на обратной дороге завтра куплю, — вздохнул Ит. — Сегодня уже закрыто везде.

— Завтра ты сидишь дома, забыл? — Фэб зевнул. — Вот и сходишь днём за ободками.

— Но я же должен…

— Ты никому ничего не должен, — Кир тоже зевнул. — Народ, пойдемте спать. Ит, рыжий, давайте, ложимся. Берта, встала, и в ванную, пожалуйста. А я проконтролирую.

***

Ита теперь тоже частенько оставляли дома. Он старался, он хотел работать — но он не тянул. Как-то раз, после очередной считки, ему по дороге обратно в высотку стало настолько плохо, что до дома не дошли. Фэб вызвал врачей, и они вдвоем сидели минут пятнадцать на крылечке возле какого-то старого особнячка, ждали, а Кир и Скрипач в это время успокаивали Берту, объясняя ей, что ничего критического нет, и что к утру Ит будет уже в порядке. Второй раз врачей пришлось вызывать прямо в институт. Третий раз — домой, ночью. Четвертый раз — в магазин, куда Ит и Скрипач решили заглянуть после десятичасового рабочего дня…

Фэб в результате поставил Томанову условие — Ита на три летних месяца он потребовал от работы отстранить. Позже к нему присоединились Кир и Скрипач, и под их общим напором Томанов сдался.

— Вы моей смерти хотите, — ворчал он, подписывая нужные бумаги. — Работать кто будет?!

— Мы будем, — твердо ответил Фэб. — Ему нужно долечиться. Федор, вы же сами видели, как тяжело он переносит нагрузки. И это легкие считки, без отрицательной эмоциональной окраски… ну, почти. Четыре раза его уже клали в больницу, потому что без поддержки он не справлялся! Делайте, что хотите, но я не дам загубить здоровье ни Берте, ни ему. Пусть посидит эти три месяца с Бертой и ребенком.

— В таком случае, пусть он доработает март, апрель, и май, — предложил Томанов. — Хотя бы. Без нагрузки не получится, но можно попробовать её как-то уменьшить. И я дам дополнительный выходной в середине недели. Пусть по средам работает дома.

— Дома он будет отдыхать, — отрезал Фэб.

— Посмотрю я, как он будет отдыхать дома с маленьким ребенком, — хмыкнул Томанов. — Но… ладно.

— Федор, вы же видите, он сам хочет работать, — принялся заступаться за Ита Фэб. — И он старается! Но прошло чуть больше года после операций, и ему действительно еще тяжело.

— Да вижу я, — Томанов помрачнел. — Только сейчас стал в полной мере осознавать, какую ошибку совершил. Фэб, вот как на духу, честно — я и подумать не мог, что в тюрьме для официалов будет аналог местной больницы… точнее, она сама и будет. Думал, что там… несколько приличнее.

— Увы, — вздохнул Фэб. — Хорошо, что хоть для Берты сейчас удалось выбить не аналог местной больницы, а хороших специалистов. Она, конечно, волнуется, но сейчас у неё нет повода волноваться.

***

Всё было оговорено и рассчитано заранее, и, тем не менее, Берта нервничала — как всё пройдет? Ну и, конечно, боялась. А как не бояться…

Трое врачей, которые должны были с ней работать, на время отслеживания перебрались в Москву из какого-то боевого госпиталя, и, конечно, переводу были только рады. Полгода им предстояло прожить в сказочных условиях. Два раза в неделю — осмотры. Потом — роды. Потом — три раза в неделю осмотры. Пациентка — несложная и всего лишь одна.

Госпиталь, конечно, для такой задачи был не приспособлен, но врачам и Берте выделили, по словам Берты, «коморку для щеток» в дальнем крыле, и в эту каморку прекрасно встало всё нужное оборудование и одна койка. За месяцы общения с врачами Берта почти успокоилась, тем более, что весь процесс был расписан от и до заранее, все показатели были не просто в норме, а очень хорошими, а врачи нравились. Но перед самыми родами сомнения и страх вернулись снова, но теперь к ним примешивалось еще и нетерпение. Что греха таить, Берте хотелось, чтобы всё поскорее закончилось. Она устала ждать. А еще (в этом она рискнула признаться только Иту) ей очень хотелось поспать на животе…

***

В пять утра, шестнадцатого марта, Ит проснулся от того, что его несмело тронули за плечо. Спали они сейчас следующим порядком — Берта в своей полукомнате, рядом, на диване — Рыжий с Итом, дальше, на кровати у окна — Фэб, и на диване у временной стены — Кир.

Ит проснулся сразу, сел. Рядом стояла Берта, глаза у неё были испуганными. На плечи она накинула старенький халат, который кто-то отдал, и сейчас она зябко куталась в этот халат, словно её знобило.

— Слушай, кажется, начинается, — произнесла она неуверенно. — Больно…

— Сейчас сниму, только Фэба спросить надо, — Ит встал. — Холодно?

— Не знаю. Да, наверное. Ит, там мои вещи стоят, надо взять с собой.

— Подожди, — попросил Ит. Стащил с кровати плед. — Давай-ка ты приляжешь пока, погреешься, а мы сейчас всё соберем, и поедем.

— Я уже собрала, они в шкафу, внизу. Синяя сумка.

Проснувшийся Фэб спешно одевался. Ит потряс Скрипача за плечо.

— Я уже встал, — произнес Скрипач, не открывая глаз. — Бертик, одну минуту.

Вчерашний день выдался тяжелым, рыжий сдавал две считки подряд, и рассчитывал, что сегодня отоспится. Вот и отоспался…

— Маленькая, ты как? — спросил Кир. Он уже тоже встал, и сейчас поспешно застилал кровать — привычка. — Не очень больно пока?

— Нет, — Берта осторожно улеглась на диван. — Так… как говорили, так и больно. Как положено.

— Давай я посмотрю, — предложил Фэб. — Кир, иди вниз и поймай машину.

— Может, не надо пока ехать? — испуганно спросила Берта. — Наверное, еще рано?

— Для обычного случая было бы рано, — подтвердил Фэб. — Но в твоем я рисковать не хочу. Пусть наблюдают с самого начала, так спокойнее будет. Очень больно? Снять?

— Да нет, пока что терпимо, — неуверенно ответила Берта. — Может, лучше не снимать?

— Для общей картины пока действительно лучше не снимать, но я всё-таки сниму, чтобы ты не устала раньше времени, — Фэб погладил Берту по голове. — На руку посмотри… ага, хорошо. Теперь давай одеваться, и пойдем потихонечку. Машина скоро подъедет, наверное.

***

Из-за поспешных сборов никто, конечно, не поел и даже кофе не выпил. Ит удивлялся — обычно спокойный и рассудительный Фэб вел себя совсем не так, как всегда. Он жутко нервничал, хотя и старался не подавать виду, он начал суетиться, он даже шикал на Скрипача и Кира, которые, как ему в тот момент казалось, делали что-то не то. Ита тоже стало неслабо потряхивать, и в результате экспедицией принялся руководить Кир, которого нервозность семьи стала потихоньку бесить.

Он вывел всех из квартиры, загнал в лифт, запер дверь, бегом спустился вниз, и зло шикнул на водителя, который начал возмущаться, где они там так долго ходят. Правда, к чести водителя сказать, когда он увидел бледненькую Берту с животом и Фэба с Итом, которые вели её чуть не под руки, он тут же сменил гнев на милость, и всю дорогу называл Берту «мамочкой», живот — «пузиком», а будущую дочку — «лялечкой», чем взбесил уже Берту. По счастью, дороги были свободными, и добрались минут за пятнадцать, поэтому Берта не успела высказать водителю то, что она думает про уменьшительно-ласкательные суффиксы, да еще и в мужском исполнении.

К шести утра они сдали Берту с вещами молодой женщине-рауф по имени Шанари, одной из ведущих врачей, и осели в приемном, на первом этаже — ждать. Через час к ним вышел другой врач, на этот раз мужчина, человек, и сказал, чтобы шли домой. Процесс, мол, не быстрый, и сидеть тут совершенно незачем.

— Мы знаем, — кивнул Ит. — Но мы волнуемся, понимаете?

— Мы знаем, что вы знаете, и понимаем, что вы волнуетесь, — врач улыбнулся. — В таких случаях все волнуются. Но сидеть тут действительно нет никакой необходимости. Мы вас вызовем.

— Сколько по срокам? — спросил Фэб с тревогой.

— Еще пять-шесть часов. Быстрее не получится, вы же понимаете, Фэб.

— Да, понимаю, — Фэб кивнул. — Но мы всё-таки еще немного посидим.

— Ну, посидите, — пожал плечами врач. — Вы ели утром что-нибудь?

— Нет, — мотнул головой Кир. — Было некогда. А что?

— Сходите, поешьте, — посоветовал врач. — Я сейчас распоряжение сброшу, чтобы вас в нашей столовой покормили.

— Ой, это было бы замечательно, спасибо большое, — с чувством произнес Скрипач, вставая. — Эта компания невротиков отобрала у меня чайник, и перекрыла газ. А я хочу кофе.

— Рыжий, не время было для кофе, — упрекнул Ит. — Ты идиот совсем?

— Ит, вот зачем нервничать? — врач повернулся к нему. — Вы и так тут постоянный клиент. В первую очередь в ваших интересах соблюдать режим и предписания. Вы же не хотите, чтобы к вечеру вас снова положили на сутки? И потом, судя по вашему досье, вы не один год проработали в «скорой» по второму уровню, и вы должны бы понимать, что у вашей жены роды в самом начале, и до результата еще далеко. Так к чему эта нервотрепка и гонка?

С этим врачом они общались уже давно, он тоже вел Берту. Звали его Огус Дерс, и не сказать, что Иту он нравился — слишком, на его взгляд, был рассудительный и педантичный. У Ильи этот Огус, пожалуй, и не удержался бы. Вышиб бы его Илья, в первый же месяц. Нет, врач замечательный, и Берте с ним легко, вот только… есть некие неуловимые вещи, которые трудно объяснить словами. Этот человек — не для боя. Домашний, семейный, какой угодно врач, но ни разу не военный.

И пожал плечами. Объяснять Огусу, что это жена, что она любимая, что страшно за неё и за дочку?.. Нет, спасибо. Обойдется.

— Идите, ешьте, — приказал Огус. — Потом подойдете, договоримся с вами о том, как будете отслеживать.

— Как там сейчас? — спросил Ит. Не выдержал всё-таки.

— Там сейчас всё хорошо. Берта отдыхает, просила передать, что всё в полном порядке.

— Ладно, пошли есть, — Фэб встал с лавочки. — Огус, мы подойдем через полчаса.

— Через час, — поморщился тот в ответ. — Простите, но бегать каждые полчаса я и сам не буду, и бригаде не позволю. Думаю, вам не надо объяснять, почему.

***

Через час к ним вышла Шанари, и стала обстоятельно рассказывать, что и как. Ит обрадовался, что вышли не Огус с Павликом — Шанари нравилась ему гораздо больше. Миниатюрная, светловолосая, смешливая, она была очень внимательной и относилась к пациентам и их родственникам не просто с казенным сочувствием, а с пониманием. Причем пониманием не формальным, а настоящим. Фэб как-то сказал, что это очень редкий вариант. Такие, как Шанари, никогда не выгорают. Никогда не превращаются в циников. Бесконечно редко оказываются втянуты в конфликты с пациентами. И практически никогда не теряют оптимизма. От одного присутствия такого врача становится легче, это и в самом деле божий дар.

— …Она похожа на Заразу, с поправкой на пол и возраст, — объяснял как-то Фэб. — Легкая рука. Даже жалко, что её не возьмут в первый уровень. Она бы справилась…

Согласно правилам Санкт-Рены женщин-врачей к работе «в поле» не допускали. Они работали в военных госпиталях, их было немало, но — только в больших. С защитой и крупными, от сотни врачей, составами.

— …Всё замечательно. Она поспала, а сейчас мы будем смотреть что-нибудь веселое, чтобы отвлечься. Выбираем. Показатели хорошие, обе ваши девочки молодцы. Боль мы немножко снимаем, но ощущения решили оставить. Берта сама попросила.

— А поговорить с ней можно? — с надеждой спросил Ит. — Буквально пару слов.

— Я думаю, можно. Коммуникаторы же у вас есть? Я сейчас вернусь, и… О, точно! — Шанари воровато оглянулась на дверь. — Посидите тут еще полчасика, хорошо? Ваши коммуникаторы только голосовые, а у меня возникла идея получше.

— Какая? — с интересом спросил Скрипач.

— Терпение, — понизив голос, сказала Шанари. — Вы же любите сюрпризы?

— Это смотря какие, — с опаской произнес Ит.

— Хорошие, — заверила Шанари. — Всё, ждите.

Вернулась она не через полчаса, а почти через час, и принесла с собой… налобник, точно такой же, какими они пользовались в «Вереске».

— Это чей? — удивленно спросил Кир.

— А есть разница, чей? — удивилась Шанари.

— У него вообще-то личные настройки, — напомнил Скрипач.

— А у меня вообще-то руки выросли не оттуда же, откуда ноги, — хихикнула она. — Подумаешь мне, настройки.

— Какой агент пропадает, — заметил Скрипач.

— Да ну, — отмахнулась она. — Шпионить на официальную? Фу. Я лучше кого-нибудь вылечу. Ладно, мне пора. Мы собирались посмотреть «Приключения Алексы и Вадды», послушать Эдит Пиаф, и поговорить о всяких девочковых секретах. А потом будем потихонечку рожать.

— «Приключения Алексы и Вадды»? — растерянно переспросил Ит.

— Да, — беспечно ответила Шанари. — Они очень веселые. Я обоих своих сыновей рожала именно под «Приключения Алексы и Вадды». Мальчики, поймите, у вашей жены сегодня праздник. И не надо делать из этого праздника невротическую трагедию. Особенно это касается вас, Ит. Вы хотя бы позавтракали?

— Нет, — честно ответил Ит, который есть так и не смог. — Лхус выпил.

— Хм. Тогда так. Идите, ешьте, а через полчасика мы с вами свяжемся. Ит, ну правда, — попросила Шанари. — Вы хотите Берту лишний раз огорчить? По-моему, вы и так её огорчали за последний год столько, что уже должно быть стыдно. Ей сейчас переживаний и так хватает. Давайте вы не будете добавлять?

***

Для разговора решили выйти в парк, чтобы лишний раз не светиться с чужим налобником — и угадали. Конечно, налобник Шанари свистнула у кого-то, кто сейчас был не в смене, и еще сутки этому кому-то не понадобится. Конечно, она его вернет на место так, что владелец и не догадается ни о чем. Но не хотелось подводить, не хотелось что-то испортить.

У Берты всё и вправду было хорошо. Она выглядела повеселевшей и совершенно успокоилась, от утренней бледности и нервов не осталось и следа. Шанари объяснила, что говорить можно спокойно — она сумела убедить «дядей», что с налобником всем будет лучше, чем без налобника. Берту эта шпионская история, кажется, развеселила — по её словам, «в этой семье никогда и ничего не было, как у людей, но именно это-то и есть самое интересное». Связываться решили по мере необходимости, тогда, когда Берта будет чувствовать, что это возможно. Единственное, что у Берты не получилось — это загнать всех страдальцев домой, отдыхать. Да и вообще, страдальцы, надо отдать им должное, в этот день поставили интересы семьи гораздо выше, чем интересы и науки, и научного руководителя.

— Фэб, вы в институт позвонили? — спросила Берта уже под конец разговора.

— Ой, — Фэб прикусил губу. — Я не звонил. Кир, ты звонил?

— Нет, конечно, — недоуменно ответил тот. — А когда бы я мог…

— Когда машину ходил вызывать, — напомнил Скрипач.

— Ты офонарел? Шесть утра было, — Кир покрутил пальцем у виска. — Какой институт в шесть утра?

— Меня можно не спрашивать, потому что я никуда не звонил, — вклинился в разговор Ит.

— А я тебя и не спрашиваю, — хмыкнула Берта. — Сама догадалась. Ты ел?

— Да, — честно ответил Ит.

— И что ты ел?

— Кашу, бутерброд с сыром, и печенье, — отрапортовал Ит. — И лхус. И даже съел ягоды из него.

— Не врёт? — нахмурилась Берта.

— Не врёт, — подтвердил Скрипач.

— Тогда ладно. Фэб, сделай умное лицо и позвони Томанову, — попросила Берта. — Только не надо ему со скорбным видом сообщать подробности.

— А с каким видом нужно их сообщать? — прищурился Фэб.

— С воодушевленным, — подсказала откуда-то сбоку Шанари. — Вообще, начальству сообщать о том, что сегодня тебя на работе не будет, надо только с воодушевленным видом.

— Это почему? — с интересом спросил Скрипач.

— А потому что нытиков никто не любит. Ну и завтра вы, видимо, тоже на работу не придете. Так что договоритесь на послезавтра. Чтобы уже наверняка.

— Ладно, будет сделано, — кивнул Фэб. — Шанари, сколько еще примерно?

— Не раньше, чем мы досмотрим вторую часть «Приключений Алексы и Вадды», — заверила врач. — Всё, мальчики. До связи.

***

Конечно, домой они не пошли. Весь этот бесконечный день они или сидели в приемном, или шатались по территории. А день выдался просто замечательным. Тёплым, солнечным, с огромным весенним небом над просыпающимся после долгой и темной зимы городом. Земля подсыхала после январских и февральских дождей, деревья тянули к небу ставшие упругими ветки — в апреле уже появится первая робкая листва, и начнется настоящая тёплая весна. Которая скоро перейдет в лето, долгое и жаркое лето Терры-ноль…

Шанари вызвала их в четыре часа по полудню. Коротко сказала, что «всё началось, свяжемся уже после», и отключилась.

Следующие два часа Скрипач потом назвал «коллективным забегом по потолку», потому что сидеть спокойно не мог в результате никто, даже Кир, старавшийся до последнего сохранять невозмутимость, которая, увы, оставила его после слова «началось».

«Бегали» они в результате в парке, причем в буквальном смысле этого слова. Сидеть подолгу не получалось, Ит то и дело вскакивал и принимался, по словам Скрипача, нарезать круги — он мотался по дорожке перед корпусом взад-вперед, впрочем, далеко от Фэба, которому поручили налобник, он не отходил. Как только садился Ит, вставал Скрипач, и тоже принимался ходить. Кир и Фэб продержались дольше всех, целых двадцать минут, но потом Фэб не выдержал, и они, отдав налобник присевшему передохнуть Иту, отправились «пройтись» уже вдвоем.

В шесть часов Шанари вызвала их снова. Правда, только по голосовой связи.

— Поздравляю, — сказала она. — Десять минут назад у вас родилась дочка, вес килограмм девятьсот пятьдесят грамм. Показатели восемьдесят шесть из ста по Ришеру. Мы с вами через часик свяжемся, только очень прошу, не надо постоянно ходить мимо окна, а то Огус уже ворчит.

***

— Так, ты посиди тихонечко, а я водички принесу, — попросил Скрипач. — Фэб, ну посиди, а? Чего ты трясешься-то?

— Не знаю, — у Фэба действительно тряслись руки. И сильно. — Я… испугался, кажется…

— Ну хочешь, я тебе сигарету найду? — предложил Кир. — Сейчас сбегаю на улицу и стрельну у кого-нибудь.

— Ит, ты как? — спросил Скрипач.

— Я-то нормально, — Ит присел рядом с Фэбом, с тревогой заглянул тому в глаза. — Скъ`хара, ты чего?

— Ничего… меня просто, кажется, догнала ситуация, — Фэб прикрыл глаза. — Кир, а правда, найди сигарету. Должно помочь.

— И мне, — тут же сказал Скрипач.

— И мне, — добавил Ит.

— И водки ноль семь, да? — ехидно спросил Кир. — Ит, ничего больше не надо? Ты не стесняйся, ты только скажи.

— Кир, не ерничай, — попросил Ит. — Не будет со мной ничего от одной сигареты.

— Небулайзер взял? — спросил Кир. Ит кивнул. — Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка. Солнце, принеси этому одуревшему воды, а я пока на улицу смотаюсь.

Вернулся Кир минут через пятнадцать. С собой он принес пачку безобразно дорогой «Герцеговины флор» и подозрительно позвякивающий рюкзак. На вопрос Фэба, не водка ли там случайно, Кир смерил его презрительным взглядом, и сообщил, что нет, не водка, а самое дешевое белое сухое, которое удалось взять без очереди. Скрипач спросил, много ли там, в рюкзаке, белого сухого. Услышав про шесть бутылок, он хмыкнул, и заметил, что можно было бы взять и восемь, чего уж мелочиться.

Ит всё это время просидел на лавочке рядом с Фэбом — впервые за долгое время он за Фэба всерьез испугался. И полностью осознал, насколько для Фэба важно то, что происходило. Чтобы Фэб, всегда сдержанный, рассудительный, серьезный — и так психовал? До дрожи в руках?..

«Интересно, меня догонит или нет? — думал Ит. — А если догонит, то когда и как? Вообще, по-моему, до меня еще не дошло. Я… я еще не сообразил».

Через час их снова вызвала Шанари — на этот раз уже по нормальной связи, с картинкой. К этому моменту они уже покурили (у Ита, правда, Кир половину сигареты отобрал, заявив, что с него довольно), и немножко успокоились. По крайней мере, общаться уже могли.

— Так, мальчики, две минуты, — предупредила Шанари. — Берта, покажи сокровище. Ну, знакомьтесь. Дарья Федоровна Ольшанская-Соградо. Её, правда, не очень видно, потому что мама прячет… Берта, чуть-чуть в сторонку. Ага, умница. Посмотрели?

Ответом был молчаливый кивок. Шанари не выдержала и рассмеялась. Вслед за ней — рассмеялась и Берта.

— Маленькая, больно было? — спросил Ит. Спросил то, что первое пришло в голову. То, что приходит первым, всегда правда, и всегда волнует больше всего.

— Совсем не больно, — Берта улыбнулась. — Я даже не думала, что это возможно… Шанари, извини, я теряюсь немного… Так. Еще полминуты. Кир, в диване, который твой, в ящике для белья — сюрприз. Это вам. От меня. Но только чтобы без фанатизма, хорошо?

— Какой сюрприз? — не понял Кир.

— Домой придете, увидите, — пообещала Берта. — Господи, я даже не думала… она такая хорошенькая… теплая… и у неё волосы пушистые… как у зайчика…

— А глаза какого цвета? — спросил Фэб.

— Зеленые, твои, — Берта всё еще улыбалась. — Ребята, я… я почему-то такая счастливая… и устала… я устала, как ездовая собака. Давайте мы завтра уже свяжемся, ладно?

— Ладно, — кивнул Ит. Улыбнулся. — Ты сама вызывай, хорошо? Шанари, налобник можно до завтра оставить?

— Нужно, — кивнула Шанари. — Идите домой. Доброй вам ночи.

— И вам. И спасибо, — Фэб встал. — Шанари, огромное вам спасибо!

— Всегда рада помочь, — улыбнулась врач. — У вас чудесная девочка. И очень хорошая семья. Всё, до завтра.

***

Часам к десяти вечера в доме на Котельнической набережной, в квартире на двадцать первом этаже, можно было наблюдать феерическую картину, равной которой, по словам Скрипача, не существовало во всей вселенной.

Этой картиной был весьма и весьма пьяный Фэб.

Сначала, конечно, они обнаружили Бертин сюрприз — в диване были припрятаны две бутылки шампанского, при котором имелась записка следующего содержания: «Если всё сложится удачно, вы это выпьете. Надеюсь, что вы сейчас это читаете — если читаете, то всё точно удачно. И вы имеете полное моральное право выпить за Дашино и моё здоровье. Ит, отдельным порядком тебе — ц.у. В других обстоятельствах я бы сказала «два бокала, и не больше», но бокалов у нас нет, поэтому я говорю — одна кружка, и не больше. Та кружка, которая с земляникой. Да, маленькая. Да, я та еще стерва, ты меня знаешь. Хотя ладно, пей сколько хочешь. Родные мои, спасибо вам большое — за то, что вы все у меня есть, и за то, что вы все такие замечательные. Люблю, обнимаю, целую. Берта».

— Ценное указание понял, счастливый отец? — ехидно поинтересовался Скрипач. — Одна кружка, которая с земляничинами. По сути это не кружка, это наперсток. Но я бы тебе и наперстка не налил, если честно.

— Там есть отмена, — напомнил Ит.

— Ай, хрен с тобой. Делай, чего хочешь…

— Да успокойся ты, я не собираюсь напиваться, — отмахнулся Ит. — Завтра нам предстоит большой забег по городу, как ты понимаешь. Ничего же нет!

— Твоя правда. Фэб, деньги выдашь?

— Выдам, конечно, — откликнулся Фэб с кухни. — Можно даже прямо сейчас. Кир, у нас, кажется, была ветчина в банках. Где она?

— Там же, где и горошек, в прихожей. Ребят, горошку откроем зеленого? Жрать хочется, сил нет, — Кир вышел в прихожую, и принялся переставлять коробки с консервами. Коробок было много: не так давно снова заезжали Илья с Дославом, и привезли еды. — На сегодня режим экономии идет к чертовой матери. Гулять, так гулять! Согласны?

— Согласны, — ответил Ит, который тоже внезапно ощутил, что проголодался. — Кирушка, а там случайно не осталось кураги или чего-нибудь другого вкусного?

— Осталось, но мало, — с сожалением ответил Кир. — Прибережем для Берты. Ей сейчас нужнее.

— Согласен, — Ит кивнул. — Помочь?

— Колбасу порежь. Банки помыть надо, они пыльные, — констатировал Кир. — Но это я уже сам, всё равно руки испачкал. Солнце, что это у тебя там такое вкусное?

— Тосты сейчас будут, — отрапортовал Скрипач.

По квартире уже плыл запах — чудесный запах поджаренного хлеба.

— А с чем? — хищно поинтересовался Кир.

— Пока ни с чем, но можно с ветчиной… Фэб, ты чего делаешь? — голос Скрипача стал удивленным. — Поставь, мы еще не начали.

— Да я немного…

Ит прошел в кухню, и застал следующую картину. Кир прилежно отмывал пропыленные банки, Скрипач обжаривал на чугунной сковородке уже третью порцию хлеба, а Фэб сидел за столом и меланхолично… пил вино. В бутылке, стоящей перед ним, осталось меньше половины.

— Скъ`хара, ты нас-то подожди, — усмехнулся Ит.

— Да ничего, там еще пять бутылок. А с шампанским все семь.

— Ну, как знаешь, — с сомнением в голосе произнес Ит. Вытащил из крионика колбасу, взял с подоконника доску, и принялся нарезать. Колбаса была так себе, дешевая. Но, в принципе, можно обжарить. Интересно, а печенье есть? «Сибаритствуешь, — упрекнул себя Ит. — Вино, печенье… И дочка. Такая замечательная дочка. С черными волосами и зелеными глазками. Даша. Зайчик. Такому идиоту, как я, и столько счастья сразу. Нет, пожалуй, всё-таки выпью. Немного. Потому что завтра будем бегать с утра до вечера, ведь столько всего нужно».

Фэб отпил еще один хороший глоток, оставил бутылку в сторону. Принялся рыться в карманах.

— Если ты хочешь найти «Герцеговину», то она в моей ветровке, — подсказал Кир. — И вали на балкон. Нечего прокуривать кухню.

— Да, генерал, конечно, генерал, — хмыкнул Фэб и ушел в прихожую.

Ит дорезал колбасу, сложил её в миску, и отдал Скрипачу.

— Иди его проверь, — посоветовал Скрипач. — Фэбище, кажется, с катушек слетел.

— Есть немного, — подтвердил Ит. — Это он от радости.

— Ну да, явно не с горя, — подтвердил Скрипач. — Иди, иди. И тащи его обратно. Как раз колбаса дожарится.

…Фэб стоял на балконе, курил, и смотрел на ночной весенний город. Курил он неумело, неглубоко затягиваясь, и сигарету держал странно — огоньком в ладонь. Видимо, чтобы не мешал ветер. Ит прикрыл балконную дверь, чтобы дым не тянуло в квартиру, и подошел к нему.

— Никогда не умел курить, — усмехнулся вдруг Фэб. — Всегда боялся этого. Даже на заданиях требовал, чтобы мне не давали роли… в которых курить придется. Бред, да? Не так это и страшно.

— Но и не полезно, — справедливо заметил Ит.

— А что вообще в этом мире полезно? — Фэб снова усмехнулся каким-то своим мыслям. — Гнать такие проекты, как мы гоним — полезно? Кому? Нам? В тюрьме сидеть полезно? Ит, это всё фигня. Полная. И я не собираюсь вводить это, — он кивнул догорающей сигарете, — в систему. Но иногда можно. Вот как сейчас. Ты будешь?

— А тебе не слишком много две подряд?

— Нормально, я же не затягиваюсь, как ты… Чудо, я такой счастливый, — Фэб прикрыл глаза. — Иди сюда. Хочется рядом постоять немножко… Ит, я просто до неприличия счастливый.

«И я тоже, — подумал Ит. — Я тоже».

— Я всю жизнь этого хотел. Именно этого. Чтобы вот так… честно… по-настоящему… — Фэб закашлялся.

— А раньше было — не по настоящему? — удивился Ит.

— По-настоящему, но иначе. Ит… прости, но я-то как раз знал, что Фэб-младший был не от меня и не от вас. Это вы не знали.

— Знал? — оторопело спросил Ит. Фэб кивнул.

— Да, знал. Мне было всё равно. Родители — это не всегда те, кто сделал ребенка. Это не биология, это больше. Я знал, потому что я проверил. Но вам ничего говорить не стал, конечно.

— А Маден?..

— С Маден всё было честно, но я-то её так и не увидел тогда. Если ты не забыл, я умер.

— Фэб, не надо, — попросил Ит. Попросил — и понял, что бесполезно просить. Пусть выговорится. Этот весенний прозрачный вечер, эти огни внизу, этот город, эта подступающая ночь и это небо — они требовали сейчас правды, какой бы она ни была. Ит почувствовал, что у него щемит сердце — от этой пронзительности, от момента… от всего. Он подошел к Фэбу, прислонился плечом к его плечу — и тот тут же обнял его, укрывая от ветра. Ит прикрыл глаза…

— Она прятала Фэба-младшего, понимаешь? Я его увидел только в полгода. А Маден…

— Не напоминай, — попросил Ит.

— Хорошо, не буду. Сейчас… Ит, сейчас — сбылось то, о чем я мечтал всю свою жизнь, но даже не говорил, что мечтаю. Чудо, спасибо тебе… — Фэб вздохнул. — Спасибо.

— За что?

Иту очень хотелось услышать ответ.

— За то, что тогда ты не прогнал меня… за то, что сдался, когда пришла Берта… за то, что ты нас любишь…

— Ну как тебя можно не любить-то? — удивился Ит. — Смешной ты, ей богу. Я бы, кстати, повторил.

— Как тогда?

— Для «не как тогда» я еще не в форме, — самокритично признался Ит. — Но ты не думай, мне как тогда понравилось. Очень.

— Правда?

— Правда, — Ит, который о таких вещах даже наедине говорить не любил, задумался. — Я тебе когда-нибудь врал?

Фэб рассмеялся.

— Пойдем, — приказал он. — Колбаса, небось, уже остыла. А я есть хочу.

Ит облегченно вздохнул.

— Я тоже хочу. Вина и печенья.

— И колбасы.

— Ну, можно и колбасы…

***

Сначала выпили шампанского — как и было обещано, за здоровье и с Днем рождения. Потом еще выпили, и шампанское как-то очень быстро кончилось. По мнению Скрипача, это постарались Фэб и Кир. Потом выпили белого, и сошлись на том, что неплохо, но немного кисловато. Белое закусывали кто чем, и ветчина, хлеб, колбаса, печенье, и горошек тоже почему-то кончились почти сразу. На четвертой бутылке белого Кир заявил, что так дело не пойдет, и велел подождать, а он скоро вернется. Выудив из денег, выданных два часа назад Фэбом полтинник, он исчез на полчаса, и вернулся, к несказанному удивлению всех, с полным рюкзаком всего подряд. Еще восемь бутылок вина, на этот раз портвейна «Три семерки», три батона белого хлеба, целый батон «докторской» колбасы, банка импортных маринованных огурцов, килограмм печенья, почему-то ломанного, и — венец всему — банка красной икры.

— Очешуеть, — покачал головой Фэб, разглядывая выложенные на стол покупки. — Кир, колись. Где и как?! Да еще и в десять вечера!

— Кто работает на почте, тот знает всех сторожей в районе, — снисходительно объяснил Кир. — А сторожа имеют обычно телефоны кладовщиков и всяких замов. Заход к дяде Пете, звонок от дяди Пети дяде Васе, и мы с дядей Васей сговариваемся на сорок семь рублей. А трёшку забирает дядя Петя. И все довольны. Ну чего, мужики? По топорам?

— По топорам, — решительно согласился Скрипач. — Господи, народ, хорошо-то как!.. Ну как всё хорошо, а? Бертик молодец какая… Ит, а волосы у Дашки ну совсем как тебя.

— Не-а, — покачал головой Ит. — Фэбовские у неё и глаза, и волосы. А завиток на лбу — Бертин. Заметил?

— Заметил… так интересно! — Скрипач отхлебнул портвейна. — Они такие прикольные, когда маленькие. Помнишь, какая Мади в детстве была?

— Цунами это было, — засмеялся Ит. — Самостоятельное. Лет с двух — так и совсем самостоятельное. Она нас с двух лет воспитывала, Фэб. И легли не вовремя, и каши не поели с ней вместе утром, и дверь в подвал со снарягой не закрыли, а к ней друзья приехали с мамами, вдруг зайдут и поранятся… Но в то же время… Она с самого начала очень старалась любить мать, но… у неё не получалось. Она словно бы видела, что мать её не любит. И это… по-моему, это идет за ней до сих пор. Мне она передала, что у Даши будет хорошая мама, не такая, как была у неё самой.

— А я до сих пор вину перед ней чувствую, — понурился Скрипач. — За Орбели. За всё это дерьмо. Хорошо, что у Даши такого дерьма не предвидится.

— Это не то слово, хорошо. Эй, Фэб, куда?

— Да я немного.

— А можно немного — не из горла? — поинтересовался Скрипач, отбирая у Фэба бутылку. Тот возмущенно воззрился на Скрипача, попытавшегося отобрать бутылку обратно, но промахнувшегося. В результате бутылку перехватил Кир.

— Так, по-моему, кого-то развезло от топоров, — констатировал Скрипач. — Фэб, переложи чаем. Топоры, они коварные.

— Ит, правда, чай поставь, — попросил Кир. — Фэб, ну куда, блин?!

Фэб выудил из рюкзака еще одну бутылку, ударом ладони по донышку выбил пробку, и, прежде чем Кир успел схватить и её, отпил из бутылки добрую треть.

— Придурок, — констатировал Кир. — Ребят, там у нас зонд остался, если что?

— Если что, и так промоем, — отмахнулся Скрипач.

— Нет, никто не понимает… — Фэб снова подхватил бутылку и отпил из горлышка. — Я и сам… не того… не понимаю…

— Чего ты не понимаешь? — безнадежно спросил Ит.

— Не понимаю… сколько должно произойти плохого, чтобы случилось хоть что-то хорошее, а? — жалобно спросил Фэб. — Ведь столько всего плохого… зато теперь…

— Всё хорошо теперь, — Ит поставил перед Фэбом чашку с чаем. — Скъ`хара, тебе столько пить нельзя. Не бери с меня пример, пожалуйста. Это был очень плохой пример.

— Да я и не того… не буду… — Фэб ухмыльнулся. — Уж больно заразительный пример… глупость какая, да?

— Да, — решительно кивнул Скрипач. — Полная глупость. Давайте-ка все по чаю, а? Вы не против?

— Все за, — Кир зевнул. — И правда, очень хорошо. Ну просто очень хорошо.

…Сидели долго, спать побрели после двух ночи. Фэб заснул почти сразу, Кир повозился немножко на кухне, но минут через пять вернулся обратно, и заявил, что убираться все будут завтра, а на сегодня хватит. Скрипач заснул буквально через минуту после того, как лёг — видимо, его тоже слегка догнали коварные топоры.

А Ит еще долго лежал и думал, что тут, совсем недалеко, в самом сердце города, спит сейчас крошечная девочка с зелеными глазами и черными пушистыми волосиками. Что их было пятеро, а стало — шестеро. «Как зайчик, — подумалось ему. — Зайчик… Даша…»

На этой мысли он, наконец, уснул. Позже всех.

***

Забирали Берту с Дашей через пять дней. Эти пять дней прошли в суматохе и неразберихе. Столько всего нужно было сделать! И выкупить кроватку с матрасиком, и навестить спекулянтов, приторговывающих подходящими вещами, и смотаться в Домодедово, за «посылкой» от Санкт-Рены, и забрать на терминале коляску, которую передал из Питера Ри… По словам Кира, они носились «как бешеные собаки», возвращаясь домой только к вечеру.

— Хорошо, что нас много, — констатировал Скрипач в последний день. — Не представляю, как в одиночку можно такое успеть. С ума сойдешь.

— Верно подмечено, — соглашался Кир. — В одно лицо это осуществить нереально. Но официалка — уроды!.. Фантастические уроды! Пробу негде ставить.

Его возмущение относилось, конечно, к «посылке».

Даша по праву рождения имела двойное гражданство — Терры-ноль и Санкт-Рены. Ребенок, который рожден с гражданством Санкт-Рены, автоматом получал всё, что этому ребенку положено. Искусственное вскармливание, как в данном случае? Никаких проблем. До двух лет ребенка полностью обеспечивают нужным питанием за счет конклава. Развивающие игрушки и программы? До десяти лет родители будут получать для ребенка всё необходимое для занятий и подробный инструктаж. Лекарства и средства гигиены? До восемнадцати лет всё бесплатно, и, разумеется, лечить ребенка по этой программе можно где угодно, лишь бы был подходящий врач, имеющий нужную специализацию.

В «посылке», которую конклав передавал для Даши, было всё, что положено новой гражданке этого конклава. Детские смеси на два месяца — залил теплой водичкой, и корми. Подгузники. Кремы и мази, которые могут пригодится. Вещи. Белье, причем седьмого уровня. Развивающие игрушки. И многое другое.

И тут в дело вмешалась официальная. В результате «посылку» урезали примерно на треть.

Смеси — пожалуйста. А вот комплекс для разогревания и хранения — нельзя. Он не внесен в пакт, это запрещенное к ввозу оборудование. Игрушки? Можно только часть, все технические нельзя тоже. Подгузники — пожалуйста, а простынки — нет. И так далее…

Кир, который ездил за «посылкой», ругался с официалами до хрипоты, но так и не смог ничего добиться. Он видел: над ним откровенно измываются. И понял — оспорить этот идиотизм они сумеют, но явно не сейчас.

В результате он забрал то, что отдали, составил заявление для представителя конклава, с подробным перечнем того, что забрать не разрешили; потом потребовал от официала, который выдавал «посылку» завизировать список того, что попало под запрет, и только после этого уехал, наконец. Весь хабар, который он вёз, едва уместился в здоровенный рюкзак и три объемистые сумки. «Посылка» и впрямь была хороша. Более чем хороша.

Вечерами они вчетвером драили квартиру. До зеркального блеска. Конечно, такая стерильная чистота на самом деле не требовалась (всем детям без исключения ставили на первые три года жизни ограниченную биологичку), но драить квартиру почему-то было приятно. Сложно сказать, почему. Приятно, и всё тут. Обычай, видимо. Просто хороший обычай.

…За Бертой и Дашей поехали утром. Фэб заказал машину, Ит со Скрипачом успели смотаться за цветами (во сколько обошелся букет, они не признались даже Фэбу), а Кир в это время завершал последние приготовления — забрал у соседей по подъезду детскую ванночку и целый пакет вязанных вещей.

В десять утра они уже стояли у корпуса, и ждали, когда Шанари приведет Берту с дочкой. Ит шепотом признался Фэбу, что его, кажется, опять потряхивает, на что Фэб ответил, что он не одинок. Кир и Скрипач старались держаться потверже, но получалось не очень — Скрипач то и дело вставал на цыпочки, чтобы посмотреть, по его словам, «чего там и как».

Минут десять прошло в томительном ожидании, и, наконец, в дверях появилась Берта, рядом с которой шла улыбающаяся Шанари. Берта держала в руках объемный белый конверт, и лицо у неё было сосредоточенное и взволнованное.

— …Ну что ты боишься? Не уронишь, не бойся, — со смехом говорила Шанари. — Эй, семейство! Что вы там делаете? Идите сюда!..

Через несколько секунд все стояли вокруг Берты, которая пыталась откинуть с конверта верхнюю часть, чтобы показать дочь. На помощь пришла Шанари, и после этого все долгую, какую-то бесконечную минуту смотрели на Дашу.

— Ой, какая она маленькая… — с тихим восторгом произнес Кир. — Бертик… а, Бертик…

— Мы тоже такую хотим… — шепотом закончил за него Скрипач.

— Дай подержать, — попросил Ит.

— Не урони только.

— Я осторожно.

— Берточка… — снова начал Скрипач, и тут Шанари не выдержала и расхохоталась.

— Берта, я тебе объясняла, почему у рауф женщины в семье всегда главные? — спросила она, отсмеявшись. — Ну что? Придешь за еще одной девочкой через год?

— Приду, — кивнула Берта. — Но только чтобы к тебе, Шани. Будем с тобой снова «Приключения» смотреть.

Женщины улыбнулись друг другу, Шанари незаметно подмигнула.

— Обязательно, — пообещала она.

— Фэб, ты чего молчишь? — спросил Ит. Он держал на руках конверт, и смотрел на Дашу, не отрываясь.

— Я… оторопел, наверное, — шепотом ответил Фэб. — Ит, можно?

— Бертик, можно? — спросил Ит.

— Можно, — подтвердила та. Фэб взял конверт и бережно прижал к себе. Больше минуты он стоял совершенно неподвижно, глядя на спящую крошечную девочку, а затем столь же бережно отдал конверт обратно Берте.

— Ну как? — спросила та с тревогой.

— Самая лучшая девочка на свете, — серьезно произнес Фэб.

— Ребят, идемте, машина ждёт, — вернул всех с небес на землю Скрипач. — Дома будем любоваться. Я, между прочим, тоже хочу того… на ручках подержать. Но если мы все сейчас будем держать Дашу, по очереди, мы домой не доедем.

***

Через неделю после появления Даши в квартире на Котельнической набережной Берта поняла, о чем говорила Шанари, и что это такое — быть по-настоящему главной в доме рауф. Быть женщиной-мамой. Нет, она и раньше не была обделена заботой, но сейчас этой заботы стало столько, что Берта порой даже терялась.

Ей ничего не разрешали делать. Она не готовила, не убирала, не стирала. Все робкие попытки принять участие в работе по хозяйству пресекались тут же. Если ей хотелось выйти в магазин, например, её отпускали, но уже через двадцать минут кто-нибудь, не взирая на жесткий запрет Томанова это делать, вызывал её через коммуникатор, и спрашивал, всё ли хорошо. По ночам она спала сном праведницы, потому что заботу о Даше брали на себя Ит и Скрипач; причем Ит в буквальном смысле летел на каждый писк или чих, и тут же устранял причину — за первую неделю Даша ни разу не заплакала.

При этом хозяйство было просто в идеальном состоянии, не смотря на то, что Кир, Фэб, и Скрипач каждый день ходили в институт на работу. Кто-нибудь из них обязательно забегал домой днём, во время обеденного перерыва, и приносил что-то из продуктов, купленных по дороге. Ит днём занимался всем подряд — от уборки, до приготовления еды. Готовил он, конечно, не очень, но, по мнению Берты, и простых вещей типа супа, макарон, или гречки, им вполне хватало.

Даша оказалась ребенком просто замечательным. С первых же дней установился негласный порядок — за ребенком смотрим по очереди, даем друг другу выспаться. Ит, разумеется, этот порядок не соблюдал, но, к чести Даши сказать, девочка не давала ему особенных поводов вскакивать по десять раз среди ночи. Она вообще оказалась совершенно не скандальной и не капризной. Единственное, что они все заметили практически сразу, так это то, что Даша реагирует на их эмоции. Если кто-то рядом с ней хмурился, она начинала хмуриться тоже. Если радовался — радовалась следом. И улыбаться она начала значительно раньше, чем было положено по всем канонам и правилам — к месяцу Даша уже улыбалась вовсю.

— По-моему, это рано, — волновалась Берта. — Везде же написано, что месяца в два или в три. А заяц вот так…

Книг она прочла уйму, и продолжала читать их дальше. Все подряд. И местные, изданные на Терре-ноль, и те, что были в «посылке». Конечно, там были не совсем книги, в большей степени достаточно простые пособия, но и их Берта изучала самым тщательнейшим образом.

Гулять начали в месяц — Фэбу то не нравилась погода, то казалось, что одежда всё-таки не подходящая. Наконец Берта не выдержала и заявила, что выгуливать дочку на балконе ей уже надоело, и что пора бы им отправляться «в путешествие». Первый выход обставили едва ли не торжественно — отправились все вместе, и целых полчаса ходили по улице вокруг высотки, прикидывая будущие маршруты.

…Как-то так сразу сложилось, что Дашу стали называть зайчиком или зайцем, под настроение. Начал этот «зайцевый беспредел», конечно, Ит, а остальные подхватили. По мнению Берты, дочка и впрямь была как зайчик с пасхальной картинки — большеглазая, с пушистыми волосиками, и совершенно очаровательная. Почти месяц Берта к ней привыкала — она всё никак не могла, кажется, поверить, что вот это чудесное существо появилось в её жизни, и что она, оказывается, с каждым днём и часом любит это существо всё больше и больше. По ночам, когда все спали, Берта иногда забирала Дашу из кроватки, укладывала рядом с собой, и они по часу, а то и больше, наслаждались обществом друг друга — Берта с тихим восторгом гладила крошечные пальчики, проводила ладонью по пушистым волосам, и смотрела, смотрела, смотрела… и всё никак не могла насмотреться. А Даша, пообщавшись с мамой минут пятнадцать, засыпала у той на руках. Потом, много лет спустя, Берта как-то призналась, что эти минуты, когда совсем еще крошечная дочка спала, прижавшись к ней, были для неё самой высшей точкой испытанной за всю жизнь любви.

Ит и Фэб, как выяснилось, чувствовали то же самое — и почти каждый день Берта ощущала их благодарность. Нет, это были не слова, но благодарность присутствовала во всём. От утреннего поцелуя и чашки какао, которое приносил ей Фэб прямо в постель, до свежего белья каждый день и коробочек её любимого рахат-лукума, которые невесть где умудрялся доставать Ит. Благодарность была в жестах, в движении, и в мире, которого Берте так хотелось в эти дни…

Скрипач и Кир не отставали, но всё чаще и чаще Берта видела в глазах у Скрипача умоляющее робкое выражение. У Кира, впрочем, тоже. И когда к ним домой в очередной раз пришла Шанари, Берта попросила её в следующий раз взять аппаратуру — проверить, можно уже или пока что рано. Шанари велела подождать до начала мая, и успокоила Ита, объяснив, что для Санкт-Рены такая ситуация как раз очень распространенная. Многие рожают двоих детей с интервалом в год, или даже чуть меньше. Троих подряд, конечно, не рожает никто. А вот двоих в самый раз.

— Очень правильное решение, — похвалила она. — Во-первых, у вас будет шаг всего лишь в год по возрасту согласия. Если куда-то соберетесь, то уже через восемь лет вы становитесь выездными.

Возраст согласия ребенка — семь лет — по законам Санкт-Рены делал родителей «домашними». То есть в пределах мира дозволялось перемещаться, как заблагорассудится, а вот покидать сам мир нельзя. Конечно, такие вещи, как экстренная эвакуация, были предусмотрены, но если всё нормально, то до семи лет полагалось жить там, где родился ребенок.

Потому что у ребенка должен быть дом, должен быть мир, который он будет помнить самым первым.

— Мы вроде бы пока что никуда не собирались, — возразил Ит.

— Это пока, — пожала плечами Шанари. — В жизни всякое бывает. Во-вторых, у Даши не будет такой ревности к сестре, какой она бывает, когда интервал между детьми большой. В год появление второго ребенка первым переносится легче.

Берта кивнула.

— Да, ревности нам бы не хотелось, — согласилась она.

— Вот именно. В-третьих, Берта сейчас неплохо подготовлена, потому что этот срок мы работали с большим усердием, и сумели накопить неплохой потенциал. Вторая беременность даст нам право поднять этот потенциал еще выше. И — она снова даст тебе, Бертик, положение избранной. В вашей ситуации это неплохо, согласись.

— А еще, это уже в-четвертых, надо пользоваться моментом, пока затишье, — Ит задумался. — Пока есть время. Я очень боюсь, что потом этого времени не будет. Сейчас… я еще болею, поэтому я относительно свободен, и…

— Да, да, да, всё именно так, — покивала Шанари. — Между прочим, я знала, что нечто похожее и получится. Еще тогда, когда мы с тобой шутили про это, помнишь? — спросила она Берту. Та улыбнулась в ответ.

— Было дело.

— Про что шутили? — не понял Ит.

— Про то, что Берта придет к нам через год за второй дочкой.

— Так вы вроде бы при нас шутили, — вспомнил Ит.

— При вас именно что шутили, а вот раньше — поговорили почти серьезно. Мы очень хорошо сошлись, Ит. Я бы хотела провести и вторую беременность тоже. И принять девочку. Мужчины отдали мне роль, и у меня теперь приоритет по этому делу.

Ит восхищенно присвистнул.

— Ничего себе, — заметил он, с уважением посмотрев на Шанари. — А вот это уже сильно. И неожиданно. Павлик ведь выше по статусу.

— Был, — поправила рауф. — Теперь статус равный. Так что пользуйтесь, пока я здесь, и пока я могу продлить этот контракт еще на год.

— Ну что, зайчик, хочешь сестренку? — спросила Берта Дашу, которую держала на руках. — Двоюродных братьев у тебя, считай, уже двое, постарше и помладше. А сестренки нет. Мне кажется, что сестренка будет в самый раз.

Ответом ей была одна из самых замечательных Дашиных улыбок.

— Вот и хорошо, — похвалила Шанари. — Значит, через две недели и приступим.

***

Джессика родила сына в середине апреля, но почему-то, к большому удивлению и расстройству Берты, сама на связь не вышла. Вышел только Ри, всё рассказал, но тоже как-то смазано и нечетко. Мальчика назвали Виктором, Витей. Ромка брату, кажется, обрадовался — в последнее время он от родителей слегка отдалился, его захватила учеба, а появившийся брат словно бы открыл ему семью заново. Жизнь, по его словам, стала налаживаться, но получалась не совсем такой, как ему хотелось.

От Ромки они, собственно, и узнали большую часть питерских подробностей. И не сказать, что эти новости стопроцентно радовали.

Джессика до сих пор чувствовала за собой вину, хотя все в один голос твердили, что никакой вины нет. Ромка потихоньку рассказал Фэбу, что она, оказывается, иногда даже плачет по ночам, и нет-нет, но принимается обсуждать с ними всеми вопрос, который волнует её больше всего.

— Фэб, она извиниться хочет, понимаешь? — говорил по связи Ромка. — И не может. Папа из Крыма вернулся, ей всё рассказал, а она…

— А она что?

— А она не поверила ему! Она себя убедила в том, что она — предательница. И обманщица. Что предала… ради отца… черт. И что обманывала Берту, тоже ради него. Фэб, может, ты всё-таки как-то ей объяснишь? — Ромка замолчал. Фэб ждал продолжения, но оно не последовало.

— Ром, я попробую, — осторожно ответил Фэб. — Но для этого мне нужно будет приехать. Сейчас, как ты понимаешь, не получится. Но как только будет возможность…

— Когда она будет? — горько спросил Ромка. — Эта её вина… она всё разрушает, понимаешь? Вина, и то, что она не говорила Берте правду так долго. Она сказала, что такой выбор… оказался больше, чем она сама.

— Я понимаю, — ответил Фэб. — И… Ром, я приеду, правда. Постараюсь сделать это летом, не затягивать. Сейчас бесполезно, дети совсем маленькие, и все мы поэтому слишком заняты. Но я приеду, клянусь. Потому что я тоже не хочу, чтобы вот такое стояло между всеми нами.

— Мы будем ждать, — голос Ромки в мгновение ока преобразился. И куда только пропали неуверенность и умоляющие интонации?

— И, пожалуйста, поддержи родителей, — попросил Фэб.

— Обязательно. Привет всем передавай.

— Ром, на всякий случай вызови меня завтра, хорошо? Экзамен же скоро, если ты не забыл.

— Да не забыл я, — отмахнулся Ромка. — Что мне этот экзамен? Главное, чтобы Настя сдала.

— Сдаст, — заверил Фэб. — Она молодец.

***

В середине мая стали говорить о том, что пора перебираться на природу. В городе уже наступило самое настоящее лето. Даша вроде бы неплохо переносила жару, но Фэб говорил, что жара — это только половина дела, самое плохое в летней Москве — грязный воздух. Результатом этих разговоров стали две подготовительные поездки в Борки, после чего было принято решение: через неделю переезжаем.

Разговор о переезде шел вечером на кухне. Дашу уже уложили, и сейчас сидели все вместе за столом. На столе лежало множество исчирканных листов и полдюжины карандашей — их приволок Скрипач, потому что «порисовать» хотели все. Новые планы комнат, проводка, розетки, светильники, двери — всё требовало не просто обсуждения, а схем, причем точных.

— Как только вы трое уедете, сразу же начнем делать, — справедливо предложил Скрипач. — До осени нужно успеть. Осенью уже точно будет не до ремонта. А тут только со стенами возиться не меньше месяца.

— Согласен, — кивнул Ит. — Что на счет рабочих?

— В принципе, бригада неплохая, но я всё равно хочу это дело контролировать, — Кир нахмурился. — Знаю я, как оно бывает. Чуть недоглядишь…

— Не напоминай, — попросил Фэб. — Народ, я тут посчитал… в общем, у нас остается почти полторы тысячи на дом. Не знаю, что удастся купить, но я предлагаю брать материалы по максимуму, и делать самим.

— Я за, — Скрипач вытащил из пачки чистый лист бумаги. — Нам сейчас главное закрыть первый этаж. Сделаем обрешетку, каркас крыши, зашьем, набросим крышу из чего получится. Это выйдет где-то в тысячу, может, чуть больше.

— Пять тысяч на квартиру, — Берта прикусила губу. — Значит, останется полтысячи. Плюс то, что вы трое заработаете и то, что мне даст Томанов в связи с декретом. Допустим… угу… очень маленький резерв остается, — заметила она. — А вдруг потребуется что-то дополнительно?

— Не думаю, — покачал головой Ит. — Мы заложили полтысячи в резерв по квартире. Более чем достаточно.

— Ну, ладно, — кивнула Берта. — Чаю хочет кто-нибудь?

— Сиди, я сейчас сделаю, — Кир встал. — Ох и накатаемся мы туда-сюда! Здесь ночевать никак не получится, разве что потом, как стены появятся. Ит, запиши там еще статью, пожалуйста. Брезент, нужно будет мебель закрыть.

— А почем сейчас брезент?

— Чтоб я знал…

Со сметой сидели до полуночи, но, в результате, довольны расчетами оказались все. Получалось весьма неплохо. Да, придется в летние месяцы потерпеть неудобства и пожить в бытовке, но игра стоит свеч. Ведь осенью они переедут в чистую квартиру с новенькими стенами, свежими обоями, и безопасными окнами. Комнаты, правда, получатся маленькими, но это не страшно, потому что их главная функция — быть спальнями. А кухню и общий холл можно сделать как раз побольше.

— Купим зайцу велосипед, и она будет кататься в коридоре, — подвел итог ремонтным разговорам Кир. — И рисовать на обоях. А я ей буду помогать. Всю жизнь мечтал рисовать на обоях, но ведь вы, изверги, разве позволите?

— Только попробуй, — погрозил ему кулаком Скрипач. — Ты сначала достань эти обои, на которых рисовать собрался.

— Достану, — отмахнулся Кир. — Мне не впервой.

Часть III

Дар

12

Гроза

Год 11.975

Жизнь в бытовке, точнее в крошечном домике, чудом сохранившемся на участке, с трёхмесячным ребенком, без горячей воды, электричества, и элементарных удобств — развлечение не для слабонервных, но они на удивление быстро с этой жизнью освоились. Всё оказалось не так страшно, как думали вначале. Стирку отвозили в Москву, еду приспособились варить на примусе, смесь для Даши грели на спиртовке, да еще и во второй «посылке» оказалось множество полезных вещей, поэтому уже кто-кто, а Даша точно никаких затруднений не испытывала.

Зато как хорошо было в Борках!.. Утром, проводив на катер Кира, Фэба, и рыжего, Берта с Итом кормили Дашу, ели сами, и отправлялись гулять — чаще всего куда-нибудь на Истру. Погода стояла просто чудесная, особенно в первую неделю, и гуляли они много. Потом, после прогулки, Берта ложилась отдохнуть, а Ит брал сумку и шел в магазин, в поселок. Купив немудрящую еду, он возвращался обратно. Чаще всего в это время Берта еще спала, поэтому он быстро осуществлял процесс, который сам окрестил «подготовка к готовке». Почистить овощи, промыть и замочить крупу… готовили они позже, вместе. Иногда, если продукты для обеда уже были, они ходили в магазин втроем, во время второй прогулки с Дашей, покупать продукты на ужин.

С едой дела обстояли не очень, на еде сейчас экономили. Все деньги сжирал ремонт, который полным ходом шел в Москве, и стройка, которую затеяли тут, в Борках.

Старый дом, который сейчас пытались восстановить, и впрямь оказался в плачевном состоянии. От него остался, считай, только сложный сруб и крепкий, на века, фундамент. Сейчас, в начале лета, сруб стоял хорошо просохший, и поэтому было принято решение — в этом году его хотя бы закрыть, чтобы не мочили осенние и зимние дожди. А отделкой изнутри можно заняться потом, как будут деньги.

Результатом стала покупка трёх машин материала, который вовремя подвернулся. Кир и Скрипач пошли искупаться на речку, а вернулись с нужным номером телефона — очень удачно познакомились «с одним мужиком», как сказал Скрипач. И через трое суток на участок привезли три машины бруса, досок, и рубероида. На машины ушли почти все деньги, что у них на тот момент оставались.

…Житье в домике организовали настолько, насколько позволил этот домик, размером шесть на три метра. Понятно, что много там уместиться не могло, поэтому житье получалось спартанское. Пять древних кроватей, крошечный столик, на котором стояла спиртовка, керосиновая лампа на крючке возле двери. Немногочисленные вещи и одежду распихали под кровати и частично развесили по стенам. Даша спала в коляске, которую закатывали в домик на ночь и ставили между кроватями, на одной из которых спала Берта, а на другой — Скрипач с Итом.

— Цыганский табор, — заметил рыжий в день переезда. — Но ничего. В тесноте, да не в обиде. Главное, что есть стены, и комары не лезут в большом количестве. Большего нам вроде бы и не требуется.

Берта промолчала — конечно, ей бы хотелось «большего», да и не только ей, но сейчас выбирать не приходилось. И потом, даже не смотря на неудобства, в Борках сейчас было много лучше, чем в раскаленной пыльной Москве.

На вторую неделю дачного житья Ит понял, что ему скучно. Он связался с Ильей, выклянчил правдами и неправдами очередной учебный курс, и принялся его штудировать. Первые дни курс шел не очень, но потом Ит увлекся всерьез, и теперь днём, в самую жару, лежал под старой яблоней на кое-как сколоченном топчане, и читал или смотрел материалы курса. Берта не возражала. Ей и самой было скучновато, не смотря на то, что забота о Даше отнимала, конечно, много времени. Она попросила Фэба привезти из Москвы что-нибудь из работы по проектам, и он привез — на взгляд Берты мизер, но эти документы Томанов разрешил хотя бы вывезти из института. Ни о какой серьезной работе, ясное дело, и речи не шло.

***

К сожалению, отдых омрачался практически полной изоляцией — как выяснилось, официалка глаз с них не спускала, и при всяком удобном, да и неудобном случае напоминала о том, что слежка никуда не делась.

На вторую неделю пребывания в Борках произошло следующее.

Ит и Берта пошли вместе с Дашей в магазин за покупками — сегодня должны были завезти творог, и Берта решила порадовать всех сырниками, тем более что пятница, впереди два выходных — так почему бы не отметить это такой вкусной и редкой сейчас вещью, как сырники? Творог взяли очень удачно, два с половиной килограмма, и побрели потихоньку обратно, стараясь держаться по возможности в тени, уж больно солнечным и жарким выдался день. На пересечении двух поселковых улиц они увидели молодую женщину, раскачивающую коляску, в которой отчаянно надрывался плачем маленький ребенок.

— …Ну чего ты, Ванечка, ну не кричи, — расстроенным голосом приговаривала женщина. — Чего с тобой такое-то…

Ит и Берта подошли поближе, остановились рядом.

— Что-то случилось? — спросил Ит. — Вам помочь?

— Не знаю я, что случилось… час уже плачет, не понятно, что делать, — женщина, кажется, и сама была готова расплакаться. — Ходила к фельдшерице, в поселок, а она… идиотка она…

— И что сказала? — поинтересовалась Берта.

— Что это из-за пяточек. Мол, щекотал кто-то пяточки. Бред же! Понапридумывали каких-то примет, и верят.

— Давайте я посмотрю, — предложил Ит. — Думаю, пятки тут действительно ни при чем.

Конечно, это были никакие не пятки, а колики. Колики Ит уже с месяц как научился снимать запросто. Что, собственно, и проделал — через минуту мальчик начал успокаиваться, а через три — уже улыбался.

— Дома повторяйте то же самое. Вы запомнили, как правильно? — женщина закивала. — Да, до вечера могут быть повторы, но если снимать, уже завтра всё будет хорошо, — Ит улыбнулся.

— Вы доктор? — спросила с интересом женщина.

— Да, но не детский. Военный.

— А кто у вас? — спросила женщина Берту.

— Девочка у нас, — улыбнулась та в ответ. — Даша.

— А у нас мальчик Ваня. Вам сколько?

— Три месяца.

— А нам четыре. Вот подрастут, будут вместе тут играть, на участках. Где вы колясочку такую хорошую брали?

— Друзья в Питере купили.

— Польская?

— Финская. Удобно, что колеса большие. У польских маленькие.

— Ой, не говорите. Сестра с польской намучилась. Через все бордюры и пороги приходилось перетаскивать. Руки себе накачала, как у борца-тяжеловеса…

Так, неспешно беседуя, они прошли до конца улицы и разошлись в разные стороны, весьма довольные и прогулкой, и знакомством.

…А вечером по коммуникатору их вызвал Томанов. И то, что он устроил Иту и Берте за этот коротенький разговор, не поддавалось описанию. Он орал. Как он орал! Берта и представить себе не могла, что, оказывается, её можно называть «болтливой самкой человека», а Ит сделал для себя несколько открытий, одно из которых заключалось в том, что «только имбицильные родители заводят детей ради того, чтобы трепаться с такими же имбицильными родителями, как они сами».

Выяснилось, что через коммуникаторы за ними следила официальная. Нет, не всегда, не постоянно. Выборочно. И в этот раз — не повезло.

— Я же объяснял — никаких разговоров с местными!!! Вы смерти моей хотите?! Вы институт под монастырь подвести хотите?! Вы все проекты похерить хотите, только из-за того, что вам приспичило поболтать с какой-то дурой про коляски?!

— Мы не думали даже… — пытался возразить Ит, но Томанов его просто не слушал.

— На этот раз я вас как-то отмазал, но следующего раза не ждите!!! То консьержка, то уборщица, то еще черти кто!!! Учтите, следующего раза не будет! Понятно? Я спрашиваю, понятно?!

— Понятно, — кивнул Ит. — Простите. Больше не повторится.

— Вот и не надо, — Томанов сбавил тон. — Сами же понимаете, это в первую очередь в ваших интересах. В тюрьму если кого и посадят, так точно не меня.

— За что нас сажать в тюрьму? — рассердилась Берта. — За коляски?

— Да хоть бы и за коляски! Вас и так выпустили, считай, под честное слово. Моё слово!!! А вы…

— Что — мы? — не понял Ит.

— Ничего. В общем, с местными общаться только по необходимости.

После этого скандала они даже в магазин выходить пару дней опасались. А потом всё как-то сгладилось, и пошло потихонечку почти так же, как и раньше.

Так и шло.

До грозы.

***

День уже перевалил за полдень, Берта и Даша спали сном праведниц, а Ит сидел на своем дощатом лежаке под яблоней, и бездумно гонял на визуале всё подряд. Визуал был информационный, с ограниченным режимом — всего-то и можно, что поработать с учебным курсом, почитать новости, да поиграть в парочку каких-то игр, в которые Ит не стал бы играть ни при каких условиях. Скука.

Делать было ну совершенно нечего. Вчерашняя «Правда», которую приволок Скрипач из Москвы, прочитана от корки до корки, новых книг нет (и не предвидится, потому что некогда ребятам доставать книги и тащить их сюда), заниматься по курсу, если честно говорить, лень.

Жарко.

Ит встал с лежака, потянулся. Заглянул в бытовку — Берта спала, как убитая, Дашка тоже. Бедный ребенок. Не угадаешь всего. То ли на жару так отреагировала, то ли на что-то еще, но не спали они в результате большую часть ночи. Нет, Даша не плакала, но и заснуть не могла: ворочалась, кряхтела, вздыхала. Фэб сразу же понял, что у девочки разболелся живот, и сидел до трёх утра, массировал. Берта, конечно, тоже сидела, не смотря на то, что они хором требовали, чтобы она легла спать.

Ит, бесшумно ступая, подошел к коляске. Зайчик мой хороший, растроганно подумал он, глядя на дочку. Чудо какое!.. Упрямый завиток волос на левой половине лба (Бертин), густые черные реснички и тонкие бровки (Фэб), и уже сейчас становится видна высокая линия скулы — его… Даше, видимо, было жарко — девочка спала, раскинувшись, байковая простынка, которой укрыла её Берта, сбилась.

— Ты мой славный заяц, — пробормотал Ит, развязывая тесемку на легкой распашонке. Девочка вспотела, а это, на его взгляд, был непорядок. — Сейчас переодену… последняя осталась, но рыжий обещал, что сегодня привезет… давай лапки, умничка…

Переодев дочку, он осторожно поцеловал спящую Берту, и вышел на улицу. Снова сел на свой импровизированный лежак. Чем бы заняться? Новости через Санкт-Рену почитать, что ли? Собственно, почему бы и нет. С прошлой недели не заходил в систему, времени не было, занимался по курсу и пытался, по мере сил, помогать ребятам, которые делали новую крышу. Вообще, вся эта затея со стройкой, конечно, более чем хороша, потому что девочками (теперь уже точно — девочкам, пять недель, вчера пришло подтверждение, что всё в полном порядке) полезно будет проводить лето на воздухе, но какая же это всё-таки морока!.. Позавчера, например, Скрипач с Киром привезли доски для пола второго этажа. Прекрасные доски, спору нет. Вот только разгрузка заняла больше часа: в четыре руки разгружали две машины. Двести десять досок для пола, брус, минеральная вата, черновая доска… всего и не вспомнишь. Был бы Фэб, было бы проще, но Фэб в тот день задержался в Москве, сидел допоздна вместе с группой, которая анализировала одну из ранних считок Скрипача, и вернулся последним катером. Материал к тому моменту был, ясное дело, уже давно выгружен и сложен.

Новостей оказалось немного. Ит рассеяно скользил глазами по строчкам — ввод новых групп военных, перераспределение мобильных составов из-за эпидемии где-то в Африке, сборка очередного большого плавучего госпиталя на Балтике, погодная сводка и прогноз…

Прогноз.

Ит вдруг замер.

Это еще что?!

Он выдернул нужную строчку, развернул карту — и обомлел.

На Москву шел циклон. Да какой циклон!.. Судя по прогнозу, этой ночью температура упадет с тридцати пяти до шести максимум, плюс обещают град, грозу, и шквалистый ветер. В области циклон окажется после семи вечера.

Так…

И что делать? В Москву они с Бертой и Дашей явно добраться не сумеют, потому что просто не на что. Денег под обрез, на неделю, и тратить их на билеты до города — сущее безумие, потому что если потратить, то не хватит ни на простую еду для всех, ни на молоко с творогом для Берты. Пересидеть здесь? Ит еще раз внимательно посмотрел карту. Видимо, получится — погода улучшится быстро, завтра циклон уйдет, к полудню будет уже тепло. Значит, пересидим. Только нужно подготовиться.

Он зашел в домик, огляделся. Телогреек есть шесть штук, свитера тоже имеются. У Дашки полная сумка теплых вещей, и сумку эту до сегодняшнего дня даже не распаковывали, потому что июнь выдался на редкость жарким, даже для Терры-ноль. Печки нет, увы. Это плохо. За каким чертом официальной понадобилось разбивать старенькую «буржуйку», стоявшую в этой домике полсотни лет как минимум, Ит понять при всем желании не мог, но факт оставался фактом: обломки чугунной печки они до сих пор находили на участке. Ладно, нет, так нет. Что получается? Закутать получше Берту с малышкой, одеться потеплее самим, может быть — нагреть на костре кирпичей заранее, ну и… ну и всё, пожалуй. Еще можно перетащить в домик примус, он тоже немножко греет. Ах, да. Для начала скинуть сообщения Фебу, рыжему, и Киру. Пусть посмотрят прогноз, может, придумают что-то дельное.

Ит снова вышел на улицу, огляделся. Погода стояла отличная, на небе ни облачка. От жары, судя по всему, спряталось всё живое — даже птиц, и тех не было слышно, хотя птицы тут, в Борках, водились во множестве. На соседнем участке, отсюда не видимом, стояла тишина. То ли соседи уехали на водохранилище, то ли спать легли. Кто сейчас в соседях, они даже не знали, да и не пытались узнать. Если видели кого-то, уходили в сторону с дороги, ни с кем не заговаривали, ни о чем не спрашивали. Тот короткий разговор после магазина, когда Ит проконсультировал молодую мамочку с мальчиком, и тот скандал, который последовал за этим разговором, стал очень показательным — больше они общаться не пробовали. Незачем подводить людей, незачем подставлять себя…

Ит осмотрелся. Взял с лежака книжки и газету, отнес в домик, сунул под кровать. Забудешь, потом промокнут, испортятся, и будут неприятности, книги-то библиотечные…

Промокнут!

Ит остановился на пороге.

Черт! Доски!!! Если будет ливень, да еще и с градом, пропадут замечательные доски, которые купили ребята! Что же придумать? Чем-то закрыть? Но чем? Рубероид уже на крыше, на «стуле» — так называют полусобранный каркас крыши плотники. Значит, рубероида больше нет.

Нечем закрывать.

Ит быстрым шагом отправился за дом. Два штабеля досок, один штабель с брусом и обрезной. Пытаться закрыть одни доски другими бесполезно, это будет как мертвому припарки, всё равно промокнут на фиг.

Вот тебе и сделали «пол на втором этаже для девочек»…

Ит поднялся на второй этаж, внимательно осмотрел «стул». В принципе, конструкция сильный ветер выдержит, все раскосы стоят по местам, всё устойчиво. А может быть, поднять доски наверх? «Стул» отлично их закроет, тем более что север уже зашит черновой доской, и воду забрасывать через северную стену не будет. Вчетвером поднять можно быстро, за час, а то и меньше. Но…

Не успеем, вдруг понял Ит. Нереально, не успеем. Ребята приедут после семи, катер может опоздать (скорее всего, он обязательно опоздает, особенно с учетом такого прогноза), и что? Таскать доски под дождем? Глупость. Вымокнут. А если вымокнут, то всё — не натянем потом, хоть с топором, хоть без, всё скрутит, всё испортится.

Что же делать-то?..

Решение пришло мгновенно — собственно, Ит особенно и не задумывался. Он вернулся к домику, прислушался. Жена и дочка мирно спали. Вот и хорошо. Совсем не нужно Берте знать, что он задумал. Ит спешно отключил оповещение системы (Илья, ну на кого это рассчитано? смешно, право слово), на всякий случай заблокировал её, и быстрым шагом отправился обратно к большому дому.

— Заодно и проверим, хорошие ли эндопротезы выращивают в Санкт-Рене, — пробормотал он, стаскивая относительно новую белую майку, и надевая похуже, серую. В этой майке Скрипач уже успел поработать, поэтому майка явно доживала последние дни: сплошные прорехи и пятна. Сойдет. — А ну, взяли…

***

Берта проснулась из-за того что ей почудился какой-то странный шум, донесшийся с улицы. Далекий, отфильтрованный расстоянием. То ли звон колокола, то ли звук разбившегося стекла — спросонья она не сообразила. С минуту Берта полежала, выбираясь из глубины полуденного сна на берега реального мира, потом потянулась, со вкусом зевнула. Боже, какая жара!.. И все-таки очень душно. Может быть, на улице хоть немного посвежее?

Берта встала, заглянула в коляску. Дашка, разумеется, уже не спала — и Берта в который раз поразилась, до чего спокойная и разумная ей досталась дочка. Другой бы ребенок, наверное, давным-давно поднял бы хай, ведь покормить было нужно еще полчаса назад, но Даша получасовую задержку выдержала без звука. Хотя, может быть, она тоже проспала время полдника. К Берте тут же протянулись две маленькие ручки, она вынула дочку из коляски, привычно проверила — надо же, сухая, и даже почти не вспотела — Дашка тут же к ней прижалась, и с минуту Берта так и стояла, наслаждаясь совершенно чудесным ощущением принадлежности к чему-то едва ли не святому, и любовью, потому что во всем, что существовало для неё на свете в эту минуту была любовь. И в Дашиных тонких волосиках, и в мягкой ручке, и в том, как Берта гладила дочку по головке и спинке…

— Девочка моя родная, замечательная, — едва слышно произнесла Берта. — Зайчик мой золотой… Кушать хочешь? Сейчас кушать будем… и папу надо найти, что-то мне подсказывает, что спит без задних ног твой папа…

Правда, а где Ит?

Берта поставила на спиртовку ковшик с водой для смеси и выглянула на улицу. Ит сидел на своем топчане под старой яблоней и что-то читал.

— Привет, соня, — сказал он, не поднимая головы. — Ну и вы и горазды обе дрыхнуть.

— Мог бы поднять, зайца нужно было покормить полчаса назад, — упрекнула Берта.

— Вы так хорошо спали, что мне вас жалко было будить, — Ит отложил книжку и улыбнулся. — Малыш, у меня рациональное предложение. Покормишь, и давай в магазин сходим.

— Сейчас? — Берта удивилась. — А зачем так рано?

— К вечеру дождь обещают сильный, — объяснил Ит. — Прогноз по Санкт-Рене посмотри, поймешь. Сходим, и сразу сделаем ужин. Ребята приедут голодные, а примус под дождем разводить…

— Всё так серьезно? — Берта вопросительно приподняла брови.

— Не то слово, — Ит встал. — Давай, делай еду, и пойдем. Заодно и зайца прогуляем.

— Ладно, — кивнула Берта, которой, честно сказать, перспектива тащиться по такой жаре в магазин, да еще и с коляской, совершенно не улыбалась. — Ит, ты деньги тогда возьми, что ли… Сколько нам надо?

— Дай сообразить. Два батона хлеба, макароны, молоко. Если брать серый, а не белый, то в рубль уложимся.

— Хотела бы я уложиться в рубль, — проворчала с напускной серьезностью Берта. — Придем — и начнется. «Рыжий помадку любит, Кир так кильки хотел, Фэб без пряников совсем пропадает», — передразнила она. — Знаю я, как мы в магазин ходим…

— Точно, не уложимся, — помрачнел Ит. — Потому что надо купить хотя бы пару килограмм сахара. Черт бы с ними, с помадкой и килькой. Но сахар точно нужен.

— Особенно тебе, — поддела его Берта. — Может, хоть пару кило наберешь, если чай будешь с сахаром пить.

— В нашей семье право набирать вес есть только у Даши, — наставительно сказал Ит. — Ну еще у тебя, понятное дело. А мы все обойдемся. Вот разбогатеем, и тогда будем толстеть.

Берта щелкнула его по носу и пошла обратно в бытовку — вода для детской смеси уже согрелась.

***

В первый раз голова закружилась, когда выходили за калитку, на улицу. В этот момент, по счастью, они как раз остановились, потому что нужно было навесить замок, и через минуту головокружение прошло, словно и не было. Ит подумал, что, наверное, нужно бы разблокировать систему обратно, но тут голова закружилась снова, и он в какой-то момент даже обрадовался, что не разблокировал: сейчас система уже вовсю бы орала о том, что в организме что-то не в порядке. Кажется, он всё-таки поторопился с этими досками. Ладно, ерунда. Сходим в магазин, потом полежать часок, и всё будет нормально. Сейчас главное — добраться до магазина и вернуться обратно.

Ит шел рядом с Бертой, борясь с всё усиливающейся дурнотой. Берта говорила о чем-то (кажется, про исследования, про следующий этап), но Ит уже не слушал — сейчас его гораздо больше волновало то, что голова кружилась сильнее и сильнее, а присесть и передохнуть минуту…

— Ит, ты что? — растерянно спросила Берта, останавливаясь. — Чего с тобой такое?

Ит по инерции сделал пару шагов вперед, потом повернулся на Бертин голос — и тут ощутил, что земля слабо дрогнула под его ногами, а воздух вдруг стал густым и вязким, как кисель.

— Ит?

Землю вдруг словно бы дернули вбок невидимые руки, он не удержался, упал на колени, стал заваливаться на бок. Последнее, что он успел ощутить перед обмороком — это Бертины пальцы на плече, а после навалилась горячая душная тьма, и всё исчезло.

Берта в растерянности опустилась рядом с ним на светлый гравий, которым была посыпана дорога. Одной рукой придерживая коляску за ручку, она попробовала перевернуть Ита на бок — и тут же испуганно вскрикнула, увидев его лицо, белое, как мел, и (это напугало её больше всего) посеревшие губы. Ит дышал часто, неглубоко; когда Берта дотронулась до его лба, она ощутила, что лоб страшно горячий.

Господи, что случилось? Что делать? «Я же не дотащу его до дома, — с ужасом подумала Берта. — Звать на помощь? Кого? Как?»

Улица, на которой они сейчас находилась, была совершенно пустынной. Дома старого элитного поселка отстояли от проездной дороги на приличные расстояния, поэтому кричать, например, было бы совершенно бесполезно, никто просто не услышит. Берта беспомощно оглянулась. Никого. Пыльные кусты по обочинам, деревянные добротные заборы, замершие в безветрии деревья. И какая-то ватная ирреальная тишина, в которой словно утонули все звуки. Берта стиснула что есть сил кулаки — сейчас она ощущала, как на неё волной накатывает паника. Волевым усилием справившись с ней, Берта встала на ноги. Так, спокойно. Паникуя, ты никому не поможешь. И страх сейчас тоже ничего не решит и не изменит. Надо секунду подумать. Вариантов немного. Прежде всего, нужно найти людей, которые смогут хотя бы перенести его домой.

Бежать в магазин, просить помощи там? Видимо, да. Но сначала свои.

Берта вывела визуал, кинула вызовы всем троим. Затем посмотрела на схему. Скрипач и Кир в Москве, Фэб… Берта замерла. Фэб был здесь! Судя по схеме, он сейчас входил на их участок тут, в Борках!

Забыв про все предосторожности, Берта мгновенно перевела визуал в режим обычной связи (ох и попадет им всем потом от Томанова!), и сказала, стараясь говорить ровно, чтобы хотя бы голос не дрожал.

— Фэб, быстро сюда. Срочно!

— Что такое? — Фэб, разумеется, тоже переключился на голосовой канал.

— С Итом что-то не то.

— Иду, — Фэб тут же отключил связь.

В том, что Фэб появится быстро, она ни секунды не сомневалась, но Фэб в этот раз превзошел самое себя — уже через минуту он был на месте. Ита он не стал даже осматривать: тут же поднял на руки, и быстрым шагом направился в сторону дома.

— Малыш, давайте обратно, — приказал он, не оборачиваясь. — Бери коляску.

— Но что с ним?

— Перегрев. И что-то еще, на месте поймем. Бертик, я пробегусь, хорошо?

— Конечно, — только и успела ответить Берта в спину удаляющемуся Фэбу.

Когда Берта вернулась обратно на участок, она обнаружила, что Фэб разговаривает по связи с Ильей. Ита он положил на топчан под яблоней, снял с него майку, и сейчас, не прерывая разговора, продолжает осматривать.

— …думаю, где-то десять или пятнадцать минут назад. Он заблокировал систему, поэтому вызов не пришел сразу.

— Остановка? — голос Ильи звучал напряженно.

— Не было, если судить по тому, что есть сейчас. Хуже то, что я не могу разблокировать систему, а он в обмороке.

— Хуже не это, а то, что мы в Африке, на эпидемии, и не сможем к вам сорваться, — рассержено ответил Илья. — Так. Коротко и по делу. Сам справишься, или нужно кого-то выдергивать?

— Думаю, что справлюсь. Илюш, давай следующим образом. Работаю, смотрю динамику. Если будут какие-то серьезные предвестники, придется дергать. Не будут — обойдемся тем, что есть.

— А разблокировать то, что он там наблокировал, ты не можешь? — резонно спросил Илья.

— Мог бы — не говорил об этом.

— Ясно.

— Илюш, просьба одна. Канал приватный, и про то, что я к тебе обратился… в общем, Томанову про это лучше не знать. И вообще никому лучше не знать. Сам понимаешь.

— Понимаю. Ладно, давай работай, позже свяжемся.

— Только если будет необходимость. Всё, Илюш, счастливо… Маленькая, ты пришла? — это уже Берте. — Посиди с ним минуту, мне нужно воды принести, — попросил Фэб. — Посиди и подержи, хорошо? Надо, чтобы он лежал на боку.

— Слушай, что случилось? — Берта подкатила коляску поближе, села на топчан рядом с Итом. Он дышал всё так же, часто, неглубоко, и губы были такие же серые.

— Сильно перегрелся, это тепловой удар, — объяснил Фэб, выходя из бытовки с ведром воды в одной руке и простыней в другой. — Вообще, очень странно. Если судить по тому, что я вижу, он как минимум два часа пробыл на солнце. Видишь, плечи сгорели? И на руке ссадина, утром её не было. Ты не знаешь, что он делал?

— Понятия не имею, — призналась Берта. — Мы с Дашкой спали… Потом, когда я проснулась и вышла, он сидел тут, под яблоней. Читал.

— То есть тебе он не сказал ничего? — требовательно спросил Фэб. Простыню он разорвал на части, и сейчас поспешно делал компрессы — на лоб, на затылок, на грудь, на проекции крупных сосудов.

— Он сказал, что к вечеру обещали циклон, — Берта задумалась. — Потом предложил сходить в магазин.

— Сообщения про погоду он сбросил нам троим где-то в два часа дня, — Фэб задумался. — А встала ты…

— Около пяти. Может, чуть раньше.

— Значит, три часа бесконтрольного времени. И вот такой результат. Так… Подержи компресс, я еще воды принесу и небулайзер.

— Почему он так дышит? — с тревогой спросила Берта.

— Потому что это называется асфиктической формой, — Фэб поморщился. — С небулайзером, надеюсь, станет полегче. Должно.

— Фэб, а почему ты приехал так рано?

— Томанов отпустил, — пожал плечами Фэб. — Парням я сообщение сбросил, они уже выехали. Малыш, секунду, я за водой…

***

Блокировку снять так и не удалось — Ит приходил в себя на какие-то минуты, да и то не полностью. Два часа, пока температуру не сбили до тридцати восьми, во время этих коротких пробуждений его рвало, сознание оставалось спутанным. Позже он пришел в себя минут на десять, и Фэб как-то сумел уговорить его снять блокировку, но это ничего не дало: выяснилось, что скоровспомощной блок, который у них был с собой, разряжен практически полностью. Два-три синтеза, и всё.

— Ничего удивительного, — грустно констатировал Фэб, разглядывая блок. — Мы его прихватили уже практически без заряда, он ведь несколько месяцев валялся просто так.

— Но хоть что-то можно синтезировать? — с тревогой спросила Берта.

— Что-то можно, — Фэб покачал головой. — Но пока не будем. Только в самом крайнем случае.

Сейчас они сидели под всё той же яблоней, рядом с уснувшим Итом, и потихоньку разговаривали. Даша, кажется, тоже почувствовала неладное, и сейчас сидела у Берты на руках тихо, как мышка.

— Что же он мог сделать? — в голосе Берты звучало отчаяние. — Правильно про него рыжий говорит…

— Что говорит? — не понял Фэб.

— Что это человек-катастрофа, — сердито ответила Берта. — Вообще не представляю себе, как такое могло получиться.

— Судя по тому, что можно сейчас считать, была какая-то нагрузка, — Фэб задумался. — Серьезная. Ну и… ну и вот. Бертик, ты не переживай. Всё будет нормально, обещаю.

— Я сто лет слышу, что всё будет нормально. Оно каждый раз «будет нормально». Вот только оно ни фига не нормально, потому что он сначала натворит, а потом думает. Знать бы еще, что именно было в этот раз…

Еще через час по небу потянулись первые тучи — предвестники скорой грозы — и одновременно с тучами приехали Кир и Скрипач. Фэб быстро ввел их в курс дела, и попросил пробежаться по участку, посмотреть — сам он от Ита всё это время не отходил, а Берта была занята с Дашей.

Вернулись оба через три минуты.

— Доски, — емко сообщил Скрипач в ответ на вопросительный взгляд Берты.

— Что? Какие доски? — удивился Фэб.

— Он поднял доски на второй этаж. Все. И весь брус. Все две машины.

Берта закрыла глаза ладонью. Фэб открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. А вот Кир не передумал, но то, что он сказал, лучше оставить за кадром.

— В общем, ясно, — подвел неутешительный итог Скрипач. — Он посмотрел прогноз, психанул, и решил всё убрать. Ну и убрал, хренов камикадзе. Фэб, ты почему не вызвал никого?

— Потому что некого вызывать. Илья с ребятами на эпидемии в Африке, «Эпсы» в Питере. А ставить Томанова в известность я совершенно не хочу. У него из-за нас и так неприятности. Рыжий, я тебя прошу — когда очнется, не ругай его, хорошо? Ты же понимаешь…

— У меня и в мыслях не было его ругать, — горько ответил Скрипач. Сел на топчан рядом с Итом, положил ему руку на лоб. — Чуть меньше тридцати восьми… а было сколько?

— Под сорок. В общем, не ругай. Потому что…

— Да потому что каждый из нас сделал бы то же самое, — закончил за него Скрипач. — Как же эта нищета задолбала, кто бы знал. Всё из-за неё.

— Ребят, мне кажется, или стало прохладнее? — с тревогой спросила Берта.

— Не кажется, — Кир нахмурился. — Так, бери зайца и иди в домик, коляску я сейчас притащу. Ох, ребята, ночка нам предстоит… судя по прогнозу…

— Предстоит, угу. Не трави душу, — попросил Скрипач. — Фэб, давай этого болезного перенесем. Такие перепады температуры ему явно на пользу не пойдут.

***

На поверку всё оказалось хуже некуда. Первой сдалась крыша — уже через двадцать минут после начала грозы появились протечки, и сейчас вода минорно капала в десяток кастрюль и мисок, которые Скрипач расставил, где получилось. Где не получилось — на полу образовывались лужицы, которые сначала пытались вытирать, но потом плюнули, и оставили это бесполезное занятие. Немногим позже пришел холод, и выяснилось, что домик, некогда теплый, теперь таковым не является. Видимо, доски рассохлись и растрескались, а утеплитель с годами то ли потерял свои свойства, то ли просто изветшал. Факт оставался фактом: из всех щелей отчаянно дуло, тянуло сыростью.

К десяти вечера картина получилась следующая.

На одной кровати сидела закутанная в две телогрейки Берта, на руках у которой спала Даша. На другой кровати лежал укрытый чем попало Ит, которому от холода стало еще хуже, чем было от жары. Видимо, большой перепад температуры оказался для организма непосильным испытанием — начались судороги. Фэб сделал две дозы релаксанта, которых не хватило, и после которых блок сдох уже окончательно. Скрипач притащил с улицы три старых винных бутылки, две даже с пробками, и стал греть на спиртовке воду, чтобы сделать из бутылок подобие грелок. Фэб и Кир затею одобрили, Берта тоже, но вскоре стало ясно, что бутылок нужно как минимум десяток. А еще лучше полтора, с учетом Даши и Берты.

— Нужно-нужно, — возражал Кир в ответ на её робкие замечания, что им «вроде бы не холодно». — Еще не хватало зайца простудить!

— Было бы зайцу холодно, заяц бы нам про это давно сообщил, — возражала Берта.

— Ты мать-ехидна, — сердился Скрипач. — Кир, давай на неё еще одно одеяло накинем.

— Да хватит уже! Рыжий, правда!.. Ну куда столько… Фэб, ну скажи ты им… Рыжий, Иту лучше это одеяло отдай.

— Иту одеяло не поможет, — мрачно сообщил Фэб. — Ребят, это серьезно. Его согреть нужно как-то. И быстро. Падает температура.

— Сколько? — с тревогой спросил Кир.

— Тридцать пять.

— Блин.

— Вот и блин.

— Кир, слушай, а где керосин был? — поинтересовался Скрипач.

— Ты его хочешь облить и поджечь, чтобы согрелся? — ехидно спросил Кир.

— Идиот. В лампе почти ничего не осталось, — Скрипач сейчас с тревогой смотрел на уменьшающийся огонек. — И фитиль надо бы новый поставить.

— Керосин был на улице, — Кир хмыкнул. — У меня вопрос: кто поплывет за керосином?

— Тьфу на вас, — зло сказала Берта из-под телогрейки. — Придурки. Так. Давайте по порядку. Что у нас первое?

— Первое у нас вот, — Фэб указал на Ита. — Потому что это первое температуру сейчас держать не может.

— Фэб, ему как-то помочь можно? — с тревогой спросила Берта. — Может быть, попробовать кого-то вызвать?

— На самом деле всё не так плохо, — успокоил Фэб. — Его нужно согреть и дать нормально выспаться. Завтра-послезавтра восстановится. Ничего криминального не произошло, правда. Ну, немного перенапрягся, потому что не рассчитал нагрузку. Плюс жара. Был бы здоров, всё обошлось бы максимум головной болью.

— До здоровья ему пока что далеко, — Скрипач помрачнел. — Значит, первый на очереди Ит. Вторая на очереди Даша, и, соответственно, ты.

— Ага. Что нам нужно? Как-то согреться. Ну и керосин в лампу. Значит, так, — Берта накинула телогрейку поудобнее свободной рукой. — Рыжий, через два участка от нас — дом Дороховых. Время пока что не очень позднее. Смотайся-ка ты к ним, и попроси пустых винных бутылок, желательно с пробками. Больше чем уверена, что у них найдутся.

— А если там нет никого? — резонно спросил Скрипач.

— Есть они там. Ты про скандал от Томанова забыл? Я так поняла, что проконсультировал Ит тогда правнучку Петра Алексеевича. Разве не так?

— Не правнучку, а жену правнука, — поправил Кир. — Я её на пристани раз десять видел, с мужем и коляской. Ладно, Бертик. Уговорила. Рыжий, ты за бутылками, Фэб, сиди с Итом, а я поплыл за керосином и фитилями. Между прочим, у нас где-то валялся старый ковер. Можно прибить его на стену, всё теплее будет.

— Он грязный, — возразила Берта. — И, наверное, вымок.

— А где он? — Кир потер подбородок. — Тут его точно нет.

— Где-то на первом этаже в доме был, кажется… Рыжий, возьми рюкзак. Или ты собрался нести бутылки в руках?

***

— …да нормально всё, — послышался из-за двери голос Скрипача. В голосе звучало едва ли не ожесточение. — Петр Алексеевич, правда, нормально. Мы…

Скрипач не договорил.

Дверь бытовки распахнулась, и на пороге предстал тот, кого Кир и Берта меньше всего ожидали увидеть — генерал Дорохов собственной персоной. Большой, грузный, он был одет в промокшую плащ-палатку, с которой сейчас капала на пол вода, в руках Петр Алексеевич держал мощный электрический фонарь. За его спиной маячил Скрипач, которому войти так и не удалось, потому что узкая дверь оказалась перекрыта почти полностью.

Дорохов замер на пороге, уставившись на сюрреалистическую картину, которая предстала перед ним внутри небольшого помещения. Глаза у него полезли на лоб.

Посмотреть было на что.

В шатком неровном свете керосиновой лампы перед генералом предстало следующее.

На одной продавленной кровати с панцирной сеткой сидело нечто, напоминающее бабу на чайник — при ближайшем рассмотрение это оказалась Роберта Михайловна в двух телогрейках и под одеялом. На второй такой же кровати лежало что-то непонятное, а рядом с этим непонятным сидел на трехногой ветхой табуретке незнакомый черноволосый рауф, тоже в телогрейке. Еще один рауф, более чем хорошо знакомый, стоял рядом с крошечным столиком, на котором горела спиртовка, и с недоумением смотрел на вошедших.

— Добрый вечер, Петр Алексеевич, — поздоровалась вежливая Берта. — А зачем вы к нам?

Наконец, генерал обрел дар речи.

— Это что еще за на хрен?.. — сиплым басом спросил он. — Кир, ты же погиб.

— Так это когда было, — хмыкнул Кир. — А вы, я вижу, снова геронто прошли?

— В том году, четвертый раз уже… Господи, да что у вас тут делается?!

— У нас тут делается дождь, — невозмутимо пояснила Берта. — Так, слегка. Рыжий, вылей воду из кастрюли, а то она сейчас на пол польется… Петр Алексеевич, да вы проходите, не стойте на пороге. Нам очень неудобно, что так получилось.

— Чего тебе неудобно, Ольшанская?

— Ну… что вы сюда пришли зачем-то.

— Ох-ре-неть, — по слогам произнес Дорохов. — Ну и дела… Вот это да…

— Рыжий, ты бутылки принес? — подал голос Фэб. — Если принес, то налейте воду, кто-нибудь. Я не могу вывести даже не точках. Десять минут, и всё заново.

— Не принес, потому что мне их не дали, — проворчал Скрипач, пытаясь как-то протиснуться мимо генерала внутрь домика. — Петр Алексеевич, позвольте… спасибо… Фэб, я сейчас чаю глотну, и к нему залезу. И ты тоже. Вдвоем согреем.

— А я тогда к Берте, — присовокупил Кир. — Чаю надо, да. Петр Алексеевич, чай будете? Правда, он без сахара.

— Зато есть сухарики, ванильные. Из Москвы, — похвастался Скрипач.

— Так. Всем стоять, — гаркнул, теряя терпение, Дорохов. — Вы ошизели вконец? Это чего такое?!

— Чего — такое? — не понял Скрипач.

— Вот это всё!!!

— Ну… это домик маленький. Мы в нём живем, потому что дом кто-то поуродовал, — объяснил Кир. — Дом мы ремонтируем, правда, медленно, потому что времени мало и денег. Домик слегка протек, потому что он старый. А так вообще-то всё хорошо.

— Всё хорошо, прекрасная маркиза, — пробормотал Дорохов. Поискал, куда бы положить фонарь, не нашел. — Так. Собирайтесь.

— Петр Алексеевич, не надо, мы вообще-то государственные преступники, и общаться с нами нельзя, — предупредила Берта. — Дашик, тшшшш… Спи, зайка… Если можно, не шумите, пожалуйста. Ребенка разбудите.

— Какая такая зайка?.. У тебя там чего — ребенок?!

— Ну да.

— О, боже… Так. Давайте, товарищи государственные преступники. На выход. Давай-давай, Ольшанская. Подъем.

— Не надо, — тут же возразила Берта. — Действительно, не надо!

— Надо! И я не понял, для чего вам бутылки? — вспомнил Петр Алексеевич.

— Грелки сделать, — неохотно пояснил Скрипач. — Ит тут немножко погеройствовал, и…

— Это он, что ли? Ему чего, плохо?

— Немного, — Фэб повернулся к Дорохову. — Днем было хуже.

— Вы вообще кто?

— Фэб Эн-Къера, — Фэб слегка наклонил голову, представляясь. — Скъ’хара Ита, если быть точным.

— Ты общественный скъ`хара… Петр Алексеевич, не нужно, правда, — взмолился Скрипач. — Давайте я лучше от вас бутылки эти принесу, и…

— Агент, молчать, когда старшие по званию распоряжения отдают, — рявкнул Дорохов. — Манатки собрали, и живо к нам. Я, твою мать, русский офицер, и я, по-твоему, могу под дождем на холоде бросить женщину с ребенком и больного человека, что ли? Совсем ополоумел?

— Ясно, — Скрипач осуждающе покачал головой. — Только маленькая проблема. Мы-то дойдем, а они трое не дойдут.

— Я точно не дойду, — подала из-под телогрейки голос Берта. — А в коляску я Дашу не положу под страхом смертной казни. Потому что в коляске она за три минуты утонет. Так что мы остаемся тут.

— Слушай, давай я вас двоих на руках донесу? — предложил Кир. — Тут ведь не очень далеко?

— Меньше километра, — пожал плечами Скрипач.

— Фигня какая. Рыжий, сложи вещи, которые на ночь нужны, и мы двинулись.

— А Ит? — резонно спросил Скрипач.

— А чего — Ит? — не понял Петр Алексеевич.

— Ну, скажем так, ему от холода становится плохо, — пояснил Фэб. — Идти он не сможет. И, боюсь…

— Бояться не надо, делать надо, — проворчал Дорохов. — Скрипач, давай тоже к нам, скажи Юрке, чтобы придумал из чего-то носилки. Он знает, как сделать. Надо-то всего ничего. Две палки подлиннее, да пальто старое. Дотащим вместе с матрасом и одеялом, раз холод ему нельзя. Эка невидаль.

***

Первой отправили Берту с Дашей, получасом позже Фэб и Скрипач на импровизированных носилках перенесли к Дороховым Ита. Идти пришлось под проливным дождем, и Фэб, пока шли, изнервничался, он боялся, что Иту от такой дороги станет еще хуже. Но когда пришли…

В доме большого семейства генерала было жарко. Из-за плохой погоды дом хорошенько протопили — позже Дорохов рассказал, что обычно они так топят только осенью и зимой, но сейчас решили не рисковать, праправнук совсем еще мелкий, простудить не хочется — и теперь везде, где только можно, плавилось тонкое сухое тепло, которое, кажется, бывает только в таких добротных деревянных больших домах. Когда зашли в ярко освещенную прихожую, Дорохов первым делом скинул плащ-палатку, а потом гаркнул:

— Алька, Юрка, вы комнаты определили им?

В прихожую вышла молодая крупная женщина, сероглазая, русоволосая — та самая давешняя собеседница Берты и Ита. Одета она была в махровый пушистый халат явно не российского производства и в кокетливые розовые тапочки.

— Папа, не кричите, Ваню разбудите, — попросила она. — Комнаты да, определили. Сейчас постелем. А девочка у них какая хорошенькая, прямо действительно зайчик.

— Аля, потом про девочку, — на несколько тонов ниже произнес Петр Алексеевич. — Тут человеку плохо, а тебе лишь бы с детями сюсюкаться.

— С человеком всё нормально, — заверил Фэб. Он сидел на корточках рядом с Итом, и прижимал релаксационную точку. — Ему просто нужно согреться. Через полчаса эти симптомы сами уйдут.

— А чего через полчаса? Тепло же у нас, — удивился Дорохов.

— Просто какое-то время должно пройти, — объяснил Фэб. — В идеале лучше всего отогреть в ванной, но мы, к сожалению, не в Москве. Так что придется подождать.

Аля и Петр Алексеевич недоуменно переглянулись.

— Чего у нас, ванны нету, что ли? — удивился Дорохов. — Аль, пойди, налей. И Юрку позови, пусть белье притащит. Не, ну вы вообще даете. С Луны свалились, что ли?.. У нас тут уже восемнадцать лет как воду провели, и холодную, и горячую.

В прихожую вышел Кир. Куртку он, конечно, давно снял, и сейчас был одет в футболку и подвернутые до колен черные джинсы.

— Петр Алексеевич, нас вообще-то почти двадцать семь лет тут не было, — напомнил он. — Меня не было еще дольше, как вы понимаете. Откуда нам было знать про воду?

— В поселке вы сколько уже торчите? — прищурился Дорохов.

— Почти месяц.

— Так. Вот чего. Давайте сначала дела, потом базар, — Петр Алексеевич перешел на привычный ему командный тон. — Этого несите в ванну, а то его вон как колотит. Фэб, да? Один справишься, или лучше с кем-то?

— Лучше с рыжим, одному будет сложно.

— Хорошо. Ты, — кивок в сторону Кира, — иди девкам помоги, надо кушетку для Ольшанской переставить Альке в комнату. С детями пусть ночуют. Потом пойдешь, белье застелешь во второй комнате, которую вам даем. Юрка принес уже, наверное. Всё ясно?

Кир хмыкнул, но кивнул. Рыжий, который тоже высунулся в прихожую, покачал головой, и принялся помогать Фэбу раздевать Ита.

— А, вот чего. Вы ели? — вдруг вспомнил Дорохов.

— Угу, — не поднимая головы, сообщил Скрипач. — Днем. В Москве. Два батона хлеба на троих. Про этих не скажу. Ит, эй, ау. Вы с Бертой ели что-то?

— С точно таким же успехом его можно спрашивать о смысле жизни, — усмехнулся Фэб. — Всё равно не ответит. Но я думаю, что они не ели. Во-первых, было жарко, во-вторых, показатели низковаты. Солнце, пойди, у Бертика спроси, хорошо? Я пока что его донесу. Петр Алексеевич, куда идти?

— Юрка! Иди, проводи…

***

Через полчаса всё более ли менее успокоилось. Ита устроили в маленькой комнате; следить за ним вызвался Фэб. Дорохов распорядился поставить в комнату раскладушку, но Фэб отказался, объяснив, что в раскладушке метр девяносто длины, а в нем самом два десять. В результате Фэбу досталось кресло, и, на всякий случай, он забрал из прихожей их собственный матрас.

Кира и Скрипача Фэб выгнал спать, однако по дороге их перехватил Юра, правнук генерала Дорохова, и потащил в столовую — на чай с бутербродами. Уговаривать их не пришлось, оба были голодны, а бутерброды, да еще и с дефицитным рокфором, они последний раз ели в Новый год. Берта к этому моменту давно уже спала, поэтому два бутерброда Кир отнес Фэбу, чему тот очень обрадовался, потому что тоже хотел есть.

— Слушай, попроси у них для Ита чашку теплого чая с сахаром, — Фэб уже успел подзарядить блок, и сейчас, как понял Кир, запускал синтез какого-то препарата. — И не объедайте людей! Ты помнишь, сколько стоит этот сыр?

— Помню, конечно, — Кир помрачнел. — Мне тоже неудобно.

— Не «мне неудобно», а сколько бутербродов ты уже сожрал?

— Ну, четыре, — понурился Кир. — Рыжий — три. Но есть же хочется!

— Вы из дома взяли еду? — Фэб, конечно, имел в виду их маленький домик.

— Там ничего не было, кроме сухарей. Взяли, да. Чай тоже взяли. Дай посмотреть, чего с психом.

— Смотри на здоровье. Наше учебное пособие против не будет.

Кир подсел к Иту. Вывел визуал, через блок это можно было сделать, принялся смотреть строки состояния.

— Лихорадит до сих пор, — с тревогой пробормотал он. — И отек пошел слева… Блин, ну псих, ну что же ты так, — он погладил Ита по мокрым волосам, горестно покачал головой. — Фэб, давай нижний порт подключим.

— Обязательно, — кивнул Фэб. — Сейчас схему проведу, и сразу подключу. И дренаж сделаю. И чая через порт дам.

— Покормить бы его чем-то. Слушай, может, смеси у Даши стащить? — предложил Кир. — Детской еды полно. Не обеднеет она от пары порций.

— Только в самом крайнем случае, — Фэб зевнул. — Утром сходим в магазин и всё купим. Кстати, мы завтра в Москву?

— Ну уж нет, — решительно сказал Кир. — Солнце сказал, что тоже категорически против. Перебьется Томанов.

— Тогда позвони ему прямо сейчас, и предупреди, что у нас неприятности, и что завтра нас не будет, — приказал Фэб. — Здесь есть телефон, поэтому позвони на город, домой. Кир, не делай такие глаза. Не настолько поздно еще. Иди, иди, действуй.

— Нудный ты какой, сил нет, — проворчал Кир. — Ладно. Если устанешь сидеть, позови нас, хорошо?

— Хорошо, — пообещал Фэб. — Всё. Ждем чай.

***

Ита действительно сильно лихорадило — до трёх ночи температура держалась выше тридцати девяти. Фэб, однако, сбивать её не спешил: ему было нужно посмотреть динамику, он хотел понять, насколько сильна сопротивляемость организма. Сейчас он только поддерживал, но не более того. И так уже залечили настолько, что живого места не осталось; нужно восстанавливать свои ресурсы, а не хвататься за «костыли» в виде препаратов при каждом удобно и неудобном случае. В данный момент условия более чем хорошие — теплая комната, порт подключен, уровень глюкозы в норме (и чай пригодился, и блок удалось уговорить на нужный синтез), общие показатели выравниваются. Пусть справляется сам, благо, что тут ну совсем не так, как в домике. Для того чтобы держать температуру, титанических усилий не требуется. Их вообще не требуется, если вдуматься. В комнате плюс двадцать восемь. Более чем достаточно.

Плохо только то, что Иту, конечно, некомфортно, что спит он сейчас скверно, неспокойно. Дергается, стонет, никак не может лечь так, чтобы стало удобно. Но, опять же, лучше провести на потоке, на релаксационных точках, чем пичкать лекарствами.

Ближе к утру температура самостоятельно пошла вниз без всяких препаратов. К пяти часам стабилизировалась — тридцать семь и два, немного выше нормы. Фэб сидел до шести, не смотря на то, что спать ему к тому моменту хотелось ужасно, сидел и следил. По идее, можно было бы снять порт, но порт он всё-таки решил оставить, чтобы дать Иту получше выспаться. Без порта уже через пару часов придется поднимать, а с портом, да еще и с подключенным верхом, проспит столько, сколько душе будет угодно. Хоть до вечера.

— Всё хорошо, — еле слышным шепотом говорил Фэб, подключая блок к подключичному порту. — Как же ты так с этими досками… но ничего, ничего… всё будет нормально. Я бы, наверное, тоже… так же… ты молодец, кто бы что ни говорил. Ты всё правильно сделал…

В семь утра Фэб решил, что ему самому всё-таки тоже нужно поспать. Он раскатал матрас, задернул занавеску, последний раз проверил Ита, и лёг. За окном было уже совсем светло, дождь почти прекратился. Сон сморил его практически сразу, и, как это ни странно, в этом сне Фэбу привиделось огромное и легкое, как крыло бабочки, лето, в котором не было почему-то ни проблем, ни ежедневных заездов в институт, ни войны, ни болезней. В этом лете было много теплых закатов, яблок, малины, звонких маленьких речушек, и детского смеха — но что это было за лето, и что он сам делал в этом сне, Фэб так и не понял.

***

Первым, что услышал Ит после пробуждения, были голоса, которые приглушенно звучали откуда-то из-за стены. Голоса оказались знакомые. Говорили одновременно четверо: Ит узнал голос Берты, Скрипача, Кира, и… почему-то генерала Дорохова. Это было странно, но Ит еще до конца не проснулся, чтобы толком удивиться.

Вчерашний день и вечер он помнил смутно, расплывчато. Сначала было дико плохо и ужасно жарко, тошнило, потом пришло воспоминание о том, что Фэб (или Кир?..) уговорил его снять блокировку. Дальше был провал, за которым следовал на редкость неприятный отрывок, во время которого его трясло из-за того, что почему-то стало холодно. Очень холодно. И больно. От этого воспоминания Ит зябко поежился, непроизвольно передернув плечами. Дальше… что же было дальше? А, дальше оказалось еще хуже, потому что холод на какое-то время сделался совершенно нестерпимым. Кажется, его куда-то несли, причем под проливным дождем. Да не кажется, а точно.

Но кто и куда?

Он немного приподнялся на локтях, огляделся. Ага, вот и Фэб. Спит беспробудным сном на матрасе, положенном в углу, и даже укрыт, хотя укрывался явно не сам — уж больно аккуратно. Если аккуратно, значит, Кир заходил. Точно, он, потому что Скрипач мастер художественного беспорядка, он бы набросил плед абы как. А тут ну просто по линеечке. Ит усмехнулся.

Маленькая комнатка, окно занавешено льняной шторой; стены деревянные, из лакированного бруса, на полу домотканый половик. Возле окна стоит деревянная тумбочка, на которой лежит их собственный скоровспомощной блок, почему-то почти заряженный, рядом валяется небулайзер. Рядом с кроватью кресло — значит, Фэб сидел… и сидел долго, судя по тому, насколько устал.

Кровать была удивительно мягкая, а белье пахло совершенно замечательно, так же, как пахло когда-то у них дома — лавандой. Ит снова лёг, прислушался.

Где-то вдалеке ругались. Не за стеной, как показалось вначале, а в смежной части дома.

— …восемьдесят четыре государственные награды!.. И они сидят, мать вашу, в сарае… с ребенком под дождем!..

— …и что с того?

— А то с того, что требовать надо было, а не погань эту очкастую слушать!..

— …каким, интересно, образом?

— …ты вообще молчи! Звезду героя России дали, а он…

— Ага, посмертно…

— …ой, закрой свой рот, пока я тебе башку не открутил!!!

— Петр Алексеевич, не кричите, пожалуйста!

— Ольшанская, заткнись!!! Дура беременная!!! Молчать всем, инвалидная команда!!! Овцы безмозглые!!! Этого дебила вынуждают, он подписку дает!.. И эти следом…

— Петр Алексеевич, а как иначе? — Берта говорила сдержанно, понизив голос. — Они бы не пропустили Санкт-Рену, они бы не дали восстановить память Ри. Они бы ничего не дали, если бы мы не согласились на их условия. Нас попросили не высовываться. Настоятельно попросили. Вы думаете, верхи не знают про наши… обстоятельства? Знают. И это всех устраивает.

— Чем выше сидишь, тем больнее падать, — отрезал Дорохов. — Может быть, кто-то и знал… мы не знали. Если бы знали, конечно, не допустили бы этого.

— И что же именно вы знали? — ох, рыжий, не буди в себе гремучую змею, этот вкрадчивый голос обычно предвестник того, что срыв уже неподалеку.

— Знали, что Ит был ранен, что Ри тоже. Что лечила Санкт-Рена. Что приговор в силе.

— Какой?

— Старый. Так же знали… понять бы еще, с чьей подачи мы это знали… ничего, разберемся… что вы не хотите общаться, и что у вас на то есть объективные причины. Скрипач, не спрашивай, какие. Сам скажу. Якобы из-за болезни Роберты.

— Я уже двадцать семь лет как абсолютно здорова, — вставила Берта.

— Ври больше. Ладно, неважно. В общем, нам была дана версия, что вы штатно работаете у Томанова в проекте, и ни с кем не общаетесь, потому что не хотите.

— Ну, у нас была другая версия. Что мы — враги народа, что нас тут оставили из милости, что за общение с кем бы то ни было мы получим с лихвой… уже, кстати, получали. Когда Ит помог Але с Ванечкой.

— Следят? — голос Дорохова не предвещал ничего хорошего.

— Разумеется. Через Санкт-Рену. Он же болен до сих пор, стоит система. У Томанова и его группы есть к ней доступ. Ну и коммуникаторы отслеживаются, конечно. Общение строго регламентируется.

— Сука какая, — с отвращением проговорил генерал.

— Нет, — Кир вздохнул. — Не всё так просто. Федор Васильевич как раз пытается помочь, но официальная дала ему возможность работать с нами только на таких условиях. И следит, конечно, тоже официальная. Тут бюрократии столько, что сам черт ногу сломит.

— Ну и хрен с ними, пусть следят, — вдруг оживился Дорохов. — Пусть видят, что своих мы не бросаем. А за верхи не волнуйтесь, — он засмеялся. — Вершки без корешков не бывают… Вот чего. Пока что у нас поживете, а мы подумаем, как вам с домом определиться побыстрее.

— У нас денег нет, — напомнил Скрипач.

— А вот надо, чтобы были. Всё, нишкни, рыжий. Поможем. Ну куда это годится-то? Этот весь нашинкованный, как капуста, вы тоже все хороши… Вот куда тебе, беременной, да еще по второму кругу, так жрать, а? Эти все скелеты, анатомию изучать можно, и ты тоже как дрищ сама. Альку видели? Во какая баба должна быть, чтоб рожать нормально. А не доходяга. Ну Ит вообще хороший совсем… про это не говорил никто. Чего с ним сделали, что он в таком виде?

— Он в нормальном виде, просто надо долечиться сначала полностью, а потом сделать пластику, — объяснил Кир. — Сетка оставлена только как маркеры…

— Какая сетка?

— То, что выглядит как шрамы. Это не шрамы, это на самом деле зоны доступа, — объяснил Кир. — Если, не дай бог, надо будет оперировать, то зону через доступ открыть горазд проще, чем оперативно. Почти бескровно, безопасно по биологичке. Скорее всего, через год можно будет снимать.

— А почему этих зон столько?

— Потому что была замена почти всей остео системы слева на эндопротезы. Его расстреляли на выходе из портала.

— Етить колотить… все кости?

— Большая часть.

— И он с этим вот всем таскал доски?

— Таскал. И любой бы из нас тоже стал бы таскать! — Кир явно рассердился. — Мы на эти доски все деньги грохнули, которые от ремонта остались.

— Какого ремонта?

— Ну, нам разнесли квартиру. Мы смогли за год немножко накопить, и Джессика подкинула, она сумела отложить денег, пока Ри болел, — принялась терпеливо объяснять Берта. — В общем, там сейчас ремонт, стены делают заново, окна ставят, двери, проводку восстанавливают. Потом нужно будет отциклевать полы… ну и всякие мелочи, типа подоконников и прочего. Мы на лето переехали сюда, потому что там с Дашкой сейчас быть невозможно, как вы понимаете. Всё было нормально, пока эта гроза не началась. Ну и вот…

Дорохов несколько секунд молчал, а потом принялся хохотать.

— Чего тут смешного, не пойму? — обиженно спросил Скрипач.

— Ой, мама… ой, не могу… ну, цирк на выезде… Ой, Ольшанская, уморила… Бабы-мужики, вы ж чеканутые на всю больную голову… А крышу, небось, сами делали?

— Конечно, сами, — неприязненно ответил Скрипач. — Первый этаж у дома вполне живой, но его нужно закрыть, и…

— Уф… ладно, проехали… Не, правильно я вчера «прекрасную маркизу» вспомнил, — Дорохов уже успокаивался. — «Ни одного печального сюрприза, за исключеньем пустяка». Вот чего. Идите оба за шмотками, чего у вас там есть в этом сарае. Пока что поживете у нас. А вечером я мужиков соберу, покумекаем, что можно придумать. Тем более что пятница, как раз все приедут. Прямо чуяло мое сердце, что тут снова какие-то дела творятся, — произнес генерал, понизив голос. — Я ж полтора года дома не был. Во внешке сейчас работаю, с боевыми отрядами, которые сюда идут. Веду первый адаптационный курс, ну, не сам, конечно… руковожу преподавательским составом. Жена тоже там… неважно. Я ж сейчас отпуск взял на месяц только из-за Ванечки. Хотели вырваться с женой сюда, как только он родился, а не получилось. Вот я один приехал, моя только через две недели сможет.

— А Сережа где? — спросил Скрипач. Сережа был сын Дорохова, первый, а Юра, с которым они уже успели познакомиться, был его внуком.

— Давно во внешке живет, — Дорохов помрачнел. — Двадцать лет его не видел… ладно, не надо про это. Жизнь идет, всякое бывает.

— Вот это точно, — Скрипач, кажется, уже успокоился. — Что верно, то верно.

Ит решил, что вполне можно встать — чувствовал он себя вполне сносно. Памятуя о том, что Фэб не очень любит, когда больные проявляют самостоятельность и сами себе снимают подключение, он тихонько позвал:

— Ребят, подойдите, кто-нибудь, помогите порт снять.

Знал, что услышат — и не ошибся. Через минуту пришел Скрипач, споро скинул оба подключения, потом приложил палец к губам — молчи, мол, затем указал глазами на стул — одевайся — а затем на дверь, мол, жду снаружи. Ит быстро оделся, отметив про себя, что голова начинает кружиться, если двигаться слишком резко, и встал. Нормально. Главное, не торопиться.

— Час, не больше, — не открывая глаз, произнес Фэб. — Через час обратно, лежать.

— Хорошо, — кивнул Ит. — Ты еще поспишь?

— Да, еще полчасика… — Фэб зевнул. — Или часик… Если кто-нибудь на обратной дороге захватит мне чаю с сухариком, буду очень благодарен.

Ит усмехнулся. Присел на корточки рядом с Фэбом, погладил по голове.

— Спасибо, — шепнул он. — Извини, что я… вот так…

— Ерунда, — Фэб снова зевнул. — Всё в порядке.

Он недоговорил. Ит еще раз провел рукой по его волосам, поправил подушку, и тихо вышел из комнаты.

***

— Рыжий, а сколько времени? — спросил Ит, когда они вышли в большой общий холл. — Какое-то странное ощущение…

— Какое? — поинтересовался Скрипач.

— Что я выспался.

— Час дня. Что выспался, это хорошо. Одобряю. Но можно было еще поспать.

— Прости, но вы так орали, что не проснуться было невозможно, — заметил Ит. — Ладно. Давай, начинай.

— Что начинать? — не понял Скрипач.

— По шее. За доски.

— А смысл? — Скрипач хмыкнул. — Сначала-то я, конечно, был готов тебя пришибить по второму кругу, но потом подумал — а мы что, лучше? Поверь, каждый из нас поступил бы так же. И вообще, нашей ошибкой было то, что мы не посмотрели прогноз заранее, и не поняли доски наверх сразу. Сами. Предупреждение весело трое суток.

— Да? — удивился Ит. — Черт… слушай, с этим надо что-то делать. А то мы, как мне кажется, выпадаем из реальности.

— С этим уже делается. Петр Алексеевич… а, ладно. Сам увидишь. Пошли в кухню, поговорить надо.

В огромной кухне было оживленно. За столом сидели Юра и Дорохов, и что-то обсуждали. Перед ним лежало несколько исчирканных листов бумаги и миска с помытой, но еще нечищеной картошкой. Около мойки колдовали Аля и Берта, при ближайшем рассмотрении оказалось, что они в четыре руки нарезают ветчину, по всей видимости, для салата. Посреди кухни стоял большой манеж, заваленный байковыми пледами и подушками. В манеже сном праведников спали Ванечка и Даша.

— О, нашего полку прибыло, — обрадовался Петр Алексеевич. — Ну, чего? Отоспался?

— Да, спасибо, — Ит улыбнулся. — Более чем.

— Ну, не заливай. Дай хоть посмотреть хоть на тебя… — Дорохов осуждающе покачал головой. — Ишь как искромсали. А дочка хорошая у вас получилась. Молодец.

Ит рассмеялся.

— Это Берта молодец, — поправил он.

— Все молодцы, — подытожил Дорохов. — Характеры у вас всех правильные. Бойцовские. Но, как понимаешь, один в поле не трактор, так что…

— Папа, помидоров поменьше в салат класть? — Аля отвернулась от рабочего стола. — Или как обычно?

— Как обычно клади, — распорядился Петр Алексеевич.

Берта вытерла руки кухонным полотенцем, подошла к Иту — он тут же обнял её.

— Напугал? — спросил он с горечью. — Прости, маленькая.

— Ничего, — шепнула она в ответ. — Но больше так не надо.

— Постараюсь, но не обещаю.

Берта отстранилась, шутливо погрозила ему кулаком.

— Аль, ну вот что с такими делать, а? — спросила она.

— Скалкой можно, — охотно ответила та. — Или сковородкой. По лбу.

— Боюсь, не поможет, — хмыкнула Берта.

— А ты попробуй, — посоветовала со смехом Аля. — На Юрика очень даже действует.

— Придется разориться на скалку. Давно мечтаю приобрести…

Ит чмокнул Берту в щеку, подошел к манежу. Даша, конечно, уже проснулась — почувствовала, что он рядом. Ит выудил дочку из пледа, и взял на руки. Дашка тут же прижалась щечкой к его щеке, он взъерошил ей мягкие волосики на головке, покрепче прижал к себе.

— Это что это у нас тут за девочка такая нашлась? — спросил он с деланным удивлением. — Это Даша! Это вон какая большая Даша… мама, вы уже ели?

— Разумеется, — ответила Берта. — Мы всю программу на ближайшие два часа выполнили, если ты об этом.

— Молодцы, — одобрил Ит, продолжая гладить дочку по голове. — А гулять?

— После обеда пойдем, — Берта на секунду задумалась. — Аля, командуй, чего дальше делать.

— Давай курицу порежем. И Скрипач обещал, что картошку почистит.

— Уже чищу, — доложил Скрипач. — Варим?

— Не, пожарить. И лучку побольше положим.

Ит, продолжая держать Дашу на руках, присел к столу.

— …тогда лучше сначала в наградной комитет, — Петр Алексеевич, по всей видимости, продолжал развивать какую-то мысль, хотя слушал его в тот момент только Юра. — Пусть подтвердят документы и подадут заявление об утрате наград. Награды восстановить нужно.

— Кража, — тут же продолжил Юра. — Надо еще будет заявление в милицию по месту прописки.

— Верно. А это значит, что сразу должны вернуть льготы и пенсии по выслуге. Плюс ветеранские надбавки. Хотя бы двоим, с Киром сложнее будет.

— Юрий, простите, а вы кем работаете? — с интересом спросил Ит.

— Я адвокат, — улыбнулся внук Дорохова. — А что, не похож?

— Ну, если учесть, что последний раз я вас видел издали и мельком, когда вы пускали кораблики в дренажной канаве, и вам было пять лет… — Ит засмеялся. — Как же быстро летит время. Простите, если сказал что-то не то.

— Да нормально всё, — улыбнулся Юра. Он был очень похож на Дорохова: такой же крупный, статный; даже прически у прадеда и правнука были почти одинаковые — коротко постриженные русые волосы. И одежда похожа — оба сейчас были в синих спортивных майках, одна с надписью «Спартак», другая с надписью «Москва», и в спортивных же штанах. Ит украдкой глянул вниз. Правильно. Черные резиновые китайские сланцы. Дачная классика жанра…

— С Киром действительно будет сложно, — заметил Ит. — Я не уверен, что получится хоть что-то восстановить. Он же числится умершим.

— Даже если получится вернуть только ваши пенсии, вы голодом сидеть уже не будете, — твердо сказал Юра. — Ит, вопрос. Я тут посмотрел кое-что, что у меня в доступе было… почему вы, когда болела Роберта, и когда… ммм… были неприятности у Ри… не подали заявление на то, что вам вообще-то полагалось, а продолжали работать в транспортном управлении. Зачем?

Ит прикусил губу.

— Скажем так: просить было ниже моего достоинства. И еще момент. Я же сидел. И был, скажем так, не уверен, что мне что-то положено. Насколько я знаю, у политических заключенных льготы автоматом аннулируются…

— Вас оправдали полностью. И все ваши льготы оставались за вами. Другое дело, что ваши деньги, скорее всего, присваивали люди, нечистые на руку. С этим я впоследствии разберусь. Теперь дальше. Папа, давай ты.

— Сегодня мужики придут, соберем вам, сколько получится, наймем рабочих, чтобы дом побыстрее сделали. Потом электрика надо вызвать, — принялся перечислять Дорохов. — С водой и газом будет сложнее, но если вы с рыжим напишете заявления в правление, то на той неделе, думаю, начнут работать. За месяц проведут и воду, и газ. У вас дом от дороги не очень далеко. Откопают, врезку сделают… трубы, правда, придется покупать.

— Петр Алексеевич…

— Дослушай, блин! Разговорчики! Если ты про деньги, которые отдавать собираешься, то можешь не париться — никто отдачи не потребует. И попробуй только кому про это заикнуться!

— Но…

— Ит, не начинай, — попросил Скрипач. — Я уже пытался. Не вышло.

— Ладно, — сдался Ит.

— Молодец, — одобрил Дорохов. — Дальше. Томанова я сюда на завтра вызвал…

— Господи, зачем? — Ит с ужасом посмотрел на Дорохова, который ответил ему безмятежным взглядом. — Для чего?!

— А побеседовать, — миролюбиво улыбнулся Юра.

— С ним-то о чем?

— Обо всем, — обтекаемо ответил Юра. — А еще мы вызвали сюда Ри и Рому…

— Так, — Ит нахмурился.

— Потому что ему тоже кое-чего положено, а он ни сном, ни духом, — генерал решительно хлопнул по столу ладонью. Даша испуганно вздрогнула и прижалась к Иту.

— Петр Алексеевич, не пугайте ребенка, пожалуйста, — попросил Ит.

— Прости, заинька, — заулыбался Дорохов. — Ну чего ты за папу-то спряталась? Стесняешься? Уй ты хорошая какая…

— Она не стесняется, она не любит, когда по столу лупят, — пояснил Скрипач. — Боится, что большой дядя случайно её заденет.

— Ну ладно, ладно… Ит, отдай девицу матери, и слушай сюда дальше.

— Мать не может, мать курицу режет, у нее руки грязные, — Берта повернулась к ним. — Петр Алексеевич, может, хватит пока что?

— Ну, ладно, — сдался Дорохов. — Девки, давайте там резвее, что ли. Жрать охота.

***

Обед был выше всяческих похвал. Ит позже признался Скрипачу, что он, кажется, объелся, на что Скрипач ответил, что сам еле дышит — отвыкли они нормально есть, да и порции дома были раза в три скромнее. А тут… Салат, наваристый мясной суп с лапшой, тушеная курица с жареной картошкой, а на десерт — гора поджаристых сладких оладий со сметаной и вареньем. Сачковать Дорохов не позволил никому: хочешь, не хочешь, а придется съесть всё, что тебе положено в тарелку.

— Рыжий, я пойду, поваляюсь часок. Это всё надо как-то переварить. Нет, столько есть нельзя, — Ит осуждающе покачал головой. — Лопнуть же можно.

— Иди-иди, — одобрил Скрипач. — Я вот тоже думаю, что надо бы полежать. И как в них столько каждый раз умещается?

— Не знаю. Хотя… — Ит задумался. — Помнишь, мы дома тоже когда-то…

— Помню. Но всё равно, не в таких количествах. Тебе попить принести?

— Принеси. А то я с ног валюсь, — признался Ит.

Вернувшись в комнату, он лёг и действительно заснул почти сразу — сказывалась и тяжелая ночь, и вчерашний перегрев, и то, что он на самом деле объелся. Проснулся Ит не через час, а ближе к вечеру. Рядом, на тумбочке, обнаружился стакан компота и записка «Решили не будить. Мы сидим с мужиками на улице, как проснешься, подходи, есть разговор». Компот оказался вкусный — из кизилового варенья. Выпив его в два глотка, Ит оделся, накинул на всякий случай рубашку с длинными рукавами (мало ли что, там же посторонние люди, а лишние разговоры ни к чему), и вышел на улицу.

Под яблонями, на некотором расстоянии от дома, у Дороховых располагался длинный стол с деревянными лавками, рядом с которым стоял большой каменный мангал. Видимо, по выходным семейство любило поесть шашлыки на свежем воздухе и посидеть в хорошей большой компании. Сейчас компания за столом собралась преизрядная, но ни о каких шашлыках, ясное дело, речи не шло.

Обсуждали, каким образом можно оказать их семье содействие и побыстрее превратить развалины обратно в жилой дом.

Фэб, Кир, и Скрипач, сидевшие с краю на лавочке, увидев Ита, попробовали подвинуться, чтобы освободить ему место, но ничего не вышло — двигаться было просто некуда.

— Пойди табуретку с кухни принеси, — посоветовала Берта. Она и Аля сидели неподалеку на вынесенных из дома стульях. — Видишь, народу сколько.

Народу и впрямь было много — человек двадцать. Видимо, Дороховы и впрямь сумели созвать всех по максимуму.

— …и выкопать канаву, — услышал Ит, возвращаясь из дома с табуреткой. — Это еще десятка.

— Канаву мы, предположим, можем и сами выкопать, — вмешался Кир. — Не велика наука. Но где именно её надо копать?

— А вот Василий скажет, у него же план коммуникаций по поселку. Рыжий, столб дополнительный сами поставите?

— Деревянный да.

— Ну, на первые пару лет сойдет и деревянный…

И понял — сейчас разговор идет о воде и свете. Неужели… вот так? Вот так, просто? Собрались всем миром, покумекали, сбросились, решили? Но…

— За пару недель сделают, если нормальных взять, — продолжал Дорохов. — Ну, за три. В дом можно будет в июле уже въехать. Да, товарищи, у кого по сараям и гаражам мебель старая стоит, поглядите там.

— А чего нужно? — спросил один из пожилых мужиков, сидящих во главе стола рядом с генералом. — У меня самопала полный гараж. Столы, лавки, табуретки были. Кир, стол нужен вам?

— Нужен, — ответил Кир. — Семеныч, что ж ты геронто не проходишь? Я ж тебя даже узнал не сразу!

— Прохожу, — хмыкнул тот в ответ. — Но сильно молодиться мне нельзя. Не так поймут.

— Это верно, — покивал Дорохов. — Теперь вот… Фэб, Кир, вы на завтра с работы отпроситься сумеете?

— Не уверены. Попробуем, — Кир привстал. — А что завтра?

— Голова твоя садовая. Я ж говорил уже сегодня! Юрка завтра документы кое-какие привезет, и Томанова этого вашего я на завтра сюда выдеру. С ним вместе и поедете.

— Ну, если вместе…

Еще несколько минут Ит сидел, молчал, и слушал. И напряженно думал о чем-то. Это не ускользнуло от внимания Фэба.

— Ит, о чем задумался? — спросил тот. Ит в ответ помотал головой — не мешай, мол. Погоди.

…Вот так? Они поступают с нами — вот так?

А как поступаем мы?

Сволочизм какой-то! Ведь эта треклятая экспедиция, этот проект — это верная смерть для таких вот людей. Потому что вот такие люди, они как раз и мешают. Чем? Трудно сказать. Честностью. Неподкупностью. Широтой души. Презрением к идеологическим играм. Верностью настоящим ценностям, не придуманным.

Ведь можно изобретать что угодно, правда? Строить какие-то конструкции, придумывать себе идолов, царей, богов, спорить до хрипоты о том, чего не существует на самом деле, разрушать, порицать, отрицать… Можно верить в совершеннейшую чушь, можно низводить бога до уровня капризного старика на облаке, можно поклоняться глупости и ханжеству, можно воевать за глупость и ханжество. А можно устроить всё еще хуже, и поклоняться уже деньгами, и молиться на деньги, и измерять всё деньгами, презрев вечное — любовь, дружбу, всё ту же верность.

А ведь на самом деле всё сводится к очень простым знаменателям. Есть летний вечер, есть маленькая дочка в коляске, есть любимая жена, есть яблони в саду, есть семья, есть друзья… и есть совершенно неуловимая правда и самая настоящая вечность, которая не даст тебе пропасть, если ты, конечно, способен эту вечность осознать и найти в ней своё настоящее место.

«Я, кажется, нашел, — подумал Ит. — Или почти нашел. Но в любом случае…»

Он встал. Одернул рубашку. И решительно пошел к Дорохову.

— Ит, ты что-то хотел сказать? — спросил тот.

— Да, — кивнул Ит. — Это важно.

Всё, хватит.

Они и так слишком долго молчали. И это было ошибкой.

Под откровенно тревожными взглядами Фэба и Кира, под непонимающим взглядом Скрипача, Ит вышел туда, где, как он понял, его увидит максимальное количество людей. С полминуты стоял молча — разговор за столом постепенно начал стихать, и все взгляды обратились к нему.

— Я начну немного издали, прошу меня простить за это, но… Это действительно важно. Много лет назад я обманул свою жену. Точнее, я дал ей обещание, и не сдержал слово.

— Ит, ты о чем? — удивилась Берта.

— О том, что я дал тебе во время нашей самой первой встречи слово, что Официальная служба никогда не причинит вреда твоему миру. Берта, прости меня. Я ошибся. Фатально ошибся. Сейчас официальная служба разрабатывает проект, который…

— Ит, молчи, а! — крикнул Кир.

— Хватит, уже помолчали! — Ит тоже повысил голос. — Не знаю, как тебе, а мне надоело и молчать, и прятаться по углам. Они должны знать правду.

— Я согласен, — Фэб встал.

— Я тоже, — Скрипач встал следом.

— Продолжай, — потребовала Берта.

— Я что-то пропустил? — усмехнулся Кир. — Ну, тогда ладно. Валяй, псих. Если что, мы подскажем.

— Отлично. Итак, несколько лет назад Официальная служба начала разработку проекта, который называется «Азимут». Цель этого проекта — поиск физического расположения Терры-ноль. В проекте задействованы очень большие силы, техническая поддержка той части проекта, к которой мы были причастны, осуществляется конклавом Санкт-Рена. Конклав был втянут в данную операцию под угрозой шантажа — если он выйдет из проекта, ему тут же блокируют всё транспортное сообщение. Судя по последним данным, полученным извне, существует еще несколько сотен, если не тысяч, конклавов и конгломератов, привлеченных официальной к работе.

— Зачем им это нужно? Какая цель? — спросил кто-то.

— Цель простая. Уничтожение Русского Сонма. У них есть все основания полагать, что Терра-ноль — это физически существующий источник Сонма. Или — главная линза, в другой трактовке. Мы не знаем всех деталей проекта, но вот как выглядела та часть, которую мы видели своими глазами…

13

Дар

Год 11.977

Сначала Илья долго возился в прихожей. Шуршал оберточной бумагой, что-то разворачивал, что-то перекладывал. Ит, уже успевший поставить чайник, выглянул в прихожую, но Илья лишь махнул рукой — подожди мол, не ломай интригу. Ит пожал плечами и ушел обратно на кухню. Берта сейчас занималась с девочками в их комнате, и было понятно, что пока они не закончат — не выйдут. С этим у Берты было строго. Впрочем, не строго и не могло быть, ведь тестирование по программе Санкт-Рены девочки проходили каждый месяц. Новые программы на следующий месяц составлялись на основе этого теста. И Берте, конечно, не хотелось, чтобы дочери ударили лицом в грязь.

— Илюх, ты там скоро? — спросил Ит из кухни.

— Уже почти пришел.

— Обедать с нами будешь? Готовить на тебя?

— Буду, куда я денусь. А чего готовить собрался? — Илья, наконец, дошел до кухни и плюхнул на обеденный стол два объемистых пакета.

— Суп уже сварил, сейчас котлеты буду делать. На тебя сколько жарить?

— Смотря какие котлеты, — Илья разворошил один пакет, вытащил из него три картонные коробки, перевязанные шпагатом. От коробок одуряющее вкусно пахло какао и корицей.

— Которые норвежские. Из вареного мяса, с картошкой, и с чесноком.

— Давай четыре, и побольше. Фарш, небось, Скрипач делал? — проницательность Ильи была сегодня на высоте.

— Он самый, кто ж мне доверит такую тонкую работу, — пожал плечами Ит. — Ты не стесняйся, можешь и пять съесть.

— А фарша хватит?

— Видишь вон то ведро? Это всё фарш. Хватит, и на завтра еще останется. Илюш, противень второй мне дай, пожалуйста… ага, который на окне стоит.

Семья была большая, поэтому котлеты делали, конечно, не на сковородках, а на двух противнях, в духовке. И проще, и быстрее, и полезнее — Фэб не являлся сторонником жарки еды на масле.

Минут через десять, когда из духовки уже стали доноситься аппетитные запахи, в кухню вошла Берта, а следом за ней — вбежала Даша.

— И-я! — закричала она с порога. — Привет!

— Привет, мелкотравчатая, — расплылся в улыбке Илья. — Как твои делищи?

— Во как! — Даша вытянула вперед обе ручки с поднятыми вверх большими пальцами. — Сейчас я тебе что покажу!..

Она развернулась и умчалась в коридор.

— Два года, а треплется, как другие в пять, — покачал головой Илья. — Во дает. Каждый раз удивляюсь.

— Она рано заговорила, с десяти месяцев, — пожала плечами Берта. — Веркин, куда ты там пропала? Малыш, иди к маме, кушать пора.

— Кися! — раздался из коридора детский голос. — Даша! Кися де?

— Вон! Сейчас!..

Через минуту в кухню снова вошла Даша, которая тащила в руках пушистого черного котенка, а следом за ней — годовалая Вера. Вера, правда, тут же плюхнулась на попу, и Берта взяла её на руки.

— Ия, смотри, кися, — отрапортовала Даша, протягивая котенка Илье. — Маленький…

— Это не кися, а скорее кись, — заметил Ит. Открыл духовку, вытащил один противень, поднял второй, а первый переставил на нижний ярус. — Дарья, как кисю назвала?

— Сирёжик, — ответила девочка.

— Это у нас друг такой есть во дворе, — пояснила Берта. — Сережа. Мы иногда гуляем вместе. А теперь появился одноименный кот.

— Где вы кота-то добыли? — с интересом спросил Илья. Погладил котенка, и поставил на пол — тот тут же порскнул куда-то под стол. Даша упала на колени и поползла следом за ним. Вера стала вертеться на руках у Берты, та отпустила её, и Вера тут же присоединилась к компании под всё тем же столом.

— А это они вчера гулять пошли, — пояснила Берта. — Пошли втроем, вернулись вчетвером. Кот под машиной сидел, и Даша его углядела.

— Причем он тихо сидел, — добавил Ит. — Не орал. Мы весь двор обегали, искали маму-кошку. И не нашли. У меня вообще складывается впечатление, что кота нам кто-то подкинул.

— Кто? Официалка? — заржал Илья.

— Проведение. Тут одна женщина неделю назад сказала, что всё хорошо, просто замечательно, вот только что-то очень кошечки не хватает для полного уюта. Ну и вот…

— Ит, кошечки, а не этого бандита, — возразила Берта. — Илюш, он гоняется за ногами и лазает по шторам. Два раза я его вынимала из ванной, три раза снимала со шкафа, потом он застрял под кухонным столом, а через полчаса после этого сумел как-то залезть внутрь дивана. Залезть смог, а вылезти не смог. Сидел внутри и орал.

— Весело, — покачал головой Илья.

— Да ладно, пусть живет, — пожал плечами Ит. — Кот как кот. Будем считать, что этому коту повезло. Он вытащил счастливый лотерейный билет.

— Ну и славно, — одобрил Илья. — А где ваши-то?

— Сейчас придут, звонили уже. Дорохову ездили помогать, переезжают они.

— Куда это? — удивился Илья. — Генерал переезжает?

— Да нет, правнук его, Юра. Который пенсии наши обратно выбивал, помнишь, я рассказывал? — спросил Ит. Илья кивнул. — Адвокат который. Обмен он сделал, очень удачный, они теперь на Китай-городе будут жить. Рыжий звонил, сказал, что вещей получилось такое количество, что катер до бортов просел. Они там уже разгрузили и подняли.

— Скоро придут?

— Илюш, чего такое? — требовательно спросила Берта. — Я же вижу, ты что-то сказать хочешь.

— Так я всем хотел.

— Ну ты с нас начни, а как все подтянутся, повторишь, — потребовал Ит.

— Ладно. В общем, смотрите. Госпиталь уезжает работать на «Балтику», и… вы с нами?

— На активные? — спросила Берта. Илья ощутил, что она напряглась.

— Да, на активные, — кивнул он. — По дополнительному контракту.

— Какой срок? — поинтересовался Ит.

— Два года. Тройная оплата, выслуга, стаж, статус, полное обеспечение, свободный режим…

— Всё-таки на активные, — покачала головой Берта.

— Свободный режим — это значит, что выходные дома. Берта, это большой госпиталь, не малый.

— Дома — это где?

— Жилье семьям предоставляется.

— А теперь давай не казенным языком, а человеческим, — попросил Ит.

— Ну, давай. Большой плавучий госпиталь «Балтика». Который на сборе. С хорошей защитой. В активные сегменты он ходит, но не постоянно. По большей части болтается в береговой зоне. В городе, если ты едешь туда работать с семьей, дают жилье. Сам не видел, но то, что в общей сети есть, смотрел. Жилье хорошее, полноценные квартиры, в новых домах. Для детей тоже всё есть. «Посылки» девчонкам будут привозить, потому что туда много чего возят из Санкт-Рены. И «посылки» отвезут.

— А город-то какой? — вдруг прозрел Ит.

— Да ни в жисть не угадаешь, — усмехнулся Илья. — Сосновый Бор.

— Обалдеть, — только и сказала Берта.

— Сейчас еще больше обалдеешь. Ри подписался туда работать. Вчера.

— Кем?.. — у Ита глаза полезли на лоб.

— Пилотом-сборщиком, который средний транспорт водит, «стрелы» собирает. Я говорил с ним. Он сказал, что если уж проекты зависят от вас всех и от него в частности, он с радостью притормозит эти проекты, потому что ему не хочется, чтобы они шли быстро. И, ко всему прочему, пилоты там очень неплохо получают, а ему надо будет оплачивать Ромкину и Настину учебу. Хотя бы первый этап, который пойдет во внешке. Потом, как там поступят, станет уже проще. А сейчас — нужны деньги. Ну и вот.

— А платят по Терре-ноль или по Санкт-Рене? — Ит выключил духовку, выудил из-под стола Веру и посадил её к себе на коленки. — Мама, где еда ребенка? Ей уже спать пора, а она еще не ела.

— Сейчас. Илюш, выходные там часто?

— Там — часто, это тебе не «Вереск». Два выходных в декаду. Это много. И платят да, по Санкт-Рене. Сама подумай — зачем тому же Ри местные деньги для учебы детей во внешке?

Берта задумчиво посмотрела на Ита. Тот нахмурился.

Им ведь тоже понадобятся эти деньги. Очень понадобятся. Ведь это сейчас девчонки маленькие, но время летит, и учиться им обеим придется… и точно — во внешке. Сто процентов, что во внешке. Так что…

— Давай ребят дождемся, — попросила Берта.

— Думаю, они согласятся, — заметил Ит. — От такого только дурак откажется. Тем более что там, я думаю, еще и отпуск предусмотрен?

— Два в год, по месяцу. Можно взять два сразу. Война ведь стихает, как ты понимаешь, актива меньше, чем было раньше, нагрузки тоже. Врачей много. Там и места-то появились только потому, что народ потихоньку уходит. Сами понимаете, есть забросы, где и адреналина больше, и заработки выше.

Из-под стола вылезла Даша, следом за ней показался котенок.

— Ия, а это что? — Даша показала на картонные коробочки.

— Это пироженки. Но только после обеда.

— Поняла, — девочка горько вздохнула. — Картошки?

— Ай ты моя догадливая, — похвалил Илья. — Картошки. Вот поедим суп с котлеткой, а потом поможешь мне разделить на всех поровну? Давно не делил, забыл, как правильно надо.

— Помогу, — кивнула Даша. — Пап, а можно мне суп?

— Ладно, давайте есть, — сдался Ит. — Даш, садись. Морковку положить?

— Положить. Лук не клади! Пап, не хочу лук.

— Чего это ты лук не хочешь? — удивился Илья.

— Он скользкий… мам, Верина каша кипит!

— Ой, господи! Ит, выключи скорее!..

***

Обсуждали новый контракт все вместе, уже после обеда, на всё той же кухне. К слову сказать, кухня получилась отменная — почти двадцать метров площадью, с двумя окнами, диваном, на котором Илье уже доводилось ночевать, и большим обеденным столом. Само помещение выглядело, вопреки своему назначению, в некотором роде даже элегантно — это было, безусловно, заслугой Фэба, который умудрился добиться максимального эффекта при минимуме затрат. Стены оттенка кофе с молоком, льняные шторы в тон стенам, простая люстра с гладкими плафонами (долго Фэб её искал, безвкусные пылесборники с подвесками его не устраивали категорически), скатерть на столе тоже льняная, правда, застеленная сверху прозрачной клеенкой, и стулья, те самые стулья из генеральской квартиры, которые слегка, по словам Фэба, «довели до ума». Всего-то потребовалось — покрасить стулья в цвет слоновой кости и перетянуть сиденья точно такой же льняной тканью, что пошла на шторы. Илья у ребят в гостях очень любил бывать, и никогда не отказывался от приглашений — уж очень тепло и спокойно было в этом доме. И мысли потихоньку стали появляться какие-то теплые, давно позабытые. Может, тоже?.. Найти кого-нибудь… какую-нибудь… только чтобы добрая была… и пожить вот так же. Или почти так же. Чтобы была такая же чистая уютная кухня, чтобы пахло домом, и чтобы детские игрушки на полу. Мысли эти Илья от себя гнал, но они нет-нет, да подступали к нему снова.

— Красотки будут — только кавалеров отгоняй. По Веруське уже сейчас видно, — Илья рассмеялся. — Кудри рыжие, глаза синие… Да еще и характер.

— Какой характер? — не поняла Берта.

— Да твой, матушка моя, характер. И у Дарьи тоже твой. Упрямые, как не знаю кто. Но по-хорошему упрямые.

— Ты их никогда спать не клал, и не знаешь, какие они не по-хорошему упрямые бывают, — хмыкнул Ит. — А еще есть аттракцион «вдень Веру в колготки, когда Вера этого не желает».

— Ага, — подхватил Скрипач. — Или другой аттракцион «отними у Даши то, что Даша нашла на улице». Потому что реакция у Даши такая, что успеваем только мы с Ититской силой. Да и то не всегда.

— Ой, ладно, — поморщилась Берта. — Даже я успеваю.

— Ты успеваешь, потому что заяц тебе подыгрывает, — возразил Ит. — Очень шустрый заяц. Но добрый, и маму любит. Главное, чтобы заяц не захотел в агенты, как мы с рыжим по молодым годам захотели. При такой реакции, мозгах, и внешности…

— Ну вот еще! — возмутилась Берта. — Даже думать про такое не хочу. Полно других гораздо более достойных занятий. Илюш, ты про контракт расскажи, а? Когда начинать? Как можно жилье посмотреть? Можем ли мы с девчонками какое-то время прожить тут, например, и только потом приехать?

— Начало с сентября, так что у вас еще три месяца здесь, как минимум. Может, и еще подождать придется, пока освободятся места, — Илья задумался. — Сначала, два месяца, идет подготовительный курс, он вообще на берегу, там тоже есть отделение «Балтики». Натаскивают в стационаре, потом выходим в морской. То есть времени вагон и маленькая тележка. На счет девчонок… там есть сад, но что за сад, Бертик, убей не знаю. Позвони Джессике, она там была, видела. Ну, мне Ри сказал, что видела. Она ведь с мелким тоже туда поедет.

— Позвоню, — Берта вздохнула. — Да, ребят. Поедем. Обязательно поедем.

— Из-за Джесс? — спросил Скрипач.

— Именно. Из-за семьи. Из-за того, что она до сих пор помнит. А я хочу, чтобы она поняла и забыла. Ладно, не надо про это сейчас. Хотя… Если едет Джесс, то мы с ней спокойно заберем объем работы по считкам с собой туда. Считок сдано море. Обработка как раз и растянется года на два. Может быть, даже больше. С учетом двух выходных ребята смогут сдавать считки прямо на месте…

— Добрая ты, сил нет, — проворчал Скрипач, но Берта показала ему кулак — нишки, мол.

— Так вот, сдавать прямо на месте, и поэтому мы с ней сможем продолжить даже с большей отдачей, чем здесь, не отвлекаясь на «Стрелу» и «Мишень».

— Тем более что ключевое по «Стреле» и «Мишени» сделано, — добавил Ит. — Мы там сейчас не очень нужны. Главное, что «уходить» Контролю уже мешают, и поэтому идет новый набор данных. В последнем разговоре Федор Васильевич что-то говорил о трёх годах чистой статистики. Ну и на фиг мы для этого здесь?

— Логично, — согласился Илья. — Это они и сами могут. Фэб, что скажешь?

— Думаю, — Фэб сидел на диване, вытянув ноги, откинувшись на мягкую спинку, и о чем-то размышлял. — Всё вроде бы неплохо, да. А что по классам работы в самом госпитале? Они там подтвердить что-то смогут?

— Вот да, — Кир, который, казалось, до этого дремал, открыл глаза. — Вот я хочу средний уровень, Илюш. За год его там сделать реально? Зачтут?

— Ну, ты спросил. По работе, сам понимаешь, — пожал плечами Илья. — «Вереск» же зачли? И это тоже.

— Илюх, если нас будут ставить в оранжевую зону ассистентами, нам ничего не зачтут, — справедливо заметил Ит. Отцепил от ноги котенка, который, видимо, решил, что нога это очень большая мышь, и посадил на спинку дивана. — И это действительно важно. Вот честно, мы бы хотели работать с вами всеми, а не с кем-то новым. Мне не хочется, чтобы у меня выдирали инструмент из рук, приговаривая «смотри как нужно».

— Ну, думаю, это как раз запросто можно устроить, — хмыкнул Илья. — Идем своей бригадой, работаем этой же бригадой. Так что не переживай.

— Тогда ладно, — кивнул Кир. — Тогда это дело. Илюх, останешься? Мы завтра с самого ранья в Борки. У тебя же выходные? Поедешь?

— Ну… — Илья замялся. — Можно, наверное.

— Слушайте, а давайте всех на завтра, на вечер, позовем? — оживился Скрипач. — Места полно, погода классная. Возьмем мяса, вина. Хоть посидим по-человечески.

— Все не смогут, — с сожалением ответил Илья. — Рыжий, забери от меня эту кисю, пока я его не раздавил случайно!.. Смогут… так… Зараза с Олле, Поль, Дослав, Руби… ну, я… остальным звонить надо. С ночевкой?

— Конечно, с ночевкой, — заверила Берта. — Мы тогда утром поедем, а вы после обеда подтягивайтесь. Есть хороший катер на три часа, он в четыре с каким-то копейками туда приходит, и есть не очень хороший катер на четыре, он приходит в полшестого. Мы к вашему приезду как раз всё купим и подготовим.

— Будете наслаждаться природой и жизненными благами, — подхватил Скрипач. — И купаться в Истре. И есть шашлыки. Всё, Илюх. Иди, звони.

***

Уже собрались, уже сидели, уже доедали первую подачу — салат и бутерброды, когда Ит вспомнил, что надо докупить на завтра растительного масла и муки, чтобы сделать оладьи. До закрытия магазина оставалось полчаса, поэтому он решил прокатиться: взял старый и весьма раздолбанный велосипед «Старт-шоссе», закинул за спину рюкзак, чмокнул Берту, и сказал, что скоро вернется.

Успел. Масло и мука перекочевали в рюкзак, и он не спеша поехал обратно. Мелькнула мысль — а не доехать ли до реки? Почему-то захотелось немножко побыть одному. Посидеть минут десять, подумать. О чем? Если бы его в тот момент спросили, он бы не сумел ответить. О чем-то важном, что не помещается в слова.

Да, так бывает.

…На берегу, на их любимом месте, было пусто — Ит даже немного удивился. Прислонил велосипед к старой плакучей иве, стоящей у воды, положил рюкзак, сел на траву.

Самое начало лета, и как же хорошо!.. Ленивая, спокойная река несла мимо него свои темные воды, деревья стояли молча, в безветрии, и только птицы перекликались где-то вдалеке. Тишина и спокойствие словно бы накрыли собой маленькую полянку, на которой он сейчас сидел.

И запах — пахло летом, водой, цветами. Но к сладкому аромату пойменного разнотравья примешивался сейчас еще один терпкий и горький оттенок. Ит повернул голову — и точно, меньше чем в метре от него цвела полынь.

Он протянул руку и сорвал веточку — резкий, понзительно-печальный запах; запах горькой травы, целебной, да, но почему от этого запаха сейчас так сильно защемило сердце?

А ведь это и есть вечное, понял он. И этот берег реки, и горькие травы, и звуки, и запахи, и теплый летний вечер… «Contra vim mortis non est medicamen in hortis — от смерти нет в саду трав». Или всё-таки есть? И это можно хотя бы попытаться понять. Я не обращал внимания, но кто-то другой, наверное, обратил. Ведь так?

И для кого они здесь, эти горькие травы?

Ничьи? Общие? Нет пока ответа.

Но может быть, когда-нибудь потом — ответ будет.

Ит встал, невесть зачем сунул веточку полыни в нагрудный карман рубашки, поднял с земли рюкзак. Бросил прощальный взгляд на реку.

А потом шепнул, обращаясь к кустику горькой полыни:

— Дождись, хорошо? Мы еще вернемся. Мы обязательно вернемся.

***

На следующий день все, конечно, дружно проспали, и в этом ничего удивительного не было. Немудрено проспать, если сидишь за разговорами до четырех часов утра. Нет, понятно, что Берта с Итом ушли спать раньше, но остальные «зацепились языками» так, что расцепить не было никакой возможности. Поэтому утром Берта решила, что будить никого не стоит. Ит с ней согласился. Пусть отсыпаются, жалко, что ли?

После завтрака Берта взяла девчонок и отправилась с ними в гости к Дороховым, а Ит открыл сарай, вытащил инструменты, и пошел восстанавливать беседку. С беседкой он возился уже второй месяц, потому что всё приходилось делать вручную, а вариант «сколотить из чего есть» его не устраивал категорически. Ему хотелось сделать так же, как было раньше.

Беседка некогда представляла собой сложное сооружение — двенадцать трёхметровой высоты столбов из лиственницы по краям, один опорный столб четыре с половиной метра в высоту — по центру. Между боковыми столбами обвязка, с резными поручнями и сложными балясинами, в южной части беседки — зона с очагом. К метровой высоты стенкам беседки приставлялись лавки, которые, при необходимости, ставились к длинному столу, расположенному неподалеку от очага. Крыша — железная, подшита досками, шатром. Когда-то беседка была очень красивой, о ней, конечно, заботились, подновляли, ухаживали.

Сейчас, к сожалению, беседка лежала в руинах. По счастью, столбы из лиственницы никто не стащил. Видимо, просто не хватило пороху, уж больно тяжелые. Но, увы, столбы все были повалены, крыша рассыпалась, а резные перила и лавочки кто-то украл.

Ит работал не торопясь, по словам Кира «с чувством, с толком, с расстановкой». За полтора месяца он успел неспешно разобрать завалы, восстановить, ошкурить, и заново покрыть лаком столбы, подобрать доски для пола и потолка, привезти бруски и оцинкованное железо для крыши, и договориться с мастером про одиннадцать резных перилец и про полторы сотни балясин. Еще предстояло заказать лавочки и стол, и заново выложить очаг.

Девять столбов по обводу беседки уже стояли, сегодня планировали поставить последние три боковых и центральный. Конечно, Иту в одиночку это было бы не под силу, поэтому он сейчас решил позаниматься обрешеткой пола в уже готовой части беседки. Нужно было поставить дополнительные бруски для распорок и начать бить черновой пол. Чем он, собственно, и занялся.

Проработав где-то с час, он сходил в дом, прихватил чашку с холодным чаем и парочку остывших оладий, и вернулся к беседке. Сел на лежащий рядом с ней центральный столб, поставил чашку рядом. С удовольствием поглядел на стоящие, словно колонны, золотистые готовые столбы, числом девять, взял чашку, отпил глоток… и замер с чашкой в руке.

Девять.

Вот оно!

Девять — уже есть, но должно быть не девять, должно быть двенадцать!!! Двенадцать — и тогда становится актуальным центральный опорный столб, ведь так?

«Последняя инкарнация оказалась горазда на сюрпризы. Мы не нашли тел, хотя искали. В принципе, большой необходимости в этом не было…» вспомнил он. Что еще? А, вот! «Одна из инкарнаций тоже прятала своё захоронение, нашли мы его в глухом лесу, в одном из миров Сонма».

Тоже прятала…

Тоже?!

Значит, это уже не в первый раз?

И, может быть, в этот раз — удалось?

— Да быть того не может, — прошептал Ит. — Или нет… может. Как раз может… Нам не нужно волноваться, эта экспедиция бесполезна, зря мы дергались…

Чудовищный, невообразимо огромный и сложный пазл сейчас собирался у него в голове воедино. Подтягивались друг к другу на первый взгляд несовместимые детали, и занимали своё место — становясь частью того, чем им положено быть.

…Мы не могли выжить, но порталы…

…Не нашли тел, хотя искали…

…«Дельты» с фрагментами тел внутри…

…Сод и Земля-n…

…Полтора года в коме после первого перехода и полгода в полумертвом состоянии после второго…

…Мастер Червей, выдающий свои пророчества…

…Новая профессия, в которой оказалось так хорошо…

…Бесчисленные считки, в которых…

…Почему в Москве есть море, Ит?..

— Я знаю, почему в Москве есть море, — беззвучно произнес он. Пространство вокруг молчало. — Я знаю, почему мы дошли. Я знаю, почему мы не погибли. Я почти знаю, куда мы дошли. И я почти знаю, как включить Терру-ноль. И почему тут появляются Контролирующие, я тоже знаю. Это центр, центр притяжения, центр водоворота. Они это тоже знали. Потому что они создали этот центр, верно? Они создавали его миллиарды лет, или всё было еще сложнее, но сейчас это неважно. Важно, что я догадался. Или я знал это всё раньше, но почему-то не видел?

…Штабель свежих, пахнущих смолой досок. Блестящие в утренних солнечных лучах металлические листы. Столбы, стоящие как янтарные колонны посреди полянки на участке. Тепло, слабый ветер, свет и тени. Слабый запах полыни, которую он вчера так и не вынул из кармана.

И ощущение только что осознанного чуда.

— Мы можем не торопиться, — прошептал он. Снова посмотрел на три лежащих столба. — Ведь время ничего не значит, верно? По крайней мере, для вас сейчас оно точно ничего не значит. Да, мы можем не торопиться. И… спасибо за море. На Соде, Арпее, и Земле-n его очень не хватало.

Он допил чай, улыбнулся, сам не поняв, чему, и пошел обратно в дом — будить компанию и кормить эту компанию завтраком. Можно и самому лишний раз перекусить.

Какой дурак откажется от блинчиков с вареньем?

***

Через неделю приехали в Москву. Следующие два месяца в Борки получится ездить только по выходным. Слишком много работы надо сделать, прежде чем отправляться на переобучение в Сосновый Бор, слишком много подготовки. И слишком много вопросов.

Справится ли Берта с девчонками одна? Ведь до этого момента одной ей быть практически не приходилось. Двое очень шустрых девочек-погодков — это серьезно. Это не каждый человек выдержит. Конечно, Даша умничка, но Вера-то еще совсем маленькая… Садик? Может быть. Но садик пока что никто еще не видел, поэтому садик — под большим вопросом. К тому же Берта хотела работать, а если не будет садика, то работы тоже не будет.

Жилье. Какую квартиру дадут, на каких условиях? Две комнаты? Три? Если две, то с отпусками надо будет что-то решать, брать по очереди. Нет, понятно, что в тесноте да не в обиде, но не до такой же степени.

И так далее.

Через неделю Кир и Скрипач с благословения Томанова отправились в Сосновый Бор на разведку. Нагрузка у них была минимальной, они вообще приходили в институт всего два раза в неделю, остальное время занимались переобучением по курсам и практикой в госпиталях, посменно, куда брали. Фэб приходил в институт раз в неделю, все остальные дни он активно практиковал всё в том же госпитале Бурденко, куда его взяли старшим хирургом после трёхмесячных препирательств. Ит тоже учился и сдавал курсы, но в институт ходил чаще, чем остальные, и работал больше — наверстывал упущенное за время болезни. В основном в институте сейчас работала Берта.

С детьми сидели по очереди, едва ли не по графику, составленному дотошным Фэбом. Лишь выходные получалось проводить вместе, да еще ту неделю, которую потратили на поездку в Борки, удалось побыть всей семьей. Неделя эта была отпускной, и выгадывали её до этого полтора месяца…

Рыжий с Киром должны были приехать через неделю, и в квартире сейчас было непривычно пусто. Ит, которого Томанов отпустил в шесть, по дороге из института успел заскочить в магазин, прикупить продуктов, плюс — по коробочке монпансье для девчонок. Берта сегодня сидела дома, Ит как раз должен был её сменить, потому что вечером она планировала прогуляться в гости. Фэб обещал вернуться к восьми, день у него был не операционный.

***

После того памятного признания полуторалетней давности, на даче, их жизнь сильно изменилась.

Во-первых, местные власти, как оказалось, вполне могли давить на официалку, если хотели — и уже через месяц, в конце июля, слежку с семьи полностью сняли. Разумеется, вопрос решался предельно просто. Всё зависело от того, кто требует.

Во-вторых, после отмены слежки в дело вступил Юра, и не он один — и уже в августе они получили не только свои положенные пенсии, но еще и солидную компенсацию. Хватило на всё: и раздать долги, и привести в порядок квартиру перед осенним переездом, и купить для дома в Борках недорогую, но вполне пристойную мебель. Пенсии Скрипач с Итом получали теперь регулярно, а еще через полгода, за месяц до рождения Веры, деньги удалось выбить и для Кира тоже, а это было уже не просто хорошо, а отлично.

В-третьих, после снятия слежки начал работать Фэб, и семья, к тому времени не бедствовавшая, стала зарабатывать едва ли ни больше, чем могла потратить. Решили откладывать — лет за восемнадцать вполне можно собрать на пару хороших квартир для девочек, причем со всей обстановкой. Берта, обсудив этот вопрос с Фэбом, пошла в сберкассу и открыла два накопительных именных счета. Посовещавшись, решили до совершеннолетия девчонкам про эти счета не говорить. Пусть будет сюрприз.

В-четвертых, даже с учетом счетов, они встали в очередь на большой семейный катер «Турист». Когда девчонки станут постарше, на таком катере можно будет путешествовать всей семьей. Очередь была длинная, на четыре года, но поговаривали, что завод вроде бы «гонит план», и есть шанс получить катер уже через пару лет.

— А к тому времени, глядишь, и война кончится, — справедливо говорил Скрипач. — Сейчас немножко не до катера, но потом-то, а? Составить маршрут, и на месяц — в плавание. И можно даже под парусом! Это же замечательно!..

Ему всё не давали покоя ранние считки — моря там было много, очень много, и там были яхты, на которых Скрипач ходил только пассажиром. А тут такой шанс. Обязательно нужно попробовать.

Не смотря на все рабочие загрузки и двух маленьких детей, мороки с которыми было, конечно, преизрядное количество, все они, без исключения, чувствовали себя отлично. Жизнь не просто налаживалась, нет. Она становилась именно такой, какой все хотели её видеть.

***

Придя домой, Ит обнаружил, что Берта уже покормила девочек, и собиралась в гости. На ней было надето замечательное бледно-сиреневое легкое платье и бежевые туфли-лодочки. На запястье Ит заметил золотой браслетик с аметистом — подарок Скрипача на Новый год.

— Ит, ты с ними погуляешь? — спросила Берта, как только он вошел.

— А как же. Погуляю, — пообещал он.

В прихожую пулей вылетела Даша.

— Пааапа! Ты пришел! Привет!

— Дашуль, я же тебя просила не кричать, — вздохнула Берта. — Иначе…

— К нам придут соседи, — закончила Даша. — Да?

— Да. И съедят папин ужин.

— И Фэбин?

— И Фэбин, — подтвердила Берта. — И мой. И кота.

— Ой… — у Даши глаза стали большими и испуганными. — Я не буду, — произнесла она громким шепотом. — Мама… я не буду…

— Молодец. А где Вера?

— Рисует… — заговорщицким шепотом сообщила девочка.

— Надеюсь, не на обоях? А то что-то больно тихо, — заметила Берта.

— Нет… на листочках…

— Каких листочках?!

Даша побежала в комнату, Берта рванула за ней. Ит ехидно ухмыльнулся и пошел в кухню, перегружать продукты в холодильник. Коробочки с леденцами он положил на стол.

У Веры явно были задатки художницы, с этим соглашались все. Рисовала она постоянно, и на всём подряд. К сожалению, очень часто «рисунки» появлялись на том, на чем им появляться не следовало бы: например, весь коридор уже оклеили снизу листами ватмана, но, к сожалению, эта полумера не спасла ни детскую, ни комнату Берты, поскольку обои Вере были явно интереснее. Как малышка чуть больше года от роду умудрялась добывать мелки и карандаши из закрытых столов и ящиков, не было понятно никому. Ит справедливо полагал, что старшая в этом нелегком деле помогает неуклюжей пока что младшей, но доказательств у него не было. Однако факт оставался фактом — почти везде, где Вера могла достать, красовались разноцветные полосы и зигзаги, которые восхищенный талантом дочери Скрипач строго запретил называть каракулями. К его чести сказать — руки Вере после рисовальных экспериментов он почти всегда отмывал сам. Берта говорила, что младшая дочка — это стопроцентная помесь Скрипача и Кира, с точно таким же юморным и несносным характером. Скрипач возражал, и отвечал, что голова младшенькой явно досталась от матери — Вера, когда ей чего-то хотелась, проявляла просто-таки чудеса изобретательности, вызывавшие неподдельное восхищение даже у видавшего виды Кира.

Даша к рисованию относилась спокойно, так же, как все дети её возраста. Разве что рисовала получше, но Ит справедливо считал, что тут не её личная заслуга, а развивающей программы Санкт-Рены. Таланты дочери он видел в другом. Даша оказалась очень наблюдательной и внимательной. И память у неё была отменная. Например, если вечером кто-то читал девочкам сказку перед сном, на утро эта сказка становилась достоянием всего двора — потому что маленькая черноволосая девочка пересказывала её во время прогулки всем, в точности так же, как было прочитано вечером. Если её просили вспомнить другую сказку, недельной, например, давности, она вспоминала с легкостью. Мало того, рассказав, Даша требовала рассказанное с ней обсудить. Её интересовало всё. Почему мальчик из мой-додыра не хотел умываться? Ему что, нравилось ходить грязным? Почему репка выросла такая большая? А у нас такая растет? А давай купим такую в магазине. Не растет? Почему? У мухи Цокотухи было позолоченное брюхо — как у мамы колечко? Мам, а ты не у мухи забрала?

— Берта, она вся в тебя, — констатировал Ит после очередной беседы с дочкой на сказочные темы. — Я дуб, я в жизни таким не был.

— Ты будешь смеяться, но я тоже такой не была. Хотя… знаешь, я не очень помню, — призналась как-то Берта. — Может, и была. Спросить не у кого. Мать где-то сгинула, отец умер. Кто меня знает, родной. Может быть, я в детстве тоже рисовала на обоях и пересказывала сказки.

— Я не рисовал, это точно. В семь лет обычно уже не рисуют. Да и не было в том доме никаких обоев.

— А что там было?

— Ткань на рамах в домах побогаче, и симбио — в домах попроще.

— Как на Окисте, да?

— Примерно. С вариациями. А вот у Верки рисование это — точно от рыжего. Помнишь, я тебе рассказывал про то, что он еще в безумном виде творил? Он лукавит, но у него чутье действительно есть. И еще какое. Только он ведь никогда не пытался его реализовать. Может быть, Верунчику с этим больше повезет.

— Хорошо бы, — вздыхала Берта. — Я больше всего боюсь, что Дашке сейчас будет скучно в саду, как отдадим, а потом в школе. Ей же придется не только Санкт-Реновскую программу сдавать, местную тоже.

— Значит, сдаст экстерном, — пожимал плечами Ит. — Ты погоди. Вот Верка догонит, они слегка сравняются годам к семи-восьми, а там посмотрим, что дальше делать.

— Во внешку?

— Может, и во внешку…

Фэб между делом уже учил Дашу языкам, благо, что учить её было одно удовольствие — девочка схватывала всё налету, и с нетерпением ждала, когда Фэб придумает очередную игру «в слова». Игры эти ей очень нравились, и благодаря им Даша уже сейчас могла общаться не только на русском, но и на паре наречий рауф, английском, французском, и эсперанто. С Верой Фэб планировал начать заниматься чуть позже, но уже сейчас младшая сестра с интересом прислушивалась и приглядывалась. Да и найденными в результате игры конфетами Даша с ней всегда делилась…

***

Проводив Берту и наскоро перекусив, попутно то отбирая у Веры леденцы, то отвечая на бесконечные Дашины вопросы, Ит одел девочек и они втроем пошли к лифтам. Прогулочная коляска стояла внизу, в колясочной, и это было очень удобно — не нужно каждый раз таскать её наверх и занимать место в лифте.

Гулять решили по маршруту, по которому не ходили уже пару недель — Ит предпочитал выбирать маршруты разные, так было интереснее. Вера ехала в коляске, а Даша то шла сама, то сидела у Ита на руках. Ит шел неспешно, с остановками — Вера расшалилась, и приходилось то и дело поднимать с асфальта вещи, которые она выкидывала из коляски, и складывать в мешок, висящий на ручке, и предназначенный для вещей, которые следовало дома помыть и постирать. В мешке уже лежали: пластмассовая синяя лошадь, которую невесть зачем купил весной Кир, замысловатое мягкое игровое кольцо из какой-то «посылки», резиновый кролик, два носовых платка, и Верина желтенькая панамка.

Таким порядком, с остановками, они прошли вдоль Яузы, и свернули во дворы. Остановились попить водички, потом Даша потребовала, чтобы он немедленно рассказал какую-нибудь новую сказку, и Ит на ходу принялся сочинять сказку про воробья, который строил гнездо из обрывков газеты, и так научился читать.

После сказки Даша сказала, что хочет покачаться, и Ит решил, что стоит в этот раз навестить старый дом — тот самый, возле которого он в незапамятные времена любил сидеть^3. Иногда он приходил на это место, нечасто, но всё-таки приходил, и каждый раз вспоминал то давнее ощущение. Ни с чем не сравнимое.

Дом, конечно, за эти годы изменился. Его слегка перестроили, вместо коммуналок в нём сделали отдельные квартиры, а еще появились такие полезные вещи, как газ, центральное отопление, и небольшая детская площадка во дворе — качели на ней имелись, и даже не одни.

Жильцы за такой огромный срок сменились уже несколько раз, но всё равно, двор, пусть и немного изменившийся, сохранил тот дух, который Ит помнил и любил. Во двор было очень приятно приходить. Он оставался честным, старым, настоящим московским двором, и так же, как много-много лет назад, в нём цвел душистый табак, а жильцы весной сажали под окнами огурцы и помидоры…

Когда они вошли во двор, то первым, что они увидели, была загородка, сколоченная из грубого свежего горбыля. Загородка — и обломки конструкций детской площадки, сваленные в кучу неподалеку.

— Пап, а где качели? — Даша сделала было шаг и замерла. — Папа?..

Старый дом ломали.

Ит стоял, пораженный, не веря своим глазам. Та часть дома, которая выходила к Яузе, уж лежала в руинах, та, рядом с которой они любил сидеть, была пока что цела, но окна уже выбиты, двери сняты, на стенах трещины…

Это было хуже, чем удар ножом в сердце.

Ит почувствовал, что у него заболела голова, в висках застучала кровь.

«Не хочу, — подумал он ожесточенно. — Это… это нечестно! Не хочу! Что они делают, сволочи!.. Я хочу, чтобы всё было как раньше!!!»

Из оцепенения его вывел голос Даши.

— Пап, качели сломались, да? — спросила она.

— Да, малыш, сломались, — подтвердил Ит, разворачивая коляску. — Пойдемте домой. На нашей площадке покачаемся, хорошо?

— Ну, хорошо, — Даша как-то очень по Бертиному пожала плечами. — А починят? Качели починят?

— Не знаю, — Ит вздохнул. — Дашуль, я правда не знаю.

— Тели!.. — Вера решила, что на неё никто не обращает внимания, а это неправильно. — Нетю?..

— Нету, — подтвердила Даша. — Вон лежат. На земле…

Это было произнесено настолько трагическим тоном, что при других обстоятельствах Ит бы с трудом сдержал смех.

Но не в этот раз. В душе творилось что-то невообразимое, а голова и не думала переставать болеть, хотя никаких причин для этого Ит не находил.

На детской площадке возле высотки Ит, не взирая на головную боль, честно качал обеих девочек минут пятнадцать, пока Даша не сказала, что ей надоело. Только после этого он снова усадил уставшую Веру в коляску, и они пошли домой — пить чай, переодеваться, есть второй ужин и укладываться спать.

Фэб, к радости Ита, был уже дома, и даже успел перекусить.

Когда они вдвоем в прихожей раздевали девчонок, Фэб, едва взгляну на Ита, тут же спросил:

— Чего с тобой такое?

— Голова болит, — Ит поморщился. — Не понимаю, почему.

— Что-то случилось?

— В некотором смысле… — Ит замялся. — Дом сломали. Тот самый, помнишь?

— Сломали? — огорченно переспросил Фэб. Ит кивнул. — Ну и ну. Слушай, иди-ка ты ложись. Сейчас мы руки помоем, и я тебе подойду. Похоже на спазм.

— Черт его знает, на что похоже, — Ит скривился. — Сейчас диагноста вытащу…

— Иди и ложись, я сам всё вытащу, — приказал Фэб. — Даша, бери Веру и пойдемте в ванную. А кто не будет брызгаться, получит зеленый леденец.

***

Это действительно оказался спазм, но лекарство, которое они с Фэбом сделали, почему-то помогло не очень — даже Фэб, и тот удивился. В результате Ит лежал сейчас в их общей со Скрипачом комнате, и мучился. В голове словно взрывались пузыри, виски долбило болью, да такой сильной, что начинало подташнивать. Хорошо, что добрый Фэб догадался закрыть плотные шторы: на улице было еще слишком светло, свет резал по глазам, и голова начинала от этого болеть еще сильнее.

Часов в десять вечера пришла Берта. Сунулась было в комнату, но её перехватил Фэб. Краем уха Ит слышал, как они тихонько переговариваются на кухне, потом Берта всё-таки зашла. Поставила на приставной столик у кровати стакан с холодным чаем, шепотом спросила, как дела. Он ответил, что нормально, пережить можно, но сейчас лучше всё-таки побыть одному. Берта кивнула, погладила его по руке, и вышла. Позже, где-то через полчаса, пришел Фэб. Принес еще одну порцию лекарства, и в этот раз оно всё-таки подействовало, пусть и не сразу. Больше часа Ит лежал, ощущая, как уходит постепенно головная боль.

Боль ушла, но обида, горчайшая обида на эту несправедливость, которая касалась его лично, и никого больше, не уходила. Вроде бы такая мелочь — дом, двор… и вот поди же ты.

С этой мыслью Ит, наконец, заснул. Заснул, когда уже стало светать, над городом посветлело небо, и над шпилем высотки поднялись на крыло первые птицы.

***

Утром всё было как обычно, разве что Фэб отпросился с работы, чтобы посидеть с девочками — на Ита он не особенно рассчитывал, а Берте надо было в институт.

Ит, против ожиданий, чувствовал себя совершенно нормально. Это Фэба удивило. Ита, впрочем, тоже.

— Что с тобой было вчера? — недоумевал Фэб. — Я аж испугался. Пришел весь зеленый.

— Понятия не имею, что со мной было, — понуро ответил Ит. — Но голова болела так, что думал — взорвется.

— Давай ты сегодня посидишь дома, — попросил Фэб. — Еду приготовишь, пол помоешь…

— В магазин сходишь, — продолжил Ит. — Да посижу, конечно. И приготовлю, и помою, и схожу. Только Фэб, сделай одолжение. Пожалуйста.

— Какое?

— Дойди туда, и… попрощайся за меня, а? — попросил Ит. — Я вчера так этого и не сделал. А сегодня… боюсь, что снова башка заболит. От расстройства.

— Ну… хорошо, — пожал плечами Фэб. — Как пойду девиц гулять, подойдем. Родной, я понимаю, что это для тебя важно и много с чем связано, но… пойми, это просто камни. Место-то останется.

— Это да, это верно. Место останется, — согласился Ит. — Ладно, чего уж там. Главное — это не место. Главное — что ты здесь.

Фэб улыбнулся.

— Может, оно и к лучшему, — заметил он. — Ты ведь там тосковал, верно? Сидел и тосковал. Сам же рассказывал. А сейчас тосковать нет причины.

— Да я знаю, — отмахнулся Ит. — Просто двор нравился. Всё, проехали.

***

Фэб и девочки вернулись с прогулки как раз тогда, когда Ит заканчивал готовить обед. В этот раз он расстарался, вытащил из стола кучу бумажек с рецептами, записанными хозяйственным Скрипачом, и сделал более чем удачный суп с клецками и картофельное пюре с тефтельками в молочном соусе. Самым трудным делом оказалась чистка картошки. Ит решил отложить эти рецепты отдельно, уж больно легкие. Пригодятся.

Пришедший Фэб прибывал в глубокой задумчивости. В очень глубокой задумчивости. Когда они все вчетвером пришли на кухню и принялись за еду, Фэб вдруг сказал:

— Ит, поправь меня, если я скажу неправильно. Третий Яузский проезд, дом восемь, верно?

Ит кивнул.

— Верно.

— Ит, дом на месте. И детская площадка тоже.

Ит едва не подавился супом.

— Что? — спросил он, откладывая ложку.

— Дом на месте, — повторил Фэб. — В нем живут люди. Его никто и не думал ломать.

— Но…

— Ит, я бы подумал, что ты ошибся, если бы не Даша. Дашуль, скажи, где мы были сегодня?

— Где качели красные, — Даша принялась выковыривать из тарелки клецку. — Пап, качели починили! Мы с Верой качались. И цветочки выросли!

— Какие цветочки? — Ит сидел, во все глаза глядя на Фэба.

— Душистый табак, — невозмутимо ответил Фэб.

— Они не могли вырасти за одну ночь, — деревянным голосом сказал Ит.

— Согласен. Равно как и дом не мог восстать за одну ночь из руин, а жильцы — вернуться в него обратно. Или мог?

— Фэб, что происходит? — спросил Ит. Голос его звучал надтреснуто и глухо.

— Мне тоже это очень интересно, — Фэб подцепил ложкой очередную клецку и отправил себе в рот. — Почему мы так редко едим такой суп? — поинтересовался он. — Вкусно же.

— Потому что его слишком просто готовить, а Скрипач не ищет легких путей, — ответил Ит.

— Глупости, — фыркнул Фэб. — Давай завтра его же сделаем?

— Давай, — кивнул Ит. — Фэб, я… можно я пройдусь?

— Пройдись. Только сначала поедим и Веру с Дашей уложим.

— Ты посидишь?

— Конечно, посижу.

***

Дом действительно был на месте.

И детская площадка в его дворе — тоже.

И старые лавочки стояли на своих местах.

И сохло белье на веревках, и росли помидоры с огурцами под окнами.

И душистый табак цвел на маленькой клумбе, обложенной кирпичом, и другое, нехитрое — настурции, фиалки, календула.

И даже трещина на щербатом от времени поребрике была на своем месте, там, где он её помнил всегда.

Всегда.

С того самого дня, как он впервые попал в этот двор больше двухсот лет назад.

Он постоял, молча глядя на этот крошечный заповедник своей памяти, потом развернулся и пошел обратно. Сначала медленно, но затем всё быстрее, ускоряя шаг.

***

— Подожди, не торопись, — попросила Берта. Фэб смолк на полуслове, и она продолжила. — Ты ведешь к тому, что здесь… сбывается всё?

— Не совсем, — Фэб нахмурился. — И не так… не так явно.

— Не так явно? — переспросил Ит. — Ты это называешь — не так явно?! Фэб, опомнись. Словив восемнадцать пуль, я должен был сдохнуть на месте! У Ри получилось выжить — с чем?! С полуразрушенным стволом мозга?! И это ты называешь «не так явно»?.. Фэб, тут сбито время, сбито напрочь — и этого никто не видит, в том числе мы! Поребрик никто не менял — почему?! Потому что я помнил трещину? И ты говоришь, что…

— Ит, что именно ты сделал, когда увидел разрушенный дом? — спросила Берта.

— Я ничего не делал! Я просто сильно расстроился, и подумал, что мне хочется, чтобы всё стало, как раньше!

— Угу. А до этого мы все думали о том, что очень хотим, чтобы выжили вы двое. И вы, замечу, выжили. Оба. Нам очень нужны были деньги, и деньги посыпались на нас, как из рога изобилия — это ты тоже будешь отрицать? Вы четверо хотели работу — и работа сваливается, откуда ни возьмись? Я хотела, чтобы Веруська была рыжая — и она родилась рыжей, хотя Анна сказала, что она будет, скорее всего, черноволосой, из-за Кира. Ит, мне дальше перечислять наши хотелки? Хорошо, я могу продолжить. В самом начале, совсем в начале — вы оба хотели домой, и мы, не имея совсем ничего, сумели активировать портал… это же вообще из области фантастики! И ты будешь говорить, что ничего не делал?

— Бертик, не дави авторитетом, — попросил Фэб. — Мы поняли. Ты права, я именно к этому и вел. Именно к тому, что здесь сбывается всё. Действительно всё. Но — не явно. По крайней мере, не так явно, как в этот раз.

— Сбывается — у кого? — в пространство спросил Ит.

— У нас, — пожала плечами Берта.

— А может быть, у них?..

— Ты о чем?

Ит решился. Он рассказал о своем недельной давности озарении, о трёх лежащих столбах, которые должны держать опорный, и о том, что, как ему кажется, прошлая инкарнация, возможно… наверное… может быть…

— Ит, это воздействие — не на уровне Сэфес, — покачал головой Фэб. — Оно гораздо глубже. И вообще, Сэфес так не воздействуют, сам знаешь.

— Я и не говорил, что это воздействие Сэфес. Я имел в виду другое. То, что они спрятали себя не просто так. И что они, может быть, даже живы.

— Это вряд ли, — Фэб задумался. — Такие вещи всё-таки фиксируются.

— А птиц на часовне тоже было двенадцать, — вдруг вспомнила Берта. — Ит, ты прав, наверное. Мне кажется, что прав. Только давай ты больше не будешь вытаскивать из небытия дома, хорошо? А то ты нам дорог, как память, и мне тебя становится жалко, когда ты в таком зеленом виде оказываешься, как вчера.

— Я ж не нарочно, — усмехнулся Ит.

— Это понятно, — покивал Фэб. — Но всё равно, лучше не надо.

— Что-то мне подсказывает, что от нас это не зависит, — заметил Ит.

— Бойтесь своих желаний, они могут исполниться, — Берта зевнула. — Ребят, пошли спать. Утро вечера мудренее.

— Пошли, — Фэб встал. — Одна радость в этом всём, — заметил он.

— Это какая? — поинтересовалась Берта.

— Девчонки получили обратно свои любимые красные качели. И нам не придется бегать по району, чтобы найти другие точно такие же, — объяснил Фэб.

— Да, — согласился Ит. — С качелями им трудно угодить. Ладно. Идемте спать.

14

Гимн любви

Год 11.979

— Где носит этого чертова гения?!

— Не знаю! Рыжий, держи ровнее, сползает же!

— Да держу я…

«Стрела» утонула десять минут назад, вокруг плавали ошметки капсул из «умной воды», которые стремительно таяли — море забирало то, что принадлежало ему, принадлежало по праву.

Самолет утонул самым первым, но, по счастью, от него осталось несколько крупных обломков, которые неплохо держались наплаву. На один из них удалось затащить раненого пилота, и сейчас пилота пытались стабилизировать — тем, что было «на себе» и потому не утонуло вместе со «стрелой». Главное — это как-то продержаться до сборщика, но сейчас сборщик просто не сможет подойти. Потому что вокруг идет бой, и его, скорее всего, не пропустят.

— Рррррыжий, кто из нас сказал, что адреналина не хватает? — зубы выбивали дробь, холод пробирал до костей. Собственно, ничего удивительного. Мартовское море, оно трындец какое холодное. И волнение — балла четыре, не меньше. И «батарейки» с комбезов они перевесили на «грелку», в которую кое-как сумели завернуть пилота. Себе оставили только маломощные резервные…

— Не помню… а что?

— Если это был я, то дай мне по шее.

— А если я?

— А если ты, то когда это всё кончится, я дам по шее тебе!

— Спасибо, утешил.

У пилота, как они оба понимали, были неплохие шансы — если, конечно, сборщик придет до того, как ситуация ухудшится. Нет ничего хуже, чем бой на пактовых самолетах. С нулевой защитой, с хилыми кабинами, с малым запасом прочности. Сейчас над их головами, в пасмурном мартовском небе, шел именно такой бой — и они два часа назад вышли на сбор, и рыскали на «стреле», сильно рискуя, вместе с десятком других таких же отчаянных, которые шли в подобные бои, отлично зная, на что на самом деле идут. И рванули к снижающемуся горящему самолету, молясь только об одном — успеть. И успели. И вытащили потерявшего сознание пилота, который каким-то чудом сумел всё-таки посадить машину на воду. Не повезло потом: по самолету кто-то долбанул сверху, и «стрелу» тоже зацепило.

Оказывается, «стрелы» действительно тонут, и еще как…

***

Когда переехали, наконец, Берта неделю ходила по городу и восхищалась. Всё было так — и не так. Этот Сосновый Бор отличался от того, который она помнила, но отличия оказались городу только на пользу.

Это был маленький, удивительно уютный, и очень добрый город. Всё оказалось на своих местах: и парк Белые пески, который Берте понравился в Сосновом Бору на Земле-n, и добротные дома, и даже Андерсенград, в который, конечно, тут же влюбилась Даша. Впрочем, не она одна. Когда Джессика, переехавшая чуть позже, отвела туда Витьку — мальчишку не могли оттуда вытащить полтора часа.

Витька оказался, по словам Скрипача, «мировым парнем». Он был больше похож на Ри, чем Ромка, но характером явно пошел в Джессику. Если Ромка в возрасте двух с небольшим лет был весьма шабутным и очень упрямым, то Витька отличался от брата гораздо большим благоразумием и терпением. Впрочем, терпение проявлялось не всегда. Андерсенград оказался тому примером.

Ромка и Настя остались учиться в Питере, в Сосновый Бор они приезжали только на выходные, и клятвенно обещали приехать на каникулы. Сейчас они экстерном заканчивали школу и параллельно готовились к институту — было принято решение поступать в Павловский. Фэб выбор одобрил, составил для них учебный план, и каждую неделю нещадно экзаменовал. Как-то раз Настя пожаловалась Иту на эти экзамены, но Ит в ответ рассказал ей, как они с рыжим сами учились у Фэба, и добавил, что они и сейчас продолжают учиться. И тоже периодически получают люлей. И что это еще цветочки, ягодки далеко впереди.

— Настюх, если тяжело, то лучше откажись сразу, — посоветовал он. — Он с тебя живой не слезет.

— Ну вот еще, — фыркнула в ответ Настя. — И не подумаю даже. Но я тебе, Ит, всё равно буду жаловаться, так и знай.

— А почему мне? — удивился тот.

— Потому что Ри удивляется, как это можно что-то не понимать, Джесс занята Витькой, Кир с рыжим ржут и подкалывают, Брид с Тринадцатым моралисты такие, что сил нет, а Берта начинает вспоминать истории про то, как сама училась. Так что остаешься только ты. Ты слушать умеешь.

— Ну, тогда ладно, жалуйся, — вздохнул Ит в ответ.

— Можно я тогда раз в неделю, а?

— Да хоть два. Но только тогда, когда мы не работаем.

— Лады. И слушай, Ит, как правильно рис варить? Ромка хочет рис, а у меня получается только каша-размазня.

— Спроси рыжего, — посоветовал Ит. — У меня тоже только размазня получается…

***

Через час дрейфа на обломке раненый очнулся. С одной стороны это было хорошо — нет отрицательной динамики — с другой не очень, потому что он отвлекал разговорами и немножко мешал работать. В результате его взяли на «не больно», в дополнение к уже введенной «химии», и велели посматривать на небо, наблюдая за боем, пока они его лечат. Парень попался замечательный — сложность ситуации оценил сразу, мало того, понял, что врачам более чем несладко.

— А вам не холодно… в воде?.. — говорил он относительно свободно, не смотря на то, что три ребра справа были сломаны.

— Немножко холодно, Глеб, но ничего, мы привычные, — ухмыльнулся Скрипач. — Главное, чтобы тебе холодно не было. Не замерз?

— Нет.

— Если будешь мерзнуть, сразу скажи, — велел Ит. — Не терпи. Понял? У нас «стрела» утонула, и диагност один остался, слабенький. Поэтому давай ты нам будешь помогать, ладно? Договорились?

— Хорошо… как я помочь могу?

— Сразу говорить, если что-то не так.

— Ладно. А за нами придут?

— Придут обязательно, — заверил Скрипач. — Всё будет хорошо.

— Ребят, а я… я поправлюсь? Или… инвалидом останусь? — когда тебе немногим больше двадцати, эти вопросы, конечно, очень волнуют. Не могут не волновать.

Скрипач глянул на Ита, который сейчас одной рукой держался за обломок, на котором лежал Глеб, а другой рукой вытаскивал из нагрудного кармана блок со стимулятором. Ит усмехнулся.

— Поправишься, — успокоил он. — Сто процентов. И никакой инвалидности.

— Но у меня же ноги сломаны…

— Тю, — хмыкнул Скрипач. — Ит, руку покажи.

— Сейчас… Глеб, как там наверху? — Ит сумел добросить стимулятора так, что раненный пилот этого даже не заметил.

— Вроде стихает, отходят… а что у вас с рукой?

— Смотри.

Для того чтобы показать, пришлось проявить чудеса эквилибристики — удерживаясь на плаву расстегнуть рукав комбеза и слегка его приподнять. И параллельно следить за тем, чтобы волны не оттащили от обломка.

— Ого, — Глеб присвистнул. — А это что такое?

— У меня вся левая половина тела была в кашу. Своих костей нет, эндопротезы. И, как видишь, вполне себе бегаю и в инвалида не превратился, — объяснил Ит. — Так что не переживай. Через месяц-два танцевать будешь. А может, и раньше.

— А давно вас так?..

— Несколько лет назад, — Ит с трудом застегнул рукав обратно. Руки чертовски замерзли, а ведь руками еще придется работать… причем, видимо, долго. — У меня просто времени нет эту красоту убрать. А убрать надо, не хочу, чтобы дочери наши это всё видели.

— А у меня сын, — улыбнулся вдруг пилот. — Года еще нету. Славик.

— Клуб отцов отдыхает на море дружной компанией, — заржал Скрипач. — Ну чего, парни? Порыбачим, ага? Ит, сплавай за пивком, что ли. Мы его под рыбца употребим.

— Глеб, смеяться сильно не надо, — попросил Ит. — Потихонечку если только. Блин, я гения пришибу, как придет!

— Кого пришибешь? — Глеб, видимо, понял, что обращаться на «вы» нет никакого смысла.

— Да пилота сборщика, которого невесть где носит, — проворчал Скрипач. — Это друг наш старый. Чертов гений Ри, чтоб его нелегкая взяла, подняла, и шлепнула! Сколько можно людей морозить, я не понимаю!.. Он решил, что сейчас июль, и мы тут на солнышке загораем, что ли?

***

Волевым решением постановили, что так дальше нельзя, и что нужно определиться, как лучше провернуть всё дело.

И отправили в результате Джессику с Бертой на трое суток в отличный пансионат под Питером, в конце сентября. Вдвоем. Скрипач перед отъездом, заговорщицки подмигнув, сунул Берте в сумку бутылку пятизвездочного коньяка.

— Это что такое? — поинтересовалась Берта.

— Эликсир примирения, — объяснил Скрипач. — Должен сработать. Обычно срабатывает.

— Посмотрим, — Берта вздохнула. — Нельзя такое в душе таскать. Такое страшное, и так долго.

— Вот именно что нельзя, — подтвердил Ит, запихивая в другой карман сумки коробку с марципанами в шоколаде. — Чего бы тебе еще положить в довесочек к эликсиру?

— От головы что-нибудь положи, — попросила Берта. — Сам знаешь, как этот эликсир на меня действует.

— Ты тогда лучше его не пей. Ты лучше на месте вина себе какого-нибудь купи, — предложил Ит. — А коньяк пусть будет для Джесс.

— Что-то мне подсказывает, что Джесс тоже не с пустыми руками поедет, — заметила Берта. — Ри вчера ходил с магазин, и вернулся с полным рюкзаком. Рюкзак звякал.

Они жили сейчас в квартирах, находящихся в одном доме, но в разных подъездах. Джессике досталась роскошная двушка на втором этаже, с окнами во двор, а Берте — трёшка на первом, угловая. Берта сказала, что так даже лучше. И за детей не страшно, и кот будет гулять, сколько вздумается. Кот, судя по всему, обещал вымахать в красивую крупную зверюгу, и это радовало всех. Потому что, как известно, без кота и жизнь не та.

— Бертик, если ты будешь трезвонить каждые пять минут, я обижусь, — предупредил Скрипач. — Эти трое суток — лично ваши. Твои и Джесс. И будь любезна отдохнуть по полной программе. За девиц не волнуйся, мы же все четверо здесь. Никуда они не денутся.

— Ладно, не буду трезвонить, — пообещала Берта. — Раз пять в день, не больше.

— Три.

— Шесть.

— Четыре.

— Пять.

— Вот ты упрямая какая! Ладно, пошли, — Скрипач подхватил Бертину сумку. — Машина сейчас приедет…

…Берта, когда вернулась, сразу почти ничего не рассказала, сказала только одну фразу, но фразу очень важную. «Стены больше нет», сказала она, и этого всем оказалось достаточно.

Многим позже, месяца через два, Берта решилась, и всё-таки рассказала. Почти всё. И как Джесс в первую ночь плакала чуть не до утра, и как они пили этот несчастный коньяк, и как проспали завтрак, и как обе стали понимать — нет, нельзя жить с такой виной, и что вины на самом деле никакой нет, совсем нет, и никогда не было. Берта рассказывала, что самым трудным для неё оказалось убедить в том, что вины нет, вовсе не Джесс, а саму себя.

— Я ведь тоже винила её потом, когда узнала. Винила не за то, что всё так вышло, а за то, что она, пусть на словах, но сделала такой вот выбор.

— А как бы поступила ты сама? — спросил Ит.

— Не знаю. Сейчас мне кажется, что я бы стала бороться за обоих. Но, родной, я-то не стояла перед таким выбором. Мне его не предлагали. Поэтому я не буду сейчас фантазировать и додумывать.

— Это верно. Поставь себя на её место, — попросил Ит.

— Я именно это и сделал той ночью. Мы говорили, она плакала, а я… я подумала, что если бы всё было наоборот… И вот тут, Ит, я начала плакать тоже, — Берта отвернулась. — И мы сидели, и ревели, как две белуги. А потом к нам постучали из соседнего номера, и стали спрашивать, всё ли в порядке.

— А вы?

— Мы не открыли, конечно. Еще не хватало…

***

Глебу решили дать поспать, ему нужно было экономить силы. Проблема заключалась только в том, что его приходилось удерживать руками: они не рискнули зафиксировать его на обломке, уже больно ненадежным он был. А ну как начнет тонуть, а они отвязать не успеют?

Руки замерзли ужасно, впрочем, и ноги тоже. И не только ноги. Замерзло, если говорить честно, вообще всё, что могло замерзнуть, и даже сверх того. А тратить стимулятор на себя они побоялись. Мало ли что? Вдруг сборщик не придет еще часика этак четыре, а то и пять? Препаратов мало, синтеза нет. Есть чуть больше, чем ничего: два распатроненных малых набора, часть из которых уже ушла на Глеба, четыре биощупа, и еще два резервных генератора, которых хватит часов на шесть работы «грелки».

«Грелка» выглядела как тонкая липкая ткань, в которую можно завернуть раненого, чтобы избежать переохлаждения, и которая заодно немного обезболивает и закрывает повреждения. Этакая помесь бинта и греющего одеяла. Проблема была в том, что «грелка», которую они успели вытащить из тонущей «стрелы» оказалась повреждена. К ней чудом сумели прицепить аккумуляторы с комбезов, и она худо-бедно, но работала.

Пока работает «грелка», Глеб жив. Холода он не перенесет.

Ит, с трудом держась за обломок окоченевшими пальцами, снова и снова вызывал сборщик, но ответом ему была тишина — эфир на разрешенных частотах сейчас глушили, потому что обломок всё еще плавал в зоне активного боя. Скрипач, проклиная всё и вся, выуживал из набора то, что понадобится следующим для пилота.

— Что-то меня подзадолбала эта война, — пожаловался Ит.

— А ты захоти, чтобы её не было, — ехидно предложил Скрипач.

— Сам захоти, — рассердился Ит. — Ты же понимаешь, что это так не делается.

— Понять бы еще, как это на самом деле делается.

— Ну… рыжий, как мне кажется, этот наш дар работает только тогда, когда не осознается. Это откуда-то изнутри, — Ит поморщился. — Это даже не желание.

— А что это тогда такое? — Скрипач, наконец, переложил в нагрудный карман комбеза всё, что хотел, и опустил клапан.

— Это потребность. Отчаянная какая-то потребность…

— Тогда тебе не повезло, — Скрипач засмеялся. — Ох, как тебе не повезло!

— Это в чем? — полюбопытствовал Ит. Подтянул пилота повыше, придерживая за плечо.

— А у меня до сих пор эффект прерванного действия, забыл? — ехидно спросил Скрипач. — Так что лежать тебе в Бурденко, родной.

— Это еще зачем?

— Чтобы сделать новую руку, ногу, и левое легкое.

— Я вот сейчас обплыву эту хреновину, и утоплю тебя на хрен!!! Соображай, что говоришь вообще!!!

— А я всё правильно говорю, — Скрипач скорчил брезгливую рожу и показал Иту язык. — Вот увидишь, так и будет.

— Убью.

— Ага. Потом убьешь, это точно. Но сначала всё будет так, как я хочу. Понял?

— Урод…

***

В конце октября Кир и Скрипач уехали на трое суток в Москву, по их словам — проверить квартиру. Чем они на самом деле занимались в Москве, выяснилось только в ноябре, и после этого выяснения Берта со Скрипачом не разговаривала неделю.

Оказалось, что они ездили мстить.

И охранниками из больницы они не ограничились.

Берта о цели их отлучки узнала только тогда, когда ей позвонил Томанов, и полчаса рассказывал о том, что ему очень жаль, что всё так получилось. Берта, к тому моменту уже полностью уверившаяся в том, что всё в прошлом и начинает порастать быльем, сначала не поняла, что к чему, но потом…

— Господи, зачем? Ну зачем? — спрашивала она Скрипача. — Рыжий, для чего вы это сделали?

— Для чего мы набили ему морду так, что он две недели провалялся в больнице? — уточнил Скрипач. — Затем, что так было нужно, Бертик. Знаешь, я очень многое и очень многим спускал с рук. Но у меня кончилось великодушие и всепрощение. У меня теперь есть список, по которому я буду идти, и, поверь, проще остановить БЛЗ со сломанными тормозами, чем меня.

— И кто еще в твоем этом списке? — безнадежно спросила Берта.

— Огден. Гарай. Пара-тройка садистов из научной группы, которых мы по недоразумению отпустили. Я же не убиваю, я же так… погладил, считай, — Скрипач нехорошо усмехнулся. — Я наказываю.

— Но для чего?

— Чтобы другим впредь неповадно было. Хватит. Мне надоела эта беззубая политика.

— А если посадят? — поинтересовалась Берта.

— Не посадят, — отмахнулся Скрипач. — Поверь, не посадят. Никого еще не сажали за показательные порки.

— Тебе надо было не пометку ST в деле ставить, а подтверждать психиатрический диагноз! — рявкнула Берта.

— За что? — поинтересовался Скрипач. — За то, что я не хочу давать в обиду свою семью?

— За то, что ты, кажется, решил разучиться прощать, — грустно ответила ему Берта.

— Я не разучился, — возразил Скрипач. — Но есть вещи, которые прощать просто нельзя.

— Он не виноват, — безнадежно произнесла Берта.

— Он виноват. И он это понял. И просил у тебя прощения не из страха передо мной, а потому что на самом деле понял. Хочешь узнать, почему?

— Ну и почему?

— А потому что он держал в руках «Терьер», который я ему дал перед тем, как набить ему морду. И он мог выстрелить в меня в любой момент, Бертик. Я уровнял ситуацию.

— Ты сумасшедший.

— Да, ты права. Я сумасшедший. И я очень жалею, что не сошел с ума немножечко раньше.

— Почему?

— Потому что тогда мы бы избежали очень многих бед…

***

Сборщик появился уже в сумерках, когда, как казалось обоим, вода стала совсем ледяной, а аккумуляторы разрядились почти полностью. Сначала на сборщик подняли Глеба, потом кое-как забрались сами.

— Ри, сука, только довези и выйди из кабины, — предупредил по связи Скрипач. — Убью на хрен…

— Парни, вы нормально? — спросил один из врачей, когда Глеба, наконец, положили в капсулу, как положено. — Сколько просидели?

— Почти пять часов, Ген, — Ита трясло, да так, что он испугался за зубы. — Дайте что-нибудь… побыстрее…

— Сейчас. Неудачно вы попали, в самый эпицентр, — сборщик уже разворачивался, и, набирая скорость, уходил из зоны. — Семен, дай две «грелки»! И восьмерку боевую дай.

— Лучше по сто грамм дай, — попросил Скрипач.

— По шее я тебе дам. Сейчас два места для вас закажу тоже.

— Еще не хватало! Всё равно смена кончилась, у себя отогреемся.

— А ваши где?

— Фэб на операциях стоит, Кир выходной, — с грелкой стало получше, и Ит ощутил, что глаза слипаются. Ну, правильно. Дежурили, считай, больше суток, последние восемь часов были на сборе, из которых пять часов провели в воде.

— Ген, заказывай, не слушай этих двинутых…

— Отвалите, а? — жалобно попросил Скрипач. — Нам полчаса еще идти. Мы за эти полчаса нормально согреемся.

— Рыжий, у тебя температура тридцать четыре. Поэтому заткни плевательницу, и слушайся старших.

— Сень, у нас с тобой одинаковый третий класс, какой ты старший, на фиг!..

***

Первые месяцы получились, конечно, дерганными, не без того. И вещи пришлось перевезти, и устроиться на новом месте. А потом началась переподготовка, во время которой Ит искренне порадовался, что они не сидели просто так, не филонили, а занимались всё это время, пусть и не в полном объеме. К радости Кира, Ита, и Скрипача, им автоматом зачли тот курс, который они отрабатывали последний год в Москве, и сходу дали пятый класс — в «Вереске» они не сумели подняться выше седьмого. Подготовка шла до конца ноября, и в декабре они, наконец, попали на «Балтику».

Госпиталь-гигант ходил над мелким морем, ориентируясь на схему боев, и высылал так называемые сборщики, небольшие машины, способные нести до десяти «стрел» и имевшие по две операционных, в которых можно было работать с самыми срочными пациентами. Кроме «Балтики» имелись еще два крупных госпиталя, которые работали в таком же режиме, «Наяда» и «Янтарь», и штук шесть госпиталей поменьше.

«Балтика» могла многое, собственно, как и все универсальные модульные корабли Санкт-Рены. При желании на ней можно было выйти даже в стратосферу, правда, по условиям всё того же вездесущего пакта, делать это запрещалось. Оборудование в госпитале было прекрасное — шестерка и семерка, врачебный состав — отличный, и, что тоже оказалось приятным сюрпризом, новую команду приняли сразу, очень тепло и добро.

Работы, конечно, оказалось выше крыши, но к этому все как раз были готовы, мало того, к этому стремились. Как и во всех других подобных структурах тут существовал принцип смены специализации, и категорически не приветствовалось доведение части действий до автоматизма. Специалистов переводили с места на место по мере надобности, это делалось для того, чтобы монотонность одного и того же действия не привела к ошибке. Хирургов уровня Фэба, например, могли месяц ставить на экстренные операции, потом переводили на плановые, потом пускали «в поле», проветрится, потом снова ставили на экстренные, и так далее. Врачи уровнем пониже, или проходящие обучение, тоже не ставились на монотонную работу. Было всё: и «поле» (руководство присматривалось к будущим перспективным диагностам), и экстренные, и выхаживание, и плановые…

После Нового Года, который, кстати, удалось встретить дома, с Бертой и дочками, Скрипача, Ита, и Кира внезапно вызвал один из главных врачей, которых тут было полтора десятка, и сообщил, что специализации распределяет следующим образом. Кира он прочил в руководители, и пообещал почаще ставить «на объемы», чтобы начинал присматриваться. Отличная интуиция, прогноз по дальнейшей работе; на лету выхватывает пропущенные мелочи, корректирует. И, что самое главное, видит не одного больного, а нескольких сразу — и правильно расставляет приоритеты.

Ита со Скрипачом главный врач определял в экстренные. Хорошее чутье, терпение, высокая скорость первичной диагностики и работы, отличные руки, и, что самое главное «вы же совершенно безбашенные, и влезаете туда, куда мало кто рискнет».

На тот момент они уже увеличили свои списки на пятнадцать душ каждый…

Сказать, что работа нравилась — это не сказать ничего.

Работа оказалась просто идеальной.

Да и условия выше всех похвал. На «Балтике» врачам предоставлялись небольшие двухместные или одноместные каюты со всеми удобствами, а еще там было кафе на одной из верхних палуб, и тренировочный комплекс для тех, кто не желал обрастать жирком.

— В сказку попали, — заключил после разговора с главным врачом Скрипач. — Даже не верится.

***

Вернувшись, они кое-как дотащились до своей каюты, переоделись, и рухнули на койки. Сейчас совсем уже стемнело, и «Балтика» уходила из района боев, направляясь к Финскому заливу. В ближайшие сутки, а то и двое, выходов «в поле» не предвидится, госпиталь заполнен, и на его место уже вышел «Янтарь», который позавчера отправил всех раненых в береговое отделение.

— Ит, жрать хочешь? — спросил Скрипач. Он сейчас лежал на своей койке, до носа закутавшись в мягкое зеленое одеяло.

— Наверное, надо, — отозвался Ит. — Но в лом. Я больше спать хочу.

— Я тоже. Давай покемарим пару часов, потом проверим, как там Глеб, а потом пожрем? — предложил Скрипач.

Ит кивнул.

— Логично. Чего там сейчас?

— Пишут, что в работе. Статус на двойку.

— Вытянет, — Ит зевнул. — Он молодец.

— Конечно, молодец. Хорошо держался.

«Своих» они всегда проверяли вплоть до перевода. Обязательно приходили, общались, подбадривали. Всех, без исключения. Даже тех, кто во время работы крыл их последними словами, обещал расправу, орал, ругался, мешал, и вообще вел себя безобразно. Оба они отлично знали, что рауф или человек после травмы и рауф или человек в обычной жизни — это совершенно разные существа. Тишайший и забитый хлюпик может проявлять чудеса твердости духа и едва ли не героизм, а амбал, косая сажень в плечах, может скулить и ныть, как маленький ребенок. Всякое бывало. И ничьей вины в этом нет. Стресс на то и стресс, он способен вытащить на поверхность то, о чем живое существо порой и само не знает. И не думало никогда. Незачем было.

…Через час после того, как они заснули, в их каюту прибежал взволнованный Фэб. Он бы прибежал раньше, но уйти с операции он, конечно, не мог. Разумеется, Фэб их разбудил, и, разумеется, они оба начали ворчать и сердиться, потому что хотелось спать, а не успокаивать вместо этого Фэба. Фэб, однако, не успокоился до тех пор, пока они не съели по порции заказанного им ужина, и пока он лично не убедился, что с ними всё в полном порядке. После этого они вместе посмотрели, что с Глебом, выяснили, что тот всё еще в операционной, и легли, наконец, спать дальше.

***

Ри, после того, как попал на «Балтику», буквально расцвел.

Отчасти из-за того, что вырвался, наконец, из-под гипер-опеки бригады «Эпс», которая, по его собственным словам, достала его до печенок и даже дальше.

Джессика называла их жизнь «шведской семьей», и не сказать, что сильно радовалась тому, что «Эпсы» находятся поблизости днём и ночью. Нет, конечно, когда Витька был совсем крошечный, бригада оказалась более чем востребована, но уже через год после рождения сына Джессика была готова бежать хоть на край света, лишь бы побыть вне любого надзора.

С одной стороны внимание «Эпсов» было понятно, случай очень сложный, нестандартный, поэтому страховка и перестраховка, и никак иначе. С другой — все без исключения комиссии признали Ри полностью здоровым… но Санкт-Рена наблюдение всё никак не снимала.

И, наконец, сняла.

Джессика неделю не могла поверить в то, что случилось такое чудо, и то и дело дергала Берту, чтобы та помогла ей убедиться в том, что бригады больше нет. Ри, приезжая домой на выходные, первые два месяца начинал озираться, но потом перестал — привык, наконец.

На «Балтике» он первый месяц отработал простым пилотом, но потом руководство стало привлекать его к аналитике, и он с удовольствием включился в интереснейшую работу — по прогнозированию боевых действий. Позже Ри признавался, что ему, что греха таить, даже чем-то понравилась эта работа. Официальная словно разыгрывала шахматную партию сама с собой, и аналитики, выстраивающие программы, были равны по силе, поэтому партия порой шла совершенно непредсказуемо, но…

— Если бы эти твари не ставили на кон чьи-то жизни, было бы одно. А так, как сейчас — другое. Поработаю, ясное дело, но я шел пилотировать, а не гнать анализ, — объяснял он Иту и Скрипачу. — Не очень мне это всё импонирует.

— Ну, ты иногда всё-таки занимайся анализом, — попросил Скрипач. — Много жизней спасешь. Сам понимаешь, чем ближе «Балтика», тем больше у народа шансов.

— Это да, это так, — соглашался Ри. — Ладно. Подумаю.

…Считок за прошедшие два года он тоже сдал вагон и маленькую тележку, и поэтому сейчас у Джессики работы оказалось более чем достаточно. Она разделила первую часть (начальный период жизни Безумного Барда Ариана) на три крупных фрагмента, и сейчас скрупулезно разбирала первый этап, который пока что условно назвала «Замок на земной тверди», состоявший из трёх частей-кластеров.

Второй этап был назван «Замком на краю бездны», а третий «Замком на пороге вечности». Второй этап сейчас потихоньку формировался, а для третьего Ри еще не сдавал считки. Над этими этапами Джессика решила начать работать года через три-четыре. Понимала — это надолго…

— Удивительная штука жизнь, — говорил Ри. — Просто удивительная. И чертовски интересная. Ребята, вы не представляете, как я рад!

— И чему ты радуешься, позволь узнать? — поддевал его Скрипач.

— Тому, что мы еще столько всего не знаем. Что только предстоит. И не кривись, рыжий, не кривись. Ведь самому интересно. А?

— Ну, допустим, «а», если пожелаешь. На самом деле, гений, я сейчас больше всего хочу другого.

— И чего же?

— Дурак, что ли? Чтобы война поскорее закончилась.

— Она не может так сразу…

— Знаю. Но я бы радовался больше, если бы её не было.

***

Проснулись они уже утром, когда расцвело. «Балтика», судя по всему, встала на временную позицию. Сейчас будут сутки готовить раненых к переводу. Стационарное отделение получало больных в самом лучшем виде, большую часть — только на реабилитацию. Практически всех удавалось прооперировать сразу, на берег доставляли на долечивание.

— А ну-ка, как там у Глеба дела? — Ит, не вставая, вывел визуал. — О, низкая тройка. Говорил же, молодец парень.

— Перевели уже в подготовку?

— Нет, пока что в терапевтическом. Ну чего? Едим, и к нему?

— Давай.

Они поели сами, потом, ехидно пересмеиваясь, разбудили Фэба, спавшего в соседней каюте, силой впихнули ему завтрак (видимо, чтобы не забыл о вчерашнем внеплановом ужине), и только после этого с чувством выполненного долга отправились навещать.

…Глеб лежал в полузакрытом боксе, в дальней части терапевтического зала. Когда они пришли, он дремал, но проснулся практически сразу. Выглядел пилот, конечно, не в пример лучше, чем вчера. Совсем молодой, светловолосый, сероглазый. Видно, что немного застенчивый, но в то же время и с юмором. Или, может быть, из-за обстоятельств стесняется. Как знать.

— Ну, как ты тут? — поинтересовался Скрипач, подходя ближе. — Скучаешь?

— Да нет, нормально, — улыбнулся Глеб. — Ребята, спасибо, что вытащили.

— Ты извини, что так со «стрелой» получилось, — Ит тоже подошел, встал рядом со Скрипачом. — Это я виноват, Глеб. Надо было успеть дернуть в сторону, а я не успел.

— Ну, я с самолетом тоже немножко не успел, — хмыкнул пилот.

— Справедливо, — согласился Скрипач. — В общем, мы вчера все отличились.

— И как вы только так долго в воде смогли… Замерзли, небось?

— Не без того, — согласился Ит. — Но это ерунда. Мы же в комбезах были. Они греют. Слабо, но греют. Так что всё нормально, не переживай.

— А долго мы там плавали?

— Пять часов почти, — Скрипач поежился. — Но это ничего. Мы вообще тебя поблагодарить пришли, Глеб. Ты молодец. Отлично держался. Ты у нас вообще за всё время на «Балтике» самый образцово-показательный.

— Да ладно? — не поверил пилот.

— Еще как ладно, — заверил Ит. — Видел бы ты, чего народ порой творит… А ты с серьезными травмами более чем достойно себя вел. Это не каждый может.

— Странно, — пилот задумался. — Мне почему-то даже страшно не было. Может, потому что не холодно? Лежу, не болит ничего, тепло. Только сонно как-то местами, и всё по фигу. И самолеты… высоко в небе… первый раз бой так смотрел. Как в кино.

— По фигу и сонно — это потому что мы тебя обезболили, — объяснил Скрипач. — Ну и добавили кое-что, чтобы ты не нервничал и силы не терял. А вообще, если серьезно, мы твою ошибку просекли еще до того, как тебя сбили. Ошибка была классическая. Мы с ним, — он ткнул пальцем в сторону Ита, — из-за такой же ошибки в своё время тоже раздолбали машину. И себя. Качественно так раздолбали. С чувством, с толком, с расстановкой.

— А вы летали? — Глеб, кажется, удивился, и сильно.

— Еще как, — кивнул Ит. — Много лет.

— А сейчас врачами?

— Мы давно уже переучились, — не надо Глебу вникать в тонкости их работы. Врачи и врачи, остальное его не касается — Ит был в этом больше чем уверен. — Знаешь, парень, самолеты — это хорошо. Но иногда из самолетов вырастаешь.

— Не из самолетов, — поправил Скрипач.

— Ну да, правильно. Не из самолетов. Из войны, — согласился Ит. — Нет, война никуда не денется, вот только ты стал умнее, и понимаешь, что важно в этой войне на самом деле.

— И что?

— Чтобы она закончилась…

***

Ри всегда радовался, когда они выходили на сбор все вместе, все пятеро. Это случалось нечасто, потому что Фэба на сбор отпускали неохотно. Но всё-таки отпускали, и тогда сбор для них становился настоящей боевой операцией.

— Молодость вспомнить, — вздыхал Ри. — Хоть погонять, что ли…

— Давай, рули, старикашечка, — ухмылялся в ответ Скрипач. — Море ждёт.

Море и правда ждало. И потом — сбор есть сбор. Случались сборы, на которых и раненых-то никаких не было. Например, какая-то из сторон нарушала пакт и срывала бой. Или дуэль шла бескровно, пилоты работали «на интерес». Всякое бывало.

Но на сборы всегда рвались все без исключения.

Потому что это был адреналин в чистом виде.

…В этот раз, Ри, конечно, будет оправдываться, хотя никакой вины за ним на самом деле нет, да и быть не может. Сборщики в эпицентры не допускались, слишком большой риск и для врачей, и для раненых. По сравнению со «стрелой» сборщик всё-таки медленный. Он отличная мишень. А люди бывают, как известно, всякие. В том числе и чокнутые, не желающие понимать, что сборщик берет раненых вне зависимости от того, на чьей стороне раненый воевал. «Мы лечим всех». И только так, и никак иначе…

***

Берта тоже работала считки, но ей приходилось делать вдвое больший объем, потому что считок было два комплекта. Она, как и Джессика, разделила первый этап по временным периодам на кластеры, которые назвала «Осень в холмах» и «Цвет одиночества». На самом деле «Осенью в холмах» называлась масштабная постановка, которая в свое время имела на Окисте большой успех, и произвела на молодых Лина и Пятого преизрядное впечатление. Тот, начальный период, у неё ассоциировался именно с этой постановкой, он имел очень похожую эмоциональную окраску — надежда, полет, молодость, пронзительная грусть о несбыточном, искренняя и ничем не замутненная вера. Второй период, «Цвет одиночества», был не столь прозрачным, он оказался сложнее и темнее. В этот период появились первые признаки отдаления, отделения, и — осознание этой парой себя как нечто чужеродное, не вписывающееся в общую картину.

Порой ей начинало казаться, что она видит даже больше, чем видели Ит и Скрипач, которые являлись носителями считок. Она поделилась этой мыслью с Фэбом, и тот согласился, что да, вполне возможно.

— Нет ничего честнее и беспристрастнее, чем взгляд со стороны, — сказал он тогда. — Поэтому ты сумеешь увидеть много больше, чем они сами. Я в этом уверен.

— Может быть, — согласилась Берта. — Вопрос в том, хотят ли они сами видеть… вот так.

Считками она занималась днём. Сначала были утренние заботы — поднять девчонок, умыть, одеть, покормить, собрать, отвести в садик. Потом — домой, с заходом в магазин, и — работать до вечера. Вечером всё шло обратным порядком — забрать, привести домой, погуляв по дороге, покормить ужином, поиграть, почитать, уложить. И только часов в десять вечера получить немножко свободного времени, чтобы запустить стиралку (спасибо Санкт-Рене), поужинать самой, покормить кота.

Берта довольно быстро втянулась в этот ритм, привыкла к нему. Относительно свободный вечерний час она тратила обычно на то, чтобы спокойно выпить чашку чая и вычитать то, что получилось записать днём.

Писала она, против ожидания, медленно — но, как выяснилось, спешка в этом деле была совершенно недопустима. Например, они с Джессикой, благодаря отсутствию спешки и надзора, сумели вычислить очень интересный мир, с которым, как оказалось, опосредованно были связаны и молодые будущие Сэфес, и молодой будущий Бард. Открытие было более чем неожиданным, и это открытие они решили ни Томанову, ни официальной, ни сопротивлению не отдавать, оставить для себя. Зачем? На всякий случай. В последнее время интуиция что у Джессики, что у Берты обострилась неимоверно, и они обе постепенно учились ей следовать.

А еще они очень часто советовались и делились друг с другом тем, что анализировали и видели. Разговоры обычно происходили после того, как они вместе шли, отведя детей в садик, через парк к магазину. Если день был «пустой», то есть принималось решение не работать, они шли к кому-нибудь домой, и продолжали разговор там.

— …идеалист и мечтатель. Мальчишка. Страшно одинокий мальчишка, у которого всех друзей было — старенький учитель и большой белый пес с карими глазами. А вокруг… Бертик, понимаешь, вокруг царила вроде бы идиллия, но эта идиллия на самом деле была, как адский котел. Интриги, заговоры, бесконечная злоба какая-то лютая. И — этот мальчишка, который пытался там существовать так, как он считал нужным, а не так, как ему навязывали, — Джессика в тот день не пошла к себе, и они решили посидеть у Берты. Джессике нужно было выговориться.

— Я всё-таки не совсем понимаю, — Берта поставила чашку на стол. — Значит, получается, он себя и в прошлый раз откатил до семи лет? Выходит так?

— Не до семи. До двенадцати. По версии, которую ему дали, он потерял память после отравления.

— Разумеется, случайного, — подсказала Берта.

— Ну конечно, случайного, — хмыкнула Джессика. — На самом деле, как мне кажется, кто-то в этом семействе отравил сына этой самой троюродной сестры, и она… взяла подменыша. Только так же, как это сделали семьи в этот раз. И с той же целью.

— Ну, не с той же. Наследство, конечно, — подсказала Берта.

— Само собой. А он… он вообще не думал про это. Честный умный мальчик, который любил математику, музыку, и свободу; и который чувствовал ложь и фальшь, и старался их избегать любыми силами. И ни на секунду, ты понимаешь, ни на секунду он не переставал верить в лучшее. Он был… слишком чистым, чтобы перестать. Даже когда убили собаку, а потом искалечили старого учителя, который вскоре умер, он не перестал верить. То есть вроде бы перестал… когда пришли за ним самим. Но — когда появились Барды, его вера вновь ожила. С новой силой…

— Вы уже дошли до ученичества? — удивилась Берта.

— Нет. До инициации. Он ведь не сразу начал учиться. Он, оказывается, еще три года тянул. Потому что считал, что может что-то изменить в своём мире.

— Он про это никогда не говорил, — заметила Берта.

— А ты думаешь, он эти считки открывал? — сердито спросила Джессика. — Они ротозеи, Бертик. Они все ротозеи и лентяи. Но любимые.

— Что любимые — это ты права, — Берта задумалась. — У моих в ранних считках тоже есть полный отказ принимать правила игры, которые им навязывались. Тоже очень честные мальчишки… и нищие, как церковные крысы. У меня складывается впечатление, что они нищими были в результате всю жизнь. Не смотря на то, что у них вроде бы были деньги.

— Ри — нет. Ни Ариан, ни он нынешний — нет, — уверено произнесла Джессика. — Этот, имея в кармане рубль, всё равно будет, как минимум, наследным принцем. И жить станет соответственно.

— Это я знаю, — рассмеялась Берта. — А эти… я теперь только понимаю, откуда эта хозяйственность и умения.

— Откуда?

— Да всё оттуда же! Им ужасно хотелось яхту, видимо, тогда это было еще и в моде. Яхту им заводить было запрещено. Они получили катер, который был положен, и возились с ним несколько месяцев. И сделали из него яхту, представляешь? Настоящую яхту, которая умела летать. А теперь, на секунду — катер был далеко менее продвинутым аналогом тех машин, которыми мы пользовались, когда жили на Окисте, в Саприи. Это сколько надо иметь терпения, умения, и веры в победу, чтобы перекроить катер? В считках — вполне приличная яхта, Джесс. Складная мачта, удачное решение, вместо стационарного киля — подъемный шверт… Там масса очень остроумных технических находок. И еще они очень любили море, очень. Когда попадается считка с морем, мне хочется орать от радости за компанию… с теми, кого давно уже нет. Странное ощущение на самом деле.

— У Ариана то же самое относится к музыке, — покивала Джессика. — Представляешь, огромный сборный концерт, произведения идут нон-стоп несколько часов подряд. И это чудо там играло, на гитаре — не совсем такая гитара, как местные, и с подзвучкой. Он пальцы стесал до крови, до мяса — но он этого не почувствовал, настолько был в музыке. А со сцены его в тот день унесли. Его одного и унесли.

— Потому что когда любишь, тебя ничто остановить не способно, — согласилась Берта. — Но в то же время… Джесс, у тебя нет ощущения нескладывающейся картинки? Словно в ней чего-то не хватает?

— Есть. В ней нет нас, — кивнула Берта. — По-моему, это они тоже тогда чувствовали. Сами не зная, что именно чувствуют.

— Ты права, права… А может, и не нас. Я пока не поняла.

— Я тоже.

***

«Балтика» стояла на точке третьи сутки, и почему-то всё никак не уходила к берегу, не смотря на то, что была заполнена. Они уже отдохнули положенное время, потом отдежурили на поддержке, потом снова отдохнули, и сейчас, по идее, следовало выходить в новое дежурство. На которое почему-то всё не было вызова.

— Какая-то фигня, — сердился Кир. Он прилетел обратно на «Балтику» позавчера, тоже отдежурил (в этот раз дублером руководителя отделения средней травмы), и тоже, как и остальные, сейчас маялся бездельем. — Чего мы ждём, никак не пойму?

— Что-то происходит, — Илья, который тоже сменился и пришел в кафе, нахмурился. — Не знаю, что именно. Рыжий, притарань мне еще сока с медом этого вкусного.

— И слоечек? — подсказал Скрипач.

— Давай и слоечек…

Они уже часа два как оккупировали всем «Вереском» угол в кафе на верхней палубе, и ждали новостей. А новостей всё не было. В кафе подтягивались врачи со смен и персонал, вновь приходящих допрашивали с пристрастием, но никто ничего не знал. Волнение среди сменившихся врачей потихоньку нарастало, тем более что на «Балтике», конечно, внешних новостей не было и быть не могло — все налобники и информационные системы работали только во внутригоспитальном режиме.

Когда, наконец, раздался короткий сигнал общего вызова, разговоры мгновенно стихли. Сообщение читал один из главных врачей госпиталя.

— …седьмого марта этого года — полное прекращение боевых действий и отвод всех мобильных баз на стационарные позиции. Так же предусмотрена полная смена стационарных локаций и перепрофилирование мобильных бригад в постоянно действующие гражданские, на добровольной основе в течение полутора лет. Реформирование мобильных госпиталей «Наяда», «Янтарь», и «Балтика» будет осуществляться общим порядком, и начнется девятого марта сего года. Полная сводка по окончанию боевых действий станет доступна составам госпиталей после прибытия в точки реформирования. Госпиталь «Наяда» — морской порт Санкт-Петербурга, госпиталь «Янтарь» — морской порт Санкт-Петербурга, госпиталь «Балтика» — порт Сосновый Бор.

— Так это… всё? — спросил кто-то. Кажется, Зараза. — Народ?..

— Блин… — Скрипач привстал. — Мы же… мы идем в российские порты, ребята! Ау!

— Чего — «ау»? — не понял Руби.

— Независимые мобильные подразделения всегда принимает страна-победитель, когда заканчиваются боевые действия, — кивнул Илья. — Руби, у тебя недосып. Давай ты поспишь. Вот доешь чего у тебя там, и поспишь.

— Да, я действительно… чего-то не того, — Руби зевнул. — Я ж с дежурства.

— Дни рождения девчонок дома, — с тихим восторгом произнес Ит. — И Витькин тоже дома. А где гений? У себя торчит, что ли?

— Думаю, с аналитиками, — подсказал Фэб. — Судя по тому, что я не могу его вызвать. Ну что? Пошли за ним?

— Пошли, — Кир решительно встал. — Даже не верится.

— Ничего, поверится, — твердо сказал Скрипач. — О, а мы, кажись, поехали…

«Балтика» действительно больше не стояла на месте. Движение было едва ощутимым, но за два года они привыкли его чувствовать.

— К вечеру уже около города будем, — прикинул Фэб. — Интересно, на ночь отпустят?

— Посмотрим, — беспечно ответил Ит. — Что-то я соскучился по Москве. Так что я не прочь, чтобы нас отпустили… несколько дальше. Если действительно всё кончится, может, переведемся? Фэб, ну скажи, что ты не против.

— Да я-то не против, но что скажет Илья…

— …и летом — отпуск всем. И в Крым. А? Всем колхозом, — мечтательно произнес Скрипач. — У меня после пяти часов в холодной воде появилась навязчивая идея.

— Какая идея, солнце? — поинтересовался Кир.

— Такая! Море должно быть теплое! И мелкие у нас дальше Московского моря не ездили, а там и близко нет того, что есть в Крыму.

— Ну, массандровского портвейна там точно нет, — заметил Ит.

— Да, и его нет. Тоже, — подтвердил Скрипач.

— О, а вон он, гений. Ри! — крикнул Кир. — Давай к нам!..

— Где вас носило?

— В кафе.

— Так, народ, есть мысль. Я уже Джесс сообщение отправил.

— Как — отправил? — удивился Ит.

— Связь открыли, вот и отправил. Они нас придут встречать. А мы сделаем вот чего…

***

Город шел к морю.

Город стекался на улицы, где из человеческих ручейков получались реки, и шел, тихо переговариваясь, без суеты и шума, спокойно и неторопливо. Детей вели за руки, чтобы не затерялись в толпе, пожилым уступали дорогу. Город шел к морю, и не только из-за того, что должна подойти «Балтика», а скорее из-за того, что в такие моменты не нужными становятся стены и площади, а нужно другое — ветер и свобода.

Город уже знал.

Джесс и Берта шли вместе со всеми. Даша и Витя держали за руки Веру, и шли на шаг впереди своих мам, шли уверенно и радостно. Витя что-то негромко на ходу говорил Вере — кажется, про День Рождения и про то, что папа обязательно что-нибудь привезет. Даша иногда оглядывалась, ловя Бертин взгляд, словно искала поддержки, и, поймав, покрепче брала за руку сестру.

— Не замерзнут они у нас на пляже? — с тревогой спросила Джессика Берту. — Всё-таки ветер сегодня сильный.

— Не должны. Мы же недолго. Встретим, и пойдем домой.

— Все вместе, — кивнула Джессика.

— Да, все вместе, — согласилась Берта. — Именно так.

На дороге, ведущей к городскому пляжу, не было ни одной машины — только люди. Видимо, кто-то догадался перекрыть движение. И это было правильно — уже сейчас по этой дороге шло, наверное, больше пяти тысяч человек…

— Берта, знаешь, — Джессика чуть замедлила шаг. — Я всё думаю… про этот дар, менять реальность. Про то, что тогда получилось с домом, помнишь?.. Наверное, это правильная теория. Или даже не теория.

— Это практика, — согласилась Берта. Ободряюще улыбнулась Даше, которая снова повернулась к ней. — Это есть на самом деле. Просто раньше мы не видели картинку, потому что были… как бы сказать. Она была слишком большая. И мы её не видели целиком. Да и сейчас не видим, наверное. Но хотя бы примерно знаем, что на ней изображено.

— Ну, то, что мы видим, нас вполне устраивает, — Джессика тоже улыбнулась. — А дальше поглядим. Мне очень хочется узнать, что же случилось с прошлой инкарнацией. А вдруг…

— Джесс, они не могут быть живы, — уверенно ответила Берта. — И потом, сама подумай. Тебе одного Ри мало? С двоими справишься?

— С этой точки зрения я еще не смотрела, — Джессика нахмурилась. — В любом случае, тебе бы пришлось еще труднее.

— Вдвое, — хмыкнула Берта. — Благодарю покорно. Но в то же время… Джесс, мне их жалко. Мне их ужасно жалко, правда. Это абсолютно иррациональное чувство, оно ни малейшего отношения не имеет к реальности, но оно всё равно есть, и от него некуда деваться.

— Мне тоже жалко, Бертик. Мне порой очень сильно хочется найти этого мальчишку, и…

— И что? — Берта остановилась, с интересом посмотрела на Джессику.

— И хотя бы рассказать ему, что всё может быть иначе. Не так. Пусть трудно, пусть страшно местами, но не так безнадежно. И заметь, мы в самом начале считок сейчас, а что будет дальше? Там есть и закрытые области, и какие-то спрессованные архивы. Что в них?

— Рассказать — да, пожалуй. Это хорошая мысль, всё верно. У моих, правда, такой безнадеги нет, как ты заметила, но всё равно.

— Мам, ты идешь? — требовательно спросил Витька, оглянувшись. — Мама!

— Идем, идем, — Джессика встряхнула головой, словно отгоняя дурные мысли.

— Почти пришли, — добавила Даша. — Вон наши сосны!

На пляж они ходили часто, и по дороге у девчонок было «тайное место», несколько близко растущих сосен, в корнях которых Даша с Верой любили устраивать «секретики». Сейчас, впрочем, девочки о своих «секретиках» и думать забыли.

…На пляже, заполненном народом, они пробрались поближе к воде, выбрали плоский камень, и встали на него: с камня было хорошо видно и море, и берег, на который выходили всё новые и новые люди. Где-то заиграла музыка, и Берта с удивлением поняла — это же Пиаф, это одна из песен, которую она слышала в тюрьме вечность назад, уже очень, очень давно — Hymne de l'Amour.

Le ciel bleu sur nous peut s'effondrer

Et la Terre peut bien s'écrouler

Peut m'importe si tu m'aimes

Je me fous du monde entier...

Синее небо на нас может обрушиться

И земля может разлететься вдребезги,

Мне это неважно, если ты меня любишь

Мне наплевать на целый свет^4

Si un jour la vie t'arrache à moi

Si tu meurs, que tu sois loin de moi

Peu m'importe, si tu m'aimes

Car moi je mourrai aussi...

Nous aurons pour nous l'éternité

Dans le bleu de toute l'immensité

Dans le ciel, plus de problèmes

Mon amour, crois-tu qu'on s'aime?...

Если когда-нибудь жизнь разлучит нас с тобою,

Если ты умрёшь, если ты будешь далеко,

Мне все равно, будешь ли любить ты меня,

Потому что я тоже умру...

Мы встретимся в вечности,

В синеве всей бесконечности,

Для меня более не будет тревог, ведь,

Любовь моя, веришь ли, что любим мы?..

— Мама, вон он! Вон он! — закричала глазастая Вера, которая заметила госпиталь первой. — Дашка, вон он!!!

— Что ты как маленькая кричишь, — упрекнула старшая сестра. — Смотри, вон папа!

— Твой?

— Оба!

— Мой! — вступился Витька. — Даша, а мой?!

— И твой тоже! Все!

Берта покачала головой.

— Дети, вы фантазеры, — упрекнула она. — Нельзя на таком расстоянии рассмотреть, где они там в госпитале. Слишком далеко.

— Ничего они не в госпитале, мама, они вон! — Даша указала рукой куда-то в сторону моря. — Они на «стрелах» едут! Ну как ты не видишь?

— Да не видим мы… — начала Джессика, но осеклась. — А, нет. Дашуль, прости. Теперь уже видим.

На таком расстоянии «стрелы» были как пыль над гладью бесконечного моря, но с каждой секундой становились всё различимее и заметнее.

— Дома будем печь пироги, — совсем по-взрослому рассудила Даша. — Мам, ведь праздник же, да?

— Праздник, — подтвердила Берта. — Еще какой!

Они стояли и смотрели сквозь мартовский ветер — на бликующую и сияющую воду; смотрели на громаду подходящего к берегу госпиталя, и на пять несущихся к ним по волнам «стрел».

И в эту минуту все они не думали вовсе не о чем — потому что сейчас все они находились в том редком моменте, в котором и не нужно было ни о чем думать.

Просто потому что сегодня кончилась война.

2014-2015 гг.

Москва — Санкт-Петербург

Эпилог…

…или всё-таки пролог?

Ялта

Прикладная болтология или синдром хронического безделья

— Я сделал страшное открытие.

— Какое?

— Представляешь себе, чайки гадят на лету!

— Угу. А до этого ты думал, что они каждый раз садятся, что ли?

— До этого я вообще никогда про это не думал!..

…За окнами просторной гостиничной комнаты стояло огромное молчаливое лето; площадь перед гостиницей сейчас была пуста — жара, сиеста. В Ялте, как и во всех других береговых городах-курортах, днём ничего не работало, всё закрывалось. Днём было принято ложиться спать часика на три-четыре. Слишком жарко, даже на море. Поэтому ну её к шуту, эту суету. Расслабляемся.

Те, кто хотел спать — сейчас спали, а те, кто не хотел — сидели в комнатах, включив кондиционеры, и страдали ерундой, поджидая пяти часов, когда одуревшие от жары продавцы начнут открывать маленькие магазинчики, и по улице потянутся к пляжу те, кому хочется занять местечко поближе к воде.

Делать было совершенно нечего.

Скрипач лежал на кушетке возле окна, обмахиваясь вчерашней газетой, а Ит примостился у письменного стола, и сейчас что-то быстро писал в потрепанном блокноте, переплетенном в коричневую кожу. То, что он писал, его, по всей видимости, увлекло, и всерьез — он то начинал грызть кончик шариковой ручки, то, по своей всегдашней привычке, наматывал на указательный палец левой руки прядку волос, не переставая при этом с лихорадочной поспешностью терзать блокнот. Майку он давно снял и положил с какой-то радости рядом с собой на стол. Сейчас он на секунду прервался, и поспешно вытер себе майкой лоб. И снова схватился за ручку.

Это становилось интересным. Скрипач присел.

— Ты чего там строчишь? — с подозрение спросил он.

— А… да так. Ну, старое. Решил сделать новое.

— Это которая хрень про трёх псевдо-историков и блондинку? — у Скрипача глаза полезли на лоб.

— А! О! Рыжий, спасибо, это гениально!.. — Ит зашуршал страничками. — Точно! «Хрень болотная»! А я-то всё думал, как назвать первую главу.

— Приплыли, — констатировал Скрипач, плюхаясь обратно на кушетку. — Могу себе представить, что это будет за муть, если такое название у главы.

— Да погоди ты!.. Помнишь, я тогда про них писал истории… ну, там, где они уже взрослые? А это — самые первые. Которые у меня просили, и я всё не мог взяться, времени не было.

— Ну, помню. И чего? Это же сто лет назад было. Кому это сейчас надо?

— Да ничего. И никому. И вообще, я же никого читать не заставляю.

Скрипач пожал плечами.

— Дай посмотреть, — предложил он.

— Зачем? — с подозрением спросил Ит.

— Делать нечего.

— Дай дописать сначала.

— Ну дай почитать, чего тебе, жалко, что ли? Иди пока, душ прими. У тебя тут написано всего ничего.

— С вами больше не напишешь, вы же мешаете постоянно! — Ит рассердился. — На, изверг. Читай. Только, пожалуйста, без твоей обычной критики… кретинической. Знаю я тебя.

Он встал, потянулся, и, прихватив со стола майку, побрел в ванную.

— Так… — Скрипач открыл блокнот. На первой странице была поспешно набросана какая-то незамысловатая схемка. Круг, прямоугольники, спираль.

— А чего это за фигня? — спросил Скрипач. В ванной зашумела вода. — Чего за фигня такая, эй!

— Не ори, девчонок разбудишь, — сердито отозвался Ит. — Сам угадай!

— Ну, цифры какие-то, — пожал плечами Скрипач. Вода зашумела сильнее. — Один, два, три, четыре, пять, шесть… угу… Ит, а чего это такое?

— Ты читать умеешь?! — взорвался Ит, высовываясь из ванной.

— У тебя тут только картинка!!!

— Текст на следующей странице, дубина!!!

— А… «Хрень болотная», да?

— Да! Ты мне дашь помыться?!

Ит Соградо

Насмешники

Дело времени

Часть I

1

Шенадор

Хрень болотная

— С добрым утром, — произнес слабый голос с одной кровати.

— Сам ты с добрым утром, — отозвался голос с другой кровати. — Выключи это, а?

— Для этого нужно встать, а я не могу.

— И что же тебе мешает?

— Ровно то же, что и тебе!

На самом деле утро давно уже закончилось, и был сейчас в славном городе Шенадоре на планете Равор-7 солнечный весенний полдень. На университетской площади, под памятником Трём Самым Умным, разминалось с полдесятка греванов — в соседней академии Духовного слова был сегодня выпускной экзамен. Каждый из греванов сейчас читал проповедь, и при этом старался переорать коллегу, а публика подбадривала то одного, то другого, поэтому на площади было уже шумно. Через час шумно будет настолько, что из гостиничного корпуса лучше бы убраться куда подальше. Выпускные греванов были в университете притчей во языцех. Сначала проповеди до полуночи, а после полуночи — отходная.

Но…

Историки выпускались вчера.

Именно поэтому у историков сейчас не было сил, чтобы вставать и удирать.

В дверь комнаты кто-то робко поскребся.

— Шини, Аквист, вы там? — позвали из-за двери.

— Нет, мы не там, — Шини, кровать которого была ближе к двери, приподнялся на локте. — Неужели незаметно?

— Незаметно что? — страдальчески спросил голос из-за двери.

— Мы — здесь, — наставительно ответил Шини. — Это ты, Ванри, там. А мы как раз здесь.

— О, триединый… вы меня впустите, наконец?

Аквист сел, потянулся, зевнул, с упреком посмотрел на дверь, лёг, отвернулся к стене, и с головой укрылся одеялом.

— Нет, — констатировал Шини. — Видимо, не впустим.

— Почему?

— Потому что я не хочу вставать и открывать.

— Пусть Аквист откроет.

— Он тоже не может.

— Но почему?!

— Потому что он спит!!! — рявкнул Шини.

Греваны на площади орали всё сильнее и сильнее, и, кажется, их стало больше. Ванри продолжал стучать в дверь. А в довершении ко всему в комнате играла музыка, негромкая, но довольно назойливая — Аквист вчера приволок откуда-то старинный электронный проигрыватель, чтобы дать всем послушать старых мелодий; включить этот проигрыватель он смог, а вот выключить не получилось. Кое-как сумели сделать потише, но у проигрывателя что-то переклинило внутри, и, как ни старались, еще тише сделать не вышло.

— Он должен разрядиться, — предположил умный Шини.

— Ну тогда пусть играет, пока не разрядится, — согласился Аквист.

Увы, проигрыватель оказался стойким, и разряжаться, по всей видимости, не собирался. К тому же его заело на одной песне.

Для Шини это всё оказалось уже слишком.

Он кое-как встал, сунул подушку-валик и одеяло в углубление за изголовьем, сдернул с кровати простынь-паутинку (на ее место тут же выползла следующая), кинул её на пол, и приказал в пространство:

— Дверь!

Реакции не последовало.

— Что за черт?..

Ах, да. Они же приперли дверь старинным комодом, который Аквист нашел на свалке и реставрировал уже года три, но всё никак не мог отреставрировать. Понятно…

— Сейчас, Ванри, — проворчал Шини, отодвигая комод к стене. — Чего тебе надо-то?

Ванри, так же, как и Шини с Аквистом, был гермо — поэтому, разумеется, дверь его пропустила. Правила университетского общежития не дозволяли заходить в комнаты не по гендеру. Даже преподавателям. Даже если в комнате происходило что-то не то. Хоть убейся, но в комнату, принадлежащую студентам-мужчинам, например, гермо или девушки войти бы не смогли. А в комнату к девушкам-студенткам не смогли бы зайти ни гермо, ни мужчины. А в комнату к гермо не могли зайти ни мужчины, ни девушки.

Три пола — это хорошо. Но, как сказал однажды Фадан, чем больше полов, тем больше запретов. Двуполые люди, например, в его глазах были верхом распущенности.

Ванри выглядел сейчас примерно так же, как будут выглядеть греваны завтра, после отходной. Вид он имел помятый, вчерашний парадный костюм, взятый на прокат — светлая рубашка с поясом, зауженные брюки, и длинный бирюзово-золотистый кардиган — словно кто-то жевал, причем весьма долго. На лице у Ванри застыло выражение, которое Шини сейчас охарактеризовал как «сначала я описался, а потом уронил себе на ногу что-то тяжелое».

— Чего тебе надо, Ванри? — безнадежно поинтересовался Шини.

— Фадан сказал, что если вы не ответите, он меня убьет, — пробормотал Ванри.

— Тебя? — опешил Шини.

— Ну да, меня, потому что на всем факультете только я забыл выключить связь, — объяснил Ванри. — Вы в какую ночь ушли?

— В шестую, — Шини потер виски. — А ты?

— А я вообще не уходил, — Ванри зевнул. — Шини, я тебя прошу, включи связь, он очень ругается. Ну очень. Ну, пожалуйста.

Ванри был старостой их потока и редкостным занудой. Впрочем, сейчас это уже имело значения, потому что никакого потока, слава триединому, больше не было.

— Ох… Ладно.

Ванри кивнул с явным облегчением, и поплелся обратно в коридор — то ли еще кого-то будить, то ли досыпать.

— Аквист, вставай! — приказал Шини, стаскивая с друга одеяло, и ловко уворачиваясь от пинка. — Вставай, говорю! Нас Фадан ждёт.

— Да ну, — отозвался голос из-под остатков одеяла, которое Шини, разумеется, порвал. — Еще подождет, не развалится. Он нам больше не начальник.

— Он нам больше, чем начальник, — парировал Шини. — Вставай! Второй день уже, слышишь, как греваны орут?!

Аквист, наконец, выпутался из одеяла, и сел на постели. Его черные волосы торчали во все стороны, а на лице появилось очень нехорошее выражение — мол, Шини, друг, подойди-ка поближе, я очень хочу познакомить твой загривок с моей специальной подушкой, которую раздобыла где-то мама, и которая тяжелее обычной разика в четыре…

— Я хочу нормально жить, — с ожесточением сказал Аквист. — Я хочу спать в своей постели в комнате один!! Я хочу просыпаться не тогда, когда под окнами орут одни, а в комнате — другие!!! Я хочу, чтобы от меня отстали, наконец!!!!

— Так, понял, — Шини отступил еще на шаг, для надежности. — Ты давай, убирай кровать, а я пока пойду, помою лицо, и всё такое…

— Ага, всё такое тоже помой, — зло предложил Аквист. — Иначе сейчас будет отповедь, ведь Фадан не любит, когда от кого-то чем-то пахнет. Особенно когда «что-то» — это последствия вчерашних посиделок.

***

Фадан являл собой пример того, что феерический лентяй может в этой жизни чего-то добиться. И вполне хорошо существовать.

При одном условии — у лентяя должны быть мозги и отсутствовать всяческие амбиции.

Жил Фадан, как и большинство не семейных мужчин, работавших в университете, на территории рядом с парком, застроенной однотипными маленькими домиками-коробками Его домик был у самого парка, но для Фадана это значения не имело, потому что в парк он ходить не собирался. С точно таким же успехом его домик мог находиться вообще где угодно, потому что из домика Фадан выходил либо на лекции, которые читал, либо, в исключительных случаях, за едой — но такое случалось не чаще, чем раз в полгода, потому что еду Фадан предпочитал заказывать в общей столовой. Или студенты, знавшие, что такое на самом деле их преподаватель, могли что-то принести от щедрот.

Ни одна из лекций Фадана не начиналась раньше двенадцатого дня — он любил посидеть, читая, до третьей, а то и до четвертой ночи, а потом со вкусом и обстоятельно выспаться — до десятого утра, а то и до одиннадцатого, и расписание себе всегда составлял в соответствии с привычками.

Привлекательными для Фадана в этой жизни были три вещи: научная работа, которой он занимался, чтение, и сон. Он даже поесть мог забыть, если его увлекало что-то, поэтому, собственно, и оставался худым — еда из столовой к полноте не располагала, студенты подкармливали нечасто, а выходить Фадану было лень. Он был худой, как щепка, и длинный, как жердь — высоким его считали все, роста в нем было (в метрической системе, конечно) два метра двадцать сантиметров.

А еще Фадан лет пять назад выделил среди других студентов Шини и Аквиста. Которые год гадали, что значат все эти намеки, и лишь потом доперли, чего им, собственно, предлагают на самом деле.

Университетское начальство прозрачно намекало Фадану, что ему пора обзавестись полной семьей. Несемейных — не любили.

Фадан намекнул им, что они ему подходят.

Шини и Аквиста намек Фадана озадачил.

Они задумались.

Для таких гермо, как Аквист и Шини, такая партия, как Фадан, была бы весьма неплохой — преподаватель в высокой должности, престижный университет, карьера. В перспективе — неплохие должности, не обязательно при университете, но и не в последнем месте, потому что есть хорошая протекция. Например, можно было бы пристроиться архивариусами, а это всегда верный хлеб.

Да и сам Фадан им нравился: он был незлобивым, любил пошутить, возраст подходящий — пятнадцать лет разницы всего лишь, симпатичный…

Останавливал от первого брака их всех лишь один момент.

Ни у кого из них не было денег.

Совсем.

Ни на что.

Не смотря на престижность университета, зарплаты в нем были небольшими — как и в любой государственной организации на Раворе-7. Семья, разумеется, предполагала собственный дом несколько больших размеров, чем был сейчас у Фадана, обеспечение на первых порах обоих гермо, а потом — обеспечение жены или жен, и, разумеется, обеспечение детей, когда последние появятся.

И вот тут на сцену выступала лень Фадана, который при словах «вторая работа» впадал в ступор самым форменным образом.

Ломать привычный уклад жизни?!

Куда-то ходить?!

Ездить?!

Что-то менять?!

Кто угодно, но только не он.

Сейчас они втроем максимум, что делали — иногда подрабатывали. Чаще всего им заказывали родословные: работа муторная, кропотливая, потому что пойди-найди, кто, кому, когда, кем, и в каком изломе приходился. Бесчисленные бабушки, дедушки, племянники, основные и дополнительные отцы, боковые ветви, разводы, переезды — всё это нужно было для того, чтобы подтвердить генную линию и то, например, что данный индивид в десятом изломе имел отношение к давно уже не правящей, но еще существующей династии, и поэтому имеет права для вступления, например, в Дворянский сбор. Дворянский сбор — это была тусовка напыщенных снобов с титулами, пыжащихся друг перед другом, и при каждом удобном и неудобном случае показывающая свои родовые деревья. Собиралась эта тусовка двенадцать раз в год, в особняках, которые можно было взять в аренду (все такие постройки были, разумеется, государственными), и устраивала там котильоны, про которые потом писали в светской хронике, которую, кажется, никто не читал, кроме участников этих котильонов. Мало кому были интересны подобные сборища, на которые сходились идиоты в потрепанных прокатных костюмах «под старину».

И Фадан, и оба гермо считали, что это всё на самом деле бред и блажь, но за этот бред пусть немного, но платили, поэтому выбирать не приходилось.

Пойти-найти — это всегда было задачей Аквиста и Шини. Фадан, обложившись справочниками и старинными книгами, отпечатанными на полупрозрачной серой бумаге, сидел дома, и говорил, куда надо пойти, чтобы найти. Оба гермо, легкие на подъем, ехали или шли, чтобы подтвердить то или иное предположение. Где они только не побывали за последние пять лет! Старинные поселения, монастыри, Церкви Триединого, в которых были рукописные «книги живущих», архивы, библиотеки… Аквист всегда относился к работе более чем серьезно и дотошно, а Шини, который был обаятельным и смешливым, легко находил подход к суровым хранителям и архивариусам — результаты почти всегда получались более чем достойными.

К сожалению, на родословных далеко уехать оказалось нереально.

Да, они пытались что-то отложить, но накопительство явно не было сильной стороной ни одного из них. Фадан мог, забывшись, купить какое-нибудь старинное издание на подпольном аукционе; Шини мог пойти в загул, и оставить накопления за полгода в одном из нелегальных городских увеселительных заведений, а вроде бы тихий Аквист мог войти в азарт, и за час проиграть столько, что потом сам оказывался в недоумении, как же такое получилось.

Деньги у них не задерживались.

Сейчас, например, Фадан, благодаря очередному фолианту, и вовсе сидел без зарплаты, а проедали они те деньги, которые мама Шини тайком от отца сумела ему отправить — отец категорически возражал против таких отправок, небезосновательно считая, что «этому балбесу пора начинать зарабатывать самостоятельно».

***

Возле домика-коробки Фадана они спешно привели себя в порядок. Шини, на голове у которого красовались бесчисленные косички, поспешно собрал эти косички и спрятал под повязку, Аквист пригладил свои вечно всклокоченные волосы. Потом Шини расстегнул и заново застегнул куртку, на этот раз на правильные пуговицы. Аквист, подумав, начал было расстегивать свою куртку, но обнаружил, что она застегнута правильно, и застегнул обратно.

— Вроде бы нормально, — с сомнением произнес он, оглядывая Шини.

— Сойдет, — согласился Шини. — Главное, что от нас не пахнет.

— Не очень пахнет, — поправил Аквист. — Всё. Идем.

Домик у Фадана был крошечный, и состоял из одной не очень большой комнаты, очень маленькой кухни, и ванной комнаты. Перед домиком имелась площадочка, на которой стояли две узенькие высокие лавочки. То есть для Фадана они были вполне нормальными, а вот для остальных высоковаты.

Аквист осторожно приоткрыл дверь, и позвал:

— Фадан, доброго тебе дня. Мы пришли.

— Ну так заходите, — раздраженно произнес Фадан. — Два часа уже жду. Совсем совести лишились.

Шини и Аквист протиснулись в комнату.

— Осторожно, — предупредил Фадан. — Не споткни…

Договорить он не успел, потому что Шини как раз в этот момент сделал шаг вперед, и полетел ласточкой на пол.

— Эй! — крикнул он, пытаясь встать на ноги. — Фадан, что это еще за хрень валяется у тебя на полу? Я чуть шею не сломал!!!

Аквист уже стоял рядом с «хренью» и с интересом её рассматривал.

— Фади, правда, что это такое? — с интересом спросил он.

— Это привезли сегодня утром, — невозмутимо ответил сидящий в кресле перед рабочим столом Фадан. — Странная штука, да?

В его голосе звучала неподдельная гордость, и на секунду Аквисту показалось, что Фадан — сам автор «штуки». Но это, конечно, было не так.

На полу лежал диск диаметром сантиметров пятьдесят, черного цвета, сделанный из какого-то очень тяжелого и плотного камня. Диск, казалось, был покрыт сетью тонких царапин или трещин, при ближайшем рассмотрении оказавшихся сложным узором. В узоре явно прослеживался ритм, некоторые элементы казались одинаковыми, но, если приглядеться, одинаковыми они не были, отличались.

— Интересно… — протянул Аквист, присаживаясь на корточки. — А что это вообще такое?

— Вот как раз это нам и предстоит узнать. Эту… ммм… штуку мне доставили сегодня утром.

— Кто? — спросил Аквист.

— Анонимный заказчик.

— И что именно он анонимно заказал? — Шини, потирая ушибленную коленку, подошел к Аквисту.

— Расшифровку. Того, что есть на этой хрени.

— Таааак, — Аквист задумался. — А откуда она взялась?

— Заказчик написал, что её нашли неподалеку от города, в болоте, месяц назад, — пояснил Фадан. — И у заказчика есть кое-какие предположения про неё. Например, что здесь может быть способ лечения физдецомы. Или способ вернуться назад во времени. Или…

— Физдецомы? — у Шини глаза полезли на лоб. — Физдецома не лечится, это даже дети знают.

— И во времени назад тоже никто не возвращался никогда, — добавил Аквист.

— Вы, кажется, в курсе, что существует версия про древних, которые запросто это всё делали, — сердито сказал Фадан. — В общем, так. Нам с вами наплевать, что там на самом деле. Нас интересуют деньги. И только деньги. Потому что за расшифровку нам обещали…

Он назвал сумму.

Шини шлепнулся на пол рядом с замершим Аквистом.

— Это кто же такой добрый? — с интересом спросил Аквист. На самом деле он даже не подозревал, что существуют разумные, у которых может быть столько денег. Сразу. И ему стало любопытно.

— Неизвестно, кто, — пожал плечами Фадан. — Заказчик анонимный. Но вот те деньги, которые лежат на столе, были вместе с диском. Это, как я понял, на текущие расходы.

— Триединый и все его радетели, — пробормотал Аквист, посмотрев на стол. — Фадан, а Фадан? А может, ну её, эту хрень? Может, мы просто возьмем эти деньги и смоемся?

— Не получится, — покачал головой Фадан. — Потому что если мы смоемся, нам открутят головы. Про это тоже было в записке.

— А если ничего не получится? — с сомнением спросил Шини.

— Если не получится, то нам ничего не грозит. Но давайте-ка всё-таки постараемся, чтобы получилось, — решительно заявил Фадан. — К тому же, это интересно. И благородно. Думаю, если это действительно секрет лекарства от физдецомы, нам будут благодарны многие.

— Или путешествие во времени, — мечтательно произнес Аквист. — Ладно. Фадан, ты нас уговорил. Это всё равно интереснее, чем составлять дурацкие генеалогические деревья. На которых уже в пору вешаться самим, настолько это надоело.

— Вот и прекрасно, — подвел итог Фадан. — Что ж, приступим?

— Командуй, — кивнул Аквист. — Мы готовы.

Продолжение следует…

ГЛОССАРИЙ

ГРАДАЦИИ И ШКАЛЫ ПЕРВИЧНОЙ ПОЛЕВОЙ ДИАГНОСТИКИ

ИСПОЛЬЗУЮТСЯ МИСИОНЕРСКИМИ МОБИЛЬНЫМИ ГОСПИТАЛЯМИ НЕЗАВИСИМОГО КОНКЛАВА САНКТ-РЕНА

1. Первая градация — нисходящая

1 > 10, где 1 — верхняя планка, а 10 нижняя.

1 — степень летальных повреждений близка к критической/критическая

2 — степень летальных повреждений близка к критической

3 — степень летальных повреждений не критическая

4 — степень травматических повреждений приближается к летальной 3

5 — степень травматических повреждений высокая

6 — степень травматических повреждений средняя

7 — степень травматических повреждений низкая

8 — степень повреждений высокая

9 — степень повреждений средняя

10 — степень повреждений низкая

2. Вторая градация — восходящая

1 < 15, где 15 — верхняя планка, а 1 нижняя.

Первая шкала, действительна только для значения 1 нисходящей градации:

1/15 — смерть

1/14 — агония

1/13 — предагональное состояние

1/12 — предвестники предагонального состояния

_______________________

Вторая шкала, действительна для значений 1 и 2 нисходящей градации:

1/11 — высочайшая степень нарастания общей отрицательной динамики

1/10 — высокая степень нарастания общей отрицательной динамики

1/9 — средняя степень нарастания общей отрицательной динамики

1/8 — низкая степень нарастания общей отрицательной динамики

2/11 — высочайшая степень нарастания локальной отрицательной динамики

2/10 — высокая степень нарастания локальной отрицательной динамики

2/9 — средняя степень нарастания локальной отрицательной динамики

2/8 — низкая степень нарастания локальной отрицательной динамики

_______________________

Третья шкала, действительна для остальных значений нисходящей градации:

7 — низкая степень локальной положительной динамики

6 — средняя степень локальной положительной динамики

5 — высокая степень локальной положительной динамики

4 — высочайшая степень локальной положительной динамики

3 — низкая степень общей положительной динамики

2 — средняя степень общей положительной динамики

1 — высокая степень общей положительной динамики

Наиболее часто встречающиеся значения первичной полевой диагностики:

1 — ранения высокой степени тяжести, травматические ампутации, при частичном или полном отключении боевых систем жизнеобеспечения, при полном ограничении подвижности

1/15

1/14

1/13

1/12

1/11

1/10

1/9

2 — ранения высокой и средней степени тяжести, травматические ампутации, при сохранности боевых систем жизнеобеспечения, при полном ограничении подвижности

2/11

2/10

2/9

2/8

2/7

2/6

2/5

2/4

2/3

2/2

2/1

3 — ранения средней степени тяжести, травматические ампутации, при сохранности боевых систем жизнеобеспечения, при частичном ограничении подвижности или сохранной подвижности

3/8

3/7

3/6

3/5

3/4

3/3

3/2

3/1

ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ

Аарн, Орден — межрасовое объединение разумных, основанное великим ментатом Иларом Ран Даром. Было создано несколько тысяч лет назад. После развоплощения основателя разделилась на несколько различных подструктур. Главная отличительная особенность Ордена Аарн — полное эмпатическое взаимопроникновение разумных существ, прошедших так называемое Посвящение. (Иар Эльтеррус, «Отзвуки серебряного ветра»).

Аарн Сарт — мир Ордена Аанр.

Безумные Барды — система Контроля Индиго-сети. Использует для работы с Сетью звуковую модель восприятия. Работает по двум специфическим схемам входа в Сеть (кратковременный и долговременный), оперирует двумя основными схемами понятий — созвучные и несозвучные мелодические построения.

Основной функцией Безумных Бардов является контроль и стабилизация взаимодействий между мирами своей зоны.

Белая Зона — миры в начальной стадии развития, молодые миры, не прошедшие зонирование, но являющиеся частью цикличной системы миров. Образование сиуров (см.) в Белой Зоне спонтанно, они самоорганизующиеся, а не моделированные (в отличие от выстраиваемых системами Контроля).

Согласно Теории параллелей, мир, выходящий на следующую стадию своего развития, автоматически исключается из зоны Контроля и ожидает зонирования. Характер зонирования определяется исключительно внутренним мировым порядком и не предопределен заранее.

Встречающие — одна из сетевых структур, работающая с экипажами Сэфес (см.) (до стадии Сихес). В задачи Встречающих входит подготовка экипажей к рейсам, возвращение экипажей, поддержка Сети в пассивном состоянии, частично — решение официальных вопросов, связанных с деятельностью экипажей.

Двархи — вид разумных, который целиком вошел в Орден Аарн по приглашению Командора. У двархов нет собственного тела, однако они обладают способностью ощущать как собственное тело любой высокоорганизованный материальный объект, внедряясь в управляющий им искусственный интеллект. Благодаря уникальным мыслительным возможностям дварха, избравшего крейсер местом своего обитания, дварх-крейсеры Ордена неизмеримо превышают по боеспособности обычные крейсера того же класса. Видимо, это обстоятельство сыграло определенную роль при формировании системы воинских званий Ордена. Так, например, орденские звания «дварх-лейтенант» и «лор-лейтенант» можно соотнести со званиями «старший лейтенант» и «младший лейтенант» лишь в самом первом приближении.

Дварх-капитан — флотское офицерское звание в Ордене Аарн. Обычно дварх-капитан командует дварх-крейсером, эскадрой или боевой станцией, кораблем класса «Планетарный разрушитель», имеющим размер средней луны. Уровень командования зависит от личного опыта офицера.

Дварх-крейсер — псевдоживой корабль Ордена Аарн, созданный на основе технологий древнего, давно ушедшего в Сферы Творения народа. Длина около 50 км.

Зона Контроля — см. Системы Контроля

Индиго-зона, Индиго-сеть — территориальное построение, находящееся в юрисдикции Индиго-формаций Контроля. Структурирование такой зоны происходит по территориальному признаку — объединяются миры, максимально приближенные друг к другу физически. Классический сиур низшего порядка в Индиго — это шесть миров, расстояние между которыми меньше 100 световых лет.

Индиго-маяки, Маджента-маяки — работники Транспортной Сети, осуществляющие точную настройку при проходах из мира в мир с использованием транспортных машин.

Индиго-монада — объединение индиго-эмпатов, созданное для Контроля. По сути дела — создаваемый на время коллективный разум-организм. Существование монад в Индиго-сети является общепризнанным фактом, но само явление изучено мало, т.к. не представляет интереса для систем Контроля Маджента. Считается, что монады — это центрированные структуры, использующие эмпатию для объединения разумных в монолитную группу, с каскадным нарастанием мощности системы. Количество разумных, составляющее монаду, постоянно (либо увеличивается), однако периодически происходит замена тех, кто монаду составляет. Обычно Индиго-монада, состоящая из 100 — 150 разумных, держит в зоне контроля 1500 — 2000 миров.

Индиго-сектор — часть зоны Контроля структур Индиго.

Искин — по принятой версии это искусственный интеллект. На самом деле искины — бывшие разумные, которые добровольно изменяют себя, чтобы существовать, как часть, например, кластерной или секторальной станции Безумных Бардов. Об искинах достоверно известно очень немногое, потому что о своей истинной природе они предпочитают умалчивать.

Конклав (здесь) — сообщество миров, максимально изолированное от внешних воздействий. Классический пример большого конклава — Санкт-Рена.

Контролирующие — см. Системы Контроля.

Контроллеры (наноконтроллеры) — узкоспециализированные нанороботы, используются в медицине.

Легион — военное подразделение Аарн

Лор-лейтенант — см. Двархи

Маджента-зона, Маджента-сеть — построение, находящееся в юрисдикции Маджента-формаций Контроля. Миры Маджента-сети объединяются по принципу максимальной толерантности по отношению друг к другу. Низовой сиур Маджента-сети может состоять из миров, разделенных тысячами световых лет.

Мастера проходов — работники Транспортной Сети, Индиго — или Маджента-маяки, способные выполнять функцию стабилизации проходов из мира в мир. Так же Мастерами проходов называются разумные, обученные строить локальные переходы между точками пространства, например, проходы Вицама-Оттое, которые чаще всего используются в пределах планетарных систем.

Мариа Ральдо-Дельгато — прототипом персонажа стала Мария Эва Дуарте де Перон (исп. Maria Eva Duarte de Peron), также известна под именем Эвита (Evita). (7 мая 1919, Лос Тольдос — 26 июля 1952, Буэнос-Айрес) — первая леди Аргентины, вторая жена 29-го и 41-го президента Хуана Перона.

Мега-сиур — сиур четвертого уровня формации. Включает в себя 1679616 обитаемых систем и произвольное количество нецикличных миров.

Ментальная сеть — условно делится на три различных области (в системе представлений визуалов): территориальная Индиго-сеть, экстерриториальная Маджента-сеть и области белые, еще не прошедшие зонирование.

Монада — объединение Индиго-эмпатов, созданное для Контроля. Практически создаваемый на время коллективный разум-организм.

Налобник — индивидуальный прибор врачей Санкт-Рены. Позволяет подключаться к базам данных и управляющим системам стационарных и мобильных госпиталей.

Неадекват — специфическое состояние Сэфес после выхода из рейса. Чаще всего — гормональный дисбаланс или нервное перенапряжение. Из неадеквата Сэфес обычно способны выйти или самостоятельно или при помощи напарника.

Нецикличные миры — планетарные системы, на которых нет разумной жизни. Частью сиура такие миры становятся только в случае их экспансии (как при первичной, так и при вторичной экспансии).

Нэгаши — раса, внешне похожая на ящеров, имеет человеческий геном.

Официальные службы (официалы) — службы, которые сотрудничают с системами Контроля и выполняют охранительную и информационную функцию.

Плазмоид — здесь: дисперсная ионная структура.

Полоса — одна из частей машины Транспортной Сети.

Псевдо-смерть — специфическое состояние, в котором экипажи Сэфес пребывают во время рейсов. Характеризуется практически полной остановкой обменных процессов в организме при сохранении мозговой активности. Для работы в псевдо-смерти Сэфес адаптируют свои тела в течение как минимум 10 — 12 лет, но для корректного выхода из этого состояния все равно крайне желательно присутствие Встречающих. Иногда после выхода из псевдо-смерти тело может не выдержать нагрузки и перейти в состояние сброса.

Сброс — специфическое состояние, характерное для экипажей Сэфес. Связано с дисфункцией организма после выхода из псевдо-смерти. Во время сброса происходит сбой практически всех процессов, идущих в организме — меняется состав крови, происходит изменение работы парных органов, изменения гормонального фона, изменения мозговой деятельности и т.д. Пройти сброс самостоятельно невозможно, поэтому он всегда проводится, во-первых, с санкции самого экипажа, во-вторых — только под контролем как минимум двух пар Встречающих.

Сеть — многомерное ментальное отображение реальности.

Системы Контроля — объединения разумных существ, выполняющих регулировку взаимодействий между эгрегорами планетарных систем, с целью сведения к минимуму негативных воздействий на цивилизации и усиления позитивных влияний. Основной метод действия систем Контроля Маждента — зонирование обитаемых систем по принципу максимальной энергетической и этической толерантности друг к другу. Основной метод действия систем контроля Индиго — зонирование обитаемых систем по принципу территориального расположения и концептуального сходства моделей. И та, и другая система используют ряд схожих понятий/действий.

Системы Контроля разделяются также по способу восприятия Сети. Для человеческих систем Контроля характерны два вида восприятия — аудиальное (слуховое), и визуальное (зрительное). Сэфес — визуалы, для них характерно «видение» Сети при помощи цветовых градаций. Безумные Барды — аудиалы, они работают с вибрационными моделями.

Системы анти-контроля (Антиконтроль) — объединения разумных существ, отрицающих правомерность деятельности систем Контроля и борющихся как с самими Контролирующими, так и с результатами их деятельности. Системы анти-контроля в большинстве случаев не способны причинить вред самим Контролирующим, поэтому от их деятельности обычно страдают представители Официальных служб.

В данной серии две системы Антиконтроля («Свободное небо» и «Карающий молот») объединяются с Официальной службой, потому что имеют совпадающие задачи.

Сиур — устойчивый комплекс ментально-энергетических взаимодействий между обитаемыми мирами, реализуемый посредством связок эгрегоров миров, в него входящих. Обязателен как для цикличных, так и для нецикличных миров. Имеет шестеричную основу.

Ментальное и энергетическое взаимодействие обитаемых систем может быть основано на следующих базовых параметрах:

1. Связка в двухмерном сиуре низшего порядка (шесть планетарных систем, связанных посредством смычек эгрегоров).

2. Связка в n-мерном сиуре среднего и высшего порядка (прогрессия выстраивается в соответствии с размерами и принадлежностью зоны, в большинстве случаев: Индиго — арифметическая прогрессия, Маджента — геометрическая, с рядом поправок).

3. Связка в параллель, в соответствии с моделью системы.

4. Связка сиуров высшего порядка.

Сихес — посмертная стадия развития экипажа Сэфес, в которой управление Сетью уже невозможно, но зато появляется возможность постоянного существования в Сети.

Ска — состояние относительно зоны.

Считка — полное отображение памяти носителя за какой-то временной период.

Сэфес — структура Контроля Маджента-сети. Использует для работы с Сетью визуальную (зрительную) модель восприятия.

Экипаж Сэфес всегда состоит из двоих разумных, иначе стал бы невозможным основной принцип работы экипажей — разделение каждого совершаемого действия на действие пары.

Основной функцией экипажей Сэфес является контроль и стабилизация взаимодействий между мирами своей зоны. Также Сэфес создают новые сиуры и включают их в общую систему. Мир может перемещаться из одной зоны в другую — в зависимости от изменений внутренних условий.

В Индиго-сети существует аналог системы Сэфес, однако гораздо более энергоемкий и требующий участия большего числа разумных существ (Безумные Барды (см.)). Для контроля над 2 — 3 тыс. объектов (сиуров второго порядка) требуется не менее полутора тысяч разумных.

Экипаж Сэфес, состоящих из двоих разумных, контролирует от 50 тыс. до 300 тыс. обитаемых цикличных миров.

Сэфес Энриас — вторичная стадия развития экипажа Сэфес. Приставка «эн…» указывает на «повышение тождественности» между Сэфес и Сетью, что влечет за собою усиление возможностей влияния на Сеть. «Повышение тождественности» не бесконечно: существует предел, за которым лежит принципиально новое состояние — Сихес.

Теория параллелей — теория, согласно которой любой мир в своем развитии проходит 12 бесконечно повторяющихся циклов развития, при этом оставаясь базовой единицей в Сети. Нашему восприятию доступны только шесть фаз этого развития. У миров, находящихся в противофазе, обычно похожий набор признаков — одинаковый состав атмосферы, близкий набор видов, а у разумных существ, схожей может быть даже история цивилизации. И, конечно, их обитатели похожи внешне.

Низовая часть сиура (планетарная система) в своем развитии претерпевает столь значительные изменения, что отследить ее и осознавать самостоятельной единицей могут только системы Контроля.

По этой же теории происходит разделение Индиго/Маджента, используемое системами Контроля Маджента-сети. Сэфес придерживаются мнения, что миры, уходящие в Индиго-сеть, автоматически исключают себя из Круга, и развитие подобного мира идет не циклично, а линейно. Двухмерный сиур, согласно теории параллелей, имеет связку с параллельным ему сиуром, содержащим миры, находящиеся в противофазе. Связка осуществляется посредством Узла, то есть образуется система второго уровня, двенадцатеричная.

Ти-анх — биованна, используемая Целителями Ордена Аарн для лечения. Имеет очень большие возможности, вплоть до воскрешения мертвых, умерших не более двух часов назад, до того, как душа успела уйти в «белый канал».

Типы обитаемых миров, взаимодействие между мирами

Существует 12 основных типов обитаемых миров и бесчисленное множество их сочетаний.

Для каждого типа и каждого цикличного мира характерны:

1. Собственная генетическая модель. Это выражается в том, что на планете условного типа А будут существовать виды, идентичные генетически, вне зависимости от расположения мира в пространстве. Аналогично — по мирам всех остальных типов.

2. Собственный вид «чистой» (легкодоступной и безопасной) энергии, идеально подходящей для этого мира.

3. Собственная параллель. Каждый мир имеет параллель, которую выстраивают Контролирующие. Параллелью также принято называть мир, находящийся в противоположном цикле развития (в противофазе).

4. Собственная связка в сиуре.

5. Собственная связка в n-мерном сиуре.

Транспортная Сеть — система, позволяющая совершать мгновенные перемещения из мира в мир. Связь между мирами осуществляется с помощью машин Транспортной Сети. Точную настройку параметров перемещения обеспечивают эмпаты, которых называют мастерами проходов, а так же — Индиго– или Маджента-маяками).

Транспортник (разговорное) — человек, обслуживающий машину перемещения, работник Транспортной Сети.

Узел — теоретическое понятие, точка ментального пересечения параллелей миров сиура.

Холм Переноса (разговорное) — одно из названий машин Транспортной сети.

Центр зоны, база — здесь: планета, являющаяся официальным представительством Сэфес.

Эгрегор — в системе представлений Сэфес: ментальная оболочка низовой единицы сиура, т.е. планетарной системы.

Стадия Энриас — вторичная стадия развития экипажа Сэфес.

Эрсай — структура, призванная направлять деятельность Систем Контроля. Приставка «эр…» в данном случае говорит о «надстоянии» структуры. Эрсай малочисленны. В физические тела воплощаются очень редко, чаще всего — под конкретную задачу. Основной вид деятельности данной структуры — выявление потенциальных Контролирующих и ведение подобной личности — либо до начальной стадии обучения, либо до уничтожения объекта. Изредка Эрсай выполняют вспомогательную функцию при решении спорных задач в системах Контроля, исполняя роль третейского судьи, но это скорее исключение, чем правило.

Заметки

[

←1

]

Д. Хармс

[

←2

]

Сод переводится с иврита как «тайна». Об этом мире рассказывается в книге «Огонь и ветер» серии «Русский сонм».

[

←3

]

События, происходившие в этом дворе, описаны в книге «Лучшее место на земле» цикла «Факторы».

[

←4

]

Перевод belka, страница автора: http://fr.lyrsense.com/authors/belka

Content

Белецкая Екатерина Витальевна 3. Дар