Константин Ильич Кунин

За три моря: путешествие Афанасия Никитина

Воспоминания о к. и. кунине

Константин Ильич Кунин родился в 1909 году в Петербурге. С раннего детства у него проявилась страстная любовь к знаниям. С четырех лет его начали обучать иностранным языкам. Он занимался ими с охотой и, обладая удивительной памятью, делал большие успехи.

В пять лет мальчик научился читать. Он стал с жадностью набрасываться на все, что можно было прочитать: вывески, афиши, журналы. Он часами простаивал в сенях, где стены были оклеены старыми газетами. Когда ему подарили глобус, он изучил его так основательно, что вскоре любую часть света мог нарисовать на память.

Костя часто болел. Родители, желая укрепить здоровье сына, пытались увлечь его спортом. Но спорт ему не давался. Он предпочитал книги всему другому.

Раннее увлечение книгами не «засушило» Костю, не оторвало от жизни. Все, что он узнавал, он тотчас применял к делу, а главное дело ребят – игра. Товарищи очень любили его и в играх признавали своим вожаком.

Он придумал игру в «клад». Чтобы найти клад, надо было объехать девять городов в разных странах. В каждом городе с играющими случались приключения, подобные действительно пережитым знаменитыми путешественниками. Игра эта длилась годами. Если играли в «казаки-разбойники», Костя требовал уточнить – какие разбойники. Если, например, с острова Корфу[1], то надо повязать платки и вооружиться ятаганами.

Он почти всегда жил в городе, но интересовался природой не меньше, чем историей и географией. Недалеко от его дома находился знаменитый Ленинградский ботанический сад. Там было множество диковинных растений, а в прудах водилась всякая живность.

Однажды весной директор Ботанического сада Владимир Леонтьевич Комаров, впоследствии президент Академии наук СССР, обходя сад, обнаружил мальчишку с сачком и банкой.

– Мальчик, зачем ты здесь ходишь? – строго спросил Комаров. – Я тебя отправлю в милицию.

– Мне необходимо наловить тритонов.

– Тритонов? А ну, пойдем ко мне в кабинет.

Беседа между самым большим и самым маленьким естествоиспытателями длилась довольно долго. По окончании ее мальчик вышел от Комарова сияющий, держа в руках такое удостоверение: «Школьнику Косте Кунину разрешается ловить рыбу и тритонов в прудах Ботанического сада при условии, что он не будет портить растения».

Опасения Владимира Леонтьевича были напрасны: Костя очень бережно обращался и с растениями, и с животными. Его комната была полна всякой живности. В банках выводились из икры бесчисленные головастики, в аквариумах плавали всевозможные рыбки. Тритоны, количество которых было более пятидесяти, нередко выскакивали на пол и расползались по квартире. Тут же выводились личинки стрекоз, гусеницы окукливались и превращались в бабочек. В коробках шуршали жуки во главе с громадным жуком-оленем.

Товарищи любили слушать, как Костя читал вслух. Если читал Брема[2], он тут же размерял на полу комнаты длину и высоту животных. Если читал о путешествиях, он показывал на карте маршрут исследователя.

Костя был страстным коллекционером. Он собирал марки, монеты, спичечные коробки, растения, камни, черепки старинных сосудов.

Одно время родителям пришлось несколько раз переезжать из города в город. Костя каждый раз вынужден был менять школу. Однажды он попал в очень плохую. Там ребята вначале обижали Костю, отнимали у него завтраки, но он ни разу на них не пожаловался. Тогда класс признал, что новичок заслуживает уважения.

У Кости рано развилось чувство ответственности. Он всегда помогал родителям, а сестренка, которая была моложе его на пять лет, считала его вторым отцом. Заботясь о ее развитии, он рассказывал ей истории из прочитанных книг, проверял, как она усвоила прочитанное. Когда девочка одно время увлеклась танцами, он взволновался и пришел объясниться с родителями.

– Я боюсь, что у нее ноги разовьются лучше, чем голова, – заявил он.

Костя окончил школу в шестнадцать лет и с компанией друзей поехал на экскурсию в Крым. Здесь окончательно определились его интересы. Хотя ум Кости жадно впитывал самые разносторонние знания, но особенно увлекся он историей, нравами и языками далеких нам по времени и культуре народов. Костя с восторгом осматривал дворец в Бахчисарае, поднимался на Генуэзскую башню. В развалинах Херсонеса он нашел ценную древнегреческую гемму – камень с миниатюрным резным изображением. Ею заинтересовались даже в Эрмитаже.

Шестнадцатилетних не принимали в вузы. Но Константин не хотел терять ни одного года. После долгих хлопот его допустили к экзаменам. Он блестяще выдержал их, и на всякий случай – в два вуза сразу. Его выбор остановился на Ленинградском институте живых восточных языков. Он решил стать китаистом – знатоком Китая. Его привлекали своеобразие китайского быта и искусства, седая древность высокой китайской культуры, неисследованность большей части территории Китая, наконец, вошедшая в пословицу трудность «китайской грамоты» – ему хотелось испробовать на ней свою исключительную память. В его голове уложились уже бесчисленные даты исторических событий, названия сотен островов Тихого океана, высоты всех главных вершин Кордильер и многое другое, – должны были уложиться и китайские иероглифы.

Даже летом на даче Константин не расставался с китайскими книгами. Вскоре он мог уже их читать, однако книжные знания не удовлетворяли его.

Чтобы получить практику в разговорном народном языке, он отправился… на базар. Там китайцы-лоточники продавали свои изделия: веера, фонарики, игрушки из папиросной бумаги.

Первые попытки разговора были не всегда удачны. В китайском языке много слов, отличающихся тончайшими оттенками произношения, ударения и даже высоты тона. Из-за этого происходили недоразумения, и однажды китайцы, приняв какое-то плохо произнесенное слово за ругательство, чуть не избили начинающего китаиста. Но вскоре ошибки были исправлены, и завязалась дружба. Когда собеседники не понимали друг друга, они писали палочкой на земле иероглифы.

В то время разыгрывались драматические события героической китайской революции. Константин с интересом следил за ними. Проживавшие же в СССР китайцы, не получая китайских газет и не читая русских, ничего о них не знали. Он стал им передавать вести с родины, разъясняя смысл событий, и они сразу прониклись к нему уважением, наперебой приглашали его к себе.

Родители Константина переехали в Москву. Он остался в Ленинграде. В одной комнате с ним жило еще несколько студентов. Все были из разных вузов, но жили замечательно дружно. Они себя называли «веселая ватага». Умея веселиться, они умели также и работать часами в тишине, не мешая друг другу.

Константин постоянно чем-нибудь увлекался; продолжительное время таким увлечением был театр. В то же время он увлекался живописью, скульптурой, музыкой, часто бывал в музеях.

Он занимался западными и древними языками: свободно владел английским, французским, немецким, читал по-итальянски и по-испански, изучал латынь, греческий и древнееврейский языки.

Нередко, устав от занятий, молодежь поднимала возню. Константин не принимал в ней участия, но раздразнить его было опасно. Ширококостый, массивный, как медведь, приземистый и устойчивый, он умел за себя постоять.

Случилось так, что все четыре товарища в его комнате оказались Володями. Кота Ваську они тоже назвали Володькой. И все дружно напали на Костю: «Что ты за выскочка? Почему ты не Володя?»

Чтобы «перекрестить» его, они решили трижды во всей одежде окунуть его в «купель», то есть в ванну. Но сколько ни бились, не могли с ним справиться. Добились лишь того, что соседи с нижнего этажа пришли жаловаться: с потолка сыплется штукатурка.

В выходные дни и во время каникул Константин много путешествовал. Исходил все окрестности Ленинграда. Побывал в Новгороде, на Волховстрое, на канале Москва – Волга, на Кавказе, в Крыму, плавал по Волге, по Черному морю. Его равно интересовали турбины новейших гидростанций и иконы старинных соборов, краеведческие музеи и новые для него местные кушанья.

«Жизнь чертовски интересна! – говорил он. – И никогда не соврешь так, чтоб ложь вышла занимательней правды».

Я познакомился с Константином Ильичом в Детгизе.

– Вот ваш научный редактор, – представил его мне заведующий отделом. – Я надеюсь, что вы сработаетесь.

Я делал тогда первые шаги на поприще научно-популярной литературы и на редакторов глядел со страхом и недоверием, ожидая от них всяческих неприятностей. Но стоявший передо мной загорелый толстяк улыбался так приветливо и в глазах его светилось столько добродушия, что мои опасения сразу рассеялись. Уже через полчаса мы стали друзьями.

Константин Ильич был очень застенчив и скромен. Он мало исправлял мои рукописи, но засыпал вопросами:

– А почему вы не рассказали еще и об этом интересном факте? А почему вы упустили такую любопытнейшую подробность?

Я каялся, что запамятовал, а сам никогда и не слышал о таком. Мне стыдно было в этом признаться – настолько превосходил он меня знаниями.

Константин Ильич, окончив в 1930 году Институт живых восточных языков, поступил на работу в Научно-исследовательский институт монополии внешней торговли. Там он разработал несколько тем, в том числе тему «Мировой рынок каучука». Он написал по ней капитальный труд. Потом работал над темами о кофе, электролампах и других товарах. Изучив разнообразную литературу по этим вопросам, он мог рассказывать о Бразилии, Индонезии, Аравии так, как будто сам годами там жил.

В то же время Кунин поступил на заочное отделение исторического факультета. И разумеется, не бросал свой любимый Китай. Прочитав объявление о предстоящем выходе в свет книги В. Б. Шкловского «Марко Поло», он в нетерпении отправился в редакцию серии «Жизнь замечательных людей». Марко Поло, первый исследователь Китая, был его любимым путешественником, и ему не терпелось получить книгу.

– Выпуск книги задерживается, – сообщили ему в редакции, – мы не можем найти редактора, который написал бы предисловие и примечания. Автор очень требователен, и никто не может его удовлетворить. А почему вас эта тема так интересует?

Константин Ильич рассказал о своем увлечении Китаем и историей путешествий. Ему тут же предложили взять на себя редактирование «Марко Поло». Он так смутился от этого неожиданного предложения, что… согласился, а согласившись, прекрасно справился с задачей. Кунин подружился со Шкловским и написал к его книге обширные пояснения, которые читаются с не меньшим интересом, чем сама книга.

В годы нашей дружбы Кунин был уже опытным автором и выпускал одну за другой биографии великих путешественников: Васко да Гама, Магеллана, Кортеса. Он переработал и дополнил книгу американского географа Аусвейта «Как открывали земной шар». Героями своих книг он всегда выбирал людей непреклонной воли, деятельных, энергичных и смелых.

Предлагаемая вниманию читателей книга об Афанасии Никитине, первом русском путешественнике, добравшемся до Индии, – последняя работа Константина Ильича, которая не успела выйти в свет при его жизни.

Трудоспособность его была изумительна. Он вступил в члены Всесоюзного географического общества и начал готовиться к экзамену экстерном за курс географического факультета. Совмещая несколько работ и учебу, не упуская ни одного события культурной жизни, он в то же время везде, где работал, охотно брался за общественные обязанности: читал лекции, проводил консультации.

К. И. Кунина ухитрились даже выбрать ответственным по громадной коммунальной квартире, где жили он и десятка два семейств. С неизменным добродушием он «тушил» кухонные стычки соседок, исписывал листы расчетами платы за электричество, доставал материалы для ремонта.

Константин Ильич еще в школе подружился со своей одноклассницей Ритой. В студенческие годы они поженились, жили очень дружно, вместе путешествовали. Рита Яковлевна с радостью разделяла труды мужа и его увлечения. В частности, она помогала подбирать и фотографировать иллюстрации к его книгам. Однако она была очень слаба здоровьем и часто болела. Единственная дочь Куниных родилась слабой.

В семье Куниных было замечательно уютно. Мои дети всегда просили взять их с собой, когда я шел к Константину Ильичу. Дома у него был настоящий музей: восточные статуэтки, фарфор, художественные безделушки стояли во всех углах. Стены были заставлены полками с книгами, которые громоздились до самого потолка.

Самое интересное для детей было то, что летом из окна Куниных можно было вылезать прямо на плоскую крышу гаража и играть там. Константин Ильич натягивал веревку вдоль края, чтобы ребята не упали, и готов был без конца бегать во двор за поминутно падавшим мячом.

На книги Константин Ильич тратил почти все деньги; он любил их, как живые существа. Всегда готовый отдать последнюю рубашку, он становился скупым, когда у него просили почитать книги. Его возмущала привычка некоторых знакомых «зачитывать» книги, и поэтому на его книжном шкафу часто висело объявление: «Библиотека закрыта на учет».

Когда поступили в продажу усовершенствованные радиоприемники, Константин Ильич сразу стал страстным радиолюбителем. Он не спал ночами, принимая Европу, Америку, даже Японию.

Война уже бушевала на Западе. Я впервые увидел гневные искры в его глазах и сжатые кулаки, когда однажды из спокойно светившегося глазка приемника вырвались истошные вопли Гитлера.

Наступили июньские дни 1941 года. В это время Кунины жили уже вдвоем: их девочка, которой они отдали три года жизни, умерла. Тяжело было оставлять больную жену одну, но Константин Ильич ни минуты не колебался в том, что надо делать. Выслушав по радио выступление В. М. Молотова о вероломном нападении фашистов на Советский Союз, он тотчас пошел в военкомат.

Кунина отказались зачислить в армию, так как он не подходил по состоянию здоровья. Он переживал это как незаслуженную обиду и продолжал добиваться своего. Через несколько дней ему удалось вступить в отряд народного ополчения, сформированный при Союзе писателей СССР.

Первую неделю Константин Ильич обучался военному делу, возвращаясь домой на ночь. Он был остроумен и весел, как всегда; со смехом рассказывал, как бестолковая девушка в военкомате вместо его профессии «китаист» записала «гитарист» и чуть было не определила его в оркестр.

Но события развивались быстрее, чем можно было ожидать. Вскоре ополченцев перевели на казарменное положение и отправили в Можайск. Через две недели часть выступила на фронт.

О том, как жил в ополчении Константин Ильич, написал в рассказе «Ополченцы» его соратник, писатель Юрий Либединский.

«Когда мы задерживаемся в какой-либо деревне, широкий и смуглый, добрый, как все физически сильные люди, боец Константин Кунин читает лекции. На месяц задержав врага, пал Смоленск. Костя тут же расскажет историю этого города, уйдет в далекое его прошлое, когда он был рассадником образованности русских. Так прослушали мы лекции Константина Кунина о путях сообщения между Россией и Соединенными Штатами, о фашизме и славянских народах, об освободительной войне Китая. Лектор в серой ополченской гимнастерке, которая топорщится на его сильных плечах, стоит у бревенчатой серой стены овина. На бревнышках, на травке расположились наши бойцы, поодаль – колхозники. Цитаты, цифры – все наизусть. Если нужна карта, он тут же начертит ее мелом на доске…»

Константин Ильич был первым в освоении новых видов оружия, а в походе он помогал слабым.

«По Косте Кунину видно, что он счастлив. Все недюжинные силы его личности сейчас устремились в одном направлении. Если кто выбился из сил во время похода, Костя Кунин перехватит винтовку товарища на свое второе плечо. Конечно, и сам он устал, пот выступил на его широком лбу и заливает его ясные карие глаза. Порою губы его непроизвольно кривятся, и блеснут молодые веселые зубы, но он неподдельно оживлен. И на ходу еще рассказывает о чем-либо неслыханно новом или издревле забытом, старом – добрый умница, веселый богатырь».

Дни на работе и ночи на посту ПВО[3] не оставляли у меня времени навещать Риту Яковлевну. Но она часто звонила мне. Она тосковала, металась, не находила себе места. Но однажды голос ее прозвучал непривычно молодо и бодро:

– Какая радость! Я еду на фронт! Я увижу Костю!

Оказалось, что правление Союза писателей СССР включило ее в делегацию, которая везла подарки бойцам под Вязьму. Она уехала и не вернулась.

Почти год спустя в глухом углу Урала догнала меня открытка, колесившая за мной по многим местам Советского Союза. Вот что писал Константин Ильич:

«18/ХI—41. Пишу вам на авось, дорогие друзья! А вдруг вы в Москве? Что у вас слышно? Где ребята? Как живете? Что делаете?

Обо мне могу сообщить грустные вещи. 2 октября в полк приехала с комиссией Союза писателей Рита. 4-го был бой. Мы были в то время в разных местах, и оба попали в окружение. Рита пропала без вести вместе с другими членами комиссии.

Я 17 дней пробивался к своим, испытал все, что только могла послать судьба: и голод, и холод, и переход вброд рек под обстрелом, и ночевки на снегу, и вшей, и ураганный минометный огонь, и обстрел „кукушек''[4]. 20 октября я вышел к своим, уже 23-го снова был в части. Теперь я переводчик штаба.

Так-то вот, дорогие! Многому научился я за этот октябрь, многое пережил, но главное – научился ненавидеть.

Пишите мне обязательно! Кто из общих знакомых в городе? Что в Детиздате?»

Я писал Константину Ильичу несколько раз, но не получил ответа. Много позже я узнал от его матери, что он погиб во время атаки у деревни Иваньево, на дальних подступах к Москве. Он не воспользовался относительной безопасностью, которую давало ему положение переводчика при штабе. Он был человеком высокого долга, а долгом своим он считал защиту Родины с оружием в руках на самом трудном и опасном месте.

Д. Арманд

ЗА ТРИ МОРЯ. ПУТЕШЕСТВИЕ АФАНАСИЯ НИКИТИНА

К Каспийскому морю

Вниз по Волге

Разукрашенный коврами корабль плыл вниз по Волге. Шемаханский[5] посол Асан-бек, ездивший в Москву к великому князю Ивану Васильевичу, возвращался на родину.

За кораблем на двух ладьях плыли русские и бухарские[6] купцы.

Стояла осень 1466 года.

В то время Волга принадлежала русским только в ее верхнем течении. За Нижним Новгородом, от реки Ветлуги, начинались татарские земли, которыми владел казанский хан. Недалеко от устья Волги находилось другое большое татарское ханство – Астраханское. Между границами Казанского и Астраханского ханств, на левом берегу Волги, кочевала сильная Ногайская Орда.

Татары время от времени делали набеги на русские земли. Когда военных действий не было, татарские купцы ездили на Русь, а русские – в Казань и Астрахань.

Эти путешествия русских купцов были очень опасны. Татары за право торговли брали с них большую пошлину[7] и подарки. Страшны были и разбойничьи шайки. Поэтому купцы и другие путники старались примкнуть к какому-нибудь каравану, лучше всего к посольскому: с послом странствовать и безопаснее, и выгоднее.

Но лишь самые храбрые и бывалые купцы отважились плыть с шемаханским послом вниз по Волге и по Каспийскому морю, мимо татарских земель, в далекие южные страны.

В этот раз в караване были и москвичи, и нижегородцы, и тверичи.

Главой каравана они выбрали тверского купца Афанасия Никитина. Правда, Афанасий не плавал в Шемаху по Каспийскому морю, но и другие купцы не могли этим похвастаться. Зато он знал грамоту и говорил по-татарски.

Караван подходил к Астрахани.

Справа и слева тянулись низкие берега, поросшие тальником[8], над которым там и здесь возвышались черные стволы осокорей[9]. Волга, приближаясь к морю, разбегалась на множество рукавов, во всех направлениях пронизывавших низменную болотистую пойму[10], в половодье превращавшуюся в сплошную «океан-Волгу», а к осени покрывавшуюся сочными лугами. В камышовых зарослях дельты[11] кишмя кишела всякая водная птица, и нетрудно было добыть дичины на ужин. Но в тех же камышах удобно было скрываться и лихим людям, подстерегавшим купеческие караваны. Опасность таилась за каждым поворотом русла.

Жара спала, от реки потянуло прохладой. Корабль шемаханского посла бросил якорь. Тогда и русские подвели свои ладьи к берегу, вытащили их на сырой песок и привязали канатами к прибрежным осокорям.

Солнце закатилось. На шемаханском корабле раздался протяжный и заунывный клич. Он призывал на молитву.

Посол, тучный и рослый старик, писцы, телохранители и слуги его опустились на маленькие молитвенные коврики и стали класть поклоны в ту сторону, где лежал священный город мусульман – Мекка[12].

Потом повар выволок наверх котлы с горячим пловом.

В это время русские уже успели собрать хворост и развести костер. Пока варилась уха и пеклись в золе дикие утки, путники готовились к ночлегу.

Поужинали быстро, но спать еще не хотелось. Днем, когда ладьи, послушные течению и подгоняемые попутным ветром, скользили по пустынной реке, однообразное сверкание воды, томящая жара и тишина навевали дремоту.

Зато прохладными вечерами путники, лежа у костра, долго говорили. Было совсем тихо и темно, только вдали светились огоньки на шемаханском корабле.

У костра рядом с Никитиным сидел худенький и угловатый подросток Юша – подручный[13] старого нижегородского купца Кашкина. Он жадно слушал рассказы о шумных базарах Астрахани и Кафы[14], о садах Царь-града[15].

– Одним бы глазком посмотреть на эти дива! – замечтался Юша. – Была бы моя воля – всю землю хоть пешком обошел бы, все бы чудеса повидал!

– Эх, Юша, – ласково промолвил Никитин, – рвешься ты в чужие страны, а своей не знаешь! А я вот и за морем, в Царьграде, был, и от сведущих людей о разных краях слыхал – и все же нет в этом мире краше русской земли!

– Невдомек мне, зачем ты тогда по свету бродишь, Афанасий? – удивился Кашкин. – Добра у тебя своего нет ничего. Ваши, тверские, сказывали: ты все у богатеев в долг берешь. Ну что ты на двух коробах наживешь? Едва из долгов выпутаешься. А там снова на поклон к людям идти, снова в петлю лезть!

– Не хочу век голью перекатной[16] жить – думаю за морем долю найти, – возразил Афанасий.

– Доля, она, брат, богатым да торговым дается, – заметил москвич Киря Епифанов. – Шел бы ты на княжий либо на монастырский двор. Грамоте ты обучен, в чужих землях бывал. Тебе всякий рад будет.

– Княжий хлеб горек. Да и не сидится мне дома, – признался Афанасий. – Вот приходят к нам на Русь иноземные гости, привозят они товары заморские: перец, парчу, самоцветы. Продают же товары втридорога[17]. А наши дома сидят и к себе из-за моря гостей ждут.

Монета великого князя тверского Михаила

– Почему дома? Ходят и наши в Царьград и в Астрахань, – возразил Кашкин.

– Знаю, ходил я в Царьград, бывал я на их базарах! – заговорил горячо Никитин. – Чуть товар получше – цену просят непомерную. «Побойтесь Бога, – говорю, – ваш ведь товар здешний, не везли его никуда. Почто же так дорожитесь?» А они: «Товар не наш, а привозят его иноземные купцы, продают дорого, и нам самый малый прибыток[18] остается». Значит, и в Царьград те товары из чужих краев привозят! Вот и хочу я доискаться: где же дорогой заморский товар родится?

– Долго придется тебе до той земли добираться, – усмехнулся Артем Вязьмитин, детина дюжий[19], рыжий и краснолицый.

– Жив буду – доберусь! – упрямо возразил Афанасий.

– Расскажи про Царьград, дяденька, – попросил Никитина Юша.

– А чем торгуют в славном Царьграде? – полюбопытствовал Али-Меджид, купец из Самарканда[20], высокий худой человек с подкрашенной красноватой бородой.

Он вел большую торговлю мехами и кожей, много раз приезжал на Русь, бывал в Нижнем Новгороде, Твери, Москве и неплохо знал русский язык.

Никитину нравился этот человек. Видимо, и Афанасий пришелся ему по сердцу. Частенько беседовал он с Афанасием о Бухаре, о Персии[21] и турецкой земле и приглашал его к себе в Самарканд.

«В торговом деле нельзя доверять чужому человеку», – решил все-таки Никитин и ответил уклончиво:

– Я давно там был, многое по молодости не узнал, а многое уже и позабылось. – И, помолчав, добавил: – Спать пора.

Он пошел к берегу, посмотрел, хорошо ли привязаны ладьи, проверил, не заснул ли дозорный, пощупал узлы на причале.

Вдруг послышался плеск весел. К берегу подошел на душегубке[22] слуга посла Асан-бека. Он сказал Никитину:

– Мой господин прислал меня за тобой.

Ночной бой

На корабле Никитина встретил ближайший слуга посла и по крутой лестнице проводил его к своему господину. В низкой каморке, завешанной и устланной коврами, горела светильня. Было душно. Но Асан-бек сидел в шелковом, отороченном лисьим мехом стеганом халате. Поодаль на коленях стояли три ногайских татарина в овчинных тулупах мехом наверх.

– Привет тебе, Афанасий! – сказал посол. – Я вызвал тебя по важному делу. Эти люди, – кивнул он в сторону ногайцев, – принесли вести, что ждет нас трехтысячный отряд хана астраханского. Хан хочет ограбить наш караван. А вот они говорят, что могут провести нас темной ночью мимо отряда, да и мимо Астрахани. Что скажешь?

– Кто торопится решить – решает неверно, – уклончиво ответил Никитин пословицей.

Асан-бек понял.

– Идите наверх! – крикнул он ногайцам и, когда те ушли, обратился к Никитину: – Теперь говори, ведь ты глава каравана.

– Что сказать, хозяин?.. – задумчиво ответил тот. – Вернуться назад нельзя, идти напролом – надежды на победу мало, и поверить им нельзя – могут обмануть.

– Так что же делать? – спросил посол.

– Надо прикинуться, будто верим этим псам, и нанять их, чтобы провели мимо хана, – подумав, решил Никитин. – А самим тайком готовиться к бою. Надо бы пройти, пока луна не взошла. Пройдем незамеченными – хорошо, не удастся – примем бой.

– Так и сделаем. Волей Аллаха пройдем! – согласился посол.

Он позвал ногайцев и начал советоваться с ними, как незаметно пройти мимо засады. Затем велел своему слуге выдать им подарки. Все это время Никитин молча стоял в стороне. Когда ногайцы ушли, Асан-бек и Афанасий стали вполголоса обсуждать, как уберечься от нападения.

Город Астрахань был неказист с виду – окружен недостаточно крепкими стенами из глины и камней. Но в распоряжении астраханского хана было немало воинов. Иностранные купцы, если им удавалось благополучно добраться до Астрахани, получали разрешение торговать на городских базарах, уплатив за это частью своих товаров хану и его приближенным. Но на тех, кто пытался миновать Астрахань со своими товарами, астраханские татары нередко нападали, отнимая все их добро.

Можно было опасаться, что и на этот раз астраханский хан попытается ограбить проплывавшие мимо корабли.

Асан-бек и русский купец понимали, что надо готовиться к бою. Решили раздать всем пищали[23] и луки, весла убрать, чтобы татары не услышали плеск воды, а плыть под парусом. Посольский корабль должен был, как всегда, идти головным. Асан-бек предложил Афанасию оставаться на посольском корабле, чтобы можно было посоветоваться с ним во время боя.

Когда Никитин вернулся к своим, была уже глухая ночь. Костер догорал. Все крепко спали. Лишь старик Кашкин еще покашливал и ворочался под своей овчиной.

Афанасий разбудил товарищей. Быстро потушили костры, собрали одежду, без шума стащили ладьи в Волгу.

Никитин вернулся к Асан-беку вместе с Кашкиным и Кирей Епифановым. Старик Кашкин прежде плавал в Астрахань и мог пригодиться на головном корабле, а Киря сам увязался с Афанасием.

Когда Никитин поднимался на корабль, он увидел, что Кашкин волочит за собой мешок.

– Что это у тебя, дед? – спросил он.

– Так, рухлядишка[24] кое-какая, – уклончиво ответил Кашкин.

И лишь тогда Никитин подумал, что оба его короба остались в ладье. Но возвращаться назад было уже поздно. Он успокаивал себя тем, что, может быть, его товары лучше сохранятся в ладье. Татары, наверное, будут охотиться за кораблем с богатыми подарками, которые везет из Москвы в Шемаху Асан-бек, а ладья может пройти незамеченной. К тому же главное его богатство – нитка жемчуга – было при нем. Он хранил ее в мешочке на шее.

Никитин прошел на корму, где стоял посол. Асан-бек ждал ногайцев-проводников, уплывших вперед на разведку. Ночь была по-прежнему темная, но до восхода луны оставалось немного времени.

Тихо подошла лодка, и на корабль поднялись два проводника.

– Где же третий? – спросил вполголоса Афанасий.

Оба ногайца, перебивая друг друга, зашептали:

– Сейят занедужил[25] вдруг, ходить не может, по земле катается, пришлось его на берегу оставить.

– Весть дали, проклятые! – пробормотал по-русски Никитин.

На поднятых парусах караван поплыл вниз по течению реки.

Прошло много времени. Все было тихо. Лишь вода журчала под кормой да поскрипывал руль.

– Качма! Качма! – раздался вдруг громкий и резкий окрик с берега.

– Что это значит? – спросил Никитин.

В ответ раздались два всплеска за кормой: оба проводника бросились в воду.

– Качма! Качма! – закричали с обоих берегов реки.

– Не отвечай! – приказал посол и велел взяться за весла. – Нужно торопиться, а нас все равно теперь узнали, – добавил он.

В это время над яром[26] показалась луна, и сразу стали видны и корабль, и ладьи, бежавшие под парусом, и множество всадников на обоих берегах.

О борта и палубу корабля застучали стрелы. Одна задела руку повара, другая застряла в шапке Кашкина.

– Начинай! – крикнул посол.

И все, кто не занят был на веслах, стали стрелять из пищалей и луков. Жалобные крики раздались где-то на левом берегу.

– Ага, попали! – воскликнул Киря, вновь заряжая пищаль.

Вдруг он, как надломленный, согнулся пополам – в горле у него торчала стрела. Взяв из его рук пищаль, Никитин послал пулю на берег. Снова раздался крик, и Афанасий понял, что попал в цель.

Ветер усилился, паруса натянулись, и корабль поплыл быстрее.

– Уходим! – крикнул Никитин.

Татары скакали вдоль берега, пуская стрелы, но скоро отстали.

Настало утро. Татар нигде не было видно. Но исчезли и русские ладьи. Весь день корабль осторожно пробирался по узким протокам мимо низменных, поросших бурыми камышами островов и заводей, где доцветали последние желтые кувшинки и белые водяные лилии. Плыли мимо узких песчаных кос, где не умолкали всплески и резкие крики бесчисленных водяных птиц.

Несколько раз слышали, как в зарослях камыша шумели кабаны. Над кораблем гудели и жужжали тучи комаров, мух и слепней.

Никитин послал мальчика-прислужника на мачту, а сам, стоя на носу, вглядывался в покрытую дымкой даль. Все было напрасно: русские ладьи исчезли.

В полдень корабль остановился у пустынного островка. Никитин с Кашкиным снесли тело Кири Епифанова на берег и там зарыли его. Постояв молча у могилы, они вернулись на корабль.

Опять поплыли вниз по течению.

– Если застрянем, татары нас голыми руками возьмут, – говорил посол.

Он опасался мелей. На носу все время стоял человек и измерял дно. Так плыли два дня.

На ночь заходили в ильменя – длинные и узкие заливы между песчаными грядами. Там и останавливались, но костров жечь не решались.

Наступил третий день. К полудню протока стала шире, берега расступились, подул свежий соленый ветер, и комары сразу исчезли. Все шире становилась водяная дорога, все дальше уходили берега.

Наконец корабль вышел на широкий простор. По мутной зеленоватой воде ходила крупная рябь, ветер гнул камыши на узких отмелях.

Первое море

– Ну, вот и море! Прорвались, Афанасий! Теперь найти своих, и все обойдется, – сказал дед Кашкин.

Корабль плыл уже в открытом море, но нигде не было видно ни одного паруса.

– Парус вдали! – вдруг закричал дозорный.

– Наши! – обрадовался Кашкин.

– Погоди, дед, радоваться: может, татары, – заметил Никитин, пристально вглядываясь в зеленоватую даль.

На всякий случай посол приказал приготовиться к бою. Но скоро увидели, что это русская ладья. Никитин и Кашкин хотели было отправиться к своим, но Асан-беку не терпелось самому узнать новости. Он послал к ладье душегубку, и скоро на корабль прибыли Юша, Артем Вязьмитин и самаркандский купец Али-Меджид.

Они были босые, в порванной одежде. На лице у Артема виднелись страшные кровоподтеки и синяки. Голова его была обвязана грязной тряпкой.

– Всё взяли, всё пограбили, окаянные! – торопливо заговорил Юша. Губы его дрожали.

Афанасий опустился на скамью и закрыл лицо руками.

– Говори, как было, – прошептал он.

– Как начали стрелять, – стал рассказывать Юша, – наши отстреливаться стали и на весла налегли, да разошлись с вами. Ваш корабль да большая ладья прямо пошли, а мы влево подались и застряли на язу[27]. Тут набежали татары и всё пограбили, а нас повязали да на берег стащили. Там день и ночь пролежали мы. А на другое утро, смотрим, тянут к язу большую ладью. Все добро из нее вытащили, а нас туда посадили и велели уходить. А на меньшей они сами вверх поплыли. Увезли на ней и товары, и четырех товарищей: Ждана Ряцева, Федю Сидельникова, Серегу Крапивина да Ерему Малинина.

– А как большую ладью захватили? – спросил Никитин.

– А на большой дяденька Артем был, он скажет, – ответил Юша.

– Да что сказывать-то? – пробормотал хрипло Вязьмитин. – Что было, то прошло.

– Что ты, Артем! Придем в Дербент[28] либо в Шемаху, а там государев посол Василий Папин. Мне ему отписать придется, как что было. Говори, сделай милость, – попросил Никитин.

– Мне что, я скажу, – нехотя согласился Вязьмитин. – Вот Юшка сказал до меня: как начали татары стрелять, потеряли мы корабль из виду, а потом и с меньшей ладьей разминулись. Шли ходко, попали в быструю и глубокую протоку. Всю ночь шли и полдня шли. Всё вас смотрели, а голос подать боялись. К закату на широкую воду, к морю, вышли. Тут бы нам на ночлег стать, якоря бросить, да услышали мы татарские голоса, погнали было дальше, да на мели и стали. Вдруг набежало на нас татарья видимо-невидимо… Ну, набежали, стали вязать. Я было в драку, да они побили сильно, зубы вышибли. А потом потянули ладью вверх, к язу, нас же грести заставили, и к утру до язу добрались. Пограбили всё, четырех в полон взяли, а нас отпустили. Мы просили, чтобы назад, вверх, пропустили, – какие-де мы без товара купцы, нам и Шемаха-де не надобна, – а они смеются: «Вас пустишь, а вы на Москву весть подадите». Так и не пустили… И твое все взяли, – закончил Артем свой рассказ.

– Что делать, не ведаю! С чем за море идти? – горевал Афанасий. – Все, что ограбили, в долг взял. Вернуться в Тверь – самому в петлю лезть. Посадят меня в яму[29]купчины тверские!

Пока Никитин расспрашивал земляков, купец из Самарканда Али-Меджид разговаривал с шемаханским послом Асан-беком. Потом он подошел к Никитину и вынул из-за пазухи помятую, покоробленную тетрадь.

– Твоя? – спросил он.

Афанасий узнал свою тетрадь, куда заносил все, что случалось в пути. Записками своими он очень дорожил.

– Спасибо тебе, добрый человек! – вскричал он радостно. – Как довелось тебе ее сохранить?

– «Уважай писания человека мудрого» – гласит наша пословица. Не раз я видел, как писал ты по вечерам, заметил, как берег ты эту тетрадь. Стали татары шарить в твоих коробьях – уронили ее на дно ладьи. Когда сошел вечер, я потихоньку и подобрал ее.

– Век не забуду твоей заботы! – благодарил Али-Меджида Афанасий.

Вместе с товарами пропали любимые книги Никитина, которые он всегда возил с собой. По церковнославянским книгам Афанасий следил, когда надо соблюдать посты и праздники, и вел счет дням. Любил он читать и «Сказание об Индийском царстве» и «Сны царя Шахаиши». Он сам переписал эти повести из старого, залоснившегося и полуистлевшего сборника, который принадлежал игумену[30]тверского Заиконоспасского монастыря.

Потеря товара и любимых книг очень печалила Никитина. «Делать нечего, – думал он. – Возвращаться нельзя, да и незачем. Надо ждать удачи за морем. Не все еще потеряно».

Кашкин, Юша и Али-Меджид вернулись к себе. Корабль и ладья снова двинулись в путь.

Прошло несколько дней. Уже близок был дербентский берег, когда на закате набежала буря. Сразу потемнело небо, заходили волны. Сначала на корабле слышали окрики с ладьи, потом шум волн и свист ветра заглушили все.

Пять дней бушевала непогода, а на шестое утро буря стихла, и к полудню корабль подошел к Дербенту.

В стране ширванского шаха

Дербент

Длинный узкий город, тесно зажатый между двумя упиравшимися в море стенами, уступами поднимался в горы. Эти стены были когда-то выстроены, чтобы преградить северным кочевникам доступ в Закавказье и Персию, и тянулись от моря к горам.

Надо сказать, что место было выбрано очень удачно. Отроги Кавказского хребта, не доходящие до Каспийского моря, оставляют на всем побережье современного Дагестана полосу низменности. Но у Дербента они подходят к морю вплотную, спускаясь к нему крутыми террасами. Тут проходил единственный караванный путь, и здесь он был перехвачен двойной стеной.

Город Дербент был привратником, охраняющим торговые пути Ширвана. Сам город вел большую торговлю с кавказскими землями, Поволжьем, Персией, туркменскими племенами.

Ширванское государство на каспийском побережье Кавказа, в котором находился Дербент, было небольшим, но самостоятельным. Самым крупным из его городов была Шемаха. К югу от Шемахи находился Баку.

Купцы, проезжавшие из Персии и других стран через Кавказ на Волгу, не могли миновать Ширван. Они делали подарки ширванскому шаху, чтобы без помехи проехать через его владения, торгуя по пути. И шах покровительствовал купцам, потому что это было ему выгодно.

В тот день, когда корабль Асан-бека подошел к Дербенту, у берега стояло много судов: неуклюжие парусники из Персии, туркменские челноки, струги[31] из волжского устья. Но, как ни вглядывался Никитин, он нигде не видел знакомой ладьи. «Видно, загубила их буря», – решил он.

А к кораблю уже спешил на маленьком челне гонец от московского посла Василия Папина, прибывшего в Дербент за две недели до Асан-бека.

Гонец Махмед, служивший у Папина переводчиком, повез русских купцов на берег.

Когда челн отошел от корабля, он сказал:

– А вашу-то ладью буря поломала да на кайтахский берег выкинула. Всех людей, какие в ней были, кайтахи в плен забрали.

– Какие такие кайтахи? – спросил Никитин.

– Живут тут в горах кайтахи, – охотно рассказывал Махмед. – Дурной народ, воровской. По дороге торговых людей грабят, а иных и продают в Персию или за море.

Путники ходят в те места с провожатыми, и то кайтахи с каждого выкуп берут: возьмут со вьюка по три монеты и пропустят. Выходят они с гор к морю и залегают в степи да в камыше. Разобьется судно – набежит их ватага и все разворует.

– Кто же правит ими? – спросил Никитин.

– У них есть свой хан, родственник шемаханского шаха.

Челн подошел к берегу. Узкие, мощенные острым камнем улочки и переулки круто поднимались в гору. По ним бежали ручейки грязной воды. Вдоль улочек тянулись глинобитные дома без окон. На плоских крышах сидели люди.

Зазывания лоточников, продавцов воды и сладостей, скупщиков сырья, крики ослов, вопли погонщиков верблюдов, дробный стук молотков в лавках медников, звон колокольчиков вьючных коней, скрип огромных колес, лай облезлых бродячих собак – все это сливалось в непрерывный гул и грохот.

Притихшие и настороженные, шагали русские купцы за своим проводником по грязным улочкам и маленьким круглым площадям, мимо темных лавочек, водоемов, где плескались дети и утки, мимо окруженных тутовыми деревьями[32] мечетей. Наконец подошли они к невысокому длинному дому.

– Караван-сарай, а по-вашему – подворье[33]. Здесь остановился посол московского князя, – объяснил проводник.

И они вошли в низкие ворота.

Посол Василий Папин, к которому Афанасий обратился с просьбой помочь ему вызволить из плена своих товарищей, не хотел вмешиваться в эти дела. Папин был человек осторожный. Посол был доволен, что ему удалось в целости довезти дорогой княжий дар – девяносто кречетов[34] – и теперь ждал, когда шемаханцы соберут ответные дары, чтобы тронуться в обратный путь.

И только после долгих упрашиваний Никитина он обещал при случае похлопотать перед шемаханцами за горемык, томившихся в кайтахской неволе.

Афанасий поспешил к Асан-беку. Он застал шемаханского посла за выгрузкой привезенных из Москвы товаров и подарков. Сидя на палубе своего корабля, посол наблюдал, как рабы его повелителя тащили по сходням вьюки с холстом, кожей и мехами, катили бочки воска, бережно несли клетки с кречетами.

Никитин рассказал Асан-беку про товарищей и попросил его замолвить перед шахом словечко, чтобы выручить купцов из кайтахской неволи.

Выслушав его, посол ответил:

– Чем я могу помочь тебе? Я должен ждать, когда мой повелитель, светлейший шах, позовет меня к себе. Сам к нему явиться я не смею.

– Что же, погибать нашим людям в кайтахской яме?! – воскликнул Никитин.

– Зачем погибать? – ответил посол и, подумав, прибавил: – Подожди. Завтра я поеду к дербентскому правителю Булат-беку. Должен ему рассказать, как съездил на Русь. Он мне близкий родственник, спрошу у него доброго совета. Подожди.

Ранним утром Асан-бек уже встал и начал собираться в путь. Раб-персиянин выбрил ему голову, подкрасил бороду. Потом с помощью слуг Асан-бек облачился в синий с золотом халат и обул высокие сапоги из красной мягкой кожи. Бритую голову посла рабы красиво обернули длинным куском белоснежной ткани.

Асан-бек сел на сухого стройного коня и в сопровождении слуг отправился вверх, к крепости, где жил правитель Дербента.

Опять пришлось ждать Никитину.

Воспользовавшись отъездом хозяина, слуги Асан-бека разбрелись кто куда. Одни ушли побродить по базарам, другие нашли в городе знакомых и родичей, третьих сморил зной, и они спали, раскинувшись на солнцепеке.

Только перед закатом вернулся Асан-бек на корабль. Весело кивнув поджидавшему его с нетерпением Афанасию, он сказал:

– Дело твое устроил. Слушай! Булат-бек разгневался, когда узнал, что сделали с русскими кайтахи. «Другой раз купцы к нам не поедут, – сказал он, – надо их выручать». От Булат-бека поскакал джигит к светлейшему шаху в Шемаху. Наш шах женат на сестре кайтахского хана. И если шах пожелает заступиться за спутников твоих, хан не станет с ним ссориться. Дружба шаха Ширвана важнее для кайтахского хана, чем выкуп за небогатых купцов. Жди теперь, что ответит шах.

– А когда? – нетерпеливо спросил Никитин.

– Туда три дня, назад три, там два дня… – подсчитал Асан-бек, загибая пальцы. – Через восемь дней назад прискачет.

Прошло пять дней. Корабль давно разгрузили. Асан-бек переселился в город. Перебрался туда и Афанасий. Он поселился в том же караван-сарае, где жил русский посол Папин, но каждый день с утра приходил к Асан-беку.

И каждый раз Асан-бек говорил ему:

– Рано пришел! Никто еще не приехал! Жди.

Тогда Никитин отправлялся бродить по городу. Он ходил по базарам, побывал на конском торге, где стройные и ловкие горцы продавали персидским купцам горячих скакунов.

Подолгу сидел он на берегу, глядел на неустанно бегущие морские волны с белыми барашками и на неподвижные песчаные волны – дюны, поросшие тощим колючим кустарником и молочаем[35], бесконечными рядами тянувшиеся у подножия террас.

Иногда он шел в верхний город и смотрел на уходящие все выше темно-зеленые лесистые горы, на извивающуюся меж скал дорогу в Шемаху.

Когда день кончался, Никитин возвращался в нижний город и, пройдя по затихавшим улицам мимо лавочек, где зажигали светильни, снова появлялся во дворе Асан-бека и молча садился у двери.

В этот час Асан-бек выходил подышать ночным воздухом и, увидев Никитина, неизменно говорил:

– Все сидишь? Думаешь, у светлейшего шаха нет других дел, кроме освобождения русских купцов от кайтахских шакалов? Более важные заботы тревожат сердце повелителя. Не торопись, иди спать. Жди!

Так прошло десять дней. Никитин часто заговаривал с Папиным, напоминал ему о том, как томятся в кайтахской яме их земляки, и просил поторопить шемаханцев. Но русский посол не очень-то спешил.

– С шемаханцами да с персиянами торопиться нечего, – говаривал он. – Все испортишь. Да и что поделаешь? Не слать же в Шемаху вдогонку первому второго гонца! А может, они перед нами чванятся: дескать, у нас и без вас дел достаточно. Землишка маленькая, власть у их шаха невелика. Вот и эти кайтахи под боком живут, а ему не подчинены. А перед нами, русскими, хочется повеличаться: мы, мол, держава могучая, и дел у нас видимо-невидимо, где нам поспешно с вашим делом управиться? Нет, надо ждать!

И Никитин, дождавшись утра, вновь принимался бродить по Дербенту.

Не раз заглядывал он в лавки, приценивался. И здесь, как в Царьграде, торговали больше привозным товаром. Дешевы были лишь шелка шемаханские – цветастые, но недостаточно крепкие. Прочий товар – перец, мускатный цвет – купцы привозили в Дербент из-за моря: из Персии и Индии и с острова Ормуз[36].

«Видно, не здесь родится дорогой заморский товар, что привозят к нам гости иноземные. Надо дальше искать его родину», – думал Афанасий.

Прошло пятнадцать дней. Ранним утром Никитин, по обыкновению, шел к Асан-беку.

Город просыпался. Открывались лавки, на базар тянулись арбы[37] с сеном, углем и жердями, брели ослики с бурдюками[38] овечьего молока.

В узком переулке Афанасий неожиданно наткнулся на Асан-бека. Шемаханец ехал верхом. Он был одет в знакомый уже Никитину синий с золотом халат. Борода его была только что покрашена и блестела на солнце. По бокам бежали стражники и отгоняли народ.

– Радостные вести! – крикнул Асан-бек, увидев Афанасия. – Прискакал гонец из Шемахи. Иди ко мне на двор, жди, когда я вернусь.

Асан-бек хлестнул цветной плеткой своего коня и помчался.

Долго ждал Никитин Асан-бека, и только к вечеру тот вернулся, веселый и красный.

Переодевшись, Асан-бек позвал к себе Никитина и, поднеся с почтением ко лбу небольшой красный ларец, торжественно вынул из него длинное узкое письмо с красной и синей печатями по углам.

– Слушай, что пишет шах Ширвана хану кайтахскому! – торжественно сказал он.

Пробежав писанное по-арабски послание, Асан-бек стал медленно переводить его по-татарски:

– «Пишет шах Ширвана. Судно мое разбилось под Терхами, а твои люди пришли и купцов поймали. И товар их пограбили. А ты бы ради меня тех людей ко мне прислал и товар их собрал, ведь те люди посланы на мое имя. А если тебе будет что-нибудь надобно у меня – ты ко мне пришли, и я своему брату ни в чем не откажу, а людей тех ты отпусти».

– Видишь, как милосерден грозный и могучий повелитель наш! – воскликнул Асан-бек.

Никитин вспомнил слова Папина и подумал: «Не слишком ли заискивает этот „грозный и могучий“ повелитель перед князьком разбойничьего племени», но промолчал.

– Как быть теперь? Как это письмо доставить и людей выручить? – спросил он у Асан-бека.

– Повелел правитель Дербента дать тебе в провожатые того самого гонца, что в Шемаху ездил, и отправить тебя, если захочешь, к кайтахам с письмом великого ширванского шаха. Поедешь?

– Сегодня же поеду!

– Какой горячий! Нельзя сегодня и завтра нельзя: гонец отдыхать будет. А послезавтра скачите!

К кайтахам…

Через два дня Никитин и гонец шаха рано утром покинули Дербент и отправились на север, в кайтахские земли.

Ехали вдоль берега. Сначала дорога шла мимо садов и виноградников, но скоро они остались позади.

Путники въехали в сухую, к осени и вовсе выгоревшую степь. Только седая полынь, качаясь от ветра, испускала пряный, дурманящий голову запах да верблюжья колючка норовила ухватить коней за ноги. Местами земля была покрыта блестевшим на солнце белым налетом соли.

В таких местах пропадала даже полынь и лишь какие-то странные мясистые растения оживляли мертвую почву. Желтые горы непрерывно тянулись по левую руку.

Прохладное утро сменилось жарким днем. Запасливый гонец захватил с собою огурцов, груш, вишен и всю дорогу угощал ими Афанасия. Это был добродушный и общительный человек, он заговаривал со всеми встречными, шутил, расспрашивал о новостях и сам, приосанившись и поправив черные усы, рассказывал, как только что ездил в Шемаху, к шаху, а вот теперь скачет по особо важному, тайному делу к кайтахскому хану и везет с собой русского.

Путников везде зазывали в гости и угощали всем, что было лучшего. Ночевали в небольшом ауле[39] у родственников гонца. Никитин скоро заснул, а его неутомимый спутник до глубокой ночи просидел на плоской крыше, рассказывая разные были и небылицы. В горах непрестанно выли шакалы[40], и полосатые гиены[41] в поисках падали подходили к самой околице.

На рассвете Никитин разбудил гонца. Путники умылись из медного кувшина и, позавтракав лепешками с кислым молоком, простились с хозяевами и отправились дальше.

Теперь вдоль дороги тянулись невысокие глинобитные ограды. За ними – яблоневые и грушевые сады, виноградники, рощи миндаля и грецкого ореха, огороды и бахчи. Попадались тенистые леса.

Однако лес тянулся недолго, и коням все чаще приходилось перебираться через широкие полосы камней, гальки и песка.

– Зимой здесь вода бурлит – с гор бежит. Человека на коне сбить может. А летом, видишь, сухо, – объяснял спутник Никитину.

Так, поднимаясь все выше, ехали полдня.

Лес сменился кустарником, а тот в свою очередь уступил место голым, словно из тонких плиток сложенным скалам да пологим склонам, покрытым лишь бурой травой. Птицы исчезли, и только сотни проворных горных черепах с деловитым видом ползали по камням. Трудно найти место более унылое и безотрадное.

– Вон там кайтахский хан живет, – сказал гонец, показывая на видневшееся вдали ущелье.

Он стряхнул нагайкой[42] пыль с одежды, поправил шашку на поясе, закрутил усы и пустил коня рысью.

Стаи рослых злых собак встретили их неистовым хриплым лаем. Ловко ударив самую смелую из них нагайкой поперек спины, гонец еще быстрее погнал коня.

Никитин старался не отставать. Облако пыли взвилось над ними. На всем скаку подъехали они к заставе, заграждавшей вход в аул, и остановились. Из невысокой башенки вышел оборванный человек в белоснежной папахе.

– Что за люди, зачем приехали? – спросил он.

– Люди шаха Ширвана. Везем письмо от светлейшего шаха к хану.

– Проезжайте с миром, – ответил страж.

И всадники въехали в аул.

Аул кайтахов раскинулся по обоим склонам ущелья. Сакли[43] в беспорядке громоздились по кручам. Повсюду бежала вода, вдохнувшая жизнь в этот уголок горной пустыни. Она журчала под ногами, шумела, падая на дорогу с камней, пряталась в желоба и уходила под сакли, собиралась в небольших каменных колодцах под тенью тополей и тутовых деревьев.

– Здесь пленников хана держат. Только виду не подавай, что знаешь, – вполголоса сказал гонец, когда они проезжали мимо низкой длинной стены, выложенной из дикого камня и обмазанной глиной.

Никитин невольно придержал коня. Здесь, за стеной, сидели его земляки: и тихий Юша, и хитрый дед Кашкин.

На ночь остановились у седобородого кайтаха. Сам хозяин и два его сына провели гостей в саклю, устланную кошмами[44] и коврами и увешанную дорогим оружием: кинжалами, мечами и щитами.

Заметив, что Никитин любуется оружием, гонец сказал:

– Кинжалы смотришь? Наш хозяин да и многие другие кайтахи – замечательные оружейники. Кайтахские кинжалы всюду ценятся. Только при хозяевах не хвали оружие, ничего не хвали: сейчас же подарят, а тебе отдаривать-то нечем.

После обильного угощения – жареного барашка, риса, кишмиша, дыни – хозяева оставили гостей отдохнуть с дороги. Но заснуть им не удалось: в сакле было душно, верещали сверчки.

К вечеру снова пришли хозяева и позвали Афанасия и его спутника на плоскую крышу. Опять принесли угощение: изюм, варенье из дыни и инжира, кислое молоко и соленые лепешки.

Хозяева из вежливости ни о чем не расспрашивали Никитина. Он молча сидел на краю крыши и смотрел на вечерний аул, туда, где еле виднелась из-за оград и белых домов длинная низкая стена.

Всюду тянулись вверх чуть заметные дымки, пахло горелым кизяком[45]. Скот возвращался в аул, поднимая пыль. Мальчишки выходили навстречу, с шутками и смехом загоняли его в ограды. Никитин подумал, что и на Руси сейчас вечер. Хозяйки готовят ужин, тоже возвращается домой скотина, и пыль, заслоняя закат, поднимается над дорогой.

Кайтахские пленники

Настало утро, и гонец отправился передавать письмо ширванского шаха.

– Ты никуда не ходи, – сказал он Никитину. – Ты русский, гяур[46]. В этом доме тебя в обиду не дадут. Пословица гласит: «Гостя почти́, даже если он неверный». А на улице тебя всякий обидеть может. Подожди!

И опять Афанасий стал ждать. Его знобило, клонило ко сну, кости его болели.

В полдень явился гонец.

– Все устроил! – закричал он. – Иди поднимай своих!

Торопливо перекрестившись, Никитин бросился вслед за гонцом.

Медлительный сторож провел Афанасия и гонца через два маленьких дворика и ввел их в третий. Дворик был небольшой и чистый, но откуда-то тянулся тяжелый запах.

– Здесь, – сказал сторож.

Никитин осмотрелся вокруг, но ничего, кроме гладко выбеленных стен и одной двери, в которую они вошли, не было видно.

– Где же? – удивленно спросил он.

Сторож показал вниз.

Тогда Афанасий увидел три вделанные в землю деревянные решетки. Он бросился к одной из них и припал лицом к щели между брусьями.

– Живы, родимые? – крикнул Афанасий, потом перебежал к другой и к третьей яме.

Нестройные голоса ответили из ямы, кто-то зарыдал.

– Отпирай скорей! – кинулся Никитин к сторожу; ему казалось, что тот бесконечно долго возится с замками.

Наконец деревянные решетки были подняты. В ямы спустили лестницы, и один за другим стали выходить наверх заключенные – худые, оборванные, грязные. Они отвыкли от яркого света и закрывали лица руками.

Юша, в драной грязной рубашке, босой и изможденный, кинулся к Никитину и прижался к его плечу.

– Дедушка помер… Дяденька Афанасий, родненький, куда же я-то теперь? Куда пойду, что делать буду? – заговорил Юша и вдруг громко, по-детски всхлипывая, заплакал.

– Ничего, Юша, не пропадешь, вместе жить будем, – уговаривал подростка Никитин, поглаживая его грязную русую голову.

– Все вышли? – спросил сторож.

– Все, – ответило несколько голосов. – Двое не выйдут: еще глубже нас закопаны.

Сторож пересчитал заключенных.

– Одиннадцать, – объявил он. – Один лишний. Двенадцать было русских – двое подохло. Должно быть десять. Кто лишний? – спросил он.

– Самаркандец лишний, – сказал кто-то из заключенных, и Никитин узнал самаркандского купца Али-Меджида, такого же худого, грязного и оборванного, как и все его товарищи по яме.

– Что стоишь, грязная собака?! – крикнул на него сторож. – Ступай, сын свиньи, обратно! Жди – может быть, выкупят тебя, а нет – сгноим в яме.

И он подкрепил свои слова ударом палки.

Али-Меджид медленно оглядел всех товарищей по заключению, сторожа, Никитина, горько улыбнулся, посмотрел на небо, на солнце, на зеленую ветку, протянувшуюся во дворик из-за стены, и стал спускаться вниз по лестнице. Когда он исчез в яме, сторож вытянул лестницу и, захлопнув деревянную решетку, запер со звоном замок.

– Пошли, – коротко сказал он.

«Вот и сделано дело, вот и дождался, добился свободы для товарищей, а радости нет», – подумал Афанасий.

Вновь и вновь вспоминал он Али-Меджида. Самаркандец остался теперь один в этой яме, и когда еще доберутся до кайтахского аула земляки его! А если не доберутся? Так и сгинет на чужой стороне этот умный и ласковый человек…

Вечером Никитин долго совещался с шахским гонцом, потом снял с шеи нитку жемчуга и отдал ему.

Спал он, как и в прошлую ночь, плохо. Рано утром гонец куда-то исчез. Пропадал он довольно долго, а потом, вернувшись, сказал Афанасию:

– Сегодня после полудня свободен будет.

При этом он передал ему нитку. Вместо пятнадцати жемчужин осталось три.

– Теперь дело сделано, – проговорил тихо Никитин и вдруг почувствовал сильную усталость. Непреодолимое желание вытянуться, уснуть охватило его.

Будто сквозь пелену видел он лицо Али-Меджида, слышал его взволнованные слова: «Никогда не забуду, что ты сделал для меня», а потом все смешалось…

Очнулся Никитин в небольшой низкой горнице. Солнце играло на белой стене. Где-то близко шумело море. Афанасий с трудом повернул голову и увидел отворенную дверь, белый песок и полоску моря. В дверях, спиной к нему, стоял кто-то очень знакомый.

Долго, мучительно долго всматривался Никитин в этого человека. Наконец позвал тихонько: «Юша!» И тотчас же сам удивился своему тихому, дребезжащему голосу.

Юша бросился к постели.

– Очнулся, дяденька Афанасий! – обрадовался подросток. – Вот и хорошо! Три недели не узнавал, три недели…

– Где я, чем болел? Где все? – спросил Афанасий. Он припомнил поездку к кайтахам, ямы с деревянными решетками, горькую усмешку самаркандца. – Где я? – повторил он.

– В Дербенте-городе, – ответил Юша. – В горнице посла, что с нами из Руси приплыл. Болел ты лихорадкой, еще у кайтахов свалился, и привезли тебя сюда на седле привязанным. Наши все к ширванскому шаху, к государю здешнему, подались, били ему челом, чтобы он пожаловал, с чем дойти до Руси. Он им не дал ничего: очень, бает[47], вас много. Заплакали все да и разошлись кто куда: кто на Русь пошел с Васильем Папиным, кто в Шемахе остался, кто в Дербенте…

– А ты?

– А я при тебе остался, дяденька. Чужие края посмотреть хочу, а то я только и видел чужое небо через решетку из ямы. Да и ты болел. Вот я и остался.

Никитин выздоравливал медленно, но силы его все же прибавлялись с каждым днем.

После болезни он постоянно хотел есть, и Юша сбился с ног, добывая Афанасию еду. Одну жемчужину пришлось продать, чтобы купить пищу.

Почти все русские разбрелись из Дербента, а те, кто еще оставался в городе, сами начинали голодать. На базаре Юша несколько раз видел Али-Меджида. Оборванный самаркандец просил милостыню. Потом Али-Меджид исчез. Говорили, что он нанялся гребцом на судно, плывшее через море в туркменские земли.

Когда Афанасий выздоровел, он стал думать, как быть дальше.

– Мне вернуться на Русь нищим – в кабалу за долги идти, – говорил он Юше. – Да и не хочется с пустыми руками домой ворочаться. Вот побывал я в Дербенте, а мало нового повидал. Говорил с купцами, сказывают – привозят к ним товары из Ормуза-города.

– Поедем в Ормуз, дяденька!

– А на что поедешь? – усмехнулся Никитин. – Нет, надо, видно, работу искать.

Подумали, посоветовались с бывалыми людьми. Дербентские жители говорили, что в Баку из-под земли черное жидкое масло добывают, черпая его из колодцев кожаными ведрами. Есть то масло нельзя, а можно лечить им коросту у скотины да жечь в светильнях. Издалека приходят за тем маслом караваны верблюдов и буйволов, запряженных в арбы, и суда из-за моря. Далеко – в Грузию, Турцию, Персию, Бухару – увозят они огромные бурдюки земляного масла. Для добычи его много народу требуется, вот и приходят в Баку на заработки из Ширвана, Астрахани и Персии бедные люди.

Решил и Никитин пробираться в Баку. За несколько персидских денежек корабельщик взялся довезти его и Юшу туда на своем корабле.

Бакинская неволя

К Баку подошли ночью. Кормщик подвел корабль к темному берегу.

Город уже спал и с корабля был почти неразличим. Лишь кое-где мелькал красноватый огонек очага.

Дождавшись утра, Афанасий с Юшей покинули корабль. Работу они нашли легко – нанялись к старому Хурраму. Это был высохший, маленький и юркий старичок. По-персидски его имя означало «радость», и в самом деле, улыбка не сходила с его лица. Ласково поговорил он с Афанасием, расспросил о Юше, а потом повел их обоих в Сура-ханы показывать работу.

В бесплодной, унылой лощине повсюду блестели на солнце черные маслянистые лужи. Пропитанный нефтью, бурый песок был жирным и липким на ощупь. Нигде ни травинки. От душного зноя и тошнотворного запаха кружилась голова. В этой-то отвратительной местности и были разбросаны колодцы – низенькие сооружения из досок и камней.

Хуррам подвел Никитина и Юшу к одному из колодцев. Высокий шемаханец в пропитанной нефтью рваной одежде вращал рукоятку ворота[48], и в колодец опускалось большое кожаное ведро. Потом, наваливаясь всем телом на рукоятку, шемаханец с трудом вытаскивал ведро с черной нефтью и опрокидывал его над желобом. Нефть стекала в неглубокие ямы.

Одна яма уже была полна. Около нее суетился полуголый, черный от нефти мальчик. Он наливал черную жидкость деревянным ковшиком в огромный бурдюк.

Время от времени к колодцу со скрипом и скрежетом подъезжала арба. На нее грузили бурдюки и везли их к морскому берегу, где нефть ждали корабли.

– Видел, чужеземец, как работают у нас? – спросил, приветливо улыбаясь, Хуррам. – Пойдем – покажу, где ты работать будешь.

Хуррам остановился у одного колодца. Рабочего здесь не было, хотя ворот стоял наготове. Колодец был заложен досками, а сверху обмазан смесью глины с нефтью. На гладкой черной обмазке был виден след человеческой ступни.

– Мой знак! – довольно сказал Хуррам. – Если хозяин знак поставил, никто не посмеет его колодец тронуть. Здесь работать будешь.

Возвращались обратно уже ночью. Кругом было темно. Выли шакалы.

Вдруг за поворотом дороги неожиданное зрелище открылось перед Афанасием и Юшей. Вся лощина была освещена багровым неровным светом. На пригорке виднелось невысокое четырехугольное здание с круглыми башенками по углам. Из этих башенок и из отверстий в стенах вырывалось пламя. Ветер колыхал языки огня и отгонял в сторону черный тяжелый дым.

– Пожар! Горит! – воскликнул Никитин.

– Где пожар? – спросил Хуррам. – Это? Это храм священного огня, наш храм!

На другой день Никитин и Юша с рассветом встали на работу. Юша был у него подручным. Целый день, с восхода и до темноты, вращал Афанасий ворот, а Юша наполнял бурдюки. Работа была тяжелая и грязная. Солнце накаляло и землю и камни. В горле пересыхало, и глоток теплой солоноватой воды не приносил облегчения.

Около источников нефти расположилось селение Сураханы. Обитатели его, ревностные мусульмане, ни за что не хотели пускать к себе неверных. Афанасий выкопал землянку в одном из холмов, очень далеко от колодца старого Хуррама. Холм этот был весь источен землянками рабочих, пришедших в Баку издалека.

Приходилось вставать до света, чтобы вовремя прийти к колодцу. Зарабатывали мало. К тому же хозяин высчитывал из их заработка стоимость кожаного ведра и ворота. Он объяснил Никитину, что другие рабочие приносят ведро и бревна для ворота с собой.

Хуррам расплачивался за работу раз в месяц. Но уже через неделю Афанасий пришел к нему, чтобы попросить денег.

– Зачем тебе деньги? – спросил его хозяин.

– Еды купить, одежда износилась, – ответил Никитин.

– Возьми у меня риса, возьми бобов, возьми все, что хочешь, – засуетился Хуррам.

И он дал Афанасию мешок риса, полмешка бобов, вяленой баранины, кусок белой ткани на рубаху.

Зато в конце месяца, когда Никитин пришел к Хурраму за деньгами, старик, сморщив в улыбке свое худое желтое лицо, объявил ему, что он все забрал вперед и за ним еще долг. Никитин попробовал спорить, говорил, что старик взял за рис, бобы и кусок ткани впятеро больше того, что стоили они на бакинском базаре. Тогда Хуррам вежливо, но внушительно объяснил ему, что он, Никитин, пришлый бродяга, без роду без племени, а Хуррам – уважаемый, почтенный человек, и если Никитин будет спорить, судья быстро утихомирит его. Впрочем, если Никитину нужно, он, Хуррам, готов дать ему вперед товаров. А сейчас пусть Никитин уходит. Ему, Хурраму, время идти в храм огня на молитву.

Вернувшись от хозяина, Афанасий сказал Юше с горечью:

– Ласковый старичок Хуррам, а сам потихонечку заманил нас в кабалу.

Четыре месяца проработали Афанасий с Юшей на богомольного старика, и все же неоплатный долг висел на них.

Хозяин обсчитывал их где мог, заработок выдавал рисом да бобами, а ценил свои товары втридорога.

Юша не выдержал каторжной работы у нефтяного колодца и заболел. Теперь Никитину пришлось работать за двоих – черпать нефть из колодца и наполнять бурдюки. Он уходил на работу задолго до рассвета и иногда работал даже ночью, при луне.

Побег

Как-то вечером усталый Афанасий возвращался с работы к себе в землянку. Шел он медленно, поднимаясь по крутой тропинке в гору.

– Берегись, дай дорогу! – услышал он окрик сверху.

Комья сухой глины и мелкие камешки больно хлестнули его.

Афанасий не успел посторониться, и конь, скакавший навстречу, ударил его в плечо и повалил.

– Бездельник, почему не посторонился?! – закричал верховой.

Никитину показался знакомым этот голос. Он сразу узнал в верховом гонца, с которым ездил к кайтахам.

– Друг! – воскликнул Никитин, поднимаясь с земли.

– Афанасий! Зачем ты здесь? Сильно ударился? – заботливо спросил гонец.

– Нет, маленько ушибся да вот кожу на руке ссадил. Ты лучше скажи, куда путь держишь?

– Еду в Баку, а завтра на рассвете – за море, в Персию, потом в Бухару, по велению шаха великого. А ты куда идешь? Что ты здесь делаешь?

– Иду к себе в землянку, весь день работал. Пойдем, гостем будешь.

Гонец взял под уздцы коня и зашагал вместе с Никитиным в гору. По дороге Афанасий рассказал ему, как попал в Баку, как работает здесь на «ласкового», жестокого хозяина.

Они поднялись на бугор, подошли к землянке. Юша спал под дерюжкой. Никитин зажег светильник. Сели на камне у входа в землянку. Помолчали. Юша дышал часто и прерывисто.

– Вот и малый у меня занедужил, – первым нарушил молчание Афанасий.

– А ты уходи из Баку! Земля велика.

– Уйти нельзя: хозяину задолжали за харчи, надо сперва долг ему отработать. Да и куда пойдешь? К другому хозяину на поклон? Все они одинаковы. Так и пропадем в этом погибельном Баку…

– А те зерна целы, что остались, когда самаркандца выкупил?

– Одну жемчужину еще в Дербенте проели, две целы. Да что в них толку? Отдадим их хозяину за долг, а сами куда?

– А ты уходи тайком. Поедем со мной за море, я с корабельщиком поговорю. Он за две жемчужины вас перевезет.

– Всё бы дал, чтобы вырваться из этой вонючей ямы! – воскликнул Никитин. – Да как уйдешь? Юша вот болен, сам идти не может… Шахский гонец, а рабочих кабальных тайком от хозяина увозишь?

– За меня не тревожься, – сказал гонец. – На шахской службе все делать приходилось. Даже людей воровать. Неужели для друга не сделаю того, что для господина делаю? Слушай! Парня мы на коня посадим и к седлу привяжем так, как тебя от кайтахов в Дербент везли. Коню тряпкой копыта обмотаем, чтобы не стукнул где о камень. Аллах поможет – пройдем незаметно. А хозяин не сторожит вас?

– Знает он, что уйти некуда – кругом степь да камень… – вздохнул Никитин. – А на судно кто нищего возьмет? Всё же городской страже от хозяев деньги идут, чтобы за дорогами, за кораблями смотрели, и отдельно они за каждую голову пойманного получают. Вот и приучили их, как лютых псов, к охоте на бедных людей.

– А если поймают, что тебе будет?

– Поймают – уши и нос отрежут. Руки и ноги не трогают – для работы нужны. Потом набьют колодку на шею и на цепь к колодцу прикуют. Да все равно, ничего мне не страшно – хочу вырваться отсюда! – сказал Афанасий.

– Пойду к корабельщику, поговорю, – решил гонец. – Жди меня, готовься. Коню корма дай! – крикнул он, спускаясь по тропинке.

Никитин подбросил коню сена, натянул спустившуюся дерюжку на плечи Юши, сел на камень и задумался.

Он думал о том, что не удалось ему до сих пор торговлей добыть себе богатство и почет. Неужели так и не выбьется он из кабалы, никогда не уплатит долгов богатым землякам – тверским купчинам? Может быть, в персидской земле найдет он свою долю? Немало былей слышал он про то, как удачливые купцы, попав в чужие края, умом да изворотливостью добивались счастья, богатыми возвращались в родную землю. Может быть, как раз в Персии прячется его долгожданное счастье…

И уже не таким убогим казалось Афанасию грядущее, уже представлялось: станет он торговать на Руси, вернувшись богачом с чужбины…

Вдруг чья-то рука опустилась на его плечо. Никитин вздрогнул.

– Видишь, – сказал гонец, – когда надо, как джейран[49], быстро несусь, когда надо, как барс, подкрадываюсь! Снарядился?

– Мне снаряжаться недолго, – улыбнулся Афанасий. – Ничего не нажил я в здешнем краю, все мое на мне.

Они сняли дерюгу с входа в землянку, разрезали ее на четыре части и обмотали копыта коню. Конь, видимо, привык ко всяким неожиданностям и стоял смирно. Потом подняли сонного Юшу.

– Куда это, дяденька? – спросонья пробормотал он.

– Молчи, – прошептал Афанасий, – убегаем отсюда!

Юшу привязали к седлу и укутали овчиной. Никитин обошел со светильником землянку, взял мешок, куда было сложено все несложное хозяйство: огниво[50] и кремень[51], таганок[52], ложки, чистые рубахи и порты, мешочек гороха и тетрадь, с которой он никогда не расставался.

– Ну, с Богом, в путь! – сказал он и задул светильник.

Умный конь шел по крутой тропинке осторожно, мягко ступая обмотанными в дерюгу копытами.

Спустились на равнину, вышли на каменистую дорогу. Афанасий шел впереди, вглядываясь в темноту. Позади виднелось зарево над храмом огня.

Гонец вел коня. Тихо прошли они мимо крепостной стены. Дальше был самый опасный отрезок пути – широкое поле перед воротами, ярко освещенное луной. У ворот стояла стража.

Гонец снял тряпки с копыт коня, сел сзади Юши, закутал ему лицо рубахой Афанасия и рысью погнал коня.

– Горе тебе, раб, да накажет тебя Аллах! – закричал он, когда они приблизились к воротам. – Почему ты не взял с собой факел и заставляешь меня плутать во тьме?

Залаяли собаки. Из сторожки выбежал человек.

– Кто едет? – раздался хриплый со сна голос сторожа.

– Слава Аллаху! О мусульманин, покажи мне дорогу к морю! – отвечал гонец. – По вине этого нечестивого пса я блуждаю по горам с больной рабыней.

– Кто ты? – спросил сторож.

– Я гонец шаха светлейшего, еду в Бухару… Со мной рабыня и этот лентяй, не стоящий тех денег, которые я заплатил за него. Вот бумага с печатью шаха, – добавил он, показывая сторожу свернутую в трубку бумагу.

Никитин затаил дыхание.

«А что, если не поверит да поведет в сторожку для допроса? Тогда конец, – думал он. – По рукам сразу узнает, что на масляном колодце работал».

– Проезжай, да будет с тобой милость Аллаха! Море вон там, за скалой, – сказал сторож и ушел в сторожку.

Путники миновали угловую башню и вскоре очутились на берегу моря.

У берега виднелся туркменский корабль. На таких кораблях туркмены грабили в открытом море. На них же приходили они в Баку за нефтью и солью. И теперь на корабле были уложены громадные воловьи бурдюки с нефтью.

Юшу сняли с коня, перенесли на корабль, потом свели по сходням коня. Никитин и гонец устроились на сене рядом с Юшей.

Корабельщик, высокий туркмен в громадной черной папахе, вполголоса приказал своим подручным отчаливать и поднимать паруса.

День застал их в открытом море. Корабль шел быстро. Юша утром сел и попросил есть.

– Морской ветер из тебя горячку всю выдует! – радостно сказал Афанасий.

Он повеселел. Позади остались погибельное Баку, нефть и старый Хуррам. Никитина радовали море, корабль, угрюмые корабельщики в лохматых папахах и особенно конь гонца, вывезенный из туркменских земель.

– Хорош конь! – говорил он Юше. – Я сызмальства коней люблю. У нас в Твери на Масленой[53] бывает конский торг. Свезут коней отовсюду. Всякие там кони: и крестьянская лошадка, неказистая, да для пахоты лучше не надо, и ратный конь – впору дружиннику либо князю самому под верх. И татары косяки пригоняли… Хороши степные кони-птицы – легкие, злые!.. Целые дни, бывало, на конском торгу проводил. Да, хорош конь у тебя, гонец!

– Такой конь – лучший друг, – отозвался тот. – Ни на кого не променяю его.

Он не раз голову мою спасал – выносил из погони.

И начался оживленный разговор о конях, об их породах, повадках, о конской упряжи, седлах.

А Юша не отрываясь глядел на гонца. Все в этом человеке восхищало его. Он любовался тем, как гонец поит и кормит коня, нашептывая ему в ухо разные ласковые слова, как чистит свою шашку, как рассказывает всякие смешные бывальщины.

Юша пытался даже подражать гонцу. Потихоньку ото всех он хмурил брови, щурил глаза и всматривался в воду, чтобы узнать, похоже ли получается. Но солнечные блики и рябь искажали изображение, и, как ни старался, он не мог разглядеть в воде ничего, кроме отражения борта корабля, своих плеч и головы.

Четыре дня шел корабль на восток. Потом вдруг, пошептавшись с гонцом, корабельщик круто повернул на юг.

– К персидскому берегу идем, – сообщил, возвращаясь на свое место, гонец. – Близко к туркменским землям плавать боятся: кочует здесь лихой разбойник Кара-Арслан – «Черный лес». Грабит он путников, в плен берет и в Бухару продает, в вечную неволю. Знающие люди так говорят: в шатре у Кара-Арслана все подушки кудрями несчастных пленников набиты.

Карта пути Афанасия Никитина от Твери до Баку

– А если настигнет? – спросил Никитин.

– Настигнет – биться будем, – небрежно произнес гонец.

Но разбойников так и не встретили, и на пятые сутки корабль спокойно подошел к персидскому берегу, близ маленького городка Чапакура.

Старший корабельщик вместе с гонцом отправились в городок, но скоро вернулись и, собрав моряков, долго совещались. Афанасий узнал, что плыть дальше пока нельзя: поблизости рыщет Кара-Арслан. Недавно он ограбил дербентских купцов. И в Чапакуре говорят, будто укрылся он где-то здесь, неподалеку, ожидая новой добычи. Корабельщики боялись дальше плыть, хотели переждать немного, а гонец решил пересесть на коня и верхом добраться до Бухары.

– А ты что думаешь делать дальше? – спросил он Никитина.

Тот задумался.

– А что за город Чапакур? – спросил Афанасий.

– Город плохой. Живут здесь рыбаки, садоводы и купцы мелкие. Плохой город!

Городок ютился по берегам топкой ленивой речки. Глинобитные и деревянные домишки раскинулись в беспорядке между садами, виноградниками, тутовыми рощами. На берегу виднелось какое-то незаконченное сооружение. Там суетились люди.

– А что это строят? – полюбопытствовал Никитин.

– Чапакурский хан укрепление и большой дом себе строит.

«Может быть, на работу возьмут? – подумал Афанасий. – Плотничать я научен, за конем могу ходить. Поучусь обычаям и языку персидскому. Хуже бакинской ямы не будет», – решил он и сказал, что они с Юшей останутся пока здесь, в Чапакуре.

По Персии

Городок Чапакур

Афанасий нашел работу на постройке дворца. Гонец попрощался с ним и Юшей и поскакал в Бухару. Опять остались они одни в чужом краю.

Нанялся Никитин добывать глину для кирпичей. Выкопали яму. С утра он влезал туда и до захода солнца копал глину и насыпал ее в телячьи бурдюки. Товарищ его, худой и неразговорчивый перс, вытягивал бурдюки воротом наверх. Другие рабочие месили ногами глину, прибавляли к ней рубленую солому и делали кирпичи. Потом из этих кирпичей возводили стены и обмазывали их глиной.

По вечерам Никитин сколачивал из обрезков досок и бревен хибарку на окраине городка. Он возвращался домой усталый, ел похлебку из бобов, сваренную Юшей, и тотчас же засыпал.

Надвигалась зима. Никитин очень опасался чапакурских дождей.

Но Афанасию повезло: управитель перевел его на строительство дворца. Сначала он никак не поспевал за товарищами, не умел работать с персидским топором.

– Неладное орудие, – жаловался он Юше. – Зовут «табар», совсем как наш топор, а на деле не то. Топорик махонький, ручка длинная, как у заступа[54]. Машешь, машешь, а бревно не поддается.

Он раздобыл себе топор по вкусу, сам вырезал топорище и сразу же стал обгонять других плотников. Работа была совсем чистая, и маленьких персидских денежек Никитин теперь приносил домой больше.

А Юша приноровился рыбачить. С утра уходил он с удочкой за город, до полудня сидел на гладком черном камне недалеко от берега и возвращался домой со связкой рыбы.

Сначала персидские мальчишки дразнили Юшу. Завидев его, кричали: «Хурус!» Хурус – по-персидски «петух». Слово это похоже на «урус» – русский. Персидским мальчишкам нравилось дразнить Юшу петухом.

Но потом они подружились. Юша показал ребятам, как на Волге, в родном Нижнем Новгороде, ставят силки на птиц, а чапакурцы научили его, как отличать хорошую морскую рыбу от ядовитой и горькой.

По пятницам персы не работали. В этот день отдыхал и Афанасий. С утра возился он по дому: чинил одежду, точил топор и обучал Юшу грамоте.

Постройка дворца

Персидская миниатюра XVI в. Париж

– Учись! С грамотой на Руси не пропадешь, – говорил он, усаживаясь в тени около хибарки. – Мало у нас грамотных-то, а везде грамотеи нужны – и при княжеском дворе, и у воеводы, и на торгу, и в монастыре. Вот, гляди, это «аз». Видишь? Вот «буки», вот «веди», вот «глаголь».

Сначала Юша старался внимательно слушать Никитина, смотрел, как тот чертит палочкой на песке буквы. Но скоро это занятие ему надоедало, и он начинал глазеть по сторонам: следить за хлопотливой зеленой птичкой, сновавшей вверх и вниз по стволу тополя, или за черным жуком, грузно и важно перебиравшимся через соломинку.

Пробовал Афанасий учить подростка торговому делу, но и купеческая наука не давалась Юше. Он прерывал Никитина:

– Дяденька Афанасий, а дяденька Афанасий! Иду я вчера с берега к майдану, к торгу к ихнему. Вижу, бегут все, кричат. Побежал и я, а там народу видимо-невидимо! Протолкался. Вижу, лежит на майдане зверь убитый, огромный, с виду вроде кота. Как зовут зверя этого? А еще скажи: вот, бают, нельзя волчью шкуру близко к барабану подносить, а то овечья шкура на барабане со страху заверещит.

Видя, что учение опять не идет Юше впрок, Никитин вставал и, надев купленную уже в Чапакуре туркменскую барашковую папаху, уходил в городок.

Базар Чапакура был маленький и бедный. Торговали на нем бараниной, дынями, оружием. Пряностей продавали мало. Самоцветов, кроме бирюзы[55], совсем не было.

Никитин прислушивался к речам на майдане. Ему хотелось научиться говорить по-персидски. Татарского языка здесь почти никто не знал, поэтому трудно было объясняться.

На работе и по дороге домой он твердил персидские слова:

– Белое – сефид, вода – аб, река – руд… Ну и труден язык, ох, труден! – прерывал он сам себя.

Но трудный язык давался ему довольно легко, и скоро Никитин кое-как начал говорить по-персидски.

Арабское письмо XVI в.

Постройка ханского дворца подходила к концу. Стены уже были давно возведены, и теперь рабочие занимались отделкой дворца. На окна натянули промасленную бумагу.

Яму, где брали глину, обложили камнем и провели туда проточную воду. Получился хоуз – пруд, столь любимый персиянами. Потом пришли садовники и посадили на внутреннем дворе розы, жасмин и яблони.

Тигр

Персидское серебряное блюдо VI в. Эрмитаж Санкт-Петербург

К тому времени наступила теплая, сырая зима. Шли дожди. Иногда холодало и ложился снег, но он быстро таял. Всюду было грязно, сыро. Рыба стала ловиться хуже.

– Ушла от нашего берега к туркменам, – объясняли Юше товарищи по рыбной ловле.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как Никитин и Юша высадились в Чапакуре. Они уже довольно хорошо могли объясняться по-персидски. Афанасий завел знакомство среди купцов. Он приценивался к товарам и все изумлялся, как дорого продают в персидской земле русские товары, которые привозили сюда перекупщики, и как дешевы здесь шелка, сахар, тесьма[56].

– Поживем здесь с годок, накоплю денег и поеду в большой город Ормуз. Куплю тамошних товаров, повезу на Русь. На Руси татары и бухарцы десять денежек берут за то, что здесь в денежку обходится. Вот посмотришь, через год поедем на Русь с товаром! – говорил он Юше.

Встреча

Однажды, когда Афанасий тесал доску для ханской беседки, к нему подбежал запыхавшийся Юша.

– Беда, дяденька Афанасий, беда! – зашептал он, хотя кругом никто не понимал по-русски. – На базаре человек стоит, в трубу трубит и кличет русских. Не иначе как бакинский хозяин послал нас искать.

Никитин молча дотесал доску, потом отпросился у старшего и, надвинув на лоб папаху, пошел к базару.

В середине базарной площади, около грязного пруда, стоял человек в желтой одежде. Он трубил в трубу и кричал заунывно:

– Да помилует Аллах того, кто укажет нам русского человека, прибывшего из Баку с мальчиком! Человек невысок, борода темная, мальчик тонок. Ищет их чужеземный купец. Тому, кто найдет этого человека, будет награда!

Схватив за руку Юшу, Никитин зашагал прочь, подальше от глашатая.

– Куда пойдем, дяденька? В лес убежим? – спрашивал Юша.

– В чем есть бежать нельзя: истомимся от дождя и холода в лесу, – ответил Афанасий. – Надо домой идти, одежду взять и уходить тогда из города. Давно ли кричит? – спросил он.

– Нет, когда я давеча по базару шел, начал, – ответил Юша.

– Помилуй нас, Боже! Может быть, соседи еще не прознали – успеем уйти, – сказал Никитин.

Когда они подошли к своей хибарке и Афанасий отворил дверь, несколько человек набросились на него, повалили, скрутили руки и заткнули рот. Поймали и Юшу.

– Слава Аллаху! Идем за наградой!

Оставив одного сторожить пленников, остальные ушли.

«Господи боже мой, – думал Никитин, – пропадем! Повезут нас в Баку, отрубят мне уши и прикуют навечно к колодцу. А Юшу продадут куда-нибудь подальше».

Вдруг послышался шум. Кто-то гневно кричал, кто-то виновато оправдывался.

– Псы гончие, жалкие бродяги! Кто велел вам хватать их, кто велел вязать? Велено было найти, а вы?.. Прочь, псы!

Дверь с треском распахнулась. Кто-то перерезал веревки, стягивавшие руки Афанасия и Юши.

В дверях стоял самаркандец Али-Меджид.

В саду караван-сарая было тихо. Чуть слышно журчал фонтан. Ручеек вился меж камней и исчезал под корнями тутового дерева.

Сизый дым тянулся из-за невысокой глинобитной ограды: в соседнем саду жгли кизяк и сухие ветки, чтобы защитить от холода нежные инжирные, абрикосовые и персиковые деревья.

У фонтана на коврах сидели двое. Один был высок и худ. Борода его была слегка подкрашена хной, белая чалма красиво уложена на голове, зеленый халат из тяжелой парчовой ткани переливался синью и серебром. Другой, невысокий, плотный, сидел с непокрытой головой. В русых волосах его и окладистой бороде поблескивали седые нити. Его туркменская папаха лежала рядом. Он был одет в темную русскую рубаху и шаровары. Ноги его были обуты в мягкие козловые сапоги. Между собеседниками был разостлан дастархан[57]. На нем – рис в глубоких чашах, вода в узких глиняных кувшинах, дыня, нарезанная ломтями, сладости на подносах.

Видимо, давно уже сидели эти два человека. Риса осталось мало, собеседники уже принялись за сладости и сухие печенья, запивая их ледяной водой из маленьких синих чаш.

– Слава Аллаху, я нашел тебя! – промолвил высокий. – Когда шахский гонец сказал мне в Бухаре, что ты здесь бедствуешь, ни днем ни ночью не знал я покоя. Спешил в Чапакур, спешил разыскать тебя и отблагодарить за то, что ты для меня сделал. Как расплатиться с тобой, Афанасий? Что отдать тебе – какие сокровища, какие сады?

– Что ты, Али-Меджид! Всего-то двенадцать зернышек… – смущенно отозвался Никитин.

– У тебя их всего было пятнадцать, а ты на меня потратил двенадцать. Мы с тобой купцы, Афанасий. Двенадцать из пятнадцати – это четыре пятых! Следовало бы и тебе отдать столько же из своего добра, да я жаден, друг дорогой, клянусь Аллахом! Отдать столько мне жалко. Это – лавки, и склады, и сады, и дома, и товары в Бухаре, и в Багдаде, и в Астрахани, и в Ширазе, и в караванах, что бредут по пустыням, и в судах, что плывут по морям… А помочь тебе я хочу, – продолжал самаркандец. – Что хочешь делать, скажи? Стосковался по Родине? Поезжай на Русь! Возьми деньги, возьми товары.

– На Русь мне податься нельзя, – сказал Афанасий задумчиво, – у меня там долги великие. В долгу я как в море – ни берегов, ни дна не видно. Двенадцати зерен не хватит, чтобы до Руси добраться, а лишнего от тебя я не хочу.

– Почему гнушаешься моей помощью?! – вскричал Али-Меджид. – Я должен тебе больше, чем за двенадцать зерен. Возьми еще, друг!

– Лишнего мне не надо, – упрямо возразил Никитин.

– Как же я могу помочь тебе? – спросил самаркандец.

– От помощи я не откажусь, – ответил Афанасий. – Ты говорил прежде, что хочешь в Ормуз ехать. Возьми меня с собой! Все говорят – оттуда товар дорогой идет. Давно я надумал побывать в Ормузе. Да как одному в такой путь пускаться? Денег у меня нет, чужих обычаев я не знаю, персиян плохо понимаю. Горе на чужбине безъязычному!

– Так и сделаем! – сказал Али-Меджид. – Я поеду по здешним городам, буду скупать бирюзу и шелка. А ты будешь моим подручным, поучишься и торговле, и языку. Покажу тебе, где купить и продать выгодно.

Так Афанасий Никитин и Али-Меджид решили поехать в город Ормуз.

Путь был не близок. Город находился на скалистом острове Ормуз. Для того чтобы до него добраться, надо было пересечь почти всю Персию, проехать через несколько больших персидских городов. По этой дороге странствовало немало купцов: из Индии привозили перец, изделия из слоновой кости, драгоценные камни; из арабских земель – искусно выделанное оружие и другие товары. И хотя этот путь нельзя было назвать безопасным, купцы с товарами могли путешествовать здесь смелее, чем на побережье Кавказа и в низовьях Волги. Персидские шахи старались наказывать разбойничьи шайки, мешавшие торговле.

Начались странствования Афанасия и Юттти по персидским просторам.

По земле Мазендеранской[58]

Пожив две недели в Чапакуре, Али-Меджид отправился в город Сари́, заранее сговорившись с человеком, который сдавал лошадей внаем.

Накануне отъезда Али-Меджид, его слуга, Никитин и Юша весь день хлопотали: укладывали вьюки, закупали припасы, расплачивались с владельцем караван-сарая, с носильщиками, с торговцами Чапакура. Все устали. Легли поздно.

На рассвете их разбудил резкий, неприятный крик осла.

Юша быстро оделся и вышел из душной каморки в полутемный двор. В середине, у каменного водоема, толпились и блеяли овцы. Конюхи с руганью отгоняли их и поили коней.

Собаки лаяли и метались по двору. Куры и утки вертелись у всех под ногами.

В стороне стоял маленький пепельно-серый ослик. Он посматривал на всю эту суету, поднимал большую морду, так что длинные уши его ложились на спину, и тогда раздавался пронзительный рев.

Под навесом в очаге зажгли огонь. Двор сразу наполнился удушливым кизячным дымом.

Через час караван вышел в дорогу. Впереди шли два человека с шестами в руках. Они прощупывали брод, выбирали путь среди упавших деревьев. За ними на сером ослике, позвякивая бубенцами, ехал, поджав ноги, важный караван-баши – старший караванщик, в буром халате и грязной чалме. Он погонял ослика, тыкая шилом в круп.

Далее ехали верхом на иноходцах Али-Меджид, Афанасий и Юша. Слуги вели под уздцы вьючных коней.

Юше достался лукавый и ленивый конек. Чувствуя неопытного седока, он норовил свернуть в сторону за приглянувшейся веткой, остановиться среди дороги или поближе познакомиться с товарищами по каравану. Юше приходилось все время быть начеку, но он был счастлив: первый раз он сидел на верховом коне, в настоящем седле!

Еще в караван-сарае Юша спросил Никитина:

– Дяденька Афанасий, а какая мне лошадь?

Никитин строго и наставительно ответил:

– Кляча воду возит, лошадь землю пашет, а под верхом конь ходит.

И Юша всю дорогу вспоминал эти слова и не мог налюбоваться конем.

Утро выдалось мглистое и сырое. Снег, выпавший за ночь, лежал на деревьях, плоских крышах и таял на дороге.

Перебрались через вонючий, черный, почти неподвижный ручей и стали подниматься в гору. Выбитая грязная дорога вилась по косогору, заросшему густым кустарником. Снег на ней быстро таял. Кони часто спотыкались в выбоинах, до краев наполненных талой водой, и тогда в лицо путникам летели холодные брызги.

Сначала вдоль дороги попадались поля и бахчи. Но чем дальше уходил караван от Чапакура и чем выше поднимался в горы, тем безлюднее становилось вокруг.

Несколько раз рыжие шакалы перебегали путь; серебристые фазаны, завидев караван, поспешно уходили в кусты или тяжело поднимались в воздух и с шорохом опускались где-то в стороне.

Днем, переходя вброд речку, караван вспугнул кабана, и тот рванулся по крутому склону, ломая валежник.

У озерка, образовавшегося на дне мрачной, окруженной горами котловины, Юша с удивлением увидел знакомых птиц. Здесь были дикие утки и гуси, кулики, бакланы и чайки. Так вот куда они улетали на зиму! Как приятно было встретить столько земляков в этой чужой стране! Странно только, что среди знакомого пернатого народца расхаживали невиданные зобастые розовые пеликаны. Они были хозяевами здешних вод и держались словно воеводы среди залетной мелюзги.

Когда караван спускался по крутой тропе и путники вели коней под уздцы, ослик караван-баши вдруг остановился, собаки прижались к ногам хозяина, все кони насторожились и, поводя ушами, стали напряженно всматриваться куда-то влево.

– Тигра учуяли! – шепотом сказал караван-баши.

Долго стояли они так и прислушивались. Но все было тихо. Только звенели капли, падая с деревьев, и шумела вода, скатываясь с откоса.

– Влево ушел, – решил караван-баши.

И путники, взяв коней под уздцы потуже, стали спускаться дальше.

Так шел караван до вечера. На ночлег остановились в грязном дымном караван-сарае. Юша, поев, тотчас же уснул, свернувшись клубочком, а самаркандец с Никитиным долго еще беседовали при красноватом свете жаровни.

Утром рев осла разбудил их, и караван отправился дальше. Снег сменился моросящим дождем. Глинистая дорога намокла и стала скользкой. Кони спотыкались и часто падали в холодную липкую грязь.

Все устали, промокли и озябли. Узкая тропинка вилась над краем глубокого ущелья. Другая сторона была скрыта пеленой дождя. Непогода помешала добраться засветло до деревни, и пришлось заночевать в лесу.

Огня развести не удалось – все намокло: трут[59] отсырел, щепки, взятые с собой, не загорались. Кони сбились в кучу, погонщики покрыли их своими халатами, а путники примостились под большим деревом.

Никитин снял с себя зипун[60] и накрыл им Юшу. Тот попробовал было спорить, но Афанасий так строго прикрикнул на него, что Юша замолчал.

Утром, озябшие и измученные, добрались они до селения и провели в нем, отдыхая, весь день.

Но такие незадачливые дни выпадали редко.

Юша полюбил эту кочевую жизнь. Ему нравились ранние туманные утра, ржание коней и звон упряжи, увязывание вьюков и переметных сум[61], дневные переходы под мелким дождиком или под нежарким зимним солнцем Мазендерана по тропе, то извивающейся среди леса, то сбегающей в долину, то взбирающейся по косогору. Он привык к ночевкам в незнакомых местах: в темных, переполненных караван-сараях или в комнате для гостей какого-нибудь крестьянского дома. Паренька привлекало все новое и необычное, что могла дать ему дальняя дорога в чужой стороне.

Десять дней шел караван до персидского города Сари.

Этот богатый людный город поразил Никитина. Здесь было пять караван-сараев – не таких жалких и маленьких, как чапакурский, а высоких, с резными воротами, большими стойлами и конюшнями, с голубятнями и складами для товаров. В Сари было много мечетей и два больших базара. Да и базары эти были совсем непохожи на убогий базар Чапакура. Под кирпичным сводом тянулись ряды лавок. В передней части лавки купец торговал, а в задней жил.

Персидские старинные замо́к и ножницы

Базар начинался с лавок, где продавались плоды, ягоды и цветы. На глазах у покупателей башмачники, сидя на маленьких скамеечках, быстро тачали цветные башмаки и туфли с загнутыми кверху носками. В мясных лавках удушливо пахло кровью и мокрыми кожами.

Гирями служили камни. За звонким рядом медников, серебряников и оружейников шли лавки столяров и резчиков. Здесь прохожих прельщали резными ларцами, расписными сундуками и ящиками, рукоятками для кинжалов и чернильницами.

Дальше располагался ряд кузнецов и слесарей. Там стоял оглушительный грохот и лязг. Из кузнечного ряда оглушенный прохожий сразу попадал к торговцам тканями, лавки которых были увешаны цветистыми шелками. И только потом прохожий добирался до сердца базара. Здесь было тихо и чинно. Мирные индусы-менялы сидели у маленьких разновесов. Золотобиты продавали тонкие листочки червонного золота.

Торговцы драгоценными камнями важно взирали на прохожих. Они не показывали свой товар первому встречному, а когда появлялся настоящий покупатель, приглашали его войти и, закрыв лавку кованой дверью, уводили в заднюю каморку. Там при свете маленького с решеткою оконца они рассыпали перед ним свои сокровища.

Али-Меджид скупал в Сари бирюзу. Никогда еще не видел Афанасий такой торговли. Осмотрев бирюзу, погрев ее немного на маленькой жаровне, Али-Меджид начинал торговаться. Оба, покупатель и продавец, божились и кланялись друг другу в пояс.

Али-Меджид всячески хулил бирюзу, а продавец клятвенно уверял, что таких камней не видывал мир. Оба говорили тихо, почти шепотом: соседи могли подслушать, какие цены дает за бирюзу заезжий торговец и почем отдает свой товар купец.

Наконец, сговорившись о цене, Али-Меджид давал задаток. Тогда купец ссыпал проданную бирюзу в ларец из пальмового дерева и запирал его, а самаркандец запечатывал своей печатью.

– Почему ты оставляешь у них товар? – спросил Никитин.

– Продавцы держат бирюзу в глиняных кувшинах с водой, а за три дня до продажи вынимают ее оттуда. Светлая, дешевая бирюза за эти три дня сильно темнеет, и ее можно дороже продать. А потом она опять посветлеет. Поэтому приходится и самому хитрить, – объяснил ему самаркандец. – Купишь камни, задаток дашь, запрешь в ларец, своей печатью запечатаешь и ждешь месяц. Если камни за это время не посветлели, значит, обмана не было.

В Сари Али-Меджид прожил больше месяца. Когда пришел срок, он вновь отправился на базар и распечатал ларцы, где лежала купленная им бирюза.

Почти всюду оказались хорошие камни. Купцы видели, что ведут дело с опытным человеком, знающим толк в самоцветах, и не решались подсовывать ему поддельный товар.

Из Сари Али-Меджид с товарищами перебрался в город Амоль. И здесь самаркандец с Никитиным целый день проводили на базаре, скупая дорогой голубой камень.

Теперь уже Али-Меджид поручал Никитину покупать бирюзу. Он дал ему денег в уплату за двенадцать жемчужин и уговаривал его еще взять в долг. Никитин купил и себе бирюзы, ибо самаркандец рассказывал, что на берегах Индийского океана бирюзу можно продать втридорога.

В марте наступила жаркая и дружная весна. Зацвели сады, и зазеленели склоны гор.

Новый год[62] застал путешественников в городе Амоле. Жители готовились к празднику: белили и красили стены домов и глиняные ограды.

Когда над городом поднялся новорожденный месяц, повсюду зарокотали трубы, забили литавры[63], загремели барабаны.

Новый год наступил.

Афанасий и Юша вышли на улицу вместе с Али-Меджидом.

Всю ночь пели над городом трубы, рокотали барабаны; во всех домах горели свечи и светильники. С утра началось гулянье. Персияне бродили по улицам и собирались на базаре, хотя лавки были заперты. Знакомые при встрече целовали друг у друга руки, подростки катали красные крашеные яйца с горок. Борцы показывали свое искусство и силу.

На плоских крышах домов и в садах персияне разостлали ковры и, разбросав по ним всю одежду и ткани, какие только были в доме, валялись на этой куче.

Те, у кого совсем мало было халатов, занавесей, ковров, пересыпали из руки в руку все свои деньги, приговаривая заклинания.

– Что делают эти люди? – спросил Афанасий.

– Богатые валяются на своих пожитках, а бедные пересыпают те немногие монеты, что у них есть, – ответил Али-Меджид. – Они верят, что в наступающем году Аллах даст им богатство.

Три дня веселились персияне, а когда праздник кончился, Али-Меджид и Никитин стали готовиться к дальней дороге через всю Персию, к Ормузскому проливу, в славный город Ормуз.

Несколько дней провели они на конском торге позади базара. Юша каждый раз увязывался за самаркандцем и Никитиным.

Коней пригоняли на продажу с вечера. Главными продавцами были туркмены – в высоких черных папахах, зеленых и красных халатах, синих шароварах. Они выводили сухощавых и злых коней, вскормленных на степных пастбищах.

Юша не мог налюбоваться скакунами, но Али-Меджид и Никитин недолго задерживались у туркменских коновязей.

Еще в Дербенте и Баку Никитин приметил коней выносливой и неприхотливой горной породы, и теперь он вместе с самаркандцем каждый день ходил к шемаханским торговцам конями. Особенно ценились их иноходцы, выносливые и спокойные, незаменимые для дальних переходов.

Наконец почти все кони были куплены.

Однажды, когда Али-Меджид и Никитин торговали последнюю вьючную лошадь, к ним подошел худенький старичок. Вежливо поздоровавшись, он спросил Али-Меджида, не бухарец ли он, как можно судить по цвету и рисунку его халата.

– Я из Самарканда, отец мой, – ответил Али-Меджид.

Старичок рассыпался в похвалах Самарканду и потом рассказал, что сам он из далекого города Шираза и хотел бы наняться к кому-нибудь проводником.

Он брался проводить путников до города Йезда. Али-Меджиду и Никитину это было по пути, и они наняли старика, назвавшегося Хаджи-Якубом.

Старый ширазец оказался бывалым и опытным человеком. Он помог выбрать персидские седла – широкие, высокие и мягкие, с коваными стременами, кожаные фляги для воды, перекидные мешки – хурджумы и сбрую, украшенную кисточками и поддельной бирюзой. Наконец сборы были окончены, и караван тронулся в путь.

Караванный путь

Весна была в разгаре. Цвели фруктовые деревья, зеленела трава, пели птицы. Комары и мухи – бич Мазендерана – не оставляли путников и их коней в покое. То и дело попадались змеи. Из густого частого зеленого леса, опутанного колючей лозой, удушливо пахло болотом, прелыми прошлогодними листьями. Проводник Хаджи-Якуб не велел никому сворачивать с дороги.

– Там теперь змеиное царство, – сказал он. – Змеи проснулись после зимней спячки голодные и злые.

И действительно, вскоре, когда караван пересекал сырую лужайку, конь Хаджи-Якуба остановился и в страхе захрапел. Впереди, свернувшись клубком, грелась страшная очковая змея. Она подняла голову, украшенную раздутыми мешками за ушами, и, покачивая ею, угрожающе шипела. Змея и не думала уступать дорогу людям. Никитину пришлось истратить на нее добрый заряд дроби из пищали. Юша с торжеством содрал и привесил к своему седлу красивую шкуру ядовитого гада.

Караван медленно поднимался в горы. Три дня шел он до перевала, останавливаясь ночевать в небольших персидских селениях.

Постепенно густые лесные заросли стали редеть. Чаще попадались широкие поляны, заросшие дикой мятой и укропом, горные пастбища.

Караван одолел последний подъем и очутился за перевалом.

Впереди расстилались безлесные нагорья, вдалеке сверкала снежная вершина горы Демавенд. Почва и воздух стали сухими.

Далеко простирались искусно орошенные поля пшеницы и ячменя, окруженные кустами орешника, тополями и шелковицами. Чем ближе караван подходил к селению, тем больше было садов и бахчей.

Путешественников поражало трудолюбие, с которым добывали персы воду в своей бесплодной стране. Во многих местах не было ни рек, ни озер, и неоткуда было провести арыки[64]. Тогда крестьяне проводили подземные каналы. Для этого вдоль подножия гор они рыли колодцы, подчас очень глубокие. Если в каком-либо колодце показывалась вода, от его дна в сторону деревни начинали вести ход глубиной в рост человека или меньше. Голые люди, стоя по колено в воде, согнувшись в подземелье, кайлом[65] долбили глину, а затем выносили ее на спине в кожаных мешках к колодцу. Там ее поднимали с помощью ворота, вращаемого верблюдом, ходившим по кругу. Когда подземный ход уходил в сторону метров на сорок, над ним рыли новый колодец, чтобы не носить землю далеко. Десятки колодцев вытягивались цепочками от гор до деревни, иногда на протяжении тридцати, пятидесяти километров и больше.

В пустыне нет деревьев, и подземные ходы нечем было подпирать. Часто своды рушились, погребая работавших. Не из чего было даже сделать хороший ворот. Страшно было глядеть, как спускают на головокружительную глубину человека на вороте, сбитом деревянными шипами из жалких, кривых сучьев.

Жители рассказывали, что иногда целая деревня, проработав несколько лет на постройке колодца и канала, оказывалась без воды и должна была переселяться в чужие края, потому что подземный канал натыкался на слой песка, мгновенно выпивавший драгоценную воду.

Персидские селения не понравились Никитину. В низеньких домах-мазанках окон не было. Свет проходил через дверь и дымовое отверстие наверху. Потолком служил настил из прутьев, и сверху все время сыпался какой-то сор и комочки глины.

Грязный земляной пол не был застлан ни коврами, ни войлоком. Посреди мазанки на полу, в небольшом углублении, горели прутья, и едкий дым заполнял все помещение.

Просит защиты

Персидская миниатюра XVI в. Британский музей

Крестьяне питались лепешками, похлебкой из бобов, чеснока и кусочка бараньего сала. Это были несчастные, забитые люди. Они ходили оборванные и грязные, в рваных, засаленных халатах.

Шестьдесят лет по Персии катились одна за другой волны завоевателей. Персидский шах, вместо того чтобы защищать крестьян, старался завладеть теми жалкими остатками их добра, которые пощадили чужеземцы.

Сражение на верблюдах

Персидская миниатюра XV в. Лондон

В разоренных деревнях трудно было достать еду. Иногда после дневного перехода путники вынуждены были вместо ужина довольствоваться глотком холодной воды да лепешкой, запасенной предусмотрительным Хаджи-Якубом.

Караван шел по пустынным, заброшенным местам. То и дело попадались разрушенные караван-сараи, мечети, остатки стен и башен.

Даже орошение пришло здесь в упадок: вода в полузасыпанных арыках и прудах покрылась зеленью, поросла камышом.

Чем дальше на юг спускался караван, тем жарче становилось.

Хаджи-Якуб предложил ехать по ночам, а днем отдыхать где-нибудь в деревнях. В начале лета ночи были еще прохладные. Кони бежали по холодку легко, и караван шел быстрее.

Иногда попадался встречный караван. Впереди на ослике ехал караван-баши, за ним важно шествовал, позвякивая множеством бубенчиков, вожак – лучший мул[66] каравана в богато отделанной сбруе. На нем обычно везли самый дорогой груз. Далее следовали мулы и верблюды, груженные тюками ковров, ослики, еле видные под мешками с зерном.

Однажды повстречался им караван с семьей какого-то хана. Проскакали телохранители, потянулись вьючные верблюды, а за ними, подвешенная к седлам двух белых мулов, качалась плетеная кибитка. За ней гарцевал на белом коне богато одетый сын хана, ровесник Юши. Его холеное, красивое лицо чуть-чуть покривилось в презрительной гримасе, когда он увидел запыленные, темные одежды встречных. Юша проводил его долгим завистливым взглядом.

Пустыннее становились окрестности, унылыми и бесплодными – холмы и увалы, бесконечной чередой тянувшиеся по сторонам дороги.

Кони и люди уставали сильнее. Пришлось сократить переходы.

Караван зашел в соляную пустыню Де́ште-Кеви́р. Сизые солончаки[67], поросшие темно-зеленой и бурой травой, перемежались с полосами барханов[68] и каменистых лощин.

В иных местах и травы не было; земля пустыни словно вспухла буграми и обросла пушистой щеткой из кусочков и ниточек соли.

Соляная корка часто проваливалась и ранила ноги лошадей, а затем разъедала раны, причиняя животным невыносимые мучения.

Зато хорошо было ехать по такырам – плоским, как стол, площадкам из глины, в сухое время твердой как камень и покрытой причудливой сеткой бесчисленных трещин.

По равнине протекала река Руде-Шур, воды которой были до того солоны, что не только не оживляли берега, но, наоборот, убивали на них последние следы жизни.

– Место это зовут Долиной Смерти, – сказал проводник.

Два дня шли среди пустыни, не встречая пресной воды. На третий день, когда караван подошел к колодцу, слуга спустил в темный провал кожаное ведро на веревке. Все ниже и ниже спускалось оно, но не слышно было желанного плеска. Наконец из глубины донесся глухой стук, и слуга понял, что воды нет. Он вытащил ведро. Край его был выпачкан мокрой глиной. Только несколько дохлых тысяченожек и труп маленькой песочной змейки оказались на дне ведра.

Пришлось оставить коней без воды, а люди получили по чарке из запасной кожаной фляги.

Решено было, не останавливаясь, продолжать путь, чтобы как можно скорее добраться до города Кума.

Этот дневной переход без воды был для всех мучительным. Жара и жажда казались невыносимыми. Сильный ветер бросал в лицо путникам песок и красную пыль с дороги.

А караван все брел вперед. Юша опустил поводья и в полудремоте склонился на шею коня. Иногда странные сны проносились перед ним: громадные прозрачные чаши, наполненные до краев сверкающей влагой, журчащие ручейки, тихий и темный пруд, окруженный ивами, а чаще всего родная Волга, то спокойная и гладкая, то осенняя – темная и грозная…

– Кум виден! – услышал Юша возглас проводника.

День кончался. Солнце спустилось низко и почти касалось западных холмов, а вдалеке, на юге, за безотрадными барханами, виднелись темно-голубые и золотистые купола, тоненькие стрелки минаретов[69] и полоска темной зелени.

Путники погнали коней. Надо было достичь города засветло, до того, как стража закроет ворота. Они скакали уже по дороге мимо бахчей.

– Что скачете, как будто за вами погоня?! – кричала стража. – От конского топота все дыни потрескаются. Кто платить будет?

Как только последний вьючный конь каравана прошел под аркой башни, сзади раздался скрип и грохот: десять сторожей с трудом затворяли огромные двустворчатые, окованные медью ворота.

Отдых и вода были близко, но хмурый начальник стражи еще долго задерживал караван. Он вызывал каждого к себе в башню и допрашивал строго и подробно, откуда едет и зачем, пока Али-Меджид не сунул ему в руку серебряную монетку. Начальник сразу смягчился и приказал немедленно пропустить путников.

Рысью проскакали они по темным и кривым улицам города в караван-сарай.

Воин

Персидский рисунок XV в. Стокгольм

Раньше Кум был богатым и шумным городом. Но десять лет назад его захватили туркмены, разорили, и с тех пор Кум никак не мог оправиться. Почти весь город лежал в развалинах. Лишь на немногих улицах теплилась жизнь. На сожженном базаре торговало несколько лавчонок. Единственный караван-сарай пустовал. В те времена в Персии царили смуты и неурядицы.

Когда караван Али-Меджида отдыхал в Куме, весь город был встревожен слухами о походе главаря туркменской «Орды черного барана» Узун-Хассана. Никто не знал, куда обратит он свой меч, но в Куме уже чувствовалась общая тревога.

Одни говорили, что сыновья Узун-Хассана двинулись с большим войском на покорение Южной Персии, другие, оглядываясь, шептали, что в окрестностях Кума скрываются шайки разбойников.

Али-Меджид решил примкнуть к большому каравану. Так было все же безопаснее путешествовать.

Снова началось странствование по пескам и выжженным такырам. Маленькие серые птички, ящерицы и скорпионы были единственными обитателями этих унылых мест. Особенно много было скорпионов.

Однажды вечером Афанасий собирал верблюжий помет для костра. Отодвигая камень на дороге, он вдруг почувствовал укол в руку. Большой темный скорпион боком метнулся под камень. Рука начала быстро неметь и пухнуть, стала темно-красной, потом синеватой. С трудом добрался Афанасий до лагеря и опустился на кошму.

Юша трясущимися руками разрезал рукав, стянувший распухшую руку. Афанасий подозвал проводника. Хаджи-Якуб внимательно осмотрел ранку, поцокал сокрушенно языком и пошел к своим переметным сумам. Он вернулся с расписным ларцом, вынул оттуда щепотку порошка и насыпал его в ранку. Потом он заботливо укрыл Афанасия и что-то пошептал над ним. Спал Афанасий беспокойно, но к утру опухоль почти исчезла.

Караван пошел дальше. Пришли в город Кашан и, не задерживаясь там, отправились снова в путь.

В Кашане путники узнали, что шайки грабителей рыщут по окрестным дорогам.

Дорога шла теперь по равнинам, мимо выжженных и разгромленных деревень, вытоптанных и потравленных полей.

В деревнях не было жителей: одних убили, других угнали в неволю. Многие бежали в города – там было безопаснее.

Как-то раз караван остановился на ночлег у разоренной деревни. Кругом все было пусто и уныло. Дозорные расположились у развалин старой мечети, неподалеку от стана.

На этот раз очередь стоять ночную стражу выпала на долю Хаджи-Якуба, Афанасия и Юши. Никитин растянулся на кошме. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел на звезды.

– Хорошее небо у вас, Хаджи-Якуб! – промолвил он задумчиво. – Звезды большие, яркие, месяц светлый…

– Да, хорошо! – живо откликнулся Хаджи-Якуб. – Но в Ширазе еще лучше. Лучше нашего края, лучше Шираза, нет на земле! Про Шираз говорят, что похищает он сердце пришельца у его родной страны… Приходи в Шираз – сам увидишь.

Никитин помолчал.

– Отец, почему так много развалин в вашей стране? – снова задал он вопрос Хаджи-Якубу.

Тот не сразу ответил.

– Могуча была Персия – никто не смел посягнуть на нее, – заговорил он наконец. – По всему свету шла слава о величии и доблести богатырей персидских. Но исчезла наша былая сила, и терзают теперь беззащитную землю нашу чужеземцы, разоряют города, сжигают деревни и топчут поля, и нет конца бедам и несчастьям нашим.

Он замолчал.

Костер вдруг угас. Все постепенно затихло. Светила яркая луна.

Юша не раз бывал в дозоре, и всегда в эти ночи его охватывало щемящее чувство тревожного ожидания. Лежа на кошме, он внимательно смотрел вдаль, на освещенные лунным светом холмы, и крепко сжимал свою маленькую кривую саблю.

Привычные ко всему Афанасий и Хаджи-Якуб занимались своим делом. Никитин латал совсем износившуюся рубаху, а проводник перетирал узловатыми, старческими пальцами сухие травки, перемешивал их в тряпице.

Но они не забывали о дозоре и время от времени поднимали голову, вслушиваясь и всматриваясь в ночные поля.

Выли шакалы на развалинах, но к ним все в караване давно привыкли.

Уже луна взошла, и густая тень от стены накрыла дозорных.

Вдруг Никитин легко и бесшумно вскочил на ноги. Юша вздрогнул.

– Что такое, дяденька Афанасий?

– Нишкни![70] – строго шепнул ему по-русски Афанасий.

Хаджи-Якуб тревожно привстал.

– Ничего не слышу! – после долгого молчания наконец сказал он.

– Шакалы смолкли, – шепнул Никитин, показывая на развалины.

Тут только старик и Юша заметили, что вокруг стало особенно тихо. Надрывный вой шакалов смолк.

– Не брешут, – повторил Афанасий, – видимо, спугнул их кто-то. Юшка, лети в стан, буди хозяина! Только чтобы шороха не было! Держись тени, светлые места переползай. А мы с дедом гостей встретим!

Юша скользнул вдоль стены, обогнул мечеть, спустился в сухое ложе заброшенного арыка и, пригнувшись, стараясь не шуметь, побежал к стану.

Али-Меджид спал, раскинувшись в походном шатре. Юша наткнулся на него и тихо тронул за руку.

Самаркандец вскочил.

– Что случилось? – воскликнул он. – Почему ты здесь?

– Дяденька Афанасий послал, – зашептал Юша. – Думает, разбойники к стану крадутся. Слышишь, шакалы замолкли?

Самаркандец выбежал из шатра и разбудил своих спутников.

В это время от мечети донесся грохот. Афанасий пустил в ход свою пищаль. Тотчас же раздались крики, стрелы засвистели и застучали по камням.

Из стана бросились на помощь к дозорным. С ними побежал и Юша.

Никитин лежа отстреливался из пищали. Проводник, спрятавшись за камнем, стрелял из лука.

Разбойники не ожидали такого отпора. Некоторое время они стреляли, кричали для острастки и гарцевали на поляне. Потом раздался резкий свист. Сразу крики прекратились, и топот коней замолк вдалеке.

Утром Юша нашел в развалинах труп разбойника.

К великому южному морю

Настала осень, а караван все шел и шел. Начались дожди, и дорога превратилась в грязное месиво. Кони и верблюды пробирались с трудом. Пришлось опять сократить переходы.

Но вот солончаки сменились песчаной пустыней, перемежающейся с каменистыми лощинами и холмами, и на закате путники наконец увидели башни, минареты и купола мечетей Йезда.

Город этот мало отличался от других городов Персии – всё те же узкие и грязные улицы, всё те же слепые дома с внутренними двориками, мутные арыки, кучи нечистот, бродячие собаки, грызущиеся из-за падали.

Название этого города Афанасий Никитин слышал не раз еще на Руси. В Йезде вырабатывались ткани, которые персидские купцы продавали татарам, а татарские купцы перепродавали русским на ярмарках под Казанью. Жили здесь и ремесленники, вырабатывавшие металлические изделия.

Город выглядел странно. Вдоль улиц шли сады, но грунт в некоторых частях города находился гораздо ниже улицы, на дне глубоких канав. Там же текли арыки, и туда выходили двери жилищ. А вровень с улицей оказывались крыши домов и вершины фруктовых деревьев. На плоских крышах строились новые дома, и к ним над садами и дворами перекидывались мостики. Хаджи-Якуб объяснил, что дома и сады ушли вглубь потому, что песчаные бури из пустыни неустанно засыпают Йезд песком. Поднять сады на песок нельзя, так как вода не потечет вверх, а без воды они погибнут. Поэтому жители высыпают песок на улицу, и она растет, поднимаясь выше домов и деревьев.

В Йезде, как и в Куме, много было пришлого люда: крестьян, перебравшихся в город из ограбленных и разоренных селений, мелких торговцев и бродяг.

Днем они бродили по городу и толкались на базаре, перебиваясь случайными заработками, а по ночам ютились в развалинах.

В Йезде Али-Меджид и его спутники прожили более месяца, дожидаясь, пока соберется караван в Ормуз. Здесь с ними должен был расстаться Хаджи-Якуб. От Йезда до Ормуза дорога шла на юг, а старику надо было пробираться на запад, к Ширазу. Но самаркандец и Никитин не хотели расставаться с Хаджи-Якубом. Во время странствований по большим дорогам Персии он был незаменим.

Долго уговаривали старика. В конце концов Хаджи-Якуб согласился проводить караван до Ормуза.

Серые и черные скалы стиснули дорогу. Песчаные бури источили их поверхность и покрыли прихотливым узором пещерок, ячеек и жилок, тонких, как бумага. Скалы были похожи на губку или пчелиные соты. Иногда караван пробирался по узкой тропе над бездной. Коней вели на поводу. Одна скала так нависла над дорогой, что пришлось разгрузить всех вьючных коней и верблюдов, провести их осторожно по опасному месту, а вьюки перетащить на руках.

Потом все чаще стали попадаться финиковые пальмы. Для жителей этой страны финиковая пальма была незаменима. Они питались финиками и жили в шалашах, сделанных из стволов пальм, крытых пальмовыми листьями. Из фиников гнали вино. Даже коней, верблюдов и скотину кормили финиками.

В сентябре жители ждали ночи, когда на небе встанет голубая звезда. Они звали ее «Звездой прохладного ветра», потому что, когда она появлялась, жара немного спадала – наступало время уборки фиников.

Не только люди жили финиками. Когда плоды созревали, в пальмовых рощах собирались огромные стаи птиц. Куропатки и фазаны шныряли под деревьями. Даже шакалы приходили лакомиться финиками.

Но приезжий чувствовал себя в этой стране плохо. Ядовитые пауки, фаланги, тысяченожки, муравьи ползали в шалашах, где приходилось останавливаться на ночь, кусали спящих, попадали в еду. Вода в колодцах была теплая и солоноватая. В пальмовых рощах стояла духота.

Путники торопились на юг и наконец, поднявшись на перевал, с облегчением почувствовали свежее дыхание морского ветра.

Начался спуск по плодородной равнине. По сторонам тянулись сады лимонов, грецкого ореха, инжира и гранатов. Из-под копыт коней все время взлетали куропатки и фазаны.

Еще два перехода – и перед ними открылось темно-синее море, обрамленное рощами пальм. Как не похоже было оно на зеленые воды Каспия у берегов Баку! Юша не отрываясь смотрел вдаль.

Караван пошел быстрее и к полудню уже пробирался вдоль берегов по крупному песку, перемешанному с пестрыми раковинами, мимо глинистых откосов, поросших диким арбузом.

Карта пути Афанасия Никитина по Персии от Каспийского моря до Ормуза

К вечеру путники добрались до небольшого города Бендер-Аббаса. Великий караванный путь кончился. Оттуда через пролив они должны были попасть в Ормуз.

Когда люди и кони разместились на корабле, носильщики стали таскать бурдюки, заполняя ими каждое свободное место.

– Что они везут? – спросил Никитин Хаджи-Якуба.

– Воду, – ответил старик.

– Зачем? Разве в Ормузе нет воды?

– Ни плодов, ни воды нет в Ормузе.

– Зачем же поселились люди на таком гиблом острове?

– «Мир – кольцо, а Ормуз – жемчужина в нем!» – говорит старая пословица. Подожди, увидишь сам!

«Мир – кольцо, а Ормуз – жемчужина в нем»

Действительно, богатство, красота и бойкая торговля в Ормузе поразили Никитина, хотя немало больших городов повидал он во время своих странствований.

В Ормузе можно было купить арабского коня, жемчуг с Бахрейнских островов, имбирь и перец из Индии, шелка из Шемахи, клинки и кольчуги из Дамаска[71], цветную кожу из Персии, яшму из Кашгара[72].

Ормуз достиг такого расцвета не случайно. Недалеко от него находятся Бахрейнские острова. У берегов этих островов очень много раковин, содержащих драгоценный жемчуг. Со всех сторон съезжались сюда ловцы жемчужных раковин: персы, арабы, индусы. Они ныряли на дно моря, доставали раковины, а потом на берегу открывали их кривыми ножами и искали в них жемчуг. Остров Ормуз, расположенный вблизи того пункта, где кончалась караванная дорога, проходившая через Персию, был удобным местом, где можно было в некоторой безопасности отсортировать жемчуг.

Арабская и персидская монеты XV в.

Купцы из Персии, Аравии и Индии стали приезжать сюда, чтобы купить драгоценный жемчуг. Они привозили с собой свои товары. Персидские купцы продавали здесь шелка и виноградные вина, а покупали тут не только жемчуг, но и венецианскую посуду. Арабские купцы продавали дамасские стальные изделия, покупали у индусских купцов камни-самоцветы, дорогие краски и многое другое.

На бесплодном острове вырос город с прекрасными домами, во дворах которых были устроены бассейны. Жители буквально спасались в этих бассейнах, когда с материка начинал дуть горячий ветер – самум. Ормуз считался одним из самых жарких мест на всем побережье Персидского залива. И хотя Афанасий уже не раз переживал очень жаркие дни, он только здесь почувствовал, до чего может быть тягостна жара.

С утра уходили Никитин, Хаджи-Якуб и Юша из караван-сарая и весь день бродили по базарам и улицам. Впрочем, в Ормузе трудно было разобрать, где кончается базар. В этом городе, населенном купцами, торговали всюду. Торговля не умещалась на пяти людных базарах – она выплескивалась на близлежащие улицы, растекалась по всему городу. Под стенами жилых домов, в тени караван-сараев, в углублениях городских стен – всюду были лавки.

Но Никитин видел, что бесплодный Ормуз только перепродает чужие товары. Своих товаров там не было.

Никогда еще не видел Афанасий таких больших и богатых подворий. Караван-сарай был двухъярусный; в каждом ярусе – множество каморок, где жили купцы и находились склады товаров. Свет в такую каморку попадал через дверь, выходившую на внутренний двор, и через крошечное, забранное решеткой оконце, смотревшее на улицу.

Посредине двора находился колодец, а сбоку – громадные весы.

Караван-сарай украшали узорчатые башенки с резьбой по мрамору – голубятни.

– Видно, опять ошиблись мы с тобой, Юрий, – сказал как-то Афанасий, возвращаясь вечером в караван-сарай.

– В чем же ошиблись мы, дяденька Афанасий? – спросил его Юша.

– А вот в чем: товара здесь своего нет. Город, как и Дербент, чужим товаром богат. Только Ормуз побогаче Дербента, товара здесь больше. А спрашивал я купцов, откуда товар, – они либо на персидскую сторону показывают, либо за море, в сторону индийскую. Из Индии и ткань дорогая, и самоцветы, и перец идут. Там и родина их! Далеко забрались мы с тобой, Юрий, а чем кончится хождение наше, не ведаю… – И он глубоко задумался.

В то утро, когда уходил ширазский караван, Хаджи-Якуб торжественно простился с попутчиками. Он звал всех в гости в свой Шираз.

Перед расставанием он вынул расписной ларец, который Юша не раз видел у него.

– Возьми, – сказал он. – Я подъезжаю к дому, там у меня другой есть, а ты остаешься в чужой стране.

Старик открыл ларец. Внутри оказались два маленьких флакона с жидкостью, разные порошки, сушеная трава.

– Вот это, – сказал старик, показывая на один флакон, – от укуса змей. Надо выпить десять капель в чашке козьего молока, а четыре капли вмазать в ранку. В другом флаконе – кровь саламандры[73]. Это от ожогов. Синий порошок – от лихорадки. Посыпь щепотку его в плошку риса и заставь больного съесть. Только помни: в первые три дня новолуния он не действует. Желтый порошок останавливает кровь. А трава отгоняет тоску и усталость и спасает от укуса скорпиона. Ею вылечил я Афанасия. Теперь прощай! – закончил Хаджи-Якуб торопливо, так как караван уже вышел за городские ворота. – Приезжай к нам в Шираз! – крикнул он, хлестнул коня и скоро исчез в дорожной пыли.

После отъезда старика Никитин с Юшей стали бродить по городу вдвоем.

Однажды ночью Афанасий долго сидел у открытой двери каморки. Караван-сарай уже спал. Слышалось лишь, как у коновязей сонно переступали с ноги на ногу кони да ворковали голуби. Откуда-то издалека доносились заунывное пение и удары бубна.

Вынув из походного ларца тетрадь, Никитин перечитывал прежние записи. Житье в Дербенте и Баку, поездка по морю и по Персии были описаны кратко.

Ормуз был самым удивительным местом из тех, которые Никитин видел до сих пор. Он сделал о нем более подробную запись, чем о городах, которые видел до того. И не мог не пожаловаться на невероятную жару: «А в Гурмызе есть варное солнце. Человека сжет».

Но самое необычайное случилось в этот день.

Утром пошли они с Юшей к морю и, усевшись у самого берега в тени крепостной стены, долго смотрели, как на неуклюжие низкие корабли вкатывают бочонки с ртутью, тяжелые ящики киновари[74], тюки шелка, осторожно заводят по настилам арабских жеребцов.

Никитин знал, что эти корабли завтра уйдут в Индию.

Афанасий с Юшей так увлеклись, что не заметили, как прошло много времени. Солнце стояло уже высоко, когда они вдруг почувствовали, что волны лижут их ноги. Оба вскочили, пораженные и напуганные. На их глазах море стало заливать землю. Поспешно перебрались они наверх, на крепостную стену, и увидели прилив.

Через несколько часов море стало отступать.

Никогда еще не видел Афанасий прилив и отлив, никогда и не слышал о них. Он был одним из первых русских, попавших на берег океана. До него русские плавали по замкнутым морям – Балтийскому, Черному и Каспийскому, и негде было им увидеть прилив.

Правда, архангельские поморы были знакомы с приливами в Белом море, но рассказы о них, видно, не дошли из этих глухих мест в Тверь и другие города Средней Руси.

И теперь, тихой ночью, вспоминая виденное на берегу, Афанасий подробно записывал свои впечатления в тетрадь…

Последнее время Никитин редко видел самаркандца. Али-Меджид целые дни проводил в задних каморках ормузских лавок. Он был очень занят: продавал привезенные с севера бирюзу и шелка, покупал индийские пряности. Остановился он у своего брата – барышника. Ормуз вел большую торговлю конями. Индийские владыки и знатные вельможи очень нуждались в конях для походов, боев и торжественных выездов. В Индию всегда возили персидских и арабских коней.

Новые замыслы

С помощью Али-Меджида Никитин выгодно продал свою бирюзу. Даже после того как он уплатил самаркандцу взятый долг, у него осталась изрядная кучка золотых монет.

– Что теперь делать будешь? – весело спросил у него Али-Меджид. – Хочешь – купи перца, и поедем вместе назад. В Сари перец продашь втридорога, а если в Астрахань или в Кафу довезешь – в шесть раз больше получишь. С хорошими деньгами на родину вернешься.

И в самом деле, Никитин мог теперь подумать о возвращении в Тверь.

Если он привезет на север индийские товары, то выручит такие барыши, что сможет вернуть все долги и останется еще немало. Сбудутся его прежние мечты о жизни в Твери, о своем хозяйстве, о лавке, о почете и уважении.

Но теперь ему хотелось большего. Все чаще ходил он на морской берег и с завистью смотрел, как снаряжают суда для далекого плавания в Индию, на Цейлон-остров, в незнакомые края, что раскинулись по берегам теплого Индийского океана. Случай занес его, русского тверского купца, в эти дальние страны. Никогда еще не проникал сюда ни один из его земляков.

И с каждым днем все сильнее и сильнее заманчивые мечты одолевали его: что, если попытать счастья в индийской стороне? Казалось обидным возвращаться на далекую Родину с самого порога Индии.

Когда Али-Меджид вновь спросил его, как он думает распорядиться своим богатством, Афанасий взглянул ему прямо в глаза и тихо сказал:

– Хочу в Индию ехать. Что посоветуешь?

– Хорошо придумал, – сказал самаркандец. – Поезжай, посмотри далекие земли. Успеешь вернуться на Русь. Только помни: индийские мусульмане все время ведут войны с неверными и не терпят ни индуистов[75], ни язычников[76], ни христиан. Но ты за персиянина сойдешь: язык и обычаи персидские ты знаешь.

– А Юша? – спросил Никитин.

Али-Меджид засмеялся:

– Юша еще лучше тебя может прикинуться персиянином! Его Хаджи-Якуб всему обучил, пока мы через Персию ехали.

И в самом деле, дальняя дорога сильно изменила Юшу: он очень загорел, вытянулся, повзрослел, стал расторопным и подвижным. Парень ловко сидел в седле, умел навьючить коня, научился стрелять из лука.

Говорил он по-персидски свободно, знал множество мелких, но очень важных правил персидской жизни: что в доме неприлично сидеть без шапки, но обязательно надо снять обувь; что в гостях надо ждать, пока хозяин начнет есть, и следить, когда он кончит; что в Персии зовут человека, поворачивая ладонь к нему и помахивая пальцами – совсем так, как на Руси гонят прочь. И многое, многое другое.

Долго беседовал Никитин с Али-Меджидом. Самаркандец советовал ему, какие товары везти на продажу в Индию.

Однажды ночью Али-Меджид разбудил Никитина:

– Вставай, друг, вставай скорей! Счастье пришло.

– Что случилось? – спросил Афанасий.

– Вставай скорей! Говорю – счастье пришло. Богатый купец умер, а у него были кони из Арабистана.

– При чем же тут я? – все еще не понимал Никитин.

– После поймешь. Говорю – идем скорей!

Никитин не стал больше расспрашивать.

Он знал, что зря Али-Меджид не пришел бы к нему ночью.

Он быстро оделся и пошел с самаркандцем, а по дороге узнал от него, что, согласно обычаям Ормуза, часть имущества умершего купца переходит властям города. Начальник стражи взял свою долю, но он боялся, что правитель города отберет у него лучших коней. Вот он и решил тут же ночью продать двух коней умершего купца.

– Он дешево продаст, – закончил свой рассказ Али-Меджид, – утром у него их отнять могут. Одного коня брат берет, а другого ты себе возьми.

Они быстро добрались до караван-сарая, где умер аравийский купец. Их, видимо, ждали. По знаку Али-Меджида стражник повел их к коновязям, и при свете луны Никитин увидел такого арабского жеребца, о котором мечтал лишь во сне, – белого, сухого, ловкого и порывистого, с маленькой злой мордой и мягкими розовыми губами.

Молча стоял Афанасий перед жеребцом, пока Али-Меджид не тронул его за плечо:

– Берешь коня?

– Как же не взять? Конь-то какой! – восхищенно сказал Никитин.

Утром он весело объявил:

– Ну, Юша, собирайся в путь-дорогу! – и рассказал о своей ночной покупке.

Юша был счастлив. Ему уже надоело в Ормузе.

По совету Али-Меджида Никитин оделся персиянином и назвался Хаджи-Юсуфом из Хорасана. Юше дали имя Али.

Грузиться на корабль пришлось ночью: Афанасий боялся, что днем кто-нибудь узнает белого коня, которым все любовались в конюшне купца.

Еще днем Никитин побывал на корабле. Из Ормуза в Индию плавали на невысоких судах с одним парусом. В Индии железо было очень дорого, поэтому судно сбивали без гвоздей. Доски прикрепляли деревянными клиньями или перевязывали канатами. На судне кроме Никитина ехало еще пять персов-купцов со своими конями. Заблаговременно на корабль погрузили ячмень, но потом принесли полдюжины конских шкур с хвостами.

– Зачем в Индию шкуры конские везут? – спросил Афанасий у корабельщика Махмуда.

– Кто везет коня в Индию, тому индийские владыки дают скидку с пошлины на другие товары, что он привезет с собой.

– А зачем же шкуры везти? – ничего не понял Никитин.

– А если конь в море издохнет? – лукаво улыбнулся Махмуд. – Чтобы купцы не несли убытки, за издохшего коня, как за живого, они получают скидку с пошлины. Нужно только сдать властям его шкуру. Вот и придумали ормузские купцы скупать за бесценок в Персии шкуры павших лошадей и везти их в Индию.

Никитин только головой покачал – так удивили его купеческие хитрости.

Вечером Афанасий с Юшей провели жеребца по ормузским улицам. Али-Меджид помогал им. Подкупленная стража пропустила их через ворота. В темноте подошли они к берегу, по сходням свели жеребца на судно, где стоял уже десяток коней.

– Прощай, друг! Попадешь в Самарканд – дорогим гостем будешь… Юша, Афанасия слушайся, он у тебя вместо отца, – сказал Али-Меджид на прощание.

– Прощай, милый человек! – сказал Никитин. – Вовек твоего добра не забуду. Утешил и призрел[77] ты меня на чужбине.

– Ничем не смогу заплатить долга жизни! Счастливый путь!

Ветер надул парус. Корабль поплыл в Индию.

В Индии

Индийская ночь

Еще сквозь сон услышал Афанасий ржание. Где-то поблизости, заливаясь, ржал конь. Не сразу понял Никитин, где он, что с ним.

Вновь повторилось ржание. Афанасий вскочил, вышел из каморки и пересек пустой, залитый луной двор. У входа в конюшню, свернувшись клубком и накрывшись с головой белой тканью, спал конюх. Никитин перешагнул через него и вошел в темное теплое стойло. Скорее угадал он, чем увидел, голову белого жеребца и положил ему руку на шею. Жеребец вздрагивал мелкой дрожью. Афанасий начал легонько гладить его, приговаривая: «Васька, Васька!» Жеребца звали пышно – Вазир[78], но Никитин переделал его имя на простое родное – Васька.

«Дома подвалил бы жеребцу сена либо подсыпал овса, а здесь, в Индии, коней кормят по-чудному, – думал он, возвращаясь к себе. – Вот и приходится держать этого бездельника, – сожалел Никитин, снова перешагивая через безмятежно спавшего конюха. – Лентяй он и лежебока. Все его дело – приучить коня к диковинному индийскому корму. Приучит – выгоню», – решил он, выходя во двор.

Идти в дом, в духоту, не хотелось. Никитин знал, что долго не заснет.

Больше месяца жил Афанасий в Индии, а все не мог привыкнуть к сухому, жаркому индийскому климату – плохо и тревожно спал, часто просыпался, утром вставал измученный, неосвеженный. У него часто болела голова, звенело в ушах.

«Стар становлюсь!» – подумал он.

Юша легко привык к индийской жаре. Вот и сейчас он мирно спал в душной каморке индийского подворья. Никитин постоял, послушал. Васька, видимо, успокоился: в конюшне было тихо.

Ощупью в темноте он нашел тетрадь, перо, дорожную медную чернильницу, вышел во двор и сел у колодца.

Он любил записывать по ночам. Днем в караван-сараях вечно царили гомон и сутолока, а теперь, в тишине индийской ночи, ничто не мешало его мыслям.

Ярко светила луна.

Он прочел последнюю запись и начал писать о том, как поплыли из Ормуза, как наконец высадились в индийском городе Чауле.

Это был один из приморских городов западной части Индии – Декана. В то время в Индии было несколько больших царств и множество мелких княжеств. Большая часть Декана входила в состав Бахманидского царства. Бахманидские султаны-мусульмане имели сильное войско. Они постоянно воевали с соседними государствами Индии, стремясь расширить границы своих владений и мечом распространить свою веру. Города Бахманидского царства были богаты, султан и его приближенные жили в роскоши. Трудовой же народ был ужасающе беден.

В Чауле индусы с удивлением смотрели на Афанасия Никитина, который резко отличался от них цветом кожи. Толпы народа следовали за ним по пятам. Но никто не обижал его.

Купцам, приезжавшим в Индию, отводили место в особых домах-гостиницах – дхарма-сала, где путник получал постель. Афанасий нашел пристанище на одном из таких подворий. Он вскоре отыскал купцов, знающих персидский язык. От них Афанасий узнал, что столица Бахманидского царства, город Бидар, находится в глубине страны. При дворе султана много знатных и богатых людей. Любой из них мог дорого заплатить за хорошего арабского коня. Никитин решил продать своего коня в Бидаре и смело пошел в глубь Индии.

Карта пути Афанасия Никитина из Ормуза в Индию

Это был, пожалуй, самый интересный переход за все время его странствий.

Нигде не встречал Афанасий такой буйной растительности, таких непроходимых лесов, как на индийской земле. Прямые и стройные стволы бамбука стеной стояли по сторонам дороги. Рощи разнообразных пальм, часто с неведомыми и вкусными плодами, окружали селения. Словно корабельные канаты, висели над головой плети лиан. Лес зеленел и цвел круглый год.

После двухдневного перехода путники углубились в горы, растянувшиеся вдоль всей дороги и, подобно крепостной стене, защищавшие внутреннюю часть Индии. Дорога прошла через узкое и мрачное ущелье, которое местные жители называли «Ключом Бахманидского царства». Действительно, черные, удивительно блестящие стены ущелья увенчивались самой природой созданными башнями, на которых были надстроены уже людьми укрепления с бойницами.

По пути в Бидар Афанасий сделал остановку в большом городе Джуннаре. Он решил пожить в нем, чтобы отдохнуть от дороги и разузнать, чем торгуют здесь купцы.

По ночам Никитиным овладевали тревожные мысли. Не слишком ли далеко ушел он от родной стороны? А если погибнут они с Юшей в этой далекой Индии, никто и вести не подаст на родину, и ворон не занесет их костей на Русь… Еще не добирались сюда русские, за тридевять земель и за два моря… А он добрался и до Индии. Но Индия очень велика. Кажется, нет ей ни конца ни края. На базаре товаров много, товары дешевые, а все-таки не в Джуннаре родина товара индийского. И хотя он спрашивал, откуда самоцветы, где родится перец, но купцы указывали куда-то вдаль, в сердце Индии.

Тоска по родной стороне боролась в сердце Афанасия с мечтами об обогащении, с тягой в чужие, неведомые края…

Так просидел он долго и только перед рассветом ушел в душную каморку и забылся тяжелым, беспокойным сном.

Беда

Утро начиналось с кормления Васьки. На это время вялый и медлительный конюх Перу преображался. Он становился быстрым и ловким, властно покрикивал на Юшу. Спорыми и точными движениями готовил он корм: очищал от скорлупы полдюжины крутых яиц, мелко рубил их в деревянной плошке, прибавлял туда вареного риса, масла и какого-то пряного соуса. Потом старательно перемешивал все и, слепив из смеси шары величиной с кулак, направлялся к жеребцу. Юша нес за ним плошку с кормом.

Васька знал уже, что предстоит неприятность. Тревожно и недоверчиво косился он на Перу. Но конюх, быстро взметнув руку, схватывал его за храп[79] и заставлял открыть пасть. Когда он другой рукой вытягивал язык жеребца, Юша начинал запихивать в розовую пасть Васьки один за другим рисовые шары.

Афанасий знал, что так приучают здесь всех коней к необычному индийскому корму. Но всякий раз, когда он присутствовал при кормлении Васьки, ему становилось не по себе.

Днем Перу давал Ваське рисовые лепешки, а вечером моченый персидский горох.

Но жеребец плохо ел. Никитин сильно тревожился за него.

– Спал с тела жеребец. Не ест ничего, – говорил он конюху.

Но Перу успокаивал его:

– Твой жеребец умный. Других по шесть месяцев приучают, несколько человек во время кормления держат, а твой через месяц сам будет корм брать. Клянусь тебе в том отцом и матерью моими!

Однажды, когда кормление кончилось, Афанасий ушел на базар, чтобы купить баранину, рис и послушать новости. Без него в дом ввалилась дюжина стражников начальника военной стражи в Джуннаре Асат-хана. Тотчас же весь двор наполнился зеваками.

Старший стражник выступил вперед и торжественно объявил:

– Мой повелитель узнал и уверился, что здесь живет купец-христианин, нечестивец, осмелившийся появиться во владениях правоверного султана бахманидского под видом хорасанца! Асат-хан повелел, чтобы купец этот явился к нему, а в залог приказал отвести в его конюшню белого жеребца, привезенного неверным из-за моря. Да будет воля пославшего нас священна! Внимайте и повинуйтесь!

– Не отдам! – закричал Юша и бросился к конюшне.

Его отшвырнули в сторону. Двое держали Юшу, а он кричал и бился у них в руках.

Когда Ваську увели, Юша бросился на базар за Афанасием. Но пока он искал его, Никитин уже вернулся и узнал от конюха о несчастье. Молча выслушал Перу и долго стоял, пришибленный неожиданной бедой. Потом бросился в крепость.

К вечеру Афанасий вернулся. Юша кинулся к нему, но тот молча отстранил его рукой, вошел в каморку и опустил за собой занавес над входом.

Когда совсем стемнело, он позвал Юшу и сказал:

– Взял у меня хан жеребца! Проведал, что я русский. Побежал я к нему. Он молвит: «Зовешься ты Хаджи-Юсуф Хорасани, а какой ты хорасанец? Сам я хорасанец, уж не ошибусь! И жеребца, – молвит, – отдам да тысячу золотых впридачу, только стань в нашу веру. А не станешь в веру нашу, и жеребца возьму, и тысячу золотых с головы твоей возьму». Стал он меня о вере пытать, а я не поп, в тех делах не разумею. Он смеется: «Воистину ты не мусульманин!» Просил я его, молил. Дал он мне сроку четыре дня: если не стану в их веру, будет нам с тобой конец. Менять веру я не буду: родился в русской вере, в ней и помру! – решительно закончил он.

Наутро Асат-хан прислал за Никитиным стражника.

Афанасий вернулся днем.

– Опять пытал меня о вере, – сказал он. – Все смеется: что-де ты за веру христианскую стоишь, а сам ее толком не знаешь. «Стань в нашу веру, – молвит, – поставлю тебя когда-нибудь старшиной над купцами городскими». Да не на такого набрел!

На следующее утро Асат-хан вновь вызвал Афанасия и напомнил ему, что остались всего сутки до срока.

– Торопись, купец! – посмеиваясь, сказал он. – Нет мощи и силы крепче, чем я у Аллаха. Не захочешь добром – силой обратим в нашу веру. Только тогда уж не обижайся: все, что есть у тебя, отберу. А бежать и не думай. Стережем мы тебя хоть и незаметно, но крепко.

Великий вазир Малик-аль-Тиджар

Назначенный Асат-ханом день настал. Никитин и Юша молча стояли у ворот подворья и ждали своей судьбы. Поблизости, на базаре, толпилась кучка торговцев, оборванцев и нищих. Все они своим делом не занимались и пристально следили за каждым движением русских.

– Стерегут хорошо, проклятые! – сказал Никитин Юше. – Тут не скроешься!

Вдруг послышался отдаленный нарастающий гул. Вся толпа хлынула на другой конец базара. Купцы поспешно закрывали лавки; мимо подворья проскакала стража наместника. Голые смуглые детишки пронеслись быстрой стайкой. Все стремились в ту сторону, откуда доносился шум. Теперь уже можно было различить рокот, бряцание, звон и гудение труб, приветственные клики.

– Князь либо боярин важный приехал, – шепнул Никитин.

А шум все приближался.

Наконец русские разглядели в облаке пыли слона, одетого в пышную, украшенную шитьем и каменьями попону. Размахивая хоботом с обрывком цепи, он расчищал дорогу. За ним шли великаны-трубачи и глашатаи в красных, расшитых серебром халатах. Они трубили в длинные узкие трубы и кричали:

– Дорогу тени милосердного, дорогу убежищу мира, дорогу Малик-аль-Тиджару, дорогу покровителю страждущих, дорогу грозе неверных!

Проскакали воины и стражники в позолоченных шлемах, с блестящими щитами и длинными копьями. За ними шли слоны с окованными золотом клыками, с разукрашенными бирюзой и перламутром башенками на спинах, всадники и пешие трубачи и музыканты, певцы и плясуны с голубыми и белыми шарфами.

Шествие замыкал еще один глашатай. Он кричал:

– Правоверные и чужеземцы! Милосерднейший вазир Малик-аль-Тиджар хочет знать все плохое и все хорошее, что делается во владениях его повелителя, победоносного султана Мухаммеда Бахманидского. Несите свои жалобы к ногам Малик-аль-Тиджара и помните: никто не уйдет от него с темным лицом! Не бойтесь мести! Малик-аль-Тиджар защитит вас от притеснений. Слушайте и повинуйтесь, о мусульмане и чужестранцы!

Но жители Джуннара не торопились жаловаться Малик-аль-Тиджару на притеснения Асат-хана.

– Видно, знают, что Асат-хан со дна моря жалобщика достанет, – пробормотал Никитин.

Тем временем всё новые слоны, воины, трубачи и барабанщики проходили мимо ворот.

Наконец появился огромный слон, покрытый белой, с серебряными кистями попоной. На спине его покачивалась резная башенка, а в ней сидел старик в белой чалме, с крашеной рыжей бородой.

Это был сам Малик-аль-Тиджар, великий вазир, правивший всей страной по повелению султана.

«А что, если попытать счастья? Все равно хуже не будет», – вдруг пронеслось в голове Афанасия. Когда слон Малик-аль-Тиджара поравнялся с воротами, где стоял Никитин, он, оттолкнув стражника, бросился вперед и очутился у ног слона.

Вазир, заметив Никитина, сказал что-то погонщику. Тот остановил слона и вынул из-за пояса тоненькую дудочку. Ее тонкое, пронзительное пение сразу перекрыло грохот и бренчание, крики зевак, рев слона и звон бубенчиков.

Тотчас же все смолкло, все остановилось. Наступила такая тишина, что Афанасий слышал свое частое дыхание и размеренное сопение слона.

«Пришла, видно, погибель», – подумал он.

– Что тебе надо, чужестранец? – тихо спросил Малик-аль-Тиджар.

И тогда Никитин стал сбивчиво и торопливо рассказывать о своей обиде. Говорил он по-персидски, но от волнения примешивал в свою речь немало татарских слов, а иной раз вставлял и русские.

– Утешься, чужестранец! Если слова твои правдивы, ты получишь все, что по праву принадлежит тебе! – сказал Малик-аль-Тиджар.

Он махнул рукой погонщику слона. Снова запела дудка, и ей ответили все барабаны, трубы и литавры. Слоны и кони двинулись дальше. Никитин молча пошел к себе в каморку.

Утром Юша прибежал к Афанасию и сказал, что во дворе два стражника требуют его.

Никитин вынул из-за пазухи кошелек и отдал Юше.

– Уходи сейчас же со двора, – торопливо сказал он. – Броди по базару, где полюднее. Сюда не ворочайся. К ночи приходи к реке, там и жди. Коли не приду до утра – беги. Золота в пути не показывай: здесь и серебра хватит. Настигать будут – живым не давайся: запытают хуже смерти. Доберешься до Чаула – плыви за море: в Ормузе еще застанешь Али-Меджида, а он тебя на Русь доставит.

– Я с тобой, дяденька Афанасий! – заговорил дрожащим голосом Юша. – Куда я без тебя!

– Кто здесь старшой? – закричал Никитин сердито. – Пока я жив – слушайся! Молод ты своим умом жить – пропадешь и мне не поможешь. Да я вернусь, – добавил он мягко, – жди у реки.

В сопровождении стражников Никитин отправился в крепость.

У высокой ограды его остановили и обыскали. Затем кто-то бесшумно открыл маленькую дверцу, и Афанасий очутился в саду.

Мудрецы

Персидская миниатюра конца XVI в.

Толстый слуга повел его к легкой плетеной беседке, где сидел сам Малик-аль-Тиджар. Он был одет просто, лишь огромная жемчужина на груди да кинжал, украшенный драгоценными камнями, напоминали, что это всемогущий вазир.

Никитин упал на колени и поклонился ему в ноги.

Кивком головы вазир отослал слугу.

– Не бойся, чужестранец, – сказал он по-персидски. – Ты получишь назад жеребца своего. Никто тебя обижать не будет.

Афанасий поднялся с колен. Он не мог благодарить: горло его пересохло.

– Расскажи мне, куда ты путь держишь.

– Прослышал я, всемогущий повелитель, что осенью великий праздник будет в Шейх-ала-Уддине, – с трудом вымолвил Никитин. – Купцы говорят, там большой конский торг в те дни бывает. Думал лето здесь переждать и по осени туда жеребца вести. Только теперь страшусь здесь оставаться: Асат-хан меня не пожалует!

Вазир хлопнул в ладоши. Вскоре высокий воин со скуластым лицом вошел в беседку.

– До осени, Ахмед, останешься в Джуннаре, – сказал вазир. – С ним поедешь дальше.

А Юша в это время ходил по Джуннару. Всегда любил он бродить по шумным восточным базарам и в Джуннаре часто, отпросившись у Афанасия, на полдня убегал из дома.

Но теперь базар быстро наскучил ему. Ни крики и зазывания купцов, ни пляски уличных танцовщиц, ни бой барабанов – ничто не занимало его. Неоднократно порывался он вернуться домой, но всякий раз вспоминал запрет Афанасия.

Часто чудилось Юше, что кто-то следит за ним, и тогда он хватался за нож, спрятанный за широким поясом.

«Один-одинешенек!» – думал он тоскливо. Все вокруг теперь казалось чужим и враждебным.

Так бесцельно бродил он до темноты и в условленный час спустился к реке.

– Юша, где же ты? – раздался знакомый, родной голос.

Юноша бросился к Никитину.

– А Васька? – крикнул он.

– Дома твой Васька! – весело ответил Афанасий.

Индийские грозы

Солнце палило все сильнее и сильнее. На закате оно становилось багровым – совсем как на Руси в сильный мороз.

Едкая красная пыль носилась в воздухе и покрывала ограды, дома и пожухлую, сморщившуюся листву.

Скотина жалобно мычала в стойлах.

Васька совсем отказывался от еды. Он похудел, бока его втянулись, даже прекрасная шерсть его потеряла свой атласный глянец.

– Ничего! – утешал Никитина конюх. – Придут дожди, он в неделю отъестся.

Все с нетерпением ждали дождей, но небо по-прежнему было безоблачным.

Как-то вечером конюх показал Никитину на закат: солнце садилось в черной полосе.

– Жди дождя, – сказал он.

Прошло еще несколько томительных дней. Дожди все не начинались.

Однажды на закате страшный удар грома потряс небо и землю. Еще четыре раската последовало за ним.

– Ночью будет дождь, – сказал конюх.

Он поспешил застлать новыми пальмовыми листьями крышу конюшни.

В полночь разразилась гроза, да такая, какой никогда не видывали русские. Молнии словно гонялись друг за другом. В короткие промежутки между их блеском тьма казалась еще глубже, еще страшнее. Удары грома сливались в один сплошной грохот. Дождь лил сильными косыми струями.

Никитин и Юша остались в конюшне и всю ночь успокаивали жеребца.

К утру громовые раскаты утихли, но дождь лил по-прежнему. Потоки мутной воды неслись по двору, сливались в один ручей; на базаре образовалось целое озеро.

Когда Никитин с Юшей зашли к себе в каморку переодеться и отдохнуть, они увидели множество неожиданных гостей. На стенах суетились скорпионы, тысяченожки, пауки и ящерицы. Из сапога Юши выглядывала черная голова змеи. Маленькая мокрая белочка примостилась на окошке. Все это были беженцы, спасавшиеся от дождя.

Змею убили палкой, непрошеных гостей со стены смели, а белочку Юша подманил орехами и отогрел у себя за пазухой.

Но все время, пока шли дожди, приходилось остерегаться змей, тысяченожек, пауков, заползавших в каморку в поисках сухого места.

Целые дни неслись черные тучи. Грозы кончились, но ливень шумел почти все время. По улицам и затопленному базару бежали потоки. Все дороги и тропы стали непроходимыми.

Никитин целые дни проводил под навесом у входа в свою каморку.

К нему часто заходил Ахмед – тот самый воин, которому Малик-аль-Тиджар поручил оберегать русского купца. Ахмед дожидался в Джуннаре, пока наместник соберет подать. Он должен был отвезти ее султану в Вид ар. Как и Никитин, он томился от безделья и был рад случаю поговорить с бывалым чужеземцем.

Ахмед рассказывал Афанасию о делах индийских, о борьбе мусульман с индуистами.

В те времена в Северной и Центральной Индии правили мусульманские владыки, пришельцы из Персии и Средней Азии.

Такими завоевателями были и бахманидские султаны. Они объявили «священную войну с неверными», и под их зеленые знамена со всего мусульманского мира стекались жадные до наживы искатели приключений.

Каждый год снаряжали бахманидские султаны походы из Бидара на юг – в земли, принадлежавшие индуистским княжествам, их войска разрушали индуистские храмы, выжигали города и села.

От Ахмеда узнал Афанасий, что вазир Малик-аль-Тиджар мудр и опытен. Некогда пришел он из Персии в Индию как простой торговец, а теперь правит всей страной от имени юного бахманидского султана.

Вазир не хотел, чтобы во владениях султана обижали купцов, привозивших коней из-за моря. Он боялся, что о государстве пойдет дурная слава. Купцы будут избегать бахманидских городов и станут возить боевых коней к индуистским князьям, врагам султана.

Ахмед советовал Афанасию ехать в бахманидскую столицу Бидар за самоцветами. Туда свозят драгоценности, награбленные мусульманскими воинами у индусов.

Афанасий успешно учился индийскому языку, но чаще всего они с Ахмедом беседовали по-персидски. В то время большая часть купцов, воинов и придворных султана были уроженцами Персии и соседних стран.

Однажды Никитин при Ахмеде сказал Юше несколько слов по-татарски.

– Знаешь татарский? – взволнованно спросил Ахмед.

– Знаю, – спокойно ответил Афанасий. – А ты откуда знаешь татарский?

– Я татарин-ногаец из Астрахани.

Ни разу еще не видел Афанасий этого сильного и сурового воина таким взволнованным.

– Как же ты попал сюда?

– Двадцать лет прошло с того дня, как поплыл я за море, в Дербент. Поймали нас туркмены в море, одних убили, других в плен взяли. Меня продали в Ормуз и потом сюда. Теперь я раб султана.

– Был я на твоей родине… – задумчиво сказал Никитин.

И начал вспоминать, как плавал он вниз по Волге, как ночевал на высоком берегу. Про степи и пески астраханские, про кочевья татарские, про широкое море Каспийское – все рассказал он татарину.

Тот жадно слушал его. Когда Афанасий закончил, Ахмед долго молчал, глядя на косые струи дождя, на мокрую глину на дворе.

– Твои рассказы о земле астраханской для меня что горькая трава полынь, – сказал он. – Привольно я живу здесь, хотя и зовусь рабом султана. Если убегу и поймают меня, ждут меня такие пытки, что о смерти буду молить, как о милости. А все же придет час – убегу. Завидую тебе, ты вольный человек: захочешь – воротишься на родную землю.

Ахмед простился и пошел под дождем в крепость.

Никитин задумался над его словами.

В Индии все чаще нападала на него тоска по Руси. Обычно она приходила ночью, и Афанасий под шум дождя думал о родимой стороне – о березовых перелесках, весенних лугах, о Волге в разлив, о жатве и зимней пустынной дороге…

Он сказал Юше:

– Неказиста сторона астраханская – степь да песок, а вон как татарин закручинился, вспомнив про нее. Верно говорят: с родной сторонки и ворона мила, а на чужой сторонке и весна не красна. А уж какая земля краше нашей Руси! Вот управлюсь с конем – подамся в родную сторону!

Но Юша уже начал забывать родные края. Родители его рано умерли, с детства ходил он по чужим людям, изведал и горе и голод. Да и вырос он на чужбине. Теперь ему исполнилось шестнадцать лет, и он все чаще мечтал стать воином.

«Не все же дяденьки Афанасия хлеб есть», – думал он.

Юша слышал от Ахмеда, что султан охотно принимает к себе в войско чужестранцев. Из пришлых удальцов и сбиты его рати.

Но Юша боялся рассердить Афанасия и до поры до времени молчал. А тот совсем загрустил по далекой родной земле. Индия перестала ему нравиться. То жара была, душа дождя просила, а теперь день и ночь все дождь и дождь.

Прошло два месяца.

– Скоро конец дождю, – заявил однажды конюх.

И действительно, дней через пять-шесть Юша на рассвете вбежал в каморку Никитина.

– Дождь перестал! – закричал он радостно.

Никитин вышел во двор. На синем небе сияло солнце. Маленькие разорванные тучки убегали на северо-восток. Пели птицы, стрекотали кузнечики. Все казалось чисто вымытым и приветливым. Светло-зеленая листва тихо шелестела, когда дул легкий теплый ветер. От луж во дворе шел пар. Павлин охорашивался на краю крыши, распуская свой узорчатый хвост.

Казалось, Васька тоже переживал обновление. Он сам проглотил корм и потом залился таким звонким и веселым ржанием, что павлин испуганно свернул свой сверкающий хвост.

– Ну, пора, с Богом в путь! – весело сказал Никитин.

По индийским дорогам

Ахмед снарядил не виданный еще русскими караван. Он вез своему повелителю рис, ибо Джуннар издавна платил подать рисом. Сто пятьдесят повозок было в этом караване, в каждую запряжено по дюжине быков. Быки и повозки были собственностью бринжарасов – кочевого племени водителей караванов.

Со своими быками бринжарасы пересекали весь Индостан из конца в конец. Султаны доверяли им свои сокровища и поручали перевозить дань и боевые припасы. У бринжарасов нигде не было домов. Всю жизнь проводили они на больших дорогах Индии, странствуя в повозках вместе с женами и детьми, идолами и жрецами, кузнецами и брадобреями[80].

Караван тронулся. Так же как и по дороге в Джуннар, Афанасий с Юшей нередко ночевали в больших деревнях.

Если деревня оказывалась мусульманской, в ней можно было достать баранину, кур или голубей. В индуистской деревне приходилось довольствоваться рисом, лепешками, овощами и молоком, ибо индуисты считали грехом убивать для еды скот и птицу.

Бринжарасы на ночь располагались в поле. Они окружали свой стан повозками и внутри такой самодельной крепости разбивали рваные палатки.

Во время этого путешествия Никитин увидел нищету индийских крестьян. Ему приходилось останавливаться на ночлег в жалких хижинах из лозы, обмазанных навозом, с высокими остроконечными крышами из листьев и ветвей. Он пробовал еду индийского бедняка – сухую просяную лепешку или горсточку прогорклого риса. Видел Афанасий деревенских детей, кривоногих, голодных, с огромными животами, видел, как работают изможденные мужчины и женщины на рисовых полях – весь день по колено в теплой воде, под прямыми лучами беспощадного индийского солнца.

Афанасий записал в свою тетрадь: «А земля людна, а сельские люди голы вельми[81], а бояре сильны добре и пышны вельми».

Дорога проходила и по населенным областям, и по джунглям, а также по полям, где паслось множество фазанов. Днем их было трудно застать врасплох, но по ночам воины Ахмеда и Юша часто подкрадывались к деревьям, где ночевали фазаньи стаи, и стрелами сбивали птиц с ветвей. Кроме фазанов по лесам и полям летало немало и других ярких, разноцветных птиц, особенно крикливых попугаев. Близ храмов встречались полуручные царственные павлины, но они считались священными, и за охоту на них можно было жестоко поплатиться.

Повсюду шныряли обезьяны. Жители индуистских деревень считали их угодными богам и не смели прогонять. Обезьяны приходили стадами лакомиться на поля и в сады.

Как-то раз караван ночевал в заброшенной деревне. Почти все хижины были разрушены. Молодые бамбуковые деревца тянулись из щелей. Кругом простирались заброшенные поля.

– Почему никто не живет здесь? – спросил Никитин конюха.

– Пять лет назад ушли отсюда люди, – ответил конюх. – Вот на той горе поселились тигры-людоеды. Каждую ночь убивали они людей и скотину. После заката крестьяне боялись выходить из жилищ, но тигры настигали их и там. Они проламывали крышу, выбирали себе добычу и уносили в логовище. Устали крестьяне бороться с тиграми и переселились на новые места.

Однажды Никитин с Юшей, поужинав, отдыхали под деревом в индуистской деревне. Из соседней хижины вышла женщина. Она затопила очаг у входа и нагнулась к куче хвороста, чтобы подбросить в огонь дров. Вдруг она выпрямилась во весь рост и упала на землю. Через несколько минут она начала корчиться в судорогах. Лицо ее посинело, на губах показалась розовая пена.

Афанасий с Юшей расшвыряли кучу хвороста палками и увидели бурую очковую змею. Никитин саблей зарубил ее. Сбежались родные несчастной женщины, пришел и жрец – толстый косматый человек. Он был недоволен, что пришелец убил змею.

Юша открыл было ларец, чтобы дать укушенной лекарство.

– Женщина разгневала священную змею, и боги покарали ее! – закричал он. – Не вмешивайся в волю богов, нечестивец!

Наутро состоялись похороны.

Тело покойной облачили в лучшую одежду, на шею повесили единственную драгоценность – ниточку поддельной бирюзы. Затем ее положили на носилки, убрали зеленью и понесли к реке. Здесь уже был готов костер. Умершую положили на дрова, сняв с нее все одежды. Жрец пропел молитвы. Муж покойной три раза обошел костер, держа на плече кувшин с водой. Потом он разбил его над головой покойной и зажег костер.

Дров было мало – тело лишь обуглилось, когда костер погас. Тогда труп отнесли к берегу и столкнули в реку. Тотчас же спокойные воды реки забурлили у самого берега. Вынырнула безобразная голова с огромной пастью, за ней другая.

– Кто это?! – крикнул Юша.

– Это крокодилы, они поедают покойников, – ответили ему.

Афанасий невольно вздрогнул.

– Пойдем, – сказал он Юше.

Потрясенные этим зрелищем, они продолжали свой путь.

Бидар

Опять начались странствия по большим дорогам чужой страны. Шел третий год скитаний Афанасия Никитина и Юши. Много лесов, рек, пустынь и болот, гор и равнин отделяло их от родной земли. Все дальше и дальше углублялись они в индийскую землю, все дальше отходили от морского берега. Исчезли рисовые поля, болотистые лощины, поросшие бамбуком, островерхие хижины, прятавшиеся в густой зелени.

Теперь Никитин попал в сухой Декан. Каменистые лощины и голые откосы глинистых холмов цвета ржавчины придавали стране дикий и пустынный вид. Джунгли тоже были, но здесь росли не могучие, высокие деревья, как на побережье, а корявая, низкая поросль. Когда кончалось время проливных дождей, растительность высыхала, и листья с деревьев и кустарников облетали. Никитин с удивлением узнал, что леса оставались здесь голыми не в самое холодное время года, как на Руси, а в самое жаркое.

Дождей, ливших три месяца в году, не хватало. Чтобы сберечь влагу, которую с жадностью пила красная почва, крестьяне строили на реках бесчисленные плотины, превращая их в цепочки прудов, лежащих ступенями друг над другом. Из прудов на поля расходились каналы. Колодцев в деревнях было еще больше, чем прудов. Индусы ручными колесами поднимали колодезную воду и по желобам отводили ее к посевам пшеницы, бобов, кунжута[82].

Дома в селениях были кое-как сложены из дикого камня, земли и глины, с плоскими крышами.

Месяц шли Афанасий и Юша из Джуннара и пришли наконец в стольный город Вид ар.

Бахманидские султаны и их военачальники свозили в Бидар награбленное, здесь строили дивные дворцы и мечети.

В столице Никитин пошел с Ахмедом во дворец юного султана. Юше нездоровилось, и он остался на постоялом дворе. Вернувшись вечером, Афанасий рассказал Юше, как прекрасен дворец:

– Семеро ворот у султанова двора, в воротах сидят по сто сторожей да по сто писцов. Кто входит, они записывают, и кто выйдет, записывают, а гарипов не пускают.

– А гарип – кто это, дяденька Афанасий?

– Ну, чужеземец, пришлый человек.

– А как же ты прошел? – полюбопытствовал Юша.

– Ахмед про меня сказал, что я земляк ему, татарин ногайский. Да ты слушай! Дворец султанов чуден – всё в золоте, каждый камень и тот золотом расписан…

И Афанасий долго рассказывал о дворцовых строениях.

Юный султан жил во дворце, окруженный знатнейшими придворными. Его военачальники соревновались друг с другом в роскоши. Они носили одежды из дорогих тканей, а ножны их кинжалов были украшены алмазами и рубинами. Знатные воины больше всего гордились кровными арабскими скакунами, на которых выезжали в поход. За хорошего коня щедро платили золотом. Афанасий Никитин исподволь[83] разузнал о ценах и сумел дорого продать своего коня.

Часть вырученных денег он решил употребить на покупку драгоценных камней. Они стоили здесь во много раз дешевле, чем на Руси. Афанасий надеялся, что, вернувшись на родину, продаст драгоценные камни, покроет таким образом убытки от пропажи товара, отнятого татарами, и расплатится с долгами.

Осматривая город, Афанасий не забывал о делах. Он осторожно выведывал, где здесь торгуют самоцветами.

Ахмед рассказал ему, что драгоценных камней – алмазов[84], изумрудов[85], рубинов[86] – в Бидаре очень много. Места, где добывают их, недалеко, а главное – после каждого похода на неверных воины привозят награбленные камни-самоцветы.

– Почему же на базаре не видел я торговцев самоцветами? – удивленно спросил Афанасий.

– Вазир хитер и жаден. Чтобы самому подешевле скупить все драгоценные камни, он запретил торговцам покупать их у воинов и закрыл самоцветный ряд на базаре.

– Значит, совсем перестали продавать камни в Бидаре?

– Вазир запретил торговцам покупать самоцветы, – улыбнулся татарин, – но он не запретил брать их в обработку. Воин может дать камень, чтобы вставить его в перстень или браслет. А торговец возвращает воину перстень с поддельным камнем и еще много ему денег приплачивает.

Через несколько дней они отправились вдвоем к торговцу самоцветами, знакомому Ахмеда по имени Пир-Баба. Путь лежал через базар. Здесь было много такого, чего Никитину еще не случалось видеть: какие-то странные плоды и пряности, ручные обезьяны, попугаи, охотничьи леопарды, шкуры тигров, пантер и антилоп.

В конце базара расположился невольничий рынок. Здесь, в тесных и грязных клетушках, скучились пленники и пленницы, добытые во время набегов: африканские негры, черкешенки и татары.

Наконец они выбрались с базара и пошли по улочкам и кривым переулкам, по обе стороны которых высились глинобитные стены без окон. Посреди переулков тянулись рвы, наполненные грязной водой и отбросами.

Ахмед повел русского через мусульманское кладбище, где в густой зелени мелькали небольшие черные и белые сооружения, богатые надгробия и могилы бедняков – гладкие каменные столбы, увенчанные чалмой, вырезанной из камня.

Дальше опять начались жилые кварталы. Все выше и выше громоздились угрюмые стены. В переулках было сыро, пахло затхлой водой.

– Здесь, – сказал наконец Ахмед и, остановившись перед низенькой дверкой, стукнул в нее три раза.

В маленьком оконце над дверью показалась старческая голова. Ахмед заговорил со стариком на каком-то незнакомом наречии. Голова исчезла, и вскоре дверка отворилась.

Никитин и Ахмед переступили порог дома. Дверь за ними захлопнулась, и старик слуга повел их по темному проходу. Распахнулась следующая дверь, и они очутились в саду.

Ничто не напоминало здесь мрачных и зловонных переулков Бидара. Тонкие пальмы тянулись к небу. По стенам вились цветущие лозы. В середине сада, у беседки, бил фонтан.

– Мир с вами, гости мои! – сказал кто-то дрожащим от старости голосом.

В беседке, на мягкой подстилке у низенького столика, сидел хозяин – старик в желтой одежде. Перед ним на подносах были рассыпаны цветные камни.

– Боги иссушили ноги мои, и я не могу, как должно, приветствовать гостей, – сказал старик. – Но я рад вам. Мой дом да будет вашим домом!

Ахмед и Афанасий сели на низкие подушки. Началась беседа. По просьбе старика Никитин рассказал о себе.

– Когда я был молод, – сказал старик, – я, подобно тебе, странствовал по свету. А с тех пор как воля богов приковала меня к этому саду, я приглашаю к себе путников и расспрашиваю их о странах, которые довелось им посетить.

– А камни ты до сих пор не забыл? – спросил Ахмед.

– Теперь я только скромный камнерез. – И Пир-Баба указал на маленький столик для обточки камней.

Никитин понял, что столик этот предназначен для сыщиков вазира, если они захотят проверить, чем занимается старик.

Русский и татарин ушли от Пир-Бабы поздно вечером.

С тех пор Никитин часто ходил к старому индусу. Тот расспрашивал Афанасия о его родине и о тех землях, где побывал он во время своих странствований.

Старый индус и сам любил рассказывать об индийских городах, о странах, лежащих за дальними теплыми морями, за огромными горами и пустынями.

Сойдясь поближе с русским, индус совсем перестал чуждаться его, показал ему домочадцев и познакомил со своими друзьями.

Никитина радовало это. Он был общителен и легко сходился с людьми. В свою тетрадь он записывал все, что было любопытного в рассказах старого индуса.

Поближе познакомившись со многими индусами, Афанасий признался, что он не мусульманин. Индусы рассказывали ему о своих обычаях: что едят, как торгуют, как молятся и во что веруют.

Никитин стал записывать то, что узнал из бесед с индусами и увидел сам. Он расспрашивал, как живут в других местах Индии и в странах, до которых добираются индусские купцы.

И сведения, которые записывал Никитин со слов индусов об острове Цейлон[87] и далеких странах на восток от Индии, не были известны ни на Руси, ни в Западной Европе.

Внимательно и пытливо всматривался Афанасий в чужую жизнь – все занимало его, все казалось новым и любопытным.

В глубь страны

К городу Шивы

Кесной 1471 года старый камнерез сказал Никитину, что индусские торговцы собираются в город Парват – к святилищу индуистского бога Шивы. Афанасий решил поехать с ними, посмотреть на их богослужение и купить для Пир-Бабы и для себя цветных камней.

Он хотел взять с собой Юшу, но незадолго до отъезда тот упал и повредил себе ногу. Пришел врач и сказал, что ничего опасного нет, только придется лежать неподвижно недели три.

Никитин не мог ждать: празднество в святилище бога Шивы должно было начаться через полтора месяца, а до Парвата было около месяца ходу. Юшу перенесли в дом его приятеля, молодого мусульманина Селима. Никитин оставил денег на еду и присоединился к каравану индусских купцов.

Путь лежал на юг, к реке Кистне. Шли пешком. Дорога была веселая, разнообразная: то проскачет гордый мусульманский воин на откормленном, холеном коне, то покажутся громадные слоны, и все теснятся к краю дороги, чтобы не попасть под ноги серым великанам.

Встречались полуголые факиры с леопардовой шкурой на плечах и с огромной дубиной в руках, индийские отшельники – йоги, грязные и обросшие, которые спали на острых гвоздях, морили себя голодом или годами сидели неподвижно.

По дороге то и дело попадались маленькие храмы самых разных богов, процветавшие от подношений верующих. Вместе с ними процветала и толпа «святых» людей – жрецов, плясуний, йогов. Как вороны, слетались они в дни богомолья к большой дороге, ведущей в Парват, клянчили, умоляли, грозили, проклинали, плясали, продавали священную воду и землю.

Никитин умел, не задавая лишних вопросов и не возбуждая подозрений, выведать то, что ему хотелось, разузнать значение диковинного обычая или имя бога.

Чем ближе подходили путники к Парвату, тем гуще становилась толпа богомольцев, тем чаще попадались храмы и молельни, тем громче вопили жрецы и нищие.

Святилище Шри-Парвати находилось на южном берегу Кистны, многоводной и быстрой реки. Стесненная скалами, но глубокая, мчится она, крутясь водоворотами и кипя на стремнинах, по своему каменистому ложу. Не только крупные суда, но и лодки не могут плавать по Кистне. Однако в Парвате был устроен перевоз. Паломники, пришедшие поклониться Шиве, переправлялись здесь с помощью опытных гребцов в огромных круглых корзинах, сплетенных из лозы и обтянутых кожами.

По всему берегу горели погребальные костры. Многие верующие привозили трупы своих близких к святилищу Шивы и после погребального костра опускали в священные воды Кистны.

Святилище бога Шивы оказалось целым городом, окруженным высокой стеной. У главных ворот богомольцев остановили сборщики пошлин, поставленные султаном. Мусульманские властители всюду ревностно искореняли индуистские храмы, но они не хотели трогать святилище бога Шивы и храмы, лежавшие на пути к Парвату: слишком выгодно было собирать пошлины с неверных, желавших почтить великого Шиву.

Уплатив пошлину, Никитин вступил в святилище. Внутри оказалось несколько храмов. Путники остановились в шатре, разбитом возле стены, отдохнули и поздним вечером начали осмотр святилища Шивы.

Их повел жрец с факелом. Один за другим вставали из мрака страшные индийские боги – с тигровыми, птичьими, обезьяньими лицами, шести– и десятиглавые люди с дюжиной рук; свирепые, увешанные черепами богини, бешено пляшущие на человеческих костях…

Все дальше вел богомольцев жрец, и все страшнее были лики богов, все неистовее их пляска.

Глубокой ночью вернулись путники к себе в шатер. А по прошествии следующего дня началась «Ночь бога Шивы».

Афанасий провел эту ночь в главном храме. Здесь под сводами из черного мрамора стояло огромное изображение Шивы из черного камня. Длинный хвост Шивы опоясывал его дважды и ниспадал по ступенькам. Обезьяний лик бога был красного цвета, два изумруда сверкали в глазницах. Правую руку бог поднял высоко и распростер ее, как бы благословляя верующих, а в левой зажал позолоченное копье.

Верующие осыпали бога Шиву цветами.

Множество факелов, лампад и светильников освещало храм. У Никитина разболелась голова от грохота барабанов и рева дудок, от одуряющего запаха цветов.

Неделю шли празднества в Парвате. В эти дни сюда со всей Индии съезжались купцы.

Торговали цветами для подношения Шиве, украшениями, дешевыми перстнями и браслетами, тканями и посудой.

Пир-Баба дал Никитину письмо к своему приятелю, торговцу самоцветами в Парвате. Тот продал Афанасию немало самоцветов и свел с другими камнерезами, тайно торговавшими камнями. Скупая потихоньку драгоценные камни, Никитин прожил в Парвате почти месяц. Камни были здесь очень дешевы, и Афанасий мог рассчитывать на большую наживу, достаточную, чтобы рассчитаться с долгами и при первой возможности возвратиться на Русь не с пустыми руками.

Снова в Бидаре

Никитин подходил к воротам Бидара. Он с удовольствием думал о предстоящей встрече с Юшей, об отдыхе после утомительного месячного пути.

Но у ворот странников задержали: султан въезжал в свою столицу после удачной охоты.

С нетерпением ждал Никитин, когда закончится великолепное шествие. Он уже неоднократно видел выезды и рассеянно, без особого любопытства следил за пышной свитой султана.

Вдруг он вздрогнул. Мимо него шел молодой знаменосец, одетый в голубой халат и посеребренную кольчугу. За широкий зеленый пояс был заткнут кривой кинжал. Русая прядь выбивалась из-под черного шлема и играла на ветру.

– Юрий! – крикнул, не помня себя, Афанасий.

Юноша от неожиданности пошатнулся, знамя в руках его закачалось.

Но в это время послышался зычный окрик:

– На колени, собаки! Славьте мудрейшего из мудрых – султана Мухаммеда!

Никитин и все толпившиеся у ворот упали на колени. Мимо них медленно проехал на белоснежном жеребце вялый юноша в роскошной, шитой золотом одежде.

Сам не свой добрался Афанасий до постоялого двора. На обратном пути в Бидар он все время думал о том, что заберет Юшу и отправится на Русь. И вот теперь, когда ничто, казалось, не могло помешать осуществлению его заветной мечты, Юша расстроил всё.

Поздно вечером Юрий прибежал к Афанасию и бросился ему в ноги. Он рассказал о своем давнишнем желании поступить в войско султана, о том, как не решался признаться в этом Никитину, как стыдно ему было жить на его хлебах. Он покаялся Афанасию, что его давно уже привлекала воинская слава. Когда его товарищ Селим поступил в отряд телохранителей султана, он решил пойти вместе с ним. Теперь надо прослужить в войсках султана ровно год и один день. Своим жалованьем он думал помочь Афанасию.

– Службой я доволен, харчи хорошие, одежда справная, и почет велик, – закончил юноша. – Жалованье я получил за три месяца вперед и все сберег.

Молча выслушал Афанасий рассказ Юши.

– Ну, Юрий, – сказал он задумчиво, – согрешил ты немало. Что-то рано начал своим умом жить! Решил свою судьбу, со мной не советуясь, вот и закабалился на год целый. Уж если приглянулась тебе воинская доля, шел бы на Русь, в княжеское войско, оборонял бы родную землю от ворогов. Хотел я на Русь ехать. Из-за тебя год сидеть здесь придется. Ну, сделанного не воротишь! Только наперед без меня такие дела не решай. А через год мы с тобой на Русь подадимся. Опостылела мне чужая земля, сплю и во сне Волгу вижу.

Никитин все сильнее тосковал по родной стране. Юша редко приходил в гости. Не с кем было Никитину даже поговорить по-русски.

Зато к тетради своей он обращался теперь чаще. Она заменяла ему собеседника.

Через Персию лежал обратный путь на Русь. В свою тетрадь Афанасий записал подробный расчет пути из Индии в Ормуз: сколько городов, гаваней по дороге и как долго плыть от одной к другой.

Часто заходил он к Пир-Бабе, и старый камнерез, знавший от своих друзей все, что делалось в сопредельных землях, рассказывал Никитину о персидских делах.

Карта поездок Афанасия Никитина по Индии

Из Персии шли нерадостные вести. Там все сильнее разгорались смуты и неурядицы. Коварством и силой одолевал Узун-Хассан своих врагов и присваивал власть над их владениями.

Никитин с беспокойством думал, как ему теперь попасть на Русь.

Мрачные мысли мешали ему сидеть спокойно на одном месте, в опостылевшем Бидаре, и он собрался в новую поездку – на юг, в Райчуру, место крупной добычи алмазов. Никитин решил купить их там для Пир-Бабы и для себя.

Ехать нужно было, в общем, в том же направлении, что и в Парват. Пять месяцев пробыл в этой поездке Никитин, повидал Рай-чурускую унылую и выжженную равнину. В желто-красной глинистой земле копошились тысячи полуголых рабочих. Они добывали алмазы для султана, а вокруг стояла стража, следившая, чтобы рабочие не уносили тайком алмазы. Пойманного забивали палками насмерть.

Невдалеке от алмазных копей пестрели шатры скупщиков алмазов. Они съезжались в Райчуру со всей Индии. Скупщики давали начальникам стражи крупные взятки, и те не тревожили их. По ночам к купцам прокрадывались люди с приисков. Некоторые надрезали себе икры, бедра, прятали в раны алмазы и так проносили их мимо стражников.

Когда Никитин вернулся в Бидар, он не застал там Юшу.

Малик-аль-Тиджар затеял войну с Виджая-нагаром – индуистским государством, самым большим в Южной Индии в то время. Прежде чем начать поход, Малик-аль-Тиджар отправил к повелителю Виджаянагара посла.

Юша вместе с Селимом попал в число телохранителей, сопровождавших посла. Парень показал себя хорошим воином; ему даже выдали коня.

В Вид аре было шумно. Все собирались в поход на юг. Воины откармливали и холили коней, покупали и чинили оружие и латы. Торговцы всевозможными товарами, плясуны, лекари, укротители зверей – все готовились к отъезду вместе с войском, все укладывали вещи, покупали быков или коней, нанимали носильщиков.

В Индии за войском, идущим в поход, всегда, как шакалы за тигром, следовали толпы всякого люда, слетавшегося в расчете на поживу. Кто врачевал, кто увеселял и забавлял воинов, кто снабжал их пищей, напитками, оружием и латами, кто скупал награбленное добро и захваченных пленников. Казалось, весь город собрался в поход.

Пораздумав, Никитин тоже снарядился в дальнюю дорогу. Все говорили, что Виджая-нагар – сердце Декана. Оттуда привозили в Бидар лучшие самоцветы. Кроме того, шел уже восьмой месяц с того дня, как Юша поступил на службу к султану, и Никитин хотел быть вместе с ним в тот день, когда срок закончится. Он опасался, как бы юноша не закабалил себя еще на год.

Поход

Выехать из Бидара было мудрено. Как только глашатаи прошли по улицам и базарам города и объявили, что султан приказал снарядить войско свое в поход, сразу поднялись цены на быков, повозки, мулов и коней.

Выручил Ахмед. Татарину было поручено доставить под стены одноименной столицы Виджаянагара оружие. Он взял с собой Афанасия. В третий раз Никитин ехал из Бидара на юг, но впервые ему довелось странствовать на слоне.

На ночь вожаки развьючивали слонов и привязывали их к небольшим колышкам у шатров. Слоны легко могли выдернуть колья или порвать канаты. Но это были умные, ученые животные. Они спокойно простаивали всю ночь около шатров и ели свежую траву, охапками сложенную около них.

На рассвете вожаки вели слонов на водопой, а если ночевали у реки или пруда, долго купали и мыли их.

Когда освеженные и веселые слоны, трубя, подходили к стану, все уже бывало готово. По приказу вожаков слоны опускались на колени, чтобы удобнее было нагружать их вьюками с оружием, мешками с рисом, сушеными ягодами, бурдюками с водой.

Потом люди взбирались в башенки на их спинах, вожаки кричали и тыкали железными крюками в небольшие ранки на плечах слонов.

С коротким ревом слоны поднимались на ноги и, постояв немного, трогались в путь. Шли они гуськом, иногда останавливаясь, чтобы хоботом сорвать ветку или пальмовый лист.

Вся дорога была запружена повозками, носилками, всадниками и пешеходами. Все торопились на юг.

Ахмед с Никитиным ехали на головном слоне. Обычно им давали дорогу. Но не раз случались такие заторы, что вожаки до хрипоты кричали: «Дорогу слонам султана!» – а слоны долго наносили хоботами удары направо и налево, прежде чем удавалось пробиться сквозь гущу носилок и повозок.

Дорога шла через горы. Часто слонам приходилось шагать по узкой тропе над пропастью. Эти животные, неуклюжие и неповоротливые на вид, показали себя среди опасных круч ловкими и сообразительными. Они ступали осторожно, тщательно осматривая дорогу и выбирая удобные места, прежде чем опустить ногу.

Однажды утром, когда Ахмед и Никитин ехали по узкой горной тропе, проходящей по краю пропасти, они увидели в пропасти пять слонов. Трое лежали неподвижно, а двое еще шевелили хоботами.

Путники узнали, что четыре дня назад здесь проходил отряд на слонах. На крутом подъеме один из них оступился, попятился и, не удержавшись, упал в пропасть, увлекая за собой еще четырех слонов. Вместе с ними в пропасть скатились и сидевшие на них воины. Пятьдесят человек погибло, а тридцать было ранено. Слоны сломали себе ноги, и их бросили здесь издыхать.

– Почему же не прикончат их? – спросил Афанасий.

– Никто не смеет убить слона султана, – ответил Ахмед.

Перевалив через горы, отряд попал в только что завоеванный край. Деревни были выжжены, поля вытоптаны, многие колодцы оказались или засыпанными, или зараженными гниющими трупами. Нигде нельзя было добыть свежего мяса: все коровы, куры, козы давно были съедены воинами султана. Приходилось довольствоваться рисовыми лепешками.

Под стенами Виджаянагара

Столица Виджаянагара находилась на крутом южном берегу реки. Бахманидское войско расположилось на пологом северном берегу. Наконец путники добрались до стана Малик-аль-Тиджара.

На ровной, очищенной от камней площадке раскинулся бахманидский стан. Вокруг дорогого, расшитого золотом и серебром шатра Малик-аль-Тиджара были расположены шатры главных военачальников и приближенных могущественного вазира, дальше – палатки эмиров[88], длинные шатры для самых ценных коней, слонов, охотничьих леопардов и собак. По берегу были разбросаны палатки воинов, землянки купцов, носильщиков, погонщиков караванов и даже базары и склады.

Отряду Ахмеда отвели место у самого берега. Афанасий, отдохнув после дороги в своей палатке, решил отправиться на поиски Юши. Он узнал, что шатры телохранителей разбиты далеко от реки.

Наступил вечер. Всюду готовили ужин. Дым от сырых веток и кизяка застилал все вокруг.

Афанасий долго плутал вокруг бесчисленных шатров, натыкаясь на сонных верблюдов, на веревки, протянутые между палатками, на охапки сена, мешки с рисом и просом. Он хотел попросить кого-нибудь указать ему дорогу, но из шатров то и дело выбегали слуги, конюхи и подручные, ругали его, грозили палками и гнали прочь.

– Выслуживаются, собаки, перед хозяином! – проворчал Афанасий. – Воистину правы персы: не так приходится терпеть от сильных мира сего, как от обезьян их.

Наконец натолкнулся он на стражников. Те шли гуськом, били в барабаны и орали во все горло: «Берегись!»

Им надлежало оберегать стан от воров, но этими криками они прежде всего предупреждали о своем приближении самих воров.

Афанасий спросил стражников, где палатки телохранителей. Те посоветовали ему держать путь к «небесному свету» – очень высокому столбу, хорошо заметному из любого конца стана.

Никитин отправился туда. Пока он шел, совсем уже стемнело, и на верхушке столба зажегся светильник, сиявший, как звезда.

У столба были шум и толчея. К «небесному свету» приводили потерявших хозяина коней и быков, приносили найденные вещи. И всякий знал, что пропажу нужно искать именно здесь. Стражники приводили сюда пойманных воров на расправу. К «небесному свету» шли и те, кто, вроде Афанасия, заблудился в стане. Но он вскоре нашел палатку, где жили Юша с Селимом.

Юша был очень рад приезду Афанасия.

Они вышли из палатки и направились к берегу реки.

– Государево жалованье немалое, – рассказывал Юша, – но начальник наш жирный кус себе урывает[89]. Хочешь добыть хорошего корма для коня из султановых складов – неси дары, хотя корм тот даровой; хочешь оружие получше выбрать или не хочешь в дозор идти – за все неси подарки… А враг силен! – вдруг, после недолгого молчания, сказал Юша. – Трудно будет нам воевать!

– Через три месяца конец твоей службе, Юрий. Что думаешь делать?

– А ты, дяденька Афанасий?

– На Русь пойду.

– И я с тобой! Неужто здесь оставаться! – засмеялся Юша.

Долго беседовали они, сидя на берегу.

Юша проводил Афанасия до шатра Ахмеда и, попрощавшись, пошел к себе. Никитин долго смотрел вслед статному, высокому юноше.

В этот вечер он видел его в последний раз…

Через два дня в палатку Ахмеда прибежал друг Юши Селим, израненный, с выбитым стрелой глазом. Он рассказал Афанасию, что накануне ночью их отряд повели на приступ маленькой крепости. Когда они подступили к стенам, ворота неожиданно распахнулись и, гремя цепями, из крепости выбежали двадцать боевых слонов.

Внезапный натиск был так стремителен, что отряд султана дрогнул. Воины сгрудились в узком, сдавленном скалами ущелье, и слоны перебили почти всех. Спаслись только те, кто успел спешиться и вскарабкаться на скалы. Юша сражался у самых ворот крепости. Его, одного из первых, слон хоботом сорвал с коня и втоптал в землю.

Афанасий вышел из шатра. Ему хотелось остаться одному.

Он пошел к реке, туда, где несколько дней назад беседовал с Юшей при свете луны. Он хотел вспомнить его таким, каким видел в последний вечер, – высоким, загорелым, вспомнить его голос, улыбку.

Но внезапно под плеск реки он вспомнил дальние заволжские луга, костер на берегу и Юшу, несмелого худенького подростка, и его слова: «Одним бы глазком посмотреть на эти дива! Была бы моя воля – всю землю хоть пешком обошел бы, все бы чудеса повидал!»

– Вот и повидал чудеса, – невесело усмехнулся Никитин.

Под утро вернулся он в шатер и сказал Ахмеду, что идет на Русь.

– Нечего мне делать на чужбине. Опостылела мне она, и никого у меня здесь не осталось.

– А на Руси кто у тебя остался? – спросил Ахмед.

Никитин задумчиво посмотрел на татарина:

– На Руси у меня – Родина!

– Ступай, друг, – сказал татарин, – ты вольный человек. – И вдруг неожиданно, наклонившись к Никитину, прибавил сдавленным шепотом: – Догоню я тебя в Дабхале. Не меньше твоего стосковался по Родине!

Возвращение

На Родину

Страшные засухи посещают порой Декан. Они длятся иногда по пять-шесть лет. Пересыхают реки, иссякают колодцы, в прудах остается на дне лишь глинистая зловонная грязь. Хлеба выгорают в поле. В такие годы вымирают от голода целые деревни, и города, покинутые жителями, становятся добычей джунглей. На этот раз засуха совпала с войной.

Так почти месяц ехал Афанасий по безрадостной земле. По дороге нельзя было купить ничего съестного, и он довольствовался рисом, взятым у Ахмеда.

Он снова перевалил через прибрежные горы, но уже по другому ущелью. Наконец море заблестело перед ним, и он обрадовался ему, как старому другу.

В Дабхале, индийском порту на побережье Аравийского моря, Никитин пробыл неделю. Он рад был бы не останавливаться там вовсе, но пришлось ждать, когда отплывет корабль.

Наконец Никитин покинул Дабхал. Четыре года прошло с тех пор, как Афанасий ступил на индийскую землю. А теперь неудержимая сила тянула его на родину. Он считал недели и месяцы, прикидывал, когда же удастся добраться до Руси.

Но уже в самом начале путешествия расчеты Афанасия не оправдались. Бури и грозы не позволяли кораблю идти прямым путем вдоль берегов Индии и Персии. Они угнали его далеко на запад; целый месяц носился он по волнам Индийского океана, пока наконец не очутился в Красном море, у берегов Эфиопии.

Как хищные птицы, налетели на корабль прибрежные разбойники – чернокожие сильные воины с выкрашенными в красный цвет курчавыми волосами. Они были вооружены узкими мечами, длинными копьями и белыми с желтым узором щитами.

Пираты на лодках подплыли к кораблю, окружили его со всех сторон, и вождь, поднявшись на палубу, потребовал выкупа. Пришлось дать им перца, риса и хлеба. Разбойники уплыли, но на другое утро явились вновь. Пять дней не было ветра, пять дней корабль не мог отплыть от эфиопского берега, пять дней приезжали разбойники за данью.

Карта обратного пути Афанасия Никитина по Аравийскому морю от Дабхала до Ормуза

Наконец подул попутный ветер, и корабль вышел в море.

Скоро показались берега Аравии. Солнце палило нещадно. И палуба и ящики с товарами – все было горячим, все обжигало руки. С берега жаркий ветер приносил мелкий белый песок пустыни. Само море было теплым, как парное молоко, и не приносило прохлады. Даже ночью было жарко, и раскаленные предметы не успевали остыть.

По прихоти ветров корабль описал громадную петлю, обогнул все Аравийское море и добрую половину Индийского океана.

Наконец Никитин увидел знакомые стены и минареты Ормуза. Первым делом он отправился на базар, чтобы узнать новости. Еще в Индии слышал он, что назревает новая война. Узун-Хассан, туркменский хан, правитель северо-западных земель Персии, готовился к решающей схватке с главным врагом – турецким султаном Мехмедом II, завоевателем Константинополя.

Афанасий торопился пробраться на север, пока еще не началась война.

Но только через двадцать дней ему удалось присоединиться к каравану, который направлялся в Шираз.

Выйдя через Ширазские ворота, караван стал подниматься в гору; к полудню достигли перевала.

Никитин обернулся.

Далеко внизу синел Индийский океан. Там, в светлой дали, лежала Индия… Там скрывались дальние острова за теплыми водами… Там погиб Юша…

Афанасий вспомнил вдруг старого проводника Хаджи-Якуба. Ширазец так восхвалял свой родной город, его холмы, сады, реку… «Разыщу старика», – подумал он.

Но Шираз, о котором Никитин слышал столько чудес, разочаровал его. Это был обычный персидский город, каких он видел уже немало, правда, очень большой. Замечательно было только озеро, обширное и глубокое. Оно лежало в чаще среди гор, на расстоянии полдня пути от Шираза, и несказанно радовало глаз в этой безводной стране камня, песка и соли.

Отдохнув в грязном и душном караван-сарае, Афанасий принялся за поиски Хаджи-Якуба.

Вскоре поиски привели его к дому с невысокой каменной оградой. Маленькая дощатая дверка была закрыта. Никитин звякнул медным кольцом, вделанным в нее.

– Мир да будет с тобой! – ответил знакомый голос. – Заходи!

Афанасий толкнул дверку и очутился в чисто выметенном дворике. По стенам висели хурджумы, сбруя, пучки каких-то трав. Через двор были протянуты веревки, а на них сохли мотки желтых и красных ниток. Под навесом у стены жевал солому ослик.

В середине двора на огне стоял медный чан. Хаджи-Якуб вытягивал из него палкой только что окрашенные нитки.

Его обнаженные руки были испачканы желтой и красной краской. Увидев Никитина, он от неожиданности опустил палку. Моток упал в чан, обрызгав желтой краской кожаный передник старика.

– Афанасий! Мой дом да будет твоим! – радостно приветствовал его старик. – Где мальчик?

– Убили нашего Юшу, – глухо сказал Афанасий, опускаясь на каменную скамью.

Лицо Хаджи-Якуба омрачилось. Он подошел к Никитину, сел рядом с ним и молча выжидал, когда тот заговорит.

Афанасий рассказал старику о своих странствованиях.

Пришла жена Хаджи-Якуба, такая же, как и он, маленькая худенькая старушка. Старики накормили Афанасия каким-то особенным, пряным пловом, лепешками.

Семь дней прожил Никитин у ширазца, и все это время старик и его жена наперебой ухаживали за ним.

В бедном домике Хаджи-Якуба не было ковров и красивой посуды. На полу лежали кошмы, а в стенных нишах вместо дорогих украшений бережно хранились свитки стихов любимых поэтов хозяина.

Никитину нравилось здесь, и он редко уходил со двора. Ширазские улицы утомляли его, а у Хаджи-Якуба было так тихо и спокойно!

Через семь дней Никитин снова отправился в путь. Караван шел на север, в город Йезд.

Путешествовать по Персии в эти тревожные предвоенные дни стало опасно. Иногда удавалось сразу пройти большое расстояние. Но часто караван много дней проводил в городах, выжидая удобное время, чтобы отправиться дальше.

Никитин досадовал на эти задержки. Персию он пересекал второй раз, и сейчас в пути видел мало нового. К тому же он вообще утратил охоту видеть новые страны.

Усталость, гибель Юши и все нараставшая тоска по родине овладели им. Теперь он почти ничего не записывал в тетрадь, лишь перечислял города, где останавливался, и время, потраченное на переезды.

Карта обратного пути Афанасия Никитина по Персии от Ормуза до Трапезунда

Летом добрался Никитин до Северной Персии. Тут ему пришлось призадуматься над выбором пути. Возвращаться старым путем, через Баку и Волгу, стало невозможно. Путь, которым он ехал из Руси в Персию, был теперь закрыт. Татарский хан воевал в это время с московским великим князем Иваном III. Плыть из Каспийского моря вверх по Волге было рискованно: грозила опасность попасть в плен к татарам. Никитин выбрал другой путь: на Тебриз[90], а потом на берег Черного моря, в города Трапезунд[91] и Кафу.

Никитин отправился в Тебриз. Теперь дорога шла горами Северной Персии. Здесь было прохладнее, и поэтому стало легче ехать.

Наконец показался опоясывающий Тебриз земляной вал с башнями по углам и над воротами.

Тебриз – столица Узун-Хассана – был похож скорее на военный стан, чем на обычный город. На улицах и площадях виднелись шатры туркменов, коновязи, табуны верблюдов. Узун-Хассан готовился к походу на Турцию и раскинул свои шатры в окрестностях Тебриза. Никитин побывал в его ставке, провел там десять дней и за это время не раз имел случай видеть хана.

Узун-Хассан был высок и худощав. Его красное, обветренное лицо прорезали глубокие морщины. Годы сказались на его здоровье: он горбился, руки его дрожали. Но по-молодому был шумлив, всюду возил за собой песенников и плясунов, любил охоту и вино. Его воины, вооруженные луками, стрелами и маленькими мечами, не знали усталости. День проводили они на конях, ночью спали на голой земле.

Узун-Хассан выступил со своим войском в поход. Он двинулся на юго-запад, чтобы вторгнуться в турецкие владения. А Никитин направил свой путь через горы, к городу Трапезунду: переплыв Черное море, можно было попасть в Крым, а оттуда держать путь на Русь.

В октябре 1472 года Афанасий прибыл в Трапезунд. Одиннадцать лет назад турки захватили этот город у Византии[92], и теперь он был оплотом турецкого могущества на море.

В Трапезунде Никитина приняли за шпиона, посланного Узун-Хассаном. Ночью в подворье, где он остановился, нагрянула стража. Каморку обыскали. Все добро его унесли в крепость.

Утром Никитина позвали к турецкому паше[93]. Снова осмотрели его одежду, вьюки и сумы. Искали грамоты Узун-Хассана к его сторонникам. Ничего, конечно, не нашли и, продержав Афанасия шесть дней в крепости, отпустили. За эти дни много его добра перешло в руки паши и стражи. Особенно привлекали турок индийские драгоценные камни.

Через день генуэзский корабль увозил Никитина в Кафу.

«Королева великого моря»

В те годы Крым принадлежал татарским ханам, а по южному берегу его были раскинуты генуэзские селения[94] – Балаклава, Ялта, Гурзуф, Алушта, Кафа. Корабль, на который сел Никитин, только в ноябре попал к берегам Крыма. Ветры отнесли его сначала к Балаклаве. Плывя вдоль берега от одного селения до другого, корабль приплыл в Кафу.

Итальянские купцы из города Генуи основали Кафу на том месте, где теперь стоит город Феодосия. Когда в Крыму утвердились татары, генуэзцы стали платить им дань, и те не вмешивались во внутренние дела города.

Через Кафу генуэзцы вывозили зерно, кожу, меха, а ввозили сукно, оружие, посуду и другие итальянские товары. Московские, тверские и прочие русские купцы часто приезжали в Кафу. Никитин знал, что в Кафе он наверняка встретит русских, с которыми сможет вернуться на родину.

Монета завоевателя Византии – турецкого султана Мехмеда II

Генуэзцы называли этот город «Королевой великого моря».

Пройдя в городские ворота, Афанасий очутился на маленькой, мощенной плитами площади, посредине которой стоял человек, трубивший в рог и возвещавший жителям Кафы волю ее правителей. Далее высился дворец с узорчатой галереей.

Монета завоевателя Византии – турецкого султана Мехмеда II

Никитин пошел по улицам города, мимо высоких итальянских домов с красивыми балконами, мимо генуэзских, армянских и греческих часовен, мимо базаров, где торговали всякой снедью, вином и оружием.

Он искал пристанища, но владельцы заезжих домов боялись пускать к себе приезжего из турецкой земли без ведома правителя города. А Никитин не хотел попадаться властям на глаза.

Так бродил он весь день. Везде звучала итальянская, татарская, греческая и армянская речь. В лавках чинно торговали греческие и армянские купцы. Татары-грузчики катили на корабли бочки с вином, тащили мешки с зерном, вяленую рыбу.

Никитин знал, что главный свой товар – невольников – кафинцы не выставляют напоказ. На окраине города в глухих каменных сараях теснились пленники – добыча татарских набегов на русские земли, лежавшие близ Львова, Киева и Рязани. Кафа богатела на торговле рабами.

Но «Королева великого моря» доживала последние дни. С тех пор как турки захватили Константинополь и заперли выход из Черного моря, торговая жизнь Кафы стала замирать. Все приходило в упадок.

Никитин заметил, что башни Кафы дали трещины, в гавани стояло мало судов. В городе чувствовалась тревога, все ждали нападения турок и в каждом чужеземце видели шпиона.

Эту подозрительность кафинцев Афанасий испытал на себе. Уже солнце садилось, а он все еще бродил по улицам, усталый, измученный, сонный. Незаметно забрел он на окраину города. Вдоль улицы тянулись сады, окруженные невысокими глухими оградами.

Никитин завернул за угол и внезапно остановился. Из-за ограды доносилась заунывная песня. Кто-то пел приятным, мягким голосом.

Волнение охватило Никитина. Прислонясь к стене, он слушал.

Песня была русская. Впервые после смерти Юши слышал Афанасий русскую речь.

Как за речкою за Дунайкою

Злы татарове дуван дуванили[95].

Никитин бросился бежать к тому месту, откуда доносилась песня, и остановился, вслушиваясь в дорогие, родные слова.

Слезы катились по щекам Афанасия, он не смахивал их и все слушал, стараясь не проронить ни слова.

Вот повез тещу зять

Во дикую степь,

Во дикую степь,

К молодой жене.

Никитин не выдержал.

– Земляк! – крикнул он.

Певец сразу замолк.

Царапая руки и ломая ногти, Афанасий взобрался на ограду и глянул вниз.

Большая канава шла от ограды в глубь сада. Канаву копал человек в выцветшей синей рубахе и серых штанах. Голова его была не покрыта, а волосы перехвачены надо лбом ремешком.

– Земляк! – повторил Никитин и, спрыгнув вниз, побежал по винограднику.

– Кто ты? – с испугом тихо спросил человек в синей изношенной рубахе.

– Русский, земляк твой, – ответил поспешно Афанасий. – По слову русскому стосковался. Али не признал своего?

– Обличье не наше, – сказал русский.

Никитин был одет в персидский халат, а на ногах – сафьяновые красные сапоги.

– Из дальних земель я, – сказал он. – А ты кто?

– Аль не видишь? – с печалью ответил русский, показывая куда-то вниз.

И тут только Никитин заметил кольцо на щиколотке русского, толстую цепь, змеей извивавшуюся по канаве, и громадное каменное ядро на другом конце ее.

– Неужели полоняник?! – с ужасом воскликнул Никитин.

– Полоняник, – ответил тот.

Так встретил Афанасий первого земляка на пути к родной стране.

Никитин жадно расспрашивал его о Руси. Это был крестьянин с глухой окраины Рязанского княжества. Два года назад татарские наездники захватили его в лесу. Он знал лишь дела рязанские да мельком слышал о делах великого князя Ивана Васильевича. Рязанец стосковался по Родине. Сидя на краю канавы, он рассказывал о своей семье, жене, детях.

Когда стало темнеть, полоняник сказал Афанасию:

– Уходи, добрый человек! Скоро придет хозяин – не дай бог, застанет тебя да подумает, что ты увезти меня задумал. Будет мне лютая мука, да и тебя схватят. Уходи от беды! Прощай!

Эту ночь Никитин провел на улице, примостившись под стеной какого-то склада. На другой день набрел он на подворье, где останавливались русские. Там застал он смоленских купцов. Они кончили торговать и снаряжались в обратный путь. Афанасий решил ехать с ними.

Русь Литовская

Русские чаще всего возвращались на родину из Кафы через Перекоп[96], Молочные Воды, Конские Воды, Овечьи Воды, верховья реки Орель.

Но на этот раз смоленские купцы выбрали иной путь.

– В нынешнем году, – говорили они, – неурожай в Крыму, а в Орде усобицы. Уж наверняка будут наездничать в Диком поле[97]татары.

Решили податься к Днепру, на Украину, а оттуда в Смоленск.

Никитин снарядился в зимнюю дорогу: купил татарского коня, тулуп, теплую барашковую шапку.

В конце декабря купцы покинули Кафу.

Скоро началась крымская степь. Холодный ветер гудел над пустой равниной. В Перекопе стояла татарская застава. Купцы заплатили пошлину за выход из Крыма.

Карта пути Афанасия Никитина от Трапезунда до Пропойска

Все сильнее дул ветер, все унылее казалась степь на пороге зимы. Начались заморозки. Пошел снег. Сначала привычные татарские кони добывали траву из-под снега, но когда легли сугробы, они часто оставались без корма.

Караван вышел к Днепру. Река еще не стала. В белых, заснеженных берегах она казалась иссиня-черной. Пришлось ждать морозов.

Татары-проводники соорудили из приднепровского ивняка шалаши, обложили их кошмами. Питались только кониной и зайчатиной.

Никитин плохо переносил непогоду и мороз. Видно, за годы жизни в теплых краях отвык от холода. Часто его знобило, и он по целым дням лежал в шалаше, завернувшись в тулуп и надвинув на глаза шапку.

Наконец ударили морозы, и Днепр стал. Караван переправился через реку и пошел на север вдоль правого берега.

К Киеву добрались на Рождество, в самые морозы.

Киев – мать русских городов – входил в состав Великого княжества Литовского. На улицах то и дело попадались спесивые паны в кафтанах из дорогого заморского сукна и собольих шапках.

Город запустел от татарских набегов, княжеских усобиц и литовского разорения. Крепостные стены опоясывали пустыри. Кое-где на холмах виднелись одинокие церкви и монастыри.

В Киеве пришлось переждать самую лютую стужу. Лишь когда потеплело, караван двинулся на север, через Гомель к Смоленску.

Никитин впервые попал в Литовскую Русь. В убогих хатках нищие крестьяне ютились вместе с низкорослыми худыми коровенками, тощими овцами. В грязных городишках прозябала беднота. А над хибарками поднимались замки литовских вельмож.

Часто на дорогу вылетали на разгоряченных конях паны с арапниками[98] в руках, а за ними скакала с собачьими сворами челядь[99]. Шла веселая охота на матерого волка и лисицу. И долго после того, как охотники исчезали в снежной дымке, издалека доносились звуки рога и улюлюканье.

Прошли Гомель. Близилась распутица. Купцы торопились, чтобы дойти до родины по санному пути. Они гнали коней, сокращали остановки.

Но Никитин начал уставать. Все труднее становилось ему подниматься по утрам. Чаще клонило ко сну.

Когда караван прибыл в маленький городок Пропойск, Афанасий решил отстать от попутчиков.

«Отлежусь здесь, а потом и подамся на Русь», – думал он.

Никитин остановился в захудалом монастыре. Монахи, видя, что купец привез из дальних стран немало добра, поместили его в отдельной келье. Здесь было спокойно и тихо.

Наступила весна. Стояли серенькие теплые дни. Пришел Великий пост, и над монастырем уныло гудели колокола.

Никитину становилось хуже. Он быстро уставал, но в монастыре был свой устав, и все обитатели его – монахи, случайные путники, прохожие, оставшиеся на ночлег, – все задолго до света сходились в полутемную церковь к заутрене.

Здесь было сыро, пахло свечами, ладаном, мокрой овчиной и прелыми валенками.

Однажды, отстояв заутреню, Никитин пошел в трапезную. Но ему не хотелось ни постных щей, ни соленой рыбы, ни каши. Он вышел на крыльцо и сел на ступеньках, чтобы хоть немного погреться на солнце. Его знобило, поясница и голова болели.

Перед ним тянулся мокрый забор. Галки назойливо кричали на березах, и так же назойливо гудел колокол.

Афанасий почему-то вспомнил последний день в Индии: глубокое синее небо, тонкие пальмы, белую пыль на дороге, темнокожих женщин, продававших напудренные пылью янтарные дыни, крик разносчика воды и дальний шум прибоя…

Никитин зябко запахнулся в тулуп и ушел в свою келью.

Весна не принесла исцеления больному. Слабость нарастала с каждым днем. Афанасий Никитин умер, не дойдя до родной Твери.

Послесловие

Летом 1473 года из Литвы в Москву прибыли московские купцы. Они передали дьяку великого князя Ивана III, Василию Мамыреву, тетрадь, оставшуюся после смерти тверского купца Афанасия Никитина, который был в восточных странах и в Индии и умер, не дойдя до Смоленска.

Великий князь повелел вписать записки Никитина о хождении в 1466–1473 годах[100]за три моря в летопись за 1475 год.

За тридцать лет до путешествия Васко да Гама, открывшего морской путь из Европы в Индию, русский купец Афанасий Никитин побывал в этой стране и написал записки о своем путешествии, которые назвал «Хожение за три моря».

В этих записках немалое место занимают торговые справочные сведения, необходимые для купца, целью путешествия которого была торговля. Но потребность изучать землю как раз и родилась ради торговли. Конечно, не все купцы были путешественниками, но все первые путешественники обычно были купцами.

Таким путешественником был и тверской купец Афанасий Никитин. У него оказался острый взгляд «открывателя». Он отмечал все диковинное, чудное, отличающее далекие заморские страны от родной русской земли.

Никитину удалось увидеть многое такое, что обычно скрыто от глаз чужеземца. Люди заморских стран, с которыми он сталкивался, относились к нему с доверием и дружбой, не «крылись», как он пишет, от него.

Он с изумлением смотрел на великолепные дворцы индийских князей, но вместе с тем внимательно присматривался и к жизни простых людей, отмечая их нужды и горести. Многое повидал Афанасий Никитин за годы своих странствий.

«Хожение за три моря» невелико по объему, но является одним из замечательнейших произведений древней русской литературы.

Примечания

1

Ко́рфу (Кёркира) – остров в Ионическом море; территория Греции.

2

Брем Альфред Эдмунд (1829–1884) – немецкий зоолог, автор книги «Жизнь животных» (в 6 т.).

3

ПВО – противовоздушная оборона.

4

«Кукушка» – замаскированный на дереве снайпер. (Примеч. ред.)

5

Шемаха́ – в IX–XVI вв. столица Ширвана, феодального государства, которое располагалось на территории современного Азербайджана.

6

Бухара́ – город в Средней Азии (совр. Узбекистан).

7

По́шлина – денежный сбор.

8

Та́льник – невысокая ива, растущая в виде кустарника.

9

Осоко́рь – разновидность тополя.

10

По́йма – участок, заливаемый во время половодья.

11

Де́льта – устье реки, ее рукава-реки и земли между ними.

12

Ме́кка – город в Саудовской Аравии.

13

Подру́чный – помощник.

14

Ка́фа – ныне Феодосия, город в Крыму.

15

Царьгра́д – так русские называли Константинополь (теперь Стамбул, столица Турции).

16

Голь перека́тная – бедняк.

17

Втри́дорога – очень дорого.

18

Прибы́ток – выгода.

19

Дю́жий – сильный.

20

Самарка́нд – город в Средней Азии (совр. Узбекистан).

21

Пе́рсия – древнейшее государство в Юго-Западной Азии (с 1935 г. – Иран).

22

Душегу́бка – лодочка, выдолбленная из одного дерева.

23

Пища́ль – старинное огнестрельное оружие.

24

Рух́лядишка, рухлядь – старое имущество, пожитки, скарб.

25

Занеду́жить – заболеть.

26

Яр – крутой берег, обрыв.

27

Яз – застава, которой перегораживали волжские протоки, чтобы рыба, поднявшаяся вверх по реке, не могла спуститься вниз.

28

Дербе́нт – город на Каспийском море (совр. Дагестан).

29

Посадить в яму. – В Средние века на Руси человека, не отдавшего долг, сажали в яму.

30

Игу́мен – настоятель монастыря.

31

Струг – речное судно, гребное и парусное.

32

Ту́товое дерево (шелковица) – род деревьев семейства тутовых. Его листья – основной корм шелкопряда.

33

Подво́рье – постоялый двор (совр. гостиница).

34

Кре́чет – хищная птица семейства соколиных. Высоко ценилась как ловчая.

35

Молоча́й – травянистое растение с ядовитым белым соком.

36

Орму́з (или Хормо́з) – остров в Ормузском проливе, между Аравийским полуостровом и материковой частью Азии.

37

Арба́ – двухколесная телега.

38

Бурдю́к – кожаный мешок.

39

Ау́л – селение на Кавказе и в Средней Азии.

40

Шака́л – вид хищной собаки; питается падалью.

41

Полосатая гие́на – животное семейства млекопитающих, отряда хищных.

42

Нага́йка – короткая ременная плеть.

43

Са́кля – каменное или глинобитное жилище горцев.

44

Кошма́ – ковер или кусок войлока из овечьей или верблюжьей шерсти.

45

Кизя́к – сушеный навоз. В безлесных районах употребляется вместо дров.

46

Гяу́р – так мусульмане называли всех иноверцев, «неверных».

47

Ба́ять – говорить, рассказывать.

48

Во́рот – горизонтальный вал, на который наматывается трос с грузом.

49

Джейра́н – антилопа.

50

Огни́во – кусок камня или металла для высекания огня из кремня.

51

Креме́нь – твердый камень для высекания огня.

52

Тагано́к – железный обруч на ножках, служащий подставкой для котла, чугунка при приготовлении пищи на огне.

53

Ма́сленая – Масленица, Масленая неделя, весенний праздник дохристианского происхождения, предшествующий Великому посту.

54

За́ступ – железная лопата на деревянном черенке для земляных работ.

55

Бирюза́ – драгоценный непрозрачный голубой камень.

56

Тесьма́ – узкая полоса материи для обшивки чего-либо или украшения.

57

Дастарха́н – скатерть.

58

Мазендера́н – область на севере Персии, у южного побережья Каспийского моря.

59

Тру́т – фитиль.

60

3ипу́н – крестьянский кафтан из грубого толстого сукна.

61

Вьюки́ и перемётные сумы́ – большие мешки или сумки, перекидываемые через седло лошади или верблюда.

62

Новый год. – Имеется в виду Навруз, праздник весны и начала нового года у мусульман. Известен со II в. н. э. В Иране, республиках Средней Азии и Азербайджане отмечается в день весеннего равноденствия, 21 марта. Длится 13 дней.

63

Лита́вры – ударный музыкальный инструмент.

64

Ары́к – канал на поверхности земли.

65

Кайло́ – кирка, род молотка, употребляемого на земляных и горных работах.

66

Му́л – домашнее животное, помесь осла с лошадью.

67

Солонча́к – почва, содержащая соли.

68

Бархан – песчаный холм в степях и пустынях.

69

Минаре́т – башня около мечети, с которой призывают на молитву.

70

Нишкну́ть – замолчать.

71

Дамасские стальные изделия в Средние века были одними из лучших. Изготавливались в г. Дама́ске (совр. Сирия).

72

Кашга́р – город на северо-западе Китая.

73

Салама́ндра – ядовитая земноводная ящерица. Обитает на берегах водоемов.

74

Ки́новарь – минерал красного цвета, а также краска из него.

75

Индуи́ст – человек, исповедующий индуизм. В Индии в настоящее время живет около 95 % всех индуистов мира.

76

Язы́чник – поклоняющийся многим богам, идолопоклонник.

77

Призре́ть – дать приют и пропитание (устар.).

78

Вази́р – первый министр или главный советник султана в период правления в Индии династии Великих Моголов (1526–1858).

79

Xрап – нижняя и средняя часть переносья коня.

80

Брадобре́й – парикмахер.

81

Вельми́ – очень (устар.).

82

Кунжу́т – травянистое растение, из семян которого выжимают масло.

83

И́сподволь – постепенно, понемногу.

84

Алма́з – прозрачный драгоценный камень, самый твердый из минералов. Граненый алмаз называется бриллиантом.

85

Изумру́д – прозрачный драгоценный камень ярко-зеленого цвета.

86

Руби́н – драгоценный камень, цвета – от розового до густо-красного.

87

Остров Цейлон – теперь остров и государство Шри-Ланка.

88

Эми́р – здесь: князь, военачальник в одной из областей султаната.

89

Урвать жирный кус – взять себе большую часть чего-то.

90

Тебри́з – город на северо-западе Персии (совр. Иран).

91

Трапезу́нд (совр. Трабзон) – порт на берегу Черного моря (Турция).

92

Византи́я – Восточная Римская империя, возникла в IV в. н. э. Просуществовала до середины XV в., когда была завоевана турками.

93

Паша́ – титул высших военных и гражданских сановников в некоторых мусульманских странах до середины XX в.

94

Генуэ́зские селения. – В XIV в. могущественная торговая Генуэзская республика основала в Крыму эти колонии.

95

Дува́н дува́нили – делили добычу (тат.).

96

Переко́п – Перекопский перешеек, соединяет Крымский полуостров с материком.

97

Дикое поле – историческое название земель между рекой Доном, верхней Окой и левыми притоками Днепра и Десны.

98

Ара́пник – длинный ременный кнут для хлопанья на псовой охоте.

99

Че́лядь – слуга, работник, домочадец.

100

Афанасий Никитин не датировал свои записи, поэтому существуют различные точки зрения о времени его путешествия. Некоторые исследователи считают, что оно состоялось, возможно, в 1468–1471 гг. или в 1471–1475 гг.

Content

Константин Ильич Кунин
За три моря: путешествие Афанасия Никитина

Воспоминания о к. и. кунине

К Каспийскому морю

Вниз по Волге

Ночной бой

Первое море

В стране ширванского шаха

Дербент

К кайтахам…

Кайтахские пленники

Бакинская неволя

Побег

По Персии

Городок Чапакур

Встреча

По земле Мазендеранской

Караванный путь

К великому южному морю

«Мир – кольцо, а Ормуз – жемчужина в нем»

Новые замыслы

В Индии

Индийская ночь

Беда

Великий вазир Малик-аль-Тиджар

Индийские грозы

По индийским дорогам

Бидар

В глубь страны

К городу Шивы

Снова в Бидаре

Поход

Под стенами Виджаянагара

Возвращение

На Родину

«Королева великого моря»

Русь Литовская

Послесловие

Примечания