Сергей Зверев

И слух ласкает сабель звон

ГЛАВА 1

Конец сентября 1916 года во Франции выдался туманным. Природа словно хотела скрыть в пелене то, что уже более двух лет творилось на просторах Европы — войну, так резко изменившую жизнь целых народов. В Париже на Монмартре был поздний вечер. Затейливо изгибающиеся узкие изогнутые улочки были похожи на паутину, по которой сновали прохожие. Над кварталами царил огромный купол собора Святого сердца.

Монмартр — самое высокое место во французской столице и по праву считается одним из наиболее живописных мест Парижа. Расположен он на холме, где, по преданию, был обезглавлен святой Дени — первый епископ Парижа. Монмартр уже долгое время являлся притягательным центром для тех художников, для которых вести богемную жизнь означало прежде всего жить свободно, посвятить себя только искусству и отказаться от всех условностей внешнего мира. Улочки, старинные магазинчики, задымленные кафе — все дышало их искусством, их неторопливым образом жизни.

У подножия холма — один из центров ночной жизни города. От площади на запад уходит бульвар Клиши, выходящий на площадь Бланш, на которой стоит знаменитое кабаре «Мулен Руж». С холма открывается вид на город: cобор Парижской Богоматери, Опера, Лувр, Триумфальная арка, Эйфелева башня — весь город лежит как на ладони. Это место издавно привлекало к себе массу туристов. Война изменила многое — туристов больше не было. Однако, несмотря на позднее время, жизнь здесь била ключом. Учитывая то, что квартал вокруг площади Пигаль всегда считался пристанищем разврата, то не было недостатка и в дамах легкого поведения. По улицам катили фиакры, грузовики-камионы, шли пешеходы.

Двухэтажный домик — небольшой кафешантан под названием «Лев и Магдалена», как обычно, принимал посетителей. На сцене выступала томного вида певичка с неплохим голосом, исполнявшая традиционные для таких заведений композиции. Нежно играл аккордеон, скрипка навевала осеннее настроение. Публика в зале была разная, но среди посетителей, конечно, привлекал внимание не совсем обычный клиент — гвардии поручик Голицын, молодой офицер лейб-гвардии гусарского полка. Его форма с боевыми наградами и трехцветная повязка на рукаве, которую носили русские офицеры во Франции, внушала посетителям уважение: к этим союзникам французы относились особенно радушно, что и неудивительно: поручик прибыл во Францию в составе 3-й Особой пехотной бригады Русского экспедиционного корпуса.

Кампания 1914 года показала, что начавшаяся война, вопреки ожиданиям многих, будет носить затяжной характер и сопровождаться огромными потерями, а следовательно, потребуются живая сила и техника. Уже через полгода Россия испытывала острый дефицит в стрелковом вооружении и боеприпасах, а Франция, в свою очередь, — в пополнении армии людскими ресурсами. Когда Россия обратилась к союзнице с просьбой оказать помощь вооружением, особенно винтовками и боеприпасами, Франция выдвинула контрпредложение — отправить из России на Западный фронт несколько пехотных корпусов, которые на месте получат необходимое оружие. В итоге русское верховное командование приняло решение о формировании и отправке на фронт в помощь союзникам особых пехотных бригад.

Всего было сформировано четыре бригады, по два полка каждая, общей численностью в семьсот пятьдесят офицеров и сорок пять тысяч унтер-офицеров и солдат, прибывших во Францию. Первая и третья бригады остались воевать на французском фронте, в Шампани, а вторая и четвертая, согласно планам Антанты, были переправлены на Салоникский фронт, в Македонию.

Третья бригада численностью в девять с половиной тысяч человек, в составе которой прибыл поручик, состояла из наиболее храбрых солдат, в основном георгиевских кавалеров с прусского фронта и самых заслуженных офицеров. К этому времени поручику тоже не пришлось сидеть в тылу сложа руки. Голицын побывал на самых разных участках германского и австрийского фронтов, и надо сказать, не без пользы.

Третья бригада отправилась из Архангельска на восьми пароходах и прибыла в Сент-Назер и Нант без потерь восемнадцатого сентября 1916 года.

Юридически общее руководство корпусом осуществлял представитель русской армии во Франции, в оперативном отношении русские войска подчинялись командованию французской армии.

Во Франции с восторгом приняли русских «братьев». Устраивались пышные встречи, цветы устилали мостовые в тех городах, куда прибывали пароходы с востока.

Вот и сейчас, сидя за столиком, поручик ловил на себе приветливые взгляды и улыбки парижан. К нему несколько раз подходили, угощали шампанским, произнося речи о братстве, союзнических обязательствах и помощи.

Пребывание поручика в такой момент не на передовой, где находилась бригада, а в Париже, да еще и в кафе имело свое объяснение. Начальник бригады генерал-майор Марушевский отправил его как проверенного и надежного офицера с пакетом, предназначенным для французского генштаба. Какого свойства пакет, поручик, естественно, не знал. Здесь, в кафешантане, ему и была назначена полуконспиративная встреча. Почему встреча должна была состояться здесь, а не официально в генштабе, тоже было понятно: чтобы не «светиться» перед германской агентурой, которой французская столица была буквально нашпигована. Германцы достигли в этом деле весьма впечатляющих успехов.

Голицын оценил, что, несмотря на войну, на Монмартре царила вполне праздничная атмосфера. Со стороны «Мулен Руж» доносились звуки канкана, в толпе сновали мальчишки, сующие направо и налево разнообразную рекламу. Можно было хоть ненадолго расслабиться после долгого путешествия на пароходе и разнообразных организационных проблем, связанных с прибытием во Францию.

— Прошу вас, господин офицер, — закуску поручику принес сам хозяин. Лицо ресторатора выражало искреннюю приязнь и уважение. — Сегодняшний ваш ужин — угощение от нашего заведения. Мы очень рады видеть представителя союзников у себя.

— Благодарю вас.

— Нет, что вы, это мы должны благодарить вас, — с приветливым видом развел тот руками. — Заказывайте, отдыхайте, наслаждайтесь Парижем.

Хозяин удалился.

Голицын наслаждался прекрасным ужином, отличной атмосферой, царившей в заведении, и выпавшими минутами отдыха. Представитель французского генштаба должен был появиться минут через сорок.

Неожиданно с улицы донеслись крики, быстро перешедшие от одиночных к гулу. Люди из кафе высыпали наружу. Поддавшись общему порыву, поручик также вышел за двери. Все смотрели вверх. Голицын тоже поднял голову. В первые мгновения ничего особенного в ночном небе он не увидел, но вот в лунном свете, сквозь просветы туч показался странный сигарообразный корпус, тут же скрывшийся в тумане. Парижане в панике, с криками, разбегались кто куда. Поручик, испытывая недоумение, прищурился, еще не совсем понимая причины беспокойства. Но вот с темных небес со свистом полетело нечто черное. Через несколько секунд в соседнем квартале раздался взрыв. Затем — еще один, затем два подряд.

— Боши! Цеппелин! Бомбы! — закричал какой-то парижанин поручику, указывая на небо. Затем господин, потеряв шляпу, бросился бежать вниз по улице.

Движение на улицах замерло. Тысячи людей, кто на бегу, кто стоя, провожали глазами продолговатые силуэты цеппелинов, казалось, мирно плывущие среди осеннего неба, в облаках. Время от времени лучи прожекторов касались боков несущего смерть корабля, и тогда его корпус начинал светиться лунно-желтым светом. Город сотрясали разрывы бомб. Смерть и разрушение пришли в Париж. Отчаянно лаяли зенитки, пытаясь поразить шрапнелью неуязвимого врага. К грохоту канонады и вою сирен постепенно добавлялся звон церковных колоколов. В эту ночь один из самых больших городов на Земле превратился в поле битвы. Десятки тысяч мирных мужчин, женщин и детей до сих пор не подозревали, какую опасность может таить в себе парижское небо. Дирижабли заставили целый город сжаться от ужаса. На четверть часа война вошла в жизнь каждого парижанина.

Голицын, стоя на улице в некоторой растерянности от невиданного доселе зрелища, наблюдал, как лучи прожекторов прорезали облака; казалось, будто весь Париж был разбужен этой борьбой в необъятном пространстве. Со всех сторон свистела шрапнель, слышались взрывы.

В этот момент прямо над головой поручика послышался жуткий свист, очень быстро перешедший в грохот. На улицу брызнули большие и маленькие осколки стекла вместе с кирпичным крошевом. В дверях кафешантана показался хозяин заведения. Он, покачиваясь, вытирал рукавом окровавленное лицо. Голицын побежал навстречу.

— Туда, мсье… — пробормотал хозяин, тяжело дыша и еле ворочая языком. — Скорее… у меня подкашиваются ноги.

И правда, вслед за этим мужчина в изнеможении опустился на мостовую.

Вбежав внутрь, поручик увидел стоявшую за стойкой миловидную и элегантную девушку, замеченную им еще до взрыва. Она была в шоке: стояла неподвижно, замерев, словно манекен.

И было от чего — прямо над стойкой… висела неразорвавшаяся авиабомба, сброшенная с дирижабля. Пробив крышу перекрытия, она чудом удерживалась на перьях стабилизатора. С первого взгляда поручику стало ясно, что сейчас достаточно малейшего сотрясения, чтобы она свалилась и случилось непоправимое. Да и без какого-то ни было толчка она могла сама по себе упасть на пол.

Этого поручик никак не мог допустить. Быстро пододвинув столик, русский офицер влез на него и, подставив плечи, стал удерживать смертоносный предмет, словно атлант.

К счастью, основную тяжесть взяли на себя перекрытия, поэтому бомбу приходилось лишь придерживать.

— Не волнуйтесь, мадемуазель, — ободряюще усмехнулся офицер.

— Боже мой! — наконец очнулась от шока девушка. — Как же это, мсье?

Она заметалась по залу, лихорадочно соображая, что же предпринять. За спиной, в дверях захрустели осколки, и в разгромленное кафе вошел французский офицер.

— Элен! Ты жива? — бросился он к девушке.

— Как видишь — и только благодаря мсье… — вопросительно посмотрела она на спасителя.

— Поручик Голицын, — представился тот, находясь в таком странном и необычном положении.

— Так это вы?! — изумился француз, наконец заметив поручика. — Я представитель генштаба капитан Дидье Гамелен.

— К сожалению, не могу отдать вам честь, — нашел в себе силы пошутить Голицын. — Прошу меня извинить, что не могу вручить пакет лично в руки. Не соблаговолите ли взять его из моей планшетки? — с присущей ему куртуазностью закончил Голицын своеобразное приветствие.

— Я поражен, мсье, — пробормотал французский офицер, глядя на поручика снизу вверх. — Я поражен вашим мужеством.

Представитель генштаба смотрелся по виду эдаким добрым буржуа, лишь по недоразумению облаченным в офицерскую форму.

— Ничего, бывает, — сострил поручик, подставляя правое плечо под немецкий «подарок».

— Так, секундочку, — капитан бросился к телефону и вызвал саперов. — Немедленно! — кричал он в трубку. — Промедление смерти подобно.

Пока ехала подмога, капитан и Элен наперебой предлагали поручику помощь — то в виде рюмочки коньяку, то в виде разговора, чтобы снять напряжение.

— Смешных историй мне попрошу не рассказывать, — предупредил Голицын — Небезопасно.

Наконец прибывшая саперная команда осторожно сняла неразорвавшуюся бомбу. Медики и дочь оказали хозяину первую помощь.

— Незначительная контузия, — сообщил врач, — никаких причин для волнений.

— Кстати, это место я выбрал неслучайно для нашей встречи, — сообщил Гамелен поручику после того, как саперы и медики отбыли спасать других. — Ведь «Лев и Магдалена» принадлежит моему дяде Жаку Готуа, а Элен, соответственно, — моя племянница.

— Точно так, мсье, — устало, но приветливо улыбнулся хозяин. Взбодрив себя стаканчиком коньяку и залепив пластырем порезы, он уже более-менее пришел в себя. — Да, убытков мне принесли боши немало. Но ничего, главное, что все обошлось.

Далее поручику пришлось выслушать множество благодарностей от хозяина и его дочери. И если к словам первого он отнесся спокойно, то ко второй — иначе. Девушка уселась с ними за стол, и в ее присутствии он испытывал волнение.

— Я прошу меня извинить, но сами видите, — обвел хозяин рукой заведение, указывая на царившую вокруг разруху. — Буду заниматься ликвидацией последствий бомбежки.

Вместе с работниками ресторатор принялся за уборку.

— Я ваш должник, — Гамелен был искренне тронут.

— Ну что вы, — отозвался Голицын. — Так поступил бы любой русский офицер на моем месте.

— Мсье, я восхищен русскими офицерами! — пылко произнес капитан. — Не хотите ли отужинать со мной в одном очень хорошем месте? Тем более что, как видите, это заведение вынуждено будет закрыться на некоторое время на ремонт.

— Да я даже не знаю… — замялся Голицын.

— Надеюсь, кузина составит нам компанию? — хитро улыбнулся Дидье Элен.

— Ну, конечно… — кивнула девушка.

— Я согласен. — В удовольствии пообщаться с Элен поручик не мог себе отказать.

ГЛАВА 2

— Рассказывайте же подробнее, капитан, — нетерпеливо произнес генерал Хельмут Мольтке, глядя на человека, стоявшего перед ним. — Присаживайтесь.

— Благодарю вас, господин генерал, — офицер с воспаленными от бессонницы красными глазами уселся напротив.

Ранним утром после большого налета все германские цеппелины только что вернулись на базу в окрестностях Кельна. Бомбили не только Париж, но и Лондон: результаты превзошли все ожидания. Капитан Питер Штрассер, командовавший всеми германскими дирижаблями, едва успев переодеться, явился на доклад к начальнику немецкого генштаба. У Штрассера были все основания гордиться результатами работы своего дивизиона.

— Так вы говорите, все прошло успешно?

— Более чем, господин генерал. Французы и англичане деморализованы, потерь никаких. Пойдем по порядку: атаку на Париж осуществили шесть наших цеппелинов. Нападение стало полной неожиданностью для французов, тревогу они подняли лишь за несколько минут до падения первой бомбы. Результаты бомбардировки были великолепными: на Париж и окрестности обрушилось две с половиной тысячи килограммов бомб, повреждено значительное количество строений в центре города, — сообщил капитан.

Питер Штрассер был личностью известной. Еще в возрасте пятнадцати лет он поступил на службу в германский военный флот, служил на кораблях. Затем поступил на обучение в Морскую академию, стал заметным специалистом морской артиллерии. Впоследствии перевелся из артиллерии в морскую авиацию, где дважды выигрывал стрельбы на приз кайзера Вильгельма. Войну встретил в должности командира дивизиона воздушных кораблей морского флота Германии. Офицер пропагандировал воздухоплавание в высшем командовании ВМФ и смог убедить адмирала фон Тирпица, давшего ему за энергию и одержимость прозвище «сумасшедший лейтенант», в перспективности дирижаблей и их необходимости для флота. В начале войны флот использовал дирижабли для морской разведки, патрулирования Северного и Балтийского морей и для установки минных заграждений. Штрассер же доказывал начальству, что дирижабли как нельзя лучше подходят для полетов в сложных метеоусловиях, для ночной бомбардировки удаленных объектов. Штрассер убедил компанию Цеппелина произвести к середине 1915 года 28 дирижаблей, способных долететь до Британских островов.

«Когда, наконец, армия поймет, что дирижабли не предназначены для ведения разведки и рекогносцировки?» — возмущался Штрассер. Он не стеснялся высказывать свое возмущение и высокому военному начальству, ратовавшему за отказ от использования цеппелинов в военных целях. «Разведка над линией фронта и в тылу — дело самолетов, маленьких, легких, быстроходных. Они мало уязвимы от огня с земли. Стихия дирижаблей — полеты ночью, в плохую погоду и обязательно на большой высоте. Их задача — подкрасться незаметно и обрушить на голову врага груз фугасных и зажигательных бомб».

Штрассер был уверен, что именно он, как древний галл, принесет войну на берега надменной Англии и заставит противника капитулировать в своем собственном логове.

«Сегодня мы владеем цеппелинами, являющимися самым современным оружием, и похоже, наши потенциальные противники понимают это, поэтому наша задача — постоянно и с большой энергией работать над его совершенствованием. Сверх того, мы должны в срочном порядке разработать стратегию и тактику применения воздушных кораблей, которые должны своей мощью в самом начале войны сломить физическое и моральное сопротивление любого противника», — писал он в своих рапортах «наверх».

Нельзя сказать, что командование военно-морского флота Германии единодушно поддержало порыв «сумасшедшего лейтенанта». Многие адмиралы старой закалки, ревниво относившиеся к успехам новых видов оружия вроде подводных лодок и дирижаблей и слепо верившие в то, что «дредноут» по-прежнему является «царем зверей» среди прочей водоплавающей мелюзги, довольно резко критиковали план Штрассера. Их главными аргументами против рейдов в Англию выступали малая бомбовая нагрузка цеппелинов и их высокая уязвимость от зенитного огня.

Но Штрассера не так-то просто было сбить с пути, который он считал единственно правильным в сложившейся ситуации.

«Да, один залп линкора весит в несколько раз больше, чем бомбовая нагрузка самого большого дирижабля, — соглашался он. — Но линкоры флота заперты англичанами в гаванях и в принципе не могут обстреливать британское побережье. Очевидно, что любой броненосец, прорвавшийся в устье Темзы, способен „переколотить очень много посуды“ на „военной кухне“ англичан. Только вот добраться туда ему не позволит ни британский флот, ни батареи береговой обороны. А цеппелин под покровом ночи незаметно проскользнет над Северным морем и нанесет спящему Джону Булю удар прямо в спину».

Во время войны Штрассер лично участвовал в рейдах дирижаблей. Прошло всего три года, и под его началом дивизион превратился из команды авантюристов с одним маленьким цеппелином в элитную боевую часть, название которой произносили с одинаковым уважением и немцы, и их противники в Первой мировой войне.

— Теперь по Англии. Здесь я уже могу говорить, как участник, — приосанился капитан. — Дирижабли, после рандеву над Северным морем, взяли курс на Лондон. В бой шла внушительная воздушная армада — пять цеппелинов, длиной сто шестьдесят метров каждый, несшая вместе более четырехсот сорока зажигательных и фугасных бомб.

— Как встретили? — поинтересовался начальник генштаба.

— Нас никто не ждал, и поэтому Лондон сиял огнями, как рождественская елка. Ни один луч прожектора не поднялся нам навстречу, ни один выстрел не прозвучал до тех пор, пока мы не начали сбрасывать бомбы, — довольно говорил капитан. — Искусно уклоняясь от зенитного огня и лучей прожекторов, мы около пятнадцати минут кружили над городом. Мы сбросили свой смертоносный груз на различные цели, в том числе на доки и заводы в северной части города, не говоря уже о том, что и над центром города поработали неплохо. Были вызваны значительные разрушения и пожары. Так закончился первый массовый налет дивизиона воздушных кораблей на Лондон.

Внешне капитан Штрассер меньше всего походил на матерого воздушного волка. Небольшого роста, с широко посаженными глазами и смешной козлиной бородкой, он скорее напоминал мелкого железнодорожного клерка. И только люди, хорошо знакомые с ним, понимали, насколько обманчива эта добродушная внешность. Капитан был знающим и жестким командиром. Начиная какое-нибудь дело, он отдавался ему с энтузиазмом, переходящим в одержимость. Штрассер не мог работать вполсилы и требовал того же от подчиненных. Кроме того, командир дивизиона не терпел малейших проявлений недисциплинированности или беспечности, что, учитывая в прямом смысле взрывоопасный характер его новой службы, было несомненным плюсом.

— Мы готовы к тому, чтобы превратить Лондон в руины, — уверенно заявил Штрассер.

— А что англичане?

— Система ПВО в очередной раз дала осечку. Из пяти самолетов, поднятых по тревоге, два разбились на посадке, а зенитные батареи стреляли «в белый свет, как в копеечку».

В Штрассере удивительным образом в равной степени уживались сентиментальность и жестокость. Наряду с крайней жестокостью к врагам Германии он являлся отличным семьянином, любителем Шумана и Брамса.

Мольтке, сдвинув брови, внимательно слушал вдохновенный доклад капитана, пока никак не выдавая своей реакции.

— Я бы хотел сказать, господин генерал, что цель бомбардировок Англии и Франции заключается не только в физическом разрушении ее военной промышленности и инфраструктуры, а в подрыве боевого духа противника, создании паники в тылу врага. Результаты налетов немецких воздушных кораблей оцениваются не только количественными показателями, — горели от возбуждения глаза Штрассера. — Чтобы отбиться даже от одиночного воздушного рейдера, англичанам придется попотеть.

— А именно?

— Строить новые аэродромы, отводить с фронта эскадрильи истребителей, так необходимые на Западном фронте, оборудовать прожекторные и звукоулавливающие станции, постоянно увеличивать число зенитных батарей, прикрывающих крупные города и центры военной промышленности. Соответственно мероприятия по затемнению нарушат ритмичность работы промышленности и транспорта, что негативно скажется на выпуске военной продукции. В обществе будет нарастать недовольство бессилием военных и их неспособностью предотвратить жертвы среди мирного населения, — развивал «сумасшедший капитан» свои идеи. — Моральный дух жителей столицы и крупных городов Англии упадет. Люди будут эвакуироваться на север страны или в сельскую местность. Еще немного, и в стане врага начнется самая настоящая паника.

— Потери? — Мольтке напоминал бухгалтера, скрупулезно учитывающего все.

— А что касается возможных потерь, так ни одно сражение не может быть выиграно без крови и жертв. К сожалению, в военных действиях это неизбежно, господин генерал. Но пока, как видите, их вообще не было. Я и мои подчиненные являются верными солдатами кайзера и готовы умереть, если это потребуется. Боевой дух в дивизионе воздушных кораблей необычайно высок, материальная часть находится в полном порядке!

Несмотря на такой натиск и приведенные факты, Мольтке, однако, был не слишком доволен. Слушая собеседника, начштаба взял лист бумаги и арифмометр и стал педантично подсчитывать, сколько стоит один вылет цеппелина.

— Я думаю придать большее значение зажигательным бомбам, наполненным бензолом, и сейчас разрабатываю операцию по сбросу шести тысяч десятикилограммовых бомб на Лондон с привлечением двадцати дирижаблей. Во время горения температура пламени достигает три тысячи градусов, что создает большие проблемы с их тушением, — выложил новый проект «сумасшедший капитан».

— Я понимаю, — процедил Мольтке. — Зажигательные бомбы — вообще вещь ненадежная. Насколько я знаю, обычно четверть из них не срабатывает.

— Мы усовершенствуем их…

— Все это очень дорого, — махнул рукой генерал. — Германия, особенно теперь, в момент наивысшего напряжения сил, не может себе позволить тратить деньги налево и направо. Убито примерно… ну скажем, двести пятьдесят французов и англичан. То есть, — продолжил он, — одна вражеская смерть стоит пятьдесят две марки и двадцать три пфеннига, что недопустимо для казны. Мы с вами, дорогой капитан, в трубу вылетим с такой арифметикой. По моему мнению, жизнь врага, будь он француз, британец, русский, — вообще ничего не стоит. Вот если бы удешевить убийства врагов до минимума…

Штрассер удивленно глядел на генерала, напоминавшего сейчас бездушную счетную машину. Ответ не находился.

— А такой способ, кажется, есть, — закончил начштаба.

Потерев висок, Мольтке надавил кнопку электрического звонка, вжав ее до отказа в полированную поверхность стола. Ожидание не оказалось долгим. Спустя двадцать секунд на пороге появился адъютант. На физиономии лейтенанта было написано подобострастное желание выполнить распоряжение высокого начальства.

— Послушайте, Вилли, приведите этого… посетителя. Ведь он уже битый час дожидается, не правда ли?

— Так точно, господин генерал, — кивнул офицер. — Ждет.

Мольтке откинулся на спинку кресла, прищурившись и глубоко вздохнув. Задуматься было о чем: война, ставшая позиционной и затяжной, похоже, не предвещала быстрой победы.

Вновь открывшиеся двери кабинета явили офицерам посетителя.

— Гельмут Эккенер, — представил адъютант гостя.

— Здравствуйте, господа, — осклабился плюгавый мужчина в потертом сюртуке.

Посетитель оказался химиком со стажем, несколько «повернутым» на своем деле. В чем-то он даже походил на Штрассера — в своей фанатичности и энергии. Чего-чего, а этого у Эккенера оказалось с избытком. Горя желанием применить на практике свои измышления, он с ходу взялся за дело. Предложение химика с лисьей мордочкой сводилось к следующему: если бомбы, которые будут сбрасываться с дирижаблей, наполнять не взрывчатым веществом, а ипритом, уже успешно использовавшимся против французов, то результаты могут превзойти все ожидания.

Офицеры кое-что знали об этом веществе, но Эккенер прочел им подробную лекцию. Впервые иприт был применен Германией в июле 1915 года против англо-французских войск у бельгийского города Ипр, откуда и произошло его название. Вещество обладает поражающим действием при любых путях проникновения в организм. Поражения слизистых оболочек глаз, носоглотки и верхних дыхательных путей проявляются даже при незначительных концентрациях иприта. При более высоких концентрациях наряду с местными поражениями происходит общее отравление организма. В тяжелых случаях развивается воспаление легких, смерть наступает от удушья. Особенно чувствительны к парам иприта глаза. Попадание в глаза иприта в капельно-жидком состоянии может привести к слепоте. Антидота при отравлении ипритом нет.

— Вот это другое дело, — удовлетворенно произнес начштаба и, потрещав арифмометром, сделал подсчет. — Дешево выходит. Особенно, если использовать начиненные ипритом бомбы против массового скопления войск.

— Вот и я о том же, — хихикнул Эккенер.

Штрассер, слушая разговор, кивал, всем видом демонстрируя, что готов сбрасывать бомбы туда, куда прикажут — будь то школа, казарма или больница.

— Недавно на французские позиции прибыли русские бригады — помогать лягушатникам, — задумчиво сказал Мольтке. — Но пока нам неизвестно точное место их дислокации. Я думаю, иприт наверняка отобьет у русских желание тут воевать. А если нам удастся с помощью иприта пробить брешь в Западном фронте, то возможно и наступление… А то ведь как-то странно получается: мало того, что мы этих русских вынуждены видеть и, так сказать, осязаемо ощущать на наших восточных границах, так извольте — и во Франции они присутствуют. Нет, это уж слишком, — монотонным, скрипучим голосом вещал Мольтке. — А так двух зайцев убьем: деморализуем и отобьем у русских всякую охоту выполнять свои союзнические обязательства. Ну, и поубиваем этих свиней как можно больше, а в результате прорвем фронт и переломим ход войны на западном направлении. Так что очень даже неплохой расклад вырисовывается.

— Согласен, господин генерал, — поддержал его посетитель. — Чего их жалеть? Быдло. Скоты, одним словом.

— Я готов вылететь хоть завтра! — пылко заверил Штрассер начальство.

— Пока нам мало известно о планах русских, — осадил нетерпеливого кайзеровского сокола Мольтке. — Ничего, в Париже у нас есть свой человек! Вот он-то и займется решением вопроса.

— Как скажете, господин генерал, — развел руками Штрассер.

— Не стоит так спешить, капитан, — усмехнулся начштаба, поглядывая на чересчур рьяного посетителя. — Я ценю вашу настойчивость и исполнительность. Это похвально, но всему свое время.

— Чем прикажете заниматься?

— Я думаю, у вас есть чем заняться. Продумайте в деталях все, усовершенствуйте, что потребуется. Напоминаю, что у нас все должно быть идеально.

ГЛАВА 3

— Впечатляет… — говорил премьер-министр Великобритании, осторожно ступая вокруг очередной воронки, безжалостно изувечившей идеально ровный газон, который планомерно подстригали уже лет, наверное, двести. — Подобного мне еще не доводилось видеть.

— Так ведь подобного никому видеть не доводилось, сэр, — сыронизировал руководитель знаменитой британской разведки Ми-6 Альберт Райт. — Оружие новое, не опробованное в деле.

— Вы прекрасно понимаете, генерал, о чем я говорю, — раздраженно ответил Ллойд Джордж. Его холеное умное лицо исказила досадливая гримаса. — Обстреливать Букингемский дворец — такого ведь и представить себе до этого момента было невозможно! Ведь что получается: если на мгновение отбросить все условности: мы, то есть Британская империя, мощнейшая держава в мире. Задачи Британии сегодня — это мировое господство. Последние десятилетия были к нам весьма милостивы. Но не потому, что удача падала с небес — совсем нет! Поколения британцев делали все возможное для того, чтобы их родина стала той самой страной, которая будет определять события, происходящие на Земле. Бывали тяжелые моменты, но чтобы враг бросал, понимаете ли, бомбы в Букингемский дворец, в сердце Британии — такого еще не бывало. Это пощечина всем нам, это пощечина империи. И одно дело, что это понимаем мы с вами, а другое — как произошедшее будет оценено во всем мире! Выглядеть это будет так, что Британия не способна сама себя защитить. Да-да, именно так, генерал!

Премьер был прав — резонанс оказался немалым. Выходило так, что гордость Британии, ее гордость — мощный флот, надежно прикрывавший морские границы метрополии, в этой ситуации оказывался абсолютно беспомощным.

Британские газеты в один голос призывали доблестные войска «покарать наглых агрессоров, подвергших варварской бомбардировке городской парк, центр Лондона и склады и предприятия». Среди убитых и раненых во время налета основную массу составляли мирные жители столицы. Собор Святого Павла, один из главных храмов страны, уцелел просто чудом, так как самая тяжелая бомба разорвалась буквально на соседней улице. Наибольшее количество жертв оказалось в двух омнибусах, разбитых во время воздушной атаки на Ливерпульский вокзал.

Страсти разгорались, грозя обрушить волну народного гнева на головы британских генералов и политиков. Для того чтобы успокоить общественное мнение, требовались решительные действия по укреплению системы ПВО столицы Великобритании и ее крупных политических и экономических центров. Но наличных сил и средств для реализации этой задачи было явно недостаточно.

Питер Штрассер оказался прав в своих зловещих прогнозах: не говоря уже о непосредственном разрушении военных и промышленных объектов, нельзя забывать о силе морального воздействия на население, которое испытывало неописуемый страх, вглядываясь в ночное небо, где гигантские воздушные корабли противника, освещенные лучами прожекторов, зловеще плыли к своей цели. Вся эта жуткая картина сопровождалась оглушительными взрывами бомб и ураганным огнем противовоздушных средств. Причем последние, в отличие от первых, своей задачи явно не выполняли. Широкие слои английского населения охватило постоянно растущее беспокойство, что влекло запустение местности, расположенной на восточном побережье Англии. Рейд вызвал панические настроения среди населения. Поползли слухи, что в скором времени следует ожидать массированных налетов на промышленные центры Англии.

Британское командование было крайне озабочено нехваткой средств ПВО, и в первую очередь прожекторов и зенитных орудий. Эффективность вражеской разведки удручала их не меньше. Как оказалось, вражеские цеппелины ловко лавировали между зенитными батареями, оставаясь вне дальности эффективного огня. Если же позиции артиллерии обойти было невозможно, дирижабли просто поднимались выше, по-прежнему оставаясь неуязвимыми.

Премьер-министр, увлекшись своей речью, вдруг оступился и едва не упал в одну из ям.

— Вот, пожалуйста! Разве я мог себе вообразить, что здесь, в месте, являющемся образцом английского стиля и вкуса, будут зиять воронки от бомб?

В целом разрушения здесь были невелики. Последствия ночной бомбежки заключались в воронках на газонах, одна из бомб попала в хозяйственное помещение, но, конечно, основным здесь был аспект престижа империи. Альберт Райт прекрасно понимал это, но в данном случае ему только и оставалось, что выслушивать раздраженные тирады премьера.

Действительно, для жителей туманного Альбиона Букингемский дворец — святая святых. Этот комплекс — самый большой королевский дворец в мире — поражает своей величиной и роскошью. Количество комнат в официальной лондонской резиденции британских монархов насчитывает шесть сотен. Это целый город. Дворец имеет бассейн, почту, а также собственный кинотеатр. Залы, покои, переходы, коллекции предметов искусства… За порядком присматривают в общей сложности 450 человек под руководством лорда-камергера.

Нынешняя королевская резиденция возникла на том месте, где гордо возвышался загородный особняк, принадлежавший герцогам Букингемским. В 1762 году его приобрел король Георг III. Особняк был расширен и перестроен под руководством знаменитого архитектора Джона Нэша, а в 1820 году был переименован в Букингемский дворец. Новая резиденция должна была служить символом национального величия после побед, одержанных в войнах с Наполеоном, в том числе в битве при Ватерлоо.

Премьер и Райт, пройдя через впечатляющий роскошью отделки Голубой зал с колоннами коринфского ордера, окрашенными под оникс, и некоторые другие, не менее внушительные помещения дворца, спускались по лестнице из каррарского мрамора и балюстрадой из кованой бронзы. Генералу приходилось бывать не только здесь, но и в главных покоях — Зеленом зале, где ожидают аудиенции, в Тронном зале — выдержанном в бело-багряно-золотой гамме, со строгим стилем и сказочной отделкой. Он вспоминал свое восхищение, когда впервые увидел под балдахином, на трехступенчатом возвышении тронные кресла королевы Елизаветы II и герцога Эдинбургского с шитыми золотом личными вензелями.

Многие из гостей обязательно старались попасть в жемчужину дворца — картинную галерею. Там, на стенах, затянутых золотисто-розовым шелком, размещены шедевры Рубенса, Рембрандта, Ван Дейка и других всемирно известных мастеров. Это собрание считалось самой дорогой частной коллекцией в мире.

Собеседники, пройдя долгий путь, оказались на противоположной стороне королевской резиденции. По широким ступеням они вышли на просторную лужайку парка, по праву называемого «оазисом в центре Лондона», где гнездятся десятки видов птиц, а в летнее время произрастают сотни видов цветов. Разговор продолжался в саду среди уникальных деревьев и кустарников, часть из которых в разное время была посажена членами королевской семьи, о чем свидетельствовали прикрепленные к ним таблички. Здесь, на лужайке, проводились различные мероприятия, в том числе с традиционными английскими чаепитиями приемы гостей. Сейчас и здесь зияло несколько воронок, явно не украшавших парк. Огромное дерево, лежавшее поперек дорожки, было выворочено с корнем бомбой.

— Вот, полюбуйтесь, генерал. Каждая из таких воронок — плевок нам в лицо, — заметил Ллойд Джордж. — Плевок в лицо Англии.

Генерал среди всего прочего сообщил, что согласно директиве германского командования дирижабли должны начинать бомбардировку с Букингемского дворца и правительственных резиденций, затем идет очередь военных фабрик и жилых кварталов.

— Чудесно! Просто великолепно! Хотя бы это нам стало известно, — язвительно произнес Ллойд Джордж. Премьер был настроен явно саркастически, стараясь скрыть свою растерянность и раздражение. — Ну, что же, я думаю, можно подвести итоги. В данной области, как это ни прискорбно признать, мы находимся на голову ниже германцев.

— Нет, я бы так не сказал… — начал руководитель разведки, но был тут же перебит премьером:

— А я так говорю! И ошибки свои надо признавать для того, чтобы их исправить. Раньше мы все считали, что можем отсидеться за Ла-Маншем. Оказывается, нет. А если боши построят несколько тысяч цеппелинов и начнут бомбить не только Букингем, но и промышленные центры наподобие Манчестера, Глазго или Ливерпуля?

— М-да, — процедил разведчик. — Перспектива…

— Поэтому наша задача — решить эту проблему, генерал, — твердо сказал Ллойд Джордж.

Чиновники минуту шли молча. Под ногами похрустывал гравий, которым была высыпана дорожка.

— Посмотрим фактам в лицо: наши самолеты не долетят до Берлина даже из Шампани, — произнес Райт, дымя сигарой. — Их дальность куда меньше, чем у дирижаблей… Проклятые германцы действительно изобрели чудо-оружие!

— Вы хотите сказать, что если бы у нас были свои цеппелины, мы могли бы нанести удар возмездия?

— Именно это я и хочу сказать, сэр!

В процессе дальнейшего обсуждения оба пришли к выводу, что существует два способа заполучить цеппелины. Первый — это захватить дирижабль, угнать его в Англию и скопировать. Второй — захватить конструктора, графа фон Цеппелина, доставить его в Англию и заставить работать на корону. Экономика Британской империи была посильней германской, так что цеппелинов можно было построить намного больше. Отсюда следовало, что в будущей гонке вооружений британцы наверняка возьмут верх, а это позволит не только вывести Германию из войны…

— Занятно, — Ллойд Джордж находился в приятном возбуждении. — И у вас есть человек, который может этим заняться? Конечно, я понимаю, что все ваши предложения касаются более отдаленного будущего. Для начала мы должны хотя бы знать о планах Германии в смысле бомбежек королевства.

— У меня есть такой человек. Более того: у нас уже есть план, — прищурился Райт, глядя на озеро, где плавала пара грациозных лебедей.

ГЛАВА 4

Несмотря на ночное время, парижский театр блистал огнями. Роскошные фасады, исполненные еще полтора столетия назад в стиле барокко, ярко освещались фонарями. Храм искусства должен выглядеть роскошно, и в данном случае все именно так и было. Многочисленные лепные украшения, завитушки, фигуры античных богов — вся эта пышная феерия форм словно зазывала посетить театр каждого прохожего. Сегодня в этом не было особой необходимости, поскольку все билеты уже давно раскупили.

Война войной, но Париж всегда считал себя, и надо сказать, совсем небезосновательно, центром мировой культуры. Этот город с незапамятных времен был центром притяжения всех гастролирующих коллективов и отдельных артистов. Фраза «увидеть Париж и умереть» больше всего относилась к людям искусства, полагавших, что без хотя бы одного выступления в столице Франции считать свою творческую задачу выполненной никоим образом нельзя. Поэтому, несмотря на то, что орудия войны гремели вовсю, что столица находилась не так уж далеко от линии фронта, артистическая жизнь, пускай и несколько притихшая, и в эти суровые годы не затихала. Что, собственно говоря, и подтверждал сегодняшний аншлаг.

У главного входа в театр было многолюдно. Из подъезжавших авто выходили мужчины во фраках, женщины в роскошных нарядах. Цокали копытами по мостовой кони, привозившие в колясках ценителей искусства.

Среди десятков других сюда подъехал фиакр, из которого вышли поручик Голицын и капитан Дидье Гамелен. Для них вечер все еще продолжался. После событий, познакомивших двух господ таким странным образом, посещение театра стало второй частью программы этого вечера. В театр пара новых друзей прибыла после ужина.

Ужин в ресторане с названием «Чаша» прошел великолепно. Превосходные блюда, отличные вина, приятная атмосфера — Гамелен постарался, чтобы русский гость чувствовал себя комфортно и уютно, пускай и оказавшись вдалеке от Родины. Не последнюю роль в положительных впечатлениях Голицына сыграло присутствие рядом Элен. Вечер, проведенный в обществе элегантной парижанки, оказался весьма приятным. Поручик, вдохновленный присутствием девушки, был воплощением галантности, он источал очаровательной спутнице пышные комплименты. Она и правда заслуживала наивысшей похвалы, ибо была не только красавицей, милой в общении, но и оказалась весьма умной собеседницей.

Бывшие в ресторане французские офицеры тоже старались не отставать от коллеги-союзника, но где же тут было равняться французам, пускай и рафинированным ухажерам, с российским поручиком, известным всему Петербургу тем, что производил на представительниц прекрасного пола поистине неотразимое впечатление. Как говорили многие, это впечатление приводило к тому, что дамы укладывались штабелями… в постель.

В этот вечер, естественно, до постели дело не дошло, но Голицын, как обычно в подобных случаях, был в ударе и в завершении вечера исполнил старинные русские романсы. Романтичный офицер с гитарой, великолепным голосом и взглядом, заставлявшим трепетать сердце, сразил Элен наповал. В театр офицеры, однако, отправились уже вдвоем. Парижанка, как и положено порядочной французской девушке, отправилась домой — и отцу надо было помочь, и за домом присмотреть. Дела у людей занятых всегда находятся, тем более в военное время. Поручик прилагал все мыслимые и немыслимые усилия, но примерная дочь в этот раз не составила им компанию.

Надо сказать, что Голицын и Гамелен, несмотря на весьма, скажем так, недавнее знакомство, уже успели подружиться. Выпитое за ужином шампанское помогло найти массу общих тем. Вполне может быть, что причиной симпатии стала и Элен, вызывавшая у поручика жгучий интерес.

Гамелен пригласил Голицына на ночное представление, пообещав, что тот не будет разочарован.

…Свет в зале погас, и все погрузилось в мистическую тьму. Царила мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая чьим-то покашливанием. Постепенно, понемногу сцена стала освещаться. Поручик увидел там брахманский алтарь индийского храма под сенью цветущего дерева. Дымящиеся курительницы создавали почти реальную атмосферу святилища. Негромко заиграла восточная музыка. Все ждали. И вот на сцене появилась экзотическая танцовщица в трико телесного цвета, покрытая белым покрывалом. Покрывало соскользнуло на пол…

Восемь колонн алтаря украшали цветы, достигавшие круглого балкона третьего этажа. С каждой колонны на танцовщицу, выглядевшую в облегающем трико словно обнаженной, с завистью нимф смотрели статуи с неприкрытыми бюстами. Свет свечей усиливал таинственность атмосферы. Одна из самых впечатляющих статуй из восточного пантеона, присутствующих на сцене — четырехрукий Шива трех футов высотой, окруженный кольцом из горящих свечей, — топтал своей бронзовой пяткой карлика. Разглядывать остальные детали убранства этого «святилища» можно было долго, однако взоры всех приковала хозяйка сцены.

Теперь она была окутана живописным светом, создаваемым лучами прожекторов, установленных на потолке. Благодаря искусной работе осветителей, поработавших над этим, зрители могли видеть восточную танцовщицу хорошо с любого направления. В перерывах невидимый оркестр играл музыку с индусскими и яванскими мотивами.

— Уступая настойчивым протестам церкви, она вынуждена надевать облегающее трико, — шепнул, наклоняясь к Голицыну, Гамелен. — А мне приходилось бывать на ранних представлениях, где из одежды у нее были только украшения.

— Неужели?

— Да-да, именно так. Она появилась перед зрителями в роскошном восточном одеянии, — вполголоса рассказывал француз. — Видите, сегодня танцовщица выглядит иначе, а тогда она была одета в костюм из коллекции мсье Гиме. Ее окружали четыре девушки в черных тогах, на ней самой был белый хлопковый бюстгальтер с орнаментом на груди, вызывающим ассоциации с Индией. Руки украшались подходящими по стилю браслетами. На голове была индийская диадема, охватывающая завязанные в косы «по-испански» черные волосы. Блестящие ленты обхватывали ее талию. Они придерживали саронг, который скрывал ее тело ниже пупка и спускался чуть ниже середины бедер. Все остальное было открытым. Этот костюм весьма возбуждал, но во время танца она постепенно сбросила с себя и эту одежду, оставив лишь нитки жемчуга и сверкающие браслеты. В конце, как апогей простоты, она стояла перед Шивой в гордой наготе. Такова идея: чтобы умилосердить бога, она предоставляет себя ему. Это очень впечатляюще, очень смело и вместе с тем очень целомудренно.

Голицын кивнул, хотя и сегодняшний вид танцовщицы захватывал и очаровывал.

— Согласитесь, такого вам еще не приходилось видеть? — усмехнулся Гамелен.

— Соглашусь, — лаконично ответил поручик. — Хотя, естественно, наслышан о ней очень много. Кстати, все-таки кто она — европейка или индианка?

— Это сложный вопрос, — ответил капитан. — Видите ли, она и голландка, и шотландка, и яванка одновременно. От северных рас по происхождению у нее высокий рост, сильное тело, а на Яве, где она выросла, она приобрела гибкость пантеры, движения змеи. Она воздействует на зрителя не только движениями своих ног, рук, глаз, губ.

После завершения программы зал просто захлебывался аплодисментами. Поручик посмотрел по сторонам. Похоже, что не он один был впечатлен этой удивительной женщиной. Публика неистовствовала.

— Понравилось? — поинтересовался Гамелен.

— Весьма.

— А хотите, я вас познакомлю? — лукаво спросил француз.

— А разве это возможно? — удивился поручик.

— Да. Открою вам секрет, мы с ней уже давно знакомы.

— Черт побери, Дидье, вам можно позавидовать!

Вскоре танцовщица появилась в ложе, где сидели два офицера. Крайне разговорчивый Гамелен представил ей русского союзника в самом лучшем свете, рассказав и о подвиге с бомбой, и даже о секретном пакете.

Танцовщица, с которой Голицын и не мечтал познакомиться, вблизи оказалась эффектной женщиной с отличной фигурой, большими глазами и черными волосами. Поручик приосанился, увидев перед собой элегантную, очень высокую, хорошо сложенную смуглую брюнетку с выразительными чертами лица и бархатистыми глазами, непринужденно и почти вызывающе расположившуюся на диване. Она с интересом взирала на русского офицера, как-то загадочно улыбаясь.

В ответ на расспросы Голицына танцовщица рассказала поручику, что ее матерью была четырнадцатилетняя индианка, танцовщица в храме, умершая при родах. После этого ее саму якобы воспитывали жрицы в храме, научившие ее священным индуистским танцам, посвященным Шиве. Она поведала, что впервые танцевала обнаженной еще в тринадцать лет перед алтарем индуистского храма.

— Там, на Востоке, эти танцы хранятся в тайне, — сообщила танцовщица. — В глубине храмов за ними могут наблюдать только брахманы и девадаши, так что до меня никто не мог продемонстрировать их не только широкой, но и какой бы то ни было вообще европейской публике.

— Как говорится на Востоке, к нашей большой радости и к наслаждению для глаз, мадам станцевала для нас танцы принцессы и волшебного цветка, призыва Шивы и танец «Субрамайен», — сказал Гамелен. — Я не ошибся?

— Да, именно так, — кивнула танцовщица. — Вы стали настоящим знатоком моего искусства.

— О да! Разве можно остаться в стороне, видя такой безграничный талант?

— А что же вы, Дидье, с бумагами ходите? — кивнула смуглянка на пакет Гамелена. — Неужели нельзя забыть хоть на какое-то время о работе? Я бы на вашем месте выбросила эти бумажки к черту.

— Что вы, мадам, — это слишком важные документы, — усмехнулся француз.

В полутемной ложе появился официант с шампанским, фруктами. Женщина, как бы между прочим, расспрашивала поручика о всякой всячине, в том числе и о том, где дислоцируется его часть. Голицын так же аккуратно перевел разговор на другую тему.

— Извините, мсье, мне пора, — неожиданно поднялась собеседница. — На этом я вас оставлю.

— Как, неужели так скоро, мадам? — развел руками поручик. — Быть может, мне удалось бы уговорить вас задержаться еще немного?

Действительно, эта известная, красивая и необычная женщина не могла не вызвать у него интереса. В ней ощущалась какая-то тайна, завораживающая, притягивающая и пугающая одновременно. Правда, последнее к поручику явно не имело отношения.

— К сожалению, мсье, — наклонила голову женщина. — Надеюсь, мы еще встретимся…

Занавеси колыхнулись, пряча гостью.

— Ну, как? — усмехнулся Гамелен. — Что скажете, поручик?

— Экзотическая особа, — заключил поручик. — Неужели все то, что она рассказывала, — правда?

— Трудно сказать… В ее жизни реальность так перемешана с легендами и вымыслами, что трудно подчас отличить одно от другого.

— Ну, хорошо, — потянулся Голицын. — А не выпить ли нам еще по бокалу?

ГЛАВА 5

Ночная площадь перед театром, притихшая было, снова наполнилась шумом и гамом. Представление закончилось, и зрители, валом выходившие на улицу, шумно обменивались впечатлениями от увиденного. Надо сказать, что и тех, кто был впервые на таком представлении, и тех, кто уже побывал на нем ранее, увиденное не оставило равнодушным, о чем свидетельствовали возгласы, комментарии и рассуждения.

Один за другим уезжали фиакры, увозившие по домам переполненных впечатлениями «любителей культурных развлечений». С урчанием скрывались за поворотами машины. Все покинувшие храм искусства были довольны — вечер действительно оказался чудесным.

— Это было великолепно, я бы сказал, просто божественно. Который раз убеждаешься в том, что она не останавливается в своем развитии. Я присутствовал на ее выступлении три года назад и смело могу утверждать, что она не желает почивать на лаврах. К тому, что у нее было в наличии тогда, добавляются все новые и новые элементы. И это прекрасно: человек искусства должен искать новые пути развития своего таланта, — тряся козлиной бородкой, восторженно говорил седоватый субъект, по виду театральный критик, своему коллеге. — Я нисколько не жалею потраченного времени. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что представления не видела моя жена.

— Ничего, после того, как вы с вашим талантом расскажете обо всем увиденном, думаю, что те, кто еще не побывал, ринутся сюда бегом! — ответил ему собеседник.

— Ну, это вы уж слишком, — махнул рукой козлобородый. — А впрочем…

Будучи одним из наиболее известных критиков, он вполне допускал возможность такого исхода после опубликования своих «впечатлений». Бывали случаи, когда после его критических статей в прессе реноме некоторых артистов весьма улучшалось и наоборот — его язвительные шпильки по адресу тех, кого он считал бездарностями, могли навредить таковым. Ведь, как известно, пресса — это пятая власть…

Были впечатления иного рода. Вышедшая из театра семейная парочка представляла собой несколько другую картину. Пышная, разодетая мадам лет сорока пяти громко выражала свое недовольство. Состроив брезгливую физиономию, она томно обмахивалась веером.

— Я просто возмущена! — говорила она. — Послушать многих, так это просто какое-то чудо, равному которому нет на всем свете. «Какая грация, какие движения, какая красота», — передразнила она кого-то. — Да, я тоже так думала, когда приобретала билеты. И что же — в результате я вижу черт знает что.

— Но, дорогая, — пытался спорить с ней муж, габаритами явно уступающий своей крупномасштабной супруге. — Ведь это же специфика восточного танца. Там свои принципы, отличающиеся от наших европейских представлений. Ведь на Востоке сам по себе танец — уже чувственное движение…

— Чувственный танец! — фыркнула супруга. — Я что, полная дура? По-твоему, я не знаю, что такое восточные традиции? Ничего подобного здесь не было. Это просто бездарный стриптиз. А ты, если хочешь заглядываться на тех, кто оголяется при первой возможности, так и скажи!

— Ты пойми, что ведь это общепризнанная величина! — попытался спорить муж. — Ведь это же не я придумал…

— Мне плевать на то, что кто-то там заявил про «величину»! — экспрессивно выражала свое несогласие мадам. — Все это измышления таких же похотливых самцов, как ты!

Супруг, придерживавшийся, как видно, другого взгляда, на этот раз решил не ввязываться в искусствоведческий спор, который, учитывая импульсивность мадам, грозил перейти в ссору.

— Едем, дорогая. Вот, кстати, и фиакр. Давай я тебе помогу.

— Ты мне зубы не заговаривай! — возмутилась мадам. — Я что, по-твоему, такая толстая, что без посторонней помощи сама не сяду?

Все так же препираясь, парочка укатила домой.

Как это обычно и бывало, каждое представление этой танцовщицы вызывало массу полярных отзывов: от восхищения до отрицания.

Среди покинувших театр были поручик и Гамелен. На этом их совместная программа на сегодняшний день закончилась. Дальше их пути расходились. Капитана ждали свои дела и обязанности, а Голицын оставлял столицу Франции, поскольку ему завтра надо было быть в Шампани, в районе дислокации своей воинской части. Таких вечеров в ближайшее время ему могло и не представиться. Суровые воинские будни обещали стать снова привычной жизнью для русского гостя и всех его соотечественников, которых судьба забросила так далеко от родной земли.

— Ну, а как вам вообще во Франции? — поинтересовался Гамелен на правах «принимающей стороны». — Дискомфорта не ощущается?

— Какой уж тут дискомфорт, — отрицательно мотнул головой Голицын. — Почти как дома. Ведь возьмите тот же самый язык. У нас практически каждый дворянин с детства знает французский.

— Неужели? — удивился француз. — А я-то думал…

— Да знаю я, что вы думали! — рассмеялся Голицын. — Известны нам все ваши представления о России. Дескать, мороз и стужа круглый год, по улицам рыскают волки, а все здания из дерева! Что, не так?

— Нет, ну что вы, — смутился Гамелен. — Просто некоторые вашу далекую страну считают… экзотической.

— Ну, ладно, — хлопнул собеседника по плечу поручик.

— Да, кстати, о России, — вспомнил француз. — Мой предок Гийом в 1812 году участвовал в походе Наполеона Бонапарта на Россию.

— И что? Бывал в Москве?

— Нет, в вашей столице ему побывать не довелось, но он был дважды ранен и все-таки счастливо вернулся на родину.

— Да-а, были времена… Позволю себе заметить, — произнес Голицын, возвращаясь к особенно близкой ему теме, — что ваша племянница, мсье, это просто воплощение женской красоты. Не сочтите это за лесть, но это действительно так!

— Не сочту, не сочту, — усмехнулся Дидье. — Она хороша, но я вам открою маленькую тайну: вы ей тоже понравились!

— Вы думаете? — подкрутил ус поручик.

— Я же знаю ее с детства как облупленную. Так что могу вам сказать смело, что вы вскружили девушке голову.

Офицеры, стоя у ступеней лестницы, закурили. Беловатый дымок вился в ночном воздухе. Горели огоньки папирос.

— Как вы настроены, поручик, на новую обстановку? — спросил француз. — Ведь воевать у нас вам не приходилось?

— Воевать — нет, а во Франции бывал, и не раз. А так — что ж… У нас в России есть поговорка: бог не выдаст, свинья не съест, — затянулся дымом Голицын. — Война — она везде война, так что нам, военным, не привыкать.

— А вы помните, каким был город до войны? — мечтательно вздохнул Гамелен. — Ведь тот, кто попадает в столицу впервые, не получит никакого представления о том, какой же настоящий Париж. Ведь это же был настоящий праздник жизни, никого не оставлявший равнодушным. Сегодняшняя жизнь — бледная тень былого величия.

— Да уж, — лаконично подтвердил Голицын, невольно вспоминая свой визит во французскую столицу перед войной. Особенно запала тогда в душу рыжая Мари. Ох, и время было!

Однако наступала пора расходиться.

— Что ж, мсье Голицын, простимся, — улыбнулся Гамелен, подавая руку русскому офицеру. — Думаю, что увидимся.

— Я тоже на это надеюсь, — поручик сжал руку француза так, что тот слегка охнул. — Тем более что по нашим российским меркам Париж от Шампани в двух шагах.

— Ха-ха-ха! — сверкнул зубами француз. — У вас хорошее чувство юмора. Какая же должна быть необъятная страна, чтобы иметь такую шкалу измерений?

— А вы приезжайте к нам, увидите! — махнул рукой поручик, садясь в фиакр, который, сделав круг, с цокотом покатил пассажира прочь от театра, прочь от Парижа. Туда, где сейчас во многом решалась судьба войны.

Гамелен, проводив глазами отъезжающий фиакр, постоял еще с минуту, жадно вдыхая прохладный ночной воздух, и двинулся по улице. В отличие от Голицына, ему не надо было отбывать за пределы города. Его служба не была непосредственно связана с боевыми действиями, а жил он неподалеку, так что решил пройтись пешком.

Идя по тротуару, француз насвистывал мотив из оперетки, помахивая врученным ему сегодня пакетом. Секретные документы сегодня так и не оказались в генштабе, но к этому Дидье, как сугубо штатский человек, лишь волею случая ставший офицером, отнесся спокойно: генштаб далеко, начальства в такое время там все равно не было, так что до завтра документы уж точно никому не понадобятся. Тем более что надо ведь было развлечь русского союзника, спасшего фамильное заведение. Да и чего бояться в театре, где он бывал сто раз?

Перейдя улицу, Гамелен повернул направо. До дома оставалось два квартала. Позади послышался шум машины. Рядом поравнялось и притормозило такси. Дальнейшие события развивались предельно быстро. Из авто выскочили двое мужчин, один из них ударил чем-то тяжелым капитана по голове. Тот ахнул и стал оседать. Незнакомцы, проявляя завидную быстроту, подхватили под руки представителя генштаба и поволокли его в машину. Хлопнули дверцы, и автомобиль исчез за поворотом. На улице никого не было, лишь в полуосвещенном окне напротив колыхалась занавеска.

На афишной тумбе ветер трепал полуотклеенный плакат — «Несравненная Мата Хари». Ниже более мелким шрифтом было набрано: «Она, покорившая весь мир своим уникальным искусством. Та, которой рукоплескали лучшие театры. Она сведет вас с ума своим божественным талантом. Она — великолепна! Приходите увидеть лучшую женщину Европы и Азии».

На картинке была изображена та самая, выступавшая в театре танцовщица, в роскошном платье, оставлявшем обнаженным большую часть ее тела.

Вряд ли хоть одна женщина, во всяком случае, во время Великой войны, в такой мере возбуждала мужскую и, вероятно, и женскую фантазию, как эта особа, выбравшая для себя сценический псевдоним Мата Хари — замечательная танцовщица, необычайно красивая особа, проститутка и германская шпионка.

ГЛАВА 6

На Западном фронте в районе Соммы все оставалось без изменений. В пасмурный осенний вечер над позициями французов летел цеппелин. Высота около четырех километров делала его неуязвимым для стрелкового оружия. В гондоле, кроме пилота, находились капитан Питер Штрассер с громоздким фотоаппаратом, несколько офицеров и химик Эккенер.

Военным этот представитель науки за время полета уже успел надоесть невероятно. Химик оказался пренеприятным человеком, производившим отталкивающее впечатление. Не успели все усесться в гондолу, как ученый принялся ныть и психовать. Далее положение только усугублялось: страхов у него оказалось более чем достаточно. Он боялся высоты, того, что по нему начнут стрелять, ему было страшно, что цеппелин может упасть на землю…

— Какого черта мы брали с собой этого чистоплюя? — шепнул офицер своему коллеге. — Меня сейчас противник гораздо менее волнует и раздражает, чем этот нервнобольной субъект.

— Начальству виднее, — пожал плечами майор. — В последнее время почему-то часто оказывается, что в войне чуть ли не большую роль играют такие вот умники. Видимо, времена сильно изменились. К сожалению…

— Смотрите, господа, — указал вниз лейтенант. — Вот они!

Внизу, в разрывах облаков теперь можно было различить двигающуюся маршевую колонну с артиллерией. Похоже, цель была обнаружена.

— Снижаться! — приказал Штрассер.

Пилот переложил руки на руль глубины.

— Зачем это… снижаться? — подозрительно поинтересовался Эккенер.

— Качественные съемки с высоты четырех километров невозможны, — терпеливо пояснил командир корабля впечатлительному ученому.

— А если нас собьют прямо с земли? А если… британский или французский аэроплан? — снова запсиховал химик. — Я не собираюсь погибать, тем более таким нелепым способом. Я же в отличие от вас человек не военный.

— На войне как на войне, господин Эккенер, — сухо ответил капитан. — Здесь всякое может случиться.

Но химик не хотел знать о том, что «может случиться». Один из офицеров, обер-лейтенант, выразительно глядя на ученого, «вдруг вспомнил» о том, как наблюдал еще перед войной, с земли, прямо над эллингом одной из баз дивизиона, как взорвался и погиб со всем экипажем боевой дирижабль L-2.

— Первые минуты полета проходили абсолютно нормально, — рассказывал он. — Дирижабль, слегка покачиваясь, медленно набирал высоту. Бриз развевал на корме военно-морской флаг, выделявшийся на фоне серого осеннего неба. Вдруг из хвостовой гондолы на трап, соединявший переднюю и заднюю рубки воздушного корабля, выскочил человек и стал быстро пробираться вперед. Такая поспешность в передвижении по узенькому трапу могла быть вызвана только одним — на борту дирижабля случилась какая-то неприятность.

— И что? — нервно дернулся Эккенер.

— В следующую секунду я заметил, как из носовой гондолы навстречу бегущему человеку выбросило язык пламени. Похоже было, что это горел вытекавший из топливного бака бензин. Затем порыв ветра взметнул огонь вверх, к баллонам с водородом, и громадный L-2 исчез в ослепительной вспышке взрыва. В течение десяти секунд все было кончено. Обгоревший остов цеппелина рухнул на землю с высоты трех сотен метров. Никто из двадцати восьми членов экипажа не имел ни малейшего шанса на спасение, — сделав внушительную паузу, покачал головой офицер.

— Сейчас же прекратите! — визгливо закричал Эккенер. — Я не желаю об этом слышать.

— Как хотите…

В гондоле прекратились все разговоры, и только двигатель продолжал успокаивающе урчать за переборкой.

Все следили глазами за стрелкой высотомера, отсчитывавшей очередную сотню метров. Дирижабль наклонился, слишком быстро идя вниз, и корма поднялась кверху настолько, что люди в гондоле на некоторое время должны были цепляться за что-нибудь, чтобы не упасть.

— Что это такое? — заволновался химик. — Мы что, падаем?!

— Уменьшить ход наполовину, — сообщил Штрассер в машинное отделение.

Дирижабль, замедляя ход, спускался теперь плавно. Виды за стеклом менялись. Понемногу становилось все светлее. Высотомер показал двести метров, стало ясно видно землю. Дирижабль летел над деревней, через которую проходила линия железной дороги.

В гондоле затрещал телефон.

— Аэроплан с левого борта! — сообщил с верхней платформы наблюдатель. — Французский «Фарман».

— Проклятие! Я же говорил! — на химика было жалко смотреть.

— Подготовиться! Открыть огонь! — закричал в трубку капитан.

Офицер-радиотелеграфист бросился к лесенке, ведущей к пулемету, установленному на верхней платформе. Вахтенный быстро готовил еще один пулемет здесь же, в передней части гондолы.

С поразительной быстротой яркая точка приближалась с левого борта. Самолет уже стал прекрасно виден. Да, это был «Фарман» желтоватого цвета с нанесенными французскими опознавательными знаками.

— Атаковать самолет! — Капитан оказался в своей любимой стихии боя.

Огненный шар летел на дирижабль, рассыпаясь на множество маленьких потрескивающих искорок, которые пронеслись мимо и исчезли позади, увлекаемые потоком воздуха.

— Недолет! — констатировал Штрассер.

— Что это? — едва шевеля побелевшими от страха губами, спросил Эккенер.

— Ракеты с аэроплана.

Второй и третий выстрелы со стороны «Фармана» последовали один за другим. У химика перехватило дыхание от страха при мысли о дирижабле, объятом пламенем.

— Не так просто, дорогой господин Эккенер, попасть в противника, тем более когда оба из них находятся в воздухе, — спокойно произнес Штрассер. — Лет этак через двадцать воздушные бои будут в этом плане значительно продуктивнее, но пока…

Химика это слабо успокоило. Он проклинал себя за то, что не остался на земле, и дал зарок: в небо никогда больше не подниматься. Тем временем наверху снова зачастил пулемет: аэроплан повернул и теперь нападал сзади с правого борта.

Длинная огненная полоса, прорезав воздух, пролетела совсем близко. Впрочем, Штрассер знал, что делать.

— Пустить газ!

Цеппелин окутался непрозрачным серым газом. Это сделало его невидимым как с земли, так и с «Фармана». Французский пилот, боясь столкновения с облаком, в котором прячется дирижабль, ушел на вираж. В этот момент из этого самого облака в очередной раз раздался монотонный треск пулемета. Теперь стреляли больше наугад, чем прицельно, однако повезло — самолет задымил.

— Падает! — закричал лейтенант.

— Готов, — удовлетворенно заключил Штрассер. — Значит, рейд прошел не зря.

— Мы что, подбили его? — не веря своим глазам, прилип к стеклу гондолы химик.

— Как видите.

Наклонившись над картой, офицеры проверяли направление. Лейтенант поставил на карте точку.

— Еще сорок градусов на правый борт.

В потолке гондолы открылась откидная дверь, и из люка появились две ноги в гетрах. Это был инженер, осматривавший корабль после обстрела. Он объявил, что повреждений нет.

— Ну, вот и отлично! — щелкнул пальцами капитан. — Неплохой денек, не правда ли, господин Эккенер?

Тот пробормотал нечто невразумительное, сжимая в руке платок, мокрый от пота. Цеппелин вынырнул из облака. Штрассер наконец занялся фотографированием объектов внизу. Через несколько минут снимки были готовы.

— Руль глубины — на подъем! — скомандовал капитан. — Направление — девяносто градусов.

Корабль стал набирать высоту. Дело было сделано. Все стали согреваться, попивая горячий кофе из термоса. Пилот, оставив руль глубины, взялся теперь за руль направления. Больше подниматься не следовало — за это можно было поплатиться неожиданным спуском. Впрочем, теперь уже не имело значения, лететь ли на двести метров выше или ниже — все равно неприятельские снаряды достигнуть этой высоты были не в состоянии.

Цеппелин плыл над пустыми, спокойными полями, темнеющими правильными геометрическими фигурами. Он возвращался на базу. Наступало время заката, и запад постепенно окрашивался в багровый цвет. В далекие облака садилось солнце.

* * *

В тот же день результаты аэрофотосъемки лежали на столе у Мольтке. Сомнений быть не могло: агент в Париже передал абсолютно точную информацию: третья бригада Русского экспедиционного корпуса действительно направлена в Шампань, это было очевидно. Несмотря на все несовершенство аэрофотосъемки, существовали детали, по которым можно было отличить русских от французов, что определялось даже с высоты. Так, например, во французской армии винтовки носились на правом плече, а у русских — на левом. Впрочем, хватало и других отличительных деталей. Теперь стало ясно: прибытие российских частей значительно усилило положение французов. Тем самым последние сомнения у начштаба окончательно отпали — стало быть, бомбы с ипритом следует сбрасывать именно здесь — в районе Мурмелона и Обрива.

ГЛАВА 7

Уже один внешний вид весьма известной частной клиники на берлинской Линденштрассе смотрелся впечатляюще. Великолепное здание в стиле неоготики, выстроенное из красного кирпича, украшали башенки, скульптуры, резные двери и прочие детали, заботливо спроектированные архитектором.

Интерьеры лечебного учреждения также внушали уважение. Конечно, медицина — дело, где требуется безусловная чистота, но здесь, похоже, этот принцип довели до совершенства. Миловидные медсестры не слонялись без дела, как это бывает в некоторых других медицинских учреждениях, а делали свое дело, четко выполняя свои обязанности. Повсюду чувствовался порядок, доведенный до абсолюта.

Эта частная и явно небедная клиника специализировалась на легочных и дыхательных инфекциях, туберкулезе, всевозможных отравлениях. В мирное время людей волнуют «мирные» болезни. Клиника пользовалась великолепной репутацией, и среди ее клиентов были многие богатые и влиятельные люди.

Наступившая война, как это обычно и бывает, сместила процент больных в Германии в сторону тех, кто пострадал от огнестрельного оружия — пуль, снарядов и бомб. Многие болезни для военного времени стали считаться несерьезными, особенно на фронте. Однако здесь, на Линденштрассе, все было по-прежнему.

У руководителя клиники — пожилого профессора Карла Вайса, в кабинете находился посетитель — генерал с наголо бритой, блестящей, как шар, головой.

— Таким образом, предписанное лечение должно помочь, — сказал медик, передавая гостю рецепт.

— Благодарю вас, господин профессор, — кивнул высокий чин.

В кабинет вошел молодой человек, по виду — ассистент.

— Прошу прощения за то, что прерываю вашу беседу, однако вы сами просили сообщить вам о результатах.

— Что? — поднял брови медик.

— Господин профессор, я о больном Кассере из седьмой палаты.

— Да-да, Ганс, и что же новенького? — повернулся к нему руководитель клиники, ненадолго прерывая беседу.

— Мы решили испробовать медикаментозный вариант номер два, о котором у нас шла речь. Это дало результаты, как вы и рассчитывали, — сообщил ассистент. — Во всяком случае, больной уже не задыхается, как это имело место еще три дня назад.

— Хорошо…

— Да-да. Сегодня утром он уже смог принимать пищу.

— А, как известно, появление аппетита — наилучшее свидетельство того, что больному действительно лучше, — заключил профессор. — Продолжайте. Завтра я осмотрю его.

— Сколько у вас забот, профессор, — покачал головой военный. — И к каждому надо найти свой подход, подход к его болезни, чтобы вылечить.

— А как же иначе? Каждый из нас занимается своим делом, а я считаю, что надо выполнять его на «отлично».

— Согласен с вами, истинная правда.

— Да, но у меня к вам важное дело, генерал. Мне нужна ваша помощь, — значительным тоном произнес профессор.

— Все, что в моих силах…

— Возможно, это прозвучит несколько неожиданно, но я, как истинный германский патриот, решил временно свернуть свой медицинский бизнес, — сообщил Вайс.

— То есть как это свернуть? — Физиономия военного выражала крайнюю степень удивления. — Может быть, я вас неправильно понял?

— Нет-нет, все именно так и есть, — усмехнулся медик. — Свернуть и открыть бесплатную клинику для наших солдат и офицеров на Западном фронте. По-моему, каждый из немецких граждан сегодня должен сделать все, что в его силах. Так вот я хотел бы просить у вас так нужного мне содействия в этом деле.

— Конечно, конечно, ваш патриотический порыв достоин похвалы… — Гость профессора был несколько растерян сообщением светила германской науки. — Но у меня возникает такой, знаете ли, эгоистичный вопрос: где мы все будем лечиться?

— Здесь же, — ответил Вайс. — Не волнуйтесь, генерал, своих пациентов я не бросаю. Я ведь не собираюсь терять уважаемых клиентов. Мои доктора и моя школа сделают все, чтобы никто не пострадал.

— Ну, это другое дело, — чувствуя облегчение, усмехнулся военный. — А то ведь я от имени многочисленных ваших поклонников уже было забеспокоился. Хорошо… И где же господин профессор намерен создать передвижной госпиталь?

— В районе Кельна. Мой дедушка оттуда, — сообщил «Айболит». — Тяга к родным местам у меня была всегда. Корни, знаете ли, всегда тянут к себе… Это ведь древняя германская земля, одно из тех мест, послуживших основой для складывания германской нации. Ведь наша великая культура возникала не абстрактно. Это и конкретные люди, и конкретные места, и памятники. Чего стоит, к примеру, один Кельнский собор! Ведь это грандиозный памятник всей нашей нации!

— Да-да, профессор, я вас прекрасно понял, — кивнул высокий чин. — Ваши устремления и понятны, и похвальны. Именно такое мнение у меня сложилось о вас с самого начала нашего знакомства. Теперь я в очередной раз вижу, что не ошибся. Со своей стороны я обещаю всяческое содействие. Тем более что я, как и многие другие, обязан вам здоровьем своим и своей дочери.

Хлопоты важных покровителей известного медика дали свои результаты. Его влиятельные клиенты постарались помочь, и уже спустя несколько дней в Кельн отправились опломбированные вагоны со всем необходимым имуществом. Профессор, естественно, выехал сразу же, а вот ассистент Ганс Рюль задержался, чтобы выполнить несколько его поручений.

Первым номером среди них значилось: дать в газету несколько странное, с первого взгляда, объявление: «Франц переехал к тете, пишите до востребования».

* * *

Кабинет Альберта Райта, руководителя разведки Ми-6, выглядел неброско, но со вкусом. Как это часто и бывает, люди, работающие в подобных учреждениях, не любят помпы, ярких, кричащих цветов и прочей режущей глаз мишуры. Вся обстановка выдерживалась в ровных светло-серых тонах, гармонично сочетавшихся с деревянными панелями, которыми была обшита нижняя часть стен.

Райт, сидя в мягком кресле, читал информацию, полученную из Германии от британского резидента. «Профессор» извещал, что вместе с «Ассистентом» приступил к выполнению задания.

Ознакомившись с сообщением, Райт сделал несколько звонков, вызвав к себе нужных ему подчиненных, и достал небольшую коробку из ящика стола. Сигары всегда были его страстью. Скромный в бытовых расходах, на сигарах Райт экономить не любил, поэтому наилучшие из них всегда были в наличии у руководителя Ми-6. Генерал, достав сигару, повертел в руках, затем специальным приспособлением отрезал кончик и закурил. С наслаждением затягиваясь, в ожидании коллег он размышлял о ходе операции.

Являясь руководителем британской разведки, Райт всегда чувствовал свою ответственность за судьбу страны. Уж ему-то, как никому другому, было прекрасно известно, что вся мировая история связана с разведкой теснейшим образом. Без этой службы невозможно представить себе ход многих событий. В огромной степени это относилось и к Великобритании. Чудеса, совершаемые этой службой, часто были выше всяких похвал.

Так, например, в 1807 году в Тильзите проходили тайные переговоры между Наполеоном Бонапартом и русским императором Александром I, целью которых являлся передел Европы. Сразу после засекреченной встречи европейских монархов из расположенного недалеко от Тильзита города Мемеля ушло письмо британскому посланнику в Копенгагене. В послании содержался подробный отчет о договоре Франции и России. Каким образом британские спецслужбы смогли узнать о секретных переговорах двух императоров — осталось загадкой истории. Тем более что официально содержание этого союза пребывало под покровом тайны еще почти сто лет…

Британцы чувствовали себя довольно безопасно на своих островах, однако всегда были полны решимости противостоять каждому, кто посягнет на их независимость. Еще в тринадцатом веке король Эдуард II сформулировал статут, согласно положениям которого каждая община обязывалась действовать совместно во имя защиты от всех, кто нарушает законы короля или угрожает миру. Каждый здоровый и взрослый мужчина мог быть призван для выполнения в своем городе или в своей деревне обязанностей полицейского, а если он преследует преступника, то по его требованию все обязаны ему помогать в задержании. Так была организована оперативно действующая система безопасности, дополненная позднее регулярной тайной информационной службой.

Король Генрих VII в пятнадцатом веке создал собственную службу безопасности. Он лично отбирал кандидатов на должности «secret agent» — секретных агентов, как правило, высокопоставленных чиновников; «informer» — информаторов, тех, кто готов продавать информацию за деньги; «spy» — шпионов, профессиональных агентов тайной службы. В обязанности последних входило расширение агентурной сети за счет представителей всех слоев населения: от монахов до рыночных менял.

Разгром испанской Непобедимой армады в 1588 году стал во многом возможен благодаря деятельности британской секретной службы, сумевшей еще до начала военных действий на море получить точные сведения о численности и составе боевого флота испанцев. Эта грандиозная победа способствовала превращению Англии в ведущую морскую державу.

И такими событиями наполнена история этой страны…

— Разрешите, сэр? — В дверях показался человек небольшого роста и неприметным лицом. Это был один из заместителей Райта — человек с интереснейшей судьбой и уникальными способностями. Недавно он вернулся из Египта, где руководил борьбой арабов с турками. Союзницу Германии необходимо было разложить изнутри, и это являлось одной из важных, насущных задач Великобритании, а значит, и разведки Ми-6.

ГЛАВА 8

Местом дислокации Третьей Особой пехотной бригады на Западном фронте являлась провинция Шампань, пожалуй, больше всего из всех французских областей известная в России. Роль в ее известности играли не географические, архитектурные или исторические достопримечательности. Их в Шампани в среднем не больше, не меньше, чем в каком-нибудь другом районе этой прекрасной страны. Причина известности — более прозаическая. Это, конечно же, небезызвестный напиток, ставший во многих кругах российского общества самым любимым. Кто из нас не знает, от какого слова произошло его название? Конечно же, от имени провинции, где он производится, — Шампани. В этом регионе, раскинувшемся к востоку от Парижа, стоят средневековые соборы, не подвластные времени замки, деревушки на берегах спокойных рек, крепости в Арденнах и нескончаемые виноградники, простирающиеся между Реймсом и Эперне, насколько хватает взора.

Сектор, занимаемый русскими войсками, находился к востоку от города Реймса. Он примыкал своим правым флангом к реке Сюипп, близ села Оберив. Третья бригада входила во французскую группу войск под командованием командира Второго кавалерийского корпуса генерала де Митри. Бригада, состоявшая по преимуществу из пехотных частей, включала в себя сборную группу конных разведчиков, сформированную из самых заслуженных драгун, улан и гусар маршевого эскадрона 14-й кавалерийской дивизии. Именно в эту группу и был определен поручик.

Позиционная война, ставшая реальностью в 1914 году, коренным образом отличалась от тех вооруженных конфликтов, которые вело человечество с момента своего возникновения. Лихие кавалерийские атаки, грандиозные сражения, решавшие судьбу всей кампании, казалось, теперь навсегда отошли в прошлое. Сидение в окопах, подчас месяцами, стало привычным и обыденным. Война сводилась к обоюдным позиционным обстрелам.

Прибывший из парижской командировки Голицын не испытывал ровно никакого удовольствия от подобного ведения войны. Ему, привыкшему к активным действиям, такое «болото» казалось пустой тратой времени.

Надо сказать, что отношение к войне и у союзников было разным. Прибывшие русские части от души удивлялись особенностям позиционной войны во Франции. На русско-германском фронте таких впечатляющих фортификационных сооружений не наблюдалось.

Глубокие, в пятьдесят-шестьдесят ступенек землянки, прочные деревянные перекрытия в шесть-семь накатов казались дворцами. В офицерских землянках имелись ванны, ломберные и бильярдные столы. Неподалеку от места дислокации находился военный лагерь Мурмелон Ле Гран с солдатским и офицерским борделями и винными погребами. В этот лагерь русских союзников иногда отводили на отдых.

— Не для того я прибыл во Францию, чтобы проводить время за ломберным столом! — обозленно сказал Голицын, сидя в землянке после ужина.

— Абсолютно согласен с вами, поручик, — поддержал Голицына командир его эскадрона, — я с самого начала придерживаюсь такого же мнения.

Эскадронный был личностью колоритной. Тучный ротмистр Кураев, из нижегородских драгун, с сочной контроктавой, шикарными бакенбардами и подусниками, шумный бретер, картежник и бабник, по виду и повадкам он очень напоминал гоголевского Ноздрева. Любителю авантюр тоже было тоскливо в уютных землянках.

— Эх, знал бы я, что меня здесь ожидает… — вздохнул Голицын.

— И что тогда? Приказы, дорогой мой, не обсуждают.

Вокруг шел неторопливый разговор. Чернявый штабс-капитан Сонгин рассказывал о своем посещении английских позиций, где ему привелось побывать недавно.

— Марать сапог в окопах не пришлось: шел я по аккуратно сбитым решетчатым деревянным мосткам, спускался в землянки по обитым деревом ступеням, любовался прочными, почти красивыми блиндажами из нескольких рядов толстых бревен, пересыпанных землей. Откуда и как завезли англичане столько леса в эту безлесную равнину? — удивлялся он. — Они отводят воду, поддерживают чистоту и хотя бы скромный, но все же комфорт. После посещения их позиций французские не идут ни в какое сравнение, хотя, казалось бы…

— Англия — страна богатая, и англичане умеют жить более удобно, чем люди на Европейском континенте, — сказал прапорщик Селицкий, бывавший на Британских островах еще до войны. — Сам Лондон меня очень впечатлил. Машины двигаются почти без гудков, толпы людей идут молча — никакого шума-гама. Все по правилам. Автобусы при остановках не скрипят тормозами на всю улицу, как на парижских бульварах. Зато люди безразличны ко всему, что их лично не касается. Французы из одной уже вежливости спросят вас при встрече о здоровье, а если хорошо с вами знакомы, поинтересуются, с кем вас вчера встретили. Между тем как англичане вообще не имеют обыкновения задавать вопросы при встречах.

— Что еще бросается в глаза: англичане свято хранят традиции даже переодевания к обеду. Представляете, господа? Они способны мужественно умереть, но умереть с комфортом, — продолжил Сонгин. — Когда под впечатлением прекрасного обеда, ничем не отличавшегося от приемов в мирное время, я очутился на следующее утро в окопах, меня интересовали не столько предметы вооружения, сколько сами войска, которые я видел впервые. Поражало прежде всего то достоинство, с которым держали себя не только младшие командиры, но и рядовые.

— Английская армия живет во Франции своей самостоятельной жизнью. Англичане считают вполне нормальным иметь все преимущества перед французской армией не только в отношении продовольствия, но и вооружения, — высказался Голицын. — Война для англичан — это совсем не то, что для нас. У них она одно из четко запланированных государственных предприятий. Все должно быть строго аккуратно и симметрично, а иначе англичанин и воевать не пойдет.

Ленивый разговор тянулся дальше. Офицеры сидели в землянке, мечтая о доблести, подвигах и славе. Здесь же проводил время прибывший из Петрограда репортер газеты «Русское слово» Аркадий Санин. Он уже успел рассказать все петербургские новости и сам откровенно скучал. Понадеявшись на захватывающие репортажи с полей битв, он был сильно разочарован увиденным.

— Вы представляете, господа, — развел он руками, — раз в неделю я должен отправлять в Питер по тысяче слов репортажа, а отправлять практически нечего. Ну, не отчет же из офицерского борделя!

— А что, это идея! — рассмеялся кто-то. — Прославитесь!

В землянку вошел капитан Крылов.

— Прекрасная погода для этого времени, — сказал он, снимая фуражку. — Вы здесь, поручик? А у меня для вас известие. Причем весьма приятное, — заговорщицки подмигнул он офицеру.

— О чем вы, капитан?

— К вам прибыл гость, — многозначительно произнес Крылов, делая паузу. — Вернее, гостья. Сейчас она ожидает вас в лагере.

— Интересно! — вмешался Кураев. — С этого момента давайте поподробнее.

— Какая-то француженка. Разглядеть я ее как следует не успел, но могу сказать совершенно точно: молодая и красивая.

— Ба-ба-ба! — заревел Кураев. — Везет же некоторым. Пока мы тут умираем со скуки, вы, поручик, сумели местную девчонку отхватить.

«Это Элен, — решил, собираясь, Голицын. — Кому же еще здесь быть? Но что случилось?»

Прибыв в Мурмелон Ле Гран, он действительно увидел ожидавшую его парижанку. С ней был французский лейтенант, доставивший ее в русский лагерь.

— Мсье! — вскочила с места девушка.

— Здравствуйте, Элен! — произнес он. — Я очень рад вас видеть, но… что вы здесь делаете?

Он обратил внимание на заплаканный вид француженки.

— Только вы можете спасти моего несчастного кузена.

— Дидье? — поднял брови поручик. — А в чем дело?

— Его… его обвиняют в шпионаже… — Покачнувшись, девушка рухнула в обморок.

ГЛАВА 9

В особняке, расположенном в пригороде Кельна, в комнате для допросов все выглядело стандартно: серые стены, привинченная к полу мебель, яркая лампа. Это обычная обстановка в учреждениях подобного рода во избежание всяких инцидентов. Мало ли — вдруг «клиент», воспылав гневом и яростью, вместо того чтобы честно сотрудничать со следствием и тем самым облегчить свое незавидное положение, внезапно пожелает обрушить стул на голову того, кто выжимает из него показания…

По одну сторону стола сидел явно деморализованный Дидье Гамелен в излохмаченном мундире, по другую — майор фон Репель, офицер из германской секретной службы III-b, отдел «Запад».

— Я оценил вашу волю к сопротивлению, поверьте, капитан, — ухмыльнулся майор. — Вы держитесь превосходно. Если вам это доставит удовольствие, то я даже согласен вам похлопать.

С этими словами немецкий офицер, состроив издевательскую мину, наклонил голову и театрально ударил в ладоши.

— Прекрасно, мсье, прекрасно, — иронически заметил он. — Вы просто герой! Поверьте, я ведь не так просто это все говорю. Работа у меня такая. Я ведь по роду, так сказать, своей деятельности навидался всякого. И всяких. Так вот, много бывало персонажей, корчивших из себя суперменов. И ничего — раскалывались очень быстро. А вы молодец.

Офицер щелкал зажигалкой, словно играясь. Француз исподлобья глядел на язычок пламени, то вспыхивавший, то снова гаснущий под пальцем человека, сидящего напротив. Говорить действительно не хотелось. С огромным удовольствием он бы сейчас превратился в таракана или еще какую-нибудь мошку и исчез бы из этой комнаты навсегда. Однако таких способностей у капитана не имелось.

После всего того, что с ним произошло, Дидье был совершенно подавлен. Мысли путались, не находя успокоения. Оно и понятно: он находился в качестве подопытного в стане врага — от подобного каждый потерял бы голову.

— Я, кстати, когда-то в молодости даже играл в театре, — сообщил немец. — Вы, наверное, будете удивлены, но это так. Конечно, я представляю, что вы думаете сейчас. Дескать, какой театр? Разве могут быть вместе этот человек и искусство? Так вот, я вам скажу, что вполне даже могут. Естественно, я не стал великим актером, все это было в университетские годы, но тем не менее кое-какое понимание жизни мне это дало. Все мы на протяжении жизни меняем множество ролей, если хотите, форм. Ничего странного в этом нет. Жизнь предлагает нам самые разные варианты. Иногда для того, чтобы мы могли выбрать один из них, а иногда для того, чтобы можно было попробовать то, чего мы еще не испытали.

Гамелен уныло молчал. Сил на то, чтобы собраться, сконцентрироваться, не было. Страшно болела голова. Видимо те, кому был поручен захват в Париже, решили перестраховаться и припечатать его как следует. То, что вокруг наблюдал Дидье, тоже особой радости не приносило.

— Что — нет настроения, мсье? — с циничным видом оскалился фон Репель. — Как я вас понимаю! Окажись я на вашем месте, я тоже, наверное, затосковал бы. Но так уж устроена жизнь: одной из двух противоборствующих сторон всегда суждено проиграть. Так происходит все вокруг нас: начиная от игры в шахматы и заканчивая грандиозным сражением. А где-то между двумя этими крайностями находимся мы с вами, мсье Гамелен. И я вам скажу — это далеко не худший вариант. Вы сделали свой ход и проиграли. Я сделал ход — и выиграл.

Француз безмолвствовал. Да и что тут можно было сказать? Пока не спрашивают конкретно, можно и помолчать.

Он приподнял голову и уставился на противоположную стену. Вот здесь можно было и удивиться, поскольку одна-единственная деталь интерьера кабинета контрастировала со всем остальным. По сравнению со спартанской обстановкой, где все было призвано способствовать продуктивной работе с допрашиваемыми, она выпадала из общего ряда. На стене висела небольшая, яркая картинка, изображавшая центр города Дрездена в восемнадцатом веке. Здания в стиле барокко, нарядная и праздничная толпа во время какого-то городского праздника, синее небо — все это настраивало на мажорный лад. Гамелен вспомнил этот вид. Незадолго до войны, в тринадцатом году ему довелось быть в Дрездене, и он будто перенесся в то лето, вспомнил и огромный купол церкви Фрауэнкирхе и…

— Любуетесь? — поймал его взгляд фон Репель. — Наверное, удивляетесь, что делает тут эта картинка? Она осталась от моего предшественника. Человек он был хороший, ответственный и любил комфорт. Даже в таких помещениях он старался создать некий уют. Я, придя сюда, многое убрал, а вот до этой вещи как-то все не доходят руки. А может быть, и оставить ее? Что скажете?

— Не знаю…

— В общем, так, мсье, давайте перейдем непосредственно к делу. Предлагаю сотрудничество, — фон Репель направил свет лампы в лицо пленнику.

— Что? — вскинул голову Гамелен. Несмотря на испуг, он презрительно хмыкнул. — Не по адресу обратились. Я французский офицер и лучше умру, чем буду сотрудничать с врагом. Мои предки столетиями стояли на страже интересов Франции. Можете и не пытаться заманить меня на скользкий путь предательства! — не без патетики высказался Дидье.

— Впечатляет, нечего сказать, — ехидно произнес фон Репель. — Право, мне стоило бы пригласить сюда зрителей и взимать с них плату за просмотр столь высокохудожественного исполнения. К сожалению, специфика нашего ведомства не позволяет мне сделать этого. А жаль! Не смешите меня: для вашей «прекрасной Франции» вы — предатель!

— О чем это вы?

— А вот смотрите — номер «Пари суар», где черным по белому написано о том, что капитан Гамелен сбежал к германцам с секретными документами.

— Что это? — хмуро спросил француз. — Очередная уловка? Поищите кого-то другого, кто станет плясать под вашу дудку.

— Ну, зачем же? Мы не настолько глупы, чтобы подсовывать вам какую-то грубо сляпанную фальшивку. Этим грешит скорее ваша контрразведка.

Гамелен взял со стола газету и ужаснулся. Да, это была правда.

В этот момент раздался резкий звук телефона. Дидье, у которого нервы были напряжены до предела, вздрогнул. Уж слишком много всего свалилось на него в последнее время. В голове, словно стеклышки калейдоскопа, мелькали недавние события: бомбардировка Парижа, русский поручик, театр, танцовщица, удар по голове… Он поморщился, глядя, как офицер с явным неудовольствием из-за прерванной «беседы» снимает трубку.

— Да, я… Что? А зачем нам это нужно, — бросал отрывистые фразы майор. — Я абсолютно уверен, что он нам больше не нужен. Он слишком многое знает, поэтому вы должны понимать, что лишние проблемы никому из нас не нужны. Да, действуйте.

Закончив разговор, офицер на некоторое время замолк, обдумывая что-то. Затем, стряхнув с себя задумчивость, ухмыльнулся.

— Что, слышали? Да, дорогой мой герой, разговоры мы здесь любим, но если нет ответной реакции, то нам этот человек ни к чему. Так что выбор есть у каждого. Если вы думаете, что все правила, связанные с бережным отношением к военнопленным, и прочая гуманитарная чушь имеют к вам хоть какое-то отношение, то крупно ошибаетесь. Это все касается обычных военнопленных, до которых по большому счету нет никому никакого дела. После войны они — кто, конечно, выживет, пойдут по домам. Но с такими, как вы, Гамилен, разговор особый.

— Я вас не понимаю.

— Вы знаете такую поговорку: уж лучше грешным быть, чем грешным слыть? А? Конечно, знаете. Я вам это все говорю совсем не для того, чтобы впечатлить вас своими лингвистическими познаниями. Вот вы тут мне произносите высокие патетические слова, гневно отвергаете мерзкие предложения… Это все прекрасно, заслуживает уважения и так далее. Но давайте реально посмотрим на вещи. Кто узнает хоть долю правды из того, что случилось с вами? Поверьте, германская контрразведка кое-чего да стоит. Вы это могли заметить уже хотя бы по тому, что нежданно-негаданно оказались у нас в гостях. Далее. Сопротивлялись ли вы, вели ли вы себя мужественно — никто об этом не узнает. Мы позаботимся о том, чтобы вы вообще исчезли и никто и никогда вас не нашел. Понимаете: НИКТО и НИКОГДА, — раздельно и четко произнес фон Репель. — Так что давайте разговаривать.

— Чего вы от меня хотите? — простонал Гамелен, сжав руками пылающие виски.

— Вот это уже другой разговор, — кивнул немец. — А при нормальном с нами сотрудничестве мы даем гарантии благоприятного для вас исхода дела. Мы, немцы, ценим все сделанное для нас. Тем более, мой дорогой, у вас нет иного выхода, кроме того, который я вам предлагаю. Хотите кофе?

Поднявшись, немец достал из ящика стола подробную карту Шампани и развернул ее перед Гамеленом.

— Так что вы хотите от меня?

— Что я хочу? Хочу знать все о ваших русских союзниках.

— Вы же получили мой пакет.

— Да, благодарю за подсказку, мы внимательно ознакомились с его содержимым, почерпнув оттуда массу полезной информации. Но нас интересует о них все, а не только то, что было в вашем пакете!

Гамелен тяжело вздохнул, глядя на цветную карту, где разными цветами были отмечены линии фронта, красовались какие-то значки, кружочки и крестики.

— Прошу! — с полуулыбкой сказал фон Репель, наклоняясь к самому лицу француза и сверля его глазами. — Откройте душу, и вам станет легче! — елейным голоском проговорил он, издевательски подражая тону священника при исповеди в церкви.

ГЛАВА 10

Война приучает людей к неожиданностям. Многие немыслимые в мирное время вещи становятся рядовыми и обыденными в военное. Но то, что случилось в Париже, вызвало не просто скандал — бурю. «Докатились! — бушевали наверху. — Теперь немецкие агенты уже работают в генштабе. Секретная информация чрезвычайной важности запросто попадает в руки противника. Это неслыханно!»

Всем, отвечающим за эту сферу деятельности, был устроен жестокий разнос, но, естественно, мало что изменилось. Дидье Гамелен как в воду канул.

Именно его исчезновение обсуждали сейчас офицеры генштаба после очередного этапа бесплодных поисков пропавшего майора.

— Не могу понять, — произнес капитан с рыжеватыми усиками, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я прекрасно знал Дидье еще в мирное время. Мы дружили семьями, часто бывали дома друг у друга. Мне казалось, что этот человек виден, как на ладони. Я даже заподозрить не мог его в чем-то противозаконном! Не понимаю…

— Всем нам присуще ошибаться, господа, — флегматично произнес майор лет сорока. Сняв очки, он повертел их в руках и, достав белую тряпочку, принялся тщательно протирать стекла. — Я вообще придерживаюсь мнения, что доверять нельзя никому. Слишком большая роскошь. Тем более, как сами видите, это может выйти боком.

— Что значит нельзя доверять? — возмутился сидевший за соседним столом подполковник. — Как это вас понимать?

— А так и понимать. Вся эта дружба, панибратство — ни к чему, — говорил недоверчивый офицер в очках. — Во всем, особенно в таких ответственных и важных вещах, должны главенствовать законы. Как предписано, так надо и действовать. Это в гражданской жизни, где от тебя мало что зависит, ты можешь рассуждать на тему того, правильно что-то или нет. А здесь — извините!

— Я с вами не согласен. Если следовать вашей философии, то можно вообще прийти к выводу, что не нужны ни дружба, ни семья. Человек тем и отличается от иных существ, что у него есть душа, благодаря которой он может чувствовать. А стать бездушным камнем — так зачем тогда и жить?

«Не ломала тебя еще жизнь, капитан, — ехидно усмехнулся майор, глядя на оппонента. — Молод ты еще».

— И тем не менее факты остаются фактами, — развел руками штабист. — Давайте смотреть правде в глаза: Гамелен исчез вместе с совершенно секретными документами и…

В коридоре послышался какой-то шум, и в отворившейся двери показался дежурный, доложивший, что «к господину полковнику пришел посетитель».

— Какой еще посетитель? — прищурился офицер. — Кто такой?

— Это женщина, господин полковник.

— Хм, странно… Ну, просите.

Однако дежурный лейтенант не успел удалиться в коридор, чтобы привести этого самого посетителя, как тот уже сам оказался в кабинете. Это была старуха лет шестидесяти пяти с бегающими глазами. Мадам представляла собой классический тип женщины, с появлением которой в общественных местах начинаются склоки, иногда переходящие в потасовки. Такие вечно недовольны тем, что им отрезали худший кусок от колбасы или подсунули гнилые фрукты, не говоря уже о том, что «эта мымра все время косо на меня смотрит».

— Добрый день, мадам, — мило улыбнулся полковник, вставая из-за стола. — Что же вас привело к нам?

Он был немало удивлен, увидев такого нехарактерного в этом учреждении посетителя, но, как истинный француз, старался этого не показывать, скрывая недоумение за галантностью.

— Здравствуйте! — скрипучим голосом произнесла старуха. — Я вижу, если в Париже в одной комнате собралось столько офицеров, значит, войну мы точно выиграем.

Сидевший у окна капитан хрюкнул от смеха, признав, что у «мадам» имеется неплохое чувство юмора.

— Я чего пришла, — с ходу начала женщина, — у меня, конечно, не так много времени, чтобы слоняться где попало, но, как говаривал мой покойный муж, справедливость в Париже должна восторжествовать! — подняла она вверх кривоватый палец со сломанным ногтем.

«Просто живое олицетворение правосудия, — подумал капитан. — Да за ней можно записывать изречения».

— Простите… — наклонил голову полковник. — У нас так много работы, что я несколько… э-э-э…

— Да ладно, рассказывайте, — махнула та рукой, — знаю я вашу работу: бумажки перебирать.

— Так что же вы хотели? — начинал терять терпение полковник.

— А вот что! — Присев, старуха развернула на столе «Пари суар», бывший, кстати, тем же самым номером, который незадолго перед этим лежал на столе у милейшего фон Репеля.

— Читаю я, значит, газету, а там и говорится о том, что этот ваш… как его… ага, Гамелен — шпион и немецкий агент, — бубнила старуха, напяливая на нос очки. — Вот оно написано: «Теперь не вызывает никаких сомнений, что майор Дидье Гамелен оказался гнусным предателем, потерявшим всякую совесть и навечно заклеймившим несмываемым позором свое имя».

«Ну, если каждый читатель газеты сочтет своим долгом поделиться с нами информацией о том, что он прочел ту или иную статью, то генштаб смело можно будет ликвидировать», — подумал полковник, глядя в выцветшие глаза старухи. Вслух он этого, конечно, не высказал, ограничившись вопросом:

— И что же дальше?

— А то, что никакой он не шпион! — решительно заявила собеседница.

— Этот вопрос, к сожалению, относится не к нашей компетенции, — подал голос майор, решивший прийти на помощь полковнику.

— А вот и к нашей! — возразила мадам. — Видела я все тогда. Видела от начала и до конца своими собственными глазами, и я одна знаю, что на самом деле случилось той ночью.

— Что-о?

— Вот то самое. Похитили вашего Гамелена, выкрали его.

— Мадам, вам показалось, — иронически улыбнулся похожий на жука чернявый лейтенант. Сходство офицера с насекомым дополнялось и тембром голоса, напоминавшим жужжание майских жуков в кронах деревьев теплым весенним вечером. За время своей службы он навидался всякого, и верить каждому встречному, тем более какой-то вздорной особе, не собирался.

— Я бы попросила вас выбирать слова, мсье! — взвизгнула старуха. Ее выцветшие глаза недовольно уставились в лицо «жука». — Я говорю вам — своими глазами видела! Да вы меня вообще на руках носить должны! Я единственный свидетель в этом деле, меня охранять надо. Прихожу я сюда, чтобы им правду сообщить, а мне еще и не верят. Хорошенькое дельце. Я до вашего начальника дойду! Я не позволю, чтобы со мной разговаривали, словно с выжившей из ума бабулей.

Капитан у окна с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

«Да уж, какая из тебя бабуля! Молодица еще хоть куда!» — хмыкнул он, барабаня пальцами по столу.

Пришедшая «искательница правды» удивительно напомнила ему собственную тещу. Двенадцать лет назад он получил несказанное удовольствие познакомиться с этой чудесной женщиной, и с тех пор каждую новую встречу с ней ему открывались все новые горизонты человеческой психики.

— Прошу прощения, — ответил полковник. — Ведь я не имел в виду ничего плохого…

— Знаем мы вас! — проворчала старуха. — Да я могу вообще ничего не рассказывать. Ну ладно… Я была дома, ожидала дочь. Она возвращалась со дня рождения подружки. Дело молодое, засиделись за полночь… Моя Клотильда, я вам скажу, — это просто умница. Вот у нее память — не чета моей! Я-то, конечно, запоминаю все, что вижу, все, что происходит, но Клотильда — это да! Каждую мелочь подметит, каждую деталь рассмотрит.

— Так что же вы увидели!

— Как это что? Выхожу я на улицу, и здесь все разворачивается прямо перед моими глазами.

Далее мадам, удобно усевшись и попросив «чашечку кофе, всего одну», живописно описала события, связанные с похищением незнакомцами Гамелена.

— И по голове он получил так здорово, что у другого она разлетелась бы, как ночной горшок! — закончила она свое повествование, победоносно глядя на присутствующих офицеров и явно довольная впечатлением от такого небезынтересного сообщения.

Те переглянулись. Ситуация, похоже, приобретала совсем уж неожиданный поворот.

— Вы видели это из окна? — задал вопрос майор в очках. Он впился глазами в старуху.

Старуха ухмыльнулась, прекрасно понимая, что имелось в виду.

— Близко, первый этаж… Я ведь и говорю, что стояла у окна, ожидая Клотильду. Чем мне было заниматься, как не рассматривать прохожих. Нет, я не то чтобы какая-то там любопытная ворона, вертящая головой направо и налево, совсем нет…

«Рассказывай сказки! — подумал офицер. — Такие, как ты, считают, что существуют, чтобы неусыпно наблюдать за всем, что движется».

— На окне у меня, понятное дело, занавеска, — продолжала старуха. — Тот мсье в форме стоял под фонарем, я его хорошо помню…

— Ну, хорошо, а откуда же вы так хорошо рассмотрели похищенного человека? — поинтересовался один из офицеров. — Почему вы так уверены, что это именно он?

— А кто же это? Вот фото в газете. Я хорошо его разглядела, — сообщила визитерка, ткнув пальцем в статью. — Окно-то у меня выходит на самую улицу, а этот самый Гамелен заметил меня, стоящую за занавеской. Наши глаза встретились. Он как-то так глянул на меня, что я даже вздрогнула! Это лицо я просто не смогла забыть…

— Так, а дальше?

— А дальше эти субчики избили его и сунули в таксомотор. Бумаги из рук у него выпали. Так они их подхватили — и как не было.

— И все?

— И все. Сперва-то я подумала, что это какая-то амурная история, — поделилась с присутствующими своими логическими выводами старуха. Она прищурилась и хихикнула. — Три года тому назад у нас случилось такое вот происшествие: один парень из нашего дома стал ухлестывать за девушкой. А та была уже невестой. Так вот жених с дружками…

— Понятно-понятно, но давайте ближе к теме, — старался не дать свернуть старухе в сторону полковник.

— Я и говорю: открываю газету, а тут он. И написано, что предатель!

— Больше ничего?

— Все, чего уж больше, — развела руками старуха. — А что, мало?

— Нет-нет, мадам, вы не представляете, как вы нам помогли, — рассыпался в благодарностях полковник. — Разрешите, я только запишу ваши данные. На всякий случай.

— А вознаграждение мне какое полагается? — прозвучал вопрос. — Я ведь жизнью рискую. Может, за мной немецкие диверсанты уже охотятся.

Мадам успокоили, пообещав, что вопрос с вознаграждением обязательно будет решен, только несколько позже. Уверили ее и по поводу безопасности. По словам полковника, за ее квартирой «понаблюдают».

Генштаб снова закипел, как растревоженный улей. Оснований не верить старухе не было. К тому же некоторые детали, о которых «Пари суар» не упомянула, полностью совпадали. Выходило, что Гамелен не предатель, его похитили. Значит, кто-то знал о пакете, переданном русскими… Но кто? Вопрос оставался пока без ответа, но обвинения с майора теперь однозначно снимались.

ГЛАВА 11

Столь неожиданный поворот прервал беседу поручика и Элен.

— Мадемуазель! — воскликнул Голицын, видя, как побледневшая девушка, теряя равновесие, падает на землю. Поручик, проявляя чудеса эквилибристики, все же успел поддержать Элен и принялся приводить ее в чувство. Наконец она открыла глаза.

«Боже, как она прекрасна! — пронеслось в голове офицера. — Да, если бы у меня было больше времени…»

Каштановые локоны, высокий лоб, чувственные губы, огромные глаза — вся эта красота, наверное, очаровала бы и камень. К счастью, поручик таковым не являлся, о чем свидетельствовали его многочисленные победы на одном из фронтов — в данном случае на любовном.

Длинные ресницы запорхали, словно сказочные бабочки, показывая, что девушка приходит в себя.

— Ах! — простонала она. — Простите меня… Боже мой, что случилось? Да, да…

Она поднялась и, приведя себя в порядок, тяжело вздохнула.

— Все хорошо, не волнуйтесь, Элен, — попытался успокоить ее Голицын. — Давайте присядем, тем более что совсем рядом беседка, где мы сможем поговорить.

— Беседка? Да, хорошо, присядем, — растерянно произнесла парижанка.

Французский офицер, видя, что он здесь, в общем-то, лишний, деликатно решил оставить молодых людей наедине.

— Вынужден вас покинуть, господа, — козырнул он. — У меня еще дела.

— Благодарю вас, мсье, — попыталась улыбнуться ему Элен. — Вы были так добры.

— Что вы, это я должен благодарить вас за то, что доставили мне счастье сопровождать вас, — галантно откланялся лейтенант.

Молодые люди направились по узкой дорожке, ведущей на вершину холма. Она вилась среди огромных старых дубов и кленов, посаженных здесь, судя по их величине, более ста лет тому назад. Когда-то обширное поместье включало в себя, кроме самого усадебного дома, массу других построек и чудесный старый парк. Эта беседка, видимо, служила местом романтических встреч. Сама природа располагала к этому, настраивала на такой лад. Однако прошло время, наступила война, и теперь в поместье разместился штаб. А беседка все так же стояла на тенистом холме…

Туда и вошли поручик и француженка.

— Садитесь, Элен, — указал Голицын на лавочку.

Беседка внутри выглядела тоже заброшенной, но это не была мерзость запустения. Скорее все здесь выглядело элегией, прощанием со временами, которые не вернутся больше никогда. Сколько таких дворянских гнезд по разным причинам приходили в упадок, будучи оставленными своими владельцами….

Усадив девушку, Голицын всмотрелся в ее глаза.

— Рассказывайте.

Глядя на нее, он уже понимал, что случилось нечто весьма неприятное. Иначе зачем понадобилось бы парижанке отправляться на поиски русского офицера, пусть и понравившегося, но все же виденного всего лишь один раз. Явно не для того, чтобы поговорить о своих чувствах.

— Да-да, сейчас, вот только немного соберусь с мыслями, — кивнула та. — Минуточку.

Глядя в сторону, на холмы, окрашенные осенью в золотистые, багряные и рыжие тона, девушка всхлипнула, повернув заплаканное лицо к поручику.

— Такое горе, такое горе… — проговорила она.

Да, сегодня ее было не узнать. Такая веселая, жизнерадостная, Элен не была похожа сама на себя. — Дидье исчез… неизвестно куда… не знаю… — сбивчиво принялась объяснять она. — После того вечера, наутро он не явился в Генеральный штаб. Тогда за ним послали нарочного. Консьержка сказала, что он домой не приходил. Сергей, вы же с ним тогда отправились в театр?

— Мы с ним расстались сразу же после представления, — медленно, задумчиво произнес поручик. — Я отправился сюда, а он пошел домой. Вот и все.

— До обеда его еще ожидали, искали, звонили повсюду, где он только мог быть, но затем пришли жандармы. У него ведь были какие-то очень важные документы. К обеду взломали дверь, провели обыск, — продолжала девушка. — Я не понимала, зачем это все. Думала, что обыск как-то поможет найти его следы. Но все оказалось наоборот. В квартире они обнаружили что-то… ужасное.

— О чем вы? — недоуменно спросил поручик.

— Они нашли вещественные доказательства того, что… — она запнулась, словно не в силах произнести фразу, — что кузен сотрудничал с немецкой разведкой.

— Какие же это «доказательства»? — прищурился офицер.

— Бумаги, письма… фотографии штабных документов. В общем, этого было достаточно, чтобы обвинить его в шпионаже.

— Ну, дела, — покрутил головой поручик.

Нет, конечно, и речи быть не могло, чтобы Гамелен оказался предателем, агентом и так далее. В это пускай верят читатели газет, падких на очередную «утку». Голицын за время знакомства с Дидье, пусть и недолгого, прекрасно понял этого человека. Нормальный француз, любитель погулять, покутить в меру, в общем, весь как на ладони. Беспечен, правда, как и многие французы. Ведь поручик еще тогда обратил внимание на то, что Гамелен таскает с собой и в ресторан, и в театр переданный ему пакет. Голицын был удивлен таким легкомысленным отношением к документам. Гамелену он, конечно, ничего не сказал: не в его правилах обсуждать сугубо служебные дела. Но ведь Мата Хари, с которой его и познакомил Дидье, тоже тогда иронизировала по этому поводу! Что значит все-таки штатский человек: как его ни учи, все равно в военном деле он мало что поймет.

— Предатель, — хмыкнул вслух Голицын. — Тоже мне…

— Но ведь этого не может быть, — подняла девушка на поручика глаза. — Несомненно, их подбросили. Дидье был веселым и широкой души человеком, дома всегда было много гостей. Но вы-то, Сергей, не верите в эти чудовищные обвинения?

— Я не верю, — развел руками офицер. — Но ведь дело не во мне.

Начав говорить обо всем случившемся, Элен снова пришла в крайнее расстройство, опять дополнившееся слезами, плачем, перешедшим в рыдания. Вот уж чего-чего, а женских слез Голицын не любил. Это было одно из немногих особенностей женской натуры, которое он не принимал в представительницах прекрасного пола.

Хлюпая носом, обезумевшая от горя француженка представляла собой печальное зрелище. По ее словам, прорывавшимся сквозь рыдания, выходило, что поручик Голицын — именно тот человек, кто способен решить эту проблему. Почему так решила парижанка, офицер не понимал. Может быть, виноват случай с бомбой?

— Только вы, только вы, мсье, можете помочь кузену, — говорила Элен, с мольбой хватая поручика за руки. — Подумайте, вы же были тогда вместе! Может быть, вы все-таки что-то заметили?

— Ничего подозрительного, — еще раз мысленно прокручивая события того вечера, произнес офицер. И, правда, не подозревать же в шпионаже Мату Хари, величайшую танцовщицу, бывшую, судя по всему, его хорошей подругой! — Но где же Дидье?

— У противника, поручик… — неожиданно прозвучал за спинами молодых людей чей-то голос.

Голицын обернулся. За спиной стоял командир Второго кавалерийского корпуса генерал де Митри. Поручик и Элен так увлеклись своим непростым разговором, что не слышали и не видели того, что творится вокруг.

Рядом с де Митри стоял генерал-майор, командир Третьей бригады Марушевский, настоящий русский офицер в классическом понимании этого слова, о котором в войсках ходили легенды.

Владимир Владимирович Марушевский происходил из дворян Петербургской губернии. Образование получил в инженерном училище и Николаевской академии Генштаба, участвовал в русско-японской войне, служил при штабе Четвертого Сибирского корпуса старшим адъютантом. После войны занимал должность старшего адъютанта штаба войск гвардии и Петербургского военного округа, начальника штаба Второй Финляндской стрелковой бригады. С началом Великой войны он в действующей армии. За бои под Августовом и под Ольшанской он награжден орденом Святого Георгия четвертой степени. Несколько позже Марушевский получил в командование Седьмой Финляндский стрелковый полк, после чего и был назначен командиром Третьей ОПБ, направленной во Францию.

— Ваше высокопревосходительство… — вытянулся поручик.

— Вольно, поручик. Здравствуйте, мадемуазель. Присаживайтесь, у нас есть новости, — произнес де Митри.

— Одна хорошая, другая — не очень, — интригующе «дополнил» коллегу русский генерал-майор. — Ну, да обо всем по порядку.

Элен выжидательно глядела на генералов. Разговор теперь пошел вчетвером.

— Ну что ж, мадемуазель, спешу вас уверить в том, что все подозрения с Дидье Гамелена сняты.

— Да что вы?! — вспыхнула парижанка. — Неужели это правда?

— Именно так…

— Да, я знала! Вот видите — справедливость всегда восторжествует! — перебила она генерала.

— Однако вернуть его на родину не представляется возможным. По данным агентуры, его удерживают в одном из особняков на окраине Кельна.

— Надо выкрасть его оттуда! — горячилась француженка.

— Если бы все было так легко, мадемуазель, — покачал головой Марушевский. — Но как попасть к немцам через отлично эшелонированную оборону в пять-шесть линий окопов?

— Я знаю как… — неожиданно для всех произнес поручик, глядя на облака, где он что-то заметил.

— У вас есть план, мсье? — удивился де Митри.

— Так точно! Дело в том, что…

Закончить фразу поручику помешал рев сирены воздушной тревоги. В пасмурном небе, высоко над лагерем Мурмелон Ле Гран плыли серебристые цеппелины.

— В укрытие! Быстро!

Все четверо ринулись из беседки.

ГЛАВА 12

— Так что, профессор, наш клиент слишком занят для того, чтобы с ним можно было познакомиться поближе, — произнес Ганс Рюль.

— И что же вы предлагаете?

План профессора Вайса открыть военный госпиталь осуществился довольно быстро. Произошло это по многим причинам, однако главную роль здесь, конечно же, сыграла значимость «светила медицины», а также поддержка, оказанная ему «наверху». Так или иначе, но передвижной военный госпиталь уже был успешно размещен рядом с базой цеппелинов неподалеку от Кельна.

Теперь под прикрытием медицины агенты Профессор и Ассистент могли действовать продуктивно. Близость к базе позволяла без особых сложностей отследить полеты дирижаблей при помощи обычного морского бинокля. Что, собственно говоря, и делалось ассистентом Рюлем. Данные накапливались, однако передавать информацию в Лондон для того, чтобы британцы успели подготовиться к налетам, было проблематично: любой дирижабль все равно долетит до имперской столицы быстрей, чем Альберт Райт узнает о его вылете. Конечно, Ми-6 снабдила резидента-профессора беспроволочным телеграфом, однако им стоило пользоваться лишь в самом крайнем случае. Риск был велик — любая активность в эфире наверняка привлекла бы внимание германцев.

Оставалось одно: попытаться выяснить график вылетов, если таковой существует. А для этого следовало бы свести знакомство с Питером Штрассером. Неужели он откажется от удовольствия познакомиться с берлинским профессором?

«Сумасшедший капитан», однако, был постоянно занят. И неудивительно: к отлично охраняемой базе то и дело подъезжали грузовики с какими-то ящиками, и командир дивизиона каждый раз принимал самое деятельное участие в учете груза. Наблюдения продолжались, и вскоре в районе базы ассистент заметил грузовик с какими-то баллонами, находившимися под усиленной охраной. Не оставалось сомнений: это иприт. Снаряженные отравляющим веществом боеприпасы на фронт не поставлялись из соображений безопасности, все транспортировалось по отдельности.

— Послушайте, профессор, есть у меня одна идейка, — усмехнулся Рюль. — Такая, знаете ли, небанальная идейка…

Ассистент загадочно и вместе с тем иронично улыбался, всем своим видом показывая, что он тоже далеко не последняя фигура в игре.

— Ну, и что же вы придумали на этот раз? — нетерпеливо спросил гений медицины. — Давайте скорей, выкладывайте, у нас нет времени тянуть резину.

— Я думаю так: устроить нечто вроде банкета по поводу открытия передвижного госпиталя, — сообщил собеседник. — Очень даже неплохой вариант. Уж кто-кто, а начальник базы и наш ближайший сосед отказаться от визита не сможет.

— Согласен, коллега, — кивнув, лаконично произнес профессор. — Действуйте.

Приглашения были разосланы штабным чинам, в том числе и на базу цеппелинов.

Незадолго до начала банкета в госпиталь поступила и первая партия раненых. Война делала свое дело, и те, кому не оторвало руку, ногу или голову, должны были после выздоровления занять свое место в строю. Госпитали работали на полную мощность, принимая и вновь отправляя кое-как подлеченных и подлатанных солдат на передовую.

Среди прочих пациентов обращал на себя внимание усатый ефрейтор с легкой контузией и бесноватыми глазами. Сослуживцы и «сопалатники» относились к нему иронично, называя «Адиком», и «бесноватым ефрейтором». Контуженый вояка был на редкость подозрителен ко всем, включая даже лечащего его профессора.

Для большинства коллег он казался чудаком, замкнутым и склонным к весьма странным высказываниям. Адик часто сидел, не обращая ни на кого внимания, в глубокой задумчивости, обхватив голову руками. Затем мог неожиданно вскочить и начать возбужденно говорить что-нибудь вроде: «Если не опомниться, то нас ждут великие беды, ибо невидимые враги Германии опаснее, чем самое мощное орудие противника».

Однажды профессор, проходя по коридору, невольно остановился, вслушавшись в речь ефрейтора, которую он «толкал» перед своими соседями по палате.

Он говорил о том, какую особенную роль в определении его жизненного пути сыграла встреча в венском музее Хофбург с одним из самых мистических символов и реликвий христианства — Копьем Судьбы, якобы принадлежавшим центуриону Гаю Кассию, участвовавшему в процессе распятия Христа.

— По легенде, история этого Копья уходит в далекую древность, — возбужденно говорил Адик. — Оно было выковано по приказу Финееса, одного из первосвященников иудейских, рассчитывающего получить талисман силы для своего народа. Впоследствии этот талисман побывал и в руках Иисуса Навина, когда тот штурмовал Иерихон, в руках царя Ирода, когда он отдал приказ об истреблении иудейских младенцев. Считается также, что в момент, когда Гай Кассий нанес свой знаменитый удар «милосердия», у него излечилась катаракта. Прозревший стал христианином и был почитаем как герой и святой. На меня Копье Судьбы произвело гипнотический эффект. После первого посещения музея я приходил туда снова — созерцать священное Копье и ждать, когда оно откроет мне свою тайну.

— И что же? Открылась тебе тайна? — послышался вопрос «из аудитории». Человек, задавший его, явно еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Да, это случилось. Это стало для меня посвящением в сущность Копья. Воздух стал столь удушливым, что я едва был в силах дышать, — описывал контуженый ефрейтор Адольф Гитлер свое состояние. — Обжигающая атмосфера музейного зала, казалось, расплывается перед глазами. Я стоял один, весь дрожа, перед колеблющейся фигурой появившегося сверхчеловека — представителя возвышенного разума, с бесстрашным и жестоким лицом. С почтительной опаской я предложил ему мою душу, чтобы она стала инструментом его воли…

«Дурак или прикидывается?» — размышлял профессор, идя по коридору, слыша за спиной смачный, долго сдерживаемый смех раненых.

ГЛАВА 13

В ясный и солнечный день в пригороде Лондона на лужайке прогуливались Ллойд Джордж и Альберт Райт. Игра в гольф только началась.

Безупречные зеленые поля, сочетавшие в себе лесистые участки с вековыми дубами, а также открытые поляны открывали великолепный вид на искусственные водоемы, бережно охраняемые гринкиперами клуба. И во всем этом великолепии, сверкая клюшками под лучами полуденного солнца, проводили время они — гольфисты.

Англия по праву считается основоположником первых гольф-клубов в мире. В Средневековье всячески пытались запретить проводить время за этой игрой, однако короли и их свита все-таки не устояли перед ее шармом и сами встали в ряды гольфистов. Именно тогда игра приобрела статус «королевской».

Оба игрока были одеты во все белое. В этом виде спорта такой цвет в одежде — ведущий. В гольфе белизна символизирует эстетику игры: как гласит один из ее принципов, «если вы умеете играть, вы никогда не испачкаетесь». Строгие брюки, рубашка-поло, классический джемпер без рукавов — вот те составляющие образа игрока, которые создают культуру гольфа. Как говорят в Англии, гольф — это больше, чем игра. Это образ мысли и жизни.

С происхождением игры связана легенда о том, как пастух овец, бродя по прибрежным дюнам, от нечего делать ударил палкой по круглому камню, случайно закатив его в кроличью нору. Друзьям понравилась новая забава. Позже камни были заменены гуттаперчевыми мячами, кроличьи норы — лунками, а вместо палок приспособили клюшки.

У ряда стран есть веские причины считать именно себя основоположниками гольфа. К примеру, итальянцы утверждают, что еще во времена Римской империи солдаты для поддержания боевой формы гоняли кожаные мячи загнутыми на концах палками. Китай также претендует на пальму первенства в изобретении этой игры. Однако, как традиционно считается, корни игры «golfe» произрастают из шотландских земель. Среди селений этой страны устраивались настоящие турниры по гольфу. Официально известно, что в середине пятнадцатого века им уже увлекались солдаты королевской армии.

Играющие неторопливо прогуливались по живописной лужайке, ведя неспешную беседу. Так как в гольф играют часами, то именно за такой игрой часто проходят деловые переговоры и заключаются многомиллионные сделки. В лунках виднелись воткнутые шесты с флажками, чтобы гольфист издалека мог разглядеть желанную цель.

— Ну, так что вы мне скажете, генерал, — поинтересовался премьер-министр, — какие сведения способны порадовать наше правительство? Или опять мы должны развести руками и посетовать на «временные трудности»?

— Да уж кое-что можно сообщить, сэр, — скупо усмехнулся Райт. — Нельзя сказать, чтобы слишком много, но все-таки.

— Очень интересно…

Премьер начал игру, взяв большую клюшку «вуд», использующуюся для самых дальних ударов, и первым же ударом отправил мяч с площадки «ти» на «грин». Мяч полетел высоко, описывая в воздухе огромную дугу.

— Ситуация следующая: наш резидент Профессор уже на месте, — сообщил руководитель разведки. — С помощью Ассистента собирает информацию о цеппелинах, но ее пока немного. К тому же она не способна предотвратить налеты.

— Не очень-то, — поджал губы Ллойд Джордж. — Хотелось бы большего, генерал. Ведь противник не сидит на месте, а действует.

— Пока имеем то, что имеем, сэр, — подытожил Райт, нанеся короткий удар «айроном».

— Частые нападения на промышленные центры чрезвычайно неблагоприятно отражаются на ритмичной работе оборонных предприятий, генерал. Особенно тревожное положение на чугунолитейных заводах, имеющих первостепенное значение для обороны страны. Необходимость гасить доменные и мартеновские печи приводит к большим материальным потерям. Кроме того, резко падает производительность труда. В периоды частых нападений значительно увеличивался процент невыхода на работу рабочих и служащих, — комментировал невеселую реальность Ллойд Джордж. — Если так дальше пойдет, то останется еще запретить гольф.

— О чем вы, сэр?

— Не помните? В середине пятнадцатого века Шотландия готовилась противостоять английскому вторжению. Вместо того чтобы совершенствоваться в стрельбе из лука и повышать тем самым обороноспособность государства, население с большим энтузиазмом играло в гольф и футбол. В результате чего в 1457 году король Джеймс II в акте парламента Шотландии запретил оба вида спорта.

Гольфисты на некоторое время замолчали, полностью отдавшись игре.

Ни для кого уже не было секретом, что психологическое воздействие от налетов дирижаблей на население Британских островов было колоссальным. Сбывались самые оптимистические предсказания «сумасшедшего капитана»: с фронта на территорию метрополии в спешном порядке перебрасывались так нужные там зенитные батареи, эскадрильи истребителей, прожекторные и звукоулавливающие установки. Воздушные тревоги нарушали ритмичность работы заводов, фабрик, судостроительных верфей, что отрицательно сказывалось на объемах выпуска военной продукции. Для разработки эффективных методов борьбы с ночными бомбардировками при Адмиралтействе Великобритании была создана специальная комиссия во главе с Уинстоном Черчиллем, первым лордом Адмиралтейства, морским министром.

Первые семь лунок игры ничего не определили. Скорее это была разведка перед боем. Гольфисты действовали осторожно, изучая сильные и слабые стороны друг у друга.

— Французские союзники утверждают, что немцы активизировались над русскими позициями, — сказал, примеряясь к удару клюшкой, премьер-министр.

— Хотите сказать, сэр, что русские наверняка что-то сделают в ответ? — прищурился собеседник.

— Я этого не исключаю. Более того, стоит ожидать, что они будут действовать весьма активно.

Стюарт принес апельсиновый сок.

После восьмой лунки первую строчку в «турнирной таблице» занял премьер, блестящим чипом положив мяч прямо в лунку и обогнав на два удара Райта. Далее события разворачивались стремительно. Тринадцатая лунка оказалась несчастливой, и генерал вторым ударом отправил мяч в высокую траву.

— О боже!

У игрока на поле обычно есть помощник, кэдди — его правая рука. Он не только носит за игроком сумку с клюшками, но и подсказывает, какое расстояние до лунки, какую клюшку взять. Кэдди Райта долго искал мяч в густых зарослях. Выбивая мяч из густой травы с помощью клюшки «ведж», руководитель Ми-6 с большим трудом выбирался из этого положения, в итоге заработав два ненужных плюса.

— Как там говорится у русских — «дружба дружбой, а табачок врозь», так, что ли? — вспомнил премьер, полностью развернувшись в плечах и посылая мяч по красивой дуге через озеро.

— Не знаю, сэр, — пожал плечами Райт. — Я далек от русских поговорок. Но вот если цеппелины попадут в руки союзников…

— Этого нельзя допустить. Конечно, генерал, можно прикрываться красивыми словами о сотрудничестве, партнерстве и прочем. Можно говорить о том, что мы союзники, так что у нас должно быть все общее: цели, задачи, успех, результаты — все поровну. В принципе, — усмехнулся он, пригнувшись и определяя расстояние до лунки, — мы и так это все заявляем во всеуслышание. Скажу больше — нас, по-моему, внешне трудно обвинить в какой-либо предвзятости по отношению к нашим партнерам. Так оно и должно быть. Руки у нас должны быть всегда чистыми. Иначе нельзя…

— Но…

— Но мы-то с вами прекрасно понимаем, что все это — только разговоры. Каждый думает о своей, повторяю, только своей выгоде. Сегодня твой союзник — это твой союзник, а завтра все может быть совсем наоборот. Да и вообще, союзники — это те же конкуренты. Союзничество на самом деле — вещь весьма деликатная. И здесь слова могут расходиться с делом. А почему это мы должны таскать каштаны из огня для тех же самых русских или французов? Совсем не обязаны. Да и не мы одни такие. И те, и другие поступят при возможности точно так же, — разглагольствовал, все больше вдохновляясь, Ллойд Джордж. — Каждый заботится прежде всего о своей выгоде. А как иначе? Так устроен мир, и ничего нового я сейчас не придумал.

— Тем более нам ничего непосредственно не грозит, — поддержал премьера генерал.

— Да, я вижу, вы прекрасно все понимаете. Впрочем, должность у вас такая — быть умнее многих и многих…

Собеседники снова принялись за гольф.

— Кстати, я не так давно убедился, что к основной игре корпусом и телом надо кое-что добавить. Необходимо было поменять движение рук, — поделился приобретенным опытом генерал. — Мне подсказали, как можно добавлять движение кистями — это удлиняет удар. После десяти уроков постепенно пришло понимание, насколько это непростая вещь — поменять свой свинг.

— Да, всегда есть новые пути развития техники. Я, кстати, понимаю, что просто не смог бы сохранить душевное здоровье, если бы не выходил время от времени на гольф-поле.

Тремя ударами Райт провел мяч по «фервею» и выбил его на грин — площадку с идеальной травой, напоминающей ковер. По ней мяч мог без помех катиться и после удара должен попасть в лунку. Мяч приземлился в трех метрах от заветной цели. Если бы ему сейчас удалось забить патт, то…

В гольфе часто приходится хорошенько поразмыслить, обдумывая свой ход. Недаром английские аристократы называют гольф «шахматами на траве». Для заключительного удара Райт выбрал наиболее элегантную клюшку «паттер». Ею он спокойно и аккуратно ударил, чтобы закатить в лунку мяч, лежавший в нескольких метрах от цели. Но мяч прошел в каком-то сантиметре от лунки.

Премьер довольно улыбнулся:

— Ситуация для нас выглядит, упрощенно говоря, так: пусть немцы и русские взаимно уничтожают друг друга. В драке двух сторон всегда выигрывает третий, который умеет выждать. Британии пока ничто не грозит, не считая воздушных налетов. А на фронте в основном воюют солдаты из колоний. Ну, а что у нашего Профессора — есть ли конкретный план действий?

— Есть такой план, сэр!

ГЛАВА 14

Лучи вечернего солнца над лагерем Мурмелон Ле Гран золотили верхушки деревьев, казавшихся окруженными сияющими нимбами. Глядя на красивую картину заката, трудно было представить, что не так уж далеко отсюда гремят взрывы, ведутся не первый год боевые действия, гибнут тысячи людей. Природа будто бы сама говорила о том, что войны — это явления преходящие…

Однако люди и здесь вносили свои коррективы, дополняя все по своему разумению. На лужайке над кронами возвышался все увеличивающийся огромный купол, своими очертаниями похожий на шляпку гриба, только величиною в соборный купол желтого цвета. Эта огромная «грибная шляпка», слегка покачиваясь, вздувалась и опадала. Желтый гриб понемногу вырастал, меняя форму, растягивая и расширяя надетую сверх него сетку. Работа от солдат, занятых здесь, требовала ловкости, чрезвычайного спокойствия: по мере наполнения и вырастания шара они методически, с петли сетки на петлю, все ниже и ниже перецепляли балласт — зеленые небольшие мешки с крючками наверху.

Это надувался воздушный шар. Все происходящее здесь, в русском военном лагере, говорило о том, что готовится какое-то новое мероприятие и то, что этот огромный шар, в скором времени обещающий приобрести «окончательные» формы, рассчитан явно не на увеселительную прогулку.

Таково уж свойство человеческой натуры. Как это часто и бывает, смелые, подчас безумные проекты, задуманные талантливыми мыслителями, предназначались для мирных целей, для того, чтобы дать возможность человечеству продвинуться в своем развитии еще на несколько ступенек той бесконечной лестницы, зовущейся прогрессом. И люди, сделавшие то или иное открытие, совсем не думали о том, что впоследствии его будут рассматривать совсем с другой стороны. Что кто-то возьмет его на вооружение в прямом смысле этого слова, для того, чтобы с его помощью добиться успеха в деле уничтожения противника…

На лужайке находились генералы Марушевский, де Митри и начальник штаба Третьей бригады Мурузи. Удобно расположившись на лавочке, они обсуждали ближайший полет на монгольфьере. Генералы, особенно француз, весьма скептически оценивали план поручика пересечь линию фронта на монгольфьере.

— Это — чистое безумие! — говорил де Митри. — Мне это все вообще напоминает приключенческие романы. Конан Дойл, Жюль Верн и так далее. Но что хорошо в книгах, нехорошо на практике.

— Согласен, — кивнул Марушевский, — но Голицына можно понять. Он прибыл сюда, чтобы воевать, а не отсиживаться в землянках, пить рейнское и играть в штосс!

— Не знаю, зачем я вообще согласился на эту авантюру, — хмыкнул француз. — Впрочем, действительно, надо отдать ему должное — ваш поручик так умеет убеждать, что диву даешься.

Да, Голицын приложил все усилия, чтобы «обработать» генералов, что дало свои результаты: после долгих споров, убеждений он добился своего. План поручика сводился к следующему: нескольким самым отчаянным офицерам, безукоризненно владеющим немецким, следовало незаметно для германцев пересечь линию фронта и приземлиться в глубоком тылу противника. Монгольфьер уничтожался или прятался. Затем группа должна была захватить автомобиль или нескольких лошадей и пробираться в район Кельна.

Задачей группы являлось уничтожение цеппелинов. Первоначальная цель — вызволить капитана Гамелена — была заменена на более важную. Тем более что в конце концов решено было обменять оклеветанного француза на кого-нибудь из высокопоставленных германских чинов, попавших в плен. А вот с воздушными кораблями немцев надо было что-то делать.

В плане поручика имелся и слабый момент. Французского генерала особенно тревожило то, что если с проникновением в тыл врага, пускай чрезвычайно опасным, все было более-менее ясно, то вот с финальной частью — наоборот. Упрощенно говоря, как вернуться назад, каков будет подробный план действий в тылу противника — не знал никто. Де Митри пришлось долго объяснять, что такое «авось». Генерал так и не понял.

— Но почему именно монгольфьеры? — недоумевал он поначалу. — Не проще ли использовать самолет?

На это поручик аргументированно доказывал, что последнему нужна взлетно-посадочная полоса. К тому же небольшая высота полета делает его видимым противником, да и выдаст звук двигателя.

В конце концов план операции приняли. Утвержденный экипаж монгольфьера включал в себя командира — ротмистра Кураева и еще человек двух: поручика Голицына и французского пилота. Вся троица прекрасно владела немецким языком. Одежда предполагалась цивильная, хотя с собой были захвачены и комплекты германской формы, оружие противника, а также документы, позаимствованные у пленных. Перелет был намечен на ближайшую ночь, обещавшую быть безлунной и облачной.

На лужайке с блокнотом в руках слонялся и петербургский репортер. Вид у Санина был расстроенный, поскольку генерал Марушевский категорически отказал ему в корреспонденциях даже упоминать о монгольфьере, пригрозив военно-полевым судом.

* * *

— К вам можно, поручик? — прозвучал вопрос после стука в дверь.

— Да-да, прошу! — Услышав знакомый женский голос, Голицын мгновенно приподнялся с кровати.

Поручик отдыхал в комнате, предоставленной ему на время приготовления к отлету — в дальнейшем такой возможности могло и не представиться. В дверях стояла Элен. Сегодня она показалась ему еще красивее.

— А я к вам, мсье, — улыбнулась она. — Зашла в гости. У меня ведь здесь, кроме вас, и друзей-то нет.

— Входите, Элен, рад вас видеть, — усадил гостью на стул поручик.

— Я уже все знаю, — сообщила девушка. — Я слышала, что вы летите за линию фронта освобождать дядю. Я, право, ощущаю свою вину, ведь доставляю вам столько хлопот!

— Это моя работа, мадемуазель.

— Я бы так хотела оказаться там рядом с вами…

Голицыну было несколько неловко, но он не стал разубеждать парижанку в том, что цель его вылета изменена. Тем более что и с Гамеленом вопрос теперь виделся практически решенным. Девушка продолжала рассыпаться в похвалах, превознося храбрость союзника до небес.

— Я так благодарна вам, мсье, — тихо произнесла она, пододвигаясь ближе, — позвольте поцеловать вас.

Ничего против такого предложения Голицын не имел. Устоять против «благодарностей» парижанки не было никакой возможности. Через мгновение он услышал легкий запах духов. Руки Элен сомкнулись на его шее, а губы прекрасной француженки соприкоснулись с его губами. Поручик обнял девушку за тонкий стан. Она пьянила, она сводила его с ума!

— Сергей… — прошептала она. — Я…

В этот момент на лестнице послышался громогласный голос Кураева:

— Эй, поручик! Принимай гостей.

«Принесла тебя нелегкая!» — чертыхнулся офицер.

— Боже мой! Что делать? — вскочила девушка. Ее лицо выражало крайнее беспокойство.

Голицын огляделся по сторонам.

— К сожалению, Элен, — усмехнулся поручик, указывая рукой вправо, — остается только один вариант.

— Как? Туда, в шкаф?

— Именно так. Не могу же я компрометировать вас. Быстрее же! — Выдворять девушку из комнаты было уже поздно.

Он помог парижанке влезть в шкаф и, быстро захлопнув дверцы, повернулся лицом к входу.

В помещение ввалились Кураев с пилотом. Ротмистр был навеселе.

— Я вот что подумал… Ситуация непредсказуемая, мало ли что случится. Может оказаться, что добираться до Кельна придется порознь. Давайте договоримся, если такое случится, ждать друг друга у входа в Кельнский собор каждый день с полудня до часа дня.

— Хм… а почему именно там?

— Да потому что других ориентиров в городе я просто не знаю! — оглушительно расхохотался ротмистр. — Это ведь вы у нас путешественник со стажем. Да что вы мне все подмигиваете?

Подаваемых ему знаков ротмистр явно не понимал.

— Хорошо, договорились, — кивнул поручик. — Что еще?

Учитывая то, что в шкафу сидела девушка, он хотел прекратить беседу.

— А вы что, поручик, куда-то спешите? Я думал, мы еще выпьем по стаканчику.

Голицын никуда не спешил, но вот того, чтобы ротмистр проболтался дальше в присутствии лишнего свидетеля, он никак не желал. С огромными усилиями ему удалось выпроводить гостя, настроенного на долгий разговор. Так что пришлось согласиться и со странным предложением по поводу Кельнского собора.

* * *

Монгольфьер был готов и уже вмещал в себя пассажиров. Пеньковая сетка равномерно облегала всю поверхность верхнего полушария аэростата. Компас находился на своем месте, барометр был подвешен к кольцу, стягивавшему канаты гондолы, да и прочее оборудование находилось в полной исправности. Аппарат мог лететь. Двенадцать солдат, державшие аэростат за тросы, прикрепленные к нему по его наибольшей окружности, слегка потравили их. Шар поднялся на несколько футов над землей. Дул легкий ветерок. Был уже поздний вечер.

— Ну, что, все готово? — крикнул Кураев.

Пилот еще раз бегло осмотрел аэростат.

— Пора давать сигнал к отлету.

— Отдать концы!

Воздушный шар стал медленно подниматься в темное беззвездное небо.

— Не страшно? — блеснул зубами ротмистр.

— Прислушиваюсь к ощущениям и пока ничего негативного не замечаю! — прищурился поручик.

Офицеры осматривались. Кое-что по конструкции шара им уже было известно. Изготовленная из шелка оболочка шара снабжалась вверху клапаном для выпуска газа, а внизу — отростком, «аппендиксом», тоже свободно сообщающимся с атмосферой. Открывался газовый клапан при помощи проведенного от него к гондоле шнура. Туда же был проведен и другой шнур — от разрывного полотнища, которым аэронавты пользуются для быстрого выпуска газа при посадке. Оболочка покрывалась сетью из шелкового шнура, связанного в виде петель. Книзу число петель постепенно уменьшалось, и они сходили с шара отдельными спусками, которые затем привязывались к подвесному кольцу из металлической трубки. От кольца отходили и стропы гондолы, якорь и балластный канат-гайдроп.

Голицын посмотрел вверх. Над головой висел желтый пузырь, распирающий петли надетой на нем сетки и заслоняющий все небо, на лице стоящего рядом ротмистра отражалось волнение, пилот же был совершенно спокоен и сосредоточен.

— Бог не выдаст, свинья не съест! — перекрестился поручик.

Вскоре, когда он еще раз поглядел вниз, лужайка, с которой они взлетели, выглядела маленьким желтым овалом, по которому ходили крошечные люди.

— Странно, — заметил Кураев, — мне кажется, внизу гораздо меньше людей, чем на самом деле.

Но самым необыкновенным, как чувствовал поручик, было ощущение внезапной и полной оторванности от людей — словно бы они остались во всем мире только втроем в маленькой корзинке…

Внизу уже с трудом различались лошади величиной с майских жуков. Прошла еще пара минут. Теперь уже весь лагерь лежал в поле видимости, точно карта. Еще немного — и весь этот вид как будто подернулся грязноватым туманом, в котором едва различалась колокольня далекой церкви.

— Что-то тяжеловато он идет! — заметил пилот.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Кураев. — По мне, так шар идет вверх, но движение его совершенно незаметно. Ему, конечно, виднее…

Офицеры стояли на месте, испытывая лишь ощущение невесомости собственного тела и странной неустойчивости ног. Голицыну это вдруг напомнило долгий прыжок с обрыва в реку в далеком детстве. А перед глазами офицера стояла сцена прощания с Элен у поезда.

ГЛАВА 15

— Я предлагаю поднять наши бокалы за победу! Что еще может быть более важным сегодня, когда наша родина напрягает все силы на фронтах? — поднялся из-за праздничного стола полковник с пышными усами. Его физиономия выражала решимость покончить со всеми врагами без всякой жалости и лишних рассуждений.

— Выпьем! — поддержал его нестройный хор голосов.

Банкет, устроенный Профессором для господ офицеров в военно-полевом госпитале, удался и был в самом разгаре. Под это мероприятие отвели одни из самых больших покоев. Постепенно разговоры становились все более громкими, звучал смех, звенели бокалы и вилки.

— Ха! Позиционная война! — говорил, наклоняясь к собеседнику, белокурый лейтенант. — Это вам только кажется, что все статично, неподвижно и таким останется. Поверьте мне, ситуация очень напоминает пороховую бочку. Та тоже выглядит солидно и недвижимо. Но это только в том случае, если забыть, что в ней находится фитиль. Будучи зажженным, он превратит все в море огня.

На лице у говорившего можно было заметить следы непосредственного участия в боевых действиях. Еще не совсем заживший шрам пересекал его левую щеку.

— Ну, и какой же, позвольте спросить, «фитиль» вы видите в этой ситуации? — скептически поинтересовался его собеседник. — Каждая из противоборствующих сторон сделала все, чтобы неожиданностей, о которых вы мне толкуете, не случилось. Сейчас каждый думает о том, чтобы силы и возможности были примерно равны, и за такой паритет глотку перегрызет.

— А я вам говорю, что как только нам удастся сделать брешь в обороне противника и в нее бросить войска, то все полетит ко всем чертям! Позиционная война имеет свои преимущества, но и еще большие минусы. Случись нечто непредвиденное, и все!

— …А возьмите, к примеру, танки! — ввязался в разговор капитан с унылым выражением лица. Он уже немало выпил, и лицо его раскраснелось, напоминая спелый помидор. — Еще не так давно они были предметом насмешек, а теперь стали грозным оружием. Мне довелось почувствовать на себе, что это такое. Когда они надвигаются на позиции длинной цепью, закованные в броню, то кажутся настоящим воплощением ада. И вот ведь в чем ужас: когда их орудия обрушивают на нас ураганный огонь, то мы не видим людей. Скажем, стрелковые цепи атакующего противника состоят из таких же людей, как мы, а эти танки страшны тем, что они — машины. Железные, бездушные машины. Их гусеницы бегут по замкнутому кругу, и эти бесчувственные чудовища ныряют в воронки и снова вылезают из них, не зная преград… Они подминают под себя и раненых, и мертвых. Увидев их тяжелую поступь, человек съеживается в комок и чувствует, что он — ничтожество, — офицер прикрыл глаза и вздрогнул, отгоняя от себя чудовищные воспоминания.

Капитан, однако, выглядел менее воинственным, чем остальные господа офицеры. Среди присутствующих восседали фон Репель, Штрассер и Эккенер. Последний явно мнил себя если и не будущим спасителем «народа и родины», то будущим героем непременно.

Для хорошего настроения были причины: сообщение об успешном налете на Англию по всей стране встретили с большим энтузиазмом. Немецкие газеты буквально захлебывались от восторга. Как писала передовица «Кельнише цайтунг»: «…наши цеппелины вознесли огненную десницу возмездия над Британией. Надменная Англия трепещет, с ужасом ожидая новых неотразимых ударов. Самое совершенное оружие, созданное гением немецких инженеров, — дирижабль, способно поражать нашего врага в самое сердце!»

— Выпьем, господа, за успехи германского оружия! — произнес, слегка покачиваясь, улыбающийся майор. Все взоры присутствующих обратились на него. Надо сказать, что выглядел он несколько комично. Фигура офицера говорила скорее о том, что это самое оружие для полковника скорее — вилка и нож. Но тост был с энтузиазмом принят, как и все остальные, последовавшие за ним, звучавшие приблизительно в том же духе.

Часов около шести вечера гости разъехались, довольные проведенным вечером, обильной выпивкой и отличной закуской. Профессор же прилагал все усилия, чтобы задержать Штрассера. С ним остался фон Репель, у которого с капитаном были еще какие-то дела. Выпитое спиртное делало разговорчивее и общительнее.

— Предлагаю, господа, выйти на свежий воздух, — предложил Вайс. — Тем более что вы не видели еще нашего больничного сада. Там мы, кстати, выпьем кофе.

Сад и вправду оказался весьма красивым. Повсюду виднелись клумбы, высаженные цветами разных оттенков, возвышались деревья в кадках и без оных, дорожки, заботливо усыпанные гравием, создавали геометрические фигуры. Стояли лавочки с гнутыми спинками.

— Очень, очень неплохо, профессор! — оценил фон Репель сад. — Вы не только мастер медицины, но и прекрасно разбираетесь во флористике и землеустройстве.

Штрассер закурил и откинулся на спинку лавочки.

— Мне тут нравится, — заключил он. — Пожалуй, я согласился бы отдохнуть у вас пару дней.

— Так в чем же дело? — поддержал шутку Вайс. — Мы с удовольствием организуем вам отдельную палату.

— К сожалению, слишком занят. Отдыхать мы все будем после победы, никак не раньше.

Подали кофе с маленькими душистыми булочками.

— А кофе ничем не хуже, чем в венских кофейнях, — с видом знатока заметил Штрассер, прихлебывая душистый напиток. — И как это вам все удается?

Профессор довольно улыбнулся.

— При всем том, что происходит, хочется сохранить хоть что-то, пусть и в мелочах, что напоминает о доме, о маленьких радостях, в которых мы вынуждены себе так часто отказывать.

Далее разговор пошел на тему, больше всего интересующую Вайса. Офицеры сами рассказали о своих замыслах ему, как специалисту «по отравлениям». Правда, к его большому сожалению, ни фон Репель, ни Штрассер не назвали место предположительной бомбардировки.

— Да, так вот, профессор. Мы планируем бомбардировать противника бомбами с ипритовой начинкой.

— Да что вы говорите! — вздрогнул британский резидент. — Это весьма интересно.

— Бомбардировка ипритовыми бомбами — дело новое, — сказал фон Репель, отставляя чашечку в сторону. — Я вам расскажу, как профессионалу в этом вопросе: мы поставили эксперимент. Ну, вы же понимаете, что мы не можем рисковать впустую нашими асами и цеппелинами. Это было бы слишком дорого и неразумно.

— Естественно, — согласился профессор. — Кому нужен неоправданный риск?

— Необходимо учесть все: влажность воздуха, направление ветра и так далее, — поддержал коллегу Штрассер.

— Ну и…

— На территории, огражденной колючей проволокой, собрали несколько сотен пленных — французы, англичане. А затем сбросили на этих недочеловеков бомбы с ипритом, — хладнокровно поведал фон Репель. — Пленным было разрешено даже прятаться в траншеях. Чтобы, так сказать, полностью изучить последствия.

Потрясенный Вайс мигнул.

— Неужели все погибли?

— Тут же! Представляете — словно косой скосило!

Неподалеку от беседующих крутился и Гитлер. Он с отсутствующим видом шлялся туда-сюда. Контуженого ефрейтора можно было видеть то справа, то слева, то он прохаживался позади. Складывалось такое ощущение, что ему очень хочется услышать, о чем же идет разговор. Бегающие глаза никак не соответствовали скучающему выражению лица.

— Вот, кстати, полюбуйтесь, — обратился профессор к офицерам. — У меня в госпитале — настоящие германские герои, пострадавшие за родину. Сейчас они находятся на лечении, но каждый из них рвется на фронт, чтобы продолжить борьбу. А у этого ефрейтора легкая контузия. Я проявил к нему снисхождение, оставил его тут, чтобы он из-под больных горшки убирал. Так он даже с этим не справляется! Идиот! В то время, когда наши солдаты и офицеры проливают кровь за Великую Германию, этот уклонист… — профессор раздраженно махнул рукой.

— Забавный персонаж, — безразлично заметил фон Репель.

— Вы бы послушали, какую ахинею он несет в моменты своих, так сказать, откровений, — презрительно сказал Вайс.

— Ну-ну, и что же он говорит?

— Ну, вот одна из последних его историй: будучи на передовой, однажды среди ночи он внезапно проснулся и, ничего не понимая, вылез из блиндажа, побрел по нейтральной полосе… Как он говорит — очнулся от оцепенения только в момент, когда единственный случайный снаряд попал туда, откуда ефрейтора только что вывели силы, хранившие его для исполнения миссии, которая якобы еще будет ему открыта. После попадания снаряда в блиндаж все находящиеся там погибли.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся фон Репель. — Оригинальный тип.

— И что же мне делать с этим оригиналом? Ведь у меня же не школа мистиков?

— А вы знаете, я готов забрать его к себе, — неожиданно сказал Штрассер, делая пометку в блокноте — Будет переправлять на фронт донесения. Вы ведь говорили, что он по военной специальности курьер? Тем более курьер мне понадобится в самое ближайшее время.

Слушая Штрассера, Вайс понял, что курьер «сумасшедшему капитану», похоже, будет нужен не «просто так».

— Так что — будете травить ипритом лягушатников? — поинтересовался он.

— Не только, профессор. Смотрите шире. Наша цель — все враги Германии! — ответил Штрассер. — Мы их всех ликвидируем.

ГЛАВА 16

Ночь уже давно вступила в свои права, погрузив землю во тьму. Наверху, в небесах, тоже было ненамного светлее. Летучий аппарат плыл под беззвездным небом, закрытым облаками, бывшими так близко.

— Это что там, внизу, не немецкие ли позиции? — поинтересовался Кураев у пилота.

— Именно так, мсье, сейчас они уже остаются позади.

— Черт возьми, если бы каждый раз мы могли оказываться на другой стороне с такой легкостью, а, поручик?

— И что тогда?

— Тогда… Ну, уж не знаю… Во всяком случае, придумал бы, что делать, — размышлял вслух фантазер Кураев. — Ну вот, вообразите себе, Голицын: мы создаем целый дивизион монгольфьеров. Снаряжаем их максимальным зарядом бомб и вылетаем на немецкие позиции. При плотной концентрации огневого, то есть бомбового удара германская оборона в этом районе приводится в полнейший беспорядок. Рвутся бомбы, среди тевтонов поднимается паника. Взлетают на воздух пороховые склады, блиндажи сравниваются с землей и так далее. Один удар нашей пехоты — и линия фронта прорвана. Каково?

Ротмистр Кураев любил помечтать. Натурой он был беспокойной и долго усидеть на одном месте не мог. Да что сидеть — даже думать об одном и том же, о том, что укладывается в конкретные, определенные и установленные рамки, ему было скучно.

Александра Васильевича Кураева всю жизнь, согласно его темпераменту, бросало в самые разные авантюры. Причем большая часть их, затеянная Александром с размахом, обычно оканчивалась печально. Даже игра в карты, которой он отдавался полностью и самозабвенно, как другой — любимой женщине, часто выходила для него боком. Чего стоило, скажем, великолепное имение его тетушки, оставленное непутевому племяннику!

Племянник обошелся с ним совсем не так, как следовало бы. Вместо того чтобы там жить-поживать и добра наживать (тем более что оно давало такие возможности), он пошел другим путем, банально проиграв имение в карты.

— …и наши части вторгаются в прорыв. А там — дело известное, — продолжал, все более увлекаясь, ротмистр. — Ввод в бой новых резервов — и пошло-поехало. Что думаешь, воздухоплаватель? — обратился он к французу.

— Если бы это было так легко, мсье… — туманно ответил тот, не желая расстраивать офицера. — Впечатления тех, кто впервые оказывается в полете, обычно грандиозны.

Пилот прекрасно знал, что новичкам часто кажется — на шаре они всесильны.

— Скептицизм никогда ничего хорошего не приносил! — воскликнул ротмистр, делая солидный глоток из фляжки. Ее содержимое бодрило и делало полет еще более волнующим. — Все великие открытия совершались людьми отчаянными, я бы сказал, одержимыми.

Голицын, держась руками за канаты, глядел вниз, туда, где светились едва заметные огоньки немецких позиций. Полет приносил новые, невероятные, неизведанные доселе ощущения. Неприятным было лишь одно — давление воздуха в ушах на барабанные перепонки. Все время хотелось встряхивать головой, чтобы избавиться от дискомфорта. Кроме того, на аэростате, как известно, запрещается курить во избежание взрыва газа, наполняющего шар, так что здесь на табак был запрет.

Все было внове — когда пассажиры разговаривали, то звуки слов выходили такими глухими и слабыми, что хотелось поневоле кричать. Но зато здесь царила такая глубокая тишина, такая чудесная неподвижность, просто волшебство! Да, недаром все народы в своих религиях помещали загробный рай на небесах.

— Кстати, мсье, а когда впервые начались полеты на воздушных шарах? — обратился Голицын к французу. — Расскажите нам, будьте добры.

— Да, и откуда вообще такое название — монгольфьер? — послышался голос Кураева. — Уж не с Монголией ли это связано?

— Нет, Монголия здесь ни при чем, — усмехнулся пилот. — Впервые, как принято считать, аэростат появился на свет в 1783 году. Существуют, впрочем, не слишком достоверные сведения и о куда более ранних полетах воздушных шаров. Например, о том, который был поднят в Пекине еще в четырнадцатом веке во время церемонии вступления на престол императора Фо Киена. Или о том, что в 1709 году на воздушном шаре летал португальский монах Бартоломео де Кусмао. Но все же официальным днем рождения аэростата считается 5 июня 1783 года. В этот день во французском городке Видалон-лез-Адонне, несколько южнее Лиона, поднялся в воздух монгольфьер — наполненный горячим дымом шар из бумаги и льняного полотна. Он был изготовлен братьями Жозефом и Этьеном Монгольфье — мастерами по производству бумаги, которых на идею создания такого шара натолкнули наблюдения за сжигаемой на костре бумагой и улетающими в небо ее обгоревшими клочками.

— А-а, так вот откуда все пошло…

Русские офицеры за несколько минут из короткой импровизированной лекции узнали о том, что первые аэростаты были беспилотными, но уже в ноябре того же 1783 года на монгольфьере впервые поднялись люди — Пилатр де Розье и маркиз де Арланд. Пилот рассказал и о том, что в следующем десятилетии — во время Великой французской революции — воздушные шары начали свою военную карьеру, активно продолженную и в XIX веке. Во франко-прусской войне 1871 года, например, с их помощью была налажена постоянная связь с окруженным немцами Парижем.

— Однако странно, — пробормотал француз, прервав свой рассказ и вертя головой по сторонам, как будто в этой кромешной тьме и на такой высоте можно было еще что-то увидеть. Время от времени он вынимал из кармана круглый металлический прибор и смотрел на него, определяя высоту.

— Что такое? — спросил Голицын.

— Да вот, извольте видеть, технические проблемы, — развел руками француз. — Несмотря на все мои старания, шар так и не достиг нужной высоты.

Пилот с поразительным спокойствием и с ловкостью обезьяны взобрался вверх по канату, поправив там что-то.

— Может, поломка какая? — влез в разговор Кураев. — Шарик — вещь ненадежная, я всегда об этом говорил. Это вам не лошади.

На эту тему ротмистр мог распространяться бесконечно. Как считали его знакомые, для Кураева лошади были ценнее человека. Впрочем, он и сам соглашался с этим утверждением. Как говаривал он: «От лошадей нельзя ожидать всех тех неприятностей, которые каждую минуту устроит вам человек». Второй его коронной фразой была: «Лошадь свинью не подложит».

— Нет, — отрицательно качнув головой, ответил француз. — Все вроде в порядке. Да и конструкция аппарата весьма проста. Повреждений нет, нагревательная лампа работает на полную мощность, — он кивнул на горелку, отправлявшую все новые потоки нагретого воздуха под огромную оболочку монгольфьера.

— И что из этого следует?

— Налицо перегруз аппарата. Необходимо избавиться от лишнего веса.

Через некоторое время выяснилось, что выбрасывание балласта за борт ситуацию не спасает.

— Давайте посмотрим, чем мы можем пожертвовать.

— От людей мы точно не избавимся, — сострил Кураев, — а вот со снаряжением придется разобраться. Давайте глянем, что тут у нас есть.

Офицер огляделся и присел у ящика с провизией.

— Хоть и люблю я грешным делом закусить, однако ничего не поделаешь, всегда приходится чем-то жертвовать. — Приговаривая, он открыл ящик.

В следующее мгновение все замерли, пораженные. Вместо съестных припасов в плетеном ящике лежал… репортер «Русского слова» Санин. Сейчас он, правда, больше напоминал какого-то индийского йога. Тщедушное телосложение в данном случае пошло ему на пользу, позволив скорчиться в три погибели и поместиться в небольшом пространстве.

— Здравствуйте, — хихикнул работник пера, глядя на удивленных воздухоплавателей из глубин ящика. — Прошу прощения за мое нежданное появление.

Ротмистр мгновенно пришел в гнев.

— Так вот из-за кого мы можем провалить операцию!

— А ну-ка, живо наружу! — приказал поручик.

Несмотря на все усилия, самостоятельно выбраться из ящика писака был не в состоянии. Находившееся так долго в неестественном положении тело затекло и отказывалось подчиняться.

— Не могу, — признался он. — Ничего не получается.

— Сейчас получится, — зловеще пообещал Кураев, наливаясь дурной кровью. — Сейчас у тебя все получится.

— Без посторонней помощи не выбраться, — заключил любитель сенсаций.

— Да я тебя, продажный щелкопер, сейчас германцам сброшу! — заорал ротмистр. Схватив могучими руками журналиста, он вытащил его наружу. Тряся его, как куклу, офицер и вправду был недалеко от исполнения своего обещания. — Что ты здесь делаешь? Отвечай!

— Говори! Быстро! — ледяным тоном, не предвещавшим ничего хорошего, произнес поручик.

Француз во все глаза глядел на появление репортера, объясняющего перегруз. Такого он явно не ожидал.

— Да ну что вы, господа, что за страсти, в самом деле? — стал вырываться писака. — Я, конечно, виноват, что проник на монгольфьер, но…

— Что — но? — кричал во всю глотку Кураев. — Шар еле ползет, подняться не может, а ему хоть бы хны!

— Все-все-все! Прошу снисхождения, — заюлил представитель прессы. — Я ведь русский патриот… к тому же за такой замечательный репортаж мне заплатят вдвое больше обычного.

— Вот урод-то, — покачал головой ротмистр — И что прикажешь с тобой делать?

— Я и немецкий знаю… Не выбрасывайте меня! — взмолился Санин, подозревая, что с ним может случиться что-то нехорошее. — Я буду вам полезен!

Все были в замешательстве. Ну, действительно — не выбрасывать же этого идиота из гондолы!

Пилот по одним лишь ему известным приметам, глядя вниз и пользуясь какими-то приборами, определял местоположение монгольфьера.

— Ветер попутный, — сообщил он. — По моим подсчетам, через час надо снижаться.

Но что ждало внизу группу, никто не знал…

ГЛАВА 17

В это самое время, когда отважные воздухоплаватели уже находились на вражеской территории и обнаружили проникшего на воздушное судно журналиста, на земле происходили разные события. Главным из них, несомненно, была бушевавшая на фронтах война, но и кроме военных действий было на что посмотреть.

Так, в парижском театре «Жимназ» только что закончилось выступление Маты Хари. Зажглись огни, благодарный зал взорвался аплодисментами, плавно перешедшими в овации.

— Браво! Браво!

— Потрясающе!

— Великолепно! — надрывались голоса.

Знаменитая танцовщица поклонилась и окинула взглядом зал. Сколько раз ей уже приходилось видеть восторженную реакцию зрителей! Повсюду — будь то в Германии, Франции либо за океаном. Выступая на самых престижных сценических площадках Европы, она давно стала звездой. Ее имя само по себе уже — марка: в Нидерландах выпускают новый сорт сигарет «Мата Хари», в нескольких странах есть духи, носящие ее имя. Ее сравнивают со знаменитой Айседорой Дункан. Ну а Париж давно лежал у ее ног, приносил цветы к ее двери, осыпал руки драгоценностями. Мата Хари заключила этот город, включая его многочисленных мужчин, в свои объятья. Ее имя связано со скандалами, слухами, сплетнями.

Главным недостатком урожденной Маргареты Гертруды Зелле оставались ее образ жизни, несерьезный, непостоянный, тяга к переменам и мотовство, приводящее к вечной нехватке денег и, прежде всего, к постоянному поиску богатых и щедрых мужчин, готовых профинансировать ее роскошный образ жизни. Она уже была многолетней содержанкой толстосумов в Париже, Амстердаме, Берлине и Мадриде, но расточительность заставляла ее идти на все новые, обычно мимолетные сексуальные связи с мужчинами, которые могли щедро заплатить за ночь, проведенную с легендой сцены.

Но авантюристке хотелось новых ощущений, особенно если они подкреплялись денежными знаками. Осенью 1915 года Хари пошла на сделку с германской разведкой. Ускоренный курс обучения — и Мата колесит по Европе, выполняя задания руководства. А через год у нее состоялся разговор с представителями французской разведки, которая тоже желала ее завербовать. Мата, поразмышляв, согласилась, потребовав за свои услуги миллион франков. Карьера двойного агента развивалась дальше…

Цветы летели водопадом на сцену. Гвоздики, розы — их было так много, что, наверное, можно было устлать всю сцену. Как всегда, в зале нашелся и самый преданный поклонник. На этот раз им оказался плотный, представительный мужчина лет сорока. С первого взгляда можно было определить, что в средствах господин явно не стеснен. Об этом говорил и очень дорогой костюм, и перстни на пальцах, и весь его холеный вид. Дополняла ансамбль великолепная трость, которая сама по себе стоила весьма и весьма немало.

Подбежав к сцене, он закричал:

— Готов заплатить любые деньги только за одну встречу с вами! Мадам — вы моя королева!

Таких она тоже навидалась…

Мата Хари покинула сцену. Сегодня восторг публики почему-то ее совсем не радовал. Усталость, раздражение, настроение — все это накапливалось последние дни. Слишком много выступлений… Это ведь только там, по другую сторону кулис, кажется, что артисты — существа счастливые всегда и везде. Немудрено — влезь в шкуру почитателя, и ты все поймешь сама.

Ведь как рассуждает обычный человек, глядя на любимого (или не очень) артиста: все у него есть: слава, поклонники, деньги — что еще надо, живи и радуйся! Если бы все было так просто. Под гримом скрывается подчас такое…

За кулисами Мату Хари ждал в полном составе весь традиционный набор: привилегированные поклонники, журналисты. Одним словом, та братия, которой хочется дотронуться до звезды, прикоснуться к славе.

— Простите, пожалуйста, я хотел бы…

— Корреспондент газеты…

— Огромная просьба…

Но она ни с кем из них не желала сегодня говорить.

Великая танцовщица небрежным жестом отмахнулась от назойливой толпы и прошла дальше по коридору в свою гримерную, захлопнув дверь перед их носом.

Усевшись, Мата утомленно откинула голову на спинку дивана. Танцы — это развлечение только для тех, кто находится по другую сторону сцены. А те, кто доставляет зрителям это удовольствие, после представления обычно теряют пару килограммов.

Женщина взяла со столика ворох свежих газет со статьями о ней, где критики захлебывались восторженными речами. Они в один голос пели дифирамбы «красавице с Востока», восхищались ее знанием священных танцев и совершенством их исполнения.

«…никто до нее не рискнул предстать перед Богом со всем своим клокочущим экстазом и без одежды. И с какими чудесными движениями! Смелыми и смиренными одновременно. Она настоящая Абсара, сестра нимф, наяд и валькирий, созданная Сундрой, чтобы заманивать мужчин к греховной гибели».

«…увидеть чужеземную философию в нежности ее тела, в ритме ее движений, в ее небрежных и в то же время возбуждающих действиях. В трагических угрозах глаз и рук, в задумчивой молитве полных любви жестов, в воображаемых любовных утехах, ее зажигательном отступлении, ее извращенном даре, ее невинном триумфе над природой и чувственностью».

«Какая чушь!» Отложив газеты, Мата потянулась к следующей стопке. Это были письма. Послания приходили ей в еще большем количестве. И к этому она привыкла и читала любовные признания со снисходительной усмешкой. Выбрав наугад одно из них, Мата разорвала конверт и развернула лист, написанный крупным почерком, вихляющимися, прыгающими буквами. С трудом вчитываясь и разбирая чужую писанину, Хари пробежалась глазами по написанному.

«… тогда впервые увидев вас, я был не просто впечатлен — я был поражен. Вы поразили меня в самое сердце… не сочтите мои слова за бесстыдные предложения, но…»

Всегда одно и то же…

В дверь постучали условным, знакомым стуком.

— Да! — отозвалась Мата Хари, уже зная, кто войдет.

И правда, в гримерку проскользнул администратор. Юркий итальянец за последние годы переложил на себя практически все заботы, связанные с концертной деятельностью. Если раньше Мате приходилось самой погружаться во все счета и расчеты, всякие бытовые мелочи, то с появлением Джузеппе Кандини эти заботы упали с плеч танцовщицы. Нет, конечно, и он был не безгрешен, и Мата Хари подозревала, что Джузеппе нагревает руки на этом деле, но воровство было в допустимых рамках, так что, учитывая деловые качества Кандини, на это можно было и закрыть глаза.

— Что скажешь, Джузеппе? — произнесла Мата, глядя на круглую, лоснящуюся физиономию уроженца Неаполя.

Итальянец любил поговорить, рассказать о своей чрезвычайно насыщенной жизни. Из повествований можно было узнать, что за всю его сорокадвухлетнюю жизнь он испробовал разные специальности, занятия, побывал во многих странах мира. Но сейчас он желал сообщить что-то другое.

— Мадам, встречи с вами настойчиво добивается какая-то молодая особа, — с характерным южным акцентом сказал он.

— Я же говорила, что никого принимать не буду, — голос артистки прозвучал слегка раздраженно.

— Да, но она совсем не похожа на типичную поклонницу вашего таланта. У нее даже нет визитки. Она говорит, что это касается ее дяди — Дидье Гамелена.

— Пригласите, — согласилась танцовщица.

Через полминуты в гримерной появилась Элен, которая тут же бросилась к хозяйке гримерной со словами:

— Я прямо с вокзала. Вы должны мне помочь. Ведь я знаю, что у вас с моим дядей были очень хорошие отношения! У нас такое горе, вы просто не представляете…

— Как вас зовут, дитя мое? — спросила Хари девушку.

— Простите, мадам. Мое имя — Элен.

— Присаживайтесь. Да, я слышала, что с ним случилась какая-то беда, — задумчиво сказала танцовщица. — Но у меня не было времени узнать подробно…

В последующие несколько минут парижанка коротко рассказала о том, что случилось с ее дядей.

— Да, но чем я могу тебе помочь? — прозвучал совершенно естественный вопрос ее собеседницы.

— Дело в том, что наш общий друг поручик Голицын отправился в Германию освобождать его, — наивно доверила Элен военную тайну, хотя и ложную.

— Как благородно. Так что я могу для тебя сделать?

— А вот послушайте, мадам… — придвинулась ближе девушка.

Через некоторое время Элен поднялась со стула.

— Ну что ж, я, пожалуй, пойду, не буду отнимать у вас времени, ведь вы так заняты.

— Нет, что ты, милое дитя… — улыбнулась артистка. — Впрочем, и правда, я сегодня несколько устала. Напряженный гастрольный график дает о себе знать. Идем, я проведу тебя.

— Ну что вы, не стоит утруждаться, я сама найду дорогу.

— Это вряд ли. Сейчас я тебя выведу через боковой выход, а там ты сама разберешься, — великая танцовщица проводила девушку до двери театра.

— Так я могу надеяться, мадам? — спросила на прощанье Элен. — Для меня это очень важно.

— Ну, конечно же, я сделаю то, о чем ты меня просила, это для меня сущая мелочь, — обнадежила ее Мата Хари. — Было бы о чем говорить! До встречи.

— Спасибо, большое спасибо вам, мадам, — с чувством проговорила Элен.

Девушка, махнув на прощанье рукой, перешла на другую сторону улицы и вскоре исчезла в вечерней толпе пешеходов. Мата Хари, стоя у дверей, еще долго глядела в ту сторону, куда ушла Элен, и на ее задумчивом лице блуждала улыбка.

ГЛАВА 18

— А погодка-то дрянь, — с каким-то мазохистским удовольствием произнес Кураев, поглядывая вокруг. — В такую погоду, которая скоро начнется, хороший хозяин кота из дома не выпустит.

— Собаку, — поправил поручик.

— Что?

— Собаку, говорю, а не кота.

— А-а, разве в этом дело, поручик, — кота, собаку. По мне, так хоть крокодила, сути дела это не меняет, — махнул рукой Кураев. — Не все ли равно?

И действительно, глядя на то, что начинала вытворять капризная погода, особой разницы в этом не существовало. Несмотря на то, что уже стояла ночь, все было видно, так сказать, невооруженным глазом. Воздушный шар входил в полосу непогоды. Буквально за несколько минут ветер превратился в шквальный. Гондола раскачивалась как сумасшедшая, так, что приходилось держаться за канаты, чтобы не быть выброшенными ветром за борт.

Кроме репортера, остальные трое оказались менее подверженными страху. Кураев решил, что только согревающий кровь напиток способен помочь в такую бурю. Достав из кармана плоскую и вместительную фляжку с коньяком, он периодически прикладывался к горлышку и с видом знатока причмокивал губами. Глядя на ротмистра, можно было подумать, что он всю жизнь летал на шарах и поэтому без страха взирает на адскую непогоду.

Пассажиры с беспокойством осматривались вокруг. Голицына, казалось, все происходящее как-то мало волновало. Он выглядел спокойным и собранным.

— Ого! Слышите, поручик? — кивнул Кураев. — Сейчас начнется.

Молнии огненными змеями разрезали небо, перемежаясь раскатами мощного грома.

— А как вы думаете, господа, это не опасно? Я в том смысле, не сыграет ли наш шар роль, так сказать, громоотвода? — поинтересовался журналист, опасливо озираясь. — Все-таки не хотелось бы вспыхнуть, как факел. Слишком это будет… несправедливо.

Действительно, Санин не видел никакого смысла в том, чтобы так глупо погибнуть. Нет, он, конечно, согласен был рисковать, но только в разумных пределах и за соответствующее вознаграждение. Но вот так глупо погибнуть — нет, на это он пойти никак не мог.

— Надо же что-то делать! — визгливо выкрикнул он.

— Будешь болтать — сам сыграешь у меня такую роль! Понял? — поднес ротмистр к носу репортера волосатый кулак. — Ты мне и так уже все печенки проел. Если каждая штатская сволочь будет мешать военной операции, то надежды выиграть войну не остается вообще никакой.

Санин съежился и притих. Дождевые капли, застучавшие поначалу редко, быстро превратились в ливень. Все приуныли.

— Прогулка перестала быть легкой, — резюмировал поручик.

Журналист уже хотел рассказать о своих предчувствиях, но, глянув на Кураева, не решился.

Погода стала ужасной. Воздушный шар плыл в низких облаках. Теперь уже не было никакого просвета, и понять, где находится монгольфьер, не было никакой возможности. Даже француз, который вроде бы должен был ориентироваться в окружающей обстановке, ничего толком сказать не мог, пожимал плечами и разводил руками.

— Летим вслепую! — кричал Кураев.

Несмотря на такой экстрим, пилот оказался по-французски человеком неунывающим. Он даже успел рассказать пару анекдотов — наверное, для того, чтобы поднять настроение пассажирам.

— За что люблю французов — так это за их веселый нрав. Вы только посмотрите, поручик: взять, к примеру, немца — мрачный тип, думающий о том, чтобы все у него было аккуратно, чистенько, убрано, подметено, — рассуждал, вытирая дождевые капли с усов, Кураев. — И все-то у него должно лежать на своем месте, не правее, не левее, а именно там, где и положено. Насмотрелся я в свое время на тевтонов еще в России. Если что не по нем — это его просто в тупик ставит. Кстати, именно это я и вижу причиной их поражения.

— Так ведь это же мощная машина? — хмыкнул Голицын.

— Так вот именно! — горячился ротмистр. — В том-то и дело, что машина. А она, как известно, имеет свойство ломаться. Мы, русские, мыслим нестандартно. Вы же помните: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…» Наша нестандартность мышления и заведет немца в тупик.

— Вы же, ротмистр, что-то говорили о французах? — напомнил поручик.

— Ах, да! Так вот, французы — один из самых веселых народов. Уже и поставят его расстреливать у стенки — другой бы в коленях у палачей ползал, умоляя пощадить, а он ничего: стоит как на параде, усмехается, да еще и думает, как бы ему потеатральнее упасть. Вот и наш пилот такой же.

Поручик согласился с наблюдениями ротмистра.

— А все этот придурок виноват! — сердито фыркнул Кураев, срывая свое раздражение на Санине. — За сенсацией погнался? Ничего, будет тебе сенсация, когда превратишься в лепешку. Погоди немного!

— Не стоит так волноваться, — хладнокровно произнес поручик. — Этим делу не поможешь.

— Если бы не он, все было бы прекрасно. А так — провалить всю операцию. Скотина! — бушевал ротмистр.

— Не будем сейчас разбираться, ротмистр, — удержал его Голицын от немедленной расправы над репортером. Поручик тоже согревался спиртным, справедливо полагая, что замерзнуть или заболеть было бы вообще непростительной глупостью.

Вода устремлялась в гондолу целыми потоками. Это был проливной дождь, брызги летели со всех сторон, вода попадала за воротник и в рукава.

— Малоприятное положение, — пробормотал Кураев. — Врагу не позавидуешь.

— Оболочка намокает под дождем, воздушный шар тяжелеет, теряет высоту, — прокомментировал Голицын.

— Хоть ты в самом деле выкидывай кого-нибудь за борт, — красноречиво поглядел на журналиста Кураев.

Молнии становились сильнее и многочисленнее. Особенно мощная низринулась к земле, и в гондоле стало светло как днем. Небо мерцало всполохами. В следующее мгновение ночь снова поглотила шар.

Монгольфьер постепенно выходил из полосы дождя, но исправить это уже ничего не могло.

Несмотря на страх, мозг журналиста работал словно сам по себе, автоматически создавая текст будущего репортажа:

«Вновь темнота ослепила наши глаза. Шесть, семь молний исполинскими полипами бешено заветвились по небу. Громовые раскаты… И среди них наполненный водородом корабль! Вновь ужасные порывы ветра, весь корабль содрогается…»

— Ну, вот мы и достигли восьмисот метров! — взглянув на барометр, сказал пилот.

— Смотрите!

Вглядываясь вниз, Голицын вдруг увидел, как шар вырвался из мерзких объятий облаков и, быстро снижаясь, понесся к земле. Внизу резко прорисовалась картина в виде небольшого городка с редкими освещенными окнами.

— Мы находимся прямо над городом! — вскрикнул Санин.

— А земля круглая, — сердито фыркнул ротмистр. — Да видим мы, не слепые!

Река смотрелась серебристой линией, рассекающей городок пополам, а мост казался ниткой, протянутой между берегами.

— Как мы сейчас шлепнемся на мостовую, как захрустят наши косточки! — демонстрируя чувство черного юмора, прохрипел Кураев.

— Можно ведь и крышу проломить, — философски заметил поручик. — Учитывая, что они у немцев черепичные, какой-никакой, а шанс на спасение у нас имеется.

— Что вы такое говорите, господа! — заныл репортер. — Я не хочу умирать! У меня мама.

— Заткнись, идиот! — погрозил ему Кураев. — Я не позволю тебе пятнать честь русского офицера в его последнюю минуту. Такие события надо встречать достойно.

— У всех мама, — лаконично заметил Голицын. — Вы тут не один, произведенный на свет не без помощи родителей.

Земля приближалась.

— Бросаем все! — закричал пилот. — Надо облегчить гондолу от балласта.

— Знаю я один балласт! — не к месту хихикнул Кураев. — Давайте его отправим вниз, а, поручик?

— Вы так считаете? — пряча улыбку, окинул оценивающим взглядом репортера Голицын. — По-моему, не поможет.

Прямо перед ними — рукой достать — проносились дома с островерхими крышами, улицы, площадь. Вопрос, как понял Голицын, теперь заключался уже только в секундах.

— Как думаете, ротмистр, до тридцати досчитать успеем? — поинтересовался поручик, видя впереди что-то чрезвычайно высокое, выделявшееся на общем фоне.

— Я… — начал было ротмистр, но фразу не закончил.

Все увидели, как ветер бросил шар прямо на высоченную колокольню кирхи.

— Держись! — пронесся крик.

Удар сотряс корзину. Все взглянули вверх — шар повис на шпиле и медленно сдувался.

— Все живые? — огляделся поручик. — Вроде все…

Гондола висела, прислоняясь к кирпичной стене башни. Неподалеку, внизу, виднелись ярко освещенные окна ресторана.

— Слышите? Немцы празднуют! — кивнул Кураев в сторону здания, откуда звучали песни подвыпивших гуляк.

Он еще раз приложился к фляжке и спрятал ее в карман. Затем ротмистр выбросил за борт ранцы с германской формой и поднял палец, отсчитывая время.

— Пять секунд, — заключил он. — Что ж, господа, высоковато, но сидеть здесь до утра — не лучший выход.

— Что вы хотите этим сказать? — подозрительно спросил Санин.

— То, что первым пойдешь ты, — сбрасывая вниз веревку, глянул офицер на репортера. — Надо же тебе о чем-то писать в своей газетенке!

— Нет! Только не это! — замахал руками Санин.

— Полезешь!

— Нет, я боюсь высоты. Ни за что!

Несмотря на отчаянные протесты, Кураев и Голицын настойчиво подталкивали журналиста к борту корзины.

— Вперед и сейчас же, — голосом, не терпящим возражений, сказал поручик.

— Я…

— А иначе выброшу.

Потрясенный мрачным выбором, репортер схватился за веревку и отправился вниз. Спуск прошел удачно.

— Ты смотри, а я думал, сорвется, — удивленно заметил Кураев, перебираясь через борт. — Ну-с, а теперь и мы отправимся вниз. Встретимся на земле. — Ротмистр быстро скользнул вниз.

— После вас мсье, — жестом предложил Голицын пилоту покинуть кабину.

— Никак невозможно, — галантно отказался тот. — Я, как капитан, должен последним покинуть корзину монгольфьера.

Голицын, вынужденный признать его правоту, взявшись за веревку, начал спуск.

ГЛАВА 19

Ресторан в городке Граунау в этот вечер гудел. Само это заведение, собственно, и предназначено быть наполненным людьми, которые выпивают, закусывают и гуляют. На то они, рестораны, и созданы. Но сегодня здесь было особенно весело. И причина была соответствующая — офицеры отмечали день рождения своего командира — полковника Эрнста Хирта.

Сегодня полковнику стукнуло сорок пять — дата вроде бы и не круглая, но все же… Мужчиной Хирт был, как говорится, в самом расцвете сил — карьера шла неплохо, позволяя ему успешно продвигаться по служебной лестнице. Сейчас он возвышался во главе стола, сразу давая понять всем своим внушительным видом, кто же здесь главный. Пышные усы, расходившиеся далеко в стороны, придавали ему особо значительный вид. Он руководил процессом и принимал поздравления.

Подчиненные как могли проявляли свое рвение и усердие, поздравляя командира. Каждый старался перещеголять предыдущего оратора, произнося свой тост.

— Господа! — поднялся из-за стола майор. Его усы, располагавшиеся горизонтально, придавали ему забавный вид. — Я хочу поднять этот бокал за здоровье нашего командира.

Но шум, царящий в этот момент за столом, был таким, что желающего произнести поздравительные слова никто просто не услышал. Тогда тот, напрягая голосовые связки, произнес повышенным тоном:

— Прошу внимания! Прошу внимания! — привлекая к себе внимание, он постучал столовым ножом по рюмке, призывая присутствующих к тишине. — Я хочу поднять этот бокал за здоровье нашего командира. Сегодня мы собрались в тесном офицерском кругу для того, чтобы отметить такое событие. Ведь каждому офицеру известно, что его семья — это не какие-то там сюсюканья с бабами, а семья — это его часть. И все мы здесь спаяны воедино. Спаяны дисциплиной, дружбой, товариществом и пониманием нашей роли. А она особенно рельефно проявляется сегодня, когда именно от нас и зависит благополучие и могущество нашей великой родины. Так вот, в каждой семье есть глава, тот, кто руководит ею, понимает все ее нужды и заботы. Так же и в нашем полку. Полковник Хирт — это тот человек, который является главой нашего офицерского сообщества, тем человеком, под началом которого мы идем к нашим победам. От лица всех желаю ему крепкого здоровья и успехов!

Зазвенели рюмки. Разговор перешел на тему коварной Италии, выступившей на стороне Антанты.

— Проклятые макаронники никогда мне не нравились! Я помню все эти надежды многих: дескать, Италия в соответствии со всеми договоренностями в случае войны выступит вместе с нами. Я уже тогда знал, что ничего хорошего от этих, с позволения сказать, друзей ждать не приходится! — возбужденно говорил Хирт. — Меня совершенно не удивило выступление Италии. Я ожидал этого с самого начала, а ведь сколько приходилось спорить с разными там теоретиками, доказывавшими, что Италия наш надежнейший союзник. Ее аппетиты сильно выросли за последние годы. После войны с Турцией Италия переоценивает свои силы. Теперь она замахивается на австрийскую Далмацию. Я отлично помню, как два года назад я заявил, что Италия только и ждет, чтобы проявить свое настоящее обличье. А ведь как меня тогда обвиняли — дескать, я и такой, и сякой, и ничего в этом не понимаю… А кто оказался прав? То-то же! Кстати, и Австрия хороша, развела у себя демократию, позволяя каждому народу замахиваться на какие-то свои права. Каждый дальновидный человек должен был предвидеть, куда может завести чрезмерная снисходительность к подобным элементам.

— Мягкотелость Австрии всегда вызывала у меня сожаление, — поддержал говорившего обер-лейтенант, размахивающий гусиной ножкой, точно дирижер. — Разве может получиться что-либо путное, когда они предоставляли свободу чехам и русинам, хорватам и словенцам. Нет, поверьте, я уж вам так скажу: империя должна быть империей и держать всякие там народы вот здесь! — он поднес к носу соседа кулак. — Иначе потом не расхлебаешь. Попомните мои слова — Австрии все это еще боком вылезет. А вот как сражаться, так они оказываются в последних рядах. И мы, немцы, должны помогать им держать фронт. Ведь если бы не наша помощь, русские уже давно были бы в Вене и Будапеште.

Присутствующих было немало, тостов, соответственно, тоже, и спиртное оказывало уже свое действие в полную силу. Кто-то делился с соседом своими соображениями по поводу противника.

— Франция — это дерьмо! — грубым голосом, стуча по столу кулаком, произнес рыжий как огонь офицер. — И вся их армия — тоже, так я вам и скажу. Ничего, мы их всех утопим! Я был на русском фронте и скажу вам, что французы против русских — просто дети. Там мы выдерживали такие атаки и такой ураганный огонь этих дьяволов, что невозможно себе представить!

— Вот потому-то теперь русские воюют против нас здесь, — заключил его собеседник. — Я думаю…

Но дальнейший разговор их был прерван традиционным поздравлением. Один из офицеров, хитро улыбаясь, махнул рукой своим товарищам, и прежде сидевшие за столом стали вытворять что-то странное для непосвященного зрителя, если бы вдруг такой здесь появился. Офицеры, усевшись на стулья верхом, оторвались на некоторое время от праздничного стола и поскакали на них, как на лошадях, оглушительно хохоча и издавая почти конское ржание.

— Традиция есть традиция! — одобрительно кивнул Хирт. — Вот так и мы в молодости гуляли.

В этот момент один из офицеров, молоденький лейтенант, уже весьма нагрузившийся спиртным, опрокинулся на бок вместе со своим «транспортным средством». Скакавшие за ним тоже падали, налетая один на другого. Процессия сбилась с ритма.

— Ха-ха-ха! Вильгельм, ты, наверное, не кормил коня!

— Если ты так ошибаешься и в постели, то девчонке можно только посочувствовать!

— Четыре ножки для вас, лейтенант, слишком много — хватит и двух!

Смех, грубые военные шутки сконцентрировались на бедолаге.

— Лейтенант, идите, проветритесь, — приказал полковник. — Надо уметь пить за столом.

Офицер, покачиваясь, направился к выходу. Принятый на грудь алкоголь, кроме некоторого нарушения координации, начисто стер из памяти правильный принцип функционирования входной двери. Поэтому лейтенант, вместо того чтобы потянуть ее на себя, принялся что было силы ломиться в дверь, пытаясь открыть ее наоборот. Неудачные попытки прорваться на улицу привлекли внимание подгулявшей компании, и безудержное веселье вновь завладело застолицей. В конце концов, вдоволь насмеявшись, коллеги помогли офицеру достигнуть желаемого.

— Совершенно разучилась пить молодежь, — поделился Хирт соображениями с майором. — Не то, совсем не то, что было раньше.

— Это точно, господин офицер. Ведь мы в его возрасте могли выдуть целую бочку — и ничего.

— Какие ведь были времена, — предался воспоминаниям полковник. — Как ни старайся, но видишь, что нет среди сегодняшних офицеров того чувства товарищества, какое было в наше время. А ведь вы посмотрите — и дисциплина имелась, какой сейчас нет и в помине, но ведь было и веселье! А сейчас что — или каждый сам по себе, сторонится остальных, либо налакается в пять минут и лыка не вяжет. Полная деградация. И это не преувеличение, господа, вот вам и пример: посмотрите на этого лейтенанта! Пить младшие офицеры совершенно не умеют. Только он сел за стол, как уже нализался! В былое время мы по двое суток сиживали за столом, и чем дольше и чем больше пили, тем трезвее становились. А ведь как пили!

Оказавшийся на улице лейтенант прислонился спиной к окну, тщетно пытаясь унять напавшую на него икоту. Вдыхая ночной воздух, он вдруг тупо уставился на колокольню церкви, возвышавшуюся напротив. Изумленный лейтенант увидел висящий на шпиле монгольфьер, из корзины которого по веревке спускался человек.

— Что за черт? — пробормотал офицер. — Французы?

Несмотря на градусы, туманившие голову, он все же сообразил, что монгольфьерами пользовались только «лягушатники». Лейтенант потряс головой, потер глаза, не желая верить в это явление, считая его оптическим обманом. Но видение решительно не желало исчезать. Лейтенант понял, что это ему не привиделось. Резко повернувшись, он побежал назад в ресторан.

— Господа! — раздался его истошный вопль. — Господа! В городе французы!

Эта реплика вызвала очередной, на этот раз почти истерический взрыв хохота. Смеялись все. Кто-то даже свалился под стол от смеха.

— Господа, сюда на воздушном шаре прилетели французские шпионы! — продолжал горланить лейтенант. От всего увиденного он даже ухитрился несколько протрезветь.

— Пьяный бред, — поморщился Хирт.

— Вот что свежий воздух с людьми делает!

— Лейтенант, сейчас же под холодную воду! — раздавались веселые выкрики и советы.

Тем не менее «свидетелю» удалось убедить сослуживцев выйти на улицу. Офицеры высыпали наружу, чтобы окончательно посрамить этого клоуна.

— Ну и где же они? — иронично поинтересовался Хирт.

— Да вот же, — указал на колокольню его подчиненный.

Лицо полковника вытянулось. Смех среди офицеров оборвался: вся компания увидела человека, спускающегося по веревке из гондолы.

— Вот видите, я же говорил, — вновь подал голос лейтенант, но его уже никто не слушал.

Рефлексы у офицеров по отношению к наглому противнику проявились почти мгновенно: руки автоматически нащупывали кобуры, для того чтобы извлечь из них револьверы. Тут же поднялась беспорядочная стрельба. Каждый старался поразить врага. Поскольку двое из диверсантов были уже внизу, а третий спускался, ответный огонь по немцам открыл лишь француз, находившийся в корзине. Один из немцев со стоном схватился за плечо, но огонь двух десятков пистолетов оказался губительным для пилота монгольфьера. Раненный, он перевалился через борт и упал, разбившись о мостовую.

— Один готов! — торжествующе закричали в толпе германцев.

— Все туда, к церкви!

Офицеры ринулись через площадь.

Голицын висел между небом и землей. Положение становилось отчаянным. Пули свистели то справа, то слева. Одна из них чиркнула у самой щеки. Ничего против честного боя поручик никогда не имел, однако болтаться, как сосиска, на веревке, являясь мишенью, — ничего приятного в этом не было. Голицын слышал, как отстреливается француз, видел, как через пару минуту пилот с криком полетел вниз, едва не зацепив его самого. А еще через минуту он услышал крики внизу. Германцы, стоя у кирхи, уже ждали его. Единственным плюсом было то, что стрельба пока прекратилась. Немцы желали заполучить его живьем.

— Сдавайтесь! Все равно вам некуда деться!

— Спускайтесь, иначе будем стрелять! — доносились крики снизу.

В ответ на такие предложения Голицын ответил отказом, причем прозвучало это в весьма грубой форме. Высказывая все, что он думает о тех, кто стоял внизу, поручик принялся раскачиваться на веревке.

Голицын все рассчитал верно. После хорошей раскачки удар пришелся в огромное окно кирхи. Подлетая к нему в последний раз, он увидел стремительно приближавшиеся соты витражей.

«Господи, пронеси!» — прошептал поручик, отдавая себя во власть Всевышнему перед лицом неизвестности и осквернения храма.

Удар оказался мощным и продуктивным. Голицын постарался, чтобы он не пришелся в лицо.

С грохотом разлетелись стекла. Конечно, жаль было деталей убранства дома Божьего, однако что оставалось делать? Тут уж выбирать не приходилось…

Вообще, витраж, особенно изготовленный в Средневековье, — работа тонкая, деликатная и дорогостоящая. Надо потратить немало усилий, чтобы создать красивую и многоцветную композицию в окне. Создать рисунок из сотен цветных стеклышек, каждое из которых вставлено в свою рамочку, — занятие непростое. Каждый мастер, естественно, заботился и о красоте, и о качестве, и о том, чтобы его творение было непохожим на дело рук другого мастера.

Вот вся эта красота, собранная из кусочков, изображение какого-то святого, взрывом стеклянных брызг разлетелась под ногами поручика Голицына. Офицер исчез в окне кирхи.

— Ах, сволочь! — визгливо закричал толстый капитан.

— В церковь!

Храм соответственно ночному времени оказался заперт, но это не остановило прыти немцев. По приказу полковника часть из них устремилась назад в ресторан и вскоре, пыхтя, принесла оттуда банкетный стол. Используя его в качестве тарана, германцы принялись высаживать дверь.

— Что вы делаете, господа?! — послышался старческий голос. На шум прибежал пастор, принесший ключ. — Опомнитесь! Где же ваша совесть? Вы же офицеры…

Но священник опоздал — замок уже был безнадежно испорчен. Вновь в дверь застучал дубовый стол.

ГЛАВА 20

Влетев в помещение, офицер мгновенно сориентировался.

Впереди оказался парапет хоров — той части храма, которая находится над входом и где устанавливается орган. Голицын, видя, что не долетает совсем немного, на крайней точке своего продвижения прыгнул вперед и в прыжке долетел-таки до парапета, вцепившись в него руками. Удар пришелся в грудь. От этого перехватило дыхание и в глазах вспыхнули зеленые огоньки. Однако поручик перевалился через парапет и упал внутрь.

Упав за ограждение, он несколько секунд оставался неподвижным, тяжело дыша. Перед офицером уходили ввысь сложные конструкции органа, состоящего из сотен металлических трубок разной величины. Призванный создавать соответствующую атмосферу во время богослужений, сейчас, естественно, он безмолвствовал. Да и кто мог себе представить такое вот ночное вторжение в дом Божий?

Полежать чуть больше поручику было никак невозможно, поскольку ненадолго установившуюся тишину нарушили новые звуки. Внизу, под хорами, где находились главные двери, послышались глухие удары. Видимо, те, кто хотел встретиться с поручиком, страстно желали проникнуть в здание. Конечно, старинные резные двери были заперты. Оно и понятно — время было малоподходящим для прогулок по храму. Однако голыми руками открыть запертые двери было невозможно, в чем и убедились тевтоны. Затихнув ненадолго, попытки вломиться в здание возобновились. Техническое усовершенствование принесло свои плоды. Используя тяжелый дубовый стол в качестве тарана, пьяные офицеры стали разбивать двери, затрещавшие под ударами.

При всем желании никак нельзя было сказать, что двери, как, собственно, и весь храм, были приспособлены к обороне. Да и потребности в этом никогда не существовало. Когда-то весь городок окружала высокая крепостная стена с бойницами, боевыми башнями и прочими немаловажными элементами, должными защитить горожан от нападений врага. А здесь все было создано для красоты, для того, чтобы верующие могли восторгаться великолепием храма и восславлять имя Божье.

Средневековые и более поздних времен зодчие, художники и скульпторы старались на славу. Это ощущалось во всем, начиная в буквальном смысле от пола. Он был выложен много столетий тому назад из больших, полированных, теперь истершихся каменных плит, положенных несколькими цветами в шахматном порядке. На стенах можно было увидеть мраморные доски с эпитафиями, посвященными памяти наиболее видных прихожан, отпускавших средства на ремонт и украшение святыни. Князья, герцоги, графы — их высеченные из камня лица смотрелись в ночи немыми и неподвижными привидениями, пришедшими сюда из далеких веков.

Великолепный резной алтарь, амвон, в виде изогнутого балкончика в стиле барокко, украшенный большими золотыми птицами с широко открытыми клювами… Завершал пространство храма великолепный сводчатый потолок, к которому тянулись колонны, уходящие ввысь.

У поручика Голицына, однако, не было времени ознакомиться со всеми достопримечательностями церкви. Уже хотя бы потому, что двери, в которые, несмотря на запертый замок, усердно старались проникнуть немецкие офицеры, обещали долго не выдержать. Под ударами банкетного стола они тряслись, ясно показывая, что их возможности на пределе.

Проблема, естественно, заключалась в том, что деться из храма было некуда. Голицын, прекрасно видя это, был готов дать последний бой в своей жизни, мысленно прощаясь с друзьями и прося прощения у соблазненных и брошенных им женщин.

По поводу друзей — дело ясное, а вот представительницы прекрасного пола — статья особая. Такой ловелас, как поручик, в этом смысле выделялся даже среди гусар своего полка, о которых по части любовных побед вообще ходили легенды. Его романы с красивейшими женщинами Петербурга и Москвы вызывали слухи, сплетни и зависть.

Он спустился вниз по узкой винтовой лестнице, которой обычно пользуются органисты и те, кто поет в церковном хоре. Несмотря на то, что время было дорого, поручик подошел к двери, оценив ситуацию. Тевтоны старались изо всех сил, крича пьяными голосами о том, что «этой свинье недолго осталось прятаться» и что «с ним будет так же, как и со всеми врагами Германии», а затем, быстро пройдя в противоположную от главного входа часть храма — апсиду, он занял позицию за алтарем.

Все происходящее и то, что должно было вскоре случиться, напоминало, мягко говоря, богохульство — офицер, разбивая окно, проникает в храм, готовится с оружием в руках встретить противника, который выламывает двери… Да, видимо, действительно настали тяжелые времена.

Поручик, оказавшись в алтаре, перекрестился, мысленно попросив прощения у Бога за то, что вынужден нарушать покой храма. Приведя в порядок форму, отряхнувшись от пыли, он проверил пистолет и приготовился ждать, тем более что все должно было решиться в течение буквально нескольких минут. Прозвучал еще один удар в дверь. Двери треснули, и в образовавшейся щели показался свет фонарей. Лучи прорезали темноту.

— Приказываю: брать его живьем!

— Ну, теперь он от нас не уйдет!

— Еще бы — куда ему деться! — слышались крики на разные голоса.

Живьем сдаваться Голицын не собирался. В памяти всплыла фраза из какого-то романса: «…последние мгновения как листья в октябре». Да, как ни крути, деваться было некуда. Но пистолет был в руке, враг понятен, а уже это придавало поручику какой-то необъяснимый азарт готового к гибели человека.

Вдруг у него за спиной глухо раздались подряд несколько выстрелов. Голицын обернулся: что за черт? Рядом распахнулась невысокая, окованная железом дверца в апсиде, которую поручик, как ни странно, не заметил.

Час от часу не легче! Теперь, похоже, придется встречать врага с двух сторон. Плевать! Голицын рывком поднял пистолет, готовясь приветствовать нового гостя пулей, как вдруг раздался знакомый голос, произносивший по-русски:

— Поручик, думаю, вам стоит поспешить!

— Ротмистр! — обрадованно воскликнул офицер.

Да, это был Кураев, выстрелами выбивший замок на двери. Ротмистр выглядел бодро.

— Уходим, пока есть возможность!

В этот момент главная дверь церкви капитулировала под натиском героических офицеров германской армии. Толпа тевтонов с шумом и грохотом ворвалась внутрь и остановилась, шаря лучами фонарей направо и налево. Со стороны алтаря раздались несколько выстрелов. Три германца рухнули на пол. Ответная стрельба началась и с их стороны. Пуля выщербила кусок кирпича над головой Голицына. Выстрелив еще раз, он покинул храм вслед за ротмистром, который уже был на улице. Пробежав несколько шагов, беглецы оказались среди могил и крестов священников, служивших в церкви на протяжении нескольких веков. Голицын перемахнул через ограду. Сзади слышался топот, шум, крики, мелькнули лучи света. Офицеры выбежали на площадь. За спинами беглецов гремели выстрелы, а в домах городка уже зажигались огни.

— Видите, ротмистр? — заметил на бегу Голицын. — Добропорядочные горожане пробудились ото сна.

— Да, не каждую ночь представляется такая возможность! Еще бы — по центру города бегут русские разведчики!

Прерванный сон жителей Граунау вышел боком русским офицерам: пробудившиеся ото сна бюргеры, выглядывающие из окон, подсказывали преследователям, куда направлялись беглецы. Оторваться не получалось — русские были как на ладони и вновь шансы на спасение становились минимальны. Следующий поворот привел их в безлюдный переулок — по чистому совпадению Голицын и Кураев оказались на задворках того самого ресторана, где перед этим праздновался день рождения тевтона.

— Так, приехали, — задыхаясь, заключил Кураев. — И куда же нам дальше податься?!

— Сейчас решим, — осматриваясь, сказал Голицын. — Может быть, удастся здесь отсидеться?

Вдруг в каменной ограде открылась дверь.

— Господа, быстрее сюда, — послышался оттуда призыв на русском, но с небольшим акцентом.

Офицеры переглянулись. Предложение вполне могло оказаться ловушкой. Но времени раздумывать не было — крики преследователей слышались уже совсем близко.

— Не медлите, господа офицеры…

— Где наша не пропадала! — воскликнул Кураев, прикладываясь к фляжке. — Вот видите, поручик. Последний глоток. Нечем вас и угостить напоследок…

— Не до того, ротмистр! — отмахнулся Голицын.

Беглецы исчезли в темном проеме. Дверь закрылась.

ГЛАВА 21

Ночной городок переполошился, словно перед Великим судом. Патриархальную тишину нарушали крики и беготня. Наконец-то на помощь протрезвевшим офицерам прибыли вызванные по тревоге солдаты. Поиски продолжались. Все шло с типичным немецким педантизмом и тщательностью. Прибывшие солдаты оцепили весь город. Затем его разбили на участки, и методичные поиски продолжились.

Одна из групп «поисковиков», возглавляемая капитаном, двигалась в сторону площади. Солдаты выполняли свою работу, поставленную задачу, а капитан скептически ухмылялся. Ему как-то слабо верилось, что русские шпионы такие дураки, чтобы попасться так глупо.

— Это же надо, а, лейтенант? — покрутил он головой. — Совсем распоясались. Если так дальше пойдет, то скоро, влезая в собственную постель, будешь обнаруживать там диверсанта.

— Хуже будет, если этот диверсант успеет уже обработать вашу жену, — пошутил коллега.

— Ха-ха-ха! — закатился смехом капитан. — Чувство юмора у вас всегда на высоте. Когда мне становится тоскливо, я всегда вспоминаю пару ваших анекдотов — помогает.

— А что нам остается в такой ситуации? Юмор — это, пожалуй, единственное, что может скрасить наши военные будни. Да еще девочки.

— А что, у вас изменения?

— Ну, как же… Вот, вчера, к примеру, мне удалось подкатиться к одной очаровательной вдовушке. Это просто майская роза, я вам доложу. Муж у нее погиб в самом начале военных действий. Ну, а она женщина видная, не пропадать же ей одной.

— И чем же она занимается, эта ваша вдовушка? — подкрутил ус капитан.

— У нее свой магазин, — не без гордости сообщил лейтенант, словно этот магазин принадлежал ему самому.

— Ого! Так вы неплохо устроились, вам можно позавидовать. Я такую не встретил.

— А я этого никогда и не отрицал! — в тон ему отозвался офицер. — Вот только наши мирные денечки, похоже, скоро закончатся, и отправимся мы с вами на передовую. Там ни майских роз, ни прочих прелестей не встретишь.

— А я, поручик, так вам скажу, — произнес, позевывая, капитан, однако закончить фразу не успел.

— Смотрите, господин капитан, похоже, он! — вскрикнул один из солдат, бывших в патруле.

— Где? — стал всматриваться в темноту офицер.

— Да нет же, не там, чуть правее.

В полумраке ночного городка невдалеке мелькнула чья-то тень. Человек, замеченный поисковиками, явно не стремился быть обнаруженным.

— Стой! — закричал офицер, доставая из кобуры револьвер. — Стой, буду стрелять.

Через минуту убегавший оказался в поле видимости. Хлопнул выстрел, за ним другой.

— Стрелять только в воздух! Брать живым! — скомандовал офицер.

Беглец, видя, что преследователи близко, прибавил скорости.

— Заходи справа и слева! Бери его в клещи! По боковым улицам! — раздавались в ночи команды. Ручные фонари яркими лучами полосовали темноту. Улочка привела убегавшего в тупик. Перед ним высилось ограждение из изогнутых железных прутьев. Они сплетались в один узор с завитушками самых разных размеров и форм. Круги, ромбы, какие-то фигурки — все это создавало сложную и красивую картину. Однако любоваться на это ни у кого из действующих лиц не было ни возможности, ни желания. Оказавшийся перед оградой незнакомец остановился на мгновение и стал лезть наверх. Еще один выстрел пришелся в прутья ограды. Пуля с визгом срикошетила и ушла куда-то в сторону. Ему удалось вскарабкаться наверх и перед самым носом у преследователей перескочить на другую сторону.

— Там начинается парк!

— Труднее будет найти!

— Ничего, парк уже почти оцеплен.

Догонявшие один за одним перелезали через ограду и спрыгивали на другую сторону. Погоня продолжалась. Конечно, в парке труднее было обнаружить кого-то, но небольшие размеры зеленой зоны и немалое количество преследователей увеличивали шансы одних и уменьшали шансы другого.

Извилистые дорожки парка превратились в поле преследования. Повсюду рыскали солдаты и офицеры, прочесывая территорию. Мелькали полосы света, хрустел гравий под ногами.

— Смотрите вверх! Он мог и на дерево взгромоздиться!

— Я бы еще предложил искать под водой, — сострил низенький унтер. Сказал он это, конечно, так, чтобы не быть услышанным начальством.

Поиски продолжались.

— Вот он! — послышались крики слева.

Все бросились туда.

— Где?

— Он побежал к ограде с противоположной стороны!

И вот в лучах фонарей возникла фигура Санина. Он было спрятался в кустарник, надеясь там отсидеться, но был вынужден покинуть убежище. Журналист петлял, надеясь оторваться от погони, но расстояние между ним и преследователями стремительно сокращалось. Санин первый добежал до ограды и вскочил на прутья решетки, надеясь и на этот раз улизнуть, однако немец успел схватить его за ноги.

Отчаянно лягаясь, репортер пытался вырваться, но преследователь держал его цепко, как клещ. Подбежали и остальные. Все было кончено, журналиста стащили вниз.

— Ну что, господин француз, попались? — торжествующе сказал капитан. — Ничего, скоро у вас будет возможность поговорить.

Несчастного журналиста потащили «на базу» — в здание ресторана.

Начало было хорошим, однако оставались еще два шпиона, которых тоже хотелось бы изловить. Военные сбились с ног, обшаривая закоулки, но удача, похоже, от них отвернулась. Становилось ясно, что на этом «сезон охоты на шпионов» пока что закончился. Один за другим Хирту сообщали о том, что тот или иной квартал осмотрены самым тщательным образом, но, к сожалению, безуспешно.

— Все, господа! — махнул рукой полковник своим офицерам. — Можно возвращаться в ресторан. Мы свою работу выполнили, теперь обойдутся и без нас.

Офицеры, полностью протрезвевшие и порядочно подуставшие за эти несколько часов, снова заполнили зал ресторана. Настроение, конечно же, было скверным, еще бы — упустили врага. Несколько радовало то, что хотя бы одного изловили. Репортера отвели в комнату на втором этаже, в квартиру владельца ресторана.

— Так, господа офицеры! — объявил Хирт, когда все собрались в банкетном зале. — Объявляю всем благодарность за розыски, участие и задержание шпиона. Сегодняшние события показали, что расслабляться нам нельзя никоим образом, пускай даже и в тылу. Однако попытка французов появиться незамеченными провалилась. В результате один убит, второй находится в наших руках, а два других, надеюсь, не сегодня завтра тоже будут схвачены. Задержанным я займусь сам, а вас, господа, прошу продолжить наш прерванный банкет. Выпивайте и закусывайте!

Поднявшись наверх, Хирт без промедления приступил к делу. Будучи человеком опытным, он знал, что в таком случае промедление только навредит делу. Поэтому он решил до приезда контрразведчиков «поработать» с пленником самостоятельно.

Санин особо и не пытался выкрутиться. В целом он говорил правду, но ему это помогало слабо. Надо сказать больше — его признания звучали по-идиотски.

— Да я о других почти ничего не знаю, о цели мне вообще ничего не известно. Я репортер газеты, хотел сделать репортаж, залез в корзину монгольфьера…

— И ты думаешь, я тебе поверю? Ты не репортер, а шпион, — кричал Хирт, потрясая револьвером перед носом Санина. — Завтра тебя расстреляют, как шпиона, вместе с твоими дружками. Мы их найдем! Никуда не денутся.

Угрозы полковника звучали зловеще и были отнюдь не пустыми обещаниями. По военным правилам, статус пленного имеет противник, облаченный на момент пленения в форму. Любой же, использующий форму противника, или гражданскую одежду, как прикрытие, является шпионом, а потому и может быть казнен. Это знал даже такой штатский человек, как репортер «Русского слова» Аркадий Санин.

ГЛАВА 22

Тем временем, пока на втором этаже продолжался допрос бедняги журналиста, внизу, в зале ресторана офицеры продолжали веселиться. Благодаря воздействию алкоголя настроение снова поднялось, и теперь все обсуждали последние события.

— До чего ведь обнаглели французы, а? Ведут себя, как дома. Если так и дальше пойдет, то скоро они заполонят своими монгольфьерами все небо.

— Не выйдет! Всех передушим!

— Небось парень выкручивается, как может, — кивнул офицер в сторону покоев хозяина, где проходил допрос репортера. — Могу себе представить, как он запирается и пытается увильнуть.

— Ничего, полковник ему живо все объяснит, что к чему. Еще до приезда контрразведчиков он из него правду-то выбьет. Тем более что раньше утра ждать их не приходится. Кто потащится сюда посреди ночи, пускай и за шпионом?

— А я бы его вообще повесил, — поделился мыслями обер-лейтенант с толстыми, вытянутыми в трубочку губами. — Выбить из него всю правду, а потом повесить. Здесь же, на городской площади.

— Ну, это вы уже хватили… того…

— Чего это хватил? Именно так — повесить. Провести показательную казнь, а потом напечатать об этом во всех газетах, чтобы и там прочитали.

— А вот остальных мы все-таки упустили.

— Ничего, далеко не уйдут. Завтра утром во всей округе начнутся их поиски. Каждый горожанин и крестьянин будут знать об этом, и я не сомневаюсь, что мы их возьмем.

— Да что мы все о шпионах? Я вам так скажу, господа, — торжественно, словно патриций, поднял руку седой майор. — Офицер проверяется на двух основных позициях. Первое — это, конечно, война, пункт номер один вне конкуренции.

— А второй? — раздались хмельные голоса.

— А второй — это выпивка. Да-да, именно так, — подтвердил говорящий, утвердительно мотнув головой. — Каждый дурак может в пять минут допиться до положения свиньи, в этом нет ничего сложного. А вы попробуйте просидеть целую ночь за выпивкой, а завтра наутро будьте свежим, как огурчик. Не у каждого это получится.

— Я всегда говорил, что французы, кичившиеся перед войной своей армией, вооружением и выправкой, на самом деле ничего не стоят. Им бы только сидеть в кафешантане и пить вино. И вот видите — без посторонней помощи ни на что не способны. Особенно после того, как их потери составили сто сорок тысяч.

— Вообразите себе, господа, что мы попросили помощи у… Турции и участок нашего фронта заняли янычары. Ха-ха-ха!

— Вообще солдат у России просили все кому не лень, — послышался хрипловатый голос. — Это всем известно. Еще в четырнадцатом году Англия предлагала послать на ее фронт казаков, так как испытывала острую нужду в легкой кавалерии. Сербия и Черногория также хотели видеть на берегах Дуная русских воинов. В конце первого года войны уже сам царь Николай II решил послать морем из Владивостока к черноморским проливам сводную дивизию для помощи англо-французскому десанту. Но официальный Лондон не на шутку встревожился возможностью присутствия на берегах Босфора и Дарданелл русских войск. В общем, идею пришлось отложить…

Сидевшие рядом обсуждали в это время отличия немецких и австрийских женщин.

— После того, как я побывал в прошлом году в Вене, я просто очарован венскими красавицами. Наши не идут с ними ни в какое сравнение. В Вене кажется, что сам воздух пропитан насквозь ароматом любви. И если ты не круглый идиот, то в первый же вечер подберешь девочку себе по вкусу.

— А я с вами не согласен! — влез в разговор рыжий как огонь майор. — Лучше женщин, чем итальянки, нет. Это я вам говорю как специалист. Сейчас я вам расскажу, как я провел полгода в Неаполе в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Что это было за время!

— Ну-ка, ну-ка, — придвинулись к нему соседи.

— Так вот, находился я там с нашей военной миссией. Ну, о самой миссии рассказывать не буду, это не так интересно, а вот о том, как это все случилось…

Последующие минут двадцать офицеры слушали историю, случившуюся с ним в Италии.

— …она заявилась ко мне вместе со всеми своими чемоданами, собакой и попугаем. У нее оказался весьма значительный запас энергии, и она стала планировать, как мы переедем из Италии, ей порядком надоевшей, в Берлин, где, как она заявила, мы сможем свить уютное гнездышко.

— И что же вы?

— Вы думаете, мне это было надо? — хмыкнул офицер. — Тем более что ее муж хоть и был штатским, занимал весьма высокое положение в правительстве. Только лишних проблем мне и не хватало! Короче говоря, мне пришлось с ней поговорить по душам и объяснить, что хотя я и пылаю к ней нежными чувствами, однако, являясь человеком военным, не могу располагать собой так, как хотелось бы не только ей, но и мне самому.

— Что она на это ответила?

— Не догадываетесь? Так, как поступила бы любая итальянка. Дело было за обедом в ресторане, так вот она была так оскорблена, что швырнула в меня бутылку вина. Та пролетела возле самой головы, как неприятельский снаряд. А так, конечно, то время осталось в памяти серией великолепных воспоминаний. Поездки в горы, на курорты, в Венецию…

Далее разговор пошел о «врагах внутренних».

— Повсюду лезет, как клоп, всякая штатская сволочь. Пропаганда опять же: «долой войну» и так далее. Моя бы воля — перевешать каждого двадцатого, и стало бы тихо и гладко.

— Много воли дали всяким там ученым да студентам. Вы только посмотрите на него: он проучился год в университете, а воображает о себе черт знает что! Недавно мне довелось послушать одного такого. Дескать, «войны — это преступление против человечества, и все вопросы надо решать мирным путем». Каково? Решать проблемы миром с той же Францией или Россией, которые спят и видят, как бы отхватить кусок пожирнее от нашего германского пирога.

— На фронт их всех! — бухнул кулаком по столу майор.

— Согласен! Только вот проблема, что они начинают потом на передовой разлагать солдат.

— Значит, в камеру!

Хорошее настроение вновь вернулось к офицерам. Смех и крики опять наполнили помещение. Кто-то затянул песню, которую подхватили все, отстукивая ритм вилками и ножами.

Владелец ресторана старался как мог. Его услужливость превосходила все пределы. На столе появлялись новые кувшины вина, опустошенные бокалы тут же наполнялись вновь, из кухни приносили жаркое и прочие вкусности.

— Прошу вас, господа офицеры, — сказал хозяин заведения, внося блюда с запеченной птицей. — Отдыхайте, веселитесь, ни в чем себе не отказывайте. Для офицеров Германии я готов сделать что угодно. Но ведь я сам человек, как вы понимаете, не военный, мое дело — кухня. Но все, что от меня зависит, я тоже выполняю хорошо. Ведь для военного что важно — сытый желудок, тогда и врага легче бить. Я бы вообще этих лягушатников убивал, как бешеных собак. Насмотрелся я на них всех в мирное время — это же уроды, недочеловеки.

— Ну, дает кабатчик, — хмыкнул офицер. — Такого выпусти на передовую — всех уничтожит.

— Даст бог, мы и французов, и англичан, и русских согнем в бараний рог, — разглагольствовал хозяин, подливая и подкладывая. — Я за кайзера жизнь отдам, если понадобится.

— За Германию!

— За наш великий тевтонский дух! — один за другим звучали тосты, делая лица офицеров все более насыщенными багровым цветом. Испорченное из-за «недопоимки шпионов» настроение окончательно улетучилось.

Вино, бывшее в наличии, закончилось.

— Один момент, господа офицеры, — объявил владелец ресторана. — Сейчас я принесу из погреба нового, отменного рейнского. — Сделав рукой успокаивающий жест, он отправился к лестнице, ведущей в подвал.

— Этот недоумок думает, что мы совсем пьяные и нам можно принести любую дрянь. А потом взять с нас плату, как за хорошее рейнское, — толкнул лейтенант своего коллегу, сидевшего рядом. — Знаю я их натуру — улыбка до ушей, а главное, задурить голову клиенту, а потом делай с ним что хочешь. Вся их натура такая. Прохвост! Ты что, думаешь, он нам сейчас принесет хорошее вино? Бьюсь об заклад, что нет.

— Надо за ним проследить, — поддержал его сосед уже порядком заплетающимся языком. — Я не дам себя одурачить этой штатской крысе.

Офицеры, перемигнувшись, поднялись из-за стола и один за другим вышли из зала. Открыв дверь в подвал, они стали красться за хозяином, насколько им позволяли заплетающиеся ноги.

— Осторожно, Вилли, здесь крутые ступеньки, — предупредил офицер, идущий первым, сам, однако, ударился головой о низкий свод.

— Черт! — прошипел он.

Поручики спустились вниз. Их глазам предстал длинный темный сводчатый коридор, ведущий к помещению, откуда пробивался свет.

— Идем туда!

— Вот это подвал! Да здесь ничего не слышно из того, что делается наверху.

По пути офицеры заглянули еще в одно помещение. Здесь на крюках висели окорока, колбасы и сало.

— А что — имея такой подвальчик, можно не бояться никакой войны! — хмыкнул поручик.

— Дальше!

Подойдя ко второй двери, офицеры, покачиваясь, заглянули внутрь. У бочки, находящейся ближе к дверям, стояла оплетенная бутыль, в нее из крана наливалось вино. Бюргер в глубине подвала закрывал какие-то бочки брезентом.

— Ты видишь, Петер, каков мерзавец? Ну, сейчас мы ему вправим мозги.

— Ах, вот оно что? — Офицеры как из-под земли, возникли за спиной хозяина.

Тот дернулся от неожиданности, поворачивая лицо, искаженное страхом.

— Так, так, — медленно, с расстановкой произнес Вилли. — Прекрасно… Значит, прячешь хорошее вино. Великолепно — там, наверху, ты рассказываешь сказки о том, какой ты патриот, а если познакомиться с тобой поближе, то выясняется, что ты собой представляешь. Ну, ничего, там мы с тобой разберемся. А ну-ка, в сторону, — отстранил он хозяина. Кабатчик отлетел к стене.

Офицеры сорвали брезент с бочек и готовы были уже взяться за одну из них, чтобы повернуть ее и покатить к входу. Пьяно гогоча, они пыхтели, стараясь повернуть ее.

Вдруг с бочки словно сама собой приподнялась крышка и со стуком ударила немца по голове. Тот рухнул на пол, не издав ни звука. Его товарищ ошеломленно уставился на безмолвного коллегу, лежащего у ног. После этого Вилли бросил взгляд на хозяина, открыв рот, чтобы что-то сказать, но со второй бочки тоже поднялась крышка, проделав то же самое со вторым любителем хорошего вина. Все действия с крышками заняли немногим более восьми секунд. Следом за этим из пустых бочек выбрались Голицын и Кураев.

— Неплохо мы поработали, а, поручик? — подмигнул ротмистр, ставя на пол пустую бутылку вина, выпитую за время нахождения в подвале. — Сколько сил уходит! А если их не поддерживать, то… — с этими словами он взял новый сосуд со стеллажа.

Тем временем Голицын, обыскав поверженных немецких рыцарей, забрал у них пистолеты.

— А я уже перепугался, — облегченно усмехнулся хозяин.

Поручик и ротмистр уже успели познакомиться с ним. Господин ресторатор происходил из русских немцев. Долгое время жил в Петербурге, пока один из его дальних родственников в Германии неожиданно не оставил племяннику наследство — этот самый ресторан, в подвале которого они все сейчас и находились. Несмотря на немецкое гражданство, господин Мюллер в душе остался русским, так что благодаря его симпатиям к бывшим соотечественникам российские офицеры так счастливо выскользнули из рук врагов.

За то время, пока Мюллер отсутствовал в России, там произошло немало изменений. Так, например, поручик сообщил ему о том, что с началом войны Петербург переименовали в Петроград, чтобы название звучало по-русски, а не по-немецки.

— Так, господа, надо спешить. Вы меня свяжите, будто захватили силой, а сами уходите, — спохватился ресторатор.

— Где наш третий товарищ? — спросил Голицын.

— Его схватили.

— Ну и черт с ним, — решительно махнул рукой ротмистр. — Этот штатский сам виноват. Да он и не знает правды, зачем мы сюда прибыли, так что все равно его не расколешь. Орех-то пустой! — хохотнул он собственной шутке.

ГЛАВА 23

На втором этаже продолжался допрос плененного журналиста. За время, проведенное в цепких руках немцев, тот уже сломался.

Ничего удивительного в этом не было, поскольку Аркадий Санин являлся человеком сугубо штатским и натиска такого уровня испытывать ему не приходилось. Нет, безусловно, по роду своей профессии репортер попадал во всякие передряги, часто с риском для жизни. Но попасться в качестве шпиона, да еще по законам военного времени… От одного этого сердце уходило в пятки.

После напряженного разговора наступила небольшая пауза. Полковник попивал крепкий кофе, не сводя глаз с поникшего Санина. Из журналиста постепенно выжимали всю информацию.

— Говори дальше, мерзавец! — грохнул кулаком по столу Хирт. Его красное лицо приобрело совсем уж багровый оттенок. — Я из тебя всю душу вытрясу! — С этими словами он неожиданно резво для своей комплекции вскочил, выбежал из-за стола и, схватив репортера за шиворот, принялся трясти его из стороны в сторону. Тот болтался, словно тряпичная кукла. В довершение ко всему у Санина то ли от страха, то ли от волнения началась сильнейшая икота. С ужасом глядя на брызгающего слюной немца, он икал, не в силах остановиться.

— Их… их послали, чтобы разведать, где находится…

— Что? Что находится? — нависал над пленным немец. — Я же тебя расстреляю собственноручно. Или нет, не буду я доставлять тебе такого удовольствия. Мы повесим тебя. Повесим, как собаку.

— Их послали, чтобы разведать местонахождение базы ваших цеппелинов, — выдавил из себя репортер.

Голицын и Кураев не догадывались, что, как профессионалу в своем деле, Санину удалось выведать истинные цели полета русских офицеров…

— Так, хорошо, — поощряя, Хирт похлопал Санина по потной щеке. — И что же дальше?

В этот момент дверь отворилась, и на пороге возник хозяин. Его багровая физиономия подобострастно ухмылялась, превращая и без того узкие, заплывшие жиром глаза в две щелочки.

— Что такое? — недовольно повернулся к владельцу ресторана полковник.

— Я, конечно, извиняюсь, господин офицер, — произнес хозяин, — но я вот тут подумал, что, может быть, того…

— В чем дело?

— Я говорю, подумал, что, может, вы пожелаете горло промочить, пока, значит, у вас тут разговор идет.

— Идиот! — грохнул по столу Хирт. — Какой это тебе разговор? Ты что, олух, не понимаешь, что это допрос? Доп-рос!

— Нет, я ведь, конечно, все понимаю… — стал оправдываться хозяин.

— Выйдите и закройте дверь! — переходя на официальный тон, вконец раздраженный этим дураком, приказал полковник.

Дверь за назойливым кабатчиком закрылась.

— Так вы говорите, что вас послали разведать местонахождение базы, а что же дальше, ну? — продолжал терзать он репортера.

— И… и уничтожить, — поник головой Санин.

Репортер ощущал себя полным негодяем, но он действительно «сломался». Совершенно разбитый, Санин потерял точку опоры. Нет, если бы с ним были его спутники, то тогда, возможно, он чувствовал бы себя по-другому. Но все вышло иначе. Он остался один.

Полковник удовлетворенно ухмыльнулся. Вот это уже было совсем похоже на правду. Противнички! Это так они посылают шпионов. Тоже мне — диверсанты! Да на такого надавить как следует, и он сломается, как нечего делать! Ну, ничего, теперь надо только дожать этого хлюпика. Всегда в таких случаях важно не упустить момент. Пока противник в замешательстве, пока он растерян, и надо выбивать из него сведения.

— А еще что?

— Это они будут делать под прикрытием якобы спасения одного человека, — рассказывал дальше деморализованный и подавленный репортер.

— Я долго буду выдавливать по крупинкам из тебя информацию? — снова угрожающе нахмурился немец.

— Этот человек… капитан Дидье Гамелен.

Санин совсем приуныл. После воздушного путешествия, да еще с таким финалом, у кого хочешь сдадут нервы. А если приплюсовать к этому еще и погоню по ночным улицам со стрельбой, то и подавно. К тому же при задержании ему порядком намяли бока пьяные офицеры.

«И что меня черт дернул полезть в монгольфьер, — уныло размышлял репортер, трогая болевший бок. — Погнался за славой!»

Полковник, вернувшись за стол, развалился в кресле и закурил. Дым сигары окутал его тяжелым облаком. Неплохо, совсем неплохо… Одна проблема — где же эти прохвосты? Где их теперь искать? Основное выяснено, но вот то, что два главных игрока остались на свободе, — это совсем не радует.

— А теперь расскажи-ка ты мне о себе, — обратился он к задержанному. — Откуда ты?

— Я из Петербурга, — мрачно ответил Санин.

— Что-о? — Лицо полковника несколько вытянулось. В этот момент ему показалось, что он ослышался.

— Я русский репортер, а они французы, — мешая правду с вымыслом, заявил репортер. В голове у него помутилось, и он, запутавшись сам, пытался запутать немца. Но получалось совсем плохо.

— Кто? Репортер? Ха-ха-ха! — во все горло расхохотался Хирт. От смеха он даже поперхнулся сигарным дымом и закашлялся, не переставая смеяться. Да уж, можно было ожидать чего угодно от этого дохляка, но такого…

— Говори! В какой части служишь? — снова перешел Хирт от смеха к крику. — Лягушатник чертов! Ты…

Дверь в комнату, скрипнув, отворилась. Сидя к ней вполоборота, офицер был уверен, что это снова вошел назойливый хозяин ресторана. Не оборачиваясь, он отчеканил:

— Я же говорил вам, чтобы до окончания допроса я вас тут не видел! Что еще?

— Прошу прощения, господин полковник, — издевательски прозвучал незнакомый голос.

Хирт, видя, как странно изменилось лицо допрашиваемого, резко повернул голову вправо. Голицын и Кураев стояли в комнате, уже закрыв за собой дверь. На обоих красовалась немецкая форма, снятая с оглушенных ими в винном подвале офицеров. Полковник даже не успел среагировать, как увидел направленный на него револьвер Голицына.

— В чем дело? — прохрипел он.

— Ваше оружие, — лаконично изрек поручик. — Быстро и без глупостей. В случае чего стреляю. Нам терять нечего.

Ротмистр тоже не оставался без дела, разоружил двух солдат, охранявших Хирта. Те, ошеломленные непонятным поворотом событий, не успели среагировать на изменение ситуации. Немудрено, если вдруг офицеры превращаются в… неизвестно кого.

— Кру-гом! — скомандовал Кураев солдатам. Те послушно исполнили приказание и поочередно, с минимальным промежутком по времени получив рукояткой пистолета по голове, мешками повалились на пол.

— А вы что сидите как истукан? — сказал остолбеневшему Санину Голицын.

— А я смотрю и не могу поверить, — словно прорвало репортера. — Просто чудо какое-то, мираж. Вы не представляете, что со мной было! Я-то думал, что все — мне конец…

— Вас бы и в самом деле стоило расстрелять, но я не могу позволить сделать это германцам, — высказал свои соображения поручик. — Подъем! У нас нет времени очередной раз спасать вас из новой передряги.

— Да-да, — засуетился репортер. — А… что же делать?

— Пора вам принимать воинское звание. Надо же с чего-то начинать, — сообщил поручик. — Начнете с рядового германской армии.

— Так, писака, выбирай, у какого немца форму возьмешь? — спросил Кураев.

— Вот у этого, — ткнул пальцем журналист в солдата, более подходившего ему по комплекции.

— Ну, тогда снимай с него форму. Или ты думаешь, что мы и это за тебя сделаем?

Пока Санин переодевался, ротмистр, не теряя драгоценного времени, ловко связал поверженных тевтонов веревкой, которую ему дал хозяин ресторана.

— В свое время, — приговаривал он, — у меня был период, когда я учился вязать разные узлы. Всегда важно практиковаться, иначе теряешь квалификацию.

Затем лежащим без сознания солдатам в рот были вставлены кляпы. Таким образом рядовых упаковали так, что и очнувшись они не смогли бы ровным счетом ничего сделать.

— Ну, просто египетские мумии, — любовно произнес Кураев, глядя на дело своих рук.

— Да, Санин, солдат из вас никудышный, — критически оглядывая переодевшегося репортера, произнес поручик. — Ну, что ж с вами поделать, придется обойтись и таким вариантом.

— Что вы себе позволяете? — наконец опомнился Хирт, до этого молча следивший за шпионами. — Вам все равно никуда не уйти. Лучше сдаться, пока не поздно. В таком случае я гарантирую…

— Ну, все, хватит, — бесцеремонно оборвал его Голицын. — Слишком много текста. Сейчас вы прогуляетесь с нами. Вставайте, господин полковник, — поручик приставил к боку немца ствол пистолета. — А теперь непринужденно улыбайтесь. У вас все-таки день рождения.

Все четверо вышли на лестницу черного хода. Кураев, ухмыляясь, закрыл дверь со связанными вражескими солдатами на ключ.

— Отдыхайте, солдатики! Бай-бай!

ГЛАВА 24

На окраине Граунау, на дороге, ведущей в сторону Кельна, находился германский пост. Собственно говоря, ничего особенного собой он не представлял: будка для часового, небольшой домик — караульная, полосатый шлагбаум. Все, как обычно и бывает в таких случаях.

Ночь постепенно начинала сдавать свои права утру. Наступал переход из ночи в день. Время, когда ночные шорохи и таинственные звуки начинают отступать до следующего заката, когда постепенно начинает светать и в сером мареве уже начинают угадываться еще неясные силуэты домов и деревьев.

В предутреннем густом тумане вдоль шлагбаума расхаживал одинокий часовой. Зевая, он встряхивал головой, отгоняя сон. Рядовой Конрад Майер, несший охрану поста, был весьма доволен своим положением. В отличие от других своих сослуживцев он просто отдыхал, неся службу именно здесь. Дело в том, что большая часть его коллег была еще зелеными солдатами-первогодками, которые отправились в армию, и жизни толком-то не зная. Для них все было ново — и муштра на плацу, и изменившийся пищевой рацион, и обмундирование, сидевшее на плечах словно мешок, несмотря на все старания офицеров привести их в соответствующий вид. Эти хлюпики только и знали, что ныть в свободное время. Конрад не принадлежал к их числу. Ему довелось пройти войну с самого начала.

Оказавшись на фронте еще осенью четырнадцатого, он испытал все прелести войны на своей шкуре и не понаслышке знал, что же такое военные действия. Получив пулевое ранение в плечо, Майер надолго оказался в госпитале, а по возвращении в строй остался здесь, в Граунау, расположенном в тылу. Так что свое сегодняшнее положение он не променял бы ни на какое другое. Еще и теперь ему снились эти ужасные взрывы, когда после одного такого прямого попадания в землянку из целого подразделения его товарищей в одно мгновение получилось кровавое месиво, когда и не разобрать было, где и кто. Конрад вздрогнул, отгоняя ужасные мысли.

Ну, ничего, даст бог, он пересидит самое опасное время здесь, в тылу. Поглядев, что к чему, рядовой давно уже понял, что эта война — надолго. И кто здесь одержит верх, никому не известно. Да и, собственно говоря, это не так важно. А важно остаться живым и по возможности здоровым в этой мясорубке. Пусть кто-нибудь другой испытает на себе все прелести войны. Он, Конрад, нахлебался их досыта.

Он отгонял от себя мысли, но против его воли в голову с удивительной четкостью и ясностью лезли воспоминания, картинки из не такого уж далекого прошлого: мерзкий свист, нарастающий до треска, до грохота. Взлетает облако пламени, за ним доски от блиндажа, огромные комья земли… Все разлетается в щепки, все вокруг превращается в ходящую ходуном поверхность, словно в поверхность бурного моря, на котором фонтанами взметаются ослепительно яркие разрывы снарядов. А на тебя обрушивается огненный шквал.

Закурив, солдат выпускал ароматный дым, поплевывая под ноги. Он затягивался с видимым наслаждением. По сравнению с теми дешевыми сигаретами, которые он курил, эти были восхитительными. Еще с вечера удалось разжиться пачкой отличных сигарет, так что теперь можно было отвести душу. А что еще остается солдату, особенно на войне? Правильно — посытнее набить живот, выспаться всласть и покурить. Желания просты…

Часовой поправил ремень, вглядываясь в очертания домов, едва проступавших в предутреннем густом тумане. Он вспомнил, как с двумя парнями ходил в гости к девчонкам, живущим на соседней улице. Да, война делает многие вещи более простыми и доступными. Возможно, послезавтра он снова наведается к брюнетке Марлен. Им так хорошо было тогда вместе…

Впереди послышался приближающийся цокот. Часовой напрягся, глядя туда. Из тумана на улице показалась открытая коляска, в которой восседала пестрая компания. Это были именинник полковник Хирт, рядом с ним — Голицын, напротив — Кураев, а с вожжами управлялся Санин.

Отшвырнув недокуренную сигарету, часовой согласно уставу и инструкции ступил на дорогу.

— Тевтоны не спят, — обернувшись, сказал Кураев. — Нет, конечно, я за воинскую дисциплину, но сейчас я бы, право, предпочел, чтобы их всех сморил глубокий сон.

Голицын хмыкнул, подумав о том, что вообще удивительно, как это Кураев смог дослужиться до ротмистра с его безалаберностью, горячкой и загулами. Ведь другой бы на его месте давно спился либо был бы убит. А этот ничего — живет и процветает!

Думал он, впрочем, и о другом: возможно, о захвате полковника уже стало известно. Нет, конечно, офицеры, вернувшись с поимки шпионов, принялись гулять по полной программе. Это было слышно далеко за пределами здания. Тем более германцы знали, что полковник будет занят с пленником. Однако все могло быть. В таком случае была бы, конечно, объявлена тревога. Немцам неизвестно направление диверсантов, но по всем дорогам могут быть переданы приказы задерживать всех, в том числе и Хирта.

Ни Голицын, ни Кураев не догадывались о том, что рассказал на допросе Санин, сгоравший сейчас от стыда…

— Предупреждаю вас, господин полковник, если только вы скажете хоть что-то лишнее или попробуете с нами шутить, имейте в виду — нам терять нечего, — проговорил поручик, посильнее вдавливая ствол пистолета в ребра пленнику. — Вы меня поняли? У вас ведь наверняка есть семья, дети, не правда ли? Неприятно будет, если они останутся без главы семейства, которому вдруг взбрела в голову мысль показать себя героем не в то время и не в том месте.

Полковник злобно поглядел на поручика, не сказав ни слова. Его переполняли противоречивые чувства. С одной стороны, ему было стыдно оказаться в руках шпионов. Он, который столько лет отдал Германии, верно служа ее интересам, тот, на которого равнялись многие, стал орудием в руках банды диверсантов. Уму непостижимо! В голове блуждали мысли на тему того, чтобы попробовать вырвать пистолет из рук этого мерзавца и перестрелять их всех, тем самым смыть позор поражения.

Но в то же время он понимал, что вряд ли из подобной затеи может выйти хоть что-то путное. Ему вдруг ясно представилось, как он, получив несколько пуль в живот, сползает на дно коляски, вываливается на пыльную дорогу, и его совершенно перестают интересовать шпионы, офицерская честь и вообще все на свете.

Голицын, в свою очередь, размышлял о возможном развитии ситуации в случае «плохого» варианта. На дороге один часовой. В случае чего времени, чтобы отправить этого малого к праотцам, будет предостаточно. А там — ходу. Но тогда за ними погонятся. А еще ведь надо оторваться. По всему выходило, что до зарезу нужно выйти из ситуации мирно. Поручик подмигнул ротмистру, сидевшему с беспечным видом, хотя было понятно, что и тот напрягся, готовый действовать без промедления в случае чего.

Репортер остановил лошадей. Из всей «группы» Санин был самым взвинченным. Его била дрожь. Чем дальше, тем больше события становились немыслимыми. Если и сейчас что-то случится…

«Господи, — думал он, с жалкой улыбкой поглядывая на подходившего часового, — и зачем я влез в это дело? Ведь жил же себе спокойно… Расстреляют, как пить дать».

Он вдруг вспомнил свою питерскую квартиру на Васильевском острове и решил, что ведь это совсем неплохо — сидеть вечером при свете лампы и писать, попивая чаек.

Подошедший солдат всмотрелся и, увидев знаки отличия, козырнул полковнику, браво доложив о том, что «происшествий не случилось».

— Я направляюсь в штаб армии. Нами захвачен шпион, его следует препроводить под усиленной охраной, — словно оправдываясь, затараторил Хирт, чего он совершенно не должен был делать.

Голицын, глядя на такое странное поведение пленника, чертыхнулся в душе. Зачем он оправдывается перед простым солдатом, рассказывает ему о цели поездки? При чем здесь шпион? Видимо, от того, что полковник оказался в такой необычной для себя роли, у него стали путаться мысли.

Солдат недоуменно уставился на пассажиров коляски, не понимая, о чем идет речь. Никакого шпиона не было, он видел только немецких офицеров и возницу. Но с начальством, как известно, лучше не спорить.

Из караульного помещения вышел лейтенант. Увидев экипаж, он двинулся к посту. Час от часу не легче! Несколько минут разговора с лейтенантом не ослабили напряжения в коляске. Голицын глянул на репортера — тот словно одеревенел — видимо, от страха.

— Не надо ли вам, господин полковник, дополнительное сопровождение? — поинтересовался начальник поста, присматриваясь к Голицыну и Кураеву.

«Что ты уставился, скотина, — пронеслось в голове у ротмистра. — Ну, только попробуй рыпнуться — навеки останешься на этой дороге».

Поручик ткнул пистолет в бок вновь замолчавшему полковнику.

— Э-э, нет, лейтенант, благодарю вас, — каким-то деревянным голосом произнес Хирт.

Лейтенант кашлянул, пристально глядя на пассажиров. Сзади послышались шаги.

— Господин лейтенант, вас к телефону, — доложил подбежавший солдат из караулки.

Удаляясь от поста, все перевели дыхание. Коляска катила дальше, почти в полном безмолвии. Каждый размышлял о своем.

«Что же будет? — лихорадочно думал Хирт. — Как они поступят со мной?»

Фыркали лошади, поскрипывали рессоры, светало.

— Стой! — приказал поручик репортеру через несколько километров.

Как раз перед этим закончился небольшой лесок, и коляска остановилась на краю поля. Вокруг царил густой туман. Казалось, отойди на десять метров, и ты исчезнешь в пелене. Пленный с беспокойством зашевелился, встревоженно озираясь.

— Ваше оружие, — Голицын с уважением вручил ему револьвер. — Извините, полковник, но патроны вернуть вам не могу. Прошу нас простить, что испортили вам день рождения. Что поделаешь, война.

— Да, — встрял Кураев, — а тут еще и погода ужасная, промозглая. Недолго и простудиться, — с этими словами он, хитро усмехаясь, вручил получившему свободу бутылку коньяку.

Голицын и Кураев козырнули противнику.

— Трогай!

Полковник Хирт растерянно стоял на дороге, глядя, как коляска исчезает в тумане. В одной руке он держал пистолет, в другой — бутылку.

ГЛАВА 25

На базе цеппелинов под Кельном царило оживление. Солдаты выстроились, ожидая появления очень высокого начальства. Офицеры, прохаживаясь перед строем, последний раз придирчиво осматривали внешний вид германских «чудо-богатырей». Все выглядело если не безукоризненно, то весьма прилично. Сейчас сюда должен был прибыть сам начальник генштаба, чтобы посмотреть на приготовления к удару с воздуха по русским позициям.

Машина, взвизгнув тормозами, остановилась у шеренги выстроившихся вояк. Из салона показался начштаба Мольтке-младший. Выставив грудь вперед и высоко подняв голову, генерал придал себе внушительный вид. Приняв рапорт офицера, он поздоровался с солдатами. Четкое и громкое приветствие в ответ было им благосклонно воспринято:

— Ну что же, вижу, что с такими орлами можно воевать. Это не какие-то там расфранченные французы или полудикие русские. Это немцы, и этим все сказано!

— Скажу так, господа, что, ознакомившись детально с вашей работой, я нахожу ее заслуживающей высокой похвалы, — сообщил собравшимся генерал. — На сегодняшний день результаты действий дирижаблей доказывают, что мы можем обернуть ситуацию с воздушным флотом в свою пользу.

Важность такого утверждения понять было нетрудно — в настоящее время немецкий флот был блокирован в гаванях английским ВМФ, а Штрассер, в свою очередь, при каждом удобном случае напоминал, что дирижабль способен преодолеть любую стену блокады, какой бы высокой она ни была.

Недавний секретный меморандум главного штаба недвусмысленно указывал: «Мы не должны отвергать ни один из способов поставить Англию на колени, каким бы фантастическим он ни выглядел».

Мольтке поинтересовался подробностями последних налетов на Англию. Ему хотелось услышать об этом от тех, кто лично участвовал в атаках на противника. Штрассер представил ему молоденького лейтенанта Хофмана, уже успевшего себя зарекомендовать в деле. Тот поделился с начальством своими подвигами.

— В одиннадцать ноль-ноль три наших дирижабля, одним из которых командовал я, выплыли из эллингов. Мы взяли курс на север. Продолжив полет, к пятнадцати тридцати мы достигли своей цели — военных объектов: машиностроительных и химических заводов в пригородах Тайна, Ярроу и Виллингтона. Там мы без помех сбросили весь груз. Успех операции был полным: зарево пожаров, вызванных бомбардировкой, наблюдалось за тридцать миль. Огонь зенитных батарей англичан не принес результатов. На обратном пути в районе побережья L-10 подвергся зенитному обстрелу, но, набрав высоту, стал недосягаем, — закончил свой рапорт лейтенант.

— Хорошо, — кивнул Мольтке. — А последний рейд на Лондон?

— О последнем рейде расскажет капитан-лейтенант Мати, — сказал Штрассер.

— Он был самым мощным, господин генерал, — откашлявшись, начал рыжий офицер. — L-13 нес около двух тонн зажигательных и фугасных бомб, среди которых находилось и «чудо-оружие» — фугаска весом триста килограммов. Ее мы сбросили на английскую столицу с высоты примерно в два с половиной километра. Даже с той высоты, на которой находился L-13, можно было разглядеть чудовищный масштаб разрушений, вызванных взрывом этого монстра. Целый городской квартал превратился в груду обломков и щебня. — Офицер, вспоминая полет, не смог удержаться от ухмылки. — Почти сразу на этом месте начал разгораться пожар, охвативший затем центральную часть Лондона. Эта картина казалась нам совершенно фантастической, и весь экипаж, словно завороженный, застыл у иллюминаторов гондолы. И вдруг — резкий свет, ослепительный, как удар по глазам! Это зенитный прожектор поймал нас в свой луч. Когда ко мне вернулось зрение, на фоне огненного ковра, застилавшего Лондон, сквозь слезы я разглядел темные шарики, которые как бы подплывали к дирижаблю все ближе и ближе. Другие члены команды L-13 с не меньшим интересом разглядывали эти штуки, пытаясь понять, что же все-таки это такое. Внезапная догадка пронзила меня, словно электрический ток. Шрапнель! Да, это были разрывы зенитных снарядов, медленно, но верно приближавшиеся к нашему воздушному кораблю, в оболочке которого находилось тридцать пять тысяч кубических метров водорода.

— И что же?

— Оставшиеся бомбы мы сбросили на железнодорожную станцию. Удар был точным: вверх полетели рельсы, обломки пакгауза и двух больших автобусов, стоявших перед зданием вокзала. Разглядеть эти подробности не составляло никакого труда — по улицам Лондона текли огненные реки пожаров, вызванных нашими зажигалками. Затем наш корабль бесследно растаял в ночном небе Англии.

— Этот рейд, по последним данным, принес британцам сто девять убитых и раненых, более полумиллиона фунтов стерлингов материального ущерба и гигантский пожар, бушевавший в центре города, — пояснил командир дивизиона, победно поглядывая на Мольтке.

— Отлично! Хорошая работа, господа офицеры, — скупо улыбнулся начальник генштаба. — Я позабочусь о том, чтобы никто не остался без заслуженной награды. Но вскоре мы займемся еще более впечатляющей работой.

Находящийся на совещании фон Репель не преминул напомнить о заслугах своего ведомства, выкравшего столь ценного в отношении будущей операции Дидье Гамелена.

— Вы уже узнали от него все, что касается расположения русских позиций? — повернулся к нему Мольтке.

— Еще работаем, — сообщил майор, — но скоро у нас появится новый рычаг давления на этого упрямца.

Мольтке сообщил, что генштаб решил пока отказаться от бомбежек Парижа и Лондона, сосредоточившись на русских позициях.

— Ситуация, правда, осложняется тем, что русские, по-видимому, знают о таком изменении планов, — предупредил фон Репель, располагая сведениями, полученными от Маты Хари. — Ими в наш тыл на монгольфьере посланы двое отчаянных русских офицеров: Голицын и Кураев, якобы для того, чтобы освободить Гамелена. Но истинная их цель — уничтожение нашей базы цеппелинов.

Майор уже успел получить и сведения о болтовне Санина.

Это сообщение порадовать Мольтке никак не могло, поэтому фон Репель поспешил уверить генерала в том, что диверсанты будут обезврежены в самое ближайшее время.

— Будем надеяться, — процедил начштаба. — Однако с этого момента необходимо максимально усилить все меры предосторожности. Все сделать для того, чтобы и мышь не проскочила. Тем более неприятельская, — хмыкнул он.

В ходе обсуждения, естественно, возник и вопрос связи между генштабом и базой цеппелинов, ведь вылет дирижаблей был возможен только при определенных условиях: с учетом направления и силы ветра, уточненных разведкой координат бомбометания и множества других немаловажных деталей. Все понимали, что доверять секретную информацию телефону, телеграфу, в том числе и беспроволочному, крайне опасно.

— Самая надежная связь — это связной-курьер с классическим пакетом, — сказал Мольтке. — Несмотря на развитие техники, этот вариант остается самым верным.

— Есть у меня такой человек, — сообщил Штрассер. — Тот самый ефрейтор. Беззаветно предан Германии, правда, несколько бесноват… Я его отыскал в госпитале профессора Вайса. Помните?

Глаза фон Репеля сузились:

— Дело в том, что профессор подозревается нами в сотрудничестве с британцами. А тут еще русские… Вы уверены в Гитлере?

— Хм… Вот оно что! — задумался капитан. — Дело в том, что профессор вполне мог догадаться о том, какая миссия предстоит ефрейтору. Ведь тогда на банкете у нас и шел об этом разговор. Впрочем, что ж, я всегда могу отыскать другого человека.

— Наверное, не стоит этого делать по той же причине, по которой мы пока не трогаем профессора Вайса вместе с его ассистентом, — улыбнулся фон Репель. — Британцы всецело доверяют информации, полученной от них. Вы можете сделать так, чтобы профессор убедился, что именно Гитлер будет связным-курьером, перевозящим информацию, касающуюся вылетов цеппелинов и целей бомбежек?

— Это несложно, — пообещал капитан, — во время банкета у нас с профессором завязались вполне дружеские отношения. Как-нибудь просто упомяну, куда попал на службу его протеже.

— Кстати, вызвать сюда этого ефрейтора, — приказал Мольтке. — Сейчас я с ним и поговорю.

Появившийся через пять минут Гитлер выглядел потрясенным оказанным ему вниманием. В ходе короткой беседы выяснилось, что Адольф несказанно рад послужить величию родины.

— Теперь вы поступаете в распоряжение генштаба, — объявил о своем решении Мольтке.

— Служу Германии! — Адольф был счастлив.

— Вы свободны, — сухо закончил начальник генштаба.

— Этот ефрейтор — полный идиот, — заключил генерал, закончив совещание и оставшись наедине со Штрассером. — Но это и хорошо. А теперь, капитан, обговорим кое-какие детали.

ГЛАВА 26

— Хорошо идет колясочка, — одобрительно отозвался Кураев, наблюдая за тем, как репортер правит лошадками по проселочной дороге. — Мне это напоминает времена минувшие. Как сейчас вспомню, так сердце просто кровью обливается. Весна четырнадцатого года. Представьте себе, поручик: май месяц… Какая тогда была погода, боже мой! Если бы захотел, нарочно не придумал бы. Подмосковное поместье. Тогда я увлекся одной помещицей. И вот мы на подобной колясочке, только получше, конечно, разъезжаем перед обедом. Она от меня не отлипает, боится потерять…

Голицын же, покусывая травинку, рассуждал о дальнейших ходах в этой игре, становившейся все более сложной и запутанной. Несмотря на вторую половину осени, погода была теплой. В такую погоду думать о войне не хотелось, но ничего другого не оставалось.

Санин молчал, также погруженный в раздумья. От всех перенесенных волнений и переживаний ему иногда казалось, что все происходящее — какой-то сон.

Наконец Голицын прервал свое задумчивое молчание:

— Ну что же, пора нам положить конец путешествию на этом удобном, но сейчас уже ненужном средстве передвижения. Тем более что мы уже неподалеку от Кельна.

— Вы думаете? — спросил ротмистр, понимая, что тот имеет в виду.

— Естественно.

— Остановите, Санин.

— Это почему? — нервно дернул головой репортер, поворачиваясь назад. — Что-то я вас не понимаю, поручик. Зачем нам бросать такой удобный экипаж, ведь за нами нет никакой погони? Это же неразумно. Да мы за короткое время сможем добраться до Кельна, а там уже можно все сделать, как мы захотим.

— Все очень просто, — пояснил Голицын. — Если вы это не понимаете, то я вам объясню. Дальше ехать опасно, наверняка уже ищут людей, разъезжающих в таком вот экипаже. Нет, может быть, вы желаете снова оказаться в руках немцев, тогда пожалуйста. — Говоря это, он хлестнул лошадей, и коляска тронулась, на этот раз без седоков.

Репортер, вспомнив свое недавнее пребывание в этих самых «руках», тяжело вздохнул и поплелся за удаляющимися офицерами, поминутно оглядываясь на оставленный и опустевший экипаж, удалявшийся по дороге. Вскоре лошади с коляской исчезли из поля зрения.

— Ну, хорошо, а куда же мы пойдем? — продолжал ныть Санин. — У вас хоть есть какой-то план?

— Вот туда мы и направляемся, — указал Голицын на черепичные крыши зданий фермы, выглядывающие из-за холма.

— А какого черта мы должны таскать с собой этого нытика? — пробурчал Кураев. — У меня нет никакого желания иметь при себе балласт. Я предлагаю его вообще оставить здесь, пускай сам выбирается. Тем более, поручик, у нас задание. Мы не можем рисковать — он же в любой момент утопит нас. Освободили его — и хватит, от него одни неприятности. Он меня вообще раздражает до крайности. Хлипкий человечек.

— Может, не стоит? — Голицын был настроен более великодушно. — Все-таки наш соотечественник, как-то некрасиво отдавать его на растерзание тевтонам. Мы ведь русские офицеры, ротмистр. Давайте будем снисходительны.

— Тоже мне, соотечественник, — проворчал Кураев. — У меня от него голова болит.

Шедший позади репортер периодически отставал, но снова забегал вперед, пытаясь приноровиться к широким шагам офицеров.

— А кто потом будет живописать о ваших подвигах? — подлизываясь, вставил он.

— Эх, Санин! Если бы все было так просто, как это пишется в ваших газетенках. Подвиги еще надо совершить. Пока мы только спасаем свои жизни, — заметил Голицын.

— Нет, ну я ведь вижу, что это на самом деле…

— Заткнись! — посоветовал Кураев. — И без тебя тошно.

«Трио шпионов» не пошло прямой дорожкой, а направилось окольным путем к ферме. До нее оставалось метров пятьдесят, и русские залегли на вершине огромного стога. В отличие от офицеров неуклюжий Санин никак не мог взобраться на такую верхотуру и все время сползал вниз, вызывая раздраженные нарекания по поводу своей неуклюжести. Особенно усердствовал в язвительности Кураев. Нет, по натуре ротмистр не был злым человеком, но душу отвести ему хотелось. В конце концов бедолагу втянули на стог.

— Отличный наблюдательный пункт, — заключил Голицын, лежа на душистом сене.

— Это да! — поддержал Кураев. — Если была бы возможность, вздремнул бы я часов этак десять.

— Разве вы не выспались в коляске?

— Где же там выспишься, о чем вы говорите! — махнул рукой собеседник. — Санин, ты как там, не провалился? — повернулся он к репортеру. — За тобой, Аркадий, глаз да глаз нужен.

— Ну что же, — шумно вздохнул поручик, — давайте спокойно обдумаем сложившуюся ситуацию.

— Давно пора, — встрял журналист, но тут же умолк под острым взглядом Кураева.

— Сейчас больше всего мы нуждаемся в гражданской одежде. Так идти дальше — глупость. Да и подкрепиться не помешает, — продолжал поручик. — Соответственно, надо приложить все усилия, чтобы здесь это все добыть.

— А почему именно здесь? — спросил Санин.

— Если ты будешь и дальше нас изводить своими идиотскими вопросами, я тебя навечно в этом стогу оставлю! — прошипел Кураев. — А что, на другой ферме лучше будет? Сомневаюсь.

Трио продолжало наблюдать за фермой, которая отсюда смотрелась как на ладони. К сожалению, подобраться незаметно никак не получалось — надо было пройти открытое пространство. Тем более в доме на кухне крутилась девушка из прислуги — это хорошо было видно в окно.

— Что ж делать-то? — нервничал, кусая ногти, журналист.

— А девчонка-то кровь с молоком, — заметил, прикрякнув, Кураев. — Хоть я не очень-то падок на немок, но эта цыпочка мне по вкусу. Идеальный вариант такой, знаете ли, поселянки. Веселая, здоровая, резвая… Однако дело прежде всего. Предлагаю ворваться в дом, связать ее и тогда там поглядеть, что можно подобрать.

— А если там еще кто-то есть? — иронически спросил Голицын.

— Ничего страшного. Если что — разберемся и с остальными. Да мне кажется, что больше никого. Ведь за час, пока мы тут лежим, никто не показался ни в доме, ни во дворе.

— Мы сюда прибыли не для того, чтобы воевать с женщинами.

— А как же мы одежду-то раздобудем? А поесть, а выпить? — хмыкнул Кураев. — Запрем ее в кладовке, и всего-то.

— Я тоже хотел бы заметить, что голод не тетка, — поддержал ротмистра Санин. — У меня уже кишки к позвоночнику прилипли.

— Ну, вот видите, поручик, наш спутник так долго не протянет.

— У меня есть план, — с улыбкой ответил Голицын и принялся шептаться с ротмистром.

Журналист озадаченно поглядывал то на них, то на ферму. На физиономии ротмистра, выслушивающего план поручика, появилась кривая ухмылка, а в глазах заскакали чертики.

— Поручик, должен признать, это лучший план, какой мне доводилось слышать! — восторженно провозгласил он. — Но и я должен иметь шанс. Давайте тянуть жребий.

В качестве арбитра был, конечно, избран Санин, которому поручили зажать в кулаке две соломинки. Первым тянул Кураев.

— Черт побери! — воскликнул он, вытащив короткую. — Ваша взяла.

— Ну, вот видите, ротмистр, вы свой шанс использовали. Судьба!

Войдя в дом, поручик завел разговор со служанкой, воспринявшей его, конечно, как германского офицера Иоганна Хоппера — так представился Голицын. Поручик рассказал, что через пару часов на дороге его должна подобрать машина, вот он в ожидании транспорта и зашел выпить воды. Попутно выяснил, что хозяева уехали к родственникам в Кельн и вернутся лишь через неделю. Служанка оказалась весьма миловидной разбитной девахой, скучавшей в глуши без мужского внимания. Исстрадавшийся без женской ласки поручик тоже не дремал.

— Марта, — представилась девушка.

— Какое прекрасное имя, — понижая голос, произнес поручик. — И не страшно вам тут одной?

— А чего бояться? Я хоть и девушка хрупкая, но постоять за себя умею, — ответила Марта, поджав полные губы. Насчет хрупкости служанка явно поскромничала — фигура у нее была что надо и заводила с пол-оборота любого.

— Неужели нет того, кто бы мчался к вам откуда-то издалека?

— Никого нет, — с сожалением протянула девушка. — В том-то и дело…

— К любимой женщине, например, я бы спешил не раздумывая.

Служанка посмотрела на поручика с нескрываемым интересом:

— А что, у вас уже есть такая?

— Теперь, возможно, есть, — Голицын перевел глаза на внушительный бюст новой знакомой, обтянутый белой тканью и нескромно подпрыгивающий при движениях. Разговаривая, та успевала управляться с делами по кухне. Марта перехватила взгляд и улыбнулась.

— А вы на всех так смотрите, Иоганн?

— Не на всех, — уверил офицер, гипнотизируя девушку серыми глазами. — Только на тех, кто особенно понравился. А то, что мы незнакомы, легко исправить.

Его взгляд произвел на служанку большое впечатление — что-то внутри екнуло, зажглось, и по венам будто огонек побежал. Изголодавшаяся по мужчинам деваха глядела на офицера с вожделением.

Дальнейший разговор только усиливал волнение девушки и напор Голицына. Его тоже пленили пышные формы и томные взгляды. Комплименты офицера заставляли грудь Марты часто вздыматься и томно закатывать глаза.

— А какие у вас красивые руки, — продолжал поручик. — Изящные, тонкие, словно у берлинской аристократки.

— Ой, ну что вы, господин офицер… — наигранно смутилась девушка, поворачиваясь туда-сюда своими привлекательными формами. Полные крепкие бедра и высокая грудь могли соблазнить кого угодно.

— Наверное, все мужчины в округе желают с вами познакомиться?

— Ну, не знаю, — девушка хихикнула, бросая на поручика быстрый взгляд.

Голицын заглянул в ее зеленые глаза:

— Зато я в этом не сомневаюсь…

— Вы меня совсем смутили, — щечки Марты все розовели.

— А хорошо здесь у вас! — прошелся по кухне офицер. — Тишина, свежий воздух…

— Ну, что вы! Скука! — Девушка принялась составлять посуду. — Ни выйти некуда, ни развлечься. Одна работа. Вот только есть у меня подружка на соседней ферме, так иногда то я к ней, то она ко мне в гости ходим, а то ведь иначе волком завыть можно.

— Что вы говорите? — протянул поручик, любуясь не столько руками собеседницы, сколько просвечивающими сквозь тонкую ткань блузки округлостями. — Наверное, вам одиноко? — Он накрыл своей ладонью ее пальцы.

— Да, очень, — согласилась Марта, вонзив в поручика призывный взгляд. Служанка качнула головой, и тяжелый узел белокурых локонов рассыпался по ее плечам. Девушка чуть подалась вперед и прикрыла веки, часто и взволнованно дыша.

Возбуждение Голицына сменилось бешеным желанием обладать этой красоткой, притягивающей его, как магнит. Уже не владея собой, он заключил ее в объятия и впился в горячий сладкий рот своим поцелуем.

Тарелка, зазвенев, вывалилась на пол. Девушка прижалась к поручику и принялась легонько покусывать ему шею.

— Нет, не здесь! — жарко прошептала Марта. — Туда… на конюшню.

* * *

— Пора, — объявил ротмистр, проводив глазами объятую страстью пару, удалившуюся на конюшню, и подтолкнул репортера. — Двигай ступнями, работник пера.

— Я вас не понимаю, — пожал плечами Санин. — Куда это мы с вами пойдем?

— В дом! — начал сердиться Кураев. — С тобой, как с малым дитем! Эх, если бы не поручик, расстались бы мы еще в корзине!

— А если вдруг кто-то войдет в дом? — все еще сомневался репортер. — И вообще, как это все выглядит?

— Пошли, говорю я тебе!

Увлекаемый могучей рукой офицера, писака первым оказался на земле. Пригнувшись, они побежали к дому.

Войдя внутрь, ротмистр огляделся.

— Так, слева кухня и прочие помещения хозяйственного типа, а жилая часть, насколько я понимаю, находится на втором этаже, — быстро сориентировался Кураев, пройдясь по дому. — Да не дрожи ты, никого здесь нет, я точно чувствую. Стой здесь и смотри за дверями. Если что — свистнешь.

Ротмистр, топоча сапогами, поднялся по узкой лестнице наверх.

Пройдясь по комнатам второго этажа, ротмистр бесцеремонно, словно заправский взломщик, открывал шкафчики, ящики и полочки. Мурлыча под нос мотивчик какой-то песенки, он добрался до спальни.

— Ну вот, это я понимаю! — провозгласил Кураев, отворяя дверь шкафа. — Здесь-то мы точно подберем себе вещи по вкусу.

Довольный какой-то своей выдумкой, он хрюкнул от смеха.

После основательной ревизии комната хозяев стала напоминать поле боя. Костюмы, платья, рубашки — все это валялось повсюду в совершеннейшем беспорядке…

— Ну что, Санин, ты еще не умер от страха? — спустившись, «ободрил» Кураев репортера, дежурившего у дверей. — Все спокойно?

— Пока все тихо, — отрапортовал тот. — Хотя знаете, ротмистр, как-то не по себе.

— Ничего, бывает. С одеждой я вопрос решил, а теперь подумаем о желудках. Вперед, на кухню!

Визит оказался чрезвычайно успешным. Одежда, провизия, вино — все это не могло не радовать и не придавать уверенности в будущем. Кураев и Санин, нагруженные припасами, вернулись на прежнюю позицию.

— Сколько еще можно его ждать? — нервничал ротмистр, поглядывая на часы.

— Вот они! — радостно прошептал корреспондент.

Из конюшни показались Голицын и раскрасневшаяся служанка. Поручик держал девушку за талию и что-то шептал ей на ухо. Та игриво смеялась.

— Вижу, не слепой. Вот ведь гусар — окрутил девчонку! — покачал головой ротмистр. — Эх, жаль, меня там не было!

Мечтательно прикрыв глаза, Кураев представил себе такой вариант.

— Мне так стыдно, — хихикнула Марта, открывая дверь в дом и игриво поглядывая на Голицына. — Ведь мы с вами только встретились, а уже так хорошо… познакомились.

— Я потерял голову сразу же, как только тебя увидел, — произнес поручик, понижая голос и проводя ладонью ей по спине. Рука, словно сама, упрямо стремилась ниже.

— Заходите, Иоганн. Мы выпьем кофе, — в глазах Марты играли огоньки. — Сейчас я все приготовлю. Ой… что это? А?

Служанка с все усиливающимися криками заметалась по покоям, находившимся в беспорядке. Ее башмаки затопали вверх по лестнице. Голицын знал, что там она явно не успокоится.

Так и случилось — со второго этажа через полминуты донеслись истошные вопли.

«Ну, разве стоит так уж убиваться? — философски размышлял поручик, покуривая сигарету. — Ведь все осталось в целости и сохранности… за небольшим, может быть, исключением».

— Господин офицер, дом обокрали! — вернувшись из верхних комнат, бросилась на шею поручика Марта.

— Неужели? — продолжал «удивляться» офицер. — Как же такое может быть?

— Он же прибьет меня! — рыдала деваха.

— Кто?

— Хозяин, когда вернется! Что же мне делать? — заливалась слезами служанка.

Женские слезы всегда вызывали у поручика чувство крайней жалости. Недолго поразмыслив, Голицын благородно предложил компенсировать пропажу деньгами:

— Это я виноват, дорогая Марта. Ведь, если бы не моя невоздержанность, этого бы не случилось, — произнес он, доставая бумажник.

«Как ни крути, а непредвиденные расходы случаются всегда». В который раз жизнь подтверждала правоту этой нехитрой истины.

— Спасибо, спасибо вам, Иоганн! — рыдала, теперь уже облегченно, симпатичная служанка.

* * *

— Вот и я, — изрек Голицын, вскарабкавшись на стог.

— Хорошо провели время?

— Скажем так, неплохо.

— Ну, вы, поручик, и герой, — ухмылялся Кураев, — за пять минут затащить девчонку в конюшню! Впрочем, если бы мне выпал жребий, то я бы тоже не остался в дураках!

— Я в этом не сомневаюсь, ротмистр. А теперь следует подумать, как нам добраться до Кельна, — поглядел поручик на своих спутников. — Какие есть варианты?

Предложение Санина «позаимствовать» коляску на ферме было сразу же отвергнуто. Решили, что наилучшим способом передвижения станет поезд.

— Дальше: германцы ищут троих мужчин, — развивал мысль Голицын, — а потому стоит разделиться.

— Каким образом?

— Вы будете в штатском. А я оставляю на себе военную форму, — пояснял поручик. — И соответственно следуем мы якобы сами по себе.

— Я еще лучше придумал, — ухмыльнулся Кураев, — для этого дурака я прихватил в доме вот что.

— Что это?! — Журналист изумленно разглядывал врученные ему «предметы туалета».

— На, надевай, все равно выбора у тебя нет, — «успокоил» Санина ротмистр.

Через пять минут глазам офицеров предстала провинциальная фрау в безвкусном платье и глубоком сельском капоре, прячущем лицо. Санин был унижен, но делать было нечего. Любящий шутки Кураев не оставил ему других вариантов замаскироваться.

Так ни поручик, ни ротмистр давно не смеялись. Отхохотав, то один, то другой в конце концов успокаивался, но стоило им только взглянуть на переодевшегося Санина, как новый приступ хохота снова укладывал их в сено.

ГЛАВА 27

Косые солнечные лучи падали на угол стола, за которым сидел молодой человек лет двадцати семи типично канцелярской наружности. Круглые очки, прилизанные волосы, выражение лица, свидетельствующее о том, что он придает чрезвычайное значение своей работе, — он был так похож на сотни, тысячи других таких же субъектов, восседающих в канцеляриях и приемных всего мира. Здесь, правда, ситуация несколько отличалась — приемная была отнюдь не рядовой. Следующая дверь вела в кабинет премьер-министра Англии Ллойда Джорджа.

Здесь всегда были посетители — в рабочее время, разумеется. В этих стенах издавна вершились дела, приносившие славу империи и делавшие ее «Владычицей морей». Но наступившая война, конечно же, еще более оживила приемную. Дел у империи прибавилось, и каждое из них ждало незамедлительного разрешения. Тем более что случайных посетителей на этом уровне не бывало да и быть не могло.

В приемной сидели посетители, скажем так, не низкого ранга — два министра, пэр. Несмотря на то, что все они были людьми солидными, на их маловозмутимых лицах все больше проступала печать недоумения. Все основания для удивления у них, конечно же, имелись. Как это всегда бывает, каждому из них было назначено определенное время аудиенции, и каждый рассчитывал, что все пройдет так, как и должно пройти — на высоком уровне. Так было веками, особенно в Британии, всегда славившейся своей точностью и пунктуальностью. Но время шло, большие часы, стоявшие у стены, отсчитывали минуту за минутой, помахивая маятником, но ничего не менялось. Складывалось такое впечатление, что о посетителях просто забыли.

Нараставшее удивление постепенно сменилось всеобщим недоумением. Один из посетителей, пожилой пэр с аристократичной внешностью, пошевелился в кресле, окидывая приемную орлиным взглядом.

— Я не понимаю, господа, что, в конце концов, происходит? — наконец сорвались с его тонких губ слова. — Разве мы с вами не занятые люди? Я, во всяком случае, человек занятой, смею вас уверить. У меня очень мало свободного времени, чтобы я мог так бездарно его просиживать здесь, будь это даже приемная премьер-министра. — Говоря это, он пронзительно, будто желая испепелить, глядел на секретаря, сидевшего за столом у окна. — Очень странно, что я вынужден терять время. Если премьер занят, так для чего же, позвольте спросить, назначать аудиенцию на неподходящее время? Я понимаю, бывают накладки, экстренные случаи. Можно задержаться на две, на три минуты, но не до такой же степени! — кивнул он на часы.

— А у меня вообще весь день расписан по минутам, — поддержал его сосед — чопорный, высокий, худой, как журавль, министр. — Время аудиенции для всех нас уже прошло, а у меня еще сегодня четыре, заметьте — четыре встречи, и все они, знаете ли, посвящены отнюдь не моим личным делам!

Министр был абсолютно прав. Две из этих встреч были запланированы с директорами заводов, игравших не последнюю роль в оборонной промышленности, да и остальные тоже не были пустым времяпрепровождением.

— Да, это просто невозможно! — вступил в разговор третий из посетителей. — Это просто какое-то неуважение ко всем нам! Не так ли, господа?

Но, несмотря на все претензии и возмущение, тяжелые двойные двери кабинета премьера оставались закрытыми.

Секретарь, ерзая на стуле, сам был не в своей тарелке от того, что столь уважаемые люди, да еще и собранные вместе, выражают свое неудовольствие. Слушая претензии, он уже взмок от пота.

— Господа, прошу еще немного обождать, — пытался он успокоить посетителей. — У премьер-министра срочная встреча. Идет обсуждение весьма важного вопроса. Я думаю, что в скором времени он всех примет.

— А с нами, значит, встречи неважные? Так, что ли? — возмущенно кашлянул министр. — Нас, выходит, можно мариновать здесь еще неизвестно сколько?

— Ну и порядки, — покачал головой пэр. — Нет, в прежние времена, что ни говори, все было куда пристойнее. Все шло так, как было заведено давным-давно. Порядок есть порядок, и никто в этом меня не переубедит.

— А потом мы еще удивляемся тому, что все выходит из-под контроля, наши войска не достигают на фронте желаемых успехов, а заводы работают не на полную мощность. Ничего удивительного! — сказал министр, доставая платок и утирая вспотевшее от напряжения лицо.

Секретарь, слушая претензии, тяжело вздыхал. Нет, все-таки его работа не такой уж сахар, как думают многие. После полугода службы секретарем он похудел на шесть килограммов, и нервы стали сдавать. Ответственность, знаете ли, накладывает свой отпечаток!

Иногда, в такие вот минуты, когда приходилось краснеть и отдуваться за своего шефа перед людьми, занимавшими самые высокие посты государства, он жалел о том, что в свое время сделал выбор в этом направлении. Может быть, стоило не превращаться в канцеляриста-службиста, пусть и на такой высокой должности, а стать военным и сейчас сражаться за родину.

Правда, после нескольких минут таких напряженных размышлений секретарь несколько успокаивался и мысли постепенно приобретали иное направление. В принципе, если разобраться, то его работа ничем и не хуже работы какого-нибудь офицера. Да что значит не хуже — лучше, во сто крат лучше! Каждый дурак может сидеть в окопах или идти в атаку, губя свою жизнь. А у него есть возможность послужить Англии с гораздо большей пользой. Здесь, в этом дворце, решаются вопросы мировой политики, в которых он тоже играет кое-какую роль!

«Да и вообще, — думал секретарь, глядя в окно, где качались кроны старых деревьев, — у меня есть прекрасная Элизабет, которой нужно внимание».

В кабинете Ллойда Джорджа напротив премьер-министра сидел Альберт Райт. Лучи яркого солнца освещали его лицо. Премьер мог пожертвовать вниманием тех, кто сидел в приемной, поскольку разговор действительно стоил того. Посетитель уже доложил ему о возможной германской бомбардировке Лондона боеприпасами с ипритом.

— А насколько мы можем доверять этой информации? — задумчиво спросил премьер. Было видно, что его обуревают сомнения.

— Информация получена от Профессора, и не доверять ему мы не можем, — почесал подбородок шеф разведки. — Этот человек уже давно работает в Германии, до этого он выполнял не менее важные задания в других странах, и о его работе я могу отозваться только с положительной стороны.

— О, генерал, — нервничая, встал из-за стола премьер. — Если бы я жил такими рассуждениями: такому-то я не могу не доверять, то я вряд ли бы сейчас занимал это кресло. В нашей работе важны конкретные цифры и факты.

Впрочем, и генерал, да и сам премьер понимали, что все это говорится, чтобы переварить информацию.

— Возможно, это ложная информация, специально запущенная германцами, чтобы оттянуть нашу авиацию с фронта на защиту столицы, — все еще сомневался премьер. — Как вы все же думаете, генерал?

— Возможно, и так, сэр, но мы не можем недооценивать угрозу. Тем более что имеются и кое-какие другие факты и сведения, подтверждающие эту информацию. Да и мы с вами обсуждали сложившуюся ситуацию. Уже обычные бомбардировки приносят нам чрезвычайный ущерб. Ведь если бы у немцев было больше дирижаблей, урон мог быть бы чудовищным. А здесь — иприт! Вы только представьте себе: столица Великобритании подвергается такой бомбардировке. Сотни, а то и тысячи погибших в страшных мучениях. Престижу страны в таком случае будет нанесен тяжелый удар. И поверьте, люди ринутся прочь не только из Лондона, но и из прочих городов. Германцы на этом не остановятся, и смертоносный груз, без сомнения, далее будет сброшен на промышленные центры. Вы представляете последствия? На заводах некому будет работать. Промышленность остановится, и никакими мерами вы не заставите людей остаться на своих рабочих местах. Своя жизнь, а тем более жизнь своих детей для человека важнее всего. И тогда ему будет наплевать на все. У него останется только одна цель: выжить!

Премьер представил себе такую чудовищную картину, и ему на мгновение стало плохо. Однако, совладав с минутной слабостью, он снова вернулся к действительности.

— Так вот, вы понимаете, о чем я говорю? — Он снова уселся в кресло. — Хорошо, допустим, что все это так. Я верю нашему агенту, но все это — информация к размышлению. Нам нужны конкретные даты.

— Согласен с вами, сэр, — кивнул генерал. — Однако нам стала доступна и другая информация — о канале, которым будут переданы конкретные цели и сроки бомбометания. Есть шанс перехватить курьера.

— Отлично, — одобрительно кивнул премьер-министр. — Вот это уже интересней. Действуйте, генерал.

ГЛАВА 28

Усевшись на стул у окна, Гитлер тяжело вздохнул. Да, денек выдался напряженный. Теперь не мешало бы и творчески поразмыслить. Он расстегнул пуговицу френча и извлек из нагрудного кармана небольшую записную книжку, из второго кармана — карандаш и, состроив серьезную физиономию, принялся записывать.

С давних пор Адик отличался не только тем, что в его голове роились самые разнообразные идеи, но и тем, что эти самые идеи он облекал в рукописную форму. По каждому поводу у ефрейтора было свое мнение. Вот и сейчас на бумагу ложились слова, в которых была нешуточная страсть, слова обо всем том, что происходит в мире.

«Настоящая ситуация предполагает следующее. Назревший мировой спор за всемирное господство не может быть погашен или избегнут, как это думают некоторые умники, — писал Адольф. — Подобные ситуации происходят с определенной периодичностью всю историю развития человечества. Нация, стоящая выше остальных по своему развитию и обладающая соответствующим потенциалом, всегда выходит на первый план для того, чтобы сделать решающий шаг в овладении ситуацией. Сегодня пришло время Великой Германии. Мы возродим великие идеалы нашего арийского народа, в течение столетий подававшего пример всем остальным…»

Он поднял голову.

«Крутишься тут в окружении разных недоумков, где нельзя как следует развернуться, — с горечью думал Адик. — Как это обычно и бывает, новые идеи не всегда находят отклик в обществе. Мыслитель в начальном этапе своего пути всегда находится в одиночестве. Таков удел гениев».

Его нелегкий путь начался давно. Еще с детских лет странноватое поведение Адика вызывало неадекватное, как ему казалось, восприятие окружающими. С детства он не любил компаний своих сверстников. А, как известно, коллектив сам не очень-то любит тех, кто сторонится его, этого самого коллектива. Соответственно, на этой почве у Адольфа всегда возникали конфликты со своими одногодками. Бросивший школу Гитлер отказался искать себе постоянную работу или же обучаться какому-либо ремеслу. Даже сама мысль об этом вызывала у него отвращение. Вместо того чтобы попытаться чем-то помочь своей матери, он предпочитал слоняться по улицам. Но гения всегда тянуло на подвиги. Как «слишком слабого и негодного к службе в армии», его освободили от военной службы. Но с началом войны Гитлера потянуло в армию, и он подал прошение кайзеру, который позволил ему участвовать в военных действиях. Адика определили в 16-й баварский пехотный полк. Спустя несколько недель обучения его отправили на фронт, где он поначалу был санитаром.

Адольф, сидя в углу казармы, записывал в тетрадь свои «умные» мысли о войне, превосходстве немецкой расы над всеми остальными, о роли каждого человека в мировом порядке. Мысли его оказались прерваны появлением дежурного, сообщившего ефрейтору о том, что его срочно вызывает высокое начальство.

Мольтке внимательно и словно оценивающе разглядывал бледное лицо Гитлера с выступившими на нем крупными каплями пота. Адольф стоял перед ним навытяжку и, как это полагается, ел глазами начальство.

— Вы готовы к выполнению задачи?

— Так точно, господин генерал! — отчеканил Гитлер.

— Хорошо. Сейчас я расскажу вам о той задаче, которую мы вам собираемся поручить. Задача эта весьма сложная и ответственная. Мы долго выбирали подходящую кандидатуру и в конце концов решили остановиться именно на вас, ефрейтор. Надеюсь, вы понимаете, что оказанное вам доверие надо оправдать? — многозначительно взглянул на Адольфа Мольтке.

— Так точно, господин генерал!

— Итак, вам поручается чрезвычайно важная документация, которую вы должны доставить по назначению. Смотрите, — жестом Мольтке пригласил Гитлера к карте Германии. — Вот ваш маршрут.

Слушая генерала, Гитлер был весьма удивлен. Адику предписывалось следовать необычным железнодорожным маршрутом с несколькими пересадками. Учитывая многократно повторенные слова об опасности, грозящей ему, это было тем более непонятно, поскольку на таком сложном пути потенциальная опасность увеличивалась еще больше. Но Гитлер, недоумевая, все же решил, что в этом и кроется важный план командования, о чем он знать не должен.

— Напоминаю вам и подчеркиваю это, — внушительно произнес начальник Генерального штаба, — что в Германии, к сожалению, орудует множество британских и французских шпионов, готовых завладеть военной тайной. С этого момента вы не должны забывать об этом ни на минуту. Помните, что враг не постоит за ценой, чтобы только добыть то, что повезете вы.

Мольтке сделал паузу, словно хотел, чтобы за эти несколько секунд Адольф представил себе отряд шпионов, ждущих курьера уже за воротами лагеря. Ефрейтор поднял голову.

— Так точно! Есть помнить об этом!

В конце разговора Мольтке намекнул Адольфу о том, что доставка пакета дублируется вторым курьером.

— Так что в случае опасности лучше опоздать, чем идти напролом.

ГЛАВА 29

С самого утра накрапывал мелкий, противный дождик, прекратившийся к обеду. На небольшой вокзал в городке на кельнском направлении прибывал очередной поезд. Обстановка на перроне была самая обычная: встречающие, провожающие — в общем, все, как обычно.

Аккуратная, чистенькая немецкая мамочка провожала великовозрастного сыночка в Кельн. Сыночку было уже лет восемнадцать, однако родительница никак не желала этого понимать. В ее глазах, как и в глазах тысяч других мамаш, ее ненаглядный Петер все еще продолжал оставаться карапузом, которому нужно было давать наставления, чтобы тот не сбился с пути праведного.

— Послушай меня внимательно, Петер, — теребила она сына за рукав. — Как приедешь в Кельн, нигде не задерживайся. Сразу с вокзала отправляйся к дяде Фридриху. Он уже ждет тебя. Ты слышишь?

— Слышу, слышу, — скривившись, отмахивалось от нее «чадо».

По всему было видно, что отпрыску ох как надоели все эти поучения до смерти. Но теперь-то уж все кончится! Теперь он окунется с головой во взрослую жизнь, и никто ему в этом не помешает.

— Дядя устроит тебя как нельзя лучше. Будешь помогать ему в магазине, и если покажешь себя умницей, то будешь кататься как сыр в масле. Главное, запомни: выполняй все, что он скажет, чтобы он не подумал, что ты лентяй! Дядя Фридрих вышел в люди и тебя выведет. Так он мне и написал. Слышишь?

— Слышу, слышу, — следовал неизменный ответ.

— И смотри, будь осторожен там, в Кельне. Не води знакомство с дурными девушками!

Верзила кивнул. Вот уж чего ему не терпелось, так это завести знакомство с этими самыми «девушками»!

Поезд остановился у перрона. Последовала обычная процедура посадки и высадки. Среди пассажиров на платформу перрона ступил и Адольф Гитлер собственной персоной. Как всегда, подозрительный, сегодня он был особенно настороже. Еще по дороге к нему прицепился какой-то господин. И так вцепился, как клещ! Дескать, у него тоже сын в армии служит, а сам он к служивым симпатию чувствует. Предлагал угостить ефрейтора. Однако Адик сразу почувствовал, что тот неспроста к нему вяжется. Ведь начштаба четко предупреждал его: ни в какие контакты ни с кем по дороге не вступать. Да Адольф и сам не идиот, прекрасно понимает, что к чему. Господина он отшил. Тот, правда, оскорбился, принялся кричать на весь вагон, дескать, ветерана франко-прусской войны какой-то сопляк обижает! В общем, по дороге пришлось несколько понервничать. Ну да ладно…

Идя по перрону, Гитлер цепким взглядом осматривал все вокруг, будучи готовым ко всякого рода неожиданностям. Но пока вроде все было спокойно. На боку висела планшетка с пакетом, полученным в генштабе. На этом вокзале — пересадка с одного поезда на другой.

Все-таки очень странно, для чего был избран такой странный маршрут. Видимо, для того, чтобы запутать вражеских шпионов…

Ефрейтор решил далеко не уходить и быть на людях. Прямо с перрона он отправился в зал ожидания. Вместе с ним вошли и несколько других пассажиров из его поезда. Здесь была и пожилая дама с пуделем, инвалид с деревянной ногой, и двое мужчин крепкого телосложения, присматривавшихся к курьеру. Но этого Адик не заметил.

Через минуту в двери вошел поручик Голицын в форме германского офицера, а чуть позже и по отдельности Кураев и Санин. Первый из этой парочки был облачен в костюм добропорядочного бюргера, а второй нарядился то ли его женой, то ли старшей сестрой — разобраться в этом было непросто.

Адольф уселся на лавочку, осмотрелся. Не заметив ничего подозрительного, откинулся на спинку. Но спокойно посидеть ему не удалось. Рядом сидела какая-то фрау с девочкой лет пяти. Девчонка оказалась сущей бестией. Она не могла сидеть на месте, ее неуемная энергия требовала выхода. Несмотря на все старания своей матери утихомирить непоседу, девочка вскакивала, срывалась с места, бегала вокруг лавки, что-то распевая. Затем она расшалилась до такой степени, что принялась толкать и Адика. Тот терпел, сколько возможно, но вскоре девочка стала сильно раздражать ефрейтора.

Назвать Адольфа Гитлера большим любителем детей было никак нельзя. Эти маленькие и мерзкие существа всегда вызывали у него головную боль. Если бы он мог, то с удовольствием оградил себя от них. Казалось бы, в армии, на войне детей видеть уже не придется, однако же нет.

— Марта, перестань, — строго сказала фрау.

На Марту это не оказало ровно никакого положительного воздействия. После очередного толчка в плечо Адик поднялся с лавки, решив переместиться подальше от этого маленького чудовища. Тем более что в горле пересохло, и неплохо было бы его промочить. Но не в смысле спиртного, конечно, — упаси бог.

Подойдя к стойке, он заказал у толстой буфетчицы чаю. Усевшись за столик и помешивая ложечкой брошенный в чашку сахар, он задумался: фортуна, казалось, улыбается ему. Несмотря на все опасности, он выполнит порученное задание. Для него это сейчас жизненно важно, ведь его курирует сам начальник генштаба. В случае успешного выполнения поручения не приходится сомневаться, что дела его пойдут в гору. Быть на виду у Мольтке — это вам не шуточки.

Погруженный в радужные размышления, Адольф мельком взглянул на человека, усевшегося напротив с чашкой кофе, и снова пустился в рассуждения по поводу своей значимости. Мужчина был одним из тех двух, которые «присматривались» к курьеру.

Второй «наблюдатель» сел за соседний столик и вскоре, якобы случайно, уронил стакан на пол. Естественно, звон разбитой посуды заставил всех повернуть головы в ту сторону. Инстинктивно сделал это и Гитлер. Сидевший напротив него молодец только этого и ждал. Выверенным жестом, мгновенно, он влил что-то из маленькой бутылочки в стакан ефрейтора. Британская разведка хорошо подготовилась, чтобы завладеть секретным пакетом.

Глянув на осколки стакана, каждый вновь вернулся к своим делам. Кто-то читал газеты, кто-то закусывал, кто-то дремал в ожидании своего поезда. Подошедшая уборщица с помощью щетки и тряпки отработанными движениями убрала то, что осталось от стакана, проворчав что-то в адрес о тех, у кого «руки растут не из того места». Адольф задумчиво попивал чаек.

Результаты британского «вливания» не заставили себя долго ждать. Очень скоро в животе у ефрейтора заурчало. Он сморщился и несколько раз глубоко вздохнул, надеясь, что ему это кажется. Но все только начиналось: в желудке разыгрывалась настоящая буря. Быстро оценив, что промедление может обернуться неприятными последствиями, курьер с кислым лицом поспешил в ватерклозет, едва не сшибив по дороге какого-то древнего старика. Не обращая внимания на его возмущенные замечания, ефрейтор исчез за дверями туалета.

Британцы, переглянувшись, встали и отправились следом за Адольфом. В зале царили покой и тишина. На перроне в этот момент показался патруль, занимавшийся своими прямыми обязанностями — проверкой документов у всех военных.

Голицын, увидев группу людей, которые ему сейчас меньше всего были нужны, тоже решил убраться от греха подальше в том же направлении, куда удалились трое мужчин. Лишние неприятности ему совершенно не были нужны — тех, что имелись, хватало под завязку. Со скучающим лицом он двинулся из зала ожидания, сделав глазами знак ротмистру. Кураев, наблюдавший за всем происходящим, отлично понял ситуацию.

Уже открыв дверь в ватерклозет, Голицын понял, что там творится что-то неладное. Через пару секунд его глазам предстала следующая картина: двое здоровяков с квадратными челюстями «обрабатывали» тщедушного ефрейтора. Один из них держал усатого военного, а второй наносил ему удары под дых. Шансов у хлипкого немца не было никаких, он по-бабьи визжал, брызгая слюной, и кусался, пытаясь вырваться.

— Пустите меня! Сволочи! — орал он во все горло.

Громилы повернулись на звук шагов.

— Тебе чего? — с каким-то странным акцентом проговорил один из них.

— У вас какие-то проблемы? — насмешливо отпарировал поручик.

— Проблемы сейчас будут у тебя. Проваливай! — проревел второй.

— А иначе?.. — спокойно спросил Голицын.

— А иначе — гляди! — один из верзил принял классическую боксерскую стойку и ринулся к офицеру.

Хоть в Британии бокс и является национальным видом спорта, но поручик умел боксировать ничуть не хуже этих двух. Кроме того, владение еще кое-какими видами боевых искусств давало ему некоторые преимущества. Уклонившись от удара левой, поручик нанес молниеносный удар здоровяку в открытую челюсть, отбросив противника. Тогда второй из здоровяков, швырнув ефрейтора головой в стенку, кинулся на подмогу. Голицын бил сильно и метко, в чем верзила получил возможность убедиться.

Как сложились бы результаты поединка, сказать было трудно, поскольку в дверях появился патруль. Британцы сориентировались мгновенно — выбив окно, они оба бросились наутек.

— Стоять! — прозвучал окрик, подкрепленный наведенным оружием.

Вскочившие со своих мест, как и все пассажиры, Кураев и Санин с ужасом наблюдали за тем, как из дверей ватерклозета патруль вывел Голицына и щуплого ефрейтора.

— Куда он его? — прошептал журналист.

— Известно куда — в комендатуру, — хмуро, сквозь зубы отозвался ротмистр.

ГЛАВА 30

Майор фон Репель, при всей своей склонности к жесткости и даже садизму, был человеком довольно сентиментальным. Впрочем, таково свойство многих жестоких людей. Чаще всего они не являются этакими бесчувственными роботами, с механическими мозгами и таким же сердцем, как многие о них думают. Совсем нет. Но эта сентиментальность у них запрятана где-то глубоко внутри и чаще всего к работе не имеет никакого отношения.

Так и сейчас. Сидя в том самом особняке в пригороде Кельна, фон Репель разложил на столе нарисованное на большом листе бумаги генеалогическое древо и, подперев щеку рукой, всматривался в хитросплетение брачных уз, даты смертей, рождений и прочих событий в истории своего древнего рода. Исследование своей родословной — это был конек майора, которому он отдавал значительную часть своего свободного времени. Однако, к сожалению, вот этого самого времени у него оставалось совсем немного. Будучи рьяным службистом, фон Репель почти все силы отдавал работе. Вот и сейчас, в выдавшуюся свободную минутку он не забывал о том, что ровно через десять минут к нему должны привести подопечного.

Сегодня майор был в хорошем настроении. С юных лет он собирал данные о своих славных предшественниках. Сегодня ему особенно повезло — фон Репель через знакомого архивиста раздобыл копию древнего документа, относящегося ко временам более чем семисотлетней давности. Это было тем более приятно, поскольку теперь не оставалось никаких сомнений в том, что его предок был одним из тех рыцарей, которые штурмовали в 1099 году Иерусалим, освобождая святой город от сарацин.

Держа в руках бумагу, фон Репель удовлетворенно улыбался. Ощущение того, что предок совершал когда-то великие дела, весьма грело ему душу. Всматриваясь в документ, он мечтательно щурился, прищелкивая языком. Однако всему свое время. Глянув на часы, офицер аккуратно уложил бумагу в папку и отправил ее в ящик стола. Через пару минут двери отворились, и на пороге показался Дидье Гамелен. Окинув взглядом пленника, фон Репель не без удовольствия отметил, что жизнь за решеткой бодрости не прибавляет.

— Присаживайтесь, господин Гамелен, — жестом указал фон Репель на стул.

Француз уселся, глядя в пол, поскольку яркий свет мощной лампы бил ему в глаза.

— Я вижу, время идет всем на пользу, в том числе и вам. Оно и понятно, как говорится — время лечит. Я всегда утверждал, что очень важно иногда сделать паузу, остановиться и подумать.

«Я бы тебе сделал паузу, — тоскливо подумал Дидье. — Свинья ты немецкая! Это ты здесь хорохоришься, а оказался бы ты на моем месте…»

Вслух он, конечно же, ничего подобного не произнес. Стальные глаза фон Репеля, способные, казалось, прожечь дыру в толстенных стенах, глядели на него в упор, не мигая.

— Вы сегодня явно готовы к разговору, — ухмыльнулся офицер. — Тем лучше. Не будем тянуть время, — он не спеша достал пачку сигарет и закурил.

— Я никуда не спешу, — устало, как бы про себя произнес француз.

— Зато спешу я! — тон немца вдруг стал резким. — Я вам объясню, чего я хочу. Но только вы меня послушайте внимательно, для вашей же пользы. Мне нужна информация о двух русских. Их фамилии Голицын и Кураев.

Гамелен дернулся от неожиданности. Такого вопроса он как-то не мог предусмотреть.

— Вот видите, капитан, и врать-то вы как следует не умеете, — оскалил зубы фон Репель.

— Никого из них я не знаю, — пожал плечами француз. — Как это вы говорите Го-ли-цын? Ку… Кура…

— Ай, как нехорошо, — зловеще улыбнулся немец. — Ну, зачем вам ломать комедию, тем более что у вас таких талантов не имеется? Поверьте, я по роду своей деятельности насмотрелся таких номеров, что вам и не снились. А ваша игра весьма и весьма далека от совершенства.

Дидье пожал плечами, всем своим видом показывая, что не понимает, о чем идет разговор.

— Хорошо, если вы так хотите, я вам расскажу о том, что во время нашей бомбежки Парижа ваш союзник поручик Голицын, который должен был вам передать пакет… — далее фон Репель принялся излагать информацию, поступившую от Маты Хари. — После того, как вы покинули театр, каждый из вас направился в свою сторону. Поручик — на позиции, а вы — домой. Но вот до дома, как известно, вы не добрались. Уж очень нам хотелось заполучить вас к нам в гости. Ну, что скажете? — прищурился немец.

— Да, — кивнул пленник. — Действительно, с Голицыным слегка знаком, но вы сами прекрасно знаете, насколько. А этого второго вообще не знаю. Поверьте, сейчас я говорю правду!

— Ну, как же вам можно верить? То вы «говорите правду», то «сейчас вы говорите правду». Как у вас все сложно. Хорошо. Что вы знаете о задаче Голицына?

— Все, что мне известно, так это то, что после передачи пакета Голицын отправился в свою часть.

— И все?

— И все.

— Допустим, — щелкнул пальцами фон Репель. — Сейчас мы вам покажем одну девушку. Но только не говорите, что и ее вы не знаете.

— Какую еще девушку? — устало произнес капитан.

— Увидите, — фон Репель нажал на столе кнопку звонка.

На некоторое время воцарилась тишина. Немец рассматривал свои ногти, щурясь и насвистывая что-то. Пленник разглядывал трещину в полу. Спустя пару минут в комнату ввели Элен.

— Что? — изумленно прошептал Гамелен, глядя на девушку, словно это было привидение. Та бросилась к нему на шею.

— Дядя! Боже мой, ты жив! Я просто не находила себе места, — расплакалась Элен. — Слава богу, что я отыскала тебя!

— Вижу, что эта встреча точно не оставила вас равнодушным, — довольно улыбнулся немец. — Как приятно видеть проявление настоящих чувств, а не каких-то придуманных или тщательно скрываемых.

— Откуда здесь взялась моя племянница? — растерянно спросил француз. — Вы что, тоже…

— Что, не ожидали встретить? Да, капитан, у нас большие возможности, как вы сами можете видеть. Племянница ваша добралась через Швейцарию до Кельна. Казалось бы, для чего такое сложное и далекое путешествие, полное опасностей в военное время? Но я знаю для чего — чтобы встретиться с Голицыным. С тем самым поручиком, — сделал паузу фон Репель. — Глупая влюбленная молодая особа, романтическая душа… Но, впрочем, оставим характеристику вашей родственницы. У меня к вам деловое предложение: вы должны помочь нам уговорить ее сотрудничать с нами, чтобы захватить Голицына и Кураева. Ну, а мы, в свою очередь, поможем вам спастить.

— Никогда! Слышите — никогда я не стану помогать вам в этом деле! Можете меня расстрелять! — закричала француженка.

— Тише, тише, мадемуазель, — холодно произнес фон Репель. — Вот вы тут кричите, бросаетесь на меня, словно тигрица. Книжек о романтических героях начитались? В благородную деву поиграть хочется? Так я вам скажу, что на самом деле никакой романтики в войне нет — только холодный расчет. А если вы думаете, что ваши пламенные возгласы принесут вам славу и уважение, то вы сильно ошибаетесь. Я вижу перед собой истеричку с неустоявшейся психикой. А по поводу вашего высказывания «расстрелять» — так вы даже не представляете, как легко это делается, тем более здесь, у нас.

Гамелен, сидевший между немцем и девушкой, вдруг принялся делать какие-то знаки фон Репелю. Тот поначалу недоуменно глянул на него, а затем понял.

— Сейчас вы посидите несколько минут в коридоре, чтобы подумать еще раз, — сказал он Элен, нажимая кнопку звонка. За парижанкой закрылись двери. — Ну что вы мне хотели сказать?

— Хорошо, я попробую с ней поговорить, — сказал Дидье. — Если вы дадите гарантии…

— Все зависит от вас, Гамелен. А гарантии мы с вами обсудим. Я слов на ветер не бросаю.

— Если вы оставите нас наедине, то я смогу попытаться.

Фон Репель задумался, барабаня пальцами по столу.

— Хорошо. Надеюсь, четверти часа вам хватит?

— Думаю, да.

Офицер вышел в коридор, где под охраной солдата сидела Элен. Она была бледна и растерянна.

— Ну, что, может быть, вам пришли в голову более полезные мысли? — насмешливо сказал фон Репель, закуривая сигарету. — Идите, ваш дядя проявил желание поговорить с вами тет-а-тет. Но предупреждаю — без фокусов. И вообще, я надеюсь на ваше благоразумие. Вы еще так молоды…

Присев, немецкий офицер стал с задумчивым видом пускать дым колечками, размышляя о том, сколько приходится трудиться, чтобы заставить сотрудничать всякую мразь, которую он с удовольствием бы повесил. Впрочем, это гораздо лучше, чем сидеть в окопах. Пускай те, у кого не хватает мозгов, глядят на противника из траншей. А ему лучше смотреть противнику, сидящему на расстоянии пары метров, прямо в глаза. И превращать этого самого противника в человека, готового к сотрудничеству.

Взглянув на часы, фон Репель поднялся.

— Ну, как? — спросил он, войдя в кабинет. — Вы подумали?

— Я согласна, — с окаменевшим лицом ответила Элен Готуа.

ГЛАВА 31

— Да что же это такое?! — раздался вдруг пронзительный крик, приковавший на мгновение внимание всех тех, кто находился на перроне.

Не исключением в данном случае стали и Кураев с Саниным, просто не находившие себе места по причине такого нежданного исчезновения поручика Голицына в недрах вокзальной комендатуры. В особенно нервном состоянии пребывал журналист.

Причина криков выяснилась мгновенно. Носильщик, переносивший багаж, уронил свою поклажу, что, собственно говоря, и вызвало такую бурную реакцию.

— Что ты наделал, скотина?! — Хозяин чемоданов, низенький плотный господин с выбритыми до синевы щеками, рвал на себе волосы. — Мерзавец!

— Я, конечно, извиняюсь… — начал тот, всем своим сокрушенным видом признавая вину, но пострадавший не давал ему и слова сказать.

— Там же была моя уникальная коллекция китайского фарфора! — кричал господин, схватив носильщика за шиворот. Затем он трясущимися руками открыл чемоданы, и еще более пронзительный крик огласил воздух: — Все погибло! То, что было собрано в течение разных экспедиций. Я ученый!

Носильщик явно ничего не слышал о династиях китайских императоров, об особенностях, различиях и ценности предметов, находившихся в чемоданах толстенького господина, однако понимал, что совершил непростительную ошибку, за которую крупно влетит. Он тяжело вздыхал, разводя руками, всем своим видом показывая, что сожалеет о содеянном.

— Да ты же пьян, свинья! — завопил во всю мочь пострадавший. — Ну, это тебе даром не пройдет!

Крепко держа незадачливого переносчика тяжестей за шиворот, господин потащил того в здание вокзала.

— Вот ведь тоже проблемы, — меланхолично заметил Санин. — У каждого свои. Влетит теперь ему по первое число…

— Это не проблемы, — раздраженно отозвался Кураев, нервно затягиваясь сигаретой. — Это просто смешно. Были бы у меня такие проблемы, так был бы просто-напросто счастлив. Тоже мне — выпил! У немцев, если ты понюхал пробку от бутылки, значит, все — пьян. Кретины! — фыркнул он.

— Да, но что же мы будем делать? Как я ни думаю, но мне ничего, абсолютно ничего не приходит в голову. Да ведь и поздно — времени у нас почти нет.

— Почти — это слабо сказано, — мрачно прокомментировал ротмистр. — До отхода поезда осталось всего ничего…

Ситуация складывалась весьма неприятная. По какой-то глупой случайности успех операции оказался под ударом.

Пассажиры занимали места. Неподалеку от коллег страстно прощалась молодая парочка. Офицер наслаждался последним поцелуем с пышнотелой фрау, никак не желающей покинуть своего дорогого Ганса.

— Я не хочу оставлять тебя! — всхлипывала она. — Ну, как же так? Мы ведь каких-то три недели назад заключили брак. Разве это справедливо — не дать нам провести вместе даже медовый месяц?

— Дорогая, я тоже хотел бы несколько иначе проводить свое время, — сказал рыжий офицер, — но обстоятельства требуют, чтобы я в ближайшее время был на фронте. Ничего не поделаешь — война.

— Я буду писать тебе, — скривила рот молодая жена. — Слышишь? Я буду писать тебе часто. Чтобы ты не скучал. Я приеду к тебе!

— Куда? Куда ты приедешь — на фронт? Отправляйся домой и жди от меня известий. Я думаю, что скоро увидимся.

— Думай не думай, а все равно вам каюк, — прокомментировал Кураев услышанное и ругнулся — по-русски.

— Тихо! — разволновался Санин. — Нас ведь могут услышать.

— Короче говоря, открываем карты, — принялся рассуждать Кураев. — Ситуация следующая: вытащить поручика из комендатуры не представляется возможным. Поезд на Кельн уже подан, пассажиры занимают места. Остаться — значит привлечь к себе внимание, то есть открыть свою связь с задержанным, — заключил ротмистр.

— Это почему же? Чем это таким мы выделяемся? — затараторил журналист. — Нормальные, пристойные и добропорядочные граждане. Таких сейчас на вокзалах тысячи…

— Чего? — пристойные и добропорядочные? Да ты на себя посмотри! Я вообще удивляюсь, как это нас до сих пор не задержали. Кто ты там у нас — моя сестричка или женушка? Да это и неважно. Какую бы роль ты ни играл, ничего это не изменит. Задержанные в качестве шпионов попадают — куда?

— Куда? — машинально переспросил репортер.

— На виселицу! Что, полковник не объяснил на допросе?

— Объяснил, — пролепетал Санин. По его лицу пробежала тень, когда он вспомнил впечатляющий разговор, происходивший после его задержания.

— Ну, вот видишь. Так что, как это ни печально, придется нам покинуть этот паршивый городишко. Едем, а там видно будет…

Двое «диверсантов» заняли свои места в вагоне. Паровоз дал гудок, состав тронулся с места. Перрон окутался паром, оставаясь позади.

ГЛАВА 32

— Куда вы нас ведете? — совершенно искренне возмущался Адольф, задав бессмысленный вопрос начальнику патруля, на что получил конкретный ответ:

— Увидите.

Голицын молчал, проклиная себя за несдержанность. Да, это ж надо было, сделав столько немыслимых кульбитов, так глупо попасться на какой-то идиотской драке! Нет, впору от стыда провалиться на месте!

Однако провалиться не удавалось, и задержанную парочку патруль вел все дальше. Куда — это было понятно и так: конечно же, в комендатуру. Тем более что та находилась неподалеку, в том же здании.

— Да вы хоть знаете, кто я такой? — вопил курьер в бешенстве. — Вам же самим влетит от вашего начальства. Да я вас отправлю под арест. Вы не знаете, с кем связались. Ну, ничего, вот только придем, вы все увидите. Олухи!

Один из патрульных, не выдержав истерических криков ефрейтора и града оскорблений, посоветовал Адику заткнуться, «если он не желает, чтобы его физиономия отпечаталась на стене». Тот притих. Голицын лихорадочно раздумывал, перебирая все возможные варианты дальнейшего развития событий. Однако все складывалось так, что наилучшим пока вариантом был один — следовать в заданном направлении.

«Какого черта, — мысленно чертыхаясь, думал поручик. — Вот уж верно говорят: хорошими делами прославиться нельзя! Ну колотили они этого доходягу, но мне-то какое дело? Так вот и здесь умудрился влезть в самую гущу событий. И что же ты получил? Хороший финал…»

В этот момент он почувствовал легкий толчок в плечо, отвлекший его от невеселых дум по поводу собственной участи и успеха всей операции.

— Ничего-ничего, — заговорщицки подмигнул ему злорадно ухмылявшийся усатый ефрейтор. — Все будет нормально, уж будьте уверены!

— Вот здесь сейчас с вами разберутся, — пообещал фельдфебель, возглавлявший патруль, указывая на дверь с надписью «Комендатура». — Сейчас все и выяснится: и кто вы такие, и почему устроили драку. Тогда мы и посмотрим, кто из нас и о чем пожалеет.

— Да я вас… — начал Адольф, но могучая рука патрульного, схватившая Гитлера за шиворот, втолкнула его внутрь. Ефрейтор так и не успел закончить очередную гневно-презрительную тираду.

Внутри помещение оказалось стандартным для такого рода заведений. Комнату перегораживала стойка, за которой сидели дежурный офицер и несколько солдат. Вторая дверь, очевидно, предназначалась для тех, чья совесть была отягчена какими-либо проступками или воинскими преступлениями. Об этом красноречиво свидетельствовала решетка на ней. На стенах висели разнообразные плакаты.

— В чем дело? Кто такие? — поднял глаза на них сидевший за столом офицер.

— Разрешите доложить — задержаны во время драки на вокзале, — доложил фельдфебель. — Мы проверяли документы на платформе, затем вошли в зал ожидания. Ну, вы же сами знаете, господин обер-лейтенант. Есть такие любители, у которых с документами-то не в порядке, вот они и стараются забиться подальше, словно мыши в солому. Ну, а куда еще, скажите на милость, податься в зале ожидания, как не в сортир? Сколько я уже там выловил дезертиров и им подобной швали, — пренебрежительно махнул он рукой. — Тут ведь как получается: одни, значит, на войну идут, родину защищать от неприятеля, жизнь свою кладут на алтарь войны, чтобы запечатлеть свое имя в веках, а некоторые, как крысы, по норам прячутся.

Судя по обрывкам высокопарных фраз, фельдфебель, имея возможность крутиться вокруг господ офицеров, нащипал себе для употребления всяких фразочек типа «алтаря войны» и употреблял их к месту и без оного. Да и глядя на его круглую, пышущую здоровьем физиономию, было заметно, что о фронте он имеет самое приблизительное представление и попадать туда никак не намерен.

— Ну, и что же они там вытворяли? — поинтересовался офицер.

— Так вот, подходим мы, значит, к ватерклозету, в надежде отыскать там что-либо заслуживающее внимания, — продолжал нести чушь патрульный, не подозревая, насколько он смешон. — А там уже слышны крики. Мы, значит, глядим, а там четверо молодчиков распоясались вовсю. Двое штатских, а двое в форме. Штатские-то сразу деру дали, высадив окно. Ну, а этих двух мы прямо к нам и доставили. Как говорится, на ловца и зверь бежит.

— Ваши документы! — устало сказал дежурный офицер и протянул руку.

— Прошу, — на лице Гитлера блуждала плохо скрываемая издевательская ухмылка.

Как он и рассчитывал, документы посыльного генштаба произвели на офицера магическое воздействие. У него вытянулось лицо. Подпись Мольтке-младшего действительно способна была творить чудеса. В документе, выданном Гитлеру, четко, черным по белому говорилось о том, что все власти и службы обязаны оказывать курьеру генштаба всяческое содействие.

— Да, теперь я вижу, — кивнул обер-лейтенант. — Никто и не собирается задерживать вас для пространных объяснений, но, согласитесь, мы должны знать, что же все-таки произошло.

— Конечно, — нехотя согласился курьер. — Произошло то, что случается с персонами, везущими секретные сведения. На меня было совершено нападение.

— Нападение? — удивился офицер. — Кем?

— А вы не догадываетесь? — горько усмехнулся ефрейтор. — Моя миссия столь важна, что враг отдаст все за то, чтобы завладеть этими документами. Вот случившееся только что — пример именно этого. Вот, кстати, этот господин лейтенант и пришел мне на помощь, — указал Гитлер на Голицына. — В тот самый момент, когда мне одному приходилось отбиваться от двух верзил, владевших приемами бокса, он оказал мне неоценимую помощь.

— Естественно, — отозвался Голицын. — Видя такое, что же мне оставалось делать? К сожалению, задержать их нам не удалось, но все-таки…

После такой рекомендации документы Голицына, как спасителя курьера, были просмотрены дежурным довольно бегло. Соответственно, и допрос его тоже обошел стороной.

— Вы не рассмотрели этих двоих? — обратился офицер к начальнику патруля. — Что они хоть собой представляли?

— Да так, господин обер-лейтенант, — замялся патрульный. — Два здоровенных парня, в штатском, а каких-то особенных примет не видать было. Да и времени их рассмотреть повнимательней тоже не хватило. Один, значит, был одет в темный пиджак, а на втором было легкое пальто светло-серого цвета.

— Я, кстати, все-таки думаю, что нападение было совершено исключительно с целью банального грабежа, — подал свою «версию» случившегося поручик. — У тех на лицах было написано, что это бандиты. Обычные бандиты, и все тут.

— Вот тут, господин лейтенант, позвольте с вами не согласиться, — принялся спорить Адик. Данные ему полномочия казались ефрейтору почти неограниченными, и он позволял себе смело пререкаться с офицерами.

— Будем разбираться, — изрек обер-лейтенант.

Патрульные удалились прочесывать местность, хоть в этом, конечно, смысла было немного. Но тем не менее стоило поискать.

— Ну что же, — заключил дежурный, — в таком случае прошу прощения за то, что мы вас привели в комендатуру. Но думаю, что вы на нас не в претензии, поскольку наш патруль избавил вас от нападавших, будь то бандиты или вражеские агенты.

— Я же опоздал на поезд! — вспомнив, нервно закричал Адик.

Офицер испуганно оглянулся, словно ожидал увидеть за спиной самого Мольтке-младшего.

— Поезд, поезд… так мы же можем доставить вас прямо по месту назначения.

— Как это? — недоверчиво спросил ефрейтор.

— Да на нашем автомобиле. Прямо на базу цеппелинов, — пояснил дежурный. — И не нужно вам будет делать эти две пересадки.

— Да, но мне же был предписан именно такой маршрут, — засомневался Адольф. — Я не могу вот так просто изменить его.

— Ну, во-первых, он и так уже выпадает из обозначенных сроков. А тем более дальше будут встречаться новые и постоянные проверки, задержки, — развивал тему для мнительного курьера Голицын. — Даже посыльный генштаба не может их избежать. Тем более если эти двое действительно были, как вы считаете, вражескими агентами, то надо допустить, что они не оставят вас в покое.

— Вы так думаете? — встревоженно дернулся ефрейтор.

— Вполне может быть… А ведь, если пакет не будет доставлен вовремя, это же катастрофа, — заключил поручик.

— Ну, вот и хорошо, — облегченно вздохнул обер-лейтенант, уже представивший было, как ответственность за опоздание этого чертова пакета ляжет на его плечи. Вслед за этим он тут же распорядился телеграфировать всем постам по ходу движения автомобиля, чтобы эту машину нигде не задерживали.

Голицын получил от своего благородного поступка неплохие дивиденды: Адик в знак благодарности предложил ему стать спутником. Это была удача!

Машина отправилась в путь. Офицер, с облегчением вздохнув, уселся за стол. Нет, на этой нервной работе можно поседеть раньше времени! С одним таким курьером, черт бы его побрал, проблем не оберешься. Попивая крепчайший кофе, дежурный принялся перебирать последние телеграфные сообщения. Среди всякой более-менее стандартной информации ему на глаза попалось срочное сообщение, в котором предписывалось задержать троих шпионов. Просматривая приметы шпионов, дежурный остановился на описании одного из них. Так, «…лет двадцати семи, высокий шатен, серые глаза, прекрасно владеет немецким, на щеке небольшой след от сабельного удара в форме треугольника…» Стоп! Так ведь это же тот лейтенант, спасший курьера. Он, без сомнения!

Офицеру стало плохо. В голове завертелись мысли о шпионах, пакете, курьере, генштабе. Самым печальным было то, что расклад выходил весьма нехорошим.

— Немедленно! — закричал он телеграфисту, потрясая кулаками в бессильной злобе. — Телеграфировать в ближайший пункт на пути следования машины! Что у нас там ближайшее?

— Залле, господин офицер, — подсказал телеграфист. — Ближайший городок по ходу движения.

— Текст будет таким: предписывается задержать машину…

ГЛАВА 33

— Нет, вы видели, господин лейтенант, какое воздействие произвели на этих дуроломов из комендатуры мои документы? — как петух надувался от гордости Адольф. — Я им не какая-то там мелюзга. Стоило только продемонстрировать мои полномочия, и все — они у моих ног! — Гитлер хихикнул, вспоминая произошедшее.

Шоссе, ведущее к Кельну, было немноголюдным. Изредка на пути встречались другие авто, чаще — крестьянские телеги и повозки. Автомобиль двигался с высокой скоростью, по сторонам мелькали небольшие хутора, иногда виднелись возносившиеся в небо высокие шпили небольших деревенских кирх. В машине, позади водителя, находились Адольф и Голицын. В противоположность молчаливому поручику его спутник был многословен.

Голицын, глянув на него, усмехнулся про себя. На лице курьера сияла идиотская и какая-то наивная улыбка. Ефрейтор был несказанно доволен собой. Наблюдая за ним, можно было подумать, что большего счастья, чем быть курьером и везти важные документы, в жизни у этого человека просто не было. Таких субъектов поручику приходилось видеть множество. Чем ничтожнее человек, тем больше у него комплексов, связанных со значимостью своей особы.

«Чем бы дитя ни тешилось… — подумал поручик. — Если ему хочется так думать, почему бы и нет? Тем более что в данном случае этот субъект мне пока что полезен».

— Слово «генштаб» способно внушить уважение кому угодно! — продолжал ефрейтор. — А что вы думаете? Тем более что от тех документов, которые находятся в моих руках, без сомнения, зависит очень многое.

Голицын кивнул, подавляя ухмылку. После всего случившегося, после всей той трагикомедии Адик, порядком переволновавшийся, почувствовал прилив новых сил и теперь, похоже, окончательно уверовал в свою значимость. От его разглагольствований вяли уши, но выбора у Голицына не было.

— Участвуя в Великой войне, господин лейтенант, начинаешь понимать, что каждый сегодня находится на своем месте, предопределенном ему судьбой, — вещал ефрейтор. — Это называют по-разному: судьба, рок, фатум, однако сути это не меняет. Вот вы, простите, к примеру, как относитесь к свободному выбору, а?

— С интересом, — осторожно ответил Голицын.

— Вот-вот, — кивнул ефрейтор. — А вокруг есть много таких тупиц, которые отвергают это, не желая признавать очевидных вещей. Скажу больше, господин лейтенант, — доверительно наклонился Адольф к собеседнику. — Я придерживаюсь теории, которая противоречит многим существующим правилам, но мне кажется верной. Сейчас я вам в двух словах объясню ее суть.

Поручик тоскливо вздохнул, понимая, что легко отделаться от откровений этого «чудака» ему не удастся. Но надо было играть роль.

— Веками сложившаяся традиция, говорящая о том, что все в этом мире занимает предопределенное ему место, является та, которой послушно следует большинство. Для этого большинства определенная часть общества создала такую установку и старается всеми силами и дальше оболванивать население. Я же глубоко уверен в том, что каждому человеку определен свой путь. Безусловно, подавляющая часть населения неспособна на что-то выдающееся, но всегда появляются некоторые, скажем так, личности, которым начертано свыше изменить ход истории. И они должны сломать этот закоснелый порядок вещей…

Измышления ефрейтора просто лились рекой. Голицын тем временем думал о том, что он с удовольствием заклеил бы тому рот. Представив себе такую картину, офицер, не сдержавшись, громко расхохотался.

— Что с вами, господин лейтенант? — с беспокойством глянул на поручика Адольф, ненадолго прервав свои пространные рассуждения.

— Да так… вспомнил одну смешную вещь, — ответил Голицын, переводя дух.

Гитлер рассказал, как начало войны «коренным образом переменило его жизнь».

— Я понял, что теперь моему существованию в том виде приходит конец и появляется шанс без всяких усилий попробовать себя на совершенно новом поприще. Знаете, господин лейтенант, я испытал в те дни необычайный подъем. Тяжелых настроений как не бывало. Я нисколько не стыжусь сознаться, что, увлеченный волной могучего энтузиазма, я упал на колени и благодарил Господа за то, что он дал мне возможность жить в такое время.

— М-да…

— Германский народ, — говорил, облизывая губы, Адик, — должен выйти победителем из Великой войны. Эта война ведь не совсем обычная. Эта война призвана восстановить справедливость. В возникших уже давно условиях немецкий народ не мог успешно развиваться и выполнять предписанную ему историей миссию. Для развития национальной культуры и увеличения источников мощи он нуждается в приобретении дополнительного неизменного пространства. А так как свободных земель уже нет, то их следует взять там, где плотность населения небольшая и земля используется нерационально. Естественно, с Францией и Англией мы должны разобраться раз и навсегда, и мы это сделаем, но проблемы это не решает. В данном случае будут сломлены противники, но я сейчас о другом. Возможность занятия обширных пространств для германской нации имеется только на востоке, за счет территорий, заселенных менее полноценными в расовом отношении, чем немцы, народами, прежде всего славянами.

— Вы так считаете? — иронично поинтересовался Голицын.

— Безусловно! Мы должны расчистить себе путь. Убрать с дороги всех недоумков — французов, англичан, славян… Мы их всех газом перетравим.

— На фронте это еще можно сделать, — все больше начинал раздражаться, едва сдерживаясь, Голицын, — но как вы представляете эту акцию в тылу?

— Э-э-э, господин лейтенант, разве это проблема? У Германии есть средства доставить новое оружие куда угодно, — самодовольно усмехнулся бесноватый Адольф. — И наши враги скоро в этом убедятся.

Естественно, Голицын прекрасно понял, о чем идет речь — о цеппелинах и начиненных ипритом бомбах. На этом то немногое полезное, что можно было почерпнуть из болтовни ефрейтора, закончилось, и он завел дальше свою волынку. Поговорив о неполноценности славян, Адольф переключился на евреев, характеризуя их как настоящую духовную чуму, хуже той черной смерти, которой когда-то пугали народ.

Слушая его, можно было подумать только о том, что место этому уникуму в сумасшедшем доме…

— В сентябре 1907 года я оставил мать и перебрался в Вену в надежде стать художником, — рассказывал Адольф. — Но со мной приключалась классическая история.

— О чем вы, ефрейтор? — без всякого интереса, скорее машинально спросил Голицын.

— Я столкнулся с безграничной тупостью тех, кто решает судьбу человека. Меня совершенно не поняли как художника. Безмозглые профессора! — вскипел курьер. — Они были не в состоянии отличить талант от бездарности. Дважды я проваливался на экзаменах в Венскую академию изобразительных искусств. Причем заметьте, рядом со мной были полнейшие тупицы, рисунки которых и мазней-то трудно было назвать. И ничего — они проходили! Но таков уж удел многих художников — быть непонятыми посредственностями, среди которых они вынуждены жить.

«А парень скромностью не страдает, — веселился в душе поручик. — Ну, понятно — гений!»

— Мне пришлось зарабатывать на жизнь рисованием почтовых карточек и рекламных объявлений. Но ничего! Годы пребывания в Вене я рассматриваю как наиболее поучительные в моей жизни, — делился соображениями курьер. — Я много самосовершенствовался: читал, думал… Я возненавидел евреев, всех этих либеральных демократов и мещанское общество. Особое влияние на меня оказали сочинения фон Либенфельса, который утверждал, что будущий диктатор должен оберегать арийскую расу, порабощая или убивая недочеловеков.

У поручика вертелся на языке вопрос: уж не прочит ли себя этот клоун в будущие диктаторы, но задать его он не успел.

— Пост, — флегматично произнес шофер, до этого за всю дорогу не проронивший ни слова.

Голицын взглянул вперед — туда, где показалась полосатая будка. Уже был виден солдат, который опустил шлагбаум и подавал знаки остановиться.

В планы Голицына подобное не входило.

— Послушайте, ефрейтор, ведь комендант при нас распорядился, чтобы машину не задерживали, — напомнил он курьеру.

— Ну да… — задумчиво произнес тот.

— Теперь и я верю, что на вас напали агенты противника, — перешел с места в галоп поручик, действуя так, как подсказывала ему интуиция. — Вы что, не видите — они охотятся за пакетом. Это же ложный пост!

— Как это? — ошеломленно пробормотал курьер.

— Очень просто! Они надели нашу форму.

Пережившему одно нападение Адику не надо было долго объяснять. Его нервы снова пришли в расстройство. Ефрейтор похолодел.

«Дрожишь, придурок», — несмотря на остроту момента, не мог не посмеяться в душе поручик.

Водитель, уже сбросив скорость, вопросительно взглянул на курьера генштаба. Он тоже явно был в смятенных чувствах.

— Останавливаться нельзя, — завизжал Гитлер, — давите их!

Машина снесла шлагбаум, отлетевший с грохотом в сторону, и помчала по городку. Справа и слева замелькали улочки, дома, деревья.

— Отлично! — поощрял тевтонов Голицын. — Теперь нам важно оторваться от диверсантов.

Как быстро выяснилось, на посту не собирались мириться с проникновением в город машины.

— Сзади, — сдавленным голосом произнес водитель, глядя в зеркало заднего вида.

Голицын и Адик увидели, как из переулка вылетели пять кавалеристов. О серьезности их намерений свидетельствовало уже то, что один из них устрашающе вращал над головой саблей, а у второго в руке был пистолет. Раздался выстрел, второй…

— Что же делать? — заметался Гитлер. Его посеревшее от ужаса лицо с выступившими крупными каплями пота теперь мало походило на ту уверенную мину, которую еще несколько минут назад имел удовольствие лицезреть поручик.

Голицын, не отвечая, достал пистолет и стал целиться в одного из преследователей. Несмотря на то, что на ходу добиться идеального попадания в объект было непросто, после третьего выстрела один из нападавших выпал из седла. Но словно в ответ на стрельбу поручика к четырем оставшимся добавилось еще трое.

— Что делать?! — бесновался теряющий последние остатки самообладания курьер генштаба.

— За поворотом выпрыгивайте, — сквозь зубы процедил Голицын Адику, делая три выстрела, один за другим, в кавалеристов, чтобы те немного отстали.

— Что? Зачем?

— Вы уйдете с пакетом, а они будут преследовать меня, — терпеливо пояснил поручик. — Так мы их проведем.

— Но это же опасно!

— Ничего, на повороте скорость будет меньше. Гораздо опаснее будет, если вы попадете им в руки!

Машина неслась вперед, кавалеристы немного отстали. На улицах можно было видеть изумленных жителей, впервые созерцавших такую картину.

— Готовьтесь! Сейчас будет поворот! — прокричал поручик в ухо ефрейтору.

Чуть сбросив скорость, машина повернула направо. Адик, держась за дверцу, сделал отчаянный прыжок, пытаясь при приземлении удержаться на ногах. Естественно, ничего из этого не получилось. Героический курьер генштаба, едва коснувшись земли, кубарем покатился в придорожную канаву. Ночью прошел дождь, и бедный Адик угодил в яму с водой, подняв целый фонтан брызг. Глядя на Гитлера, Голицын не смог удержаться от смеха. Его план сработал. Офицер успел заметить, как подскакавшие к месту падения ефрейтора кавалеристы спешились и схватили визжащего, как свинья, Адольфа. Он вырывался, как мог, но где же ему было совладать с ними! Преследовать машину остался один всадник.

Голицын тщательно прицелился. В магазине оставалось всего два патрона. Выстрел. Еще один. Всадник покачнулся в седле, схватился за плечо и стал отставать.

— Мне что делать? — повернулся к поручику водитель.

— Притормози, когда я скажу.

Через пару поворотов Голицын вывалился из машины и, пригнувшись, исчез в переулке.

ГЛАВА 34

Кельнская площадь была заполнена народом. Война войной, а жизнь от этого не прекращается. Тем более что население свято верило в то, что им говорила пропаганда. А уж та старалась вовсю. Немцы уже прекрасно знали, что войну начали враждебные им от начала сотворения мира французы, англичане и русские. В школах детям на уроках популярно рассказывали о зверствах тех же русских, питающихся сырым человеческим мясом. Учителя не жалели красок, живописуя нечеловеческую жестокость «диких казаков». По словам преподавателя, стоило только русским захватить немецкий городок, как те, кто оставался в живых, быстро начинали завидовать мертвым.

Но кроме этого, население великой Германии было твердо уверено в том, что война длится последние месяцы, что вот-вот наступит желанный перелом в военных действиях и фронты стремительно поползут в глубь территории врага, а там и капитуляция сама придет. Ну, а в том, что военные действия не коснутся немецкой территории, — в этом вообще никто не сомневался.

Карнавалы на Масленицу проходят во многих немецких городах, особенно на Рейне. Но кельнский карнавал — самое красивое, масштабное, сумасшедшее «мероприятие» такого рода в Германии, на него съезжаются со всей Европы. Сердце карнавала — шествие карнавальных «гильдий» в костюмах через весь город. У каждой — своя повозка, на ней стоят декорации, разыгрывается какое-то нехитрое действо, за повозкой пляшут члены гильдии. В публику, которая в несколько рядов стоит по маршруту шествия, с повозок летят конфеты, цветы и меткие словечки, все это импровизируется на ходу. У каждой повозки — своя изюминка. Город в это время тоже радикально меняется: Кельн как будто сходит с ума, всех захватывает легкомысленное, бесшабашное настроение карнавала, все пьют кельнское пиво — «кельш», флиртуют, разыгрывают друг друга, и никто ни на кого не обижается. А вечером шествие перерастает в громадную вечеринку со скоморохами, старинной музыкой и особыми пирожками, которые во время карнавала пекут в огромных количествах.

На карнавал «русские туристы» явно опоздали, но сегодня они имели возможность увидеть главную достопримечательность города — знаменитый Кельнский собор, являющийся одним из самых замечательных сооружений мировой архитектуры. Он сам по себе — целый город, по его нефам и капеллам можно гулять целый день.

Санин, тараторя, рассказал обалдевшему от такого количества информации Кураеву о том, что длина собора составляет целых сто сорок четыре метра, а высота колоссальных башен, увенчанных остроконечными шпилями, — целых сто пятьдесят семь.

— В середине тринадцатого века, когда архиепископ Кельна заложил первый камень в основание собора, началась одна из самых длинных глав в истории европейского строительства, — говорил журналист, щеголяя познаниями. — Кельн, один из самых богатых и политически могущественных городов тогдашней Германской империи, считал нужным, следуя примеру Франции, иметь свой кафедральный собор. А уж его масштабы должны были затмить все остальные храмы. Была и другая причина для возникновения столь своеобразного замысла. Кельнский архиепископ, канцлер и военачальник императора Фридриха Барбароссы, получил от него в благодарность за помощь, оказанную при покорении Милана, останки святых волхвов, которые ранее хранились в одном из миланских монастырей. Он с триумфом ввез реликвии в Кельн. Саркофаг из серебра, золота и драгоценных камней — рака трех королей — является одной из самых драгоценных реликвий святынь христианства. Двенадцать романских церквей города образуют «венок», в центре которого и стоит готический Кельнский собор. Кстати, существует легенда о том, как строился собор, — сообщил репортер. Санин был очень горд тем, что может продемонстрировать свою эрудицию.

— И что же там говорится? — без особого интереса спросил ротмистр, явно думая о чем-то более приятном.

— Архитектор собора Герхард был не в силах выполнить чертежи будущего собора, а потому пригласил на помощь дьявола. Сатана тут же явился и предложил обмен: архитектор получает долгожданные чертежи, а взамен отдает свою душу, — рассказывал Санин. — Сделка должна была свершиться после первых криков петухов. Архитектор согласился, будучи в безвыходном положении. Но разговор подслушала его жена и решила уберечь душу своего мужа и заполучить чертежи здания. Она встала рано утром и прокукарекала вместо петуха. Дьявол немедленно явился, передал заветные чертежи, но затем обман вскрылся, но было уже поздно.

— И откуда ты все это знаешь?

— А я писал когда-то статью об этом памятнике, — ответил репортер.

Центр Кельна отдыхал и веселился. Уличные торговцы продавали свой разнообразный товар, гуляющие предавались ничегонеделанию. Среди всех этих людей на площади перед Кельнским собором прогуливалась пара — «фермер» Кураев и «фрау» Санин.

Оба уже успели привыкнуть к своему внешнему виду и держались довольно естественно. Ну, если ротмистру это было довольно легко — убранство немецкого бауэра сидело на нем элегантно, то вот репортеру приходилось нелегко. Но кое-как журналист сжился со своей ролью. Правда, ему все время казалось, что на него все обращают внимание.

— Полдень, — произнес Кураев, поглядывая на часы. — А я еще ни в одном глазу.

— Что вы сказали? — встрепенулся Санин, отгоняя свои невеселые мысли.

— Я говорю, назначенное время пришло, а поручика нашего не видать.

— Ну, еще только-только пробило полдень, — не согласился журналист. — Надо подождать, мне почему-то кажется, что он вот-вот появится.

— Если кажется — креститься надо, — изрек собеседник. — Подождем, конечно, спешить-то нам все равно некуда.

— Все-таки хорошо, что мы жилье сняли в городе, — сказал Санин. — Теперь, что ни говори, у нас есть база, с которой можно действовать.

— Это как ты собрался действовать? — подозрительно взглянул на репортера Кураев. — Ну-ка, поведай мне. А то, знаешь, я за тебя отвечаю. Хватит с меня твоих выходок. И так чуть до цугундера нас не довел!

— Да нет, это я так… — замялся журналист.

— Смотри… Кстати, ты видел, как на меня смотрела наша хозяйка? — вдруг вспомнил Кураев, выпячивая грудь. — Я-то сразу на нее глаз положил. А она — без всякого сомнения. Да, жаль поручика, — вздохнул ротмистр, — такой отчаянный храбрец, наверное, его германцы уже расстреляли, как шпиона.

— Ну почему вы так думаете? — воспротивился репортер. — Еще ничего не известно.

— Потому что я знаю жизнь, — похлопал Санина по плечу Кураев. — Кстати, я смотрю, здесь рядом пивная. Надо бы промочить горло, а то так недолго и до обезвоживания дойти, — долго без выпивки ротмистр обходиться никак не мог.

— А может, не стоит? — засомневался корреспондент.

— Стоит.

— Тогда я с вами. — Оставаться одному Санину никак не хотелось.

— Со мной? В пивную? — расхохотался ротмистр. — Вы что, забыли, фрау, что женщинам появляться в таких заведениях неприлично, если только они не девицы легкого поведения. Нет, если так, то конечно. Хотя, — критически взглянул он на репортера, — вряд ли кто-то польстится на такую красавицу. Ха-ха-ха! В общем, так: остаешься у собора, а я ненадолго.

Не дав Санину раскрыть и рта, ротмистр быстрым шагом отправился в заведение, спасающее от обезвоживания таких уставших путников, как он.

Репортер, оставшись в одиночестве, нарезал круги вокруг собора. Совершая третий круг, он в изумлении остановился, словно споткнувшись на ровном месте. Метрах в двадцати, на лавочке он увидел Элен, которая быть здесь никак не могла. Присмотревшись повнимательней, журналист обнаружил неподалеку автомобиль с задернутыми шторками, стоящий здесь явно не случайно. Приняв скучающий вид, Санин прошелся рядом с авто. Сквозь лобовое стекло он увидел сидящего в салоне Гамелена, по бокам француза сидели двое в штатском.

Отойдя на безопасное расстояние от машины, репортер со всех ног рванул с места. Выглядело это, без сомнения, забавно. Но самое смешное было впереди. Вбежав в пивную, Санин огляделся. Народу было полно. Шум и гам, царившие в пивной, быстро сменились тишиной. Посетители глядели на фрау, невесть как оказавшуюся здесь. Но журналисту было не до правил приличия. В дальнем углу, за столиком, он увидел Кураева. Ротмистр блаженствовал, его столик был уставлен пивными кружками.

Под смех посетителей Санин принялся трясти захмелевшего «бауэра».

— Вставай! Идем отсюда! Сейчас же! — шипел он.

Захмелевшему Кураеву совсем не хотелось прерывать столь приятное времяпрепровождение.

— Да отстань ты! — отмахивался он от «фрау», как от назойливой мухи. — Что ты хочешь от меня?

— Подымайся! — повысил голос репортер.

Посетители покатывались со смеху, думая, что сварливая жена-уродина пришла выволакивать пьяницу-муженька.

ГЛАВА 35

По одной из кельнских улиц, ведущих на площадь, мерным, спокойным шагом двигался молодой человек в форме лейтенанта немецких войск. Это был поручик Голицын. На его загоревшем лице была печать усталости, но вместе с тем офицер казался настроенным довольно бодро. О недавних приключениях напоминало лишь то, что поручик прихрамывал. Дорога до Кельна была непростой, но Голицын довольно быстро решил и эту очередную поставленную перед ним задачу.

Кельн — город очень красивый, возникший еще в I веке нашей эры как римская колония на Рейне. Немногие из немецких городов могут посоперничать с ним такой длинной историей и великолепной архитектурой. Но поручик при всей своей романтичности отнюдь не был настроен на любование красотами. Сейчас его волновали более практичные вещи.

У Кельна в немецком языке есть устойчивое словосочетание «соборный город», и это неудивительно: первое, что приходит на ум при упоминании Кельна, — его собор. Это первое, что видит приезжий, так как храм возвышается прямо у Главного вокзала, определяя облик города. Собор виден фактически из любой точки Кельна, по нему очень удобно ориентироваться. Вот на это и рассчитывал ротмистр, назначая встречу.

Подойдя к лотку, поручик, постояв пару минут, приобрел газету и двинулся дальше. В этот день улицы были полны народу, так что затеряться в толпе особого труда не составляло. Каждый шел по своим делам: вот кухарка с полными кошелками возвращается с рынка, вот дети идут в школу с ранцами, полными книг. На лавочках, как это бывает во всем мире, от Кельна до Буэнос-Айреса, сидят старушки, живо обмениваясь впечатлениями, наблюдениями и слухами. На перекрестке стоит старый скрипач. Его длинные седые волосы выбиваются из-под потрепанной шляпы, а сам он водит смычком, извлекая из своего инструмента звуки какого-то старинного танца.

Вот и собор. Да, этот храм невозможно спутать с каким-либо другим, даже если ты здесь впервые. Здесь назначена встреча.

Поручик вдруг вспомнил о своем посещении французского города Реймса, входившего в сектор дислокации его части. Реймс подвергался безжалостному обстрелу тяжелой германской артиллерией, систематически бомбардировавшей и без того сильно пострадавший центр города. Тогда поручика впечатлил главный собор, являющийся одной из французских святынь. Полуразрушенный древний храм стоял, как часовой, один среди развалин окружавших его старинных дворцов розоватого цвета. На его потемневшем от веков каменном остове появлялись все новые и новые раны — белые пятна разбитого камня, а внутри дул ветер через разбитые разноцветные витражи, составлявшие гордость этого памятника седой старины.

А здесь все было иначе. Война не обожгла Кельн своим зловещим дыханием. Обогнув храм с тыльной стороны, Голицын cделал вид неспешно прогуливающегося офицера, которого в данный момент ничего особенно не интересует. С непроницаемой миной он вышел к главному фасаду, пробегая глазами по прохожим…

Стоп! Невдалеке он увидел… Элен. Так и есть, это она сидит на лавочке с печальным и каким-то неестественным видом!

«Вот это новости», — вихрем пронеслось в голове Голицына. Первым порывом было, конечно, подойти к ней, но в следующее мгновение офицер одернул себя. Они вдруг встретились взглядами. Элен чуть заметно качнула головой влево-вправо и, сидя вполоборота, указала глазами на своих провожатых — безликих мужчин, стоявших рядом.

Поручик понял все: парижанку используют как наживку.

«Благородная девушка!» — с восхищением подумал он, еще раз убедившись, что не ошибся в ней.

В следующий момент француженка прошептала что-то одному из топтунов, показывая в спину мужчине в черном пальто, входящему в собор. Трое из четверых «штатских» устремились за ним, лишь один остался на месте.

Действовать нужно было немедля. Голицын быстрым шагом, не теряя времени, подошел к четвертому и задал простейший вопрос:

— Не подскажете ли, который час?

— Что? — непонимающе сдвинул тот брови, явно не ожидая подобного вопроса.

На этом разговор был прерван, так как Голицын, не произнеся больше ни слова, коротким взмахом ударил того рукояткой пистолета по голове. Агент, прохрипев что-то невразумительное, осел на тротуар.

— Бежим! — поручик схватил за руку Элен, глядевшую на происходящее расширенными глазами.

Молодые люди бросились наутек, расталкивая попадавшихся на пути прохожих. Видя все это, один из охранников, сидевших в машине, выскочил из авто и пересел за руль, чтобы догнать беглецов. Автомобиль рванул с места, набирая скорость. Гамелен перегнулся вперед и, схватившись за руль из-за спины водителя, стал выворачивать его вправо. Машина с грохотом врезалась в афишную тумбу. От удара водитель ткнулся лицом в руль и остался лежать без движения. Вокруг послышались испуганные крики. Дидье открыл дверцу и почти выпал из дымящейся машины. Вскочив на ноги, он побежал по улице, но второй охранник, высунувшись из авто, дважды выстрелил ему в спину. Гамелен рухнул замертво. В это время вспыхнул бензин. Охранник с диким воем заметался пылающим факелом среди разбегавшихся в ужасе прохожих. Невдалеке слышались приближающиеся свистки полицейских.

— Нет! — закричала Элен, обернувшись и видя то, что случилось за их спиной. — Надо вернуться.

— Бежим, твоему дяде уже ничем не поможешь. — Голицын дернул за руку окаменевшую парижанку.

Они помчались дальше по улице, расталкивая прохожих и переворачивая лотки уличных торговцев. Позади слышались крики и топот ног. Марафон продолжался.

— Сергей, я больше не могу! — простонала Элен.

— Надо оторваться!

Беглецы повернули налево, затем направо и вбежали в узкий тупик. Впереди стояли сараи и склады. Топот приближался. Поручик нащупал в кармане рукоятку револьвера.

Из-за угла выбежали… Кураев и репортер.

— Поручик! — завопил журналист. — За нами погоня.

— Думали, уже не свидимся, — Кураев под хмельком полез обниматься-лобызаться. — Мадемуазель!

— Потом, ротмистр, потом, — отстранил его Голицын, помогая парижанке влезть на невысокую крышу дровяного сарая, затем взобрался сам, протянул руку путающемуся в длинном подоле женского платья Санину.

— Всем лечь на крышу! — скомандовал поручик. — Распластаться!

Русско-французская группа вскоре услышала топот и крики преследователей, которые, осматриваясь, вбежали в тупик, но, не найдя беглецов, вынуждены были удалиться. Голицын, осторожно приподнявшись, видел уходящих штатских и представителей полиции.

— Пошли несолоно хлебавши, — хмыкнул ротмистр.

— А теперь скажи мне, как ты здесь оказалась? — повернулся Голицын к Элен.

ГЛАВА 36

На базе цеппелинов под Кельном время шло своим чередом. Столь важный объект, как база, находился под пристальным вниманием Генерального штаба, поэтому благодаря должному финансированию все здесь становилось просто образцовым. Впрочем, для того, кто руководил этим объектом, забот, естественно, только прибавлялось.

Вот и сейчас в кабинете Штрассера шло небольшое совещание с участием нескольких офицеров. Разбирались самые разные вопросы: улучшение дороги, расширение территории базы и, конечно же, усиление охраны.

— Если вы думаете, что столь важный стратегический пункт хорошо защищен от поползновений врага, то это — большая ошибка, — говорил Штрассер. — Такой объект, как наш, несомненно будет привлекать самое пристальное внимание противника. Сегодняшняя война — это соперничество не столько мускулов, сколько мозгов. Мы не можем этого не учитывать. Впрочем, сам род нашей деятельности красноречиво свидетельствует о значительной смене приоритетов на полях сражений, — рассуждал командир дивизиона.

— Вот поэтому мой план улучшения охраны базы предусматривает несколько вариантов защиты территории, — высказался лейтенант, отвечающий именно за охрану и оборону объекта.

— Прошу вас, — жестом пригласил Штрассер.

На столе лежала большая подробная карта местности.

— Вот здесь мы строим целую линию постов… — начал лейтенант, указывая будущие точки огневой защиты.

— Не слишком ли далеко от самой территории? — высказался сидевший напротив офицер. — По мне, так лучше создать компактное местоположение и в рамках самой территории предусмотреть максимальное обеспечение всеми доступными средствами. Излишняя протяженность еще не освоенной территории создает слабый сектор.

— Ну, об этом пускай у вас, майор, голова не болит, — усмехнулся Штрассер. — Берлин предоставляет нам все возможности. Так что надо смотреть шире и смотреть вперед. В случае удачного осуществления нашей операции мы получим огромную поддержку наверху. Так что все зависит от нас. И в этом случае цеппелины становятся не просто каким-то там придатком для сухопутных войск, а возьмут на себя функции «оружия возмездия».

Отдававшийся своему делу без остатка, Штрассер, казалось, не замечал ничего больше. Он говаривал своим подчиненным: «Если в сутках будет двадцать пять часов, то их нужно использовать полностью». Подчиненные никогда не роптали на его жесткость и одержимость, так как понимали, что лучшего командира им не сыскать. Такого же мнения придерживалось и высокое руководство.

— Сейчас — именно тот момент, когда мы можем заткнуть рот всяким там умникам, которые иронизируют над нами, называя цеппелины «летающими сосисками», — говорил он, покашливая. — Когда в тринадцатом году один за другим погибли два дирижабля, Л-1 и Л-2, то главный штаб ВМФ не разделял моего оптимизма по поводу дальнейших работ. Рассматривался даже вопрос о расформировании, как говорили некоторые, взрывоопасной военной части. И пускай это будет нескромным, но я скажу: если бы на моем месте оказался менее настойчивый или равнодушный к авиации человек, то на судьбе цеппелинов как вида оружия можно было бы поставить крест. Но я и не думал сдаваться, — покачал головой Штрассер. — Я бомбардировал начальство рапортами, в которых вполне резонно указывал, что развитие и освоение личным составом флота торпедных катеров и подводных лодок в свое время сопровождались не меньшими жертвами, чем «укрощение» дирижаблей. Доказывал, что при грамотном использовании цеппелины смогут принести флоту неоценимую пользу и в мирное время, и в ходе боевых действий. В результате, господа, как видите, ваш покорный слуга добился своего — дивизион не расформировали. Более того, командование флота согласилось приступить к постройке новой серии дирижаблей улучшенной конструкции. Так что настойчивость и еще раз настойчивость в поставленных целях. Да, кстати, когда мы получаем очередную партию иприта?

— Завтра утром, — кашлянув, ответил офицер-интендант.

После обеда в кабинете Штрассера появились гости — в сопровождении фон Репеля был доставлен курьер генштаба.

— Что это с вами, ефрейтор? — насмешливо спросил офицер, глядя на грязного, пыльного курьера с царапинами и синяками на лице.

— Пакет из генштаба, господин капитан! — вручил ему пакет бедолага. — По дороге из Берлина на меня было совершено нападение.

— Что? — изумился офицер, переведя взгляд на фон Репеля. Тот загадочно вскинул брови. — Какое нападение?

— Враги, желавшие завладеть пакетом, — с гордостью заявил Адик.

Далее ефрейтор рассказал о том, как оказался в одной машине со шпионом, но в обоих случаях вышел победителем.

— Несмотря ни на что, секретный пакет доставлен в целости и сохранности! — В глазах ефрейтора читалась уверенность, что его немедленно должны представить к награде.

— Вы свободны, — плохо скрывая раздражение, сказал Штрассер.

Прежде чем удалиться, курьер несколько секунд обалдело хлопал глазами. Когда дверь за ефрейтором закрылась, капитан, подойдя к пылающему камину, бросил нераспечатанный пакет в огонь.

— Я понимаю ваше недовольство, — прищурился фон Репель, — этот идиот был специально засвечен нами перед британской разведкой, чтобы те захватили дезинформацию, содержащуюся в пакете, и поверили в нее. А он доставил ее вам. Хорошо еще, что Мольтке посчитал нужным заранее поставить вас в известность. Иначе бы вместо русских позиций цеппелины направились бы на Лондон.

— И что же?

— А вот настоящие указания генштаба, — усмехнулся фон Репель, кладя перед Штрассером пакет. — Цель — русские позиции.

ГЛАВА 37

— Место, конечно, далекое от идеала. Если бы хотел, то хуже просто нельзя придумать! — шепотом возмущался Кураев, лежа в пожухлой осенней траве. — Лежишь тут, распластавшись, как жаба, и тебе ни подняться, ни голову высунуть. Тьфу!

— Ну, голову высунуть-то вы можете, — хмыкнул Голицын. — Но только невысоко.

— Вот именно, что невысоко. Нет, все-таки знаете, поручик, это долгое наше существование в качестве нелегалов уже давит на нервы. Постепенно начинаешь понимать психологию шпиона.

— Вот видите, нет худа без добра. Все на пользу, — пошутил Голицын, думая совсем о другом. — Из всего надо извлекать пользу. Некоторые вообще начинают понимать братьев наших меньших. Возьмите индийских йогов: среди них есть секты, которые своей главной задачей ставят не развитие своих, так сказать, человеческих качеств, а вживание в роль того или иного животного.

— И что же это такое? — прищурился Кураев.

— Ну, вот смотрите. Некоторые религиозные мировоззрения полагают, что отработать свою карму проще всего в образе животного, которое соответствует тебе по определенным параметрам. Тотемы, градусы гороскопа и так далее…

— Градусы — это хорошо, — усмехнулся Кураев, поглаживая почти полную фляжку, висевшую у него на поясе. — Прошу прощения за то, что вас перебиваю, но я полностью согласен с тем, что о градусах забывать не стоит. В определенных ситуациях градус — лучший друг человека.

В чем Голицын и Кураев, несмотря на всю свою непохожесть, сходились, так это в чувстве юмора. Да и юмор-то у них был тоже разный, но само ощущение того, что в экстремальных ситуациях шутка или просто дружеская усмешка помогает разрядить обстановку, импонировало и тому, и другому.

— Так вот, возвращаясь к несколько другим градусам, скажу, что, кроме известного нам всем Зодиака, существует еще так называемый Зодиак — круг зверей. И все мы наполнены градусами планет, а они имеют множество самых разных срезов — кармический, медицинский и такой вот круг зверей, — рассказывал Голицын. — Так что выяснить, какое животное является твоим, несложно.

Далее поручик вспомнил об одном случае, рассказанном ему знакомым.

— И о чем же?

— Он воевал на англо-бурской войне. Так вот, после одного из сражений его друга, оставшегося лежать раненым на поле боя, заживо сожрали термиты.

— Это как же? — изумился ротмистр. — Неужели такое и вправду бывает?

— Как видите. Так что мы с вами находимся в очень даже неплохом положении.

Кураев поежился — то ли от холода, то ли от мыслей о том, что оказаться раненым, истекающим кровью, да еще и разрываемым на части кровожадными насекомыми — удел малоприятный. К счастью, природа Германии не давала насекомым развернуться в такой степени, как это происходит в далеких тропических странах.

Место у приятелей было выбрано хорошее, и поэтому отсюда они имели возможность прекрасно наблюдать за тем, что происходило на базе. Территорию опоясывала высокая ограда, заботливо усиленная колючей проволокой. Повсюду виднелись фигуры часовых.

— Думают о безопасности тевтоны, — сквозь зубы проговорил ротмистр. — Значит, есть на это основания, значит, чувствуют что-то.

Офицеры видели, как на открытой площадке происходила заправка бомб ипритом, как заправленные бомбы складировали неподалеку от эллингов с цеппелинами.

— Нет, я вот просто готов их сейчас голыми руками разрывать! — кипятился Кураев. — Гляжу я на это все, и просто лихорадка меня бьет. Война войной, но заниматься таким — это же просто мерзость! Этих немцев уничтожать надо как бешеных собак! Рыцари духа, аристократы войны…

— Это все, ротмистр, отвлеченные материи, — похлопал Кураева по плечу поручик. — Рассуждения, переживания и эмоции предлагаю оставить слезливым барышням. Для них это все — идеальное времяпрепровождение. Да еще «юношам бледным со взором горящим». Вот они пускай пылают праведным гневом, а нам он сейчас — плохой помощник. Наше дело мыслить холодно и конкретно.

За время, прошедшее с момента забега от Кельнского собора, поручик успел прийти к кое-каким выводам. Элен рассказала ему, что это Гамелен подучил ее якобы согласиться на сотрудничество с фон Репелем, чтобы спасти поручика и его друзей. В свою очередь, Голицын растолковал наивной девушке, что Мата Хари — немецкая шпионка и что германцев очень интересуют русские позиции, в том числе и те, которые нельзя «достать» артиллерией.

Сопоставив всю информацию и кое-какие косвенные факты воедино, понять было нетрудно, что германское командование решило в скором времени «прощупать» российские позиции бомбами с ипритом. Естественным желанием поручика стало немедленно проверить эти догадки. Элен с Саниным были оставлены в «конуре», снятой в Кельне, а офицеры отправились на разведку.

— Такое чувство, что они готовятся к вылету прямо завтра, иначе бы не стали заправлять бомбы и подвозить их к эллингам, — проговорил Голицын, всматриваясь в ту сторону, где была база.

— Похоже на то, — согласился ротмистр, прикладываясь к плоской фляжке. — И у меня точно такое же подозрение. Вот тогда начнется такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Надо им помешать, — гнул далее свою линию поручик.

— Но как вы себе это представляете? — поперхнулся горячительным напитком Кураев. — Каким образом мы это сможем сделать?

ГЛАВА 38

Оставшись вдвоем, Элен и Санин получили такое неожиданное, приятное и вместе с тем тревожное время для отдыха. Теперь можно было поразмыслить о сложившемся положении, да и просто перевести дух после всех тех событий и приключений, свалившихся на их голову.

— Прошу прощения, мадемуазель, за столь убогое жилище на сегодня, — развел руками журналист, обводя руками просторы их «конуры». — Я, конечно, понимаю, что вы бы с удовольствием оказались в другом помещении, более соответствующем вам. Но в сложившемся положении мы не можем привлекать к себе внимания. Да и денежные средства весьма ограничены, так что придется потерпеть.

«Нора» и впрямь оставляла желать лучшего. Эта, с позволения сказать, гостиница представляла собой клоповник, где селились люди, не привыкшие, скажем так, к излишней роскоши.

— Ну что вы, мсье, — усмехнулась девушка. — Я ведь не из высшего света. Я с малых лет привыкла работать, так что плохими условиями меня не испугаешь. Это я с виду такая сахарная барышня. Не волнуйтесь за меня.

— Я просто восхищен вами, — признался Санин. — Далеко не каждый мужчина способен на то, что совершили вы.

— Вы мне льстите, мсье, — печально усмехнулась парижанка. — Я обычная французская девушка. На моем месте многие поступили бы точно так же.

— Нет! — восторженно провозгласил репортер. — Вы — современная Жанна д’Арк!

Парижанка уже пришла в себя после треволнений, но в глазах ее все еще блестели слезы. Санин, видя ее состояние, старался развлечь собеседницу, как мог, рассказывая разные забавные случаи из своей богатой журналистской практики. Он наконец-то снял с себя дамский наряд, обложился немецкими газетами, дорвавшись до новостей.

— Да, — пробормотал он, — это просто невероятно.

— О чем это вы? — встревожилась девушка. — Что еще случилось?

— Да нет, пока ничего. Просто для меня, как представителя профессии, которая первой сообщает всем о том, что происходит в мире, оказаться в информационном вакууме — это катастрофа.

— Понятно, — кивнула парижанка.

— Что делается! Ай-яй-яй, — бормотал журналист.

Хрустя газетами, он погрузился в мир информации, хроник, сообщений и сенсаций. Это был его мир, где он чувствовал себя, словно рыба в воде. На некоторое время он замолк, углубившись в чтение. Девушка грустно глядела в окно. Вскоре репортер захихикал.

— Вы только послушайте, что пишут эти кретины немцы! «Попавшие в руки наших военных документы со всей убедительностью доказывают, что планы русских способны внушить ужас каждому. В бумагах, подписанных Верховным командованием русских войск, предписывается, заняв вражескую территорию, не щадить там никого и ничего. Солдатам и офицерам приказано оставлять на занятых территориях пустыню. Мирные жители должны быть уничтожены либо отправлены в концентрационные лагеря. Все ценное предписано вывезти на восток, а остальное — предать огню. Попавшие к нам сведения со всей убедительностью доказывают, что в лице русских мы видим не достойного, внушающего уважение противника, а стадо диких зверей, глупых и нечеловечески жестоких».

На лестнице послышались шаги. После условного стука Элен открыла дверь. На пороге стояли уставшие и мрачные офицеры. Можно было ничего и не спрашивать: было ясно, что ничего толкового они так и не придумали.

Голицын и Кураев принялись за скромный обед, приготовленный Элен. Девушка сидела рядом с поручиком, глядя ему в глаза.

— Сергей, я хочу попросить… — запнулась она, — попросить у тебя прощения.

— О чем ты? — недоуменно спросил Голицын.

— Понимаешь, я не подумала, поддалась чувству, побежала к Мате Хари, чтобы та помогла мне перебраться в Германию. Ведь я хотела встретиться с тобой, — горячо говорила девушка, блестя темными глазами. — А кто же знал, что танцовщица — шпионка и выдаст тебя немцам?

— Ну, вот видишь, ты ведь не могла и подозревать об этом, — стал успокаивать девушку русский офицер. — Не думай о плохом.

— Но больше я не буду тебе обузой, — сказала Элен, сжимая руку Голицына. — Гамелен успел дать мне адрес своих хороших кельнских друзей, которые помогут мне перебраться во Францию через Швейцарию.

— Это хорошо, — кивнул поручик, беря пару газет. — Сейчас я беспокоюсь больше всего за тебя.

Элен было обидно за такое невнимание к своей персоне, но, будучи девушкой умной, она поняла, что во всем виноваты проблемы, связанные с заданием.

— Вряд ли они решатся вылететь в ближайшую пару дней, — словно про себя, задумчиво сказал Голицын, глядя на газетную колонку с астрономическими данными. — Сейчас ночью на небе полная луна. А вот позже… — тяжело вздохнул он.

Санин тем временем пребывал в прострации от того, что писали о нем его немецкие коллеги. Статья о французском воздушном шаре, зависшем на шпиле кирхи с полной корзиной шпионов, отправила его в нокаут. Тем более что понимание того, что он не получит и рубля за свой материал, хорошего настроения прибавить ему тоже не могло.

— Наживаются, сволочи, на мне! — провозгласил он, цитируя измышления германских журналистов о «происках французов».

— Лучше почитай что-нибудь другое, — устало прикрыл глаза Голицын. — Как там было, я и без вашего брата-щелкопера знаю. Все равно они почти все наврали.

— Что же вам почитать?.. Ну, вот, послушайте, — Санин принялся читать статью о местном бароне, у которого имелся замок неподалеку от Кельна: — «…Жителей предупреждают, что будет устроен грандиозный праздник, с большим праздничным фейерверком. Так что пусть никто не пугается, заслышав канонаду, — это не военные действия. Приглашены музыкальные коллективы, цирковые артисты, в том числе будут показаны чудеса джигитовки…»

— При чем тут джигитовка? — недоумевая, сощурился Голицын, — вроде бы это чисто российское развлечение.

— А я, кстати, в свое время такие чудеса по части джигитовки устраивал, — меланхолично отозвался Кураев.

— Пишут, что барон неплохо зарабатывает на лошадях, скупает их по всей стране и перепродает армии, — сообщал дальше Санин. — Тут у него целые табуны пасутся…

— Дай-ка газету, — внезапно оживился Голицын. Взяв печатное издание, поручик буквально впился глазами в текст.

ГЛАВА 39

Вечером следующего дня в том самом поместье, о котором говорилось в газетной статье, жизнь била ключом. Поместье это было чрезвычайно интересным.

История известного во всей Германии замка Мариенбург корнями уходила в далекое прошлое. Подобные фразы обычно приклеиваются почти ко всем историческим местам, однако в данном случае это целиком соответствовало истине. Как свидетельствовали древние документы, еще во времена борьбы германских племен с Римом здесь существовало укрепление. Впоследствии, во время владычества франков, на месте прежнего деревянного укрепления возводится каменная крепость. В течение многих веков замок перестраивался, усовершенствовался и менялся в соответствии с новыми архитектурными веяниями, модой и вкусами. Каждый из его новых владельцев считал своей прямой обязанностью что-то изменить, добавить, перестроить, так что в архитектуре памятника старины можно было встретить самые разные стили, как в слоеном пироге.

Замок действительно впечатлял всех, кому доводилось видеть это чудо. Не очень большой, он был невероятно красив. Древние зодчие сделали в свое время все, чтобы выделить его из череды других, немалое количество коих разбросано по всей Германии.

Как это часто бывает, замки окружает глубокий ров, наполненный водой. Здесь ров представлял собой шикарное зрелище. Дело в том, что для возведения крепости было использовано небольшое озеро, посреди которого и возвышались готические башни этого шедевра. В свое время берег с самим укреплением соединял деревянный мост, в случае опасности легко уничтожавшийся, чтобы преградить путь врагу. Впоследствии, с приходом новых времен, надобность в таком препятствии исчезла, и он был заменен на более основательный, каменный.

Главное трехэтажное здание дворца, выстроенное в форме буквы П, венчала высокая разноцветная крыша, что придавало зданию особенно нарядный вид. Высокие стены из красного кирпича замыкали внутренний дворик, куда вели ворота, украшенные многочисленными нишами и бойницами.

Кто здесь только не побывал в разное время! Говоря об известных людях: политиках, ученых, королях, можно было бы составить внушительную галерею. Граф Калиостро, Наполеон Бонапарт и даже сам Карл Великий…

В кабинете владельца замка шел разговор между хозяином и приезжим берлинским репортером.

— А скажите, барон, как у вас в замке насчет привидений? — поинтересовался журналист. — Нашим читателям хотелось бы услышать какую-нибудь интересную историю из прошлых веков.

— Их здесь было сколько угодно. На выбор я вам могу рассказать несколько таких историй, — улыбнулся барон. — А еще лучше об этом расскажет мой дворецкий. Вот где кладезь легенд и преданий!

— А нельзя ли… — начал журналист.

— Конечно, сейчас мы его пригласим.

Через некоторое время в покоях появился седой, но еще крепкий старик, который оказался прекрасным рассказчиком, и он поведал представителю прессы одну из многочисленных историй, которая должна была стать одной из составляющих репортажа о праздничном мероприятии.

— …и вот граф спустился в подвал, где содержался пленник. Он вошел в помещение, где тот был прикован цепями к стене, — рассказывал дворецкий. — И тут вместо пленника он увидел посреди зала страшное чудовище. Граф закричал, и, несмотря на то, что подвалы находятся очень глубоко, крик ужаса оказался таким громким, что его услышали все, кто находился в замке наверху. В страхе он хотел бежать, но ноги его онемели. И тогда чудовище бросилось на него и стало терзать его заживо. Граф понял, что пришел его смертный час, и перед смертью он успел проклясть свою жену за такую страшную измену. Это проклятие тоже услышали все.

— И что же?

— Через два месяца и четыре дня графиня умерла в страшных мучениях. После смерти она почти потеряла человеческий облик, да так, что дети не могли подойти к гробу, — говорил старик.

— Ну, как, вам подойдет такая история? — усмехнувшись, поинтересовался барон.

— Отлично, — деловито кивнул журналист. — То, что надо.

Далее он вместе с бароном отправился на территорию с великолепным парком, прудами, аллеями и газонами.

Повсюду шла предпраздничная суета. Один за другим приезжали экипажи с многочисленными гостями, родственниками и соседями из поместий, из Кельна и Берлина. Помолвка дочери барона должна была стать ярким событием.

На обширной площадке под навесами стояли столы для гостей. Кухня, источавшая дивные ароматы, работала на полную катушку. В стороне накрывались столы попроще, для крестьян, — сегодня все должны были быть довольны.

— Ну что же, барон, размах впечатляет, — одобрительно кивая, заметил журналист. Он был доволен всем, вот только не хватало какой-то изюминки, чтобы репортаж получился «острым».

— А сколько хлопот с этим праздником! — посетовал владелец замка. — Но чего не сделаешь для родной дочери…

Неподалеку красовалась новая, посыпанная песком площадка для цирковых представлений, там был натянут канат. В отдалении виднелся огромный загон с целым табуном лошадей.

— Это моя гордость, — отметил хозяин поместья. — Таких коней нет ни у кого в Германии.

Яркими красками выделялись пестрые цирковые фургоны. Никто особо ничего не охранял, в Германии воры — редкость.

— А что вы скажете, барон, по поводу грандиозного фейерверка? Некоторые высказываются в таком роде, что это пир во время чумы, — продолжал задавать вопросы корреспондент.

— Глупости. Если так рассуждать, то и жить не стоит. Война идет, но жизнь на этом не останавливается, — пресек домыслы недоброжелателей барон. — Я считаю…

— Господин барон! — прервал его рассуждения человек, по виду управляющий. — Неприятное известие.

— Что такое? — в один голос спросили барон и корреспондент: один с недоумением, а второй насторожившись, как охотничья собака, почуявшая дичь.

— Какие-то негодяи увели один из пиротехнических фургонов, — управляющий сокрушенно развел руками.

Барон был возмущен. Но, как оказалось, это было еще не все. Кроме того, «негодяи» изъяли еще двух коней и реквизит цирковых джигитов в виде бурок с галунами, папах, сабель.

Журналист воспрял духом — сенсация будет!

Барон пребывал в возмущении. Впрочем, чуть позднее он решил пока не думать об этом. Конечно же, история вышла неприятная, но не отменять же было праздник…

ГЛАВА 40

— Ну, вот и все, — произнес Голицын. — Смотрите, Элен, прибыло ваше транспортное средство.

В туманный осенний день поручик, ротмистр, Санин и парижанка сидели за столиком в кафе. Перед друзьями стояли чашечки кофе, бутылка шампанского, и они скромно отмечали последние «события». Народу в кафе было немного, так что можно было поговорить и о том, и о сем.

За окном виднелась типичная кельнская улочка, по которой в разные стороны шли люди. Кто-то гулял, но по большей части каждый спешил по своим делам, поскольку был полдень, будни. Иногда, сигналя, проезжало авто, чаще цокали копыта и тарахтели коляски.

Репортер размышлял о том, что вот ведь как странно получается: вокруг тысячи людей, самых разных: военных, цивильных, учителей, врачей, сыщиков, но никто из них не подозревает, что сейчас в центре города, в кафе сидят люди, объявленные вне закона в Германии. Те, кто представляет чужую, враждебную немцам страну, — проще говоря, шпионы. У него в голове крутились десятки идей на тему того, как можно все это описать. В том, что это будет сенсация, он и не сомневался.

Парижанка была, пожалуй, наиболее грустной из всей компании. У всех остальных впереди значились задачи, планы и цели, которые еще надо было осуществить, а вот Элен с тоской думала о том, что, не успев отыскать русского поручика Сергея, она вновь вынуждена расставаться с ним.

Однако и это короткое время расставания подходило к концу. Поскольку надо было выбираться из Кельна, то необходимы были пути этого самого выхода. Они нашлись — экипаж, присланный друзьями Гамелена, и решал эту проблему. Друзья согласились заодно забрать и переправить через границу и Санина, который, мягко говоря, был совершенно не нужен, тем более на завершающей стадии операции. Этот самый экипаж и стоял сейчас в условленном месте на противоположной стороне улицы.

— Неужели все? — широко раскрытыми глазами глядела парижанка. — Как все-таки это несправедливо, не правда ли, Сергей?

— К сожалению, — изрек Голицын. — Ведь ты сама понимаешь — мы люди военные, и для нас долг — прежде всего.

— Мы еще увидимся, — горячо сказала Элен. — Не говори ничего против. Ведь я обладаю даром предвидения. Да-да, не смейся, еще с детства я умела угадывать то, что вскоре случится. Вы знаете, господа, — оживилась девушка, — когда мне было всего семь лет, мой отец собирался уехать по делам. Ничего необычного, поездка на поезде, в Лион. Казалось бы, что тут особенного? Но мне вдруг стало так страшно, как никогда не было до этого. Я увидела этот поезд, летящий на всех парах под откос. Я видела словно наяву крушение: гибнущих в огне людей, катящиеся с высокой насыпи вагоны, погибших, раненых, окровавленных детей и взрослых. Родители не могли понять, почему я стала так рыдать, вцепилась в рукав пиджака отца и, как заклинание, твердила: «Папочка, не уезжай! Папочка, не уезжай!» Не знаю, как, но мне удалось отговорить отца от поездки, и он перенес ее на другой день. Странно это, наверное, выглядело: маленькая девчушка, умоляющая отца не ехать именно в тот день.

— И что же? — спросил Голицын. — Что было дальше?

— А вот дальше начинается самое интересное, — покачала головой француженка. — В тот самый день, когда отец должен был ехать, случилось крушение поезда. Причем именно того. Я помню лица родителей, когда они развернули утреннюю газету за завтраком.

— Впечатляет, — кивнул поручик.

— Очень интересно, — вмешался ротмистр. — Я всегда интересовался подобными вещами. Вот, кстати, меня хлебом не корми, а дай узнать, что произойдет дальше. Некоторые боятся, а я просто горю таким желанием. Не согласитесь ли вы, мадемуазель, предсказать мне хоть что-то?

Игривое настроение Кураева и его речи были прерваны красноречивым взглядом поручика.

— Вы такой смешной, мсье, — сказала парижанка. — Вот таким я представляла русских: этакими медведями — веселыми, смешными, немного неуклюжими.

— Да, мадемуазель, я такой, — гордо выпятил грудь Кураев. — Я — олицетворение русского духа. Скажу вам больше: на таких, как я, вся Россия держится. Знаете, как у нас говорят: ссориться — так навсегда, целоваться — так с разбега.

— В скромности вам не откажешь, — улыбнулась девушка.

— Скромность — это удел монахинь, а я, знаете ли, человек иного склада, — сообщил о себе офицер. — Ну, вы же сами понимаете: те, кто оказывается в таком деле, люди не совсем обычные. Других не посылают. Хотя… — покосился он на репортера, — бывают и исключения. Но даже характер таких людей мы можем подкорректировать и подправить, насколько это возможно. Ты-то, Санин, что думаешь по поводу пережитого? Небось никогда тебе не случалось попадать в такие переделки?

И здесь репортера словно прорвало. Все его хаотические мысли, идеи, переживания будто хлынули наружу. Он залпом выпил бокал вина, и глаза его загорелись.

— Да, в таком деле мне еще бывать не приходилось, это верно! Но за годы своей журналистской деятельности большую часть времени я провел не за столом. По роду моей работы где мне только не приходилось бывать! Но этот случай особый. Я хочу сказать, что за время, проведенное с вами, господа, я многое понял. Я понял и осознал, что такое настоящая опасность, что такое офицерское братство, я на себе ощутил, что такое война. Тем более мне выпала счастливая возможность взглянуть на нее глазами русского человека, патриота!

Санин уже забыл свои страхи, то, как он «раскололся» на допросе, и действительно, видел все несколько иначе.

— Ну, и какие же выводы вы из этого сделали? — поинтересовался поручик.

— А такие, что я еще опишу ваши подвиги, — пообещал Санин. — Весь мир узнает о них. Мне хочется, чтобы славные дела героев не оставались в тени. А я… стану знаменитым.

— Неплохо! — хмыкнул Кураев. — Мы, значит, сражаемся, жизнью своей рискуем, а он желает на нас заработать.

Но Санин не обратил внимания на эти слова. Теперь в голове журналиста зрели грандиозные планы. Все, хватит, он неплохо поработал для других, он столько сил отдал на какую-то дурацкую писанину, которая приносила сущие пустяки — и в моральном, и материальном плане. Каждый писака может давать репортажи с линии фронта, сидя в теплой землянке, защищенный от всех невзгод. Но теперь-то уж все, достаточно! Времена меняются. У каждого человека, если он, конечно, того стоит, наступает момент, когда ему дается шанс проявить себя. И вот он наступает именно для него — Аркадия Санина. Момент славы!

Он уже представил себе результат этой работы — книга под названием… ну, скажем, «Рейд по тылам врага». Или нет, еще лучше: «Втроем против всех». За книгой еще будут очереди выстраиваться, она станет бестселлером. Ничего удивительного, собственно говоря, в этом нет: такого случая еще не было ни у кого. Что-что, а это можно сказать со всей определенностью. Можно побиться об заклад….

— Пришло мое время, — повторил он, на этот раз вслух. — Тут есть о чем рассказать.

— Ну, вы несколько преувеличиваете, — раздался голос поручика, возвращавший репортера с небес на грешную землю. — По правде говоря, Санин, подвигов по большому счету не было…

— То есть как это не было? — вытаращил глаза журналист. — Вот уж позвольте, поручик, с вами не согласиться. А как же наши…

— Тихо, — сжал его руку Голицын. — Вы еще всем вокруг расскажите, что было. Не забывайте, что мы с вами не в Петрограде или хотя бы на позициях русских войск. А на ваши слова отвечу: были лишь приключения, от которых пока что мало толку, — резонно напомнил офицер.

Ошеломленный журналист замолчал, явно имея на этот счет собственные соображения, в корне отличающиеся от вышесказанного. Но и поручик был уже занят совсем другим. Элен, видя, что заканчиваются последние минуты перед расставанием, уже не стесняясь, обняла поручика, шепча ему на ухо:

— Как жаль, что тебя не было этой ночью. Я так хотела, чтобы ты был со мной, Сергей. Почему ты не остался?

— К сожалению, у нас были очень важные, неотложные дела, — с чувством сожаления ответил поручик. — Но у нас еще будет время побыть вместе.

— Да, мы обязательно встретимся. Я буду ждать этого дня.

Вся четверка вышла на улицу, к экипажу. Там их ждал возница, хорошо знакомый Элен.

— Добрый день, Жак, — узнала она человека, посланного в Кельн.

— Здравствуйте, мадемуазель, — приподнял тот шляпу. — Пора отправляться, у нас не так много времени.

Санин и Элен сели в экипаж.

— Смотри, Аркадий, береги девушку. Если опять выкинешь какое-нибудь коленце, помни: я тебя везде найду! — «сердечно» напутствовал журналиста Кураев. — До скорой встречи, мадемуазель!

Но Элен была занята прощанием с поручиком и ничего не слышала.

— Вот так, — заключил Кураев. — Мы снова остались вдвоем, поручик. Я бы сейчас осушил пару бутылок вина, чтобы согреть горло. Вы что думаете по этому поводу?

— Я думаю, ротмистр, что теперь нам следует хорошо выспаться, — ответствовал Голицын, глядя вслед удаляющемуся экипажу, — этой ночью нам не удастся сомкнуть глаз. Поверьте, для выпивки у нас будет и лучшее время, и лучшее место.

— Да это я так…

Друзья, еще раз оглянувшись, двинулись вдоль по улице.

ГЛАВА 41

Вечером на базе цеппелинов шли последние приготовления к тому, что должно вскоре случиться, к тому, что должно изменить характер боевых действий. Несмотря на темноту, работа кипела. Еще бы — время было дорого, и отдыхать пока никто не собирался. Начальство заявило буквально следующее: «Отдыхать будем после нашего общего успеха». Все, начиная от рабочих и заканчивая руководством, были заинтересованы в успехе, поскольку каждому пообещали вознаграждение. Естественно, разное, в зависимости от его вклада, должности и важности выполненной работы.

Повсюду горел свет. Ревели моторы грузовиков, перемещались люди — в общем, каждый был на своем, строго определенном ему месте.

Эккенер чувствовал себя совершенно счастливым. У каждого человека свои причины для счастья. Для кого-то это — определенная сумма денег, с которой он почувствует себя на вершине счастья. Для кого-то — служебное положение. В этом плане химик весьма отличался от других людей. У него были свои понятия, которые вызвали бы ужас у нормального человека.

Сейчас, наблюдая то, как заканчивается заправка ипритом последней партии бомб, он не мог сдержать довольной улыбки. Перемещаясь по базе то туда, то сюда, химик блаженствовал, давая рекомендации всем работающим. Обслуга дирижаблей суетилась, работая в напряженном ритме, — вылет был назначен на эту ночь.

— Я вижу, ваши мечты сбываются? — подмигнул ему Штрассер, стоявший здесь же вместе с фон Репелем. — Глядя на вас, понимаешь, что такое ученый в момент ожидания успеха своего эксперимента. Вот так, наверное, волновались древние алхимики, когда производили свои опыты над разными веществами, смешивая подчас самые невероятные материалы и ожидая диковинного результата.

— Может быть, может быть, — кивнул химик. — У современных ученых, во всяком случае, для меня, есть много общего с теми самыми средневековыми алхимиками. Все мы — и современные люди науки, и те, кто жил столетиями назад, сходимся в главном — мы без остатка отдаем себя делу и все сделаем для положительного результата, добьемся во что бы то ни стало. Однако и вы, господа, тоже не остаетесь равнодушными?

— Естественно.

К стоящему «трио» подошел один из механиков.

— Ну что? — нетерпеливо спросил химик.

— Все готово, — отрапортовал тот. — Последняя партия бомб заправлена ипритом и подвезена к эллингу.

— Как видите, господа, теперь уже ничто не сможет помешать нам! — торжественно провозгласил Эккенер. — Пойду посмотрю.

— Он, конечно, немного того, — кивнул Штрассер в сторону химика, — но свое дело знает, надо отдать ему должное.

— Да ведь все ученые несколько странноваты, скажем так, — согласился фон Репель. — Такие уж они, ничего не поделаешь. Где вы видели хоть одного нормального ученого? Кстати, еще в юности, когда я был совсем молодым офицериком, у меня был один из первых опытов контакта с такими элементами. Забавный пример, скажу я вам.

— И что же такого с вами происходило?

— Так вот, моя Ева, как и все женщины, естественно, желала перевести наши с ней отношения в более серьезную плоскость. Все они одинаковы. Поначалу им нужны романтические встречи, ахи и вздохи под луной, цветы и тому подобная дребедень. Все идет прекрасно, и все счастливы. Однако затем ситуация меняется, и она уже начинает капать вам на мозги с намеками о том, что пора бы подумать о чем-то более серьезном. Затем заканчиваются и намеки. Открытым текстом заявляется следующее: все, достаточно тумана, теперь мы идем к венцу или идем по жизни разными дорожками.

— Ну, а ее отец-то тут при чем?

— А при том, что мне случайно довелось залить чернилами одну из его рукописей, которые этот чудик писал день и ночь. Это стало финалом всему. Старик взбеленился и заявил, что не допустит женитьбы с таким моральным уродом, как я. На все просьбы, доводы и плач дочери он ответил решительным отказом.

— Мы с вами находимся, господа, у порога великих перемен, — с каким-то наслаждением произнес Штрассер. — Сегодняшний рейд, в котором я лично приму участие, я бы сравнил с тем камнем, который вызывает лавину в горах. Вам не приводилось видеть подобную картину?

— Нет, такой возможности я был лишен, — отозвался подошедший химик.

Фон Репель отозвался примерно в таком же духе, добавив, правда, что он прекрасно представляет такую картину.

— Тем более приятно, что вы — человек-легенда, вызовете сегодня эту лавину.

— Да, и я горжусь этим! — не без хвастовства произнес Штрассер. — Я горд тем, что именно мне Германия доверила эту роль. Однако без вас, господа, ничего не состоялось бы, — как будто спохватившись, добавил он.

— И моя мечта сбылась, — довольно оскалился Эккенер. — Я сделал это!

— Теперь Германия уничтожит русские позиции, — попыхивая сигаретой, произнес фон Репель, — а потом будет нанесен удар в образовавшуюся брешь в обороне французов. Таким образом на Западном фронте наступят грандиозные перемены.

Время шло, разговор продолжался, работы продолжались. Внезапно за пригорком на поле появилось странное свечение, там сыпались какие-то искры.

— Что такое? — насторожился Штрассер.

— Смотрите! — дернулся химик. — Что за черт?

Из-за пригорка, невысоко над землей чертили дуги огни с трассирующим, светящимся следом.

— Это пиротехнические ракеты, — заключил фон Репель. — Что…

— Они летят сюда, к эллингам, — прошептал Штрассер, мгновенно переходя на крик. — Тревога!

Капитан, достав пистолет, несколько раз выстрелил в воздух. Но события развивались с ужасающей быстротой. Ракеты одна за другой стремились на базу. Несколько из них не долетело, рассыпавшись праздничным фейерверком, а вот пара попала прямо в штабель с бомбами, заправленными ипритом, а еще одна в эллинг с дирижаблем.

— …заполнен водородом, и каркас у него деревянный, — в оцепенении пробормотал фон Репель.

Чудовищный взрыв сотряс воздух. Все произошло так быстро, что никто не успел ничего предпринять. Новые взрывы, возникший пожар еще больше усугубляли поднявшуюся панику. Отравляющее вещество быстро расползалось туманным облаком, захватывая все вокруг. Уцелевшие солдаты, не успевшие надеть противогазы, гибли в страшных мучениях.

— Боже мой! Все погибло! — бормотал Штрассер, доставая из сумки противогаз. Через мгновение он глядел сквозь круглые стеклянные очки маски на катастрофу вокруг. Затем, пригнувшись, капитан кинулся бежать прочь.

У двух его коллег полагающейся по инструкции противогазной сумки на поясе, конечно, не было. Фон Репель, как человек энергичный и деятельный, буквально в последние мгновения успел сорвать противогаз у пробегавшего мимо солдата и вовремя натянуть его на голову. Ударом ноги в живот он свалил обезумевшего беднягу, бросившегося на офицера. С земли тот уже больше не поднялся. Тяжело дыша, майор имел возможность наблюдать, как Эккенер, оказавшийся не таким удачливым, погибает в страшных муках.

Полыхавшие огни и вспышки взрывов были видны в темноте на много километров вокруг…

ГЛАВА 42

— Хорошо дела пошли! — сверкнул белозубой улыбкой Голицын, глядя на то, что творилось неподалеку. — Нет, ротмистр, вы знаете, я весьма доволен. Теперь важно что? — наклонился он к товарищу.

— Что? — уставился на поручика Кураев, глядя на то, как взрывается и горит база немецких цеппелинов.

— Поставить точку, желательно жирную, — усмехнулся поручик. — Я вообще-то большой театрал. Вы любите театр?

— Театр? — хмыкнул собеседник. — Как вам сказать… Я больше люблю те возможности, которые он предоставляет. Театр я рассматриваю как полигон, плацдарм для того, чтобы завоевать сердце красавицы. Одно из лучших мест для подобных процедур!

— Так вот, я люблю, чтобы все было разыграно как по нотам, — произнес поручик, — и нашу задумку надо довести до конца.

Каждый воспринимает экстремальные события по-разному. Кого-то они приводят в состояние стресса, ступора и страха. Кто-то от волнения способен пороть горячку, да такую, что после и не расхлебаешь. Но к Голицыну ни то, ни другое явно не имело никакого отношения. Опасность всегда лишь только усиливала у него желание действовать, добавляла куражу. Эти качества поручика всегда и ценились командованием, знавшим Голицына как человека поистине уникального. О таких еще в старину говорили: один целого полка стоит.

С началом войны деятельность поручика на Юго-Западном и Западном фронтах была весьма успешной. И вот теперь активность представителя древнего дворянского рода перенеслась на пограничье Германии и Франции, практически в те же самые места, где сто лет назад его предок принимал участие в военной кампании.

Короткий разговор или, правильней сказать, обмен мнениями проходил на поле неподалеку от базы цеппелинов, которая благодаря усилиям и стараниям двух товарищей быстро просто на глазах превращалась в ничто. Ведя разговор, друзья пускали одну за другой новые ракеты туда, где было подобие преисподней.

— У нас в полку был такой случай, — произнес поручик, выстреливая ракетой, оставлявшей яркий хвостатый след в ночном небе. — Перед самым Рождеством капитан Зиновьев привез целый ящик таких вот игрушек. В результате неправильного их использования, да еще в нетрезвом виде, сгорел дом командира полка.

— Ну, нам-то это точно не угрожает, — отозвался Кураев. — Опасаться, что мы нечаянно зацепим что-то не то, не приходится.

В ночном небе били вверх зарницы и сполохи. Взрывы озаряли черноту ночи, огонь ярко освещал здания, гибнущие, пожираемые огнем на глазах. Крики, выстрелы, разрывы — все это сливалось в одну страшную какофонию.

«За все наступает расплата, — подумал Голицын, мрачно покачав головой. — Начали вы войну, господства вам мирового захотелось, так ведь это еще полбеды. Но губить людей, как крыс, отравой вашей проклятой — это уж извините-подвиньтесь. Всему есть какие-то рамки. Вот сейчас на своей шкуре у вас, господа, появляется прекрасная возможность почувствовать, что такое иприт. Останетесь довольны, это я вам гарантирую».

— Ну просто конец света, — покрутил головой ротмистр. — Прямо те самые картинки, которыми пугают грешников и атеистов. Помните, страшные иллюстрации ада, где кипит сера, смола, а в огне и дыму суетятся с вилами и прочим колюще-режущим инструментом черти, помогающие грешникам прочувствовать свои ошибки?

— А вы себя к кому причисляете? — хитро улыбнулся поручик. — В какую когорту попадает наш славный ротмистр?

— Ну, скорее я — грешник, — ответил гуляка, пьяница и фантазер. — А что — какой же я атеист? Крещен, в церковь хожу… бываю. Грехов много, это верно, а у кого их нет, а, поручик? Покажите мне такого субъекта. Где он? — Кураев театрально оглянулся по сторонам. — Ценность человека, как сказал мне один знакомый священник, определяется не количеством и не качеством этих самых грехов, а тем, что он — живой человек. Пусть мятущийся, пусть сложный, но — живой. А все эти трафаретные святоши, старающиеся прожить свою жизнь по всем правилам и регулам, — это не мое.

— Гореть вам в геене огненной, — хмыкнул поручик.

— Может быть! — пафосно заключил Кураев. — Пусть так, но я горжусь этим!

— Выглядим мы, конечно, впечатляюще! — иронически сказал Голицын, осмотрев себя и товарища. — Настоящие разбойники!

— Казаки-разбойники, прошу заметить, — поправил его Кураев, делая акцент на слове «казаки».

Пиротехнические ракеты с шипением и свистом взмывали в небо, направляясь в лагерь обезумевшего от ужаса врага.

— Не хотел бы я оказаться на их месте, — покачал головой Голицын. — Адская смерть!

— Времени мало, поручик, смотрите, — предупредил Кураев товарища. — Газ!

Офицеры в страшных джигитских бурках, папахах и с саблями на боках успели поджечь еще несколько ракет. Зловещее облако иприта было уже совсем близко.

— Ходу! — прокричал поручик, вдевая ногу в стремя и садясь на лошадь.

Офицеры, вскочив на краденых коней, поскакали прочь от смерти, ползущей вслед за ними. В небе расцветали огни фейерверка…

Подскакав к загону с лошадьми, что находился неподалеку от замка, они спешились.

— Жаль, жаль лошадок, — приговаривал ротмистр, сбивая замок так кстати подобранным рядом ломиком. — Вот уж они-то и правда ни в чем не виноваты.

В стороне резиденции барона слышались истошные вопли.

Замок оказался крепким, но железо было повержено могучей рукой русского офицера. Голицын и Кураев раскрыли загон и выгнали табун на волю. Поручик, вложив пальцы в рот, издал свист, от которого кони рванули вперед.

— Хай-я! — пронзительно закричал ротмистр, стреляя в воздух.

С гиканьем и улюлюканьем офицеры погнали коней на запад.

ГЛАВА 43

На командном пункте русских позиций поздним вечером находились командир Второго кавалерийского корпуса генерал де Митри и генерал-майор Марушевский. Кроме них, на КП в этот момент никого не было. На столе лежала карта, а офицеры ненадолго отвлеклись от текущих событий.

— Как вы оцениваете действия вверенного ему подразделения здесь, во Франции? — поинтересовался де Митри. — Теперь прошло достаточно времени, чтобы можно было сделать выводы. Ведь, согласитесь, не каждый день выпадает такая возможность участвовать в действиях союзной, но другой армии.

— Естественно, господин генерал, возможность не совсем обычная… — развел руками Марушевский. — Но в то же время ничего удивительного я здесь не вижу. В истории можно найти немало примеров, когда русские бок о бок сражались вместе с союзниками, пускай даже и не на своей земле. А в целом, говоря о том, как, на мой взгляд, проходит наше сотрудничество, я бы хотел отметить, что в хорошем свете. Пусть мое определение прозвучит высокопарно, однако наблюдается хороший пример того, как русские и французы сражаются бок о бок.

— Я со своей стороны очень хорошо оцениваю боевые качества русского солдата, — кивнул де Митри. — Естественно, я имею в виду, конечно же, и ваших офицеров. Одной из особенностей русских является то, что ваши солдаты слабо подвержены панике. Оказавшись в сложной ситуации, пускай даже в окружении, вы сражаетесь весьма мужественно. Поверьте, я имел возможность наблюдать это лично.

— Я считаю, что само по себе наше сотрудничество весьма полезно во многих смыслах, — заметил Марушевский. — Во-первых, наши части попадают в другую обстановку и имеют прекрасную возможность ознакомиться с особенностями, скажем так, французского ведения войны. А новый опыт, как известно, обогащает и способствует более широкому кругозору, в данном случае военному.

— Да, насколько все-таки изменчив мир, — покачал головой де Митри. — Ведь если вспомнить, то наряду с нашим сотрудничеством можно найти грандиозные примеры того, как Франция мерилась силами с Россией за мировое господство.

— Это вы о восемьсот двенадцатом?

— Конечно. Ведь сколько было пролито крови, сколько бед принесла та война! Пострадала и Франция, пострадала и Россия. Да что говорить — вся Европа пережила небывалую встряску! Однако та война не поссорила наши народы, — заметил француз.

— В России всегда сильны были симпатии к французам, — произнес Марушевский. — Кстати, с той войной связано появление в России французов в качестве новых граждан. Можно найти немало примеров, когда попавшие в плен ваши соотечественники после окончания военных действий навсегда оставались у нас, становясь учителями, управляющими и так далее. Многие из них впоследствии женились на русских барышнях.

Затем разговор снова вернулся к теме Великой войны.

— С 1914 года многое было для меня ново и совсем не похоже не только на то, чему нас учили в академии, но и на те уроки, которые были нам даны русско-японской войной, — говорил Марушевский. — Техника двадцатого века стала шагать такими темпами, что пошатнула немало доктрин, казавшихся нам священными. Параллели, сравнения в методике ведения войн, отделенных одна от другой не веками, а десятком-другим лет, стали невозможными.

— Согласен с вами, — поддержал его француз. — Я могу привести свои примеры. В течение первых двух лет войны нам с трудом удавалось догонять немцев в отношении технических средств. При первых же попытках еще осенью четырнадцатого года прорвать германский фронт мы нарвались на не разрушенные полевой артиллерией бетонированные капониры, а вскоре и на стальные купола. Не хотелось верить, что бетон и сталь могут быть применены в столь короткий срок в полевой войне. В декабре того же года мы рассчитывали, что, выпустив на фронте в полтора километра за один день двадцать три тысячи снарядов, наши орудия сметут с земли всю сложную немецкую паутину проволочных заграждений и подавят оборону. Но не тут-то было! — усмехнулся француз. — В феврале пятнадцатого атака почти на столь же ограниченном участке потребовала для своей подготовки уже семьдесят тысяч снарядов, но в обоих случаях вторая линия неприятельской обороны оказалась неразбитой, и наша пехота смогла продвинуться с большими потерями всего на три-четыре километра. В апреле того же года немцы не остались в долгу и для подготовки собственной атаки — правда, тоже бесплодной — выпустили на фронте в шесть километров до пятидесяти тысяч одних только тяжелых снарядов, которых у нас было ограниченное количество.

— Немцы, надо признать, лучше всех подготовились к войне, — сказал Марушевский. — Пока мы прикидывали, что к чему, они гигантскими темпами шли вперед.

Офицеры прислушались. Вот уже какое-то время слышались далекие взрывы за линией фронта на немецкой стороне.

— А как только начали обозначаться признаки равновесия сил в артиллерии и в особенности в обеспечении снарядами обеих сторон, немцы уже в начале прошлого года стали подготавливать атаки тяжелыми минометами, — продолжил, пожав плечами, француз. — Эта новая траншейная артиллерия явилась такой новинкой, что, за отсутствием соответствующих военных терминов на французском языке, я сохранил для этих чудовищ, стрелявших, правда, всего на сотни метров, немецкое название: «минненверфер». Когда и этого средства стало не хватать, чтобы сломить стойкость французской пехоты, немцы пошли на последнее страшное средство, превзошедшее по своей бесчеловечности все те зверские методы ведения войны, в систематичность и преднамеренность которых так долго не хотелось верить. В апреле немцы внезапно атаковали территориальную, или, по-вашему, ополченскую дивизию, которая являлась звеном между правым крылом бельгийцев и левым флангом англичан. Отравив защитников передовых траншей ядовитыми газами, немцы ворвались в укрепленные линии. При поспешном отступлении, вызванном исключительно волной удушливых газов, дивизия потеряла двадцать четыре орудия.

— Да, господин генерал, этого я успел насмотреться еще в России, — заметил Марушевский.

Взрывы за немецкими боевыми позициями не только продолжались, но и усиливались. Генералы переглянулись.

— Вроде бы ничего подобного не предусматривалось, — произнес, прислушиваясь, де Митри. — По нашим сведениям, ожидать что-либо с немецкой стороны не приходится. Однако странно… Что бы это могло быть?

— Возможно, это наши Голицын и Кураев, — предположил русский генерал. — Что-то мне подсказывает, что это они.

— Да ну что вы! — махнул рукой француз. — Мне тоже хотелось бы верить, что ваши герои действуют в германском тылу, но давайте трезво смотреть на вещи.

— О чем это вы? — внимательно посмотрел на собеседника Марушевский.

— Да все о том же. Если бы они были живы, то так или иначе мы получили бы хоть какие-то известия. К сожалению, ничего подобного. Надо признать, что наша операция окончилась неудачей. Скажу больше: я совершенно уверен, что их уже давно нет в живых. Как ни прискорбно, господин генерал, но, по-видимому, это так, — заключил де Митри.

Марушевский, глубоко задумавшись, молча барабанил пальцами правой руки по столу. Затем он поднял голову.

— Вы слышите?

За немецкими боевыми позициями нарастал странный гул. Позиции в этом месте были расположены очень близко к противнику, что и было учтено при оборудовании командного пункта. Вскоре послышались испуганные крики германцев.

— Что это они кричат?

— Вы будете удивлены, ваше превосходительство, но они кричат: «Казаки!»

— При чем здесь казаки? — изумился француз.

— Скоро увидим…

На немецкой стороне усиливалась беспорядочная стрельба. В небо взвивались осветительные ракеты в таком количестве, что можно было увидеть то, что там происходит. Генералы схватились за бинокли. В призрачном, колеблющемся свете они увидели конскую лавину без всадников, катящуюся на окопы противника с тыла. Происходящее выглядело, по меньшей мере, странно. Генералы переглянулись в недоумении.

* * *

Вскоре на КП к генералам доставили Голицына и Кураева. Выглядели они соответствующе: в огромных лохматых папахах и в страшных джигитских бурках. Пробив немецкие позиции конским табуном, они прорвали линию фронта и оказались у своих.

— Я так и знал! — удовлетворенно произнес Марушевский, восхищенно глядя на двух товарищей, таким невероятным образом оказавшихся здесь. — Ведь у меня сразу же возникла мысль о том, что это именно вы. Не знаю, как и объяснить, но это так.

— Не может быть! — схватился за голову изумленный француз. — Не могу поверить своим глазам… А я-то думал!

— Так точно, ваше превосходительство, это мы, — прищелкнули каблуками сапог русские офицеры. Их усадили за стол, против чего они были не против, поскольку валились с ног от усталости.

— Ну, рассказывайте! — нетерпеливо потребовал Марушевский, разглядывая поручика и ротмистра, наряженных, словно на маскараде. Француз же уставился на них, словно на воскресших из мертвых. — Что с главной задачей?

— Выполнена, — устало кивнул Голицын, вытирая кровь с рассеченной щеки.

— Все дирижабли вместе со всей базой сгорели, — самодовольно усмехнулся Кураев.

Далее офицеры коротко рассказали то, что происходило с ними в тылу врага. Говорили по-французски, чтобы де Митри тоже понял их разговор. Генералы слушали, переглядываясь. Экспансивный француз то и дело прищелкивал языком, а в наиболее напряженные моменты бил в ладоши.

— Ну, это вкратце, ваше превосходительство. Подробный отчет мы предоставим завтра.

— Спасибо! — с чувством произнес русский генерал, переходя на родной язык. Он встал, а вслед за ним поднялись и его подчиненные. — От имени Родины нашей, от имени России благодарю вас, братцы, за выполненную службу!

— Рады стараться, ваше превосходительство!

Затем стал благодарить и представитель союзной стороны. Он долго и витиевато говорил о том, что восхищен подвигом славных русских офицеров. Говорил о том, что этот случай стал символом русско-французской нерушимой дружбы. В торжественной речи генерал де Митри пообещал, что он сделает все от него зависящее, чтобы вся Франция узнала о тех людях, которые предотвратили чудовищное преступление немецкой военщины и спасли столицы союзников от невиданного ужаса.

— Что ж, господа офицеры, теперь вам нужно отдохнуть, а завтра мы поговорим, — заключил командир бригады. — Отдыхайте.

ГЛАВА 44

Иногда пословица «один в поле не воин» опровергается на практике. Подвиги поручика Голицына и ротмистра Кураева привели к определенным последствиям, о которых стоило бы рассказать.

Результаты диверсии на базе цеппелинов стали крахом начинаний многих персонажей, в том числе Эккенера и Штрассера. Грандиозные идеи, которые согласно их замыслам должны были сработать, в буквальном смысле с эффектом разорвавшейся бомбы, не сработали.

Наработки немецких воздухоплавателей исчезли в один вечер, ставший для них ужасным. Большие жертвы, разрушение всей базы привели к тому, что высшее германское командование решило пересмотреть свое отношение к специфическому использованию дирижаблей. «Сумасшедший капитан» и его команда, с трудом оправившись после потрясения, все еще храбрились и хорохорились, подавая новые предложения и планы о продолжении эксперимента, однако все было безуспешным. «Наверху» если не разочаровались окончательно в проекте, то, во всяком случае, он на неопределенное время был отложен.

Таким образом, непосредственная опасность для позиций Русского экспедиционного корпуса, а также столиц Франции и Англии миновала. Тех ужасающих последствий, которые, без сомнения, случились бы при бомбежке бомбами с ипритом, удалось избежать. Все это осталось лишь в проектах германских специалистов. Хотя, конечно, отравляющие газы активно применялись в сухопутных сражениях во время всего периода войны, и тысячи солдат с разных сторон пали мучительной смертью во славу своей родины.

Соответственно, планы немецкого командования за счет поверженных русских боевых позиций проделать брешь на французском фронте оказались нереализованными. Участок фронта остался без изменений в целости и сохранности, так тщательно планируемое германское наступление так и не началось. Позиционная война осталась таковой на этом участке на долгое время.

О судьбе красавицы Маты Хари следует сказать особо. Несмотря на свою популярность, финал карьеры и жизни этой неординарной женщины оказался весьма незавидным.

Вскоре у французов появились первые указания на ее причастность к работе на Германию; она сама случайно назвала имя одного из своих любовников, хорошо известного французской контрразведке как немецкий агент-вербовщик. Французы отправили ее в начале следующего года с незначительной миссией в Мадрид, и подозрения в шпионаже окончательно подтвердились: был перехвачен радиоразговор немецкого агента с центром, где тот указал, что перевербованный французами агент прибыл в Испанию и получил от немецкой резидентуры указание вернуться в Париж. Возможно, что радиоперехват был специально рассекречен немецкой стороной, чтобы избавиться от двойного агента, выдав его противнику, но суть не в этом. В феврале семнадцатого Мата Хари, тотчас же по возвращении в Париж, была арестована и обвинена в шпионаже в пользу противника в военное время.

Суд над ней был устроен при закрытых дверях. Ей инкриминировалась передача противнику сведений, приведших к гибели нескольких дивизий солдат. Материалы суда были засекречены, однако некоторые сведения проникли в печать. Нидерландская подданная Маргарета Гертруда Зелле была признана виновной и расстреляна на военном полигоне в Венсенне. Об этом говорила вся Европа. Двойной агент Мата Хари спокойно, без тени волнения, стояла у расстрельного столба. Она отказалась от черной повязки на глаза и от того, чтобы ей связали запястья, и предпочла стоять у столба, не будучи привязанной к нему. Послав воздушный поцелуй двенадцати солдатам «расстрельной команды», Мата Хари крикнула: «Я готова, господа!» Так она встретила смерть.

Таким стал финал ее бурной, загадочной жизни. Каждый выбирает себе судьбу сам — имея для этого все возможности, она не хотела быть солидной фрау и стала самой знаменитой шпионкой XX века Матой Хари.

* * *

— Ефрейтор Адольф Гитлер, за проявленную храбрость и героизм вы награждаетесь Железным крестом второй степени!

Генерал прицепил награду на грудь усатому ефрейтору, сиявшему как новенький гривенник.

Адик сиял. Да, историю, случившуюся с ним, можно назвать поистине уникальной. Все было против него: и заговор врага, и попытки сорвать получение важных документов командованием. И мало того — противник пытался устранить его физически, убить борца за величие Германии, за ее непобедимость.

Все было против, но он справился с задачей. Все его насмешники теперь будут посрамлены. Все те недоумки, насмехавшиеся над ним, хихикавшие за его спиной… Никчемные идиоты! Но вот наконец-то его талант и бесстрашие были оценены. Пускай это будет только началом его пути… В том, что он будет славным, Адик уже не сомневался. И эта награда, и эта война — теперь он осознал это с особой четкостью — всего лишь ступеньки к тому, что будет впереди. Еще не совсем ясные, не вполне осознанные мысли, планы и проекты роились в голове.

Произошедший недавно случай еще более уверил его в блестящем будущем. Ему случайно удалось побывать у известной кельнской предсказательницы фрау Штандер. Он давно слышал об этой женщине, способной предсказывать будущее. Существует масса шарлатанов в этом деле, которые только и стараются залезть в кошелек клиента. Эта женщина — не чета им, о ней с восторгом отзывались все, побывавшие у нее.

…Сама атмосфера, царившая в кабинете «мадам», впечатлила нервного Адольфа. Развешанные по стенам цветастые ковры, аромат благовоний, горящие тут и там огоньки свечей, таинственные шорохи — все это настраивало на мистический лад. Используя зеркало, свечу и прочие предметы, положенные в таких случаях, гадалка поведала посетителю, что его ждет необычайное будущее. От перспектив, поведанных хоть и туманно, Адик чуть не рехнулся.

Сидя с сосредоточенным видом в пивной, Гитлер кружку за кружкой поглощал свое любимое темное баварское пиво. Правда, на этот раз он был так погружен в размышления, что даже не чувствовал вкуса напитка. Теперь все встало на свои места. Ухмыляясь, он поглядел вокруг.

«Моя судьба — это судьба великого человека!»

ГЛАВА 45

История, произошедшая осенью 1916 года на французско-германском фронте, при всей ее необычности, авантюрности была тем не менее одной из сотен других, может быть, не таких ярких, происходивших в течение Великой войны, перевернувшей мир с ног на голову.

Каждая эпоха приносит с собой что-то новое, вытаскивает на поверхность своих героев, таких, к примеру, какими и были участники этих удивительных событий.

Через некоторое время в военном лагере Мурмелон Ле Гран, в одном из винных погребов неподалеку от линии фронта собрались русские и французские офицеры, праздновавшие возвращение поручика Голицына и ротмистра Кураева.

В помещении, как говорится, дым стоял коромыслом. Звучавшие на двух языках здравицы, тосты, песни сливались в один восторженный и радостный гул. Сегодня, в такой день, когда чествовали героев, предотвративших чудовищные последствия дьявольского плана германцев, всем хотелось погулять, отметив рождение спаянного кровью русско-французского братства. Несколько столов, поставленных в погребке, были сдвинуты вместе, и вся пестрая двуязычная компания превратилась в одну — дружную и веселую.

Кабатчик сегодня тоже был особенно рад. Конечно, за всю свою жизнь он уже не видел ничего необычного в любом застолье. Сколько их он обслужил, сказать уже было невозможно. Cотни, тысячи… Одним словом, если бы начать считать, то это оказалось бы непосильной задачей для профессора из университета. Так сам и любил говаривать Гийом Фурше своим приятелям. Но сегодня был особый случай. Дело в том, что Гийом, как человек бывалый, да еще и имеющий дела с военной братией, весьма неплохо разбирался в войне. Вернее, в ее последствиях.

Войну он испытал на собственной шкуре. Во-первых, его сестра, живущая на пограничье Франции и Германии, с первых же дней войны стала жертвой тевтонских империалистов. Во время вторжения германцев у нее сгорел дом со всем имуществом, и Гийом теперь был вынужден приютить у себя сестру с ее семейством. Во-вторых, во время налета на Париж немецких цеппелинов он сам был в столице по делам и оказался в самом эпицентре бомбежек. Тогда его едва не завалило обломком стены. Да и жертв иприта он тоже повидал немало. Ну, а уж когда он услышал о том, что эти два русских офицера побывали в глубоком германском тылу и, рискуя своей жизнью, уничтожили логово этих самых страшных, несущих смерть «летающих сосисок», то решил угостить всех на славу, выставив лучшие вина и закуски.

Таким образом, под его чутким руководством на кухне сегодня было жарко. На плите что-то варилось, жарилось и пеклось. Гийом, обливаясь потом, готовил свои коронные блюда. Иногда, остановившись у дверного косяка, он во все глаза глядел на храбрых русских парней. Да, что и говорить, выпивают и закусывают они не хуже, чем воюют!

Смех и веселье за столом тем временем били ключом. А в потолок били пробки шампанского, щедро предоставленного хозяином и благодатными нивами виноградников Франции.

Кураев сегодня был в ударе. Характер у ротмистра был таков, что, вернувшись в расположение родных частей, он через пять минут чувствовал себя так, словно и не покидал их. Такое же впечатление складывалось у его сослуживцев, которых он, не давая им и рта раскрыть, бомбардировал высокохудожественными рассказами о своих приключениях на германской территории. Ротмистр, как обычно, был горазд приврать на манер барона Мюнхгаузена, живописуя авантюры. Собственно говоря, все об этом прекрасно знали и воспринимали вранье как должное. Что ж, у каждого есть свои слабости. Почему бы не позволить их человеку, который и вправду совершил подвиг?

— …сзади заходит германский самолет. Что делать? — загадочно подмигнул ротмистр. — Еще минута — и мы покойники. Сами понимаете, в воздушном бою самолета и воздушного шара шансы последнего равны нулю. Это ведь как цыпленок против коршуна. Вы видели, чтобы он оборонялся от хищника? Я лично — нет. Одно попадание в шар, и на этом воздушное плавание окончено без каких бы то ни было вариантов для его пассажиров. Ну, а попасть в монгольфьер способен был бы даже пятилетний ребенок.

— И что же? — придвинулись к нему слушатели, поблескивая погонами.

— А дальше начинается самое интересное. Германец решил поиграть с нами в кошки-мышки. Естественно, если бы он пожелал, то, проявив минимум своих возможностей, он легко отправил бы нас на землю без нашего на то согласия. Но тевтон оказался настоящим садистом! Он приветствует нас, махая рукой, а потом начинает заходить в атаку.

— С пистолетом?

— Э-э, нет. В том-то и дело. Когда он делает вокруг нас очередной круг, мне удается разглядеть его лицо. Ну, что я могу сказать — типичный немец. Тевтонское отродье! Он берет и бросает на монгольфьер «кошку», — беззастенчиво врал Кураев. — Страшное оружие, доложу я вам, господа. Она снабжена острейшими крючьями и разрывает оболочку шара, как… — ротмистр повертел головой, не находя нужного сравнения, и, схватив нож, наколол на него ломтик мяса. — Вот таким образом.

— А дальше?

— На наше счастье, в этот момент немец был вынужден заложить крутой вираж, и «кошка» пролетает чуть в стороне. Естественно, он не успокаивается и снова заходит на нас. Нервы у всех напряжены до предела. Он снова бросает свое смертоносное оружие, сблизившись с нами насколько возможно. И — надо же было такому случиться — «кошка» цепляет не оболочку, а корзину, где мы, собственно говоря, находимся. Тогда я перегибаюсь, вытаскиваю «кошку» и дергаю ее на себя. Летчик вываливается из кабины и со страшным криком летит вниз!

— За то, чтобы следующий подобный рейд привел к падению Германии на колени! — проревел артиллерийский капитан, слегка покачивавшийся на ногах. Его усы, лихо закрученные, топорщились, придавая обладателю воинственный вид. А малороссийский акцент делал его каким-то домашним. — Хай сгинет тевтонское отродье в пекле!

— Ура! — прокатилось по погребку.

Поручик был немногословен, но все чувствовали к нему непреодолимую симпатию, и каждому хотелось чокнуться с героем.

— …И тут я, братцы, поджигаю шнур, — рассказывал очередную фантастическую историю Кураев. — Мост уже был заминирован нами с невероятным риском для жизни.

— А как же часовые? — послышался чей-то скептический голос из-за клубов сигаретного дыма.

— Часовые! — хмыкнул Кураев. — Часовые были сняты вот этой самой рукой… Нашими руками, — поправился он, взглянув на Голицына, который, правда, не слышал этого увлекательного повествования, ибо был занят беседой с другой половиной застолицы.

— Ну, хорошо, а что же дальше-то было? — поинтересовался подпоручик Сомов с перевязанной головой. О своем ранении он уже успел сообщить. Ничего удивительного в ранениях, естественно, не было, но здесь подпоручику «повезло». Голову ему повредила не неприятельская пуля, а свой же русский солдат. Новобранец, еще не успевший освоиться на передовой, неловко разворачиваясь в окопе, так саданул прикладом своего командира, что тот получил рану «на всю голову».

— Что дальше? — покачал головой Кураев. — Дальше начинается самое интересное. Когда мы подожгли бикфордов шнур, дело пошло к завершению. Но вы же знаете, что в последний момент всегда что-нибудь да случится.

— Знаем-знаем! — загремели голоса гуляк, прекрасно знавших ротмистра. — Всегда что-нибудь случится, особенно с такими, как ты. Ты же всегда найдешь себе приключения на голову. У другого не случится и сотой доли того, что с тобой происходит.

— Да! — приосанился Кураев. — И я и горжусь этим. Жизнь надо прожить такую, чтобы потом не стыдно было за свое существование на земле. Чтобы твои правнуки, вспоминая своего славного предка, гордились! — стукнул он по столу кулаком. Загремела посуда.

— Ты дело говори, — хлопнул Кураева по плечу офицер, сидевший рядом. Он дымил трубкой, вырезанной в форме обнаженной женщины.

— Вот я и говорю. Немцы открыли стрельбу…

Дверь отворилась, и в погребок вошли двое.

— О, кого я вижу! — заревел Кураев, прерывая свое повествование, вставая из-за стола и широко открывая объятия. — Ба! Не может быть! Ба, это же они!

Да, это были они — Санин и Элен. С этой секунды, естественно, внимание переключилось на них. Ротмистр засыпал вновь прибывших вопросами: что? как? когда? По рассказам журналиста, они вернулись во Францию окольным путем, через нейтральную Швейцарию.

Элен сразу же отыскала глазами поручика и уселась рядом с ним. Офицеры наперебой ухаживали за ней, но она глядела только на Голицына.

— Послушай, Санин, ну, и когда же мы прочитаем твои репортажи? — хлопнул ротмистр могучей рукой по плечу репортера так, что тот поморщился от боли. — Господа офицеры заждались. Всем не терпится узнать о наших подвигах. А то ведь я тут рассказываю, но мой язык не сравнить с языком такого мастера пера, как ты.

— Да, Аркадий, пора тебе приоткрыть завесу тайны над вашими похождениями, — поддержал ротмистра прапорщик по фамилии Шаблинский.

Репортер, однако, выглядел весьма подавленным.

— Я-то написал отличные репортажи. Это просто настоящая «Одиссея», — сообщил он, — но военная цензура запретила печатать обо всем случившемся. — С этими словами Санин налил себе полный бокал вина и выпил его залпом.

— Не повезло тебе, брат! Ну, тогда хотя бы расскажи, как ты в дамском платье от тевтонов бегал! — хохоча, закричал Кураев. — Сейчас я вам расскажу: вот это был номер!

Рассказ, зазвучавший из уст офицера, явно относился к тому, о чем Санин упоминать бы не хотел.

— Вот, господа офицеры, подходим мы к ферме бауэра, — говорил ротмистр, лукаво поглядывая на слушающую его компанию, — и думаем, как нам быть дальше.

— Вам не стоит здесь оставаться, — наклонился Голицын к Элен. — Давайте выйдем на улицу.

— Конечно, — радостно согласилась француженка, глаза ее радостно заблестели.

Она легко поднялась из-за стола. Поручик, совсем не желавший, чтобы она слушала откровения ротмистра о том, как он окрутил сельскую простушку, вместе с девушкой подался к выходу. После душного погребка свежий ветерок показался чудесным.

— Сергей!

— Я же говорил, что мы еще увидимся. — Поручик уверенно обнял девушку. Он целовал ее и уже не смог оторваться от ее уст.

Но романтическая встреча оказалась рекордно короткой. За спиной послышалось деликатное покашливание. Молодые люди обернулись.

— Прошу прощения, господин поручик, но вас срочно требует к себе в штаб генерал-майор Марушевский, — сообщил вестовой, всем своим видом показывая, что дело не терпит отлагательства, а в противном случае он дождался бы окончания затянувшегося поцелуя.

— Прошу прощения, Элен, — развел руками офицер.

— Что поделаешь, война, — вздохнула девушка.

Content

Сергей Зверев
И слух ласкает сабель звон

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45