Прямой наводкой по врагу

Автор этой книги начал воевать в 1942 году под Сталинградом. Он был тогда сержантом, командиром орудийного расчета батареи 76-мм полковых пушек, носивших прозвище «Прощай, Родина!» за их открытые позиции у переднего края. В отличие от многих военных мемуаров книга не утомит читателя описаниями баталий, в ней рассказано лишь о нескольких драматически сложившихся боях. Гораздо больше места уделено искреннему рассказу о восприятии войны поначалу неопытным городским парнем, верившим официальной пропаганде. Откровенные, с долей юмора рассказы о собственных заблуждениях и промахах, о многих «нештатных» ситуациях на войне вызывают улыбку, но чаще заставляют задуматься. Вместе с автором героями книги стали его однополчане. С неподдельной теплотой он описывает самых близких друзей, подлинных героев войны.

Предисловие

Поколению моих ровесников, которые начали воевать в возрасте 18–20 лет, принадлежит немалый вклад в победу над Германией в Великой Отечественной войне. Мне представляется, что в своем большинстве те из нас, кто уцелел к концу войны, были рядовыми, сержантами, лейтенантами — людьми, по-настоящему познавшими «окопную правду». Приступая к написанию этой книги, я решил начать ее с рассказа о моем предвоенном детстве и отрочестве в надежде, что это поможет читателю понять, как формировались личности будущих молодых фронтовиков под влиянием мощной партийной пропаганды и исторических событий, происходивших в нашей стране. Естественно, выросший в более-менее благополучных городских условиях парень — не самый типичный представитель этого поколения, но и таких, как я, на фронте было предостаточно.

Небольшая заключительная часть этой книги относится к послевоенным 1946–1947 годам. Рассказывая о происходившем со мной в эти два года, я старался одновременно воссоздать картину невероятно трудной жизни в Киеве, который лишь начинал отстраиваться.

Основной объем предлагаемой книги составляют ее вторая и третья части, посвященные войне. В них, естественно, описан ряд боевых эпизодов, в которых я участвовал. Вместе с тем значительное место здесь занимают размышления автора о поведении человека на войне, о взаимоотношениях между воинами. Читатель встретит также немало страниц, описывающих наш фронтовой быт, что для многих будет не менее познавательно, чем конкретный боевой опыт автора. Хочу подчеркнуть: почти все, о чем вы здесь прочитаете, основано на опыте и впечатлениях человека, воевавшего в полковой батарее конкретного стрелкового полка на определенных участках огромного советско-германского фронта. Поэтому вполне вероятно, что в других подразделениях и на других фронтах могли иметь место условия и обстоятельства, значительно отличавшиеся от тех, с которыми сталкивался я. Более того, я попал на фронт в октябре 1942 года, так что большой и очень трудный период войны остался вне моего поля зрения.

Не исключаю также, что фронтовики с другим жизненным опытом воспринимали происходившее на войне иначе, чем я, двадцатилетний.

И еще одна оговорка: вполне возможно, что где-то в описании того, что происходило шестьдесят и более лет назад, я буду не совсем точен, так как память человеческая несовершенна. Однако авторскую непредвзятость обещаю.

Выражаю признательность руководителю интернет-сайта «Я помню» Артему Драбкину, который был инициатором написания этой книги и дал ряд ценных советов при ее подготовке к изданию.

Мой портрет для фотогалереи ветеранов к 40-летию Победы. 1985 г.

Часть первая. Каким я был в канун войны

Глава 1. В Виннице.

О родителях.

Мой отец Григорий Исаакович Кобылянский родился в 1894 г. в небольшом селе Киевской области. Малообеспеченная еврейская семья была многодетной (шестеро выживших детей), поэтому ребенок с шести лет воспитывался вдали от родителей, в доме более состоятельной бабушки. Она была очень требовательной по части соблюдения религиозных правил и ритуалов. Какое-то время мальчик учился еврейской грамоте и молитвам у местного раввина. В четырнадцать лет он переезжает в Киев под опеку сестры, муж которой трудоустроил паренька в строительную компанию «мальчиком на побегушках». Вскоре Григорий стал помощником десятника. Обогатившись опытом на строительствах и овладев русской грамотой, он в 1915–1918 гг. уже в ранге техника представлял компанию на строительстве железнодорожной ветки под Петроградом. Здесь его застала Октябрьская революция.

Я, к сожалению, никогда не спрашивал отца, как он воспринял революцию. Уверен,что, как человек, с детских лет вынужденный зарабатывать свой хлеб и познавший понятие «черты оседлости для инородцев», он с симпатией воспринял победу большевиков. Никогда в детстве не слышал я от него слов осуждения советской власти. В моей памяти он всегда был законопослушным гражданином. Когда, бывало, ему ставили в пример кого-нибудь из преуспевающих (благодаря незаконным махинациям) знакомых, отец всегда отвечал: «Не желаю я такого богатства, по ночам хочу спать спокойно».

Моя мать Евгения Абрамовна Кобылянская родилась в 1896 г. в маленьком городке Житомирской области. Ее отец был мелким служащим на местном сахарном заводе. В семье было шесть дочерей. В 1913 г. мать сдала экстерном экзамены в Одесской женской гимназии. Затем закончила зубоврачебную школу в Киеве. В 1916 г. (шел третий год Первой мировой войны) работала зубным врачом в госпитале. В 1917 г. вернулась в Киев, где провела неспокойные годы Гражданской войны и многократной смены властей. В страшные дни и ночи петлюровских погромов пряталась у православных соседей.

Родители вступили в брак в 1920 г. Их первый ребенок (это был я) появился на свет в 1923 г. Меня назвали Исааком в честь деда. Второго сына, Толю, мать родила в 1931 г.

К моменту моего рождения и отец, и мать были безработными, жили в нужде. Комнату обогревала «буржуйка», которую топили опилками. Спустя несколько месяцев семья переехала в Винницу. Здесь отец начал работать в бухгалтерии городского хлебозавода. Постепенно продвигался по службе. В 1935 г. отец уже был главным бухгалтером «Облзаготскот», а с 1937 г. — главным бухгалтером «Укрзаготскот» в Киеве. В годы войны отец работал в тыловой прифронтовой службе по снабжению действующей армии скотом и мясом. В начале 1944 г. вернулся в освобожденный Киев на прежнюю работу.

Мать работала по специальности в Виннице, затем в Киеве. В период эвакуации с 1941 г. по 1944 г. вместе с младшим сыном находилась в глухом башкирском селе, работала стоматологом в местной больнице. Условия их жизни были труднейшие. После возвращения из эвакуации посвятила себя семье.

Признанным главой семьи всегда был отец.

Наша семья. 1936 г.

Я всегда с благодарностью вспоминаю родителей, которые не только заботились о моем здоровье, о том, чтобы я был сыт, одет,обут, но и привили мне тягу к знаниям.

Детство. Школа

Когда мне было четыре тода, я уже умел складывать слова из кубиков с картинками. С тех пор в доме начали появляться детские книжечки (от невинного просветительского «Мойдодыра» до политически нацеленного «Мистера Твистера»). В 1928 году я начал получать ежемесячный журнал для дошкольников «Искорка». Всю эту печатную продукцию я с интересом читал. Нравилось мне также читать газетные заголовки. (Помню курьезную историю с названием рубрики «Последние известия» в газете, которую получали родители. Прочитав однажды эти слова, я был убежден, что больше никогда в газете их не будет, ведь они последние. Каково же было мое недоумение, когда я увидел этот же заголовок в очередном выпуске газеты!)

Видно, судьбой было назначено, чтобы с первых дней учебы в школе я привык занимать позицию лучшего ученика класса (теперь эту привычку иногда называют «синдром отличника»). Ситуация, которая определила мое бессменное лидерство в классе, была, в общем-то, случайной. Дело в том,что ближайшая к нашему дому русская школа в 1930 г. набирала два первых класса. В один из них принимали детей, хотя бы немного владевших грамотой, он назывался «грамотным классом», в другой принимали неподготовленных детей, это был «неграмотный класс». Из-за того что меня привели в школу лишь накануне начала учебного года, когда «грамотный» класс был полностью укомплектован, я попал в «неграмотный» (а ведь я тогда уже умел не только читать, но и писать), и это обрекло меня быть «первым учеником» в течение нескольких лет. В большинстве своем учащиеся нашего «неграмотного класса» действительно не умели читать и писать, и я долгое время откровенно скучал на уроках.

Во втором классе нам объявили, что все ученики стали октябрятами. Это означало, что мы взошли на первую ступеньку политической структуры нового общества, задуманной партией в виде лесенки: октябренок — пионер — комсомолец — коммунист. В классе были образованы три звена. Как лучший ученик, я был назначен одним из звеньевых.

Почему-то в памяти не сохранилось мое пионерское прошлое, хотя, как почти все ученики, в четвертом классе я уже был пионером. Зато четко помню, что с долей зависти читал в «Пионерской правде» о «пионерских центнерах» колосков, собранных школьниками после уборки колхозного урожая, о тоннах сданного металлолома и других достижениях моих ровесников. Хотелось тоже принести пользу стране. И когда в нашей школе был объявлен сбор бумажной макулатуры, мой вклад оказался самым весомым (помог отец: я собрал много ненужных бумаг в конторе, где он работал бухгалтером). Помню, как в 1934 г. я узнал о назначенном на выходной день комсомольском субботнике по уборке школьного двора. До комсомольского возраста я тогда еще не дорос, но пришел в школу и выполнял какие-то мелкие поручения комсомольцев.

Убедившись в том, что учеба дается мне без труда, а мои школьные успехи стабильны, родители к окончанию третьего класса решили, что мне следует приступить к изучению немецкого языка. Был найден недорогой учитель-надомник, лет сорока немец по фамилии Бенке, обитавший с семьей в сырой полутемной комнатушке. Жили Бенке очень бедно, помню его потрепанную одежду и царивший в доме неприятный запах подгорелого рыбьего жира, на котором жена учителя готовила еду.

Вероятно, Бенке не был профессиональным преподавателем. Сужу об этом по тому, как он учил меня: требовалось заучивать наизусть все формы склонений и спряжений, все времена глаголов, включая их вершину — «плюсквамперфект». Но, несмотря на казавшиеся скучными занятия, я вскоре почувствовал их плоды, и появился интерес. Около двух лет учебы, по одному занятию в неделю, заложили прочную основу знания языка. Это позволило мне в последующие годы уверенно читать, писать, переводить на русский язык немецкие тексты как в школе, так и в институте. Много раз в жизни я с благодарностью вспоминал о мудром решении родителей и об уроках Бенке. Знание немецкого языка очень пригодилось мне на фронте. О том, что я бегло читаю и умею разговаривать по-немецки, в полку знали многие. Поэтому, как только наши разведчики или пехотинцы захватывали «языка», его, прежде чем доставить в штаб полка, приводили на огневые позиции пушек моего взвода, обычно располагавшегося в нескольких десятках метров от траншей пехоты. Здесь происходил самодеятельный допрос захваченного немца, я просматривал содержимое его бумажника. Нередко там можно было обнаружить отпечатанные на тонкой «папиросной» бумаге скабрезные стишки. Слушая мой перевод «открытым текстом», наши солдаты покатывались от смеха. Знание немецкого языка особенно пригодилось мне накануне падения Кенигсберга. Об этом расскажу во второй части книги.

Учеба у Бенке дала мне также новых приятелей. Одновременно со мной брал у него уроки Витя Виденский из параллельного класса. Я знал, что Виктор такой же «первый ученик» в своем «грамотном» классе, как я в моем «неграмотном». Встречаясь на занятиях у Бенке, мы больше узнали друг друга и вскоре стали приятелями. Общение с Виктором быстро избавило меня от возникавших мыслей об интеллектуальном превосходстве над сверстниками. Мы часто встречались за шахматной доской, где наши силы были примерно равны. Благодаря Виктору я познакомился и вскоре так же близко сошелся с его соучеником и приятелем Игорем Войцеховским, чистой благородной натурой, очень близоруким, худеньким, немного сутулым мальчиком, на вид совсем беззащитным. Наше общение втроем, не только за шахматной доской, было почти регулярным до дня моего отъезда из Винницы в июне 1938 года.

* * *

Забегая вперед, расскажу, как сложились в годы войны судьбы Виктора и Игоря.

В 1939 г. на уроке физкультуры Виктор упал с турника и сломал руку. Из-за неправильной фиксации кости он на всю жизнь стал непригодным к военной службе. В 1941 г. вместе с матерью, братишкой и бабушкой эвакуировался на восток страны (его отец в 1938 г. был арестован и вскоре расстрелян как «враг народа»).

Игорь не эвакуировался, оставался в Виннице. В первые месяцы оккупации города ему, имевшему подходящие анкетные данные (национальность, происхождение и непричастность к комсомолу), удал ось стать работником канцелярии городской управы. Пользуясь предоставившейся возможностью и пренебрегая опасностью, Игорь сумел переоформить документы нескольким бывшим соученицам, «превратив» их из евреек в дочерей украинского народа. Кроме того, ему на службе заранее становились известными даты предстоящих отправок местной молодежи на работы в Германию. Через друзей Игорь оповещал об этом многих парней и девушек, давая им возможность вовремя «исчезнуть». Опасная деятельность Игоря продолжалась около года, пока кто-то не донес на него полиции. Игоря схватили, и вскоре он был повешен. Когда окончилась война, юного героя посмертно наградили медалью партизанской славы.

* * *

Самым страшным событием в годы моей учебы в младших классах был голод 1933 года, охвативший главным образом сельские районы Украины. Я жил в городе, поэтому расскажу только о том, что видел своими глазами. По-моему, это была поздняя весна, когда на нашей улице по утрам появлялись одетые в зимнее странные человеческие фигуры, мужчины и женщины с потемневшими одутловатыми лицами и невероятно распухшими конечностями. Они брели в сторону центральной части города молча, едва передвигая опухшие босые ноги (никакая обувь не вместила бы такие ступни). В первые день-два это были единицы, затем их стало заметно больше. Часто многие из этих людей, обессилев, садились или ложились на землю, чтобы отдохнуть. Не всем удавалось потом подняться. Будучи уверен, что от голода непременно тощают, я не сразу понял, что это изголодавшиеся люди. А узнав о причине их страданий, проникся жалостью, но, признаюсь, вид этих несчастных умирающих людей был настолько ужасен, что я, десятилетний мальчик, боялся смотреть на них, как до этого, встречая похоронную процессию, всегда страшился смотреть на мертвецов. Хотелось избавиться от страшного зрелища, как от кошмарного сна. Неизвестно, кто и когда убирал с улицы трупы, но днем, возвращаясь из школы, я не видел никаких следов утренних шествий...

Другое воспоминание о периоде «голодомора» связано с тем, что я однажды увидел на небольшом базаре невдалеке от нашей школы. Молодой мужчина, босой, в оборванной одежде, выхватил из корзинки одной из торгующих горбушку темного хлеба весом с полфунта и бросился наутек, но вскоре был пойман. Помню, как жестоко избивали его окружающие, а он не сопротивлялся, не прятался от побоев, лишь жадно запихивал в рот свою добычу...

Горожане в Виннице снабжались хлебом по карточкам, и я не помню свидетельств жестокого голода среди окружавших нас семей и моих соучеников. Моим родителям тоже удалось избежать острой нехватки продуктов питания. Сужу об этом по тому, что детская память не сохранила каких-нибудь периодов недоедания.

Как одна из примет голодного года запомнились куски «макухи», которые носили в карманах некоторые соученики. Это были твердые, с трудом поддававшиеся зубам обломки спрессованных жмыхов подсолнечника, когда-то шедшие в корм скоту, а теперь используемые людьми как ценный продукт питания.

«Голодомор» унес из жизни около семи миллионов человек, но ни в одной из газет того времени об этой трагедии украинского народа ни единым словом не упоминалось...

* * *

Осенью 1934 года я пошел в пятый класс. С этого времени у нас были разные учителя, каждый преподавал свой предмет. Учителя в нашей школе в основном были «средненькие». Единственным отличным педагогом был математик. Думаю, что полученные от него знания и привитые им подходы к решению задач в значительной степени обусловили мою любовь к этому предмету и школьные успехи по всем математическим дисциплинам.

В 1936 году наша школа переместилась из тесного старого помещения в просторное здание-новостройку с хорошо оборудованным большим спортивным залом. Годом раньше в «Пионерской правде» были опубликованы нормы спортивных показателей, дававших право на получение значка «Будь готов к труду и обороне». Я начал самостоятельно тренироваться, научился неплохо прыгать в высоту и подтягиваться. Футболистом я был «средненьким». А вот в волейболе благодаря хорошей игре в защите и точным пасам добился заметных успехов: несмотря на свой небольшой рост, играл за сборную школы и вторую сборную городского дворца пионеров.

С пятого по восьмой класс, как и до этого, учеба давалась мне легко, и я оставался отличником по всем предметам. В эти годы, пожалуй, больше времени, чем школьным занятиям, я уделял спорту, разным кружкам и общественным делам (да и девочками начал понемногу интересоваться).

В конце июня 1938 года, окончив восьмой класс, я покинул Винницу, город моего детства. Впереди был Киев, где уже жили родители и братишка.

Завершая описание своего детства, расскажу о том, как воспринимал я мир на шестнадцатом году жизни.

Формирование моей личности в большой степени происходило под влиянием прочитанного. Начиная со второго класса школы я регулярно посещал детскую библиотеку имени Крупской, размещавшуюся в тесной комнате Народного дома. Читал я очень быстро, так что иногда посещал библиотеку дважды в день. К пятому классу прочитал все имевшиеся там книги о путешествиях и приключениях. А затем страсть к чтению утоляли полуистрепанные приключенческие книги дореволюционного издания, передававшиеся из рук в руки. В основном это были произведения иностранных авторов — от Жюля Верна, Дюма и Конан Дойля до Марка Твена и Джека Лондона. В эти же годы читал все, что было в школьной программе по русской и украинской литературе (само собой, не пропускал газеты). Из современных советских авторов наибольшее впечатление произвела на меня повесть Николая Островского «Как закалялась сталь» (спустя год-два так же был воспринят «Овод» Войнич). Став постарше, я очень хотел унаследовать черты любимых героев произведений, быть мужественным, сдержанным в выражении чувств, честным и бескорыстным, сильным и ловким. Рисовал в своем воображении картины того, как буду вступаться за слабых и побеждать врагов.

Надо отметить, что почти все публиковавшееся в нашей стране было направлено (в одних случаях открыто, в других — в подтексте) на воспитание «нового человека», полностью поддерживающего политику коммунистической партии. «Воспитывали» и взрослых, но особое внимание уделяли детям. Начинали с букварей (вот, например, текст из букваря тех времен, посвященный освоению буквы «Ы»: МЫ НЕ РАБЫ, РАБЫ НЕ МЫ. Там же на страничке для чтения были приведены воспоминания о детских годах Ленина и слова его любимой песенки: «Богачу-кулаку по ночам не спится. Бедняк гол, как сокол, пляшет, веселится»), настойчивее продолжали в «Пионерской правде», а затем и в «Комсомольской правде», регулярным читателем которых я являлся.

Повседневное воздействие мастерски организованной пропаганды имело немалый успех, во всяком случае, у молодежи, а также среди недостаточно образованных людей. Я, например, не сомневался в справедливости всего, что было написано в учебниках истории и обществоведения, в молодежных и «взрослых» газетах. В эти годы я верил практически любому отпечатанному типографским способом слову, считал его истиной в последней инстанции. Я искренне верил, что интересы общества, государства выше интересов личности, что религия отвлекает трудящихся от борьбы за свои права, что классовая солидарность выше патриотизма и т. д.

Разве мог пятнадцатилетний подросток, внимательно читавший газеты и слушавший передачи советского радиовещания, не любить свою страну и не гордиться ею? Ведь нам регулярно сообщали о небывалых достижениях советского народного хозяйства, о героизме наших полярников, о рекордах отечественных авиаторов, о победах молодых советских музыкантов на международных конкурсах! Напомню лишь о нескольких запавших в память событиях и фактах периода 1934–1938 годов, которые были в центре внимания печати и радио, а значит, и моего.

— Досрочно выполнен и перевыполнен первый пятилетний план индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства. Построены или реконструированы сотни заводов, создано более тысячи машинно-тракторных станций на селе. Построена и пущена в действие крупнейшая в стране гидроэлектростанция Днепрогэс имени Ленина, сделавшая Днепр судоходным до Черного моря. Построена Туркестано-Сибирская железная дорога, соединившая удаленные среднеазиатские окраины с сетью железных дорог страны.

— Отважными летчиками обнаружены и спасены десятки членов арктической экспедиции и экипаж парохода «Челюскин», раздавленного полярными льдами и сразу же затонувшего. Отмечая подвиг полярных авиаторов и умелое руководство спасением людей, правительство присвоило специально учрежденную высшую награду — звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая звезда» — группе летчиков и руководителю экспедиции, будущему академику О. Ю. Шмидту.

— Впервые в истории осуществлена авиаэкспедиция на Северный полюс. Здесь на мощной льдине была создана первая в мире долговременная дрейфующая научная станция «Северный полюс» (начальник станции Папанин, ученые Ширшов и Федоров, радист Кренкель). Станция дрейфовала целых полтора года.

— Экипаж одного из лучших летчиков того времени Валерия Чкалова на самолете конструкции А.Н. Туполева проложил воздушный путь в Америку через Северный полюс. И американцы, и советские люди с энтузиазмом встречали отважных летчиков, новых Героев Советского Союза. Вслед за летчиками-мужчинами Полина Осипенко, Валентина Гризодубова и Марина Раскова выполнили рекордный по продолжительности и дальности беспосадочный полет по маршруту Москва — Дальний Восток.

— С особой торжественностью извещалось о выдающихся трудовых достижениях в промышленности и сельском хозяйстве. Рекорд угледобычи установил забойщик Стаханов, перекрывший норму добычи угля за смену в несколько раз (спустя десятилетия открылось, что в этом рекорде было много «липы»). Усилиями партийных органов стахановское движение было распространено по всей стране. Появились стахановцы на транспорте (машинист Кривонос), в легкой промышленности (ткачихи Виноградовы), в других отраслях народного хозяйства. На Украине было организовано движение за получение урожая сахарной свеклы не менее чем 500 центнеров с гектара. Зачинателями движения были звеньевые Мария Демченко и Марина Гнатенко.

— Много сообщалось о гражданской войне в Испании. В качестве «добровольцев» на стороне республиканцев участвовало немало советских профессиональных военных. Такую же поддержку оказывали мятежному генералу Франко Германия и Италия. Несмотря на нашу помощь, война завершилась падением республиканского режима, и тогда советские пароходы доставили в СССР сотни испанских детей, чьи родители-республиканцы пали в боях, оказались в плену, в застенках или были интернированы. Испанских детей поместили в специально оборудованные детские дома, создали все условия для их учебы, досуга, профессиональной подготовки. (Традиционный головной убор испанских ребят — синяя шапочка-пирожок вроде пилотки — быстро вошел в моду у советских пионеров под названием «испанка».)

— Большой успех сопутствовал молодым советским музы кантам, которые в эти годы начали принимать участие в международных конкурсах. Победителями и лауреатами конкурсов стали известные в будущем исполнители Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Яков Флиер, Татьяна Николаева и другие. От имени партии и правительства ценные подарки молодым виртуозам, прославившим страну, вручал лично Сталин.

— Крупными событиями культурной жизни страны стали два памятных мне юбилея — столетие со дня гибели Пушкина и 250-летие (за точность цифры не ручаюсь) поэмы грузинского поэта Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

К пушкинскому юбилею было выпущено многотомное академическое издание произведений великого поэта, издано много сборников его поэм и стихотворений. Читались лекции о жизни и творчестве поэта. В Москве состоялось торжественное юбилейное заседание, на котором присутствовало руководство страны. В этот период предприимчивые газетчики умудрялись даже строки великого поэта использовать в пропагандистских целях.

— 5 декабря 1936 года на Чрезвычайном Всесоюзном съезде Советов с докладом о новой Конституции страны выступил Сталин. Вся страна слушала радиотрансляцию этого выступления. (Он говорил с сильно выраженным грузинским акцентом, что для меня оказалось неожиданным.) Сталин объявил, что Советский Союз уже вступил в первую фазу социализма, который, оказывается, можно строить в отдельно взятой стране, не дожидаясь всемирной пролетарской революции (это было чем-то новым в марксистско-ленинской теории социалистической революции). Докладчик заявил, что новая Конституция — самая демократическая в мире. Делегаты много раз прерывали его речь долгими овациями и здравицами. Съезд единогласно утвердил новую Конституцию, которая вскоре стала называться сталинской. Была назначена дата выборов в Верховный Совет СССР. Оставался год для подготовки к этому историческому событию.

Обилие значительных событий, подвигов, выдающихся успехов и рекордов поддерживало мою убежденность в превосходстве нашего общественного строя. Я искренне радовался каждому очередному достижению советских людей, будь то в народном хозяйстве, спорте, в небе или на музыкальном конкурсе. Огорчался неудачам, скорбел, когда случались жертвы. И мне всегда хотелось быть причастным к этой бурной жизни, участвовать в строительстве светлого будущего.

* * *

Конечно, прокатившаяся в 1934–1938-е годы волна жестоких массовых репрессий против «врагов народа и их пособников»,которая освещалась всеми средствами массовой информации с невиданным пафосом, не могла остаться незамеченной. Теперь нас учили, что главное дело советских людей — это «разоблачение врагов народа, шпионов и диверсантов». Пропагандистская машина безостановочно твердила о «коварных методах иностранных разведок» и о «замечательных примерах бдительности советских людей».

Помню, например, что в «Пионерской правде» из номера в номер печаталась остросюжетная повесть «Дядя Коля — мухолов». Она рассказывала о бдительном юном пионере, едва не погибшем от рук шпиона, который под видом советского ученого-энтомолога хотел сфотографировать военный объект. «Воспитательную» макулатуру такого рода публиковали не только молодежные газеты и журналы.

Десятиклассник. 1940 г.

Информацию о почти ежедневных разоблачениях и арестах многих виднейших партийных, хозяйственных и военных деятелей публиковали все газеты. Репрессировали не только высокопоставленных лиц, «забирали» и руководителей среднего звена, и (без публикаций в газетах, поэтому казалось, что реже) простых смертных. Даже я, в то время вполне «коммунистически мыслящий мальчик», не мог понять, как и почему происходят эти метаморфозы. Однако всерьез задумываться над происходившим и сомневаться в справедливости официальных сообщений я начал по-настоящему лишь года через полтора-два, а до того верил пропаганде.

Страх оказаться под набравшим обороты катком массовых репрессий заставлял многие семьи пересматривать архивы, фотоальбомы, уничтожать все, что могло бы послужить компрометирующим материалом в случае обыска. Мой беспартийный отец работал тогда бухгалтером. В начале 1937 г., когда руководителя конторы «забрали», отец достал групповой снимок сотрудников конторы и тщательно залил чернилами изображение новоиспеченного «врага народа». Пришлось и мне поступить похожим образом. Среди похвальных грамот, полученных мной «за отличную учебу и активное участие в общественной работе», была одна с портретиками украинских «вождей» Косиора и Постышева. Первым из них уничтожили Косиора (впрочем, спустя пятьдесят лет ему был установлен памятник в Киеве). Как только я узнал об аресте нашего первого секретаря, добросовестно замарал на моей грамоте овал с его портретиком. Спустя год или два такая же судьба постигла и Постышева. На этот раз я счел достаточным лишь перечеркнуть крест-накрест изображение недавнего кумира (ведь раньше говорилось о том, что это он вернул в дома граждан страны новогоднюю елку, ранее запрещенную как рождественскую, а также был инициатором создания дворцов пионеров и дворовых «пионерских форпостов»).

Счастливым образом в эти ужасные годы среди наших многочисленных родственников и близких знакомых никто не пострадал и даже не был арестован...

С братишкой после окончания 8-го класса. 1938 г.

Глава 2. Киев

Отличник из провинции в столичной школе

Почти все школы центральной части Киева размещались в хороших помещениях. Особенно гордились киевляне несколькими недавно построенными типовыми трехэтажными школьными зданиями с просторными классными комнатами и спортивными залами. На этом фоне школа-десятилетка № 98, в девятый класс которой меня зачислили, выглядела совсем убого. Школа занимала два верхних этажа старого четырехэтажного здания, здесь было тесно и неудобно.

В первый день учебы никого из учеников класса, кроме соседа по парте, я толком не разглядел, но какое-то общее впечатление все же сложилось. Мои новые соученики показались мне заметно взрослее, солиднее и даже крупнее винницких ребят. В большинстве своем здешние парни и, особенно, девушки были одеты значительно наряднее моих прежних соучеников. Я сразу обратил внимание на двух соучеников, щеголявших в ладно сшитых дорогих коверкотовых костюмах (позже я узнал, что один из них был сыном профессора автодорожного института, а отец второго заведовал винным магазином). Бросалось также в глаза, что некоторые девушки носят туфли на высоком каблуке (в Виннице это рассматривалось бы как недопустимая для школьниц вольность).

На третий день учебы с самого утра всех девятиклассников, состоявших в комсомоле, вызвали в учительскую и сообщили, что объявлен дополнительный набор в девятый класс средней специальной артиллерийской школы. Желающие поступить в нее должны через час прибыть в расположенную недалеко спецшколу. Решение надо было принять немедленно, советоваться было не с кем, и я, как сознательный комсомолец, вместе с пятью парнями из нашего и параллельного классов спустя полчаса оказался в назначенном месте.

Киевские спецшколы

О спецшколах я кое-что знал от двоюродного брата, поступившего в восьмой класс такой школы годом раньше. В Киеве, помнится, было две артиллерийских спецшколы и одна авиационная. Обучение в них продолжалось три года. Принимали туда только мальчиков, причем строго проверяли не только знания поступающих, в первую очередь по математике и физике, но также состояние их здоровья и, как легко догадаться, анкетные данные. Несомненно, что, создавая спецшколы, государство стремилось существенно повысить качество подготовки командиров Красной армии, получить через три-четыре года большой отряд всесторонне развитых, отлично знающих свою военную специальность молодых командиров среднего армейского звена.

В киевских спецшколах учили хорошо, но трудиться в них учащимся приходилось несравненно больше, чем в старших классах обычных десятилеток. Наряду с изучением в полном объеме общеобразовательных предметов средней школы, здесь уделялось особое внимание физической и военной подготовке, а это удлиняло все учебные дни недели. Кроме того, один месяц летом учащиеся проходили стажировку в военных училищах или находились на лагерных сборах. Одной из самых привлекательных льгот учащимся спецшкол было бесплатное военное обмундирование. «Защитного» цвета форма (потом этот цвет станут называть «хаки»), превращавшая любого парня в стройного, подтянутого молодого военного, была предметом гордости каждого спецшкольника, символом превосходства над «штатскими» ровесниками. С каким удовольствием и как ловко эти ребята прикладывали ладонь к козырьку форменной фуражки, отдавая честь каждому встречному военному, как старательно печатали шаг, проходя мимо старших по званию!

Киевским спецшколам предоставили лучшие школьные помещения, педагогический персонал набирали из числа самых квалифицированных и опытных учителей города. Нанимали инструкторов, которые обучали будущих командиров бальным и «западным» (фокстрот, танго и вальс-бостон) танцам, а также некоторым правилам этикета. Время от времени в спецшколах проводили «вечера дружбы» с обычными школами. Изюминкой этих вечеров были танцы, в которых обученные спецшкольники демонстрировали свое превосходство над штатскими парнями.

(Выпускников спецшкол довоенных наборов ожидали тяжкие испытания. Почти все они, пройдя после выпуска ускоренное обучение в училищах, в первый год войны оказались на фронте, доблестно и умело сражались с захватчиками. Лишь немногие из них вернулись с войны. Спустя годы память о киевских спецшкольниках-артиллеристах, павших в боях за Родину, увековечил барельеф, установленный на фасаде здания, где они когда-то учились.)

* * *

Вернусь к тому часу, когда мы явились в спецшколу. Здесь уже было человек десять ожидавших очереди. Первым делом каждого подвергли обстоятельному медицинскому обследованию. После проверки зрения со мной попрощались: со зрением -0,1 в спецшколу не принимали. По разным причинам отсеяли еще нескольких. Из нашей группы в спецшколу приняли только двоих...

* * *

Проходили дни, и я все ближе знакомился со школой, учителями, ребятами, постепенно утверждался в этом коллективе. Почти всю первую четверть меня не покидал комплекс провинциала. Вслушиваясь в разговоры соучеников во время переменок, я обнаруживал, что не понимаю некоторых выражений местного жаргона, незнаком с фактами школьной жизни, которые обсуждаются, не реагирую на некоторые остроты, от которых все, кроме меня, хохочут. Я верил, что скоро стану «своим» и здесь, но поначалу мне было как-то некомфортно.

А вот в учебных делах ущербности я не ощущал, чувствовал себя довольно уверенно. Киевские преподаватели были несравненно лучше винницких. Слушая ответы учеников, понимал, что средний уровень знаний и общее развитие киевских ребят заметно выше того, что было в Виннице, и поэтому мне надо много трудиться, чтобы оказаться здесь «лучшим из лучших» в классе, как было в прошлые восемь лет, или по меньшей мере стать «одним из лучших». Заниматься дома было очень непросто: наша семья из пяти человек, включая маминого отца, жила в крохотной комнатушке. Но несмотря ни на что я добился желаемого, и все мои оценки за первую четверть были «отлично».

Вера

В первый же месяц учебы в новой школе я подружился с двумя неразлучными Борисами, Шпиль-ским и Голодом. Теперь свободное время мы обычно проводили втроем, чаще всего бродили по новым для меня улицам центральной части Киева. Друзья знакомили меня с городом, рассказывали о себе, о соучениках и, конечно, о соученицах. Иногда мы говорили о прочитанном в книгах и газетах, обсуждали события в мире. Во время одной из бесед с Борисами мне было доверительно рассказано о том, что в минувшем учебном году они по очереди влюблялись в Веру Маковчик, «дочь большого железнодорожного начальника», но серьезных успехов не достигли. С того дня я, еще новичок в классе, стал украдкой все больше обращать внимания на Веру, прислушиваться к ее ответам на уроках. Были в этом классе девушки ярче ее, более броско одетые, активнее и громче. Однако эта на редкость скромная, но уверенная в себе девушка, шатенка с приветливо глядящими чуть-чуть по-азиатски разрезанными серо-голубыми с коричневым глазами привлекала меня все сильнее.

Как одна из форм комсомольской работы в классе время от времени после уроков ученики проводили беседы на различные темы (по искусству, истории, науке и технике). Первый доклад, который я услышал, делала Вера. Он был посвящен жизни и творчеству П.И.Чайковского. Услышанное произвело на меня сильное впечатление. Построение и содержание доклада, обилие неизвестных мне фактов, чистая речь докладчицы, ее непринужденное общение с аудиторией вызвали во мне еще больший интерес к Вере, желание поближе познакомиться с ней. Перед осенними каникулами я осмелился попросить у нее книгу о Чайковском (пожалуй, это было благовидным предлогом для того, чтобы пообщаться с Верой). Прошел еще месяц, все большее место она стала занимать в моих мыслях. Время от времени я встречался с ней в составе компании, по дороге в школу или из школы, иногда мы прогуливались втроем-вчетвером (неизменной спутницей Веры была влюбленная в нее подруга Люся). Не будучи уверен в Вериной взаимности, я осторожно пытался найти пути к сближению.

До мельчайших подробностей помню знаменательный вечер 21 декабря 1938 года. Закончив приготовление уроков на завтра, я вдруг захотел непременно увидеть Веру. Придумал предлог и с уличного таксофона, робея, впервые позвонил ей домой. (В те годы квартирные телефоны в Киеве были большой редкостью. Но высокий пост Василия Александровича, Вериного отца, — он был начальник службы движения Юго-Западной железной дороги, — давал ему право на домашний телефон.) Попросил у Веры на время эскиз какого-то чертежа, который надо было выполнить спустя несколько дней. Вера сказала, чтобы я пришел за эскизом, она встретит меня в подъезде их дома. Зайдя в парадное, я увидел приветливо улыбающуюся Веру в наброшенной на плечи шубе ее матери. В Вериных руках не было никаких чертежей, и мгновенно мелькнула мысль: «Похоже, меня хотят видеть подольше!» Я последовал за Верой в их квартиру на третьем этаже. Из-за входной двери слышался патефон — кумир публики народный артист Лемешев исполнял «Метелицу».

Мы вошли в гостиную, здесь были Верины младшие сестры Надя и Люба. Как-то незаметно Вера помогла мне избавиться от скованности, робости первых минут пребывания в незнакомом доме. В этот вечер она рассказала, что в детстве обучалась игре на пианино, и даже сыграла что-то из «Времен года» Чайковского. Вскоре появилась Верина мать Агриппина Семеновна. Она сразу заговорила со мной о книгах, рассказала о недавно ею прочитанном, поинтересовалась моим мнением о новых фильмах. Все было очень естественным, и я почувствовал себя как среди давно знакомых людей.

После этого визита мои акции у Веры явно поднялись. Мы стали встречаться довольно часто, даже Люся перестала сопровождать нас. Я многое узнал от Веры во время наших долгих вечерних прогулок. В отличие от меня, выросшего в провинциальной, ничем не примечательной Виннице, Вера к этому времени уже побывала и в Запорожье, где видела торжественный пуск Днепрогэса, и в легендарном городе на Неве, и даже в экзотическом Ташкенте. Моя подруга была отличной рассказчицей, а все, о чем говорилось, было так ново и интересно, что время пролетало незаметно. Нередко, обнаружив, что уже перевалило за одиннадцать, мы бегом возвращались по домам, чтобы избежать гнева родителей.

Временами мы посещали читальный зал центральной библиотеки, где читали книги, которых не было на абонементе. Несколько раз готовились там к сочинениям по русской литературе, подбирая цитаты в дореволюционных сборниках критических статей о творчестве классиков XIX века.

Наша дружба становилась все крепче, и весной 1939 года мы с Верой обменялись фотографиями, которые сохранились до настоящего времени. В ответ на мою крохотную, размером 3x4 см, карточку я получил профессионально сделанный снимок, на котором удивительно живая улыбающаяся девочка Вера с неизменной скругленной челочкой в углу лба смотрит на меня добрым, веселым, с едва заметной лукавинкой взглядом. На обороте — надпись «Изе от Веры в знак дружбы. 2 мая 1939 г.». Я почувствовал себя счастливым и каждый день тайком смотрел влюбленными глазами на Верино изображение. (Этому бесценному подарку было суждено пройти всю войну в нагрудном кармане моей гимнастерки, вместе со мной он побывал и под дождями, и в речной воде, и на морозе. В результате любимый портрет оказался сильно пострадавшим, но он мне по-прежнему дорог, я его бережно храню. К счастью, в семейном архиве нашелся другой, отлично сохранившийся отпечаток замечательного снимка.)

Несмотря на частые вечерние прогулки и другие отвлекающие от учебы занятия, девятый класс мы оба окончили на «отлично».

Осенью того же года, уже будучи десятиклассниками, мы по-прежнему были неразлучны. Однажды в ноябре, прогуливаясь по дорожкам бывшего Царского сада, мы обсуждали какую-то конфликтную, как мне казалось, ситуацию, возникшую между нами накануне. После того как Вера объяснила, что она непричастна к причине недоразумения, я снова почувствовал себя счастливым. Через несколько минут, набравшись храбрости, признался Вере, что люблю ее. В ответ услышал сказанное вполголоса: «И я тоже...» А спустя несколько дней, поздним вечером в том же парке, сидя на скамейке, я неожиданно привлек любимую к себе и поцеловал в щеку. Мы оба замерли. Я побаивался протеста или выговора, к счастью, их не было, а Вера молча прильнула ко мне... Потом у нас было много счастливых вечеров. Иногда возвращались домой далеко за полночь.

Вера. 1939 г.

Овладевшее нами чувство не оборвало дружеских контактов с товарищами и подругами, мы по-прежнему оставались примерными учениками, при этом успевали много читать, часто ходить в кино, время от времени посещать театры, участвовать в школьных кружках, олимпиадах, спортивных мероприятиях. Зима 1939/40 г. была лютой, шла недоброй памяти война с Финляндией (я с Борисами даже обсуждал, не сбежать ли нам на фронт, чтобы помочь Красной армии). К счастью, война в марте закончилась.

Наступило время выпускных экзаменов, поступления в институт. Мы с Верой давно решили поступать на спецфак Киевского индустриального института. Оба закончили школу с похвальными грамотами (в те годы медалей еще не было) и были освобождены от вступительных экзаменов, потребовалось лишь заполнить огромные анкеты и пройти короткое собеседование. В августе стало известно, что Веру приняли на спецфак, а меня — на химический.

Студент

Первые недели учебы в институте — это почти ежедневные удивительные открытия. Во-первых, по каждому предмету существовало несколько разных учебников, а во-вторых, лекции здешних профессоров и доцентов совершенно не соответствовали текстам учебников. Сразу стала понятной роль конспектов.

Моей школьной подготовки в целом оказалось достаточно для того, чтобы, прилагая определенные усилия, овладевать институтской наукой. Заниматься дома стало удобнее: семья теперь жила в отдельной двухкомнатной квартире.

Каждый получасовой перерыв между лекционными «парами» в течение всех дней учебы я проводил с Верой. Благодаря этому я был в курсе всех событий на первом курсе спецфака, познакомился с несколькими Вериными сокурсниками, которые спустя десять лет станут моими коллегами в конструкторском бюро.

Из Вериных рассказов о преподавателях спецфака узнал, что самые интересные лекции им читает полуслепой профессор физики Губарев. Он часто говорил студентам, что превыше других ценит английских физиков, не раз объявлял о своей антипатии к немцам. (После окончания войны стало известно, что оставшийся в оккупации Губарев не подвергался преследованиям, а перед отступлением немцев уехал на Запад. Кстати, и мой преподаватель физики доцент Солодовников оставался в Киеве, сотрудничал с властями и был кем-то вроде министра высшего образования оккупированной Украины.)

Учиться в институте было намного труднее, чем в школе, но и несравненно интереснее. Кроме того, благодаря пресловутому «синдрому отличника» и желанию получать стипендию, которую назначали только успевающим, я учился усердно и добился полного успеха: четыре пятерки из четырех возможных. Я стал заметной личностью на химфаке, и вскоре меня, несмотря на мое сопротивление, ввели в состав факультетского комсомольского бюро ответственным за учебный процесс и успеваемость студентов.

Не так блестяще, как я, но вполне хорошо завершила семестр и Вера.

После успешно завершенного первого семестра мы с Верой окончательно осмелели, стали часто пропускать малоинтересные лекции, менее старательно готовиться к семинарским занятиям и коллоквиумам. Тем более что наступившая весна 1941 года звала на волю из душных аудиторий, и мы не отказывали себе в удовольствии часто гулять по зазеленевшим паркам. Еще с января мы начали регулярно посещать кино, театры, концерты. А минувшей осенью я приобщил Веру к сообществу футбольных болельщиков, и теперь она часто ходила со мной на стадион «Динамо».

Добавлю, что теперь мой интерес к событиям, происходившим в стране и в мире, еще более возрос: ведь мир менялся на глазах — началась Вторая мировая война. Газеты и радио были главными источниками информации.

Несмотря на весьма активное участие в культурной жизни Киева, к весенней сессии, начавшейся в мае 1941 года, мы пришли неплохо подготовленными. Вот уже позади все зачеты, успешно сданы первые экзамены. С нетерпением ожидаем воскресенья 22 июня — на этот день назначено открытие нового гигантского, на 50 тысяч мест, Центрального стадиона. (Стадион, первоначально носивший имя Косиора, строили долго. За эти годы Косиора «разоблачили и ликвидировали», а еще недостроенное сооружение назвали именем недавно переведенного на Украину из Москвы Хрущева.) Билеты на принципиальную встречу киевских динамовцев и московских армейцев я купил заблаговременно. Несмотря на то что во вторник у меня экзамен по физике, начиная с субботы, все мои мысли — о предстоящем матче.

В ночь на воскресенье я сквозь сон слышал звуки, напоминавшие раскаты грома. Помню, что в полусне сердился: до чего же надоели эти учебные воздушные тревоги, только спать мешают! (В те месяцы такие тревоги объявляли довольно часто.) Утром я проснулся позже обычного. Погода радует, настроение отличное — сегодня футбол! После утреннего душа вхожу в комнату, и в это время черная тарелка нашего радиорепродуктора каким-то нехорошим голосом объявляет: «Внимание! В двенадцать часов по московскому времени слушайте важное правительственное сообщение» — и повторяет эти странные слова много раз подряд.

Ладно, думаю, футбол в четыре, успею послушать, а потом приоденусь и зайду за Верой.

Дождался, послушал, узнал — ВОЙНА.

Об этом — следующая часть воспоминаний.

Часть вторая. Война

Глава 3. Как я встретил войну

Киев — первые дни войны

...И действительно, в двенадцать часов дня из репродуктора послышался голос второго лица в государстве, народного комиссара иностранных дел Молотова. Слегка заикаясь, он сообщил (цитирую по памяти): «Сегодня, 22 июня, в четыре часа утра, без объявления войны Германия вероломно напала на Советский Союз. Немецкая авиация бомбила города Киев, Севастополь, Одессу, Брест...» Короткое обращение Молотова ко всем гражданам СССР закончилось словами: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Это историческое выступление я слушал вместе с отцом, дедушкой и десятилетним братишкой. День 22 июня был по-настоящему летним, и я до полудня расхаживал по квартире в спортивных сатиновых трусах, обдумывая, во что оденусь, когда пойду на стадион. В таком виде я и присел к нашему обеденному столу, чтобы слушать объявленное сообщение. Помню, что после первых слов Молотова у меня задрожали колени (а ведь страха я точно не испытывал). А когда закончилась передача, вдруг громко всхлипнул отец. После услышанного мне не терпелось пообщаться с Верой, я быстро собрался и вскоре был у нее.

Вера была занята небольшой стиркой. О войне она уже знала: ее отца ночью вызвали на работу. Мы с Верой не осознавали серьезности происходившего, надеялись, что «могучая и непобедимая» Красная армия в два-три дня разделается с наглым агрессором. Уверенные в этом, мы вскоре бодро зашагали в сторону стадиона. До четырех еще было довольно далеко, но братья-болельщики уже тянулись к заветной площади, что рядом с театром музкомедии. В центре площади мы увидели несколько готовых к подъему аэростатов заграждения с огромными бухтами металлических тросов, затем прочитали написанное от руки объявление на стене театра: «В связи с войной открытие стадиона переносится. Новая дата открытия будет объявлена дополнительно. Билеты действительны».

До экзамена по физике оставалось всего полтора дня, поэтому вечер я посвятил чтению учебника. Одновременно прислушивался к сообщениям, доносившимся из постоянно включенного репродуктора. Увы, вместо ожидаемых победных сводок с театра военных действий передавали патриотические репортажи с митингов и собраний, выступления ветеранов Гражданской войны, заявления добровольцев. О ходе войны говорилось редко и невразумительно. Глядя в учебник, я каждые несколько минут ловил себя на том, что думаю не о физике, а о войне.

Сейчас пытаюсь представить себе, что чувствовал, о чем мог думать в тот вечер.

Со школьных лет я гордился успехами своей страны, к их числу прибавились недавние впечатляющие победы Красной армии на Дальнем Востоке (озеро Хасан, Халхин-Гол, где были наголову разбиты японские дивизии). Появились новые Герои Советского Союза, стали известны отличившиеся там военачальники Штерн и Жуков. (Правда, после этих побед короткая, но бесславная война с Финляндией основательно ослабила мою веру в мощь наших вооруженных сил.)

Много сомнений возникло, когда неожиданно был подписан пакт Молотова — Риббентропа, круто изменивший политику СССР. К тому времени мое отношение к Германии было вполне сложившимся. Я знал о вкладе немецкого народа в мировую культуру и науку, помнил имена видных философов прошлых веков, писателей и поэтов, композиторов. Был неплохо осведомлен о достижениях немецких ученых и инженеров, особенно в областях физики, химии, электротехники. Еще в детские годы был научен родителями и запомнил навсегда: немцы — самые аккуратные, самые пунктуальные люди в мире.

Со дня подписания советско-германского пакта тон нашей прессы стал неузнаваем. Исчезла критика немецкой внутренней и внешней политики. Регулярно публиковались сводки немецкого главнокомандования о победах в Западной Европе, вызывавшие невольное уважение к немецкому вермахту (запомнились блестяще осуществленные блицоперации по захвату Нидерландов, Бельгии, Дании, Норвегии). Публиковались некоторые лозунги фашистской пропаганды, напоминавшие антиимпериалистические установки нашей партии. Из того, что советская пресса не опубликовала ни слова осуждения немецкой экспансии в Европе, следовало — мы на их стороне.

Но, несмотря на теперешний открыто прогерманский курс нашей пропаганды, я, как, наверное, очень многие, еще не забывшие недавние факты, все еще испытывал недобрые чувства к гитлеровской Германии. Ведь на протяжении многих лет, предшествовавших началу «дружбы» с Германией, нам регулярно втолковывали, что фашизм — это наиболее откровенная, самая оголтелая форма империализма.

Агрессия Германии против Польши и других стран подтверждала то, что мне внушалось перед этим. Но не только это определяло мои взгляды. Я возненавидел гитлеризм, когда узнал о трагических событиях «хрустальной ночи» — по-немецки хорошо организованных массовых погромах в ноябре 1938 года, о лютом антисемитизме Гитлера и немецких фашистов, об их теории превосходства арийской расы, о презрительном отношении к славянам и другим «народам рабов». Успел насмотреться советских антифашистских художественных фильмов, прочитал «Семью Оппенгейм» Фейхтвангера. Все это еще было свежо в памяти.

Но не только «новые» отношения с Германией смущали меня. Начали вкрадываться серьезные сомнения в правильности, в справедливости некоторых других действий руководства страны.

Основательно подорвало мою веру в мудрость наших действий забытое многими событие, происшедшее в день начала бесславной войны с Финляндией. Было сообщено, что (цитирую приблизительно) «представители прогрессивных сил финского народа сформировали народно-демократическое правительство страны во главе с Отто Куусиненом, призвавшее свой народ свергнуть империалистический режим Маннергейма». (А ведь я-то отлично знал, что Куусинен был членом руководства Коммунистического интернационала, штаб-квартира которого всегда находилась в Москве. Добавлю, спустя сорок лет он вошел в состав политбюро ЦК КПСС.) Больше сообщений об этом «правительстве» Финляндии в прессе никогда не появлялось.

Неоднозначно был воспринят мной вступивший в силу, кажется, в 1940 году закон о мерах по укреплению трудовой дисциплины, направленный, как в нем говорилось, против злостных прогульщиков и «летунов», часто менявших место работы. Законом предусматривалось тюремное заключение даже за незначительные нарушения. Я верил в необходимость укрепления трудовой дисциплины, но жестокость наказаний показалась мне несоразмерной проступкам (иначе говоря, я не осуждал указ, а только засомневался в частностях).

И все-таки, невзирая на перечисленные сомнения в некоторых действиях власти, я оставался искренним патриотом своей страны. И теперь, вечером 22 июня 1941 года, мысли вертелись вокруг единственного вопроса: где должно быть мое место в эти дни. По законам мирного времени я назывался допризывником, как студент не подлежал призыву до окончания института. Что было делать: ожидать повестки военкомата, приказа по институту, указаний комитета комсомола? А ведь война уже идет. Оставаться в стороне не позволяли убеждения, бездействовать не позволял характер. И решение созрело.

Поздним утром следующего дня, ни с кем не посоветовавшись, никого, даже Веру, не предупредив, я пошел записываться добровольцем на фронт. Написал заявление, в котором указал, что хорошо знаю немецкий язык, имею четыре оборонных значка («Ворошиловский стрелок», «Готов к труду и обороне» второй ступени, «Готов к санитарной обороне» и «Противовоздушная и противохимическая оборона»). Приблизившись к хорошо знакомому помещению военкомата, где я состоял на учете как допризывник, увидел, что просторный двор запружен сотнями людей, образовавших несколько длинных очередей. Миновав очередь прибывших с мобилизационными предписаниями, обнаружил нужную мне, в которой стояли добровольцы. Их было немало, во всяком случае, к двери военкомата я подошел через два часа. Помню, что передо мной стояли мать, медицинский работник, с дочерью лет семнадцати, желавшие работать в госпитале. Наконец подошла моя очередь, и я оказался в небольшом кабинете. Меня встретил офицер невысокого звания, поздоровался за руку, прочитал заявление, поблагодарил и велел ожидать повестки.

На следующий день я прибыл в институт сдавать экзамен по физике. Вместо указанной в расписании аудитории нашу группу направили в одно из подвальных помещений, так как воздушные напеты на город продолжались. Не подготовившись к экзамену, я отвечал на вопросы доцента Солодовникова далеко не блестяще, чем явно удивил его. Он доброжелательно предложил взять еще один экзаменационный билет, чтобы «вытянуть» на пятерку, но я отказался, рассказав ему о вчерашнем посещении военкомата. Так в моей зачетной книжке появилась первая четверка.

С первых же часов войны облик Киева преобразился. Следуя строгим указаниям управдомов, все жители оклеили стекла окон полосками бумаги в виде двух больших X на каждом стекле. Рядом со многими зданиями появились мешки с песком. В вечернее время действовал режим светомаскировки: требовалось тщательно зашторить окна, чтобы ни один луч света не пробился наружу. Уличное освещение было отключено, лишь в наружные фонари трамваев и троллейбусов и в автомобильные фары были ввернуты лампы «синего света». Всех владельцев радиоприемников любой конструкции обязали немедленно сдать их в ближайшее почтовое отделение и хранить квитанцию о приеме. Были организованы ночные дежурства жильцов на случай пожара в результате бомбардировок. Появились указатели «Бомбоубежище».

Под влиянием призывов власти разоблачать и вылавливать шпионов, диверсантов и пособников врага, многих киевлян охватила шпиономания. Это было вполне объяснимо: уже несколько лет нас приучали быть бдительными, для чего издавали массовым тиражом брошюры, детективные повести, пьесы, ставили фильмы (все это не только для взрослых, но и для детей), в которых опасно действовали умело скрывавшиеся иностранные шпионы и диверсанты. И вот теперь мои земляки ежедневно рассказывали друг другу то о поимке вооруженного немецкого диверсанта в форме командира Красной армии, то о неудачно приземлившемся и тут же схваченном немецком парашютисте в красноармейской форме. Задерживали любого, кто спрашивал, как пройти на какую-нибудь улицу, или обладал странным акцентом.

Еще до сдачи последнего экзамена мне, как члену КСМ-бюро химфака, поручили ежевечернее дежурство в институтском общежитии на улице Полевой. В полночь меня сменяли. За пять вечеров моего дежурства здесь и в ближайших окрестностях ничего опасного не произошло. Строго следуя инструкции, по сигналам воздушной тревоги я немедленно поднимался на крышу здания и лишь иногда видел вдали лучи прожекторов, вспышки от стрельбы зениток и от взрывов сброшенных немцами бомб. Спустя десяток минут снова звучала сирена, объявляя на этот раз отбой воздушной тревоги. Видимо, немецкие самолеты имели приказ бомбить другие объекты. Как я помню, в Киеве их главной целью были мосты через Днепр.

Экзаменационная сессия в нашем институте продолжалась до последних дней месяца. Мое общение с Верой в первые дни войны было довольно редким: различные расписания экзаменов и ежевечернее дежурство, на которое я уходил в шесть вечера, а возвращался после часу ночи препятствовали частым встречам, да и телефона у нас в квартире не было. Последний экзамен Вера сдала 26 июня, а я завершал сессию тремя днями позже. В конце дня 27 июня к нам в дом неожиданно пришла Вера и сообщила, что через час их семья (исключая отца, который стал теперь начальником Юго-Западной железной дороги) покидает Киев, едут пока в Москву. Меня, находившегося в патриотическом угаре, уверенного в нашей быстрой победе, поразило это известие (я ведь не знал реального положения на фронтах, которое было известно Василию Александровичу). Меня возмутил их отъезд, и я сгоряча сказал: «Вот так начальники сами сеют панику!» Проводить Веру не мог, так как опаздывал на дежурство, да и простился с ней прохладно. Буквально через два-три дня, особенно после того, как в Киеве появились беженцы из западных областей, а на городских магистралях — раненые красноармейцы, я начал более реально оценивать происходящее на фронте и раскаивался в своем глупом поведении при расставании с Верой, но было поздно...

В день последнего экзамена у входа в институт появилось объявление о том, что всех комсомольцев, закончивших сессию, просят зайти в комитет комсомола. Сдав экзамен, я подошел туда и узнал, что райком комсомола призывает нас принять участие в строительстве линии обороны Киева. Наконец-то смогу реально помочь фронту, обрадовался я.

Поздним вечером того же дня мы, человек тридцать студентов, оказались у окраины села Белогородка, примыкавшего к сосновому лесу. Рядом протекала река Ирпень. Спали в сарае на душистом сене. Перед самым рассветом нас разбудил громкий гул пролетавших в сторону Киева самолетов. Где-то рядом с селом разорвалась бомба, сброшенная, видимо, по ошибке.

Утро первого дня нашей работы было солнечным. С пригорка у опушки леса открывалась панорама будущей трассы противотанкового рва. До самого горизонта она была обозначена сотнями по пояс раздетых людей, орудовавших лопатами или переносивших вырытую землю на носилках. К нам подошел десятник, показал границы отведенного группе отрезка рва, объяснил, что ближняя стенка должна быть вертикальной, а дальняя — наклонной. На вопрос, каким должен быть наклон, уверенно ответил: «Пятьдесят градусов — сколько вперед, столько вглубь». Удивлялся тупости студентов, упрямо утверждавших, что при этом наклон будет сорок пять градусов.

На соседнем с нашим участке рва работала группа студентов университета, а по другую сторону от нас трудились профессиональные землекопы. С завистью посматривали мы на отполированные до блеска рукоятки их лопат, на ловкость и ритмичность движений. Несмотря на все наши старания и первоначальный азарт, производительность была значительно ниже, а во второй половине 12-часового рабочего дня она и вовсе упала. Правда, в последующие дни мы как-то приловчились и успевали сделать немало. В течение всего периода работы у реки Ирпень над нами по три-четыре раза в день пролетали в направлении на Киев группы тяжело нагруженных «юнкерсов», до города им оставалось километров тридцать.

Не сохранилось в памяти, как мы проводили вечера, где и чем нас кормили в эти дни (хлеб, помню, раздавали бесплатно, а перед нашим отъездом продавали клубнику по 9 копеек за килограмм). Запомнилось, что совсем рядом с нашим участком, на небольшой поляне у опушки леса находилось загадочное железобетонное сооружение, основание которого уходило в землю. Иногда рядом с ним прохаживался часовой. Это был один из узлов бывшей второй (резервной) линии обороны старой западной границы страны. К началу войну эта бывшая линия обороны была неосмотрительно разоружена.

Работая на сооружении рва, я по-настоящему сдружился с однокурсником Валерием Андриенко, мы рядом трудились, вместе ели, по соседству спали. Мой близорукий ровесник снимал очки только на ночь. Он оказался отличным веселым парнем, наши взгляды на жизнь, на войну были очень сходными, обоим хотелось перевестись на спецфак.

К середине шестого дня земляных работ наш отрезок рва был подготовлен к приемке. Придирчивый десятник не обнаружил огрехов, и нашей группе было разрешено возвращаться в Киев. Уже в городе я начал с тревогой думать о родителях, о братишке. Поглядывал по сторонам, нет ли разрушений от вражеских бомб. Не терпелось узнать, что происходит на фронте, ведь все прошедшие дни мы не слушали радио, не читали газет.

Явившись в дом, я побывал в объятиях матери, прослезившейся от радости, когда увидела меня в полном здравии. Узнав, что все родные живы и все у нас в целости, принял душ и поел домашней пищи. Лишь после этого мать показала мне повестку из военкомата: утром 6 июля мне надо явиться туда, имея с собой все документы. Вскоре появился встревоженный отец. Он крепко обнял меня, затем стал говорить о главном. Сводки с фронта безрадостны. Предприятия и учреждения Киева готовятся к эвакуации. На вокзале, на товарной станции, в Дарнице, в речном порту скопилось множество киевлян и нахлынувших с запада беженцев. Все они стремятся покинуть Киев. Тесня друг друга, забираются в товарные вагоны и на платформы составов, уходящих на восток, садятся на пароходы, катера, баржи, идущие вниз по Днепру. Несмотря на угрозы властей арестовывать сеятелей паники, обстановка в этих местах напряженная. Объяснив, что он по долгу службы не может оставить свое учреждение, отец с надеждой во взгляде попросил меня обратиться к Вериному отцу, авось тот поможет эвакуироваться маме и Толе без мучений, о которых я только что узнал. Окончив беседу со мной, отец умчался к себе на работу, а вернулся, когда я уже спал.

Утром я пришел в военкомат, где получил предписание прибыть к месту сбора допризывников на бульваре Шевченко 9 июля к 16.00. С собой надо было иметь смену белья, теплую одежду и еду на сутки. Все стало ясно и определенно, времени на сборы было достаточно, и я пошел в управление ЮЗЖД в надежде увидеть Василия Александровича. Не помню, как я представился в приемной начальника дороги, но вскоре Верин отец приветливо встретил меня в своем кабинете. Не дослушав моих объяснений, он спросил наш домашний адрес, записал его и велел быть готовыми к шести часам вечера, когда к нашему дому подъедет его служебная машина. Придя домой, я стал помогать маме укладывать в мешки и небольшой чемодан необходимые им одежду, обувь, другие предметы. Помню, как несколько раз упрямо убеждал мать не брать того, что мне казалось лишним, и ей приходилось снова и снова переукладывать вещи. В конце концов незадолго до назначенного срока все было уложено, завязано, застегнуто, мама смирилась с ограниченным составом багажа, а я — с неподъемным для нее и братика весом мешков. Ровно в шесть прибыла машина, мы быстро погрузились и поехали незнакомым маршрутом к запасным путям, где на большом удалении от вокзала стоял под парами охраняемый от посторонних несколькими милиционерами пассажирский состав. В его вагоны заканчивали грузиться семьи сотрудников управления дороги. Мама и Толя были в числе последних пассажиров. Я погрузил их вещи, мы второпях попрощались, так как поезд уже отправлялся в путь.

Счастливый оттого, что мама и братишка поехали в недоступном для большинства людей пассажирском составе, я отправился на работу к отцу, чтобы поскорее сообщить ему об этом. Еще не стемнело, город жил в тревожном режиме военного времени. В течение дня я обратил внимание на то, что среди прохожих стало гораздо больше мужчин в военном обмундировании. По улицам все чаще проезжали грузовые автомобили с группами вооруженных красноармейцев, разместившихся в кузове. На Брест-Литовском шоссе я видел несколько поврежденных, но двигавшихся своим ходом танков. Попадалось немало медленно бредущих красноармейцев в запыленной пропотевшей одежде с перевязками на голове, на руках, ногах. Видел даже обоз из трех совершивших долгий путь на восток телег, нагруженных домашним скарбом, и группы устало плетущихся за телегами беженцев с почерневшими лицами. А сейчас, направляясь к отцу, неожиданно стал свидетелем трагического происшествия. Проезжавший рядом военный грузовик, не притормозив, круто повернул, и через борт головой вниз свалился красноармеец. Он лежал на мостовой без признаков жизни, голова была залита кровью. Машина остановилась. Товарищи уложили тело в кузов, и грузовик умчался.

Узнав о благополучном отъезде матери и Толи, отец был безмерно рад. Теперь оставалось надеяться, что поезд не попадет под бомбежку, и терпеливо ожидать сообщения из Башкирии, куда направлялся состав.

В остававшиеся до явки в военкомат два дня я оформил зачетную книжку, получил летнюю стипендию и двухнедельное пособие по мобилизации, собрал вещи и занялся покупкой «еды на сутки». Последнее оказалось непростым делом. В соседнем продмаге покупателей не было, а все полки были заставлены пирамидами консервов из крабов, которые до войны не пользовались спросом (несмотря на рифмованную рекламу тех лет: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы»). Долго ходил по городу, пока удалось купить немного еды. Местами чувствовался запах гари, это в каких-то конторах сжигали архивы, которые не следовало оставлять врагу.

Все собранное я уложил в маленький чемодан, а предмет особой гордости — сшитое в прошлом году по последней моде демисезонное пальто решил нести в руках. Оставалось еще время, и я успел узнать в управлении дороги, что поезд, в котором ехали мама и Толя, благополучно покинул пределы Украины.

Пришел отец, проверил содержимое моего чемодана, к купленным мною двум батонам и «палке» колбасы присовокупил брусок хозяйственного мыла, дал мне небольшую сумму денег, и мы отправились к месту сбора. Я шел, как говорится, с легким сердцем, ведь отныне не надо будет принимать собственных решений, моя судьба, как и судьбы всех ровесников, еще не служивших в армии, теперь определена государством. Вскоре мы увидели, что весь двор, куда требовалось явиться, запружен одетыми кто во что молодыми парнями. Здесь же толпились провожающие — родители, девушки, друзья. Многие из прибывших обошлись без чемоданов, за плечами у них были удобные вещевые мешки. Вместо пальто некоторые взяли теплые куртки, телогрейки, и это также было мудрее.

Появились офицеры, построили собравшихся в четыре ряда и сделали перекличку. Всего нас было человек пятьсот. Военком объявил, что по приказу Государственного Комитета Обороны военкоматы угрожаемых районов обязаны эвакуировать на восток стратегический резерв Красной армии — допризывников 1922–1925 годов рождения. Наша колонна следует пешком в Сталинскую (ныне Донецкую) область, где по направлению областного военкомата мы будем работать в совхозах или на шахтах, пока не призовут в армию. До места назначения нас сопровождают три офицера, которым мы обязаны беспрекословно подчиняться. Спустя несколько минут колонна вышла на бульвар Шевченко и медленно двинулась в сторону Печерска. Папа и другие родители сопровождали нас до привала, объявленного вблизи Лавры. Здесь мы крепко обнялись, расцеловались, еще не зная, что наша следующая встреча произойдет через три года.

Раздалась команда строиться, и колонна направилась к мосту через Днепр. Сопровождавших дальше не пустили. Немцы часто, но пока безуспешно пытались бомбить мосты. Нам повезло, мы перешли через мост в полной тишине. Долго оглядывались с левого берега на такие знакомые очертания золотых куполов Печерской лавры. Прощай, Киев! Я готов к любым лишениям, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуться к тебе с победой!

Многоэтапная дорога в армию: Киев — Сталино — Куйбышев — Ташкент

Прощаясь с Киевом, я не мог предположить, что мой путь в ряды Красной армии будет таким долгим (десять месяцев) и протяженным (порядка трех тысяч километров).

В первый вечер мы прошагали совсем немного и вскоре после заката заночевали в свободных складских помещениях какого-то колхоза. Я постепенно знакомился со своим новым окружением. В отряде оказалось немало парней постарше меня, они по разным причинам ранее имели отсрочки от призыва в армию. Студентов было лишь несколько человек. Большинство в отряде составляли рабочие парни с семи-восьмилетним образованием, немногие окончили десятилетку.

По расчетам военкомата, шестьсот километров до города Сталино наш отряд должен был преодолеть за две с небольшим недели. Но уже второй день марша, начавшийся вскоре после рассвета, оказался очень трудным. Немилосердно жаркое июльское солнце, рытвины и ухабы грунтовых дорог, петлявших среди необозримых полей созревшей пшеницы, и редкие короткие привалы уже к полудню превратили нашу, вчера еще такую стройную колонну шагающих в ногу веселых парней в растянувшуюся на много сотен метров унылую процессию.

К моменту остановки на обед в каком-то колхозе мы понесли первую потерю: один из допризывников не выдержал перегрева и потерял сознание, мы оставили его в колхозном медпункте. Сытный горячий обед и час отдыха помогли, но к концу дня усталость была смертельная, да и многие из-за неподходящей обуви основательно натерли ноги. Несмотря на очень неудобный груз (чемодан в одной руке, пальто в другой), я не чувствовал себя обессиленным и несчастным.

В дни марша у многих сельских околиц к нашей колонне подходил и, иногда в одиночку, иногда группами, женщины разных возрастов, в руках у одних были крынки молока, другие выносили творог, вареные яйца, иную снедь. Угощали каждого из нас, кто, покинув на минутку строй, подходил к ним. Трогательнее всего в этих коротких встречах были материнские напутствия, пожелания уцелеть на войне, которые шли от души этих простых сельских женщин, утиравших слезу уголком белой косынки. Некоторые в ответ на слова благодарности говорили: «А может, бог даст, моего сыночка перед фронтом кто-нибудь, как я тебя, угостит».

Марш продолжался, но день за днем рушилась дисциплина в отряде, становилось все больше хромающих, не поспевавших за колонной, численность отряда убывала. Трудно сказать, куда исчезали отставшие. Наш маршрут проходил немного южнее железнодорожной линии Киев — Харьков, возможно, беглецы добирались до ближайшей станции, где садились в эшелон, шедший на восток, а кто-то поворачивал на запад, к родному дому. Так или иначе, к концу недели марша, когда отряд таял уже не по дням, а по часам, сопровождающие офицеры увидели выход в том, чтобы оставшееся расстояние мы преодолели в эшелоне, и повели нас вдоль железной дороги. На первом же разъезде стоял под парами готовый отправиться на восток товарный состав, и, пока офицеры обсуждали план действий, несколько наших парней забрались на платформы и прощально помахали руками. В этот момент я понял, что организованного движения отряда уже не будет. Мы прошагали еще с десяток километров и вечером достигли станции, на которой стояло несколько составов. Здесь отряд окончательно «растворился». С этого вечера я двигался «на перекладных», каждый раз пересаживаясь из останавливавшегося эшелона в другой, который должен был вскоре отправиться. На четвертые сутки такой езды с пересадками я уже был в пределах Донбасса. Здесь все выглядело как до войны, ходили по расписанию пригородные поезда. Доехав до Ясиноватой, пригорода Сталино, я 20 июля оказался в просторной квартире семьи моей тети, маминой сестры. В грязной одежде и разбитых туфлях, неумытый и небритый, усталый и голодный, я стеснялся сесть за стол, пока не умылся и не сменил футболку.

В областном военкомате, куда я явился на следующий день, рассмотрели мои документы, поставили на учет и велели, не откладывая, поступить на работу или же на учебу в местный институт. К концу недели я уже работал инструментальщиком-маркировщиком в мастерской при шахте. По утрам выдавал рабочим инструменты, в конце дня принимал их обратно, а весь день маркировал готовую (военную!) продукцию мастерской — металлические фляги для доставки горячей пищи солдатам на передовую.

Прошло примерно две недели, и тетя получила письмо от моей матери, которую вместе с Толей занесло в башкирскую глушь (село Инзер Белорецкого района). Ее направили в сельскую больницу на должность зубного врача и предоставили комнату в бревенчатом доме рядом с больницей. Поступило сообщение и от отца, его контора в составе нескольких сотрудников теперь располагалась в Харькове. Я был рад этим известиям, но покоя мне не было — где же моя Вера?

Пытаясь найти любимую, я, рассчитывая лишь на чудо, написал и отправил с десяток почтовых открыток в города, куда, по слухам, направляли эвакуированных. На всех открытках указывал адрес: «...(город), главпочтамт, до востребования, Маковчик Вере Васильевне». И чудо свершилось! В середине августа я получил открытку, написанную таким дорогим для меня почерком, с обратным адресом: «Куйбышев-5, до востребования». Вера сообщила, что они находятся в Куйбышеве (нынешняя Самара), живут недалеко от вокзала в служебном вагоне номер 103– 5, в котором семья уехала из Киева. Неописуемо счастливый, я сразу же написал Вере подробное письмо, и больше никогда наша переписка не обрывалась.

В этот же день я прекратил работать в мастерской, так как стал студентом-электромехаником индустриального института. Прошло всего две недели учебы, когда неожиданно встретился киевлянин, студент спецфака из Вериной группы по фамилии Карпинский. Он сообщил мне важную новость: наш институт эвакуирован в Ташкент, надо поскорее ехать туда, так как вот-вот начнутся занятия. Сказал, что собирается через два дня отправиться в путь, и предложил составить ему компанию. Ранним утром следующего дня я отправился в облвоенкомат, дождался начала рабочего дня и оказался в каком-то кабинете. Дежурный офицер никак не мог понять, зачем ему моя киевская зачетная книжка, при чем здесь Ташкент и о каком письменном разрешении я прошу, смотрел на меня подозрительно, видимо, сомневаясь, все ли в порядке с моей головой. «Мы студентов вторых курсов пока не берем, можете ехать в свой институт, там встанете на учет. Никаких справок не выдаем. Счастливого пути!» — сказал он, выпроваживая меня из кабинета.

Сборы были недолги, и, если не ошибаюсь, 17 сентября мы с Карпинским разместились на открытой платформе состава со станками, отправлявшегося на восток. Так начался второй этап моего долгого пути в армию.

На этот раз нам предстояло добраться до Ташкента (причем непременно через Куйбышев!). В пути, набравшись опыта, мы быстро угадывали, какой из многочисленных товарных составов, скопившихся на узловых станциях, уйдет первым, где следует его покинуть, чтобы не слишком уклониться от нужного направления, когда можно задержаться ради приема пищи.

В это время железные дороги страны, особенно в ее европейской части, испытывали непомерную нагрузку. В пути находились сотни военных эшелонов, санитарных поездов, составов с оборудованием эвакуируемых промышленных предприятий. Западнее Волги пассажирское движение практически прекратилось. Но в этот же период в пути находились десятки тысяч эвакуированных. Большинство этих людей, измученных многодневной дорогой в товарных вагонах или на открытых платформах, составляли женщины, старики и дети. Выглядели они ужасно: в грязной одежде, неумытые, с потемневшими измятыми лицами и нечесаными головами. Много было завшивленных и больных. А ведь до Урала, Сибири, Средней Азии, куда следовали беженцы, еще было так далеко!

С состраданием смотрели мы на эти несчастные семьи, томившиеся на станциях долгими часами, не зная ни времени отправления состава, в который им удалось где-то погрузиться, ни названия очередной станции. Составы отходили без объявлений. Из-за этого сплошь и рядом сразу после остановки из вагонов высыпали десятки людей и здесь же, рядом с поездом, на глазах многих невольных свидетелей торопливо совершали все свои отправления. Случалось, кто-нибудь бежал к вокзалу, чтобы раздобыть еду, набрать воды или воспользоваться туалетом, а вернувшись, с ужасом обнаруживал, что его состав за это время ушел.

Бесплатное питание эвакуированных на железной дороге осуществляли открывшиеся на всех узловых станциях «эвакопункты». Здесь почти круглосуточно можно было получить несколько порций хлеба, горячей каши, немного сахару, соли, кипяток. Время от времени вместо каши ненадолго появлялся борщ или суп с вермишелью, в которых можно было обнаружить присутствие мяса.

В отличие от большинства эвакуированных мы с Карпинским, молодые крепкие парни, не обремененные ни домашним скарбом, ни тяжелой поклажей, часто меняли составы, успевали раздобыть кой-какую еду и относительно быстро продвигались на восток. Добравшись до Саратова, купили билеты на палубу речного парохода (проезд в каюте был нам не по карману), отправлявшегося вверх по течению Волги. Плыли мы очень медленно, и я успел налюбоваться неповторимыми волжскими пейзажами, о которых столько читал. Почти все многодневное плавание мы страдали от голода, так как второпях сели на пароход без запаса еды. Наконец мы у цели — прибыли в Куйбышев. На привокзальных запасных путях довольно долго искали служебный пассажирский вагон ЮЗ-5.

Была вторая половина дня, когда я с замиранием сердца вежливо постучал в запертую изнутри дверь заветного вагона. Реакции не последовало. Пришлось стучать громко и долго. Наконец дверь приоткрылась, и я увидел Агриппину Семеновну, она узнала меня, обрадованно пригласила входить и громко позвала Веру. Тут же появилась счастливо улыбающаяся Вера. Стесняясь прилюдно проявить наши чувства, мы ограничились крепким рукопожатием и вчетвером прошли в вагона. Карпинский следовал за мной. В салоне нас приветливо встретили трехлетний Алик, Надя и Люба. Через несколько минут был накрыт стол, и изголодавшиеся гости наелись вволю. Радость встречи омрачало известие о том, что, пока мы путешествовали, наши оставили Киев. Все сильно волновались из-за отсутствия сведений о Василии Александровиче, остававшемся в городе до самых последних дней.

После обильного угощения гости отправились в городскую баню, при которой действовал обязательный в то время санпропускник. Пока мы смывали с себя дорожную грязь, наша одежда прошла высокотемпературную обработку. Вернувшись в вагон, поужинали с Верой и Агриппиной Семеновной, а когда стемнело, нам соорудили удобные постели на полу салона. В этот вечер мы с Верой несколько раз украдкой обнимались и целовались, но, как только слышался звук чьих-нибудь шагов, мгновенно отстранялись друг от друга.

Наступило следующее утро, и надо было решать, что делать дальше. Карпинский купил билет на поезд в Ташкент, а я сделал безуспешную попытку поступить на электрофак здешнего индустриального института, где училась Вера. Без местной прописки в Куйбышеве, ставшем теперь второй столицей страны, в институт не принимали. Расставаться с Верой очень не хотелось, и я решил побыть здесь два-три дня, затем съездить в Башкирию, чтобы повидать маму и Толю, а оттуда через Куйбышев отправиться в Ташкент.

Накануне моего отъезда в Башкирию мы с Верой посетили оперный театр, где состоялся концерт мастеров искусств Москвы. Средства от концерта направлялись в фонд обороны. Большинство зрителей было одето по последней моде, в некоторых угадывались иностранцы. Вера рассказала, что сюда перебазированы правительство страны и иностранные посольства, здесь видели Молотова, а по улицам разъезжают правительственные «ЗИС-110» и автомобили иностранных марок.

Короткие дни пребывания в Куйбышеве были насыщены общением с моей любимой, мы не расставались ни на минуту, и я чувствовал бы себя счастливым, если бы не преследовавшее меня ощущение человека без статуса и постоянного места жительства, не состоящего на военном учете. Запомнилось: когда нам с Верой встретилась колонна молодых солдат, я подсознательно испытал ощущение какой-то вины перед ними...

Повидавшись с матерью и братишкой, я вернулся в Куйбышев. На следующий день отправляюсь в Ташкент. Вера провожает меня, волокущего тяжеленную сумку с едой, которую заботливо приготовила на дорогу моя любимая. И вот прощальный поцелуй у подножки вагона...

Дорога до Ташкента продолжалась десять дней.

В Ташкенте

Наконец наш поезд замедляет движение, в окно видны пристанционные сооружения, невысокое здание вокзала и огромные надписи на русском и узбекском языках: ТАШКЕНТ ТОШКЕНТ. Кончается октябрь, а здесь по-летнему тепло, все вокруг цветет и зеленеет, нет никаких признаков осени.

Среднеазиатский индустриальный институт (САМИ), ставший пристанищем эвакуированных преподавателей и студентов КИИ, я нашел без особого труда, но время было предвечернее, институтские службы закрыты, и я мечтал разыскать кого-нибудь из знакомых киевских студентов, чтобы приютили на ночь. Мне повезло: одним из первых я встретил доброго приятеля Бориса Шпильского. Мы так обрадовались, увидев друг друга, что расцеловались, как родные. Встречу по моей инициативе (и на мои средства, так как Боря давно был «на мели») отметили в близлежащем кафе. Во время ужина обменялись новостями, после чего отправились в общежитие, где жил Борис.

Мужское отделение этого «общежития» представляло собой большую комнату, в которой было всего три предмета мебели: небольшой стол в центре комнаты, казарменного типа кровать в углу и убогий платяной шкаф, частично загораживавший кровать от посторонних глаз. На полу вдоль стен — скромные пожитки обитателей. Здесь постоянно жили двадцать с лишним студентов, не только киевлян, но и прибывших в Ташкент из других оккупированных городов Украины. Кроме постоянных жильцов, среди ночующих всегда были «нелегалы», еще не оформившие законным образом свое пребывание в городе (иногда на таких производились облавы). Готовясь ко сну, жилец полысевшей шваброй сметал пыль и мусор со своего пятачка и разворачивал на нем «постель» (несколько газет, реже — старый половичок или порожний мешок, а портфель или книги, накрытые пиджаком, служил и подушкой). Почти все спали в верхней одежде. Самым привилегированным спальным местом был стол, его занимал тридцатилетний «вечный студент» из Одессы. Иногда утром под столом можно было увидеть очередного «нелегала», появившегося, когда все уже спали. Единственную в комнате кровать занимали «молодые» (все остальные вели себя деликатно, никаких двусмысленных реплик по поводу новобрачных не отпускали).

Следующим утром, наскоро умыв лица и собрав «постели», мы направились в институт. В нескольких метрах от общежития начинались ряды Алайского базара, поразившего меня изобилием и гигантскими размерами даров солнечной природы Узбекистана.

Итоги похода в институт были характерными для того времени. Лишь через несколько дней удалось получить справку, с которой начиналось хождение по инстанциям (вот ее подлинный текст: «Студент Кобылянский И.Г., прибывший из Киева, может быть принят в С-АИИ с предоставлением угла, если он будет прописан в г. Ташкенте не позднее 6 ноября 1941 г.»). Все посещения инстанций оказались безрезультатными, деньги были на исходе, и я уже начал отчаиваться, когда на почтамт прибыло письмо «до востребования» от мамы с адресом ее очень дальней родственницы, жительницы Ташкента. Не откладывая, я пошел к этой женщине, к счастью, помнившей маму, хотя они не виделись больше двадцати лет. На следующий день у меня в руках была справка родственницы о предоставлении мне жилья и согласии на постоянную прописку. В начале декабря я официально стал студентом второго курса спецфака, однако на учебу времени оставалось чуть-чуть — надо было зарабатывать на пропитание. Я начал работать контролером ташкентского Энергосбыта (устанавливать лимиты расхода электроэнергии и пломбировать розетки в домах бытовых потребителей. Это было необходимо для обеспечения энергией перевезенных в Ташкент предприятий). Приходил в чужие дома и приносил людям неприятности. Вспоминаю, как в доме, где жила состоятельная узбекская семья, меня, голодного до болей в животе, приглашали разделить обед, лишь бы не опечатал сургучом розетку. Я все же устоял от соблазна: слюну глотал, но свою обязанность выполнил. Много неприятностей на этой работе доставляли мне злые дворовые собаки.

Мои воспоминания об учебе в Ташкенте очень скудны. Наука была на втором плане, так как деньги кончились, стипендии я поначалу не получал, а голодный желудок непрестанно напоминал о себе. По-настоящему овладевать знаниями могли лишь те из нас, кто регулярно получал поддержку от родителей, или студенты, которым удалось устроиться на хорошо оплачиваемую и не слишком изнуряющую работу.

С 1 декабря хлеб начали продавать только по «хлебным карточкам» (число талонов в них соответствовало числу дней данного месяца). Студенческая норма составляла 400 г в день. Молодому организму, не получавшему достаточного питания, нормированного хлеба не хватало. Помню, как упрашивал продавщиц отпустить мне сегодня хлеб по завтрашнему талону, по талонам на последующие дни. В результате к концу месяца наступал «хлебный голод» (а как я изворачивался в такие дни, припомнить не могу).

Работу в Ташэнерго вскоре оставил, короткое время вместе с группой студентов разгружал вагоны со станками, однажды, изголодавшись, сдавал за деньги кровь в качестве донора (а через час на улице потерял сознание). Наконец в марте в составе бригады из десяти студентов я приступил к работе, которая запомнилась больше всего — это были первые дни в Ташкенте, когда я не голодал. Работа на загородном складе эвакуированной из Харькова канатной фабрики состояла в том, что мы вытаскивали из копен для просушки на солнце гниющую джутовую паклю, температура которой доходила до 50–70°. Горячая пыль забивала все поры тела и дыхательные пути. Все время чихали. В таких условиях можно было продуктивно работать не более трех часов: Потом принимали душ. Завскладом выдавал каждому по нескольку талонов на обед, и после полудня нас отвозили в город, в заводскую столовую. Здесь к каждой порции крайне скудного обеда полагалось двести (!) граммов хлеба, и это было главным. Следующим утром на летучем базаре я выменивал сэкономленный хлеб на яйца, творог, простоквашу, сытно завтракал и в 6.30 отправлялся на работу. Занятия в институте начинались в пять вечера, но к концу первой пары мои глаза начинали слипаться. И я вскоре уходил спать, чтобы завтра подняться в 5.30 утра.

Студентов часто привлекали к неоплачиваемым общественно полезным работам, заработок перечислялся в фонд обороны. Мы убирали территории, чистили арыки, складировали какие-то материалы. Самым значительным трудовым вкладом студенческого коллектива была работа по сооружению магистрального оросительного канала в нескольких десятках километров от Ташкента. Здесь я впервые взял в руки орудие труда узбекских земледельцев — кетмень, нечто вроде огромной тяпки, которая в руках умелого землекопа была не хуже привычной лопаты. Освоил этот инструмент и я.

В таких условиях о полноценной учебе не приходилось даже мечтать. Большую часть лекций пропускал, в марте — апреле 1942 года шел на зачеты и экзамены, не подготовившись, что меня сильно угнетало (удивительно, что полученные тогда оценки оказались вполне сносными).

Все месяцы жизни в Ташкенте не прерывалась моя переписка с Верой, сохранившей мои письма на долгие годы. Изредка мне удавалось заказывать междугородные телефонные разговоры с ней, после каждого из них ходил переполненный радостью.

Несколько старшекурсников нашего факультета были приняты в военные академии, и я надеялся, что после окончания второго курса тоже стану курсантом академии. Но судьба предложила иное развитие событий. Напомню, что я был прописан у родственницы и состоял на учете в тамошнем райвоенкомате. Ранней весной я получил оттуда предписание пройти курс военной подготовки по программе всевобуча. Хотя других моих однокурсников, живших в общежитиях, к всевобучу не привлекали, я аккуратно посещал эти необременительные, но и малополезные занятия на открытом воздухе. И вот теперь, в конце апреля, на мое имя прибыло предписание военкомата:

«Произвести полный расчет по месту работы в связи с мобилизацией в ряды Красной Армии. Явиться в военкомат такого-то числа».

Я твердо решил не объявлять в военкомате о своем студенческом статусе. Пришло время распрощаться с опостылевшими условиями существования и неэффективной учебой в институте. Вот строки из моего письма Вере накануне явки в военкомат.

«14 мая 1942 г. Завтра в 11 утра я ухожу в военкомат, откуда меня отправляют в военное училище. Так закончится моя гражданская жизнь, а начнется новая, полная деятельности, предопределенная уставом и приказом командира военная жизнь. Без намека на недовольство я переступаю черту, которая разделяет эти две жизни. Ты ведь знаешь, как меня коробили разговоры, в которых касались моего отношения к военной службе. Я рад, что теперь никто не сможет меня упрекнуть этим, хотя и раньше к этому не было оснований. Да и, кроме всяких чужих разговоров, я не любил даже мысленных разговоров на эту тему с самим собой. Очень хорошо, что с этим все покончено... Трудно угадать, когда мы встретимся вновь. Но я, конечно, верю и надеюсь, что все окончится хорошо, потому что любовь сильнее смерти, и мы встретимся, причем в недалеком будущем... В институте я уже почти все сделал, оформил полностью зачетную книжку, чтобы впоследствии не начинать учебу заново; деньги сегодня получу... Я дал себе зарок: изучать, не жалея сил и старания, военное дело, чтобы не быть отстающим и на этом фронте. Хочу отомстить немецкой нечисти, которая столько зла причинила мне и миллионам таких, как я...»

Так закончился мой долгий путь в армию.

Глава 4. Три месяца в военном училище и два на формировании

Курсант

15 мая 1942 года я оказался в составе небольшой команды, отправившейся пассажирским поездом «Ташкент — Алма-Ата» в Рязанское артучилище, которое тогда размещалось в станице Талгар, что в двадцати километрах от тогдашней столицы Казахстана. Большую часть пути за окном вагона виднелась безграничная степь, зеленый простор которой был расцвечен гигантскими алыми пятнами цветущих тюльпанов — удивительно красивый пейзаж. Прибыл в Алма-Ату (я склоняю название этого города, потому что именно так мы говорили в те годы). Город, совершенно не похожий на Ташкент, произвел прекрасное впечатление: прямые, как стрела, широкие проспекты, обсаженные цветущими деревьями, красивые здания недавней постройки и замечательный фон — возвышающиеся над облаками горы, далекие вершины которых едва угадывались в полупрозрачной дымке.

Команда наша прибыла в училище около девяти вечера и была размещена в помещении сенного склада. Принимавший нас дежурный запретил выходить наружу, пока не пройдем санобработку, погасил освещение и велел отдыхать до ужина. Утомленные долгим путешествием, мы расположились на сене и мгновенно уснули крепким сном. Во втором часу ночи нас разбудили на ужин: картофельное пюре и белый хлеб. Каждый получил четверть буханки хлеба и заполненный почти доверху солдатский (емкостью около двух литров) котелок горячей мятой картошки, в которой явно присутствовало много сливочного масла, видимо, в качестве компенсации за несъеденные накануне завтраки и обеды. Я до сих пор поражаюсь; как сумел спросонку одним духом «умять», ничем не запивая, такую огромную порцию, а затем тщательно выскрести котелок и облизать ложку.

Обычный срок подготовки лейтенантов в военных, училищах с началом войны был сокращен вдвое, до одного года, поэтому период нашего карантина был коротким, и очень скоро мы были приведены к присяге. Еще в мае начались интенсивные занятия.

Команда прибывших из Ташкента была целиком зачислена в третью (звукометрическую) учебную батарею первого учебного дивизиона. В первой батарее готовили командиров огневых взводов, во второй — командиров взводов управления. Наша специальность считалась самой сложной, так как требовала хорошего знания тригонометрии. Кроме того, большинство личного состава звукометрической батареи располагается довольно далеко от переднего края. (Кстати, известный писатель А.И. Солженицын был на фронте командиром такой батареи.) В первые месяцы учебы все три батареи занимались по единой программе. О том, как мы жили и учились, свидетельствуют строки из моего письма Вере, написанного 6 июня 1942 года.

«Как мы живем? Подъем в 5 часов утра, зарядка, умывание в горной речке. После завтрака начинаются занятия: семь часов до обеда, два — после. Положен и час отдыха днем, который редко используется по назначению. Обещают по воскресеньям водить в кино, на концерты... Взводными в наших классных отделениях являются лейтенанты, недавние выпускники этого же училища. Все, с кем встречался, хорошие люди, хорошие воспитатели. О старшине и младших командирах из числа курсантов этого сказать не могу...»

Небольшой комментарий по поводу старшины.

Вся наша учебная батарея недолюбливала старшину-сверхсрочника Зинчука, которого в первые же дни прозвали «Запевай-Отставить». Команду «Запевай» я впервые услышал на второй день пребывания в училище. Ее очень своеобразно, с ударениями на обоих «А», выкрикнул Зинчук. Не успели курсанты затянуть какую-то песню, как еще громче раздалось: «Отставить!» Как мы ни старались, несколько дней вторая команда незамедлительно следовала за первой. Наконец мы кое-как спелись, и старшина признал это пение приемлемым. Наш репертуар — три строевые песни времен Гражданской войны. Думаю, что их пели подчиненные Зинчуку курсанты многих поколений. (Слышали мы строевые песни соседних учебных батарей. Их репертуар тоже состоял из старых песен. Самой «свежей» у них была песня о трех танкистах.)

Пели мы до десяти раз в день (из них шесть раз по дороге в столовую и обратно), и это всем изрядно надоело, но приходилось терпеть.

* * *

Вот наши песни. Впервые я слышал их еще мальчишкой в начале тридцатых годов, когда в небольшом городе, где я жил, маршировали красноармейцы.

Эй, комроты, Даешь пулеметы, Да ленты поскорее, Чтоб было веселее.

Железным шагом, Врагов сметая, Под красным стягом, Двадца-ать седьмая.

По долинам и по взгорьям Шла дивизия вперед, Чтобы с боем взять Приморье, Белой армии оплот.

Месяца через два после начала учебы терпение наше лопнуло. Это случилось в тот злополучный день, когда Зинчук начал откровенно издеваться над нами. Батарея направлялась в столовую с работ по заготовке дров в лесу, расположенном в пяти километрах от училища. Мы шли с двух-трехминутным опозданием к началу обеда. Когда до заветной цели оставалось не более километра, раздалось привычное: «Запевай!» То ли наш запевала был не совсем в голосе, то ли усталые и голодные курсанты на этот раз начали петь менее стройно, чем обычно, а скорее всего Зинчук был не в духе, во всяком случае, через полминуты прозвучало ненавистное: «Отставить!», от которого мы уже успели отвыкнуть. Вторая попытка спеть ту же песню была так же забракована. Вероятно, все мы страшно обозлились, так как после третьего «Запевай!» и вступления запевалы ни один из нас не подхватил песню. Это было серьезным нарушением армейского устава, но, видимо, старшина понял, что перегнул палку: он остановил батарею и объявил, что на вечерней поверке строго разберется с нарушителями устава. В итоге мы опоздали в столовую минут на десять, и когда прозвучала команда: «Батарея, встать! Выходи строиться!», в тарелках у многих еще оставалось изрядное количество еды. На вечерней поверке многословный Зинчук долго распекал «бунтовщиков» и предупредил, что при повторении подобного мы предстанем перед трибуналом. Со следующего дня все «вернулось на круги своя».

Второй причиной антипатии к старшине были его бесконечные нудные наставления, которые он провозглашал во время вечерних поверок. Это происходило на плацу в темноте, когда у многих после трудного дня уже слипались глаза, а кое-кто переминался с ноги на ногу, с нетерпением ожидая, когда можно будет побежать в туалет. А старшина все поучал да поучал... Однажды, когда он завершил свою проповедь, я громко, так что всем было слышно, произнес: «Аминь!» Курсанты едва сдерживали смех, а разъяренный старшина долго пытался выявить нарушителя воинской дисциплины. К чести моих соседей по строю, ни один не выдал меня.

* * *

Должен сознаться, в том письме любимой девушке я не рассказал о некоторых трудностях моего вхождения в жизнь военнослужащего. Речь идет о двух проблемах, возникших при освоении военного обмундирования. Во-первых, оказалось, что совсем непросто обмотать ноги портянками так, чтобы, обув сапоги, почувствовать полный комфорт. Более того, после команды «Подъем!» эту операцию надо было выполнить за несколько секунд, иначе опоздавшего к утреннему построению ожидал наряд вне очереди (как правило, самый неприятный — круглые сутки дневалить в казарме, следить за порядком во всех помещениях, неоднократно мыть полы везде, включая туалет). Поэтому все курсанты, разувшись перед сном, аккуратно раскладывали портянки поверх выставленных рядом с койкой сапог. После побудки оставалось просунуть ногу с портянкой внутрь сапога, с тем чтобы потом, по команде «Вольно, разойтись!», тщательно перемотать портянки. Мне, городскому парню, никогда до этого не носившему сапог, пришлось осваивать всю эту незнакомую технологию в основном «методом проб и ошибок», добавлю — довольно болезненных.

Второй проблемой был также незнакомый мне элемент курсантского обмундирования — подворотничок (узкая полоска белой ткани, которую полагалось пришить к внутренней стороне воротника гимнастерки). Здесь меня, маменькина сыночка, подвело неумение пользоваться иголкой с ниткой. Не забуду, как я в составе группы курсантов-новичков получил первую двухчасовую увольнительную в город. Дежурный офицер, стоявший у ворот, прежде чем выпустить курсанта за пределы училища, придирчиво осматривал его внешний вид. Некоторым пришлось подтянуть ремень, другим — возвращаться в казарму, чтобы наваксить сапоги. Мне было велено отпороть косо-криво пришитый подворотничок и пришить его «как положено». Со стыдом вспоминаю, что добиться более-менее приемлемого результата мне удалось лишь за несколько минут до истечения срока увольнительной, так что мой первый выход за пределы училища, увы, не состоялся. (И все-таки довольно скоро я научился мастерски накручивать портянки и почти идеально пришивать подворотнички.)

* * *

Нашим главным учебным предметом была, естественно, артиллерия. Мне она давалась очень легко. В отличие от большинства курсантов я был силен в тригонометрии, очень быстро считал в уме. Поэтому мне не составляло труда мгновенно пересчитывать расстояния в деления артиллерийского угломера и наоборот, в то время как остальные курсанты нашего взвода долго возились с арифметическими выкладками.

Легко разобрался с новыми терминами: «эллипс рассеивания», «репер», «деривация» и др. Имея опыт работы с приборами в институтских лабораториях, быстрее других курсантов научился пользоваться стереотрубой и буссолью, наводить орудие прицельным устройством — панорамой. В общем, за несколько первых недель я уже хорошо понимал основы артиллерийской стрельбы.

Помимо артиллерии нас учили военным уставам, особенно налегали на новый боевой устав пехоты, который, судя по манере изложения, был написан (или, по меньшей мере, отредактирован) лично Сталиным. Многое в уставах приходилось заучивать на память, здесь мои успехи были менее заметны. Вспоминаю почти комическую, но обидную для меня ситуацию, в которую я попал, направляясь по какому-то делу в штаб училища. Мне не повезло: перед входной дверью сидели на скамеечках два офицера одинакового звания, но с разными символами рода войск. Согласно уставу, чтобы пройти, я должен был спросить разрешения у старшего по званию. Приблизившись, остановился по всем правилам, отдал честь и обратился наугад к тому, что сидел справа: «Товарищ лейтенант химической службы! Курсант Кобылянский. Прошу разрешения пройти». Увы, в ответ прозвучало: «Отставить!» Во второй попытке я обратился к тому, что слева, и опять «Отставить!». Называл другие рода войск — безуспешно. После пяти или шести попыток офицеры перестали издеваться и раскрыли названия родов войск, которые я не сумел отгадать. Один из них был, кажется, лейтенантом административной службы, кем был второй, не помню.

Хорошую службу в училище сослужили мне очки, которые носил, никого не стесняясь, от подъема до отбоя. Они позволяли мне, близорукому, своевременно увидеть начальство и подготовиться к встрече или, если требовалось, избежать ее. Во-вторых, благодаря очкам я оказался метким стрелком. Третье, тоже очень важное преимущество давало ношение очков в учебном классе. Здесь они играли роль средства маскировки: подперев одной рукой подбородок, я мог спокойно дремать на занятиях. Других засыпающих курсантов (а ведь каждому из нас так хотелось поспать!) преподаватель «засекал» мгновенно. Вспоминаю забавную историю, случившуюся в нашем взводе. В этот день дежурным по классу был курсант Гурген Мовсесян. Когда вошел преподаватель артиллерии, Мовсесян, как положено, громко скомандовал: «Взвод, встать! Смирно!» — и затем доложил о готовности взвода к занятию. Минут через десять Гурген уснул, и заметивший это преподаватель, указывая на него пальцем, спокойно сказал: «Разбудите-ка этого». Сидевший рядом курсант локтем подтолкнул Мовсесяна, тот, проснувшись, долю секунды соображал, что происходит, затем быстро встал из-за стола и во весь голос объявил: «Взвод, встать! Перерыв!» Все захохотали, а пожилой полковник, читавший нам артиллерию, даже прослезился от смеха.

Размеренную жизнь курсантов разнообразили дежурства, наряды, караулы, походы на хозяйственные работы для училища или в помощь колхозам, а также, очень редко, посещение вечерних зрелищ в гарнизонном клубе.

Всего один раз пришлось мне нести караульную службу, но до сих пор помню, какими трудными были эти сутки из-за нарушенного режима сна. Спали по два часа с четырехчасовыми перерывами. Я караулил склад горючего в смену, начинавшуюся после полуночи. Вокруг сплошной мрак, полная тишина, ни присесть, ни расслабиться, ни словом перемолвиться.

За два часа дежурства немеют ноги (а если опереться на винтовку, тут же засыпаешь, что очень опасно: в любую минуту может появиться начальник караула или его помощник). Я тогда еле дождался разводящего со сменой. Ненамного легче было дежурить днем под палящим солнцем, глаза, почти как ночью, слипались ежеминутно.

Незабываемые воспоминания оставило дежурство нашего взвода в столовой училища. Это случилось в первые недели пребывания в Талгаре, когда изголодавшиеся «на гражданке» курсанты, несмотря на то что кормили нас в училище превосходно, по нормам мирного времени, продолжали жадно смотреть на все съедобное. У некоторых жадность проявлялась так откровенно, что это вызывало презрение остальных. (Один из моих троих соседей по столику в столовой всегда упорно ожидал, пока остальные снимут с общей тарелки свои порции масла, разберут хлеб с хлебницы и насыплют себе сахару из сахарницы. После этого он хлебной мякотью тщательно вытирал оставшиеся на тарелке следы масла, высыпал в свой стакан оставшийся сахар из сахарницы, а в кашу — крошки хлеба из хлебницы.)

Дежурство по столовой начиналось сразу после ужина. Первой работой, которая мне досталась, была очистка котлов от остатков рисовой каши с изюмом. Деревянными лопатками мы соскребали со дна и стенок котлов еще теплую жирную хрустящую корочку, вкуснее которой, казалось, не было ничего на свете. Насытившись выше всякой меры, остальное укладывали в эмалированные ведра. В полночь дежуривший по кухне офицер ушел к себе домой (прихватив при этом с полкило сливочного масла, а я, случайно заметив это, не мог поверить своим глазам: офицер обворовывает курсантов!). Оставшись без надзора, мы с напарником понесли четыре ведра корочки в палаточный городок, где спали свободные от наряда курсанты нашего взвода. Тихонько, чтобы не услышали дежурные, мы пробрались к палаткам и растолкали спящих товарищей, оставив по ведру в палатке. Прошло несколько минут, и ведра были опустошены. За сутки дежурства пришлось немало потрудиться, но главным, что запомнилось, было жадное поглощение гигантского количества всевозможной еды. Последствия обжорства не заставили себя долго ждать: почти весь состав дежуривших несколько дней страдал животом.

Несколько раз по воскресеньям мы ходили в предгорные колхозы, работали всего по нескольку часов, так как много времени занимала дорога.

Дважды ходили в клуб, расположенный в восьми километрах от училища. Смотрели спектакль, главную роль в котором исполнила тогда еще молодая замечательная московская актриса Мария Бабанова. В другой раз в клубе состоялся прекрасный концерт знаменитого столичного хора под управлением Свешникова.

На фронте в эти месяцы было очень тревожно. Пал Ростов, немцы форсировали Дон, нацелились на Сталинград, рвались на Кавказ и были близки к успеху. А мы в Талгаре размеренно продолжали учебу. Вот мысли, которыми я поделился с Верой 22 июля 1942 года:

«...понемногу начинает надоедать жизнь школяра, боюсь, что всю войну проучусь, так и не приняв участия в решающих операциях 42 года. А мне хочется, чтобы на обломках фашистского «порядка» было написано и мое имя, как одного из участников войны 41–42 гг.».

Жизнь в училище текла своим чередом. На середину августа были назначены первые стрельбы из пушек. Совершенно неожиданно в конце дня четырнадцатого августа нас по тревоге построили на плацу для зачтения приказа по училищу. Было объявлено, что во исполнение приказа № 227 Верховного Главнокомандующего (этот грозный приказ вошел в историю под названием «Ни шагу назад!»,его написал лично Сталин) нижеследующие курсанты направляются на формирование частей действующей армии. В очень длинном списке фамилий была и моя. После напутственных слов начальника училища и командира дивизиона мы отправились получать новенькое обмундирование, в том числе шинель и кирзовые сапоги, крошечное денежное пособие и туго набитые продовольствием солдатские вещевые мешки (из содержимого запомнились копченая колбаса, ржаные сухари и сахар). Утром следующего дня нам предстояло выступить маршем в Алма-Ату для посадки в эшелон. Как на грех, накануне у меня под коленом разбух фурункул, пришлось пойти в санчасть, где его вскрыли, а мне дали направление для посадки в грузовик с больными, отправлявшийся не с самого утра. До отъезда из училища успел написать и опустить в почтовый ящик прощальное письмо Вере. Оно заканчивалось словами поэта Константина Симонова: «Жди меня, и я вернусь!»

Моим соседом в кузове грузовика оказался старшина-писарь училища, в руках которого был пакет в большом конверте. Незаметно для писаря удалось прочитать адрес пункта, куда нас повезут: Татарская АССР, Туймаза. Теперь у меня появилась робкая надежда на возможную встречу с Верой, с мамой. Я знал, что Туймаза находится очень далеко от полей сражений, но понимал, что пробуду там недолго и скоро попаду на фронт.

Итак, 15 августа, ровно через три месяца после отъезда из Ташкента, я оказался на алма-атинском вокзале и вместе с другими разместился на аккуратно сколоченных нарах теплушки. Невесть откуда появилось свежее сено, которым мы застелили нары. В этой теплушке нам предстояло ехать до загадочной Туймазы.

Перед самым отправлением эшелона я сообразил, что наш путь пройдет через узловую станцию Кинель, а это рядом с Куйбышевом. Не мешкая послал Вере телеграмму: «Встречай Кинеле 19 августа». По дороге на многочисленных остановках мы выскакивали из теплушек и покупали удивительно дешевые дары Средней Азии — ароматные дыни. Гигантскую красавицу-дыню я купил для встречи с Верой, о чем объявил соседям по теплушке. Эшелон наш продвигался по маршруту с долгими непредвиденными остановками, так что вскоре пришлось отправить Вере вторую телеграмму с датой встречи 20 августа. Увы, подобные телеграммы с новыми датами я отправлял еще трижды, последнюю из Оренбурга. Но вот уже наступило 24-е число, наш эшелон, не доехав 30 км до станции Кинель, стоит на безымянном разъезде. Я упрямо отвергаю предложения ребят «пустить в расход» оставшуюся единственной дыню и нетерпеливо ожидаю отправки нашего состава. А он стоит уже третий час подряд. Вдвоем с приятелем, ленинградцем Димкой Репиным, сидим в дверном проеме теплушки и рассматриваем грузовые платформы эшелона, давно стоящего на соседнем пути. На них станки и семьи эвакуируемых. Наконец этот состав трогается на юг, платформы медленно проходят мимо нас, в хвосте эшелона пассажирский вагон. Читаю его маркировку и не могу поверить глазам: ЮЗ-5! На заднем тамбуре вагона железнодорожница с сигнальными флажками в руках. Я мгновенно соскакиваю на насыпь, бегу за убыстряющим ход поездом, жестами прошу женщину позвать кого-нибудь из вагона. Через несколько секунд, когда я уже начинаю отставать, там появляются Агриппина Семеновна и Надя. Машем друг другу руками, я успеваю услышать: «Вера ждет в Кинеле!» Как потом рассказывала Надя, они обе долго не могли сдержать слез волнения от этой чудом состоявшейся встречи. А через час с небольшим наш состав прибыл в Кинель. Объявлено, что стоянка будет недолгой, около получаса. Я обегаю вокруг небольшого одноэтажного здания вокзала, затем торопливо разглядываю всех находящихся во внутренних помещениях, заглядываю в лица спящих на полу, на скамейках, на траве рядом с вокзалом. Несколько минут рассматриваю в упор всех выходящих из дамского туалета. Веры нигде нет. Упрашиваю дежурного по станции сделать объявление по радио, проходит еще несколько минут, но к дежурному никто не подходит. Время стоянки истекает, но стало известно, что эшелон задерживается — еще не привезли для нас хлеб из Куйбышева. Отчаявшись увидеть Веру, я купил в пристанционном киоске конверт с маркой и на листочке написал грустные слова сожаления о несостоявшейся встрече, которая очень вероятно могла оказаться последней (спустя много лет было опубликовано, что из каждых ста моих ровесников с войны вернулись лишь двое). Подойдя к почтовому ящику, чтобы опустить письмо, вдруг сообразил, что оно быстрее достигнет адресата, если его опустить в Куйбышеве. Направился к кассе пригородного сообщения, надеясь увидеть кого-нибудь, отъезжающего в город. У кассы — ни души. Еще раз обошел вокзал. Уже стемнело, и я снова направляюсь к пригородной кассе. Из репродукторов слышится «Метелица», и я вспоминаю 21 декабря 1938 года, нашу первую встречу в Верином доме. Вдруг слышу звуки женских шагов и в полумраке замечаю приближающуюся фигуру. Всматриваюсь: это Вера! Как мы счастливы!

Оказалось, она ожидает меня здесь уже двое суток. С начала августа была на сельскохозяйственных работах. Приехав на денек в город, застала три мои телеграммы. Быстро собралась, оделась понаряднее, соорудила огромный пакет снеди, включая бутылку водки и пирог собственного изготовления, и отправилась в Кинель. Здесь выходила на пути к прибытию каждого воинского эшелона (а их проходило через Кинель не менее двух десятков в сутки). Перед каждой теплушкой остановившегося эшелона справлялась у солдат, нет ли здесь Кобылянского. Как можно было не полюбезничать с милой, красиво одетой девушкой? Конечно же, в каждой теплушке находился свой «Кобылянский», и Вера, убедившись в очередном невинном розыгрыше, переходила к следующему вагону. Воинские эшелоны двигались днем и ночью, не оставляя и минуты на сон. К исходу вторых суток ожидания Вера, обессилев, присела на миг в сторонке от вокзала и тут же уснула мертвецким сном. Вдруг от какого-то внутреннего толчка проснулась и в ужасе оттого, что, возможно, пропустила мой эшелон, пошла к вокзалу...

Нам повезло: мой эшелон был задержан до рассвета. Расположившись в отцепленном товарном вагоне недалеко от нашего состава, мы с Верой и приглашенным мной Димой Репиным выпили за встречу, плотно и вкусно закусили, насладились чудесной дыней. Потом Дима оставил нас, и остаток ночи мы провели вдвоем, никак не могли наговориться, обнимались, целовались. Оба понимали, что это, быть может, наша последняя встреча. К счастью, она оказалась не последней, но следующая состоялась лишь через три с половиной года...

А на рассвете 25 августа наш эшелон отправился из Кинеля на восток. До станции разгрузки ехали еще трое суток. Здесь представители разных подразделений дивизии, в которую мы прибыли, отбирали каждый себе приглянувшихся им курсантов-недоучек. Бойкий белокурый лейтенант-артиллерист отобрал меня и еще пятерых: Василия Пантелеева, Дмитрия Репина, Николая Киселева, Георгия Сенченко, Александра Ищенко. Так мы вместе стали служить в 1049-м стрелковом полку 300-й стрелковой дивизии, которая начала воевать под Кременчугом в августе 1941 года, а сейчас находилась на формировании. Лейтенант — представитель полковой батареи 76-мм пушек — повел нас в Туймазу.

В Туймазе

В короткий период доукомплектования полка, получения пушек, личного оружия, повозок, боеприпасов и практического изучения военного дела мы жили в землянках на окраине Туймазы. Рядом с землянками артиллеристов стоял домик, где ночевали наши офицеры, их было семеро.

Батареей командовал старший лейтенант Лошаков, рослый мужчина, уравновешенный, но в общении с подчиненными грубоватый. Он, видимо, давно отслужил в армии, много лет находился в запасе и лишь недавно был мобилизован.

Заместителем Лошакова по строевой части был лейтенант Алексей Акимов, невысокий голосистый «пижон». Щеголял хромовыми сапогами, двумя золотыми «фиксами» на передних зубах и носовыми платками красного цвета. Круг обязанностей Акимова был неясен, на фронте он оказался отчаянным трусом, и через несколько месяцев за ненадобностью его куда-то перевели.

Заместителем командира батареи считался также политрук Степан Сысолятин, краснощекий коренастый лейтенант лет тридцати пяти, с пышной шевелюрой цвета спелых пшеничных колосьев. Член партии (единственный в батарее), бывший старший участковый милиционер из сельского района Башкирии, он оказался добродушным человеком, его любили. Позже, на фронте, чувствовалось, что Степан испытывает неловкость, не участвуя непосредственно в бою. Летом следующего года должность политрука батареи упразднили, Сысолятин попал в стрелковый батальон и вскоре погиб в бою.

Батарея состояла из четырех взводов: управления, боепитания и двух огневых. Взводом управления (разведчики и связисты) командовал лейтенант Лев Винокуров, на вид ему было под тридцать.

Огневой взвод — это четырнадцать солдат и две полковые пушки образца 1927 года с коротким стволом и большими колесами (шины были не надувные, а из гусматика — резины с наполнителем). Для передвижения лафет пушки прицепляли к передку, который тянули две пары лошадей, коренные и пристяжные. В бою, когда требовалось перемещать пушку вслед за пехотой, это, как правило, делали солдаты орудийного расчета, и большой диаметр колес пушки немного облегчал «лошадиный» труд артиллеристов. Командиром первого огневого взвода был еще не обстрелянный выпускник артучилища мой ровесник лейтенант Молдахметов. Вторым огневым взводом командовал двадцатилетний лейтенант Иван Камчатный, прибывший из того же училища, что и Молдахметов.

Взвод боепитания — это старшина батареи с помощником, повар, артмастер, кузнец и повозочные при четырех конных повозках и полевой кухне. Командовал взводом Григорий Бречко, тот самый лейтенант, что отобрал нас, новичков, на станции. Он был ветераном батареи, воевал в ней с прошлого года. До войны Бречко жил на Харьковщине, работал при железнодорожной станции, был женат. Говорил на «суржике», безграмотной смеси украинского и русского. Великолепно пел украинские народные песни. Был привлекателен, охоч до женского полу. При всех своих молодецких качествах Григорий был патологическим трусом. За все годы, что я был на фронте, ни одному командиру не удалось вызвать его на командный пункт, если тот располагался недалеко от передовой.

Личный состав сформированной в Туймазе батареи насчитывал около семидесяти человек и оказался смешанным во всех отношениях. Возраст колебался от 18 до 47 лет (во взводе боепитания почти все повозочные были «деды»). Молодежи до 20 лет было человек десять. Пестрым был и национальный состав батареи: русские, украинцы, казахи, узбеки, татары, башкиры, один туркмен и один еврей — я. Почти все батарейцы происходили из сел и кишлаков, только пятеро были горожанами.

Сразу же после прибытия недоученных курсантов в Туймазу Лошаков «произвел» нас в старшие сержанты и велел пришить к петлицам по три треугольника. Одновременно мы были назначены командирами орудий и отделений взвода управления, наводчиками. Несколько дней я походил в наводчиках, затем, уже надолго, меня назначили командиром первого орудия во взводе Молдахметова. Наводчиком стал мой ровесник Павел Калкатин, выросший в Кара-Калпакии, заряжающим — 30-летний узбек Исмайлов, хорошо понимавший русскую речь. (Несколько выходцев из среднеазиатских республик поначалу с трудом общались с остальными батарейцами. Постепенно языковый барьер был преодолен.)

Мы изучали матчасть, осваивали прямую наводку, особенно много учились прицеливанию с закрытых позиций. При этом оказалось, что наши юные лейтенанты слабоваты в артиллерийских расчетах, и мне часто приходилось выручать их. Это было замечено Лошаковым.

Однажды во время полевых учений мы попали под ливень и спрятались в копне соломы. Там я потерял очки, это была серьезная неприятность. На фронте пришлось обходиться биноклем.

За трое суток до отправки дивизии на фронт ко мне приехала мама. Это был настоящий подвиг маленькой хрупкой женщины, совершившей поездку со многими пересадками в переполненных вагонах и теплушках. Мать привезла мне немного снеди и теплый жилет на меху, обрадовала сообщением о том, что отец, чудом выбравшись из окружения в Ворошиловградской области, сейчас работает в центральной России в полевой службе снабжения армейских частей мясом.

Артиллеристы на наблюдательном пункте

Полковая пушка образца 1927 г.

Глава 5. Левый берег Волги. Здесь я начал воевать

На фронт мы отправились в теплушках и десятого октября выгрузились в городе Камышине на берегу Волги. В дивизии еще не было ни одной лошади, к линии фронта нас вместе с пушками и остальным добром доставили новенькие, недавно прибывшие из Америки по ленд-лизу «Доджи» и «Студебеккеры». Перед закатом, когда мы приближались к большому селу Верхне-Погромное, откуда-то сверху начал доноситься непрерывный рокот, это были отголоски боя, что шел на правом берегу Волги. Стало по-настоящему тревожно.

Прибыв в село, мы рассредоточились по подворьям, укрыли от воздушного наблюдения пушки, было велено не бродить по улицам. Когда стемнело, над селом пролетел немецкий самолет и «подвесил лампаду», медленно опускавшуюся на парашюте и освещавшую все вокруг ослепительным светом. Где-то вдали послышался разрыв авиабомбы. Первый огневой взвод заночевал в доме молодой симпатичной хозяйки, мужа которой на прошлой неделе забрали на фронт. Сама она ушла спать в маленький флигель, стоявший в трех метрах от дома. На рассвете следующего дня, еще до побудки, я вышел из дома и с удивлением увидел выходящего из флигелька полусонного Сысолятина. (В голове невинного юнца промелькнула мысль: «Что же он так? Политрук, член партии — и с ходу наставил рога фронтовику!»)

От села до участка на берегу Волги, где полк будет держать оборону, оставалось несколько километров. В первой половине дня Лошакова с Винокуровым вызвали в штаб полка, и в составе группы офицеров они отправились на рекогносцировку. Когда совсем стемнело, пошел густой дождь, и за нами приехали знакомые автомобили. Теперь мы двигались по грунтовым дорогам, огней не включали, в темноте часто останавливались. Уже было за полночь, когда прозвучала команда покинуть машины. Отцепили пушки, выгрузили инвентарь и попрощались с водителями. Лошаков показал Акимову и командирам огневых взводов, где рыть огневые позиции и блиндажи, а затем повел взвод управления ближе к берегу Волги, где надо было оборудовать наблюдательный пункт.

Прикатив пушки к месту выбранной позиции, мы приступили к работе. Несмотря на то что дождь не ослабевал, дружно отрыли по всем правилам четыре позиции для пушек и окопы для укрытия солдат, брустверы обложили дерном, установил и орудия и натянули над ними маскировочные сетки. Стараясь не отставать от своих подчиненных, я замечал, с какой сноровкой все они,жители села, выполняют земляные работы. Рыть блиндажи мы начали уже основательно усталыми, но мешкать было нельзя: к рассвету все должно быть окончено и замаскировано от воздушной разведки. Отрядили две пары солдат с пилами и топорами в соседнюю рощицу, и вскоре появились бревна для наката. Работы закончили за час-два до рассвета, назначили постовых и, до предела усталые, вымокшие до ниточки, забрались в блиндажи.

Показалось, что я спал всего несколько минут, когда меня растолкали солдаты: «К телефону, Лошаков вызывает!» Сунув босые ноги в сапоги и на ходу надевая ремень, бегу к огневой. Уже совсем светло. Рядом с телефонистом стоят Акимов, Молдахметов и Камчатный. Представляюсь в трубку и слышу: «Исполняй обязанности старшего на батарее! О готовности батареи к бою доложи через пять минут!» (А ведь по уставу старшим является заместитель командира батареи, а в его отсутствие — командир первого огневого взвода.) Волнуюсь, но вместе с тем испытываю гордость — мне доверена первая боевая стрельба нашей батареи!

Как руководить батареей при стрельбе с закрытой позиции, я знал досконально. Теперь во время стрельбы мы выпустили по немецким позициям около двух десятков снарядов, и при этом я не допустил ни одной ошибки. Через пару минут Акимов, поддерживавший связь с НП, объявил, что мы разрушили дзот противника и подавили его минометы. Еще через минуту он передал благодарность командира батареи всему личному составу. Так мы начали воевать, и это было мое боевое крещение.

Еще трижды мы вели огонь по переднему краю противника с той же позиции, немцы нас еще не засекли и стреляли наугад. Все же мы вырыли в полукилометре запасную, но так и не воспользовались ею, так как по приказу начальства пришлось перекатить орудия в лесок, подходивший к самому берегу Волги. Отсюда был виден высокий крутой правый берег реки, строения небольшого села, немецкие траншеи. В нескольких километрах южнее села начиналась окраина Сталинграда.

Для защитников города это были критические дни и даже часы, на правом берегу в их руках оставалось лишь два плацдарма небольшой глубины. Чтобы ослабить давление немцев, командование решило силами нашей дивизии нанести отвлекающий удар: высадить десант у правобережного села Латашанка. Поздним вечером 30 октября десантный отряд (более 1000 человек) на нескольких речных баржах и катерах почти без потерь достиг цели. К утру там разгорелся бой, его отзвуки доносились до левого берега. Вскоре было объявлено, что вечером на помощь отряду будет переброшено подкрепление, в состав которого вошел и огневой взвод Молдахметова. А через час моего взводного залихорадило, и он ушел в санроту (больше о нем ничего не знаю). Меня вызвал Лошаков. Он назначил меня командиром взвода, прикрикнул за попытки отказаться и приказал немедленно катить пушки к месту, куда вечером причалят речники. Баржа прибыла глубокой ночью. Наученные вчерашним, немцы теперь не спали, часто освещали реку ракетами, постреливали. Как только мы собрались отчаливать, крупный осколок упавшего рядом снаряда пробил борт баржи и, никого не ранив, что-то повредил в механизмах баржи. Команда речников долго пыталась оживить механизм, но перед рассветом всем несостоявшимся десантникам было велено выгрузиться и вернуться на свои позиции. С того дня я в течение двух лет бессменно командовал огневым взводом. После моего назначения командиром первого орудия стал Калкатин.а его наводчиком — Исмайлов. Вторым орудием взвода продолжал командовать Георгий Сенченко, такой же недоученный курсант артучилища, как и я.

А десант, выброшенный накануне под Латашанку, в течение следующих трех суток был почти весь уничтожен. Но для этого немцы должны были привлечь дополнительные силы из северной части города (много позже об этом рассказали чудом уцелевшие участники десанта).

Глава 6. От Волги до Миуса

В середине ноября у нас наконец появилась давно ожидавшаяся конная тяга. Это были низкорослые монгольские лошади, все одного роста и одной рыжеватой масти. С началом Сталинградского наступления дивизия снялась со своих позиций и, перейдя южнее Сталинграда по понтонному мосту на правый берег Волги, направилась к Дону. Перед повествованием о нашем долгом, очень трудном марше и о боях предлагаю два мини-рассказа, относящиеся к этому же периоду времени.

Член ВКП(б) на льготных основаниях

Как-то в первой половине ноября на огневую позицию батареи пришли парторг полка капитан Прохоров и курировавший наш полк инструктор политотдела дивизии майор Фарбер. Они провели короткую беседу о положении на фронтах, а после этого вместе с Сысолятиным подошли ко мне и сказали, что считают меня достойным чести стать коммунистом, посоветовал и подать заявление о приеме кандидатом в члены партии. Прохоров заявил, что он, зная о том, как я воюю, готов дать мне письменную рекомендацию.

Раньше у меня не было мыслей о скором поступлении в партию, считал, что еще молод для этого. Но сейчас мне было лестно, что на меня обратили внимание и что такие авторитетные для меня люди уверены — я гожусь в коммунисты.

В те годы правила приема в партию фронтовиков были существенно упрощены, для отличившихся в боях достаточно было трех месяцев кандидатского стажа, вместо одного года для остальных. Во всех газетах и фронтовых многотиражках печатались призывы «Коммунисты — вперед!» и «Единственная привилегия члена партии — быть впереди в боях за Родину!». В своем заявлении я, как было тогда принято, написал: «Прошу принять меня кандидатом в члены ВКП(б). Хочу идти в бой коммунистом. Программу и устав партии признаю и обязуюсь выполнять». Через два-три дня я предстал перед дивизионной парткомиссией и после положительных ответов на неизменные вопросы ее председателя полковника Адамия «Родыну любыш?» и «Сталына любыш?» был единогласно утвержден кандидатом партии.

Став партийным, ничего специального я не делал, продолжал воевать, как умел и как подсказывала совесть. А в феврале следующего года Сысолятин напомнил мне, что пора поступать в члены партии. «Нет, я еще не отличился в боях», — был мой ответ. Такое повторялось несколько раз, пока после трудного боя я не посчитал себя достойным приема в партию на льготных основаниях. Это случилось в августе 1943 года. Как и до членства в партии, я старался воевать хорошо.

Появились кони — возникли «проблемы»

В первые дни полученные от братской Монгольской Народной Республики лошади были для моего городского глаза совершенно одинаковы. На первом же привале, когда ездовые спешились и отошли в сторонку, я не мог отличить свои пушки от орудий второго взвода и, опасаясь конфуза, ходил взад-вперед вдоль колонны, пока не прозвучала команда «По коням!». Вслед за «своими» ездовыми я уверенно подошел к «своим» пушкам.

В этот день исполнилась третья неделя со дня моего назначения на должность командира взвода. Из давно прочитанных книг мне было известно наставление Суворова: «Путь к сердцу солдата лежит через его желудок», и я старался следовать этой мудрости. Но случилось так, что во время первого перехода нашей батареи на конной тяге, спустя несколько часов пути, из-за своего чрезмерного стремления заботиться о подчиненных я попал в довольно смешное положение.

Мы остановились на часовой привал, чтобы пообедать, напоить и накормить лошадей. К моменту, когда ездовые распрягли лошадей и собирались повести их на водопой, подоспела кухня с горячим обедом. Руководствуясь самыми благими намерениями, но будучи еще совершенно «темным» в правилах ухода за лошадьми (да и откуда было это знать пареньку из города?), я, ничтоже сумняшеся, отдал распоряжение ездовым: «Задайте лошадям овса, тем временем сами пообедайте, а водопой будет после обеда». Когда мне объяснили, что нельзя кормить лошадей овсом, не напоив их перед этим, понял абсурдность своего распоряжения, и стало очень стыдно.

* * *

Вернемся к прерванному рассказу о нашем пути от Волги к Дону. Сначала мы шли по местам, где на днях были разгромлены немецкие и румынские части. Память хранит замерзший труп румына, размозженного гусеницами танка, остовы сгоревших немецких грузовиков, утеплитель к сапогу в виде огромного соломенного лаптя, коробки от португальских рыбных консервов, порожние коньячные бутылки и... лакированную туфлю на высоком каблуке.

Затем началась «зона пустыни»: здесь пришедший в себя противник успел сжечь дотла те редкие в этой степи хутора, где мы могли бы отдохнуть и отогреться. (Спустя тридцать лет Иван Камчатный напомнил мне в письме, как в один из этих дней мы «отдыхали» на промерзшей земле у одинокого, кем-то подожженного дуплистого дерева, оно горело изнутри.)

Зимнее обмундирование у нас появилось в начале декабря, когда ртутный столбик еще не опускался ниже минус 10–15°. Я помню, что получил валенки, телогрейку, особые рукавицы (с двумя пальцами, большим и указательным, что позволяло пользоваться оружием), а также, как исполняющий обязанности командира взвода, белый маскировочный комбинезон. Не повезло с головным убором: ни одну из полученных старшиной на складе шапок-ушанок не удалось натянуть на голову (мой размер 58,5 хотя и считается довольно большим, но он вовсе не редкость). На первых порах я получил вязаный шерстяной подшлемник, поверх которого носил пилотку. В безветрие было терпимо, стоило подуть ветру — голова застывала мгновенно. К счастью, старшина привез шапку нужного размера еще до того, как морозы достигли 30° ниже нуля. В полку было несколько случаев обморожения, в основном не очень серьезных. А у соседей произошла трагедия: во время затянувшегося привала погибли от переохлаждения двое солдат из Туркмении, самой жаркой республики СССР.

Где-то после середины декабря «зона пустыни» закончилась, видно, немцы торопились оторваться от преследования. В эти по-прежнему морозные дни соседний полк дивизии участвовал в отражении атаки танковой армады Манштейна, рвавшихся на выручку окруженных войск Паулюса. Наша батарея была готова к встрече с врагом, но противник избрал другое направление.

За неделю до нового года дивизия продолжила марш в сторону Дона. Запомнилось, что к вечеру 27 декабря наша батарея расположилась в сохранившемся довольно большом хуторе. После того как все подчиненные были размещены и часовые выставлены, мы с Ваней Камчатным вошли в заранее облюбованный для ночлега дом. Нас встретили две приветливые женщины, обеим было лет по 35. Одна из них — хозяйка дома, мать двухлетней девочки (муж на войне), вторая — беженка из Сталинградской области, нашедшая здесь приют для себя и двоих мальчиков после того, как жившие в доме немецкие солдаты поспешно ретировались. Комнату тускло освещал каганец, стоявший на небольшом столе недалеко от печи, которую топили кизяком. Хозяйка начала собирать на стол. Появились едва початая бутылка немецкого вина и четыре стопки, закуска. Хозяйка рассказала, что двумя днями раньше ее постояльцы начали праздновать Рождество, но вдруг по тревоге все оставили на столе, быстро собрались и вместе с другими солдатами покинули хутор. «Спасибо им за то, что мы теперь можем выпить за наших родных», — провозгласила она тост, и каждый осушил свою стопку. Оставшееся вино допивали только мужчины, которые от выпитого и от тепла в доме быстро охмелели. Несмотря на Ванино и мое сопротивление, спать нас уложили в спальне на хозяйской полуторной кровати. Перед сном нам показали смежную комнату, где мирно спали дети. Мальчики лежали на двухъярусных деревянных нарах, оставшихся от немцев, а девочка раскинулась на просторном топчане, который занимал больше половины комнаты. Спали мы по-царски! Утром хозяйка объяснила мне, почему немцы встречают Рождество на две недели раньше, чем русские. Заодно рассказала, что на бывших постояльцев зла не держит...

Марш продолжался, и через пару дней полку было назначено заночевать в небольшой станице. Мы прибыли туда, когда уже смеркалось. Мороз крепчал, и все мечтали о теплом ночлеге. Увы, оказалось, что за несколько часов до нас здесь разместилась другая воинская часть, занявшая почти все дома. После многих попыток проникнуть в переполненные помещения, доходивших иногда до взаимных угроз применить оружие и даже до автоматных очередей в воздух (для слабонервных), нам пришлось заночевать в сарае...

Дона мы достигли в Новый год и шли вдоль него к югу. Боев все еще не было, но в небе стали появляться немецкие разведчики («рамы»). Запомнилось девятое января 1943 года. Полку, обычно совершавшему марши по ночам, на этот раз было приказано передислоцироваться в соседний населенный пункт в светлое время дня. Для всех рот и батальонов это не составило большого риска: вытянувшись в длинные цепи, рассредоточившиеся пехотинцы шли полем в стороне от дороги, а при воздушном нападении могли разбегаться в разные стороны. Другое дело батарея, она могла двигаться только по дороге, на фоне снежного покрова мы были отлично видны с воздуха. Все командиры взводов настойчиво убеждали Лошакова отложить выезд батареи до сумерек, но он боялся не выполнить приказ и выдворил нас, а сам верхом на коне галопом помчался вперед. Мы тоже старались не мешкать и часа через полтора были уже недалеко от пункта назначения. Вдруг послышался звенящий звук немецкого истребителя, летевшего на бреющем полете прямо на нас, и сразу же раздалась длинная очередь его крупнокалиберного пулемета. Еще мгновение, и «мессершмит» скрывается из виду. Убита лошадь, начинаем отсоединять сбрую, но в ту же минуту наш воздушный враг возвращается и снова поливает батарею струей разрывных пуль. Люди прячутся в кюветы, отбегают в поле, а кони только дергаются, да иногда раздается их предсмертный хрип. А немец все терзает и терзает так отчетливо видимую на белом снегу и такую беспомощную батарею. В одном из последних его заходов я почувствовал сильный удар в левое бедро, но боль была терпимой. (Позже, опустив ватные брюки, увидел, что ногу «зацепило» осколком пули, разорвавшейся в моем полушубке.) Израсходовав боеприпас, истребитель еще раз пролетел над нами и скрылся насовсем. Итоги: убит Сулейманов, тяжело ранены двое, а сверх того мы потеряли девять лошадей.

Спустя четыре дня наш полк берет штурмом станицу Раздорскую на высоком правом берегу Дона, но через два часа немецкие танки вытесняют нас на лед. (В морозную ночь перед штурмом, стоя в окопчике, я уснул, казалось, ненадолго, а проснулся от нестерпимой боли — обморозил пальцы рук.)

И снова дни марша вдоль левого берега замерзшего Дона. Контакта с противником нет, но время от времени над нами пролетала «рама», а пару раз налетали «мессеры» и были жертвы. Однажды в ясный морозный день во время марша по безграничной белой степи неожиданно раздалась команда: «Полк, к бою! Приготовиться к отражению танковой атаки с юга!» Пехотинцы моментально рассредоточились и залегли. Мы быстро подготовили все пушки к стрельбе бронебойными снарядами (о том, чтобы рыть укрытия в этих условиях, не было и речи). Помню свое возбуждение в долгие минуты ожидания встречи с врагом. Командир полка направил на юг троих конных разведчиков, и все напряженно ожидали новых известий. Прошло около получаса, и, ко всеобщей радости, поступил новый приказ: «Отставить! Полк, строиться в походную колонну!»

Неудавшийся подледный лов рыбы

После несостоявшегося боя полк остановился на двухдневный отдых на берегу Дона в большом хуторе Карповка. Здесь «отличился» солдат нашего взвода управления, веселый парень, но разгильдяй, по фамилии Звонарев. Он прослышал о том, что местные жители в полыньях недалеко от берега по ночам, когда немцы не стреляют, ловят крупную рыбу, и решил последовать их примеру. Никого не предупредив, безлунной ночью в своем белом маскхалате отправился порыбачить. У всех лунок вблизи берега виднелись фигуры рыболовов, и Звонарев, выглядывая свободную лунку, продолжал шагать к середине реки. Наконец впереди он увидел троих, согнувшихся над лунками. Они были в таких же, как у него, маскхалатах. Подойдя поближе, Звонарев окликнул увлеченных своим делом рыболовов: «Ну как, славяне, есть рыбка?» Неожиданно все трое мгновенно поднялись и вместо ответа Звонарев услышал: «Хенде хох!» Все подробности происшедшего мы узнали дней через десять от... Звонарева, который появился в нашей колонне, когда полк остановился на привал в большой станице (названия не помню) на правом берегу Дона. Незадачливый рыбак рассказал, что пленившие его немцы на следующий день оставили свои позиции и всю неделю отходили на юг. К пленнику относились беззлобно, кормили хорошо, а однажды угостили шоколадом. Звонарева они не охраняли, и в удобный момент он спрятался в доме местного жителя, а потом самостоятельно вернулся к нам. Не прошло и получаса после возвращения «блудного сына», как появился офицер НКВД из полковой группы СМЕРШ («Смерть шпионам»), и Звонарев последовал за ним. Больше мы об этом бесшабашном парне не слышали. (Несколько слов о СМЕРШе. Эта служба контрразведки была создана в военное время. Обычно в каждом полку имелся уполномоченный СМЕРШа в ранге майора или выше, а при нем — два-три офицера и машинистка или писарь.)

* * *

Конец января и начало февраля запомнились несколькими короткими стычками с отступающим противником, а также благополучным переходом на правый берег Дона по схваченному льдом понтонному мосту у станицы Багаевской (этот мост часто бомбили, но в тот день стоял густой туман).

В середине февраля, продвигаясь по северо-западной части Ростовской области, мы вышли к левому берегу реки Миус. На противоположном холмистом берегу виднелись несколько домов немецкой колонии Новая Надежда (это была одна из многих десятков немецких колоний на юге России, построенных по образцу немецких сел переселенцами из Германии еще в прошлом веке). По тому, как был организован огонь встретившего нас противника, чувствовалось, что немцы пытаются закрепиться в этом населенном пункте.

Пехотинцы нашего полка, не знавшего поражений вот уже больше месяца, с ходу приблизились к Новой Надежде, укрылись от огня в русле замерзшего Миуса, а затем поднялись в атаку. Им удалось вытеснить противника из нескольких окраинных домов села, дальнейшее продвижение стало невозможным из-за понесенных потерь и усилившегося огня немцев. После заката стрельба утихла, лишь изредка с обеих сторон слышались короткие пулеметные очереди. Я получил приказ расположить орудия в боевых порядках пехоты, взвод Камчатного уже занял позицию поспокойнее, тоже на правом берегу, но в стороне от села, у стоявшего ближе к реке кирпичного здания, похожего на коровник или конюшню. Там же разместили повозки с боеприпасами. Командир батареи, взвод управления и кухня оставались на левом берегу, рядом с командным пунктом полка.

В моем взводе оставалось по два коня на орудие, поэтому крутой подъем из неширокого русла реки на заснеженную пойму пришлось одолевать совместными усилиями лошадей и людей. Стояла ясная ночь, и я осмотрелся. До первых зданий села, стоявших на пологом скате пригорка, было метров двести. Справа смутно виднелись две копны. Стараясь не шуметь, мы добрались до крайнего двора, и я приказал ездовым укрыть передки за копнами, но лошадей не выпрягать. Пушку Исмайлова (Калкатина недавно ранило) мы направили вдоль улицы, орудие Сенченко оставили рядом с домом (оно было неисправно, и мы ожидали прибытия полкового арттехника). Отдав распоряжения командирам орудий, я вошел в дом. Это было одноэтажное кирпичное здание. Ступеньки за входной дверью привели меня в чуть освещенное коптилкой подвальное помещение. Здесь находилось с десяток солдат и офицеров, почти все курили, слышались негромкие разговоры. Я доложил командиру роты о прибытии, рассказал, где мои пушки, он же посетовал, что солдат у него осталось раз-два и обчелся, да и в двух других ротах, занимающих соседние дворы, примерно по столько же. Посоветовал мне прилечь в уголке: «Ты же знаешь, что фрицы по ночам не воюют», но я ожидал арттехника, да и немцы были слишком уж близко.

Среди находившихся в подвале увидел минометчиков: недавно прибывшего в полк командира роты 50-мм «самоваров» хмурого усатого лейтенанта Педина и подчиненного ему командира взвода, тоже лейтенанта, но безусого и улыбчивого, киевлянина Бамма. Мы недолго беседовали втроем, у каждого были свои заботы.

Несколько раз я выходил из подвала, чтобы проверить, не уснули ли часовые у орудий, подходил к ездовым. Далеко за полночь появился со своим небольшим, но увесистым чемоданчиком арттехник лейтенант Симунин. Повозившись с пушкой около часа, он объявил, что все в порядке, но, прежде чем п�кинуть нас, решил немного отогреться в подвале. Когда я очередной раз вышел наружу, луны не было видно, стало темнее, стрельба совсем утихла. Около пушек бодрствовали дежурные. Подумалось: «Кажется, все спокойно. Можно поспать часок».

Первый «драп-марш»

Я уже собрался вернуться в подвал, но в эту минуту тишину разорвали треск пулеметных очередей, шипение и разрывы мин. Ночную темень прочерчивали светящиеся дуги трассирующих пуль. В глубине села один за другим вспыхивали огни сигнальных ракет. Вот несколько мин разорвалось там, где стоят наши передки, загорелась одна копна, за ней другая. Орудийные расчеты изготовились к бою, но вдоль улицы видны только вспышки выстрелов, непонятно, наших или противника. Вдруг дружно затарахтели немецкие «шмайссеры», и тут же мимо нас пробегают в сторону реки несколько полусогнутых фигур наших солдат, за ними еще и еще. Начался ночной «драп-марш». Это паническое бегство уже не остановить. Командую: «Бегом за ездовыми! Пушки в походное положение!» Появляется один передок, второй, увы, остался без лошадей. Цепляем первое орудие и отправляем к реке. В помощь ездовому второго орудия побежал Симунин, они вдвоем потянули к реке передок. Второй расчет с моим участием катит по снегу свою пушку, но до реки еще ой как далеко. Последними мимо нас пробегают «самоварщики» с плитами и трубами своих минометов за плечами. Мы остались одни на плоской пойме. Устали, но продолжаем катить пушку. А в это время немцы уже вышли на окраину села и начинают прицельно стрелять по нас. Одна пуля разорвалась, ударив по щиту орудия. Мы залегли. Велю командиру орудия Юсупу Исмайлову, лежащему на снегу рядом со мной, снять с пушки панораму и затвор, а затем — ползком к реке, на лед. До реки еще метров семьдесят, но мы в белых маскхалатах, да и видимость пока неважная, так что добрались без потерь.

И вот мы уже на зеркальном льду промерзшего Миуса — оба расчета, одна пушка, два передка и единственный уцелевший красавец-конь. Здесь же не более пяти десятков пехотинцев — это все, что осталось от стрелкового батальона. Уже совсем рассвело, но, к счастью, немцы не вышли за околицу Новой Надежды, иначе могли бы устроить настоящую бойню. Постепенно число пехотинцев стало убывать — командиры рот собирали своих и уводили их вниз по течению реки, а там рота взбиралась на левый берег. Я и Исмайлов поочередно выкарабкивались из русла и лежа наблюдали за тем, что происходит на правом берегу. Там было совсем тихо. В бинокль я видел, как у ближних домов поселка шагают навстречу друг другу двое немцев в белом. Решили, когда стемнеет, попробуем подобраться к брошенной пушке и укатить ее к реке. Наконец прибыли два солдата из нашей батареи. Они передали мне, что Лошаков велел всему составу взвода последовать за ними к поляне, где накануне располагался взвод управления. Там уже находится взвод Камчатного, они готовят огневые, роют землянки. Гонцы принесли вдоволь хлеба с десятком полузамерзших кусков вареного мяса, и, пока мы расправлялись с едой, они рассказали, что из взвода боепитания не вернулся лишь кузнец-ездовый Сучков. Взвод ночевал в конюшне, и Сучкова не сумели оторвать от яслей, в которые он от страха забрался, когда рядом с конюшней разорвалась первая мина. И еще одна потеря — лейтенант Акимов, которого считали находящимся с моим взводом.

Приказ Лошакова я выполнил частично: в расположение батареи отправил вместе с пушкой только один расчет (в передок впрягли последнего нашего коня) и просил к вечеру направить сюда ездового с парой лошадей. Невыносимо медленно тянулось светлое время дня, а когда стемнело, над горизонтом поднялась полная луна, что никак не благоприятствовало нашему рискованному плану. Беспокоили и осветительные ракеты, взлетавшие через каждые несколько минут. Внимательно следим за обстановкой на пойме: часовые немного приблизились к пушке, затем повернули и скрылись в темноте. К нам прибыл ездовой с лошадьми. Решаю — пора. Втроем с Исмайловым и заряжающим Масловым (только на нас троих были маскхалаты) покидаем русло и по-пластунски ползем к пушке. Вокруг тихо. Достигнув цели, мы встаем во весь рост, лишь пригнув головы, и начинаем катить тяжелое орудие по скрипящему снегу. Через каждые несколько шагов ложимся и отдыхаем. Когда до реки оставалось около десяти метров, немцы, видимо, чем-то встревоженные, обрушили на реку несколько минометных залпов, отдельные мины падали недалеко от нас. Пришлось отправить подальше передок. Когда минометный налет закончился, мы всем расчетом взобрались на берег и без труда подтянули пушку к скату, а вниз она покатилась сама. Пока один из моих солдат ходил за передком, неожиданно появился... исчезнувший сутки назад Акимов. На вопросы, где пропадал, отвечал уклончиво, глаза отводил в сторону. (На следующий день лейтенант из полкового СМЕРШа настойчиво, но безуспешно пытался узнать от меня о каких-нибудь проступках или «нехороших» высказываниях Акимова; видно, кто-то уже успел «настучать».)

Около полуночи мы оказались в расположении батареи, начальство встретило нас, как героев. За спасение пушки пообещало представить к наградам. Нам показали, где рыть огневые и землянку. На левом берегу Миуса мы застряли надолго. Спустя несколько дней здесь погибнет Лошаков и будет тяжело ранен слесарь из Ленинграда, мой ровесник и приятель Дима Репин. Здесь же, изредка ведя стрельбы по противнику, мы встретим первые оттепели и стремительно наступившую весну; отсюда в марте уйдем на отдых и деформирование.

Глава 7. Между боями. Год 1943-й

В начале марта 1943 г. после трудных боев нас наконец отвели во второй эшелон для пополнения и подготовки к новым боям. Все однополчане покидали передний край в отличном настроении, лишь у меня оно было омрачено невосполнимой потерей. Накануне значительно потеплело, снег начал чавкать под ногами, так что для дальнего пути валенки уже не годились. Когда я открыл лежавший на передке ящик из-под патронов, в котором хранились мои сапоги, вместо них обнаружил... солдатские ботинки-недомерки. Искать вора было некогда, да и бесполезно, старшина резервными сапогами не располагал. И я отправился в валенках, которые вскоре промокли выше щиколоток. В отвратительном настроении я понуро отшагал много километров до пункта назначения — большого села Князевка. Здесь уже с месяц располагались тыловые подразделения нашего полка.

Батарея разместилась на окраине села, а на следующий день произошло событие, подтвердившее справедливость пословицы «Не бывать бы счастью, да несчастье помогло». Наш старшина, вернувшийся со склада с продуктами для кухни, рассказал мне, где расположен склад обозно-вещевого снабжения (ОВС), и сообщил, что меня там ждут. Я воспринял это как хорошее предзнаменование и немедленно отправился туда. Меня встретил заведующий складом, невысокий черноволосый лет под сорок мужчина в звании старшины (я определил это по четырем треугольникам в его петлицах), внешностью и манерой речи похожий на еврея. Он представился — Михаил Сапожников — и спросил, какого размера обувь я ношу. Через минуту у меня в руках были новые кирзовые сапоги. Мой благодетель на этом не остановился — тут же отрезал от рулона белой байки две пары портянок. Лишь после этого он пояснил причину своей необычной щедрости: «Понимаешь, у меня сердце заболело, когда я увидел, как шагает в валенках по воде несчастный еврейский мальчик. Как только здесь появился ваш старшина, я велел ему позвать тебя». Мы разговорились. Сапожников до войны жил в Харькове. Его жена и две маленькие дочери были эвакуированы в Узбекистан и теперь нищенствуют в глухом кишлаке. В свою очередь я рассказал о трудностях, которые испытывают моя мать и братишка в башкирском селе на Урале. Когда я уже собирался уходить, Михаил принес из смежной комнаты пару нового белья и предложил здесь же переодеться (количество комплектов белья на складе было на учете). Больше месяца я не переодевался, тем более что обычно нам для смены выдавали плохо постиранное, все в грязных пятнах, драное белье. А теперь на мне оказалось все свежее, и это было так чудесно! Прощаясь, я сердечно поблагодарил Сапожникова, а он сказал, что его склад открыт для меня в любое время. (Забегая наперед, расскажу, что Михаил не раз выручал меня. Спустя три месяца, когда я уже стал офицером, появилась возможность как-то отплатить добром за добро. Однажды при встрече я незаметно для Михаила переписал с лежавшего на столе письма почтовый адрес его жены и вскоре отправил ей перевод на сумму больше половины моего офицерского оклада, а в сведениях об отправителе указал — Иванов Иван Иванович. Более года прошло, пока Михаилу удалось раскрыть мой секрет. Остается добавить, что в послевоенные годы мы подружились семьями и много раз встречались то в Киеве, то в Харькове.)

* * *

В Князевке мы простояли недели две, жили в домах местных жителей. В тридцатилетнего командира четвертого орудия Георгия Колбанова по-настоящему влюбилась хозяйка дома. Когда мы уезжали, она, проливая слезы, при всех обнимала и целовала его. К месту следующего расположения полка, маленькому городку где-то у границы Ростовской и Луганской областей, вела грунтовая дорога. Мы не проехали и полпути, когда передок четвертого орудия наехал на когда-то установленную противотанковую мину. Оглушительный взрыв потряс всю колонну. Хорошего человека, отличного воина Колбанова сразило насмерть. Ездового пары коренных ранило. Пушку разворотило, оба коренника пали. Батарея прибыла на место намного позже других подразделений полка. Следующим утром мы похоронили Георгия со всеми воинскими почестями на местном кладбище.

И в этом городке мы пробыли недолго. Начиная со второй половины апреля нас почему-то несколько раз переводили из поселка в поселок. Несмотря на переезды, настроение было хорошее: ни бомбежки, ни обстрелов.

В эти же дни дивизия постепенно пополнялась. В батарею пришло трое опытных артиллеристов, они побывали в госпиталях после ранений. Два молодых солдата прибыли из запасного полка. Еще два сорокапятилетних «деда» были мобилизованы в недавно освобождённых районах Ростовской области. Один из них, небольшого роста усатый Шумченко, профессиональный кузнец, заместил исчезнувшего в Новой Надежде Сучкова. Шумченко прибыл к нам вместе с семнадцатилетним сыном, которого определили повозочным, чтобы был под присмотром отца. Спустя несколько месяцев новый кузнец отлично проявил себя еще на одном поприще: Шумченко мастерски смешивал убийственно-крепкий самосад с ароматным, но безвкусным трофейным румынским табаком.

Где-то в первой половине мая мы расположились в небольшом поселке Власовка на Луганщине и провели там больше недели. Этот период заслуживает отдельного рассказа.

Маленькие радости пребывания во втором эшелоне

Всеобщему благодушному настроению способствовали не только ласковая погода и немыслимая на войне звенящая тишина, но и возможность согреть вдоволь воды для купания и стирки, ну и, конечно, нехитрое, но достаточно обильное регулярное горячее питание. К этому добавлю очень редкие визиты полкового начальства и неутомительные каждодневные учения. У меня в эти дни был еще один повод для хорошего настроения: недавно мне было присвоено звание гвардии младшего лейтенанта, и здесь я впервые получил «командирский паек» (включая ароматный табак вместо отвратительной махорки) наравне с остальными офицерами батареи.

Пятеро офицеров и полтора десятка солдат нашей батареи расположились на просторной усадьбе семьи из трех человек, назову их Корнеевыми. Офицеры жили в доме хозяев, а солдаты спали в сарае на сене. Две уцелевшие в минувших боях пушки мы поместили в небольшом фруктовом саду рядом с домом. По ночам около пушек находился часовой. Взвод боепитания, старшина, повар, ездовые, обоз, орудийные передки и вся наша «конная тяга» размещались в двух усадьбах на противоположной стороне улицы. Командир батареи, старший лейтенант Винокуров, отшельник по натуре, жил в маленьком соседнем доме.

* * *

Владелицей усадьбы, где мы остановились, была Анна Васильевна Корнеева, лет сорока пяти, высокая полная блондинка с правильными чертами миловидного лица. Бросались в глаза ее пышные косы, собранные на затылке в большой тугой узел. Опущенные книзу уголки губ на спокойном лице говорили о какой-то затаенной печали. Позже мы узнали, что в Ростове-на-Дону жил ее двадцатипятилетний сын, связь с которым оборвалась минувшей зимой. По утрам Анна Васильевна уходила на работу в поселковый совет, где занимала какую-то ответственную по местным масштабам должность. Днем появлялась, сначала возилась с коровой, затем обедала и снова шла в совет, на этот раз ненадолго.

Усадьба Корнеевых была обнесена глухим забором. Рядом с калиткой стоял деревянный одноэтажный дом не то с крыльцом, не то с террасой. День-деньской здесь сидел в кресле пораженный параличом одноглазый муж Анны Васильевны. Ему лет пятьдесят, он всегда ухожен, аккуратно одет, выбрит. На нем старого образца гимнастерка без знаков различия, на груди потускневший орден Красного Знамени, полученный, кажется, за отличие в боях Гражданской войны, с которой Корнеев вернулся без одного глаза. Правая рука парализована и обычно лежит на перевязи. Я всегда старался обходить его стороной, мне было как-то не по себе смотреть на его перекошенное лицо с черной повязкой, закрывающей правый глаз, и бессмысленным взглядом левого, который, казалось, вот-вот выйдет из глазницы. Если оказываешься рядом, Корнеев сразу же пытается заговорить с тобой, но вместо речи издает нечленораздельные звуки. Видя, что его не понимают, возбуждается и начинает истерически рыдать. Через минуту к нему подходит седая старушка-мать, берет сына за парализованную правую руку, что-то шепчет в ухо, и спустя минуту-другую он утихает. Если такое случается, когда Анна Васильевна дома, она выходит на крики мужа и, не произнося ни звука, приподымает его с кресла и уводит, точнее, уносит в дом. Истерика прекращается мгновенно...

Итак, к троим обитателям дома Корнеевых прибавилось пятеро офицеров. Нас поместили в самую просторную комнату, столовую. Кроватей здесь не было, и хозяева предоставили нам несколько половичков из старых стеганых одеял. В нашу пятерку входили тридцатипятилетние политрук батареи Степан Сысолятин, замкомбат Алексей Акимов и командир взвода боепитания Григорий Бречко, а также двое двадцатилетних — мой фронтовой напарник и друг лейтенант Иван Камчатный и я, оба — командиры огневых взводов.

Наше с Ваней сближение началось, когда я был назначен командиром первого огневого взвода, сравнявшись с Ваней по занимаемой должности. Весной 1943 года мы уже были друзьями. Несмотря на большую разницу в происхождении и условиях довоенной жизни (Ваня вырос в селе), хорошо понимали друг друга. Иван был опытнее меня во многом, что требовалось знать и уметь в условиях фронтовой жизни. С готовностью передавал мне свой опыт.

* * *

Первый день нашего пребывания во Власовке был посвящен отдыху после ночного марша и размещению техники, обоза, людей, лошадей. Вскоре после обеда к нам в «офицерскую комнату» пришел улыбающийся старшина. Из какой-то сумки он извлек и поставил на стол наш совокупный офицерский паек: две небольшие селедки, пачку курительного табака, баночку, как объявил старшина, сгущенного молока и пять 200-граммовых пачек печенья. Было решено главную часть пайка «освоить» безотлагательно. Разделить табак на четыре кучки (Сысолятин не курил) не составило труда, и вскоре все курящие с наслаждением задымили, а Степан в это время разделал селедки и нарезал хлеб. Мы дружно набросились на это изысканное кушанье, и буквально через несколько минут мне с Ваней выпало убирать объедки и мыть посуду. Оставалось расправиться с загадочной баночкой, на которой не было этикетки. Вскрыв ее, мы обнаружили вязкую тускло-белую массу. Разложили поровну на пять блюдец. Не дожидаясь остальных, я зачерпнул чуть-чуть этой массы с края своей порции, притронулся языком и, ощутив сладость, отправил в рот: Четверо товарищей уже начали следовать моему примеру, когда Сысолятин, присмотревшись, объявил: «Да ведь это настоящая малофейка (по-научному сперма)!» Не успел он окончить свое шутливое объявление, как изнутри Акимова раздались угрожающие звуки, Алексей отшвырнул от себя блюдце и, плотно прикрывая рот ладонью, выбежал прочь из комнаты. Оставленную порцию мы добросовестно разделили на четверых. Сгущенное молоко нам пришлось по вкусу (увы, до самого конца войны мы его больше не видели)...

Большую часть последующих дней занимала боевая подготовка. Позавтракав ранним утром, мы выезжали на учения почти всей батареей. Километрах в трех от Власовки проходило железнодорожное полотно. Ржавые пятна на рельсах свидетельствовали о том, что здесь уже давно никто не проезжал. Каждый день мы разворачивали пушки в одном и том же месте, невдалеке от виадука, под которым можно было хорошо отдохнуть, — здесь всегда царила тень. Собственно занятия занимали немного времени, ведь почти все наши огневики, связисты и ездовые уже побывали в боях и свое дело знали. Стрельб мы не проводили, так что вся тренировка состояла в имитации действий орудийных расчетов при стрельбе. Эти игры уже порядком надоели и офицерам, и солдатам, поэтому, если не считать ежедневной политбеседы, которую проводил Сысолятин, основная часть учебного дня уходила на часовой обеденный перерыв, когда сюда приезжала наша походная кухня с горячей едой, и на десяток продолжительных «перекуров с дремотой». Да, это было всеобщее блаженство!

Правда, я, вместо того чтобы валяться на земле и дремать, занялся более важным делом. Используя часы нашей «боевой подготовки», под руководством Вани Камчатного и благодаря его дружеской поддержке я преодолел застенчивость и впервые сел на верховую лошадь. Поначалу мог держаться в седле только при езде шагом или галопом, но Ваня продолжал наставлять меня, и через несколько дней я все-таки овладел искусством ритмичного «облегчения» в такт с рысью коня. Лишь теперь я ощутил настоящую прелесть верховой езды. (Спустя много лет после воины мне не раз снился один и тот же сон: я верхом на стройном коне, мы слились в одно целое, мчащееся рысью по необозримой степи...)

* * *

Между тем в эти же блаженные дни, а точнее, ночи рядом со мной и Ваней развернулись события, запомнившиеся не менее ярко, чем сгущенка и верховая езда. Прежде чем рассказать об этих событиях, сообщу, что к этому времени ни один из нас еще не обладал настоящим сексуальным опытом. Ваниной матери было тогда 48 лет, моей 47, то есть они были всего на два-три года старше Анны Васильевны. Естественно, в наших головах и не возникало каких-либо мыслей о сексуальных потребностях, возможностях и достоинствах нашей солидной хозяйки. Очень скоро, однако, мы убедились в том, как были наивны.

Должен сказать, что за прошедшие два месяца жизни вдали от передовой ко мне вернулся нормальный «мертвецкий» сон молодого парня, я перестал просыпаться каждой ночью от какой-то неосознанной тревоги и прислушиваться к подозрительной тишине, храп соседей не беспокоил меня, скорее убаюкивал. Но, несмотря на это, уже в третью ночь нашей жизни во Власовке я слышал сквозь сон мужской шепот, шаги босых ног, скрип двери. Утром я обратил внимание на то, что наши «старшие» о чем-то шушукались между собой. Как выяснилось, Ваня тоже заметил это. Во время завтрака все тайное стало явным. Степан, сладко улыбаясь, начал восхищаться нашей хозяйкой:

«Вот это баба! До чего же хороша! Не скажи, что в годах, а... как молодая! Сильна: с тремя переспала — не устала. Я, ребята, поначалу поторопился. Так она меня очень ласково успокаивала: такое, мол, со всеми, кто долго без бабы, случается. Отдохни маленько, все будет ладно. Обходительная!»

Мы с Ваней, разинув рты, слушали откровенный рассказ Сысолятина.а Бречко и Акимов, видя наше состояние, снисходительно посмеивались. Когда Степан закончил смаковать ночное приключение, слово взял Григорий. Это он, оказывается, еще накануне проложил путь к пышному телу хозяйки.

«Ну шо вам, хлопци, казать? Хиба вы сами не понимаете? Я в первый день узнал, шо ее чоловик уже второй год парализован. А жинка ж дебелая, ей мужик требуется! Потом присмотрелся — она спит отдельно от мужа и бабки. Ну и пошел, приняла меня со всем своим удовольствием. А когда уходил, сказала, что завтра готова обоих моих товарищей приголубить. А за вас, пацанов, разговору не было».

Надо ли рассказывать, какое впечатление произвело услышанное на меня и Ваню. Первую половину следующей ночи мы почти не спали, фиксируя уход «на дело», а затем и возвращение каждого из наших старших товарищей. Правда, очередная и последующие ночи хотя и проходили по тому же сценарию, но уже не возбуждали в нас такого жгучего интереса к творившемуся за стеной, ведь человек ко всему привыкает. К тому же в нашей размеренной жизни произошло заметное событие: к нам прибыл новый начальник артиллерии полка (предыдущий погиб еще в январе на Дону).

Нового начарта капитана Василия Карпушинского нам представили, когда батарея построилась перед отправкой на учения. Нам повезло: Карпушинский оказался не только грамотным артиллеристом и опытным воином, но и добрым, приятным в общении человеком. С первого дня он интересовался, как проходят наши учения, давал дельные советы. О «перекурах с дремотой» пришлось забыть.

Как это всегда бывает, команда готовиться к походу прозвучала неожиданно. Окончился наш восьмой ужин во Власовке, наступал закат, до вечернего построения батареи еще было два часа свободного времени. Народ лениво покуривал. Вдруг появился Винокуров, он собрал вокруг себя всех офицеров и приказал собираться по тревоге в поход. Суета продолжалась недолго, и через час батарея присоединилась к колонне полка. Мы, постояльцы дома Корнеевых, едва успели попрощаться с гостеприимной Анной Васильевной. Каждого из нас она по-матерински прижимала к себе и целовала в лоб. Пять раз она произнесла на прощание: «Береги тебя бог!»

После Власовки нашим пристанищем стала протяженная лесистая балка Дуванная, расположенная в нескольких километрах от шахтерского городка Краснодона. Прибыв сюда, батарейцы под прикрытием густой листвы приступили к привычному делу — начали рыть укрытия для людей, лошадей, пушек, снарядов, повозок и кухни. Все делали на совесть, и, как оказалось, не зря: мы прожили здесь шесть недель. В сотнях землянок, вырытых вдоль балки, разместилась вся наша дивизия, уже укомплектованная людьми, техникой и лошадьми.

Началась размеренная учеба с недальними выездами на местность. Теперь за учениями батареи часто наблюдал Карпушинский.

Как-то вместе с Ваней я побывал в Краснодоне. От местных жителей мы услышали о зверской расправе немцев с группой краснодонских комсомольцев, тела которых были сброшены в шурф шахты. На одной из улиц встретили паренька с немецким автоматом, хотели отобрать, но он предъявил написанное от руки и подписанное каким-то командиром подпольной группы удостоверение на право ношения оружия. (Вскоре в «Правде» появилась публикация Александра Фадеева о «Молодой гвардии», затем его роман под тем же названием, а спустя много лет — развенчание ряда участников этой группы и даже сомнения в ее существовании. То, что видел и слышал я, подтверждает, что группа сопротивления была и действовала.)

Дней за десять до конца мая было объявлено, что в начале июня к нам приедет командующий 2-й Гвардейской армии для торжественного вручения дивизии гвардейского знамени. После этого, согласно правилам церемониала, все подразделения дивизии должны пройти торжественным маршем перед трибуной, где будут стоять командующий армией, командир корпуса и наш комдив.

И началось! Боевую учебу, включая учебные стрельбы, заменила подготовка к параду. Ежедневно проводились полковые строевые смотры, а через день — дивизионные. По много раз звучали команды «К торжественному маршу, поротно, побатарейно, на одного линейного дистанция...», и столько же раз каждое подразделение, стараясь чеканить шаг и дружно распевая свою строевую песню, проходило мимо строгих начальников, всегда замечавших какие-нибудь недостатки. Репертуар полковых артиллеристов включал пять песен, которые нам хорошо удавались. Это были: «Священная война», «Москва майская», «Артиллеристы, Сталин дал приказ, артиллеристы, зовет Отчизна нас...», «Артиллеристы, точней прицел!» и «Украина золотая, Белоруссия родная...».

К долгожданному параду нам выдали новое обмундирование, каждый начистил обувь и пришил подворотничок. Парад состоялся в жаркий день, пришлось долго ожидать, но, в общем, все прошло без неприятностей.

Глава 8. Воюем

Снова Миус. «Балка смерти»

Наступила вторая половина июля, и мы, теперь уже 87-я Гвардейская стрелковая дивизия, снова начинаем воевать. После ночного марша перед нами высокий правый берег Миуса, на этот раз севернее Новой Надежды. Целью наступления был глубокий прорыв немецкой обороны с последующим выходом в центральные и западные районы Донбасса. Наша дивизия изначально была во втором эшелоне наступления, поэтому в первый день лишь орудия артполка дивизии стреляли вместе с сотнями других стволов по рубежам обороны противника. Наступление развивалось очень медленно, только перед закатом стрелковые полки дивизии ввели на отвоеванный передовыми частями небольшой, километров семь глубиной, плацдарм у села Дмитриевка. Нас расположили среди поля в километре от переднего края. Было велено замаскироваться, отрыть временные укрытия. На это ушло полночи, но долго спать не пришлось. Едва забрезжил рассвет, как послышался гул приближающихся «юнкерсов». Вот уже хорошо видно как самолеты выстраиваются «змейкой», пикируя, входят в вираж — это всем фронтовикам известная немецкая «карусель» — и один за другим сбрасывают на нас свой воющий смертоносный груз. Один заход, другой, третий, и девятка пикировщиков выстраивается на обратный путь. А в это время уже приближается к нам, повторяет те же маневры и трехкратную бомбежку вторая девятка «юнкерсов», за ней без перерыва — третья, и этому аду нет конца. Зениток у нас нет, авиации не видно, а огонь из стрелкового оружия «музыкантам» не страшен. Как назло, на небе ни облачка, и бомбежка продолжается с неослабевающей силой. Передний край они не трогают — слишком близко свои, зато нам достается в полной мере. К полудню ярко-голубое небо тускнеет от пыли и пороховых газов, таким оно остается до заката. Бесконечно долгим был для нас этот день. Оглушенные звоном самолетных моторов, воем летящих бомб, грохотом взрывов, мы находились в непрерывном напряжении; лишь в короткие секунды тишины осматривались, не наступают ли немцы. К счастью, наш первый эшелон, не подвергавшийся воздушной обработке, продолжал теснить противника. Наконец стало темнеть, и мы получили возможность прийти в себя, проверить, все ли на месте. Не знаю, чем это можно объяснить, но наша батарея потерь не понесла. У полковых минометчиков осколком бомбы тяжело ранило в грудь моего приятеля красивого лейтенанта Бориса Глотова из Армавира. Осколок пробил его партбилет, лежавший в кармане гимнастерки.

После ночного обеда мы пошли вперед, полку предстояло выйти на передний край и продолжить наступление. К утру наша батарея расположилась вдоль лесополосы, до траншей противника было меньше километра, и мы готовились открыть прицельный огонь. Невдалеке лежало много советских солдат, убитых во вчерашнем ожесточенном бою, и несколько конских трупов. Под немилосердным июльским солнцем процесс разложения шел очень быстро, и мы все время ощущали трудно переносимый приторный запах трупов, спутник смерти.

По условному сигналу подготовки к атаке наши орудия открыли беглый огонь по переднему краю противника, а через пять минут, когда поднялась наша пехота, перенесли его в глубь немецкой обороны, стреляли пореже. Вскоре нам в ответ заговорили немецкие орудия и минометы. Сначала их снаряды ложились в стороне, но вот один угодил на позицию первого орудия моего взвода. Плетью повисла рука командира орудия Жоры Сенченко, двоих солдат легко ранило, пушку повредило. Других потерь в этот день не было, атака пехотинцев была успешной, и мы после полудня переместились еще на два километра. Воевать стало легче: передний край не бомбят, плацдарм стал побольше, да и мы все (после долгого отдыха) заново привыкаем к войне.

Наступление продолжало медленно развиваться, наш полк продвигался, но потери были немалыми. Через неделю после прорыва фронт остановился, чувствовалось, что сопротивление немцев стало более организованным. Батальон, которому был придан мой взвод (состоявший из одного орудия, второе было на ремонте), закрепился в подсолнухах на пологой высотке. Здесь же, метрах в ста от наших, окопались немцы. Когда стемнело, вместе с командиром орудия Тетюковым отправились выбрать позицию для пушки. Уже на склоне высоты, совсем немного не добравшись до батальона, мы неожиданно попали под залп родной «катюши» — многоствольного реактивного миномета. Это было ужасно: вокруг нас в течение минуты одна за другой рвались мины большого калибра. Не сразу отдышались и пришли в себя. Теперь показались вполне правдоподобными газетные сообщения о случаях, когда немецкие солдаты, побывавшие под обстрелом «катюш», сходили с ума. На командном пункте батальона, куда мы пришли через несколько минут, все еще возмущались: какой это негодяй так напутал, что мины не долетели до немецких траншей на целых полкилометра?!

Согласовав с командиром батальона место расположения пушки, метрах в ста за траншеями пехотинцев, я отправил Тетюкова за орудием и расчетом, велел прихватить и повозку со снарядами. Через час все они прибыли, и мы приступили к привычным земляным работам. Ночь была лунная, так что все было готово задолго до рассвета. Телефонист Николай Назаренко подключил мой аппарат к линии связи батальона. Передок орудия с уцелевшей парой коренных поместили у развалин кирпичного сарая на склоне высоты. Утро было довольно спокойным, шла ленивая перестрелка. Слева от нашей высоты начиналась крутая, заросшая лесом возвышенность, там было тихо. Справа за неглубоким оврагом с редкими кустами на склонах стоял холм вроде нашего. А еще дальше вправо и назад огромной дугой тянулась цепь пологих холмов. Судя по звукам стрельбы и сигнальным ракетам, это была граница нашего плацдарма.

Около полудня меня вызвал командир батальона, по ходам сообщения мы прошли к его наблюдательному пункту. Здесь он указал мне на небольшой бугорок рядом с отдельно стоявшим кустом и попросил подавить вражеский пулемет: «Открывает огонь, как только выглянет из траншеи кто-нибудь из наших». В бинокль я даже разглядел фигуру человека, привставшего рядом с бугорком. «Сейчас мы его раздолбаем», — уверенно пообещал я и пошел к своим. «Орудие, к бою!» — прозвучала команда Тетюкова, а я тем временем ищу тот куст, который был ориентиром. Досада! — ни куста, ни бугорка отсюда не видно, мешают подсолнухи на гребне высоты. А ведь пообещал, что выручим пехоту. Принимаю необычное решение: заряжаем пушку и ориентируем ее приблизительно в нужное направление, затем я вскарабкиваюсь на щиток. В бинокль прекрасно виден бугорок, рукой показываю, куда довернуть лафет, и, убедившись в том, что навели хорошо, под свист пуль проклятого пулемета соскакиваю на землю. После первого нашего выстрела пулемет умолк, производим еще несколько. Комбат по телефону благодарит за удачную стрельбу, просит «для профилактики» перенести огонь на траншеи немцев, что мы делаем без особых затруднений. (Теперь я считаю свое «необычное решение» ненужной мальчишеской бравадой. Можно было добиться того же результата, корректируя огонь с наблюдательного пункта. Правда, это заняло бы больше времени и, главное, не выглядело бы так эффектно.)

На следующий день у нас снова было довольно тихо, зато справа звуки боя все усиливались. Когда стемнело, показалось, что ракеты, обозначающие передний край, взлетают заметно ближе, чем накануне. Ночью нам привезли немного бронебойных снарядов, осколочные застряли в пути. А утром стало ясно, что немцы теснят наших соседей справа, звуки боя теперь доносятся почти сзади. Немецкие бомбардировщики по-прежнему неустанно обрабатывают глубину плацдарма.

Пришло сообщение, что тяжело ранен командир полка. К вечеру немцы уже были в километре от командного пункта полка, а наша высота оказалась полуокруженной. Ни мы, ни пехота ужина и боеприпасов уже не получили. Ночью, наблюдая вспышки ракет, я с тревогой отмечал, как заметно продвинулись немцы справа от нас. Непрерывно слушал телефонные переговоры батальона с КП полка. Перед рассветом услышал голос зам. командира полка по политчасти майора Тарасова: «Без паники, товарищи! За ночь положение полностью восстановлено!» А где-то рядом урчат немецкие танки, и видно, как невдалеке взлетают немецкие осветительные ракеты. Незаметно для себя я уснул в окопчике с трубкой у уха. Разбудил меня толчок в плечо и гневный оклик Назаренко: «Младший лейтенант! Немцы!» Я вскочил, было совсем светло. Николай молча указывает на овраг. Там, метрах в 150 от нас, спокойно идут трое фрицев. Разворачиваем пушку, Тетю ко в с Исмайловым готовят выстрел бронебойным, других нет. Стреляем. Немцы прячутся в ближайший куст, но мы их видим и следующими снарядами накрываем точно. Почему-то совсем тихо впереди, и телефон молчит. Назаренко идет искать обрыв и сразу же возвращается: «Да там никого уже нет!» Ситуация стала драматической...

Отправляю Тетюкова за передком, его нет минут пятнадцать, возвращается очень серьезный: передка с лошадьми на месте нет, а немцы уже недалеко от КП полка, там слышна перестрелка. Снимаем с орудия панораму, вынимаем затвор, бросаем его в ровик и засыпаем землей. Теперь, озираясь по сторонам, короткими перебежками опускаемся в долину и добираемся до здания, где располагался КП. Совсем рядом трещат автоматы. Никого из полкового начальства не видно, несколько солдат поодиночке проходят мимо усадьбы и скрываются в кустарнике. Мы следуем за ними. Впереди луг, на котором, как островок, стоит группа густых кустов, до нее метров тридцать. По одному достигаем «островка», здесь человек двадцать наших, солдаты, офицеры, вижу майора Тарасова. Все вокруг серьезные, разговаривают вполголоса. Пробираюсь к противоположной стороне «островка», выглядываю из кустов, и... душа уходит в пятки: метрах в пятидесяти от меня стоят два немецких танка, между ними метров семьдесят, башни танков смотрят друг на друга. Изредка по кустам откуда-то стреляют из автоматов. Со стороны танков появляется советский солдат, подходит к нам и передает ультиматум: «Если не сдадитесь, немцы через пять минут раздавят всех подряд». Что делать? До следующего куста метров семьдесят, но на пути танки. Все-таки кто-то бросается в просвет между танками, за ним другой, третий. Вот побежал Тарасов, выждав несколько секунд, делаю рывок и я. Бегу, чуть согнувшись, сердце колотится от волнения и страха. Вдруг, когда я был совсем рядом с танками, потрясающей силы удар свалил меня с ног, запахло гарью, почувствовал сильную боль в правом бедре. Прижал рукой место ранения и лежу, не шевелясь, в ужасе оттого, что теперь не смогу уйти от плена. Впереди негромко стонет Тарасов: «Братцы, не бросайте!» Постепенно начинаю соображать: взрыва-то не было, видимо, меня ударило комком спекшейся земли. Осторожно отнимаю руку от бедра и бросаю взгляд на ладонь — сухая! Смотрю вперед, а недавно стонавший Тарасов вдруг вскочил и помчался к кусту, до которого уже совсем недалеко. За ним рванул и я, бежал почему-то с трудом. Уже лежа в кусте, обнаружил, что оторван на пятке подбор моего правого сапога, наверное, это от удара другим комком. Оторвал шлепавший подбор и добежал до кустов на краю луга, здесь была группа наших, а метрах в трехстах начиналась глубокая балка, по которой текла речушка — приток Миуса.

На открытом лугу перед балкой сотни наших солдат, это те, кто еще вчера воевал на высотах. Оглядываюсь на противника — с обоих танков почему-то одна за другой взвиваются сигнальные ракеты, а сами танки пятятся в разные стороны. Смотрю вверх — на нас пикируют «юнкерсы». Все пространство перед балкой — кромешный ад, редкая бомба не находит жертвы. Уцелевшие бегут к балке в надежде укрыться под обрывами. Появился Тетюков с панорамой в руке, он и другие застрявшие рядом с усадьбой дождались начала бомбежки, когда танки разъехались, открыв путь сюда. Мы вместе добегаем до балки, минуя по пути много трупов и падая всякий раз, когда слышим свист очередной бомбы. Вот уже и речка, на ее поверхности вздувшиеся до размеров бегемота конские трупы,а в это время очередная девятка пикировщиков выбрала целью вход в балку. Бомбы рвутся совсем рядом. Страх толкает под обрыв, в воду, рядом с убитым конем. Но вот бомбежка кончилась, отряхиваемся от воды и вместе с другими уцелевшими медленно идем в сторону, где раньше находились наши тылы. Помогаем раненым, встречаем несколько однополчан. Наконец появляются организованные группы солдат и офицеров, занимающие оборону. Встречные рассказали, что сюда прибыл заградотряд. Началась сильная гроза, теперь, слава богу, бомбить не будут.

Вскоре нас встречают Винокуров и Камчатный. Ваня обнимает меня, ведь двумя часами раньше здесь появился наш ездовый Суюнов, чудом прорвавшийся с передком из полуокруженной зоны. Он рассказал им, что мы остались в «мешке» и все уже посчитали нас плененными или погибшими.

К концу дня связь с командованием полка была восстановлена, поступил приказ отойти для пополнения и подготовки к новым боям. Так 31 июля закончились бои в примиусском районе, который мы стали называть «Балкой смерти».

Настроение было скверное: с таким трудом потеснили немцев, столько понесли потерь, и вот пришлось все отвоеванное оставить врагу. Обидно было также, что никого за эти бои не наградили, так как «сверху» разъяснили, что за неудачные операции наград не дают. Узнали, что снят со своего поста командарм Крейзер. Правда, вскоре произошла «переоценка ценностей»: было объявлено, что наша операция способствовала исторической победе советских войск на Курской дуге, так как немцам пришлось оттянуть на нас несколько дивизий и большую часть их 6-го воздушного флота (сообщали, что на наш плацдарм ежедневно совершалось до 2000 самолетовылетов).

Дивизию отвели километров на двадцать от линии фронта.

* * *

За недолгие дни прошедших боев мне столько раз было страшно, что, рассказав об этих событиях, решил поделиться своими мыслями о страхе.

Страшно ли было на войне?

Я не верю в то, что среди людей с нормальной психикой существуют такие, о которых можно сказать, что им неведомо чувство страха. Во всяком случае, все, с кем был рядом в бою, к этой категории людей не принадлежали. Другое дело, как они вели себя в ситуациях, вызывавших страх. В подобных условиях большинство моих однополчан не теряло разума, сохраняло самообладание, не забывало о долге, выполняло приказы. Но были и такие, кто от страха полностью терял способность здраво рассуждать и рационально действовать. Этих людей я называю патологическими трусами. Встречались такие довольно редко.

Вспоминая свое поведение на фронте, я полагаю, что меня можно отнести к большинству, и поэтому решил рассказать о Чувстве страха и его оттенках, которые лично испытывал в разных ситуациях на войне. Я понимаю, что ощущения такого рода очень индивидуальны и зависят от многих факторов, в первую очередь от склада психики того или иного человека. Поэтому мне трудно оценить, насколько я был близок к типичному или, если хотите, к «среднему» представителю этого «большинства». И все-таки, полагая, что я не был исключением в своем восприятии страха, расскажу о собственных ощущениях.

Конечно же, я очень боялся быть убитым или тяжело раненным, с ужасом думал о том, что со мной будет, если попаду в плен. Страшно было оставить врагу пушку, как это случилось в Новой Надежде и в «Балке смерти». Оснований для страха было достаточно, особенно у тех, кто, подобно мне, видел столько смертей вокруг себя.

Перебирая в памяти фронтовое прошлое, я пришел к выводу, что, во-первых, страх не сидел во мне постоянно и, во-вторых, характер страха, который я испытывал, не был всегда одним и тем же, он всегда зависел от ситуации. Число разновидностей «моего» страха было невелико — всего три.

Первый вид я называю «неосознанным» страхом, это не что иное, как ощущение тревоги или предчувствие опасности. Впервые столкнулся с ним, когда мы, приближаясь к Верхне-Погромному, услышали отголоски отдаленной битвы, доносившиеся из Сталинграда. Нечто похожее ощущалось, когда мы после длительного отдыха приближались к траншеям переднего края. Но особенно частой причиной моего «неосознанного» страха было незнание обстановки, когда понимал, что она тревожная, но мог только гадать, как развернутся события. Портилось настроение, шутить и улыбаться не хотелось, курил самокрутки одну за другой. Других признаков этого состояния не припоминаю.

«Осознанный» страх обычно возникал в преддверии или во время боя, когда обстановка была более-менее ясна и можно было как-то предвидеть дальнейшее развитие событий. Этот вид страха возбуждал, обострял чувства, но не лишал меня способности действовать сообразно обстановке, помнить о командах начальников и не забывать о здравом смысле. Правильной оценке обстановки способствовала информация, полученная от командира, но довольно часто помогал собственный боевой опыт.

Совсем другое дело — «бессознательный», он же инстинктивный или животный, страх. Он сам собой возникает в тебе в то мгновение, когда услышишь грозное, все нарастающее шипение смертоносного металла, и вот совсем рядом с тобой разрывается, оглушает и швыряет тебя, как песчинку, мина, снаряд или бомба. Этот страх лишает воли, с непостижимой силой вжимает в землю, которая одна только может тебя защитить.

Невозможно забыть ощущения, пережитые в минуты «бессознательного» страха. В последние часы нашей эпопеи в «Балке смерти», уже избежав пленения, на открытом лугу я вместе с сотнями других попал в «эпицентр» ужасной бомбежки. Прижавшись всем телом к сырой траве и уткнувшись в нее лицом, я «защитил» голову ладонями, плотно зажмурил глаза и, неверующий, молча молился неведомым высшим силам: «Сохраните мне жизнь! Ведь я еще так молод, не имею детей, и, если погибну сейчас, никакого следа от меня на Земле не останется!» Подобное случалось несколько раз, всегда в критических ситуациях, когда от тебя ничего не зависит, ты беззащитен, бессилен, обречен на бездействие и покорно ждешь своей участи. К счастью, продолжительность этого ужасного ощущения всегда была небольшой — секунды, иногда минуты...

Фронтовой опыт был надежным помощником в большинстве угрожающих ситуаций. Иногда он подсказывал, чего надо особенно бояться. В моем случае, после пережитого в Новой Надежде, приходилось всегда быть начеку на случай неожиданного «драп-марша».

За все годы мой огневой взвод всего в трех случаях располагался на закрытых позициях. Стрелковые батальоны, которым придавался взвод, всегда требовали, чтобы мы находились не дальше чем в 70–100 метрах от траншей переднего края. Часто это лишало нас возможности более эффективно использовать орудия или грозило неоправданными потерями людей и матчасти. Но я понимал, что сам факт нашего присутствия был успокаивающим фактором для пехотинцев. Самые неудачные позиции приходилось занимать, когда пехотинцы окапывались на опушке леса. Каждый солдат откапывал себе ячейку в нескольких метрах сзади линии периметра лесного массива. При этом у каждого был определенный сектор обзора, а сектора надежно перекрывались. Где в этом случае следовало разместить нашу единственную пушку, чтобы сектор ее обзора обеспечивал всю полосу действия роты или батальона? Понятно, впереди пехотинцев. Таких противоестественных ситуаций у меня было две, в Литве и в Восточной Пруссии.

* * *

В тех случаях, когда наши пехотинцы неорганизованно покидали позиции и бежали куда глаза глядят, стоявшие рядом артиллеристы оказывались в почти безвыходном положении. Бросать исправную пушку — не только преступно, но и позорно, а катить ее силами расчета — не всегда возможно, да и немцы запросто догнать могут. Ну а держать оборону горсткой людей, вместо сбежавших десятков или даже сотен, — нереально. Поэтому после Новой Надежды я стал смертельно бояться «драп-маршей». Это — неуправляемый лавинообразный процесс, остановить который можно только в самом начале. После того как число запаниковавших превысит «критическую» величину, вернуть массу людей к осмысленному поведению может лишь страх смерти. (Нелегко поверить, но после ночного бегства наших пехотинцев из Новой Надежды ощущение опасности при виде неорганизованного скопления людей засело во мне на всю жизнь. Я понял это, когда в годы «горбачевской перестройки», увидев в телевизионном репортаже с какого-то митинга наэлектризованную толпу, ощутил внутреннюю дрожь, вспомнил «драп-марши». Неуправляемой толпы и теперь боюсь больше всего на свете.)

Освобождаем Донбасс

После «Балки смерти» нас пополнили за две недели, и мы в третий раз пошли прорывать немецкую оборону на Миусе. Видно, бог действительно любит троицу: на этот раз немцы не устояли перед наступлением советских войск, и наша армия ворвалась в Донбасс. Первые дни противник, оставляя позицию ночью, встречал нас по утрам и сдерживал до вечера на новом рубеже. Так было взято несколько населенных пунктов. Потом немцы оторвались от нас, и вот уже двое суток ни выстрела, ни бомбежки. Ночами мы пытаемся догнать немцев, днем же, замаскировавшись, отсыпаемся.

Бой на окраине хутора Вишневого

В эту ночь колонна полка часто останавливалась, на каждом скрещении дорог сонное начальство долго разбиралось, по какому пути следовать дальше. Пункта назначения — хутора Вишневого, расположенного на невысоком холме, мы достигли уже засветло. Только приготовились завтракать, как прозвучало тревожное сообщение: в направлении на хутор движется колонна немецких танков и грузовых машин. Раздались команды, и вот уже пехотинцы бегут вниз по пологому склону неглубокой протяженной балки, сплошь покрытой цветущими подсолнухами. Метрах в трехстах от окраины хутора солдаты начинают окапываться. Мой напарник и друг Иван Камчатный, замещавший в эти дни тяжело раненного Винокурова, приказал моему взводу (а у нас после недавних боев в огневых взводах оставалось по одной пушке) занять позицию для отражения танковой атаки прямой наводкой. Вторая пушка была направлена на менее опасную закрытую позицию.

Вместе с опытным Тетюковым выбираем позицию для нашего орудия почти в начале склона, знаками показываем Суюнову, куда везти пушку и снаряды. К нам присоединяются еще трое солдат расчета, а Суюнов, доставив орудие, отъезжает к строениям хутора. Впятером за несколько минут наспех подготовили огневую позицию, установили пушку, поднесли ящики со снарядами. Начинаем рыть окопчики для себя, но в это время из-за гребня на противоположной стороне балки показывается танк, на броне которого группа автоматчиков. Вслед за первым танком появляются еще два. Они медленно ползут в сторону балки, а за ними уже различимы еще несколько танков и самоходных орудий. Если ничего не предпринимать, то через пять-шесть минут «тигры» и «фердинанды» начнут утюжить наших еще не окопавшихся в балке солдат. А открыть огонь означало вызвать на неравную дуэль десяток бронированных громадин. Размышлять было некогда, полученный приказ и сложившаяся ситуация требовали немедленных действий.

Риск был смертельный, но я отдал команду «Орудие к бою!», и вот уже солдаты расчета, руководимые Тетюковым, готовят выстрел, а я, неотрывно глядя в бинокль, оцениваю дистанцию до головного «тигра» и называю установку прицела. Проходят секунды, наводка выполнена. Раздалась команда Тетюкова «Орудие, выстрел!», и с оглушающим грохотом разрывается казавшаяся мертвой тишина. Стоя на одном колене справа от пушки, там, где начал копать окопчик, пристально смотрю в бинокль, ищу место разрыва. Ужас! Снаряд разорвался далеко в стороне от танка. Подскочил к панораме и, взглянув на шкалу угломера, вижу, что Исмайлов, по-видимому, от волнения, ошибся на целое деление: вместо 30–00 установлено 29–00. Тетюков исправляет ошибку наводчика, и раздается второй выстрел. На этот раз снаряд разрывается у гусениц головного танка, а сидевших на броне автоматчиков — как ветром сдуло. «Тигр» стоит, остановились и остальные машины. Автоматчики залегли, слышно, как трещат их «шмайссеры».

Следующий снаряд мы довольно удачно выпускаем по соседней самоходке, но в эти же секунды со страшным шипением над нашими головами пролетает немецкий снаряд. Перелет метров пятьдесят. Готовимся выстрелить еще раз, но не успеваем — огромной силы разрыв оглушает, все вокруг окутано удушливым пороховым дымом и поднявшейся пылью. Приподняв голову, еще лежа на земле, вижу, как неестественно накренилась пушка. Рядом скорчился, схватившись за голову, Исмайлов; медленно поднимается с земли Хорьков; стоит на коленях Юсупов, и только Тетюков лежит неподвижно. Я подошел к бездыханному телу командира орудия — осколок вражеского снаряда поразил его в висок. Исмайлова ранило в голову, но не тяжело: ранение касательное. У контуженого Хорькова началась рвота. Левое колесо пушки, рядом с которой разорвался снаряд, разворочено, щит пробит в нескольких местах, поврежден механизм наводки. Уцелевший Юсупов сбегал за Суюновым, я кое-как перевязал Исмайлова, мы вынули панораму и вчетвером (Хорьков не мог помочь) унесли тело Тетюкова ближе к хутору. Здесь, рядом с окраинной усадьбой, мы его похоронили, оставив старику-хозяину записку с воинским званием, фамилией, именем и отчеством павшего товарища.

Покидая балку, я оглянулся и посмотрел в бинокль. Немецкие танки не продвинулись, автоматчики тоже. Наши, видно, окопались, бодро потрескивают автоматы, слышны выстрелы противотанковых ружей, периодически чавкают ротные минометы. Послышался выстрел из «полковушки» — это заговорило орудие Василия Пантелеева.

Оценивая итоги этого боя, думаю, что понесенные жертвы не были напрасными. Два метких, очень своевременных выстрела орудия Тетюкова приостановили продвижение бронированных чудовищ в самом начале и позволили выиграть те немногие минуты, которые требовались пехотинцам, чтобы окопаться, приготовиться к отражению атаки и открыть огонь. Мы заплатили дорогую цену, но, уверен, спасли десятки жизней однополчан.

* * *

После этого памятного боя было несколько коротких боев за населенные пункты центрального Донбасса. Вечером 6 сентября со стороны Макеевки мы без боя входим в Сталино. Город в пламени пожаров: немцы, отступая, подожгли сотни зданий в центральной части города. Вдоль улиц, освещенных пламенем пожаров, стоят сотни людей, они сердечно приветствуют нас. Особенно запомнился седобородый старик, непрерывно крестившийся и отбивавший земные поклоны освободителям. Во время одной из минутных остановок колонны меня и Камчатного подозвала к себе группа женщин, в ближайшем подъезде они угостили нас вином. В часы привала на ночлег в небольшом школьном здании я с ведома Камчатного съездил верхом к дому, где больше месяца жил у тети два года назад. Две секции дома сгорели, остальные выглядели нежилыми.

Необычным получился мой ночлег. Когда я вернулся, все спали, и часовой показал мне на дверь кабинета директора школы. Здесь было пусто, в полутьме я нащупал большой ворох бумаги, улегся на него и мертвецки уснул. Проснулся от громких возгласов друзей: «Ловко устроился, прямо под Гитлером!» Я взглянул на стену, у которой спал. На ней красовался... огромный портрет фюрера...

Утром, когда мы покидали Сталино, из рядов жителей окраины выбежал высокий тощий мужчина в каких-то обносках. Мы едва узнали в нем нашего кузнеца Сучкова, исчезнувшего в Новой Надежде. Три с половиной месяца он провел в немецком лагере для военнопленных, а затем, когда охрана внезапно покинула лагерь, вместе с другими пленниками оказался на свободе. (Это случилось в первые дни нашего июльского прорыва. Оказывается, в немецком тылу тогда поднялась настоящая паника.) У нас Алексея заново обмундировал и, он стал повозочным взвода боепитания и уцелел до конца войны. В отличие от судьбы Звонарева Сучковым СМЕРШ не заинтересовался. Должность кузнеца осталась за Шумченко и Алексей стал повозочным.

Освобождаем Северную Таврию

Из Сталино мы пошли в направлении на Волноваху и вскоре с непродолжительными боями уже продвигались по земле Запорожской области. Вначале казалось, что мы направляемся на Никополь или Запорожье, но затем путь дивизии к Днепру пошел заметно южнее.

В это время наша дивизия, как и соседние части, пополнялась главным образом за счет мужчин, призванных военкоматами на только что освобожденных от немцев территориях. Были среди пополнения и кадровые военные, попавшие в плен или в окружение в начале войны, но сумевшие тем или иным путем добраться до этих краев. Другим удалось избежать мобилизации в 1941 году, а после прихода немцев они вернулись к своим семьям. Третьи достигли призывного возраста в годы оккупации.

Отношение к этому пополнению было разным. В нашей батарее, как, наверное, во всех подразделениях, куда «освобожденные» попадали, так сказать, «поштучно», их принимали без заметной предвзятости, а в дальнейшем, после участия в боях, становилось ясно, «кто есть кто». Отличными воинами показали себя, например, попавшие к нам в этот период бывалый артиллерист Николай Худолей, награжденный к концу войны двумя орденами Славы, и совсем неопытный, но храбрый и старательный Николай Деревенец, да и о большинстве других из пополнения этого периода можно припомнить хорошее.

(Совсем иначе складывалась судьба «освобожденных» там, где из них формировали целые подразделения. В начале октября 1944 года я видел, как вместе с группой танков прорыва шли в атаку мимо позиции моих пушек цепи людей в темных домашних телогрейках, с котомками за плечами. Попытку прорыва немцы отбили, а возвратившейся необмундированной пехоты было значительно меньше, чем шедшей в прорыв всего лишь час назад...)

* * *

Вскоре на топографических картах стали появляться названия населенных пунктов, знакомые мне из Вериных рассказов о ее детстве, в том числе — станция Пологи, где она родилась. Мне повезло, наш полк вступил в городок Большой Токмак, где жила семья Вериной тети. Рядом, на реке Молочной, проходила линия обороны немцев «Вотан», которую нашим войскам с ходу преодолеть не удалось. За две недели, что мы пребывали в двух километрах от Токмака, мне удалось дважды повидаться с Вериной родней, рассказать им о судьбе родных, расспросить о жизни «под немцем» и даже кое в чем помочь. Во время этих контактов двоюродная сестра Веры рассказала мне, что во времена оккупации в среде местной молодежи было популярно (но передавалось только доверенным знакомым) многозначительное четверостишие:

Немцам — гут, Жидам — капут, Русским — тоже, Украинцам — позже.

По-моему, это понятная каждому характеристика национальной политики оккупантов.

* * *

После продолжительных жестоких боев при прорыве линии «Вотан» дивизия, тесня противника, продвигалась по земле Херсонщины и в первые дни ноября вышла к левому берегу Днепра, освободив уютный городок Цюрупинск, отделенный от Днепра плавнями реки Конка. Наблюдательный пункт батареи был у самого днепровского берега, на противоположном берегу высился херсонский элеватор. В первые несколько дней наши огневики и полковые минометчики воевали, как сейчас говорят, «вахтенным методом»: по утрам выезжали на огневые позиции, а отстрелявшись, перед закатом возвращались в Цюрупинск, где ночевали в домах местных жителей.

С момента нашего появления в городе стало ясно, что почти в каждом доме имеются запасы вина домашнего производства. И мы действительно чувствовали себя здесь как в раю: гостеприимные хозяева щедро поили освободителей вином, не забывали и про закуску. Но всему приходит конец, и вскоре нам поневоле пришлось ограничиваться казенной кормежкой. Два друга-разведчика из взвода управления не могли поверить утверждениям хозяина о том, что в доме не осталось вина. Чутье подсказывало им, что где-то оно припрятано. Солдаты прикрепили кусок толстой проволоки к древку лопаты и приступили к методичному, шаг за шагом, обследованию этим щупом приусадебного огорода. Короткие, минут по пятнадцать, сеансы «кладоискания» они проводили под видом перекура перед сном, когда вся семья хозяина и остальные солдаты-постояльцы уже улеглись на ночь. Упрямство разведчиков было вознаграждено на четвертом сеансе: в этот вечер они обнаружили и извлекли из земли небольшой бочонок, завернутый в мешок. Заровняли место находки, а «клад» спрятали в соседнем дворе на повозке для снарядов. Когда наступил следующий вечер и все постояльцы принялись за казенный ужин, друзья внесли в комнату бочонок и пригласили поскупившегося хозяина выпить с ними по стакану вина. Увидев собственный бочонок, хозяин на мгновение переменился в лице, но сдержался и в дальнейшем виду не подал...

«Вахтенный метод» просуществовал недолго. Раздобыли баркасы, погрузили в них пушки и доплыли до более-менее сухой поляны в болотистых плавнях. С этой поляны мы вели огонь через Днепр по подъездным путям к элеватору, чем воспрепятствовали попыткам немцев вывозить хранившееся там зерно. Однажды стреляли по катеру, с которого гитлеровцы пытались высадить десант на наш берег. В конце концов противник засек тревожившую его батарею и метким залпом накрыл расположение пушек. Но счастье было на нашей стороне — спасителем оказался болотистый грунт, от которого мы здесь все время страдали. Вражеские снаряды погружались в него, прежде чем взорваться, и вылетавшие из трясины осколки теряли убойную силу. Единственной жертвой этого огневого налета стал Василий Пантелеев, получивший легкое ранение и вскоре вернувшийся в батарею.

Неисповедимы пути господни

Среди нескольких солдат, пополнивших батарею в сентябре, самым молодым был Вячеслав Цыбульский. Он попал к нам где-то на границе Донбасса и Запорожской области. Восемнадцатилетний голубоглазый русый парень чуть меньше среднего роста, он вызывал симпатию с первого взгляда. Помню его, только что прибывшего к нам, в аккуратно подпоясанной выцветшей гимнастерке и пилотке, лихо надвинутой на лоб. Он был в солдатских ботинках и ровно завязанных черных обмотках. Все его ответы на наши обычные вопросы (где воевал, что умеешь и т.д.) были короткими и четкими, жесты — уместными и быстрыми. Чувствовалось, что он хочет понравиться своим будущим командирам. Я настойчиво просил направить Цыбульского в мой взвод, но ему досталась должность связиста во взводе управления. В следующие дни, когда мы имели несколько столкновений с немцами, отступавшими в сторону низовья Днепра, Вячеслав, как и предвиделось, показал себя исполнительным, очень расторопным и не трусливым воином.

В первых числах ноября мы достигли Цюрупинска, и Слава оказался в плавнях, на наблюдательном пункте командира батареи. Через несколько дней его ненадолго отправили с каким-то поручением в Цюрупинск, где располагались тылы батареи. Цыбульский на НП не вернулся, а следующим утром стало известно, что его арестовал старший уполномоченный СМЕРШа. Оказалось, что Вячеслав был коренным жителем Цюрупинска, с приходом немцев стал служить в местной полиции, отличался особой преданностью новой власти. Он возглавлял розыск прятавшихся от немцев местных евреев, лично конвоировал колонну из семидесяти несчастных стариков, женщин и детей, активно участвовал в их расстреле на окраине города.

Когда советские войска прорвали оборону немцев на реке Молочной, Цыбульский понял, что ему надо исчезнуть из Цюрупинска, где все знали о его преступлениях. И он своевременно ушел из города на северо-восток, успел удалиться на двести с лишним километров и лишь там предстал перед военкомом. Если бы наша часть пошла на запад, что казалось самым естественным, то Цыбульского никто не разоблачил бы. Но, как говорится, пути господни неисповедимы, и наш боевой маршрут прошел через родной город немецкого наймита, жестокого палача. Здесь его сразу опознали, а через несколько дней в городе состоялся открытый суд, в котором выступило много свидетелей обвинения. Цыбульского приговорили к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение на небольшой площади в центре Цюрупинска. Я в эти дни был в плавнях, да и не было желания смотреть на мертвое тело Цыбульского, который поначалу мне так понравился.

В середине декабря нас отвели во второй эшелон, чтобы пополнить сильно поредевшие полки дивизии. И на этот раз период между боями оставил много воспоминаний.

Глава 9. Еще четыре месяца между боями

Почти полтора месяца дивизия размещалась на правобережной Херсонщине в большом селе Чулаковка. Основную часть этого периода мы из-за непогоды сидели в хатах и... выпивали. Самогон здесь регулярно варили в каждой семье (поспешно отступавшие немцы не сумели вывезти всю пшеницу из местного элеватора). В отличие от Цюрупинска, где нас поначалу угощали в знак благодарности за изгнание немцев, здесь мы появились как временные постояльцы, и за самогон приходилось платить.

Пили в нашей батарее практически все, кроме выходцев из среднеазиатских республик (да и среди них бывали исключения).

Снабжавших нас самогоном жителей Чулаковки больше денег интересовала одежда и обувь, в результате немалое количество предметов летнего обмундирования и солдатского белья перекочевало в их сундуки. Это обстоятельство натолкнуло смекалистых солдат из соседнего полка на полезную идею. История эта случилась в конце декабря на окраине Чулаковки. Однажды днем в дверь окраинной хаты постучал молоденький щуплый солдат в телогрейке. В руке он держал небольшой сверток. Дверь открыла пожилая женщина, и солдат развернул сверток, в котором была ношеная солдатская гимнастерка. Распрямив ее, солдат спросил:

— Поменяем на жратву, бабуся?

— А що ти хочеш за не?

— Десяток яиц, шмат сала и полбуханки хлеба белого.

— Гаразд. Заходь до хати та почекай хвилинку, зараз зберу.

Через несколько минут солдат, неся в руке узелок со съестным, бодрым шагом шел в обратном направлении.

На следующий день в такое же время у той же двери стояли двое — рослый сержант с автоматом наперевес и вчерашний солдат, на котором сегодня были лишь брюки, белая нательная рубаха да ботинки. Он стоял, дрожа от холода (температура была около нуля), без телогрейки, шапки и обмоток. Сержант постучал в дверь прикладом автомата, громко и настойчиво. Как только в дверях показалась хозяйка, он спросил:

— Женщина, вы узнаете арестанта?

— Авжеж, цей солдатик приходив учора.

— За хищение военного обмундирования он пойдет под трибунал.

— Ой лишенько! Через ту погану гiмнастьорку та пiд трибунал? Та краще заберiть прокляту геть! Зараз винесу.

Не прошло и минуты, как она вернулась, вручила раздетому гимнастерку и захлопнула за собой дверь. Сержант с «арестантом» тут же зашли за угол хаты, где лежали телогрейка и ушанка. «Арестант» оделся, и они отправились к месту своего постоя. По дороге с удовольствием вспоминали вчерашний сытный ужин...

* * *

В честь наступающего Нового 1944 года дивизионное начальство организовало праздничный вечер для старших офицеров дивизии в помещении местной школы (я проник туда совершенно случайно).

Наш комдив, гвардии полковник Кирилл Яковлевич Тымчик, обратился к присутствовавшим с новогодним тостом, в котором были слова, запомнившиеся навсегда. Вот они:

«Помните, товарищи офицеры, что разрушенную хату можно восстановить за месяц, построить большой новый дом — за год, завод — за три года. Новый мужчина, строитель и защитник Родины, может появиться лишь через двадцать лет. Помните об этом и берегите ваших солдат!»

За Новым годом последовало Рождество, за ним старый Новый год, и все это обильно «обмывалось». По правде сказать, большинству надоело однообразие этих пьянок, поэтому приказ о перебазировании, поступивший где-то за неделю до начала февраля, был воспринят многими с облегчением. Нашим следующим прибежищем стал районный центр Ка-ланчак. Здесь нам объявили, что дивизия вскоре будет участвовать в освобождении Крыма. Было предписано начать подготовку к предстоящему штурму Перекопа. Теперь мы с повышенным вниманием слушали рассказы хозяина дома, в котором я тогда жил. Этому тщедушному мужчине по имени Степан было лет сорок, но в армию его по состоянию здоровья не брали. По рассказам Степана, за годы оккупации он вместе с земляками совершил три поездки в Крым за солью, которой тамошние татары расплачивались за привезенную с Херсонщины пшеницу. Он рассказывал, будто после оккупации Крыма немцами татары обратились к Гитлеру с петицией о придании полуострову статуса генерал-губернаторства Великой Германии и просили согласия фюрера на изгнание или истребление всех живущих здесь русских. Я не могу утверждать, было это правдой или всего лишь народной молвой, но такое слышал и позже.

Тем временем мы, несмотря на частые дожди, приступили к учениям на местности. За неделю успели оборудовать учебный полигон с искусственными целями, но воспользоваться им не довелось: нас перевели ближе к Перекопу, в усадьбу совхоза «Красная Звезда», километрах в пятнадцати от Каланчака.

* * *

Здесь мне придется временно прервать ход повествования, чтобы рассказать о командире нашей батареи и его ординарце, а также о том, что произошло с ними незадолго до начала боев за Крым.

Неразлучные Лев Николаевич и Михаил Захарович

Командир нашей батареи Лев Николаевич Винокуров сильно отличался от большинства офицеров полка своим сдержанным поведением и культурой речи, которая выдавала в нем образованного горожанина. По профессии архитектор, он был единственным в полку строевым офицером с законченным высшим образованием.

Винокуров родился в 1917 году в Харькове в семье русских интеллигентов (отец был профессором строительного института). В юности Льва потянуло в дальние края, и он, откликаясь на призыв комсомола, участвовал в строительстве Комсомольска-на-Амуре. Когда началась война, Винокурова призвали в армию. Летом 1942 года он окончил артиллерийское училище и в звании лейтенанта прибыл в полк почти одновременно со мной.

Лев Николаевич не был создан для военной карьеры. Он не обладал зычным голосом, не умел нараспев командовать строем. Несмотря на вполне нормальное телосложение, военная форма никак не хотела ладно сидеть на нем. Не получалось у него ловко щелкать каблуками и лихо отдавать честь. Даже матерщина, которой Винокуров отнюдь не избегал, звучала в его устах как-то слишком интеллигентно.

Лев Николаевич умел очень естественно, без признаков высокомерия держать окружающих «на дистанции», не давал никому вторгаться в его глубоко упрятанную душу. Не баловал Винокуров открытым проявлением дружелюбия и командиров огневых взводов, меня и Камчатного. Очень редко улыбался. Но, несмотря на это, все знали, что Винокуров не злой человек, зря подчиненного не обидит, в крайнем случае поворчит и забудет.

Долгое время мне, двадцатилетнему, Винокуров (который был старше меня всего на шесть лет) казался очень пожилым мужчиной, возможно, этому способствовала его редкая для фронтовиков манера держаться обособленно. Лев Николаевич не признавал панибратства, держал подчиненных офицеров «на дистанции». Лишь однажды нам удалось увидеть его в состоянии «без внутренних тормозов».

Это случилось вечером 1 января 1944 года в Чулаковке. Мы, трое командиров взводов, основательно разгоряченные выпитым в течение дня, отважились нарушить одиночество комбата, тем более был повод — поздравление с Новым годом. Войдя в хату, где жил Винокуров, мы увидели его сидящим на табурете за небольшим столом, на котором стояла початая бутылка с прозрачной жидкостью, а рядом — почти полный граненый стакан. Здесь же стояла тускло светившая керосиновая лампа и лежала зимняя шапка Винокурова. В комнате было накурено и стоял отвратительный запах плохо очищенного самогона. Слова приветствия и поздравление мы произнесли скованно, но, после того как Лев Николаевич, поблагодарив нас, пригласил присесть на его узенькой кровати, робость прошла, и языки наши развязались. Вероятно, мы плели какую-то веселую чепуху, и Винокурову это не понравилось. Сам пребывая под солидным градусом, он решил обучить подчиненных ему офицеров нормам поведения на подпитии. «Пить не умеете и ведете себя как мальчишки», — строго сказал он нам, затем отхлебнул из стакана, взял зачем-то в руки свою шапку и, оживленно жестикулируя (чего за ним трезвым никогда не наблюдалось), продолжил: «Настоящий мужчина пьет и мрачнеет, пьет и мрачнеет...» И тут случилось непредвиденное, мгновенно прервавшее урок этикета: размахивая шапкой, он свалил со стола горящую лампу. Пожара не произошло (правда, гася огонь, кто-то обжег руки), но наш обескураженный учитель вмиг протрезвел. Этот эпизод слегка затуманил ореол исключительности, который складывался вокруг Льва Николаевича. Оказалось, что спиртное действует на него так же, как и на простых смертных...

Замкнутость, скупость в проявлении эмоций и кажущаяся суровость Винокурова не замечались во время боев, их место занимала деловитость. Он воевал достойно, не был трусом, никто не видел его потерявшим самообладание. Его решения всегда были взвешенными и своевременными. На рожон не лез, ничего не делал напоказ. Все это добавляло уважения к нему со стороны офицеров и солдат батареи.

Начальство высоко ценило Винокурова. Вскоре после назначения на должность командира батареи он стал старшим лейтенантом. Одним из первых в полку его наградили редким и очень почетным орденом Александра Невского. Осенью 1944 года Винокуров был назначен начальником артиллерии полка.

Фронтовая судьба не баловала Льва Николаевича: в августе 43-го и в апреле 45-го он перенес два тяжелейших ранения. После первого он лечился в госпитале три месяца вернулся в полк в ноябре 1943 года. После второго ранения Винокуров остался инвалидом на всю жизнь.

Избегая внеслужебного общения с командирами взводов своей батареи, Винокуров поддерживал товарищеские отношения с равным ему по рангу и возрасту командиром минометной батареи.

Слабостью Винокурова, о которой знали все, было его пристрастие к круто заваренному чаю. Когда позволяли условия, в долгих чаепитиях участвовал гость из «братской» батареи.

Несмотря на привлекательную внешность и богатые возможности командира батареи (с большим обозом!), Лев Николаевич не обзавелся ППЖ. Убеждения и сила характера Винокурова не позволяли ему заводить романы с однополчанками: ведь скрыть такое от окружающих и подчиненных было невозможно, а он не допускал и мысли о том, чтобы стать предметом сплетен, насмешек или осуждения.

Меня Винокуров признал достойным внеслужебного общения лишь в марте 1945 года, в период подготовки к штурму Кенигсберга. К тому времени он уже четыре месяца был начальником артиллерии полка, а я — командиром батареи. Хорошо помню наши чаепития и долгие беседы на самые разные темы. Мне, признаюсь, льстило, что всегда замкнутый и ранее недоступный Винокуров, человек с большим жизненным опытом, так откровенно рассказывает мне о себе и делится своими мыслями и взглядами.

Оказалось, что по многим проблемам наши оценки совпадают. Так, мы единодушно осудили две недавно опубликованные в «Правде» повести (автором одной был Симонов, другой — Василевская), в которых, на наш взгляд, неуместно оправдывались некоторые поступки женщин, чьи мужья стали жертвами войны. В этих беседах я ощутил широкий кругозор Льва Николаевича. Почти все его утверждения я принимал на веру.

Основным предметом моих рассказов, естественно, были чувства к Вере, я читал ему строки Вериных писем, показывал ее фотографии. Винокуров слушал меня внимательно, но, как бы подводя итог, сказал мне назидательно: «И все же помни, что самым важным для мужчины является его работа, а женщины, любовь, семья — все это должно быть на втором плане». В первые годы моей послевоенной жизни я в известной мере руководствовался этим наставлением, но позже понял, что главные человеческие ценности не подлежат расстановке по ранжиру.

В те дни я получил от Винокурова памятный подарок — его фотографию, на обороте которой было написано «Лучшему боевому другу Изе Кобылянскому. Л. Винокуров». До сих пор храню эту карточку и горжусь посвящением, которое написал Винокуров. И еще: я навсегда запомнил, как в ночь перед штурмом Кенигсберга, отправляя меня в штурмовой отряд, «сухарь» Винокуров пожелал мне уцелеть и крепко прижал к себе. Это было так неожиданно, так не похоже на него прежнего, сухого и недоступного!

Я уцелел, а Лев Николаевич на вторые сутки боев за Кенигсберг был тяжело ранен в правую, главную для его гражданской профессии, руку. Одиннадцать месяцев он провел в военных госпиталях, большую часть времени в Центральном хирургическом госпитале им. Бурденко. Его лечили лучшие специалисты страны, но и они оказались бессильны: правая рука Винокурова до конца жизни висела плетью.

Долгие месяцы лечения не ушли для Винокурова впустую. Когда я в январе 1947 года разыскал его в Харькове, Лев Николаевич достал из письменного стола толстенную стопку исписанных с обеих сторон тетрадных листиков. На первой странице я увидел крупные каракули заголовка «История архитектуры» и дальше неровные строки коряво выведенных слов. Страницу завершала запись «40 минут» (продолжительность первой тренировки его левой руки). Он учил здоровую руку переписывать текст полузабытого институтского учебника. Последние страницы, заполненные после месяцев тренировки, были исписаны хорошо мне знакомым ровным винокуровским почерком. Меня поразили воля и упорство, которые проявил Лев Николаевич в борьбе за то, чтобы остаться в строю. Вскоре я узнал, что на республиканском конкурсе архитекторов его проект обелиска на границе Украины с Россией занял первое место.

Командир огневого взвода «полковушек» на орудийных позициях

С 1947 года основной деятельностью Винокурова стало преподавание архитектуры, затем — художественного конструирования (дизайна). Он был заведующим кафедрой, позже — заместителем ректора по учебной работе. Когда почувствовал, что в работе место творчества занимает бюрократическая переписка, по собственной воле ушел на пенсию, немало удивив коллег и руководителей.

Я не раз был гостем Льва Николаевича, когда приезжал в Харьков по служебным делам. Как он радовался этим встречам, как расхваливал мои фронтовые дела своей жене! Жаль, обстоятельных бесед у нас не получалось, так как тосты хозяина следовали один за другим, и мы быстро теряли способность к нормальному ведению диалога. Так же тепло (но без нажима на спиртное) мы с Верой принимали Винокуровых в нашем киевском доме.

* * *

Теперь познакомимся со вторым действующим лицом нашего рассказа. Для этого вернемся к поздней весне 1943 года, когда нас пополняли перед июльским наступлением на Миус-фронте. В числе новичков был прибывший из запасного полка молодой солдат Михаил Маркин. Этот улыбчивый крестьянский парень из рязанской глубинки в свои двадцать лет, как выяснилось при первом же собеседовании, не умел ни читать, ни писать. Орудийные расчеты уже были укомплектованы, «дедов» во взводе боепитания было достаточно, и Винокуров, всем на удивление, решил сделать этого новичка своим ординарцем. Удивляться было чему: такой образованный, такой начитанный, такой воспитанный человек — и вдруг выбрал себе в сподвижники самого «темного» солдата!

Маркину предстояло выполнять нехитрые служебные обязанности порученца-посыльного и ухаживать за верховым конем комбата, но главной его задачей было обеспечение быта довольно привередливого командира.

В облике новичка не было ничего примечательного: среднего роста и обыкновенного сложения; короткие, как у всех рядовых и сержантов, волосы цвета посеревшей прошлогодней соломы; прямой нос и ровно посаженные голубые глаза на обветренном, слегка продолговатом лице — так заурядно выглядел новый ординарец командира батареи Михаил Захарович Маркин. Однако стоило ему вступить в общение с кем-нибудь из однополчан, как Миша начинал буквально светиться доброжелательностью. Маркин был неутомимый говорун, а его домашние истории-побасенки, довольно примитивные, иногда похабные, как правило, завершались счастливо. Рассказывал он неторопливо, слова произносил нараспев. Непременно смаковал детали, что, видимо, было ему так по душе, что рассказ время от времени прерывался — это Михаил захлебнулся от удовольствия и, переводя дух, облизывает губы.

Он был природным оптимистом. Во всяком случае, я ни разу не видел Михаила унывающим, а если заставал его в редкие минуты молчаливого раздумья, то на лице моего героя обнаруживал блуждающую улыбку.

Речь Маркина была по-настоящему народной, в ней было множество словечек рязанского диалекта, а также несколько часто используемых выражений, которые сейчас называют речевыми штампами или клише. Не знаю, был ли Миша суеверен, но всегда, загадывая что-нибудь на близкое или далекое будущее, он обязательно вставлял осторожное условие «живы будем». Окружающие привыкли к этой особенности Мишиных изречений. Вот примеры того, как он говорил даже о самом близком будущем.

«Чаю-то заварочного у нас последняя пачка осталась. Стало быть, вечерком — живы будем — старшине напомню» или «Коль к утру дождь кончится, жив буду, бельишко комбата постираю. К обеду и высохнет»...

Приступив к исполнению своих обязанностей, Маркин быстро подтвердил правильность выбора, сделанного Винокуровым. Покладистый характер помог Михаилу привыкнуть к систематическому ворчанию Льва Николаевича (как правило, без серьезного повода), а старательность и разнообразные навыки сельского жителя позволили ему стать незаменимым помощником комбата. В любой обстановке Михаилу удавалось оборудовать место для ночлега, защитить его от ветра, дождя или снега; разжечь костерок, чтобы просушить одежду командира, разогреть еду или вскипятить воду. Горячая вода иногда требовалась для бритья и умывания, но в любое время суток кипяток был необходим для приготовления крутозаваренного чая, без которого Винокуров не мог существовать. Маркин очень быстро овладел искусством приготовления благословенного напитка и стал совершенно незаменим. Случалось, когда позволяли условия, гостем долгих чаепитий был командир «братской» минометной батареи (нас, офицеров своей батареи, Винокуров так близко к себе не допускал), но чаще всего при чаепитии комбата его собеседником становился ординарец. Беседы с Михаилом были скорее монологами, которые складывались по-разному в зависимости от настроения Винокурова. Если он был в хорошем расположении духа, Маркину отводилась роль слушателя. При этом Лев Николаевич для большей доходчивости и убедительности своей речи украшал ее матерными выражениями. Если же Винокуров был не в духе, он хлебал чай молча, а Маркин начинал свои бесчисленные байки, в которых, как правило, было три действующих лица (барин и барыня присутствовали неизменно, а третьим был либо мужик, либо солдат). Пауза между историями продолжалась ровно столько, сколько требовалось Михаилу, чтобы перевести дух и по привычке облизать губы.

В общем, командир батареи и его ординарец привязались друг к другу и под аккомпанемент винокуровских нотаций жили душа в душу.

Очень важным качеством Маркина было его хладнокровие в трудные минуты боя. Сколько раз, выполняя поручение комбата, он под огнем добирался до наших огневых и, едва переведя дух, расплывался в широкой улыбке.

По сравнению с другими солдатами батареи должность ординарца командира предоставляла нашему герою немало преимуществ. На всяком новом месте расположения землянку для Винокурова (и его ординарца!) сооружали солдаты, назначенные из разных взводов в помощь Маркину, который не только руководил, но и сам, в пример помощникам, трудился не покладая рук.

Горячую еду специально для командира («со дна погуще») доставлял лично повар. При этом, конечно, и ординарцу доставались не худшие куски. Не прошло и месяца после его прибытия в батарею, как Мишина физиономия заметно округлилась.

Старшина в свою очередь следил за тем, чтобы ординарец выглядел пристойно. Маркину, первому из недавно прибывших, достались сапоги вместо ботинок с обмотками.

Надо отдать должное здравому смыслу Михаила: он понимал, что ему крупно повезло, и дорожил своим местом. Вероятно, именно это чувство позволило ему устоять перед самым опасным соблазном — алкоголем. А ведь у него в отличие от всех наших рядовых, почти никогда не имевших реальных шансов выпить сверх положенных ста граммов, такие возможности имелись. За все время совместной службы я ни разу не видел Михаила «под серьезным градусом».

Существовал еще один соблазн, противостоять которому тоже было непросто. Речь идет о женщинах. Наш Маркин был, как говорится, парень в соку, и его здоровое естество рвалось к противоположному полу. Возможностей для этого, особенно у рядовых солдат, было немного. Но все же, когда мы были на постое в недавно освобожденных украинских селах, кое-кому удавалось утолить плотское желание. В течение долгих месяцев, оглядываясь на монашеское поведение любимого командира, Марков воздерживался от попыток переспать с какой-нибудь местной жительницей. Но в конце концов он оступился, да и Винокуров не остался в стороне. Об этом — чуть позже.

Завершая описание личности «любимого ординарца», должен отметить, что он никогда не кичился своим привилегированным положением. Все солдаты батареи заслуженно считали Маркина «своим парнем». Он охотно рассказывал о своем прошлом, но всегда обходил, видимо, больную для него тему — как это случилось, что Михаил не научился читать и писать.

Впрочем, несмотря на свою полную неграмотность, он умудрялся поддерживать некое подобие переписки с отцом, который, судя по датам на почтовых штемпелях, воевал где-то недалеко. Получив сложенное треугольником письмо, Миша констатировал: «Слава богу, батя живой!» — и, не разворачивая отцовское послание, прятал его в нагрудный карман гимнастерки. Когда боевая обстановка позволяла и Виноградов не требовал Маркина к себе, тот обращался к кому-нибудь из солдат или офицеров, исключая, конечно, своего командира, с просьбой прочитать вслух полученное письмо и написать ответ бате. Начало письма он диктовал, эта часть послания была стандартной: «Добрый день или вечер, дорогой отец Захар Иванович! Во первых строках моего письма сообщаю, что я пока живой и здоровый, чего и Вам желаю». Последующие два-три предложения предстояло сочинить составителю послания, Маркин соглашался с любым текстом. Заключительную часть письма Миша тоже диктовал: «За сим остаюсь Ваш любимый сын Михаил. Жду ответа, как соловей лета». (Мои попытки заменить «любимый» на «любящий» успеха не имели.) Насколько я помню, отцовские письма были лишь немногим содержательнее сыновних.

Для каждого фронтовика получение письма от родных или знакомых было событием, о котором знали и которому часто завидовали окружающие. Многие пересказывали товарищам содержание полученного письма, показывали фотографии. Было известно, что больше всех фотографий (целых пять за годы войны!) прислала мне моя любимая девушка Вера. Время от времени Маркин просил меня показать очередное фото моей избранницы. Всякий раз он приходил в восторг и мечтательно произносил: «Эх, мила-ай! Вот бы мне знакомую заиметь, чтобы карточки присылала!»

В какой-то мере эта Мишина мечта вскоре осуществилась, и я имел к этому прямое отношение. Начну с того, что в годы войны была широко распространена переписка молодежи, школьников и студентов, с фронтовиками. Время от времени в полевую почту дивизии поступали коллективные и индивидуальные письма, адресованные «храброму пулеметчику (артиллеристу, минометчику и т. п.)». Часто эти послания служили началом регулярной переписки и заочных знакомств. Состоялось, правда, довольно необычным образом, подобное знакомство и у меня.

Как-то весной 1943 года командир орудия Георгий Сенченко рассказал мне, что получил письмо от младшей сестры, студентки Чирчикского химико-технологического института (Узбекистан). Она писала Георгию,что подружилась с сокурсницей, эвакуированной из Харькова девушкой по имени Юля Чернова, которая хочет завязать переписку с фронтовиком. Для этой цели Георгий решил сообщить сестре мой адрес. Я поначалу отказывался — мне это было ни к чему: ведь мысли о Вере и переписка с ней заполняли меня полностью. Однако мой фронтовой товарищ был настойчив, и я в конце концов согласился, в какой-то мере это было любопытно. Спустя месяц прибыло полное патриотизма и в то же время очень теплое письмо от Юли, в нем была и крохотная фотография девушки. Я ответил ей, и с интервалами в месяц-два началась моя переписка с «незнакомкой». Обо всем этом я написал Вере и, как выяснилось, всерьез огорчил ее своим, казалось бы, невинным развлечением. Чтобы успокоить Веру, решил, не откладывая, найти благовидный предлог и завершить переписку с Юлей. В эти дни очень кстати повстречался мне Маркин, снова заговоривший о своей мечте.

И тут у меня родился «хитрый» план. Я решил «передать» переписку с Юлей, как эстафетную палочку, тоскующему Мише. В качестве повода для смены адресата была придумана «героическая смерть младшего лейтенанта Кобылянского в недавнем кровавом бою». Об этом было сообщено в очередном письме Юле, написанном уже от имени Маркина. Я составил душещипательный текст, кто-то переписал его своим почерком, и... завязалась новая переписка.

Правда, получить Юлину фотографию Мише не довелось, но об этом позже, а сейчас — история и печальные последствия грехопадения героя этого рассказа вместе с его командиром. Это произошло на юге Херсонщины, где в раскисшей от дождей степи был сооружен очередной учебный полигон. Здесь мы целыми днями, а иногда и по ночам готовились к штурму Перекопа.

Ночевали мы в небольших сельских домах, человек по десять в каждом, не считая хозяев. Было тесно и душно, зато тепло. Ну а Винокуров с Маркиным жили вдвоем у одинокой хозяйки по имени Одарка, миловидной молодой женщины лет тридцати. Ее муж, совхозный механик, ушел на войну летом 41-го, через месяц прислал единственное письмо, и с тех пор о нем не было известий. В доме Одарки, помимо комнаты с печью, на которой спала хозяйка, была еще маленькая спальня, предоставленная Винокурову, а Михаил ночевал на лавке рядом с дверью в спальню. К своим постояльцам Одарка относилась с уважением, ведь благодаря им она была избавлена от тесноты, духоты и прочих «прелестей», которые достались всем ее соседям. Перед важным Винокуровым сильно робела, да и к Михаилу относилась очень сдержанно.

Прошло всего несколько дней пребывания в «Красной Звезде», когда случилось страшное ЧП. Во время полкового учения, в котором отрабатывался штурм вражеских траншей после обработки переднего края противника залповым огнем минометов, по неизвестной причине десяток мин угодил в расположение пехотинцев, готовившихся к атаке. Четверо солдат второго батальона были убиты, двенадцать — ранены. Все однополчане остро переживали случившееся. Мы уже отвыкли от жертв, ведь с середины декабря дивизия находилась в тылу. И вот такое кровавое происшествие!

Учения были немедленно прекращены, а командование дивизии и всемогущая служба СМЕРШ начали совместное расследование. На следующее утро в штаб дивизии, размещавшийся в Каланчаке, были вызваны по тревоге все командиры рот и батарей полка. Отправляясь в штаб, Винокуров велел ординарцу передать командирам взводов и старшине: личному составу не покидать усадьбу совхоза. Пообещал вернуться к ужину, а за себя на весь день назначил командира взвода управления. Все это слышала Одарка, которая, судя по ее последующим действиям, приняла полученную информацию к немедленному руководству.

Когда Михаил, передав кому было положено распоряжения комбата, вернулся в дом с порцией горячего завтрака в котелке, его ожидал сюрприз: на столе в окружении тарелок с квашеной капустой и солеными помидорами стояла бутылка самогона, а рядом — два стограммовых граненых стаканчика. Не дожидаясь вопросов изумленного постояльца, Одарка заявила с кокетливой улыбкой: «Начальник уехал, так почему не погулять себе на свободе?»

Не стану вдаваться в подробности этого дня, достаточно сказать, что Михаил покинул спальню, лишь когда пришла пора идти за обедом, а после дневной трапезы они без устали продолжали любовные утехи до густых сумерек. К возвращению Винокурова в доме был восстановлен порядок, а умиротворенные любовники (по предложению заботливого Маркина) твердо решили, что хозяйка обязана утешить и командира. Подбодренная Мишей, Одарка пообещала преодолеть свою робость перед красивым, но очень уж важным Винокуровым и «согреть» его одинокую постель.

Наступила ночь, и, когда послышался мерный храп основательно уставшего за день Михаила, Одарка сползла с печи и в одной рубашке бесшумно вошла в спальню. Приблизившись к кровати, она ласково прикоснулась к щеке спящего Льва Николаевича и прошептала: «Что же это вас мучает? Что вы так жалобно стонете во сне? Может, я сниму ваши муки?» Не произнеся ни слова, Винокуров привлек ее к себе...

На следующий день полковые учения возобновились, но использование боеприпасов было категорически запрещено, стрельбу лишь имитировали. А в доме Одарки установился новый режим ночной жизни. Как только Маркин засыпал, хозяйка отправлялась в спальню. Усладив Льва Николаевича, она покидала его, а по пути к своей постели расталкивала Мишу. Через несколько минут гвардии ефрейтор (это звание комбат установил ему с Нового года) проворно взбирался на печь к любвеобильной хозяйке. Все трое были довольны. Такой порядок продолжался больше недели.

В середине февраля совершенно неожиданно с какой-то оказией на несколько часов в совхоз приехала из Каланчака младшая сестра Одарки, незамужняя Маруся. Сестры долго шушукались, после чего хозяйка объявила, что уходит на часок в правление совхоза, и недвусмысленно попросила Маркина тем временем развлечь сестру. Намек был понят правильно: Михаил без излишних церемоний успешно выполнил просьбу хозяйки. Вполне удовлетворенная Мишиным «развлечением», Маруся уехала еще засветло, так что Винокуров и не узнал о ее визите.

«Ночи любви» продолжались в прежнем режиме, но через несколько дней после случившегося общения с Марусей у Маркина обнаружились симптомы... гонореи. Эта довольно редкая в довоенном СССР венерическая болезнь, она же — триппер, или, как ее называли на фронте, «трепак», широко распространилась на ранее оккупированной территории. Считалось, что сюда ее занесли немецкие солдаты, побывавшие до этого во многих странах Европы. Миша потерпел день-другой и отправился в санроту. Он оказался не первой жертвой случайных связей и был, как и его предшественники, направлен в специальное отделение фронтового госпиталя. Перед тем как покинуть батарею, Михаил узнал от Винокурова, что и у того не все в порядке. Тогда Маркин, слегка смутившись, признался Льву Николаевичу, что, видимо, «подхватил» свою болезнь, переспав с Марусей.и предположил, что затем, еще не зная об этом, он «наградил» хозяйку дома, а та, ни о чем не ведая, передала заразу Винокурову.

Прошла еще неделя, и наш полк перевели из «Красной Звезды» поближе к Перекопу. А командир батареи стал неузнаваем: ужасно хмурый, он прихрамывал, морщился от боли. Можно лишь догадываться каково было в эти дни гордому и самолюбивому Льву Николаевичу. В отличие от своего ординарца непреклонный Виноградов долго терпел боли, лишь когда ему стало совсем невмоготу, он под страшным секретом поделился своим горем с командиром санитарной роты. Тот пошел навстречу необычному больному, не отправил его в госпиталь, а предоставил возможность «глушить» постыдную болезнь сульфидином, так сказать, «без отрыва от производства». Боли притупились, но результатом стала хроническая гонорея, избавиться от которой Льву Николаевичу удалось лишь спустя полтора года, когда он попал в госпиталь после тяжелого ранения.

В конце марта 1944 г., за несколько дней до штурма Перекопа, вернулся из госпиталя неунывающий Маркин. Он подробно рассказывал всем батарейцам о том, как и чем его лечили, щеголял медицинскими терминами и названиями лекарств. Запомнился его рассказ о тайной практике продления срока лечения в этом госпитале, которой пользовались некоторые хитрецы в канун предстоявшей выписки на фронт. Встретив вновь прибывшего больного со свежим «трепаком», такой хитрец уводил новичка в укромное место, брал у него «мазок» и наносил на собственный член, чем заново заражал себя. Все знали что самострелов на фронте ожидал «расстрел перед строем части за умышленное членовредительство».

Операция, которую отчаянные хитрецы осуществляли в этом госпитале подпадала под названную провинность с буквальной точностью — повреждался (правда, лишь ненадолго) именно член.

* * *

Несмотря на все происшедшее в «Красной Звезде», теплота отношений между Михаилом и Винокуровым после возвращения Маркина из госпиталя осталась неизменной. После боев за Крым Михаил был награжден медалью «За отвагу».

Поздней осенью 1944 года, когда мы уже воевали в Литве, по поручению Винокурова Михаил направлялся на огневые позиции моего взвода. По дороге он попал под огонь вражеских минометов, был тяжело ранен (лишился правой стопы) и увезен в госпиталь. Так и не довелось ему получить долгожданную фотографию Юли Черновой...

Естественно, Маркин был обречен на пожизненную инвалидность. Несмотря на то что его дальнейшая судьба мне неизвестна, я почти уверен, что присущие Михаилу оптимизм, добродушие и трудолюбие позволили ему выстоять в труднейшие послевоенные годы и найти свое место в жизни...

Вот и все что хотелось рассказать об удивительно теплых отношениях двух совершенно несхожих однополчан.

Глава 10. Война продолжается

Освобождаем Крым

Запоздалая весна и частые ливни превратили грунтовые дороги юга Херсонщины в непроходимое месиво. Боеприпасы на позиции наших войск доставляли солдаты, выстроенные в многокилометровую цепь. Дата штурма Перекопа откладывалась со дня на день.

6 апреля началось наступление на Перекопском перешейке. Из-за пасмурной погоды не использовалась наша авиация, которая к этому времени уже завоевала превосходство в воздухе. Зато артподготовка была особенно мощной, и мы надеялись, что фрицы вскоре отступят. Наша дивизия должна была вступить в бой после того, как обозначится успех первого эшелона наступающих. Мы сосредоточились в полукилометре от переднего края и внимательно следили за происходившим на переднем крае. Немцы, молчавшие во время артподготовки, отчаянно сопротивлялись, и наши предшественники не продвинулись ни на метр. Неожиданно нам приказали: «Вперед, в бой!» И многие сотни пехотинцев нашей дивизии развернутым строем в открытую пошли на рубеж боя, вслед за ними покатили свои пушки и мы. Усилившийся огонь вынудил немцев покинуть передовые траншеи, но до настоящего успеха было еще далеко. А мы понесли ощутимые потери.

К ночи противник отошел на второй рубеж обороны. А наш полк почему-то отвели назад, и мы совершили долгий обходной марш, пока не дошли до широкой водной преграды (это был Каркинитский залив), где остановились. Поступила команда продолжать движение и соблюдать тишину. Оказалось, что здесь неглубоко, менее полуметра, и минут через двадцать колонна полка вышла на противоположный берег залива. Прошли еще немного, в это время совсем рассвело, и вдруг в бинокли увидели слева впереди сопочку, а под ней десятка два медленно шагающих к вершине ничего не подозревающих немцев. Слышу голос командира полка: «Кобылянский, ну-ка ударь по этим фрицам!» Оцениваю дистанцию и приказываю открыть огонь Пантелееву, чья пушка была рядом. На глазах у всего полка артиллеристы ловко снимают орудие с передка, разворачивают его, прицеливаются, и первый же снаряд ложится среди немцев. Они бегут, а Василий добавляет и добавляет. В бинокль видно, что нескольким фашистам добраться до вершины не удалось, среди скрывшихся, думаю, были раненые. Нас окружили однополчане, поздравляли с успехом. Обходной маневр удался, это был один из очень редких случаев, когда нам удавалось застать немцев врасплох. На этот раз, обнаружив на своем незащищенном левом фланге целый стрелковый полк, они откатились на несколько километров. В течение двух дней мы выбили врага из ближайших населенных пунктов.

Последующие бои в Крыму были скоротечными. Мы быстро продвигались к югу вдоль западного побережья полуострова. Местные жители, преимущественно женщины, встречали нас сердечно и в русских, и в татарских селах. Стало известно, что по традиции Москва отметила победу войск фронта торжественным артиллерийским салютом, а нашей дивизии присвоили наименование Перекопской.

Во второй половине апреля полк остановился в русско-татарском селе рядом с освобожденной нами Евпаторией. Мы рассчитывали на отдых, так как знали, что почти весь Крым уже освобожден. Надеждам нашим не суждено было сбыться, в самом конце апреля мы оказались в долине реки Бельбек на подступах к Севастополю.

Мы заняли траншеи другой дивизии, потерявшей к этому времени почти 90% личного состава. Соседями справа были остатки штрафного батальона. В течение нескольких дней отдельные попытки прорвать оборону немцев, занимавших исключительно выгодные рубежи на гористой местности, терпел и неудачу. Немецкие снайперы поражали каждого неосторожно поднявшегося над бруствером траншеи. Мы находились под непрерывным артиллерийско-минометным обстрелом, несколько раз по ночам наши ближние тылы жестоко бомбила немецкая авиация. Батарея, как и другие подразделения полка, понесла значительные потери. Лишь 5 мая было начато решительное наступление по всему фронту обороны Севастополя. Наша армия пошла на Мекензиевы горы, соседи слева — на Сапун-гору. Немцы сопротивлялись отчаянно, но были вынуждены отступать. К исходу дня 9 мая 1944 года мы овладели городом, взяли много пленных, а остатки немецких войск отошли на Херсонесский мыс.

Когда стемнело, стихийно начался небывалый салют воинов в честь собственной победы. Сначала несколько человек, а за ними сотни и тысячи находившихся в городе солдат и офицеров начали стрелять вверх из винтовок, автоматов, пистолетов. Вскоре их поддержали сотни пушек разных калибров и десятки «катюш», стрелявших по мысу, последнему пристанищу фашистов. Одна за другой взлетали сигнальные ракеты. Темное южное небо прочерчивали следы трассирующих пуль и «катюшиных» реактивных мин, его озаряли вспышки орудийных выстрелов. Это было неповторимое зрелище, а стоявший гул стрельбы не уступал грому артиллерийской подготовки. Более часа продолжался наш салют, пока «сверху» не приказали прекратить сверхплановый расход боеприпасов...

Утром следующего дня мы покинули разрушенный войной обезлюдевший город. Как символ Севастополя тех дней, перед моими глазами до сих пор стоит скелет купола над изувеченным зданием «Панорамы».

Мы вернулись в село, откуда отправлялись к Севастополю, и расположились у тех же хозяев. Все спокойно, находимся в ожидании «дальних странствий», ведь отсюда до ближайшего фронта — сотни километров. На пятые сутки отдыха, когда уже намечался наш отъезд, я и мои товарищи стали невольными свидетелями очень непростого события, которое в СССР долго замалчивалось. Речь идет о депортации крымских татар.

Читатель уже знает, о чем рассказывал нам житель Каланчака минувшей зимой. Кроме того, воюя в Крыму, слышал рассказ русской семьи о том, что для борьбы с советскими партизанами, действовавшими в крымских горах, были созданы карательные отряды из местных татар. С другой стороны, татарские женщины, встречавшиеся нам в Крыму, казались искренне приветливыми, они рассказывали о мужьях и братьях, воюющих на фронте. Так что мне было непонятно, где больше правды.

Свидетельство очевидца

Что же произошло на моих глазах утром 15 мая 1944 года? Как обычно, офицеры батареи собрались к завтраку во дворе, где располагалась наша кухня. Дом принадлежал татарину лет сорока пяти, у него была жена, казавшаяся старше мужа, и тринадцатилетняя дочь. Рядом с домом на табурете шумел примус, это хозяева готовили какую-то еду. Не успел наш повар собрать посуду для завтрака офицерам, как ко двору подъехал большой грузовик с брезентовым тентом над кузовом. Из машины вышел одетый во все новенькое старший сержант внутренних войск, в руке он держал блокнот. Войдя во двор, посетитель вежливо козырнул нам и, никого не спрашивая, направился ко входу в дом. Оттуда ему навстречу вышел хозяин. Заглянув в блокнот, старший сержант удостоверился в правильности фамилии, а затем объявил: «По решению правительства вашу семью переселяют. В вашем распоряжении 15 минут. Берите с собой зимнюю одежду и обувь, документы, деньги и еду на сутки». Выглянула хозяйка, муж что-то сказал ей по-татарски, и она заголосила, но, услышав грозный окрик хозяина, сразу умолкла. Через несколько минут все трое, одетые в зимние пальто и неся в руках по мешку с вещами, погрузились в автомобиль. Старший сержант снова отдал нам честь, и грузовик уехал. Хозяйский примус продолжал шуметь...

На следующий день мы ушли из села, нам предстояло пешим маршем покинуть Крым. Пройдя несколько километров по проселочной дороге, мы вышли на большак и вскоре обратили внимание на странные звуки, вроде рева, доносившиеся слева. Несколько человек были отправлены узнать, что там происходит. Минут через двадцать они нагнали колонну и рассказали об увиденном. В километре от нас находилось совершенно безлюдное село. Видимо, не далее как вчера его внезапно покинули жители. Все двери домов не заперты, вся утварь на месте. В некоторых домах по полу растеклось взошедшее тесто. Недоенные коровы оглашали окрестности села диким воем...

Много позже стало известно о высылке с родных мест нескольких «нелояльных» народов и о печальной судьбе депортированных...

* * *

Наш долгий пеший марш на «большую землю» завершился на юге Николаевской области. На станции Снегиревка мы погрузились в железнодорожные эшелоны и отправились на север. Сначала во мне теплилась надежда, что маршрут пройдет через Киев, но вскоре стало ясно, что проедем восточнее. Глубокой ночью мы остановились на станции Ромодан. Здесь, прохаживаясь с приятелем вдоль соседнего эшелона, я услышал объявление железнодорожника: «Товарищи офицеры, кому на Киев, сейчас отправляется эшелон с танками». Сердце мое дрогнуло, я успел сказать приятелю «Боря, молчок!», вскочил на платформу нужного эшелона, примостился под танком и нетерпеливо ждал, когда застучат колеса.

В полуразрушенном Киеве я провел сутки. Успел повидать отца, встретиться с родителями Веры и со школьной соученицей. Боялся быть задержанным и «на перекладных» устремился вдогонку нашему эшелону. Через трое суток я нашел свой полк в небольшом нищем селе недалеко от Ельни. Если не считать нюансов, моя «самоволка в военное время» завершилась без последствий.

На следующий день после моего возвращения прозвучала команда «Марш!», и полк вышел из села. Проселочная дорога — сплошной песок — тянулась вдоль леса. Как трудно было соблюдать строй после долгого путешествия в теплушках! Да и кони застоялись, тяжелые повозки то и дело застревали в глубоком песке. Несколько первых километров колонна полка напоминала стадо без пастуха.

Долго, больше двух недель, продолжался марш дивизии. Мы прошли без боев по разоренной земле Белоруссии (несколько встреч с разрозненными группками фрицев, оставшимися в лесах после стремительной наступательной операции «Багратион», — не в счет). В начале июля мы перешли старую границу СССР и вступили на землю Литвы.

Воюем в Литве

Здесь мы тоже долго не встречали противника. Первый, не очень удачный бой состоялся у местечка Погиры, к которому мы среди бела дня беспечно подошли строем. Выбирая позицию для своих пушек, я чуть было не наткнулся на немца, бродившего, как и я, по золотисто-желтому полю высокой ржи. Мы успели почти одновременно выпустить друг в друга очереди из автоматов и побежали в противоположные стороны. Не знаю результата своей стрельбы, а немец перебил сустав большого пальца моей левой руки. Было очень больно, когда ротный санитар перевязывал рану. Ночь провел в санроте, следующим утром вернулся в батарею.

Литва. С Борисом Глотовым (спустя полгода он погибнет в Восточной Пруссии). Август 1944 г.

Темп нашего наступления был невысоким. Батарея часто поддерживала огнем подразделения полка, а в середине августа фронт надолго остановился на небольшой реке Дубиса, неподалеку от местечка Шидлов. Здесь немцы основательно укрепились, а мы нуждались в пополнении.

В эти дни стало известно об успехах наших войск на юге, о том, что Румыния вышла из войны. Иногда удавалось отлучаться с передовой на несколько часов, и я общался с местными жителями. Было интересно узнавать об укладе их жизни, не очень богатой, но совсем непохожей на нашу.

Несколько наших попыток преодолеть оборону немцев малыми силами успеха не имели. Лишь массированное наступление войск фронта на Шауляйском направлении вынудило немцев отступить. После этого прорыва противник большей частью вел арьергардные бои, а мы, не без потерь, конечно, все теснили его на запад, приближаясь к логову врага — Восточной Пруссии. Но прежде чем попасть туда, наш полк вышел к берегу Немана и несколько дней готовился к форсированию реки (здесь по разнарядке меня чуть было не направили в военную академию). Форсирование отменили, вместо него нам пришлось совершить длительный марш в Латвию, чтобы помочь соседнему фронту уничтожить давно запертую на Курляндском полуострове мощную группировку противника. Это было поздней осенью, шли дожди, передвигаться следовало только ночами, чтобы переброска войск не была обнаружена. К концу марша воины дивизии неимоверно устали. Правда, для нескольких человек, включая автора, значительная часть этого марша оставила более приятные воспоминания. Об этом — короткий рассказ.

О пользе хорового пения в литовской глубинке

Наш путь начинался километрах в десяти от передовой. Висевшие в небе свинцовые тучи исключали возможность обнаружения колонны авиаразведкой, поэтому полкам дивизии было приказано выступить за два часа до заката. Как на грех, минут через десять после того, как колонна нашего полка отправилась в путь, неожиданно послышался хруст, исходивший от колеса первого орудия моего взвода. Пришлось остановиться на обочине в ожидании артмастера, за которым побежал командир орудия Закерничный. Командир батареи Винокуров задержался около нас, приказал мне оставаться при орудии с Закерничным, артмастером и двумя ездовыми, а после ремонта пушки — догонять полк, руководствуясь дорожными указателями. Троих солдат из расчета он забрал с собой.

Вскоре появился артмастер, симпатичный молодой туляк Симунин. Он извлек из своей тяжелой металлической коробки специальный ключ, повозился с минуту и объявил, что раскрошился подшипник, на замену которого уйдет часа полтора. И в это время хлынул дождь, так что о разборке колеса на месте не могло быть и речи. По имевшейся топографической карте я определил, что примерно в километре от нас находится небольшой хутор, и мы отправились туда.

Заехали на территорию весьма скромной усадьбы, обнесенной кривыми жердями, когда уже начало темнеть. Хозяину, угрюмому литовцу лет пятидесяти, объяснили ситуацию, и он молча предоставил нам полупустой сарай, куда мы закатили пушку и передок. Там же нашли кров наши лошади, которых ездовые Гонтарев и Маслов напоили у колодца. После этого, не дожидаясь приглашения, мы впятером вошли в дом. Справа от входа была зала, в ней стол и три скамейки. Из окна просматривался сарай. Мы вошли в залу, не закрывая за собой дверь. Расположились на скамейках и негромко переговаривались. Дверь в комнату налево тоже была распахнута, и мы увидели там фигуру рослой хозяйки, которая, не оглядываясь на нас, хлопотала у плиты. Судя по подчеркнутому безразличию к непрошеным гостям, рассчитывать на хозяйское угощение не приходилось. Поэтому я вышел в сени и оттуда попросил хозяйку соорудить для нас кастрюлю кипятка. На ломаном русском мне' было сказано, что плита сейчас занята, поэтому кипяток будет примерно через час.

Без перспективы на ужин всем нам было довольно тоскливо, и Гонтарев вполголоса запел своим нежным тенором жалобную «Позабыт-позаброшен с молодых, юных лет». Начатую песню подхватил Симунин, обладавший сочным баритоном, затем начали подпевать остальные. Второй куплет мы пели уже в полный голос, а когда дошло до последних слов о соловье, который запоет ранней весной, оказалось, что у нас появились слушательницы: из сеней на солдат глядели любопытными глазами две бедно одетые девчушки, одной было на вид лет восемь, другой побольше десяти. Когда мы закончили песню, девочки продолжали стоять в сенях, явно ожидая продолжения. Это придало нам куражу, и мы запели «Катюшу». Видимо, мелодия была девочкам знакома, так как они после первых слов песни заулыбались. А когда мы начали второй куплет, в двери появился хозяин. Литовец теперь не хмурился и смотрел на нас с интересом. Через минуту он протолкнул дочерей в залу, а сам окликнул жену, которая стала рядом с ним. Видя, что слушателей прибавилось, наш самодеятельный «вокальный квинтет» не на шутку воодушевился. Едва закончив «Катюшу», мы выбрали для следующего номера «Из-за острова на стрежень» с прибаутками. Песня пошла хорошо, а когда после первого куплета неожиданно для слушателей в быстром темпе зазвучала шутливая «Ах ты Лиза-Лизавета, я люблю тебя за это», лица хозяев расплылись в улыбках, они вошли в залу и уселись на свободной скамье. Певцы раззадорились, и следующая прибаутка уже сопровождалась дробным перестуком солдатских сапог и ботинок, а запевала Гонтарев умудрялся еще и присвистывать. Литовцы заразились нашим энтузиазмом и начали прихлопывать в ладоши. Этот номер закончился полным триумфом, а усталые певцы вышли на перекур, пообещав продолжить концерт. Нудный дождь еще продолжался, поэтому мы курили в сенях, распахнув входную дверь. Оттуда было видно, что хозяйка со старшей дочерью, сидя на коротких скамеечках, чистят картошку. Рядом стоял огромный, емкостью побольше ведра, чугун. Стало похоже на то, что лед в сердцах хозяев растаял и нас ожидает ужин. Это прибавило настроения. Дождавшись момента, когда чугун занял место на плите, мы продолжили концерт. Теперь были исполнены «По Дону гуляет казак молодой», «Випрягайте, хлопцi, коней», «Ревела буря, гром гремел», а завершила программу веселая «Ти ж мене пiдманула, ти ж мене пiдвела», которую в нужные моменты сопровождали топот и присвисты. Пока мы перекуривали после концерта, на столе появилась большая миска, полная крупных кусков вареного картофеля, тарелка с пятью головками лука и баночка с солью. На сложенном вдвое холщовом полотенце лежало пять солидных ломтей серого хлеба. С жадностью набросились «артисты» на угощение, которое запили кипяточком. Гонтареву и Маслову было поручено ночевать в сарае (это называлось дежурство у пушки), остальные устроились на полу в зале.

Спал я тревожно, все прислушивался, не скрипит ли дверь сарая. Ночь прошла спокойно, дождь прекратился еще вечером. Как только начало светать, я растолкал остальных. Симунин сразу приступил к ремонту колеса. К счастью, замена подшипника заняла не более часа. Ездовые, напоив лошадей, выпросили у хозяина несколько охапок сена. Было часов десять утра, когда хозяйка позвала нас завтракать. На столе было точное повторение вчерашнего ужина. Ели мы неторопливо, обсуждая, как будем догонять своих. Перед отъездом следовало бы отблагодарить хозяина, но наличных денег у меня не было (из оклада отчислялись взносы в фонд обороны, на государственный заем и на аттестат для матери; остальное перечислялось на сберкнижку). Поэтому я выдал хозяину «справку о контрибуции» — купон с круглой печатью на право одной покупки в полевом магазине Военторга (штук по десять таких купонов недавно выдали в полку всем офицерам, но о военторговских магазинах на фронте даже слухов не было). На обороте купона написал: «Питание — 5 военнослужащих, корм — 4 лошади. Одни сутки. Воинское звание, подпись, дата».

Тем временем наши выкатили пушку, соединили с передком, ездовые запрягли лошадей, и,перед тем как отправиться в путь, мы на минутку присели в зале, затем попрощались с хозяевами и неспешно двинулись к большаку. Родилась идея — догонять своих в два приема, так чтобы сегодня снова заночевать на каком-нибудь хуторе, а соединиться с колонной полка завтра перед вечером. Самостоятельное движение было одобрено единогласно.

Добравшись до главной дороги, трое пеших устроились на лафете, ездовые расшевелили лошадей, и наша команда помчалась вперед. На всех пересечениях дорог были таблички с условными названиями частей и стрелками. Мы следовали по маршруту «Хозяйства Тымчика» (фамилия нашего комдива). Когда наши лошади переходили на шаг, мы спешивались, иногда останавливались на короткий привал, но в целом двигались несравненно быстрее, чем пехота.

Часов в пять пополудни мы съехали с большака, а вскоре показался хутор, в котором мы предполагали заночевать. По многим признакам, по размерам жилого дома и хозяйственных построек, даже по ровному забору, опоясывавшему поместье, было видно, что этот хутор гораздо богаче вчерашнего. Перед входом в дом стоял худощавый седой мужчина. Увидев, что мы въезжаем в его владение, он приветственно помахал рукой и пошел навстречу. Приблизившись к нам, громко обратился по-русски: «Добро пожаловать в наши пенаты!» Представившись, хозяин подробно рассказал о себе. Он литовец, ему шестьдесят лет. В начале века окончил Виленскую русскую гимназию. Позже закончил Каунасский университет. Много лет работал школьным учителем. После смерти отца ушел на пенсию и переехал сюда. Вдов. В хозяйстве ему помогает старшая сестра. Имеет доброго коня, телку и несколько свиней.

Первым делом он щедро угостил нас необычайно вкусным ячменным пивом собственного производства, затем предоставил возможность напоить лошадей и задать им корму. Через час нам был предложен обильный ужин, который подавала пожилая женщина. Позже, когда все, кроме меня, улеглись спать, хозяин довольно долго делился своими взглядами на войну, на СССР и Германию.

Утром нас сытно накормили, мы все от души поблагодарили хозяина за гостеприимство, а я на всякий случай дал ему изобретенную накануне «справку о контрибуции».

Своих мы догнали, когда полк уже выстраивался в походную колонну. Единственной радостью на оставшейся части долгого пути были воспоминания о том, как мы провели первые двое суток марша...

* * *

Наше недолгое участие в боях на Курляндском плацдарме к изменению обстановки не привело. Войскам маршала Баграмяна пришлось «доколачивать» эту группировку до самого конца войны, а мы после недели трудных, но безуспешных боев в попытке прорвать немецкую оборону отправились в обратный путь.

Это был последний многосуточный марш на боевом пути нашей дивизии, и я решил обобщить опыт наших трудных походов в виде следующего рассказа.

Случалось на маршах нам спать на ходу

В годы минувшей войны наша пехота, как известно, передвигалась пешком. Почти таким же пешеходом, как все пехотинцы, был я, равно как и все мои подчиненные, кроме ездовых.

Обычно, когда рассказывают о боевом пути какой-либо воинской части, перечисляют основные битвы, в которых она участвовала, называют города или местности, где эти битвы происходили, упоминают командующих и героев. Однако война — это не только бои, не только мужество, это еще и великий солдатский труд, великое терпение. Об этой стороне войны нечасто вспоминают, поэтому я решил рассказать об одной из сторон солдатского труда в военные годы. Не могу припомнить, чтобы кто-то называл протяженность боевого пути. А ведь по такому показателю, если речь идет о пехоте, можно точно представить себе, сколько прошагал солдат по дорогам войны между боями. Я вычертил на карте боевой путь нашего полка от Сталинграда до Кенигсберга, и оказалось, что всего на маршах-переходах мы прошли свыше двух с половиной тысяч километров!

Долгие марши — довольно большая, по-своему трудная, но и незабываемая часть пережитой мной войны. Она не была бескровной, были два случая потерь в батарее, когда под колесом пушки срабатывала установленная немцами мина. Но когда спустя десятилетия вспоминаю наши походы, они видятся мне в первую очередь как изнурительный, валящий с ног неизбежный труд на войне.

Чаще всего мы совершали долгие марши, когда преследовали отступивших накануне немцев. Маршировали ночами, чтобы вражеская авиация не обнаружила нас до соприкосновения с противником. Бывали и редкие исключения из этого правила, когда сплошной дождь или густая низкая облачность позволяли какую-то часть марша выполнить в светлую часть суток, не опасаясь появления в небе вражеского самолета-разведчика. Отступая, немцы обычно отрывались от нас (полагаю, что почти всегда на автомобилях) километров на 40–50, так что не раз мы обнаруживали противника лишь на вторую или даже третью ночь преследования, когда он уже закрепился на новом рубеже.

Шагая ночью в походной колонне, мы чувствовали себя в относительной безопасности, и в часы марша каждый мог думать о чем-то своем, предаваться вполне мирным мыслям и воспоминаниям. Но это милое сердцу пребывание в прошлом было недолгим. Его вытесняли накапливающаяся усталость от непрерывной ходьбы и борьба со сном. Ночные марши изматывали каждого. Даже в хорошую погоду, когда солдатские ноги не вязнут в месиве разъезженных грунтовых дорог и нудный дождь не пропитал насквозь солидно потяжелевшие шинели.

Мы выходили на дорогу вскоре после заката, а завершался марш примерно за полчаса до рассвета. Как мне помнится, обычно за ночь удавалось пройти не более 20–25 километров, хотя по правилам военного искусства надо было бы преследовать отступающего противника буквально по пятам. Увы, темень, скверные грунтовые дороги, сомнения направляющих в голове колонны, возникавшие чуть ли не на каждом скрещении дорог, и, конечно, смертельная усталость отягощенных нелегкой фронтовой поклажей пехотинцев исключали такую возможность. Не помогали ни грозные указания высокого начальства, ни ставшее привычным понукание начальников рангом пониже.

Обычно минут через двадцать после начала марша объявлялся короткий привал («Оправиться, перемотать портянки, ездовым проверить сбрую»), вслед за которым более-менее нормальный темп марша поддерживался до первого большого привала. Отдых возвращал силы, и мы продолжали свой путь. Но бодрый шаг сохранялся недолго. Приглушенные мягким грунтом звуки солдатских шагов и мерной конской поступи, скрип повозок, обрывки чьих-то негромких разговоров и пофыркивание лошадей сливались в монотонный убаюкивающий шум, и большинство бойцов постепенно впадало в дремотное состояние. Солдаты засыпали на ходу, их шаг замедлялся, колонна растягивалась. Некоторое подобие строя однако сохранялось, так как, даже уснув, пехотинцы автоматически продолжали идти, держась одной рукой за хлястик шинели идущего впереди товарища. Правда, часто бывало, что рука уснувшего соскальзывала с хлястика, и солдат, лишившись «буксировщика», продолжал идти самостоятельно. Не раз в такие ночи я видел, как от строя постепенно отходит в сторону одинокая фигура, сначала она идет под небольшим углом к дороге, постепенно угол увеличивается, солдат натыкается на кустарник, или попадает на взрыхленный грунт, или же, рухнув, как подкошенный, оказывается лежащим в кювете. Схватившись, он через минуту уже догоняет своих, а немного позже все может повториться сначала.

Периодически раздается окрик: «Подтянись!» Бойцы на миг просыпаются, шеренги выравниваются, но вскоре сон опять овладевает большинством солдат. Некоторым офицерам удается поспать часок-другой на повозке батальонного обоза, потом их будят и сменяют бодрствовавшие напарники.

Если дорога сухая, то во время привалов или долгих незапланированных остановок до предела утомленные солдаты сразу валятся на землю или забираются в кювет, спят и сидя, и лежа. Как трудно потом подняться по команде: «В колонну становись! Марш!» — ведь ноги все еще продолжают гудеть от усталости.

Одним из немногих средств предотвращения дремоты во время ночных маршей была беседа с приятелем, особенно из недавних знакомых, о которых еще не все знаешь. Любая тема годилась для беседы,только бы разговор не превращался в длинный монолог, быстро усыплявший собеседника.

Не только долгий марш, от которого ноги становились неподъемно тяжелыми, но и непрерывная борьба со сном изматывала пехоту...

Намного легче в походе было солдату нашей батареи. Во-первых, ему не обязательно было таскать на себе вещмешок, каску, шинель — все это удавалось пристроить на передке рядом с ездовым или на одной из повозок взвода боепитания. Огневики, а их было у нас по четыре-пять человек в каждом орудийном расчете, обладали еще одним преимуществом перед пехотинцами: вместо хлястика шинели впереди идущего трое из расчета держатся за пушку (двое за щит, третий между ними и чуть позади — за ствол). Остальные шагают рядом с пушкой. Более того, если дорога не очень трудная и в упряжке вся четверка лошадей, одному из расчета разрешается проехать километр-другой, сидя на лафете. Правда, этот очень заманчивый отдых таил в себе довольно большую опасность: стоило «отдыхающему», задремав на минутку, потерять равновесие, как он оказывался под колесами пушки. Близкое соседство с пушкой грозило подобной неприятностью всем: и шагавшим рядом, и следовавшим за орудием. Случалось, когда батарея замедляла ход, уснувший пушкарь нечаянно отпускал щит и продолжая шагать, опережал пушку, а через минуту, когда кони снова ускоряли шаг, он попадал под колесо орудия. За три с половиной года таких ночных происшествий было почти два десятка, но, насколько я помню, переломов и других тяжелых травм не было ни разу. Должен признаться, что я тоже побывал под колесами пушки, причем дважды (к счастью, оба раза без серьезных последствий).

Достигнув намеченного для дневки места, чаще всего в лесу или роще, каждый из нас мечтал об одном — как бы поскорее лечь и отоспаться после бесконечно долгой мучительной ночи. Увы, требовалось сначала расположить и замаскировать пушки, обоз, лошадей, организовать дежурство. Лишь после этого каждый выбирал себе удобное местечко и, «шинель подстелив и шинелью укрывшись», мгновенно засыпал.

Здесь уместно рассказать о нашей первой дневке после ночного марша в мае 1944 года. Она началась, когда было довольно прохладно, так как солнце лишь начинало подниматься над горизонтом и все «спальные» места были в сплошной тени от деревьев и кустов. Но спустя два-три часа тени не стало и почти все спящие оказались на солнце. Яркий свет и избыточное тепло не меня одного вынудили проснуться и искать новое место в тени. До сих пор помню, голова болела и противно было, как с похмелья. Уснуть после этой побудки удалось не всем. На следующий раз многие стали осмотрительнее, когда выбирали место для сна. Надежнее всего было примоститься под повозкой, но желающих устроиться там было слишком много. Я предпочел, предварительно сориентировавшись по компасу, улечься рядом с колесом одной из моих пушек с таким расчетом, чтобы находиться в его тени до самого полудня. Мой «научный подход» полностью оправдался. Выспался я в тот день отлично...

Доводилось нашей дивизии совершать многодневные переходы вдали от зоны боевых действий. Это случалось, когда дивизию перебрасывали на другие участки фронта. Требования к скрытности нашего движения в целом сохранялись, но иногда для ускорения переброски войск допускалось начинать и заканчивать марши в светлое время суток. Помню четыре многодневных перехода: в ноябре — декабре 1942 г. — от Волги к Дону после окружения армии Паулюса; в мае — июне 1944 г. — из освобожденного Крыма к железнодорожной станции Снегиревка Николаевской области, где мы грузились в эшелоны; в июне — июле того же года — через Белоруссию к Литве после выгрузки с эшелонов на станции Ельня Смоленской области; в ноябре 1944 г. — когда дивизию временно перебрасывали из Литвы в Латвию и обратно.

При этих передислокациях командование, как всегда, устанавливало очень сжатые сроки выхода дивизии на новые рубежи, а это требовало увеличения как скорости марша, так и его продолжительности. Но силы человеческие не беспредельны, и к концу каждого ночного марша мы едва волочили ноги. И вот однажды командир дивизии, чтобы хоть немного ускорить движение своих солдат, применил неожиданное средство. Перед самым рассветом, когда до назначенного пункта дневки оставалось около двух километров, вдруг загремели звуки бодрого марша. Это играл небольшой духовой оркестр дивизии, расположившийся на обочине дороги. Возможно, кому-то в это будет трудно поверить, но эффект был потрясающий. Сон как рукой снимало, солдаты, и я в их числе, без всякой команды приосанивались, ноги сами начинали шагать в такт ударам барабана. Полученного заряда хватал о, чтобы, больше не засыпая, добраться до назначенного места.

Следующей ночью оркестр уже взбадривал нас три раза: после того как мимо него проходила вся колонна дивизии, музыкантов, их было семеро, усаживали в грузовик и перебрасывали на несколько километров вперед по маршруту нашего движения. Сеансы «музыкальной поддержки» оказались довольно полезными, и в дальнейшем наш духовой оркестр не раз привлекался для поднятия духа едва плетущейся пехоты.

* * *

Задумывая написать воспоминания о наших маршах на войне, я собирался завершить их приведенным выше рассказом о «музыкальной поддержке пехоты». Но совсем недавно наткнулся на несколько записей из дневника немецкого солдата Вилли Ризе, воевавшего в 1941–1944 гг. на Восточном фронте (дневник опубликован в Германии в 2003 г.). Прочитав их, убедился, что не только мои однополчане страдали сонливостью на маршах. Оказалось, что даже пресловутая железная дисциплина немецкого вермахта не могла устоять перед человеческой усталостью и всепобеждающей силой сна. Об этом говорят следующие строки, написанные немецким солдатом в годы войны (перевод с немецкого мой).

«Вечером поступил тревожный приказ срочно отступить. Наш марш фактически был бегством из кольца, которое многократно превосходящие русские силы почти замкнули вокруг нас. Мы отходили, находясь в каком-то безмолвном отчаянии, и шатались от усталости. Несмотря на продолжающееся движение, нас одолевал сон: веки смыкались, ноги механически шагали, но затем подкашивались, и мы падали, просыпались от падения и от боли, схватывались, вставали на колени, поднимались, помогая один другому, и из последних сил, которые нам придавал страх смерти, шатаясь, шли дальше...»

Комментарии, по-моему, не требуются.

* * *

После возвращения из Латвии дивизия некоторое время была во втором эшелоне. В эти дни прибыл приказ о назначении Винокурова начартом полка, а меня — командиром батареи. Мой первый шаг в новой должности не был связан с боевой деятельностью, но я его запомнил надолго.

К этому времени из шестерых недоучившихся курсантов Рязанского артиллерийского училища, прибывших в Туймазу летом 1942 года, в батарее оставалось двое: я и командир орудия Василий Пантелеев, дружба с которым не прекращалась со дня прибытия. Из строевой части поступило распоряжение представить кандидатуру для направления в военное училище, и я, не задумываясь, велел вызвать Пантелеева. Вот какой разговор состоялся между нами наедине:

— Вася, как считаешь, скоро война кончится?

— Думаю, скоро, через полгода, может быть, даже раньше.

— А тем временем убить или искалечить могут?

— Конечно, зачем спрашиваешь?

— Так вот, друг милый, поезжай учиться. Пока выучат на офицера, война закончится, цел будешь. Полчаса тебе на размышление.

Через полчаса я подписал направление, и, передав командование расчетом своему бессменному наводчику, рослому Щербинину, Пантелеев навсегда покинул батарею. Расскажу о нем подробнее.

Василий Пантелеев

Старше всех моих фронтовых друзей и, бесспорно, самым добродушным из них был Василий Алексеевич Пантелеев. Он родился в 1914 году где-то на границе Московской и Ярославской губерний в многодетной семье небогатых мещан. Любопытно, что из всех братьев и сестер Василий единственный носил фамилию Пантелеев и отчество Алексеевич. Причиной была запись в церковно-приходской книге, где значилось, что был рожден «раб Божий Василий Алексеев, Пантелеев сын». Когда он достиг совершеннолетия и ему на основании этой записи оформляли советский паспорт, не шибко грамотные чиновники пренебрегли запятой, и вместо Василия Пантелеевича Алексеева в стране появился Василий Алексеевич Пантелеев.

Жениться он до войны не успел. Живя в Подмосковье, работал станочником на одном из столичных заводов и одновременно учился на заочном отделении юридического института. Большой любитель литературы и отличный рассказчик, он знал наизусть всего Есенина, которого, вопреки мнению партии, считал лучшим советским поэтом.

Василий был почти двухметрового роста, нормального сложения, не очень широк в плечах. Военная форма плохо сидела на нем, рукавам гимнастерки и шинели вечно недоставало длины, а пилотка никак не держалась на Васиной круглой, всегда коротко остриженной голове.

Пантелеев все годы был командиром орудийного расчета. Несмотря на то что он был человеком абсолютно невоенного склада, воевал Василий хорошо, дело свое знал, к тяжелому труду и невзгодам был приучен, все приказы командиров исполнял старательно. В бою не трусил, правда, иногда бывал немного суетлив. В батарее все без исключения любили его за покладистый характер, доброту и отзывчивость. С легкой руки Вани Жмака, молоденького солдата из орудийного расчета Василия, почти все батарейцы ласково называли Пантелеева «дядей Васей».

В батарее было несколько украинцев, и они частенько подшучивали над Василием за неумение правильно произносить украинские слова. Когда его просили произнести «бiленьке телятко», а у Пантелеева, как он ни старался, получалось «беленька тилятка», все вокруг покатывались от смеха.

В 1948 году я встретился с Васей в Москве, и в конце дня мы поехали к нему домой в Кусково. В большом старом доме Алексеевых было много домочадцев, но, прежде чем знакомить с ними, Василий повел меня к своей престарелой матери. В небольшой комнате тускло светился огонек лампады под иконой Богоматери, в кресле сидела повязанная темным платком сухонькая горбатая старушка. Вася присел у кресла и, почти касаясь губами уха матери, громко произнес: «Мать, это Изя. Помнишь, я рассказывал о нем». Старушка мигом соскользнула с кресла и, стоя передо мной на коленях, начала бить поклоны, пыталась поймать и поцеловать мою руку. Я был ужасно смущен, поднял ее с пола и усадил в кресло, а она все повторяла: «Спаситель вы моего Васеньки, да хранит вас Бог!»

В последующие годы по долгу службы я часто бывал в Москве, и редкая командировка обходилась без встречи с Пантелеевым. Несколько раз мы оба участвовали в ставших традиционными встречах ветеранов дивизии. Василий и его жена дважды были гостями нашего киевского дома. Поэтому я хорошо знаю, как сложилась жизнь моего фронтового друга после того, как он покинул батарею.

Окончание войны застало Василия курсантом военного училища, а спустя месяц он уже был под Москвой, где в составе специального сводного батальона третьего Белорусского фронта готовился к Параду Победы на Красной площади. В этот и подобные батальоны отбирали участников войны на всех фронтах. Чтобы стать участником парада, требовалось иметь не менее двух орденов, а Василий за годы войны в батарее был награжден медалью «За отвагу» и тремя орденами, да и рост у него был гвардейский. В сводном батальоне он встретился со своим преемником Дмитрием Щербининым, узнал от него наши новости. Всех участников парада отлично обмундировали (над этим сутками трудилась добрая сотня столичных закройщиков), наградили каждого еще одним орденом,обильно кормили и, главное, тренировали долгими часами не только днем, но и ночью, когда перекрывалось движение транспорта по Красной площади.

Вскоре Пантелеев демобилизовался, окончил свой институт и стал прокурором по гражданским делам в республиканской прокуратуре. Женился на молодой землячке Валентине, не уступавшей ему в росте. Приступил к строительству собственного подмосковного дома, продолжавшемуся многие годы. Тем временем неплохо продвинулся по служебной лестнице, заведовал канцелярией российского Министерства юстиции. Его начальник, заместитель министра, который тоже был из фронтовиков, уважал Василия как соратника по войне и как преданного помощника. Пантелееву было даже доверено получать в правительственных магазинах положенное высокому начальнику «персональное» продовольствие. В Васином рассказе меня поразило, что взамен утреннего завтрака в кремлевской столовой (Васин начальник завтракал дома) шеф ежедневно получал «сухой паек» — двенадцать яиц (!). Время от времени Вася при встречах дарил мне «персональные» американские сигареты, а когда мы ужинали у Пантелеевых, на столе была недоступная простым смертным водка «Московская» специального производства и розлива.

Встречаясь с Василием, я всегда интересовался существом его непонятной мне, технарю, работы. Оказывается, в Министерство юстиции поступали все правительственные законопроекты для проверки их соответствия действующему законодательству. Свои заключения министерство направляло на согласование в юридический отдел ЦК партии. «Зачем? — удивлялся я. — Разве вашей квалификации недостаточно? А если тамошние специалисты сильнее ваших, то почему не заменить ими более слабых? Да и вообще, зачем в ЦК этот отдел?» Привыкший к гигантской двойной структуре государственного управления и к давно установленным кремлевским порядкам, Пантелеев не понимал моих крамольных вопросов, тем более что в этот период уже оформлял себе персональную пенсию. Васины хлопоты вскоре увенчались успехом.

Став пенсионером, Пантелеев все свое время отдавал домашнему пчеловодству, выращиванию цветов и уходу за любимым внуком.

* * *

Отдых после похода в Латвию был недолгим, и вскоре мы снова приняли участие в боях. Где-то южнее нас войска фронта совершили глубокий прорыв, и немцы, долго сдерживавшие нас у границ Восточной Пруссии,начали отступать. Они то задерживались на упорно обороняемых рубежах и несли там заметные потери,то стремительно отходили. Не обошлись без потерь и мы. Тяжело ранило командира первого орудия, пожалуй, самого храброго воина нашей батареи Якова Закерничного. Перед тем как его увезли в медсанбат, я снял с руки неплохие «трофейные» часы и сунул их в карман его гимнастерки. Яша отреагировал кивком и подобием улыбки...

Вскоре наступил Новый год. Мы уже твердо верили, что он принесет долгожданную победу.

Пиллау. Скоро на Родину — отрабатываем погрузку в эшелон. Я опираюсь о короткий ствол моей пушки. Рядом Бречко и командир орудия Прокопьев. Июль 1945 г.

Глава 11. Восточная Пруссия. Завершающие месяцы войны

Земландский полуостров

Восточная Пруссия оказалась совершенно не похожей ни на нашу страну, ни на соседнюю Литву. Всюду капитальные островерхие здания, крытые красной черепицей, в них атрибуты западноевропейского быта, поражавшие воображение даже тех немногих из нас, кто до войны жил в городах. Хозяйственные постройки из красного кирпича: амбары, коровники, конюшни. Везде удивительный порядок, чистота. Пожалуй, самое сильное впечатление произвели немецкие дороги, прямые, обрамленные ровными рядами могучих деревьев, ухоженные, как дитя у заботливой матери. (Спустя 35 лет мне довелось беседовать с советским руководителем автотранспорта этого края. Говоря о местных дорогах, он заявил: «Чертовы немцы, почему, строя такие дороги, не додумались сделать вечной и дорожную разметку? Нам не пришлось бы заниматься этим ежегодно».)

* * *

Восточная Пруссия. В лесу прифронтовом. Со мной Григорий Бречко и Митрофан Дмитриев. 1 мая 1945 г.

В январе 1945 года в нашей батарее произошло редкое событие: Ване Камчатному удалось выпросить у командира дивизии трехнедельный отпуск для поездки на родину. Иван попросил у меня «напрокат» орден Отечественной войны (он сообщил родным о награждении, а его орден еще не прибыл. Я не отказал другу, лишь наказал на обратном пути заехать в Киев и передать орден моим родителям). На родине Иван по болезни задержался на целый месяц, а когда в марте (после посещения Киева) он добрался до штаба армии, его направили в другую часть, и вскоре мы надолго потеряли друг друга. Поэтому я здесь прерву описание боев и расскажу о моем близком друге военных лет.

Иван Камчатный

Иван Федорович Камчатный родился в 1923 году в небольшом селе на Сумщине. Ваня был младшим из троих сыновей в крестьянской семье среднего достатка. Окончив десятилетку, он избрал для себя очень почетную среди молодежи тех лет профессию военного летчика и поступил в Чугуевское (под Харьковом) авиаучилище, которое вскоре после начала войны перебазировали в Среднюю Азию. Ввиду больших потерь, понесенных советской авиацией в первые недели войны, определилось, что стране не требуется так много летчиков, и Камчатного вместе с другими курсантами училища за неполный год выучили на лейтенанта-артиллериста. В августе 1942 года он прибыл в Туймазу и был назначен командиром второго огневого взвода нашей батареи.

Восточная Пруссия. Группа полковых артиллеристов: Каруцяк, Абидов, Воронин, Васюк, Любченко, Корсаков, Бречко, Кобылянский, Брик. 1 мая 1945 г.

Вспоминаю свои первые впечатления о Камчатном. Среднего роста стройный парень с квадратными плечами, курносый и розоволицый. Было похоже, что он лишь недавно сбрил светлый пух со своих румяных щек. Его выправка была безукоризненна, команды отдавал точно по уставу. Иван старательно напускал на себя серьезный вид начальника со строгим выражением лица, но это ему не очень удавалось — молодость не скроешь.

Иван вырос в селе и с детства был приучен к нелегкому крестьянскому труду. Поэтому он знал очень много того, что требовалось на войне, и щедро, иногда, правда, добродушно посмеиваясь над городским незнайкой и неумехой, делился со мной своим деревенским опытом, терпеливо учил меня известным ему премудростям.

Он хорошо знал обращение с лошадьми, строго следил за тем, как ухаживают за ними его ездовые. (Однажды Иван разоблачил моего ездового Каримова, выдававшего себя за зоотехника. Тот, поленившись напоить свою пару коней, объяснял, что лошади, мол, потеряли аппетит из-за недостатка соли в их рационе. Я уже был готов попросить старшину привезти со склада побольше соли, но Камчатный вовремя спас меня от позора, а Каримову пришлось отвести лошадей на водопой, после чего их аппетит полностью восстановился.) Ваня прекрасно держался в седле и, как вы уже знаете, был моим инструктором верховой езды.

У Камчатного я научился сворачивать цигарки. Он же обучил меня пользованию кресалом — древней примитивной зажигалкой, не вышедшей из употребления в наших селах и в XX веке.

Ваня обладал хорошим музыкальным слухом, знал бесчисленное количество украинских народных, а также современных строевых песен, хорошо исполнял их, прекрасно вел партию второго голоса (что мне никак не давалось).

Моего друга заметно удручало то, что его никак не повышали в звании. По этому поводу Иван с грустной иронией изображал, как лет через пятнадцать, усатый, с проседью в голове и располневший, он будет стоять навытяжку перед очередным юным командиром батареи. и докладывать: «Командир второго огневого взвода лейтенант Камчатный по вашему приказанию явился». (У меня подобная ситуация огорчения не вызывала, так как оставаться в армии, если уцелею до конца войны, мне не хотелось, а с невысоким званием попасть под демобилизацию, мне казалось, будет проще.)

Сблизившись, мы с Ваней делились самым сокровенным, рассказывали друг другу о наших семьях, о детских шалостях, о ранних увлечениях девочками. Родные Камчатного оставались на оккупированной немцами территории, он ничего не знал об их судьбе и страдал от этого. Я делился с ним новостями о моих близких, давал читать Верины письма. Нередко мы размещались в одном окопе или землянке, были случаи, в Чулаковке, например, ночевали в одной постели.

По меньшей мере дважды мы вдвоем были на волосок от смерти (порознь такое случалось многократно). В конце зимы 1943 года, прохаживаясь в полдень по улочке обезлюдевшего казачьего хутора на Дону, мы увидели низко летящий «мессершмит» и для безопасности нырнули в ближайшую хату. Надо же, через несколько секунд бомба, к счастью, небольшая, угодила прямиком в наше убежище! Нас оглушило, завалило обломками потолка и стен хаты, засыпало облаком меловой пыли, но даже серьезных ушибов мы не почувствовали и повреждений на себе не обнаружили.

Второй раз смерть обошла нас обоих на Перекопе, когда в ожидании команды выйти в первый эшелон мы поднялись из траншеи и пытались следить за упорным боем, в который вступили передовые подразделения дивизии. Совершенно неожиданно в нескольких метрах от того места, где стояли мы с Ваней, разорвался тяжелый снаряд. Сильная боль пронзила уши, со страшной силой обоих швырнуло на землю, и тут же по нашим спинам начали больно колотить падающие комья. Прошла минута, мы ощупали себя и повреждений не обнаружили. Куда-то, правда, исчезли Ванин бинокль и моя пилотка, да оглушенный друг все просил меня заглянуть в его уши и прочистить их: ему показалось, что они туго забиты землей.

В войну мы с Иваном вступили юношами, не имевшими почти никакого жизненного опыта, и это способствовало нашей дружбе, было немало иного, в чем мы походили друг на друга. Но и различий между нами, особенно в характерах, было предостаточно.

Не знаю почему, из каких книг я это почерпнул, в молодые годы у меня сложилось убеждение, что основы человеческого характера определяются условиями, в которых происходило его становление. По этой моей «теории», фактически продолжавшей Марксово «Бытие определяет сознание», выходило, что все или по крайней мере большинство крестьян (и, конечно, «пролетариев от станка») должны обладать большей крепостью характера, волей, стойкостью и мужеством, чем изнеженные «хлюпики-интеллигенты», выросшие в тепличных условиях городского быта. За годы фронтовой жизни я убедился в том, что моя глупейшая «теория» неверна, а пример с Камчатным показал, что в жизни бывает и наоборот.

Ванина душа, как обнаружилось в годы нашей дружбы, оказалась более чувствительной и ранимой, чем моя. Он не был трусом, но самообладание терял чаще меня. После моего возвращения из «Балки смерти» Ваня признался, что в эти страшные дни (а ведь в отличие от того, что произошло со мной и моими солдатами, его взвод и командование батареи все-таки находились вне немецкой подковы, которая охватила наш полк и потом замкнулась) он совершил попытку самоубийства. Увидев лежавший между деревьями неразорвавшийся снаряд большого калибра, Иван подошел к нему и почти в упор выстрелил из своего пистолета во взрыватель. Снаряд не взорвался, и Ваня воспринял это как знак судьбы. Мне кажется, что в психологически трудных ситуациях я держался более стойко.

Прошло двадцать послевоенных лет, и, когда киевские ветераны-однополчане решили собраться в День Победы и пригласить всех боевых друзей, чьи адреса известны, мне удалось вспомнить название села, где жил до войны Камчатный (Московский Бобрик). Не раздумывая, написал в тамошний сельсовет открытку, в которой просил сообщить мне о судьбе моего фронтового друга. Спустя несколько дней я получил от Вани взволнованное, удивительно трогательное ответное письмо на девяти страницах. Оно начиналось словами «Здравствуй, Изя, друже мiй, брате мiй». На мое последующее приглашение приехать на встречу Ваня как-то туманно ответил, что обстоятельства препятствуют этому, а когда я предложил выслать ему денег на проезд, вежливо отказался, объяснив, что не в деньгах дело.

Желание повидаться с Иваном не оставляло меня, и в августе 1967 года я отправился в Московский Бобрик. Трудно передать теплоту и сердечность приема, который был мне оказан в течение трех суток пребывания в доме Камчатного. Его жена Мария и дети знали обо мне по рассказам Ивана о войне. Долгими вечерами мы вспоминали о войне, о фронтовых товарищах, рассказывали друг другу о послевоенной жизни. Больше всего запомнился мне Ванин рассказ о его непростой судьбе.

Ивана уволили из армии в 1947 году, когда завершалось послевоенное сокращение численности наших вооруженных сил. Возвратившись домой без гражданской специальности, он поступил на курсы подготовки счетных работников потребкооперации в расположенном недалеко районном центре. Там он вместе с другим курсантом снимал комнату у хозяйки, а по субботам уходил домой, с тем чтобы вернуться к утру понедельника с запасом провизии на неделю (время было голодное). Его сосед такой возможности не имел и однажды в воскресенье, когда Камчатный был в своем селе, вытащил из-под Ваниной постели хранившийся там трофейный пистолет. Выйдя на рассвете за окраину городка, он встретил крестьянку, шедшую на базар, и, пригрозив пистолетом, отобрал у нее фунт масла и три десятка яиц. Примерно через месяц эта женщина опознала грабителя и указала на него милиционеру. Для Ивана, только что окончившего курсы, это имело трагические последствия: его осудили за незаконное хранение оружия, одновременно лишили всех боевых наград и исключили из партии. Более того, за те два года, что он сидел в тюрьме, скончался Ванин отец, и сын посчитал себя виновником его смерти.

Вернувшись из заключения, Иван начал работать счетоводом местного сельпо. Сюда регулярно наведывались начальники и ревизоры, каждому требовался собутыльник, и мой слабохарактерный друг пристрастился к спиртному. Отработав в сельпо около пятнадцати лет, Камчатный ушел оттуда и стал колхозным трактористом, а через три года (уже после нашей встречи) оставил и эту работу. Затем был рабочим в школе, где учительствовала его жена. Беседуя с Иваном, я обнаружил, что он много читает, прекрасно знает историю родного края, любит охотиться и является лучшим знатоком грибных мест в окружающих лесах. В 1971 году он приехал в Киев на очередную встречу ветеранов дивизии и несколько дней был дорогим гостем в нашем доме. Радовался встрече с Верой, которой когда-то писал с фронта.

* * *

Вернусь в Восточную Пруссию. Как-то в середине января на нашем пути встретилась нестройная группа из нескольких десятков небритых мужчин в полосатой лагерной униформе, видимо, только что покинувших бараки. Они шагали на восток, весело улыбались нам, выкрикивали приветствия на французском языке. Больше никого мы не встречали, все занятые нами поселки и фольварки были совершенно безлюдны. Лишь однажды, проходя по расположенному на холмах удивительно чистому хвойному лесу, мы увидели убиравшего сухие ветки пожилого немца-инвалида. Он рассказал, что этот лес — охотничье угодье Германа Геринга, ближайшего соратника Гитлера, шефа немецкой военной авиации, и владелец часто приезжал сюда поохотиться.

Кто-то из соседней части рассказывал, что их разведчики застали в небольшом имении трех молодых немок и вшестером, распределившись по двое на одну и не прибегая к угрозам, насладились вволю. (Приказ, запрещавший насилие и мародерство, в те дни до нас еще не дошел.)

Продолжая наступать, в последний день января наш полк без боя вошел в городок Зидлунг, северное предместье Кенигсберга. Здесь — никаких следов войны, работает водопровод, электроснабжение не нарушено. Кое-где светятся окна двухэтажных коттеджей, но жителей не видно, хотя ясно, что они где-то рядом, ведь даже радиоприемники не выключены. Заглядываем в дома, ищем их обитателей. В полуподвальном помещении одного из коттеджей обнаруживаю группу женщин, преимущественно пожилых и престарелых. Во время короткой беседы понял, что они с ужасом ожидают русского возмездия. В соседнем доме меня встретили пожилые (по моим тогдашним понятиям) муж и жена. После недолгого разговора с «этим русским» они, видимо, решили, что я не причиню им зла, и спросили, следует ли прятать от русских их четырнадцатилетнюю дочь. Прежде чем ответить, я попросил показать ее. Из-под кровати выползла долговязая, еще не оформившаяся девочка-подросток. Я бы такую не тронул, но на всякий случай посоветовал родителям спрятать ее понадежнее.

В Зидлунге мы пробыли несколько часов, полагали, что пойдем на Кенигсберг, но нас направили на запад, в глубь Земландского полуострова. Сопротивление противника было незначительным, и мы продвигались довольно быстро. Миновали господствующую над полуостровом высоту 111,4. Вскоре обнаружилось, что наши топографические карты этого района безнадежно устарели: на них не было ни квадратов молодого хвойного леса, ни узкоколейной железной дороги, ни многочисленных железобетонных сооружений размером с теннисный корт, которые мы окрестили бункерами. Оказалось, что эта часть полуострова — арсенал военно-морского флота Германии. Здесь хранились тысячи морских мин, снарядов, авиабомб. Немцы пытались удерживать каждый бункер, но мы были сильнее и, несмотря на потери, продолжали их теснить.

В первые дни февраля мы уже были совсем недалеко от важнейшей немецкой военно-морской базы Пиллау (теперь это Балтийск). Но неожиданно нашего противника будто подменили. Его контратаки с участием танков и самоходных орудий, которых раньше не было, вынудили нас, понеся заметные потери, отступить. (Позже стало известно, что в бой вступили две немецкие дивизии, снятые с Курляндского плацдарма и доставленные морем в Пиллау.)

Бой на высоте 111,4

Давление противника продолжалось, и теперь уже мы цепляемся за каждый бункер. В ясную погоду нам хорошо помогает штурмовая авиация, изредка ведет огонь по врагу дальнобойная артиллерия. И все же фрицы теснят нас на восток. Была одна попытка переломить ход событий: в День Советской армии (23 февраля 1945 года) соседний полк дивизии должен был атаковать противника, и нашу батарею, которой я командовал уже второй месяц, придали этому полку. Наступление было запланировано на шесть утра, но за полчаса до этого немцы (так называемые «любители спать по ночам») обрушили на наши позиции такой шквал артиллерийского огня, что все приготовления к атаке были сорваны, а когда с рассветом к нашей пехоте стали приближаться четыре немецких танка и шеренга автоматчиков, начался «драп-марш» (к счастью, передки моих орудий подоспели вовремя, и батарея потерь не понесла).

К исходу февраля наш полк, в стрелковых ротах которого осталось менее четверти состава, занял оборону у подножия высоты 111,4, мимо которой мы прошли тремя неделями раньше. Потеря этой исключительно важной высоты вынудила бы наши войска отойти на восток еще на 20–30 километров, ослабив угрозу Кенигсбергу, над которым войска фронта нависли с трех направлений. Нам было строго наказано дальше не отступать, да и самим очень уж не хотелось, а немцев, конечно, манила близость господствующей высоты.

До войны здесь была прекрасная лыжная трасса с трамплином, а плоскую вершину высоты венчало сооружение, напоминавшее средневековую крепостную башню (позже узнали, что башня была названа в честь Бисмарка — Bismarckturm). На случай отступления наши саперы башню заминировали,основательно начинив ее взрывчаткой, и рядом установили дежурство. Метров на тридцать ниже вершины, во рву разместился КП полка с автоматчиками и два командира полковых батарей со связными, всего человек тридцать. В течение дня немецкая пехота дважды пыталась атаковать подступы к высоте, но была отбита. К ночи стрельба совсем утихла, и после ужина со «ста граммами» нас одолел сон.

Среди ночи все проснулись от негромкого хлопка сигнальной ракеты, выпущенной с вершины высоты. Отчетливо слышались голоса каким-то образом забравшихся туда немцев. Взлетела еще одна ракета. Наши телефоны безмолвствовали, видно, «ночные гости» по пути перерезали линии связи. Все на КП разговаривали шепотом. Мои нервы был напряжены, а когда командир полка подполковник Рубцов при мне сбросил с себя шинель и надел солдатскую телогрейку без погон, стало по-настоящему страшно. На мне был трофейный офицерский плащ с советскими погонами лейтенанта, и я не стал переодеваться, лишь порвал несколько хранившихся в карманах писем от Веры.

В это время на вершине раздался огромной силы взрыв, высоту встряхнуло, послышался грохот падающих обломков, застонали раненые. Уверенные в том, что после взрыва башни запросто разделаемся с остатками этой группы, мы, крича «ура!», попытались взобраться на вершину, но, встреченные разрывами ручных гранат и плотным огнем автоматов, залегли, а затем сползли в свой ров. Послали за подкреплением, и через полчаса вместе с прибывшими остатками роты (их было человек пятнадцать) мы с двух направлений атаковали вершину. И на этот раз безуспешно.

В поисках выхода из очень опасного положения я вспомнил о своей переносной УКВ-рации и доложил Рубцову: могу связаться с тылом батареи, расположенным недалеко от штаба дивизии. Передал по радио его просьбу нанести артиллерийский удар по вершине высоты. Минут через двадцать мы услыхали знакомый скрежет двух «катюш», а затем, грозно прошуршав над нашими головами, на вершине стали рваться десятки реактивных снарядов. Как только стих оглушающий грохот, мы поднялись в третью атаку. Теперь немцы не устояли перед нашим «ура!» и побежали вниз. Почти всех беглецов удалось поймать. Одного из них пришлось догонять мне. Преследуя немца,я распалялся и был, вероятно, похож на хищника, догоняющего жертву. Когда я наконец настиг его, схватил левой рукой за ворот шинели и рукояткой пистолета, зажатого в правой, что было силы ударил в челюсть. Немец пошатнулся, уронил свой автомат, а затем покорно пошел в указанном мной направлении. Когда мы подошли к нашему рву, с вершины спустился последний пленник (всего их оказалось около сорока). Это был командир группы, обер-лейтенант. Он поддерживал левой рукой кровоточащее правое предплечье и громко обращался по-немецки ко всем, кто ему встречался: «Ich will leben! Neunzehn Jahren alt!» — «Я хочу жить! Мне 19 лет!»)...

Так мы в ночь на первое марта отстояли эту на всю жизнь запомнившуюся высоту. Дальше мы не отступали, да и противник уже выдохся. Фронт остановился, а нас на целый месяц отвели для пополнения и подготовки к штурму Кенигсберга.

Кенигсберг

Город-крепость Кенигсберг, столица Восточной Пруссии, был хорошо подготовлен к длительному сопротивлению наступающим. Как нам сообщили перед штурмом, город окружали три линии обороны, первую из которых, внешнюю, составляли 15 старых крепостных фортов, опоясанных рвами с водой. Форты были расположены так, что непростреливаемых секторов не оставалось. Кенигсберг обороняли 130 тысяч солдат и офицеров, более 200 танков, до 4000 орудий и минометов. В ночь на шестое апреля наша дивизия заняла траншеи переднего края. Моя батарея входила в состав штурмового отряда старшего лейтенанта Николая Соина, командира первого батальона нашего полка. Отряду предстояло быть на острие атаки.

Не буду рассказывать о мощной артподготовке, о штурме немецких позиций, осаде фортов и продолжительных уличных боях в Кенигсберге, опишу лишь несколько памятных событий трех первых дней наступления и, более подробно, то, что происходило в последние часы перед днем капитуляции немецкого гарнизона.

Первой задачей нашего штурмового отряда было достичь форта № 5-А «Лендорф», а затем, немного сместившись к западу, обойти его и продолжить наступление (подразделения второго эшелона должны были окружить форт и вынудить его гарнизон к сдаче). Преодолевая сопротивление немцев, мы перед закатом подошли к неширокому каналу Ландграбен, протекавшему рядом с городскими строениями. Здесь нас остановил огонь из крупнокалиберных пулеметов. Пришлось выпустить несколько снарядов в направлении, откуда стреляли немцы, но немцы, видимо, успели переместить пулемет, так как их огонь продолжался. На рассвете первыми преодолели переезд через канал две самоходки СУ-76, приданные отряду. Мы вышли на окраину города и весь день вели трудные уличные бои. К утру 8 апреля отряд достиг аристократических кварталов Кенигсберга. Ориентироваться в городе было очень сложно, кроме того, на соседних улицах воевали другие части, поэтому почти на каждом перекрестке приходилось размышлять, в каком направлении двигаться дальше.

Во время одной из таких остановок я, прочитав вывеску, из любопытства зашел в помещение двухэтажного отеля. В просторном холле сидело не менее десяти пожилых немок, две совсем старые, сидели в креслах на колесиках. У дальней стены помещения было шумно: группа наших солдат (вроде бы из чужой части) окружила седого мужчину, одетого в темно-синюю униформу с отливающими золотом пуговицами. Парни приняли старика за важную персону и хотели доставить его куда надо, а он сопротивлялся и кричал во весь голос по-немецки: «Я швейцар! Я швейцар!» Пришлось объяснить солдатам, что это за должность, а немцу я посоветовал немедленно переодеться. Но на этом моя миссия переводчика не закончилась.

Из угла холла послышался женский голос. Я повернул голову и увидел, что рядом с сидевшей на стуле пожилой женщиной стоял -небольшого роста сержант лет двадцати пяти. Рука сержанта лежала на плече женщины, которая громко умоляла его: «Пожалуйста, оставьте меня! Мне пятьдесят лет, я гожусь вам в матери...» В те годы для меня такой возраст женщины казался преклонным, и я решил передать сержанту слова женщины. Реакция последовала мгновенно — сержант громко (но безадресно) выматерился и покинул гостиницу.

Около полудня наш штурмовой отряд вышел к мосту через реку Прегель и вскоре под дружное «ура!» встретил здесь гвардейцев генерала Толстикова, наступавших с противоположного направления. Так было задумано планом операции. Теперь немецкая группировка оказалась рассеченной надвое, и наша уверенность в скорой победе укрепилась.

Перед сумерками наш отряд переместился на окраину города. Мы расположились на территории продолжавшего действовать немецкого военного госпиталя. Во дворе штабелями лежали десятки обгоревших трупов — следы недавней бомбардировки Кенигсберга англо-американской авиацией.

Командир отряда Соин, я и еще четверо офицеров разместились в угловом флигеле здания, две пушки моей батареи — во дворе, стволами на открывавшийся пустырь. «Боевое охранение» из двух человек заняло окопчик на улице, под окном флигеля. Наступившее недавно затишье и безлунная ночь мгновенно усыпили смертельно усталых бойцов отряда, так и не дождавшихся доставки пищи. Кое-кто из офицеров дремал сидя.

Было уже далеко за полночь, когда с улицы вдруг послышался непонятный шум, и тут же к нам в комнату со словами «Немцы! Танки!» вбежали оба «боевых охранника». На улице послышались недалекие орудийные выстрелы, совсем рядом затрещали автоматы. Зазуммерил телефон: командир полка, разместившийся со своим штабом в полукилометре от нас, ближе к центру города, пытался понять, почему штаб отбивается от немцев, а у нас — тишина и покой. Впятером мы вышли из помещения, прислушиваясь к стрельбе и явно различимому топоту ног по мостовой. В кромешной тьме сквозь металлическую сетку ограды двора пытаемся разглядеть, что происходит на улице, и в этот момент через ограду переваливают двое немецких солдат с карабинами в руках, у .одного из них перебинтована голова. Не успевшие отдышаться и оказать сопротивление «гости» были сразу обезоружены, и мы учинили им допрос по поводу происходящего. Вот что они рассказали и что мы увидели и узнали, когда рассвело.

В конце минувшего дня в небольшом лесу за городской чертой, примерно в двух километрах отсюда, собрались остатки нескольких немецких подразделений, малочисленные группы и одиночки,по разным причинам отбившиеся от своих частей. К вечеру численность собравшихся достигла примерно трехсот человек, среди них было несколько гражданских лиц, в том числе женщины. Группу возглавили старшие по званию офицеры, принявшие решение пробраться ночью через городские кварталы на шоссе, ведущее вдоль залива на запад. Вступать в бой они не собирались и надеялись проскочить без большого шума, рассчитывали на беспечность и крепкий сон наших солдат. Во главе колонны медленно двигался «тигр», вслед — несколько легковых автомобилей, за ними рядами шли остальные. Поначалу все у них получалось хорошо. Прошли мимо госпиталя, даже не заметив окопчика, где мирно дремало наше «боевое охранение», миновали особняк, в котором находился штаб нашего полка, прошли еще метров триста, и здесь, на их беду, «тигр» угодил в огромную воронку от авиабомбы. Колонна остановилась.

В это время двое солдат нашего артполка, направлявшиеся сменить дежурных у орудия, увидели группу немцев, окруживших легковой автомобиль. Подобравшись к пушке, которая стояла в невысоких кустах, отделявших двор от тротуара, солдаты разбудили спавших рядом товарищей и почти в упор выпустили снаряд по немецкому автомобилю. Немцы в панике побежали, а артиллеристы начали стрелять по ним из автоматов. Спасаясь от огня, кое-кто из немцев искал укрытие во дворах, другие прижимались к заборам, большинство бежало. Лишь некоторые отстреливались. К артиллеристам присоединялись солдаты из подразделений нашего полка, огонь усиливался, и немцы, оставив на улице немало убитых, ретировались в сторону леса.

К концу допроса «гостей» стрельба утихла, и мы с Сонным решили отправить их к отступившим собратьям. Пусть передадут, что мы гарантируем жизнь всем, кто добровольно сдастся в плен. «Гости» согласились на эту миссию, но попросили вернуть им карабины, иначе их примут за дезертиров. Мы запросто сделали их оружие небоеспособным, и «парламентеры» отправились в сторону леса. Соин назначил им время возвращения — 6.30 утра. Спустя некоторое время мне и моим батарейцам привезли еду и «наркомовские сто граммов», а мне вдобавок фляжку трофейного рома, которую вместе с Сонным и двумя офицерами мы вскоре почти опустошили. Насытившись, кое-кто в комнате задремал, другие беседовали, непрерывно дымя слабыми немецкими сигаретами.

Неожиданно в комнату вошел санитар из штаба полка и спросил, говорит ли кто-нибудь из нас по-немецки. Он с товарищами только что принесли в госпиталь, тяжело раненного во время недавней стрельбы ефрейтора Костикова, охранявшего штаб полка. Я пошел с санитаром, в приемной госпиталя при свете карманного фонаря увидел безжизненное лицо еще дышавшего ефрейтора, а рядом с ним наших солдат и немецких врачей. Разгоряченный недавно выпитым ромом, я потребовал вызвать главного хирурга и в резкой форме объявил, что он ответит головой, если жизнь советского воина не будет спасена. (Не сумели, однако, помочь немецкие врачи семнадцатилетнему москвичу Юрию Костикову: ранение в живот оказалось смертельным. Позже я узнал, что Юрий был ранен в схватке у входа в штаб, где он уложил несколько немцев, пытавшихся пробиться в здание. Посмертно ему присвоили звание Героя Советского Союза. Прах Юрия Костикова покоится под мраморной плитой у памятника 1200 гвардейцам, неподалеку от места его подвига. Именем Юрия была названа московская школа, в которой он учился, и одно из рыболовецких судов на Балтике.)

Возвратившись из госпиталя, еще не остывший после разговора с врачами, я растолкал задремавшего Соина, и мы вдвоем допили остатки рома. Начало светать, стрельбы не слышно, сильно потянуло ко сну. Неожиданно вошли солдаты, дежурившие под окном, на обоих лицах испуг. От их сообщения «Снова немцы прут!» все вмиг проснулись, а через минуту выскочили из помещения и побежали в сторону штаба. Так случилось, что я был последним. Машинально взглянул на часы — ровно половина седьмого. Видно, пары алкоголя не совсем одурманили мою голову — вспомнил, что именно это время было назначено «парламентерам». Не они ли возвращаются, мелькнула мысль. Остановился и, оглянувшись, посмотрел в бинокль, который всегда висел у меня на шее. Фигуры людей, смутно видневшиеся вдали, еще не давали уверенности, что моя догадка верна. Поколебавшись секунду, решительно зашагал навстречу немцам. Пройдя метров сто, снова посмотрел в бинокль и чуть не заплясал от радости: впереди колонны, построенной по два, виднелся человек с белой повязкой на голове. Сразу унялась внутренняя дрожь, прибавил шагу, и вот они, все безоружные, уже передо мной.

Перебинтованный «парламентер» рапортует, а я, молодой да под хмельком, «распустил хвост», велел построить прибывших в шеренгу и пересчитать. Пленных оказалось 102 человека, офицеров среди них не было. Став по центру, я обратился к немцам с речью, выдержанной в духе того времени. Говорил о том, что теперь они останутся живы (не могу поручиться, что так оно и случилось), что увидят свои семьи. Немцы слушали очень внимательно. Это подогрело мой ораторский раж, и я начал провозглашать лозунги. Сначала выкрикнул «Nieder mit dem Krieg!» («Долой войну!») и услышал в ответ дружное «Hoch!» (соответствует нашему «Ура!»), еще дружнее откликнулись немцы на мое «Гитлер капут!». Не представляю, как долго продолжал бы я свою «речь», если бы не заметил, что на левом от меня фланге шеренги активно действуют несколько невесть откуда появившихся солдат из нашего отряда. Нетрудно было догадаться — ребята собирают «трофейные» часы. Подумал о своем интересе и сказал: «А теперь прошу дать на память советскому офицеру хорошие часы». Произошла заминка, немцы о чем-то шушукались с «парламентером», а часы никто не давал. Пришлось спросить о причине. Оказалось, их смутило требование давать хорошие часы, а не часы вообще. Сказал, чтобы давали любые, и в одну минуту нагрудные карманы моей гимнастерки заполнились часами разных фасонов (потом оказалось, что в основном это были дешевые «штамповки»). Затем я велел одному из наших солдат остаться со мной для конвоирования немцев, а остальным приказал удалиться.

Восстановив порядок в шеренгах, скомандовал немцам следовать за мной. Солдат с автоматом замыкал необычное шествие. Мы пришли к штабу полка. Вышедший офицер был поражен моей «добычей» и направил нас в соседний двор, где под охраной полковых автоматчиков сидели на земле несколько пленных немцев. Сдав конвоирам «мою» сотню, донельзя гордый собой, я вернулся в наш флигель. Здесь у входной двери стояла кухня Соина, а в комнате начинался завтрак. На этот раз вместо рома пили спирт, немного поели, покурили, и я улегся на узенькую медицинскую кушетку, накрывшись плащом. Растолкал меня ординарец в полдень: «Гвардии лейтенант, вставайте! Команда выходить из города!» Еле продрал глаза. Восстановил в памяти головокружительные события минувшей ночи и вышел во двор, где батарея уже была готова к маршу. С полком мы пошли на запад вдоль залива, тесня деморализованного противника в сторону Пиллау. До победного окончания войны оставался один месяц.

Глава 12. Победа!

Да, теперь наш противник был неузнаваем. Немцам не удалось устоять ни на одном из нескольких рубежей обороны, которые они занимали в эти апрельские дни. В конце апреля мы уже были в пятнадцати километрах от Пиллау. Здесь в хвойном лесу встретили Первое мая (навестивший артиллеристов фотограф политотдела Леонид Прядкин запечатлел в этот день многих из нас). А на следующий день без боя вошли в Пиллау. Основные силы противника покинули город морем, а арьергардные подразделения ушли на Данцигскую косу. Батарея сначала остановилась около гавани, здесь у причала были пришвартованы два безлюдных гражданских судна. Пока я обсуждал с начальником штаба, где будет расквартирована батарея, наши солдаты обследовали эти пароходы и по неосторожности подожгли один из них (Корсаков грел руки над металлической кружкой, в которой горела таблетка трофейного сухого спирта, и нечаянно уронил эту «грелку» на стопку газет).

В штабе мне удалось убедить начальников, что батарею можно разместить на отшибе, в полутора километрах от места размещения основной части полка. Моим козырем было наличие быстрого и маневренного трофейного трактора (кажется, марки «Ланц-Бульдог»), недавно добытого старшиной батареи. Трактор был укомплектован вместительным прицепом, и это позволяло нам своевременно прибывать к штабу полка.

Первые дни в Пиллау мы откровенно бездельничали, в воздухе пахло окончанием войны, о которой напоминали лишь глухие отзвуки артиллерийской стрельбы, доносившиеся с Данцигской косы. Но вот и они прекратились. Пошли слухи о том, что Германия капитулировала. И вот рано утром 9 мая я получаю команду — в 10,00 построение полка, в 11.00 торжественное построение дивизии по случаю окончания войны. Объявляю об этом своим подчиненным, велю пришить свежие подворотнички, смахнуть пыль с обуви, кому надо — побриться.

Торжественное построение состоялось на площади у здания бывшей ратуши. Командир дивизии произнес короткую речь, мы дружно кричали «ура», духовой оркестр играл марши и гимн Советского Союза. Фотографы политотдела и многотиражки делали снимок за снимком. Когда мимо строя нашей батареи прошагал Прядкин, я окликнул его. Леонид остановился на минутку, и, направив на меня объектив, щелкнул затвором. Через несколько дней я послал этот снимок моей любимой.

Город Пиллау. День Победы. Торжественное построение 87-й Гвардейской Перекопской орденов Красного Знамени и Суворова 2-й степени дивизии. 9 мая 1945 г.

Каковы были мои мысли и чувства с того часа, когда узнал о великой победе? Скажу откровенно: не было ни слез на глазах, ни громких эмоциональных возгласов или необычных выходок. Была радость, что уцелел, были десятки крепких дружеских объятий с друзьями, были возлияния на ходу. Но главным, что переполняло меня с того часа, была ставшая теперь вполне реальной мечта о скорой встрече с Верой, родителями и братишкой.

Моя мечта исполнилась в последние дни года. Об этом — в заключительной части книги.

* * *

В последних строках воспоминаний о боях Великой Отечественной войны хочу помянуть солдат, сержантов, офицеров нашей батареи, павших в 1942–1945 годах. Вот их фамилии:

Абрамов

Авакумов

Горбунов

Григорян

Жигур

Киселев

Колбанов

Лошаков

Рахматуллаев

Сабанин

Савоськин

Старых

Сулейманов

Сучков

Тетюков

Шарафутдинов

ВЕЧНАЯ ИМ ПАМЯТЬ!

Часть третья. О разном на войне

Глава 13. Важный фактор нашей победы

Я не военный историк и поэтому не собираюсь исследовать причины и ход военных действий в Великой Отечественной войне, сопоставлять политический строй, государственное устройство, людские резервы, военно-промышленные потенциалы, количество и качество вооружения и, наконец, стратегическое искусство полководцев воюющих сторон. Не стану подчеркивать важность помощи союзников вооружением, техникой и продовольствием, говорить об их вкладе на полях сражений. Все эти факторы, безусловно, были в числе основных, определивших исход войны. Но, не будучи профессионалом, я все-таки изложу здесь только одну мысль, которая родилась на основании того, что видел своими глазами в нашей батарее и почерпнул из общения с однополчанами других подразделений.

Я убежден в том, что важным фактором нашей победы была сплоченность советских воинов разных национальностей. Конечно, сегодня, после распада СССР и всплеска национализма «от Москвы до самых до окраин», это может показаться моей сознательной выдумкой или, в лучшем случае, искренним заблуждением человека, одурманенного коммунистической пропагандой тех лет. Однако я опираюсь на реальные факты.

Вот, к примеру, приблизительный национальный состав нашей батареи (мне удалось вспомнить около ста человек из числа воевавших в батарее, включая выбывших в разное время): русских — 35; украинцев — 30; казахов — 14; узбеков — 6; татар — 6; башкир — 4; евреев — 2; туркмен — 2; армян — 1.

При такой пестроте состава в батарее не было ни одного конфликта на межнациональной почве. Не слышал я о распрях такого характера и в других подразделениях полка. Везде люди вместе смотрели в лицо смерти, вместе переживали тяготы войны, выручали друг друга, делились последним, не задумываясь над национальностью фронтового товарища. Я помню много примеров искренней, братской дружбы фронтовиков разных национальностей, да и мой личный опыт подтверждает это. При этом я не хочу умалчивать о том, что были среди нас (в большей мере это относится к начальникам разных уровней) и националисты, и шовинисты, и антисемиты, но, опираясь на собственные наблюдения, отношу таких людей к исключениям из общего правила.

* * *

Хочу сделать два небольших замечания на близкие темы.

Во-первых, если не ошибаюсь, незадолго до конца войны Сталин издал приказ о формировании нескольких национальных дивизий, в частности, армянской. Помню, что к тому новшеству я отнесся с недоумением, а теперь убежден, что это было серьезной ошибкой (даже если делалось в угоду зарубежной диаспоре с надеждой на ее финансовую поддержку). На мой взгляд, все, что могло разъединить советских людей по национальному признаку, пошло бы во вред вооруженным силам СССР.

И второе — о том, что меня удивило и, пожалуй, огорчило, когда я впервые увидел, как празднуют День ветеранов в США. Оказалось, что красочное шествие парада разбито на несколько колонн: черные (афроамериканские) ветераны, ветераны-католики, ветераны-евреи, ветераны-итальянцы и т. д. Ведь вы, союзники, воевали плечом к плечу независимо от вашей национальности, религии, цвета кожи. Почему же теперь у вас на первом плане названные ассоциации и ничего не слышно о сообществах ветеранов-однополчан?

* * *

Подводя итог сказанному, повторю: я убежден в том, что отсутствие межнациональных трений среди наших фронтовиков — немаловажный фактор победы СССР над Германией.

Глава 14. Чему война научила

Пройдя войну, я, естественно, приобрел немалый боевой опыт, но одновременно научился многому, не связанному напрямую с профессией артиллериста. Овладел искусством орудовать лопатой; освоил верховую езду и правила ухода за лошадьми; научился ловко сворачивать самокрутку из газетной бумаги и пользоваться кресалом, курить махорку и самосад, пить самогон любого качества; обогатил свой лексикон, наряду с матерщиной, сокровищами фольклора — народными словечками и мудростями; выучил не меньше двух десятков украинских и русских народных песен и так далее.

Но главные уроки жизни, которые дала мне война, относятся к области человеческих характеров и поступков. На фронте мне довелось общаться со многими десятками людей. Только в нашей батарее, при ее средней численности примерно 70 человек, за три года сменилось, думаю, не менее такого же числа солдат и офицеров (ведь за этот период мы потеряли только убитыми 16 человек, а сколько было раненых, скольких отдавали в стрелковые роты!). Было у меня также немало знакомых и товарищей в других подразделениях полка и дивизии.

Среди тех, с кем общался, были люди разных возрастов и национальностей. Особенно различались мои однополчане уровнем образования: от примерно трех процентов абсолютно неграмотных людей (в их числе ряд выходцев из республик Средней Азии, поначалу даже не понимавших русской речи) до одного-двух процентов лиц с высшим образованием и недоучившихся студентов. Но сейчас не демография меня занимает. Хочу рассказать о разных сторонах человеческого поведения, которые на войне часто представали передо мной в обнаженном виде. Не зря ведь говорят, что в этих условиях, как ни в каких других, раскрываются качества и душа человека.

В подавляющем большинстве окружавшие меня солдаты, сержанты, офицеры были достойными уважения людьми. Некоторые являли собой примеры мужества, верности долгу, человечности. Среди этих в первую очередь назову Винокурова и павшего в неравном бою Тетюкова, Камчатного и Пантелеева. Отличались храбростью командир орудия сибиряк Закерничный и наводчик Исмайлов, узбек. (Отмечу, что преобладающая часть так называемых нацменов воевала практически наравне с русскими и украинцами, и это меня радовало, так как убедительно подтверждало мои интернационалистские взгляды.)

Поведение всех вышеназванных однополчан полностью соответствовало моим юношеским, в большой мере почерпнутым из книг, представлениям о людях и о жизни. Но война раскрыла мне глаза и на отрицательные стороны человеческой натуры, научила более трезво смотреть на жизнь. Вот несколько историй и фактов, ставших для меня особенно поучительными.

Дважды я был свидетелем, а мог стать жертвой негодного поведения наших безымянных тыловиков. Оба раза это случалось, когда штурмовики «Ил-2», которых немцы заслуженно называли «черной смертью», направлялись «обрабатывать» своим огнем передний край противника. «Илы»,как всегда, летели на очень малой высоте, и один только оглушающий рев их мощных двигателей нагонял страх на тех, кто был на земле.

Чтобы экипажи «Илов» видели, где начинаются позиции немцев, наши пехотинцы при подлете штурмовиков обозначали передний край сигнальными ракетами. Но в эти злополучные минуты у кого-то из наших тыловиков (штаб, политотдел, снабженцы и др.) сдали нервы, и они в страхе, как бы не попасть под огонь своих самолетов, начали беспорядочно выпускать десятки сигнальных ракет — мы, мол, свои. А ведь до переднего края было еще так далеко! И на наши позиции обрушился жестокий огонь родных «Илов», которых ввели в заблуждение подлые трусы. Как ненавидели мы анонимных мерзавцев, подставлявших многие сотни воинов под смертельную угрозу (конкретных виновников в обоих случаях «не выявили»). Оказывается, бывают на войне и такие люди!

А вот другая, не ужасная, но весьма поучительная для меня история. Начало октября 1943 года. Мы уже больше двух недель сидим в окопах в двух километрах от Большого Токмака. Пришел мой черед покинуть огневую, чтобы помыться, постираться.

В эти два дня опекать оба взвода будет Ваня Камчатный, недавно вернувшийся на передовую после такой же процедуры. Когда стемнело, я отправился к небольшому дому на окраине Токмака, где находился тыл нашей батареи. Старшим там был мой одногодка Василий Бондаренко. Он принял меня радушно, велел согреть воды, снабдить стираным бельем и мылом. Когда я выполнил все задуманное, Бондаренко угостил меня сытным обедом с хорошей дозой спиртного. Спал я в эту ночь по-барски, а утром следующего дня после обильного завтрака мы с Васей, дымя цигарками, вели на скамеечке задушевную беседу.

В это время во двор въехал на повозке помстаршины и гордо доложил Василию: «Привез десять пар отремонтированных сапог!» Тот сразу же громко объявил подчиненным по-украински: «Ану, дiди, кому треба, примiряйте собi чоботи!» Я был возмущен, ведь это — в первую очередь для тех, кто на передовой, и заявил протест моему гостеприимному хозяину. А Василий, улыбаясь, снисходительно ответил: «Xi6a ж можна побувать у водi та не замочитися?» Так откровенно и доходчиво он изложил мне неизбежность «использования служебного положения в личных целях».

После этого урока, так сказать, «на низшем уровне» я меньше удивлялся тому, что вершили командиры постарше. Теперь, бывая иногда на складе ОВС, полностью доверял рассказам Сапожникова об «аппетитах» командира полка Горбачева, которому часто требовались десятки метров бельевой и портяночной тканей. Позже, уже в Восточной Пруссии, видел, как лейтенант и два автоматчика из штаба полка заходили в коттеджи недавно занятого поселка, выносили оттуда и складывали в повозку картины в позолоченных рамах. На мой вопрос ответили, что это для начальства. С чужих слов знаю, что снаряжались даже автомобильные экспедиции в Россию, доставлявшие мебель, ковры, антиквариат, другие ценные и крупногабаритные «трофеи» к месту жительства начальников повыше. (А ведь существовал приказ, по которому всем военнослужащим разрешалось отправлять на родину не более одной небольшой посылки в месяц.)

Наглым, на мой взгляд, образом использовал свое служебное положение начальник строевой части полка капитан Канарский. Под его начальством было четыре человека, включая машинистку, которые вели учет личного состава, потерь, пополнения, оформляли «похоронки» и представления к наградам. К концу войны на груди Канарского, фактически просидевшего эти годы за письменным столом, красовалось пять (!) орденов Красной Звезды.

Вседозволенность многих начальников не знала пределов. Прикрываясь принципом единоначалия, они ни с чем и ни с кем не считались, безнаказанно вершили самоуправство. Уверен, что первые послевоенные «советские вельможи» произошли именно из таких личностей.

Оглядываясь на свое фронтовое прошлое, обнаружил, что и сам был грешен, по меньшей мере в одном серьезном случае явно использовал свое служебное положение, правда, не совсем в личных целях, но все же...

Я уже рассказывал о том, что в Большом Токмаке разыскал Вериных родственников. За год до их освобождения двоюродная сестра Веры вышла замуж за моего ровесника, сельского парня Шуру Черного. Когда произошла наша встреча, члены семьи попросили взять Шуру в нашу батарею, чтобы он был под присмотром знакомого человека, авось уцелеет. В нашей строевой части его в течение пяти минут оформили ездовым батареи. Все было сделано по закону. Грешить мне пришлось позже, когда после значительных потерь в стрелковых ротах полка, объявлялась «тотальная мобилизация» и из батареи по разнарядке «забирали» в стрелковые роты. Шура по всем данным был первым кандидатом в пехоту, и меня страшило, как отнесется ко мне Верина родня, если их зять не вернется с фронта, а я уцелею. Приходилось просить командира батареи отдавать других солдат. Позже, когда я уже командовал батареей, научил Черного нехитрой профессии телефониста, а это исключало перевод в пехоту. Благодаря моим хитростям Александр Черный уцелел.

Теперь о другой категории людей, встреченных на войне. Речь — о ворах.

Непревзойденным специалистом этого рода был солдат моего взвода молодой сибиряк Николай Старых. Он никогда не упускал случая присвоить все, что «плохо лежит», это было его страстью.

Обычно после того, как противник откатывался на новые рубежи, полк совершал долгие марши, во время которых нас то и дело обгоняли техника и грузовики других частей. Сидевшие в кузовах солдаты, поравнявшись с батареей, иногда приветливо и сочувственно, а другой раз с издевкой кричали нам: «Вперед, «Прощай, Родина!», вперед!»

Некоторые машины были доверху загружены имуществом. Эти становились жертвами Николая. Он выбегал из строя, догонял грузовик и, схватившись за борт, забирался в кузов. Через секунду оттуда вылетали на обочину дороги самые разные предметы: солдатские вещмешки, консервы, буханки хлеба, телогрейки, обувь, саперные лопатки, котелки. Вся операция занимала не более минуты, после чего Николай бесстрашно выскакивал из машины и, собрав разбросанные «трофеи», возвращался в строй. Помню его смущение, когда однажды выяснилось, что оба «трофейных» сапога — на одну ногу. «Очень уж торопился», — оправдывался Николай.

Как-то во время ночного марша в Литве Старых надолго исчез из колонны. Возвратившись, он похвалился, что на ближнем хуторе очистил пчелиный улей. Всласть насытился и, чтобы добру не пропадать, принес товарищам куски сотов. Когда рассвело, обнаружилось, что Николая не узнать: все лицо опухло, один глаз вовсе заплыл, другой смотрел сквозь узенькую щелочку.

Последний в жизни поход «за трофеями» Старых совершил в начале февраля 1945 года. Немцы только что оставили небольшой поселок Крагау, и наши пехотинцы, не входя в него, расположились у самой окраины. Это была мера предосторожности, так как все знали: через полчаса или час фрицы по обыкновению подвергнут оставленный населенный пункт беспощадному огневому налету. Но не таков был Николай, чтобы терпеть, как все. Ведь пока пехота не вошла в село, можно без конкуренции и конфликтов завладеть самыми ценными «трофеями». И он отправился за добычей. Когда заговорили немецкие минометы, Николай, как на грех, был на улице. Попавший в грудь осколок мины принес ему мгновенную смерть.

Железным правилом Николая было не воровать у своих, более того, он часто делился добычей с товарищами. Но на моем армейском пути встретились и воры, орудовавшие среди однополчан.

Неприятный случай, когда я пострадал от излишней доверчивости, произошел в начале марта 1945 года. Случайно узнав, что кассир полковой финчасти, пожилой благообразный старшина Писмеров уезжает на недельку к родным в Уфу, я решил во что бы то ни стало передать с ним подарок Вере, которая жила и училась в этом городе. У меня не было ничего подходящего, но я вспомнил, что один из солдат недавно хвалился своим «трофеем» — миниатюрными часиками в золоченом корпусе. Я нашел его и вымолил продать мне «трофей», не раздумывая, согласился на названную им цену. Срочно написал записку Вере, на обороте — ее адрес и передал уже собравшемуся в дорогу Писмерову. В очередных письмах я извещал Веру о предстоящем визите однополчанина с моим скромным подарком ко дню ее рождения. С нетерпением ожидал ответного письма, не сомневаясь, что оценка подарка будет восторженной. Увы, проходили недели, Писмеров не возвращался, а Вера не реагировала на подарок. Наконец, уже в конце апреля, начальник финчасти получил письмо от кассира: тот задержался по болезни, а пакетик, переданный Кобылянским, уворовали в поезде.

Последний раз я стал жертвой вора-однополчанина уже после окончания войны, когда мы были расквартированы в Козельске. Сначала в одной комнате со мной жил лейтенант Орлов, находившийся в резерве. Главная моя ценность и предмет особой гордости — красивые и по ноге сапоги, сшитые умельцем-ездовым батареи из «трофейной» хромовой кожи, — хранились под моей кроватью в ящике из-под патронов. Я же, пока было тепло и сухо, щеголял в летних (верх был сделан из плащ-палатки), удачно сшитых тем же мастером.

Получив вызов в штаб округа за назначением в другую часть, Орлов улучил момент, когда я отправился на службу, извлек мои сапоги, аккуратно закрыл ящик и... был таков. Пропажу я обнаружил через несколько дней, когда пошли осенние дожди. Пришлось купить несколько баночек ваксы и придать брезенту черную окраску, которую приходилось обновлять ежедневно, а то и по нескольку раз в день.

Признаюсь, несмотря на полученные в армии уроки, потребовались годы, чтобы избавиться, да и то не до конца, от присущего мне в молодости простодушия, о котором говорится: «простота хуже воровства».

Война познакомила меня с еще одной, к счастью, немногочисленной, категорией людей, поступки которых имели или могли иметь непоправимые последствия. Речь пойдет о тех, кто, напившись спиртного, превращался в существо, неспособное контролировать свои действия.

Что греха таить, выпить на фронте любили практически все. Исключение составляли, пожалуй, лишь нацмены из среднеазиатских республик, которые, следуя предписаниям Корана, отказывались есть свинину и пить «наркомовские сто граммов». Остальные не пропускали возможность согреть душу водкой или любым другим горячительным напитком. Запомнились наши офицерские пьянки в канун и в начале 1944 года, когда дивизия находилась вдали от фронта в богатой самогоном Чулаковке. Еще больше мы выпивали в Пиллау сразу после окончания войны. Случайно наткнувшись здесь на склад сушеной сахарной свеклы, «специалисты» батареи, среди которых выделялся наш бывший кузнец Сучков, за сутки переделали немецкую походную кухню в гигантский самогонный аппарат и начали гнать отличный самогон. Вскоре Сучкова с аппаратом забрали в распоряжение полкового тыла, но он не забывал, куда придется возвращаться, и лучшую часть продукции, первач, переправлял в батарею. Наши пьянки всегда проходили без серьезных эксцессов, завершались громкими разговорами, песнями, баловством. В период боев пили только дневную «наркомовскую» норму, хотя тыловики накапливали спиртное, в частности, задерживая на сутки-двое сдачу сведений о потерях и получая за счет этого несколько норм на мертвых (без кавычек) душ. Хозяйственники имели возможность выпивать без меры даже тогда, когда мы были вынуждены воздерживаться. Часть накопленной водки предназначалась для командира подразделения.

На фронте я узнал, что существуют (к счастью, довольно редкие) личности, которые, выпив сверх определенной дозы, способны совершить ужасные поступки. Был, например, в нашей батарее помстаршины Федор Жураховский. Перед войной он служил в киевской городской милиции. На фронте неразлучным другом Федора стал наш артмастер сибиряк Борис Сабанин. Как-то, выпив сверх меры, они по какому-то пустяку всерьез рассорились, и разгневанный Федор заорал на Бориса: «Не замовкнеш — уб'ю!» Борис в ответ распахнул шинель: «Стреляй!» И Жураховский выпустил в друга очередь из автомата. Как он раскаивался, как плакал, когда мы хоронили Сабанина! В наказание Федора отправили в штрафной батальон. Возможно, он уцелел: ведь до конца войны оставалось всего три месяца.

А вот что совершил по пьянке командир роты Тарасов. Дело было ранней осенью 1944 года в Литве. Преследуя отступившего противника, мы шли по просеке густого леса, за которым, судя по картам, находилось небольшое селение. Когда до опушки леса оставалось совсем немного, колонну остановили шедшие впереди разведчики. Они сообщили, что на окраине селения, метрах в трехстах от опушки, немцы роют окопы, мы можем застать их врасплох. Прозвучала команда: «Рассредоточиться и, соблюдая тишину, выйти к опушке леса. Приготовиться к атаке по сигналу — зеленая ракета». Пока мои солдаты подкатывали орудия к опушке, я в бинокль рассмотрел противника. Человек тридцать, большинство которых было обращено к нам спиной, копали траншею вдоль приусадебных огородов. Обувь копавших не виднелась, видимо, глубина траншеи была около полуметра. Ничто не тревожило немцев. Такой выгодной ситуации для внезапного удара по беспечному противнику еще не бывало.

По цепочке передали, что до сигнальной ракеты остается около пяти минут. В полнейшей тишине все напряглись до предела, как вдруг из леса выскочил всадник на белом коне и, держа в одной руке пистолет, с криком «За Родину, за Сталина!» лихо помчался на немцев. Это был пьяный в стельку старший лейтенант Тарасов. Он все пришпоривал лошадь и начал стрелять на ходу. Немцы всполошились, открыли огонь по всаднику и, рассредоточившись, заняли оборону в еще не законченной траншее. Конь под Тарасовым упал, но герой наш уцелел и, враз протрезвев, по-пластунски пополз к опушке. Последовавшая за этим атака была отбита дружным огнем немцев, у нас не обошлось без потерь. Вскоре стемнело, а на рассвете мы без боя вошли в оставленное противником селение. Досада из-за нелепо утраченной возможности застать немцев врасплох не проходила. Повлекла ли за собой «кавалерийская атака» какие-нибудь последствия для пьянчуги? Не помню. Во всяком случае, Тарасов после этого случая продолжал воевать на прежней должности. Будь на то моя власть, ему бы не поздоровилось!

* * *

Среди персонажей этой главы нет ни одного положительного героя. Следует ли из этого,что в моем окружении большинство составляли трусы, воры и алкаши? Нет и еще раз нет! Чтобы убедиться в этом, достаточно перелистать остальные главы, герои которых — достойные люди, мужественные воины.

Глава 15. «Идеологическое обеспечение»

Разные были политработники

Под словом «политработник» я подразумеваю и комиссаров, и политруков (заместителей командиров подразделений по политической части). Эти должности были, по-моему, пережитком времен Гражданской войны. В те годы, когда многими частями молодой Красной армии командовали бывшие царские офицеры, контроль за их действиями вели представители партии — комиссары. Но зачем нужен был партийный контроль теперь, когда, поступая в военное училище, будущий командир должен был письменно ответить на вопросы, чем занимались его родители до 1917 года, не был ли он и его родственники в белой гвардии или в оппозиции большевикам? Кроме того, немало теперешних командиров сами состояли в партии. Поэтому, будучи сторонником единоначалия в армии, я с удовлетворением воспринял приказ об упразднении института политруков (вот только не помню точно, когда он появился: вроде бы в 1943-м).

Другие реформы этого периода меня поначалу озадачили, лишь со временем я привык к ним, а некоторые посчитал правильными. Одной из реформ были введены термины «офицер» и «офицерский состав» для среднего командного состава. Одновременно в форму одежды вводились погоны. Этим возвращались традиции старой русской армии, которую до недавнего времени, кроме как «царской», не называли, а слову «офицер» непременно сопутствовало «белый» или «царский». Не сразу понял я, почему «Интернационал» стал теперь исключительно партийным гимном, а появился второй гимн — государственный.

В нем были смущавшие меня слова «великая Русь». Раньше они считались синонимом «великой и неделимой Российской империи», а ведь нас долго и упорно учили ненавидеть ее как «угнетателя народов» и «жандарма Европы». Но ничего, прошло время, и все привыкли к новшествам...

Вернусь к армейским .политработникам, среди которых, как везде, были самые разные люди. Храню теплые воспоминания о простоватом, но добросердечном и общительном Сысолятине, которого любили солдаты батареи. Помню, как неловко чувствовал он себя во время боев, не зная, как и чем помочь подопечным, каждый из которых выполнял приказы своего командира, и содействие политрука никому не требовалось.

Некоторое время заместителем командира полка по политчасти был у нас пожилой лысый полковник Григорьев (полком тогда командовал майор). Говорили, будто Григорьева понизили с какой-то очень высокой должности за то, что не угодил своему начальству. Это был на редкость интеллигентный человек, умевший выслушать простого солдата, по-простому с ним побеседовать, успокоить, обнадежить. Выслушав рассказ солдата о том, как бедствует на родине его семья, Григорьев, не откладывая, писал обращение к руководителям местной власти о необходимости помочь семье гвардейца. Во многих случаях помощь была оказана.

После Григорьева был майор Тарасов. Помню его «успокаивающую» дезинформацию за несколько часов перед драп-маршем из «Балки смерти».

По рассказам знакомых из других подразделений были и скверные люди среди политработников. Одним хотелось подчеркнуть свою значимость, и они постоянно лезли не в свое дело, в открытую перечили командиру подразделения, затевали склоки.

Другие «подсиживали» командира втихомолку, используя обязанность регулярно сообщать в политотдел о происходящем в подразделении (кажется, эти рапорта назывались «политинформациями»).

Кого было больше, «хороших» или «плохих» политруков, не знаю. Наш Сысолятин определенно был из «хороших».

Листовки

Идеологическим просвещением советских воинов занимались не только политруки, инструкторы политотдела дивизии и газеты (от дивизионных многотиражек до центральной прессы). На наших фронтовиков были также направлены усилия вражеской пропаганды. Ею были наполнены листовки на русском языке, сбрасываемые с самолетов. С другими видами немецкой пропаганды я не сталкивался, а о листовках хочу рассказать.

Первая листовка, которую я нашел на земле весной 1943 года, содержала обращение руководства «Союза за освобождение России от большевиков» (написанное название союза условно, истинного я не помню) ко всем солдатам и командирам Красной армии. В обращении разоблачался антинародный сталинский режим, против которого уже выступили истинные патриоты Родины, лучшие представители русской интеллигенции, генералы, профессора, журналисты, врачи. Все они, как было написано в листовке, перешли на сторону немецкой армии, несущей свободу угнетенной России (стараюсь передать смысл того обращения, так как текста я, естественно, не помню). Далее следовал призыв ко всем, кому дорого будущее России, сдаваться в плен. Пароль для сдачи: «Штык в землю!» (пароль помню точно!).

Обращение подписал вроде бы секретарь этого союза или комитета, генерал с довольно длинной русской фамилией (Синельников, что ли).

На обороте обращения было несколько фотографий, показывавших отличные условия содержания советских военнопленных. В их числе помню «Кирпич хлеба на двоих» и групповой снимок — несколько счастливых улыбающихся лиц рядом с немецким офицером.

Вторая листовка (нашел летом 1943 года) была посвящена разгрому крупной группировки войск Красной армии, предпринявшей этой весной наступление на Юго-Западном фронте. В листовке содержались очень острые карикатурные изображения Сталина и Тимошенко (последний руководил этой операцией).

Экземпляр малоформатной газеты «Сталинские соколы», который был найден в Литве летом 1944 года, на первый взгляд был неотличим от рядового выпуска какой-нибудь многотиражки. Однако это была немецкая листовка, приуроченная к всесоюзному празднику Дню авиации, который ежегодно отмечался 18 августа. Конечно, все материалы этой «газеты» были заполнены немецкой пропагандой полного превосходства «люфтваффе» над советской авиацией.

Последнюю немецкую листовку я нашел осенью того же года тоже в Литве. На лицевой стороне помещался монтаж из полутора десятков малоформатных, примерно 3x3 см, карикатурных портретов отвратительных, но при этом непохожих один на другого мужчин явно еврейского происхождения. Собранные в такую «коллекцию», они, конечно, не могли вызвать симпатии читателя. Над монтажом была надпись огромными буквами: УЗНАЙ ЕГО! В текстах листовки описывались все грехи мирового еврейства перед человечеством. Особо отмечалось «жидовское засилье в СССР» и иллюстрация к этому тезису: унылый Сталин в облике марионетки, которой управляет хитро улыбающийся Каганович. Представляете, что я чувствовал, изучая эту листовку?

Теперь расскажу еще об одной находке — советской листовке на немецком языке, она была адресована немецким солдатам. Помню, что меня удивило высокое качество бумаги и помещенных в листовке фотографий коричневого оттенка. В тексте содержался призыв сдаться в плен, чтобы выступить против Гитлера и его клики, заключивших тысячи лучших представителей немецкого народа в концентрационные лагеря. Главной «изюминкой» листовки была фотография кровати, на которой возлежали симпатичная блондинка и явно неарийского типа молодой брюнет. Текст пояснял, что, пока немецкие мужчины воюют, приглашенные в Германию иностранные рабочие заменяют их не только на трудовом фронте.

Вот и все, что вспомнилось о листовках.

Глава 16. Еврей на фронте

(Откровенно, как на исповеди)

До войны, воспитанный школой, комсомолом, средствами массовой информации в духе интернационализма, о своем еврейском происхождении я задумывался очень редко. Однако начиная с первых месяцев войны сознание принадлежности к этому «нестандартному» народу меня почти никогда не покидало. Причиной этому стал быстро и широко распространившийся бытовой антисемитизм. В самых различных слоях общества воскресали мещанские предрассудки по поводу евреев, в их адрес можно было услышать едкие слова осуждения, оскорбительные прозвища, насмешки, анекдоты. Злой критике подвергалось все, большей частью мифическое или намеренно преувеличенное, — приверженность евреев к «золотому тельцу», торгашеству, жульничеству; нежелание жить честным трудом; трусость и увиливание от фронта; наконец, специфические интонации и картавость речи.

Пытаясь сегодня понять, почему в первые месяцы войны произошла вспышка этого отвратительного явления, таившегося ранее под спудом (во всяком случае, я его не замечал), полагаю, что было к тому несколько поводов.

Среди сотен тысяч людей, бежавших на восток из западных регионов страны, значительную часть составляли еврейские семьи. И это неудивительно: останься они на оккупированной земле, их ожидала бы неминуемая гибель. Так и произошло с теми евреями, кто по разным причинам не эвакуировался. Счастливых исключений было ничтожно мало. Конечно, покидали свои дома не одни лишь евреи, уходили от врага члены партии, работники органов власти. Вместе с оборудованием крупных заводов и фабрик в более-менее организованном порядке эвакуировались, независимо от их национальной принадлежности, сотрудники администрации, инженерно-технические работники, квалифицированные и кадровые рабочие этих предприятий, а также члены их семей. И все-таки не обратить внимание на высокий процент евреев среди эвакуированных было трудно. У местных жителей, даже у тех, которые до этого живого-то еврея не видели, а о народе этом знали лишь, что они Христа распяли, при виде вполне здоровых приезжих мужчин возникала естественная, на мой взгляд, неприязнь: «Как же так? Моего мужа (брата, сына, отца) забрали на фронт, а эти здесь разгуливают!» Были ли основания для таких суждений? Скажу откровенно — не без того. Конечно, многих беженцев с запада не успели на месте призвать в армию из-за молниеносного продвижения немцев, но и без достаточных оснований немало «нашего брата» сшивалось в тылу (среди таких были два хорошо знакомых мне человека, разными хитростями увильнувших от мобилизации). Правдами и неправдами избегали армии и сыны других народов, но замечали в первую очередь евреев: чужое всегда виднее.

Прибытие значительного числа эвакуированных, несомненно, сказалось на условиях жизни местного населения. Острее ощущалась нехватка продуктов питания, резко возросли цены на рынках. У многих ухудшились жилищные условия. Кого можно было обвинить в этом? Конечно, эвакуированных (которых кое-где обзывали «выковырянными»), в первую очередь евреев. И если среди тех попадались богатые люди, выкладывавшие любые суммы за нужный им товар (были, конечно, и такие), то рассказы об этом становились достоянием масс. Мифы о несметных богатствах приезжих распространялись на всех евреев, подавляющее большинство которых фактически вело на чужбине полунищенский образ жизни.

Кое-кому из местных жителей, наверное, пришлись не по душе обычаи и манера поведения прибывших евреев в быту, способы ведения домашнего хозяйства, даже особенности их меню (например, пристрастие к курятине).

На отношение к эвакуированным в тылу страны могли также повлиять отголоски гитлеровской пропаганды, которая изображала евреев как злейших врагов человечества.

Такова моя нынешняя версия причин тогдашней вспышки антисемитизма в СССР, которую я воспринимал очень болезненно.

* * *

Было бы несправедливо умолчать о том, что значительная, может быть, даже большая часть местных жителей от всей души сочувствовала эвакуированным, бескорыстно помогала им выжить, делилась последним. Однако такими были далеко не все.

* * *

Особенно задевали мои юношеские чувства оскорбительные обвинения евреев в трусости и увиливании от непосредственного участия в боях. Никогда не забуду, как больно было выслушивать гнусные остроты на эту тему. Пока я не оказался в армии, приходилось, стиснув зубы, молча сносить произносимые в моем присутствии гадости типа «вояки из Ташкента» или выслушивать анекдот о Рабиновиче, который на вопрос, почему он не на фронте, ответил: «А если меня там убьют, кто тогда будет любить Родину?» Ведь не мог я, крепкий 19-летний парень, упреждая возможные вопросы, оповещать любого встречного о том, что статус студента второго курса дает мне отсрочку от призыва в армию. И до мая 1942 года приходилось молча глотать обиду даже тогда, когда эти гадости не относились ко мне лично.

Названные причины привели к тому, что моя психика в те месяцы зациклилась на теме «евреи на войне, евреи на фронте». Поэтому, оказавшись в армии, я был заранее нацелен на то, чтобы узнать, какими же они были в действительности.

(С годами я убедился в том, что прямые ответы на подобные вопросы существуют только тогда, когда оцениваются отдельные личности, а однозначно оценить любую общность или большую группу людей невозможно. Поэтому мои юношеские попытки однозначно оценить поведение евреев на фронте потерпели неудачу. Расскажу в основном о фактах, которым был свидетелем.)

Сначала о том, что мне было известно уже в первые месяцы войны, — об участии в войне моих близких родственников — всех моих двоюродных братьев, которым в 1941 году было от 19 до 30 лет (их было четверо, а моему единственному родному брату было тогда всего 10 лет). Начну со старших.

— Миша Гинзбург (год рождения 1911 г.) — в армии с 1939 года. На фронте был политруком, инженером, затем командиром автомобильного батальона.

— Нюма Гинзбург (1919) — летчик-истребитель, тяжело ранен в воздушном бою в 1943 году, инвалид войны.

— Изя Кобылянский (1922) — призван в армию после десятилетки в 1940 году, служил в Прибалтике. Погиб в первые дни войны.

— Изя Вайнбург (1922) — в армии с 1940 года после окончания артиллерийской спецшколы. Тяжело ранен в 1942 году, после излечения продолжал воевать, инвалид войны.

Себя в этот список не включаю, так как читатель уже знает о моем участии в войне. Но и без меня «семейная статистика» была на 100% в пользу евреев!

Летом 1942 г., будучи в течение трех месяцев курсантом артучилища, я обращал внимание на национальность каждого из преподавателей, командиров учебных дивизионов, батарей и взводов, с которыми сталкивался в этот период. Заметил лишь одного еврея. Тоже позитивная статистика!

Более сложная картина предстала передо мной, когда я воевал в стрелковом полку обычной пехотной дивизии. В подразделениях переднего края нашего полка, насчитывавших в среднем за годы войны примерно пятьсот «активных штыков», евреев было немного. В полку, помимо меня, «активно» (в моем понимании) воевали еще четыре еврея: командир роты противотанковых ружей (ПТР) Горловский, командир взвода минометной батареи Плоткин, командир минометного взвода, затем роты Бамм и батальонный связист сержант Хандрос. Вполне возможно, что в батальонах были еще евреи, но я называю только тех, кого знал лично. Все, кого я перечислил, были известны в полку как храбрые воины. (Горловского в последний раз я видел тяжело раненным, его несли на руках солдаты, когда мы пытались выйти из «Балки смерти», там же встретил Хандроса и больше его не видел. Я, Бамм и Плоткин вернулись с войны невредимыми.)

Однако мой болезненно придирчивый взгляд замечал, что в небольших по численности тыловых подразделениях и при штабе нашего полка было примерно столько же евреев: уполномоченный СМЕРШа Вигнанкер, почтальон Вин, автоматчик при штабе Шульман, завскладом ОВС Сапожников, писарь строевой части Якубман. Заметный процент евреев я обнаруживал также в «верхах» и тылах дивизии. Назову только тех, кого запомнил: замкомдива по тылу Драйгер, адъютант комдива Ельчин, нач политотдел а Липецкий, инструкторы политотдела Фарбер, Винник и Блувштейн, инженер службы тыла Друй,артист дивизионного ансамбля Гольдштейн, печатник редакции многотиражки Перельмутер. (В этих подразделениях было гораздо безопаснее, чем на передовой, но и здесь, конечно, люди погибали.)

Конечно, такое неприятное для меня соотношение «активно» и «пассивно» воюющих, евреев в нашей дивизии было заметно не мне одному, и оно могло подкреплять позицию тех, кто твердил об умении евреев «устраиваться». Как антисемитизм в тылу страны, как злые наветы на евреев в немецких листовках, так и коробившая меня собственная «мини-статистика» стрелкового полка#p1 глубоко задевала мои чувства. И я старался своим поведением на фронте опровергать антиеврейские предрассудки.

* * *

Целый ряд моих поступков в военные годы был продиктован стремлением доказать окружающим, что я, еврей, ничем не хуже других. Не раз в бою я демонстративно пренебрегал опасностью, да и вообще в своей батарее был в числе стойких. Ваня Камчатный в письме Вере писал после боев в «Балке смерти»: «Изя оправдал Ваше доверие. Он дрался к примеру всем, и ни под пулями, ни под бомбами его никто не видел с поникшей головой... Вы можете гордиться им, как я своим боевым товарищем».

Конечно же, помимо желания опровергнуть предрассудки антисемитов, были и другие, не менее веские мотивы моего поведения: патриотизм, ненависть к врагу, верность присяге, долг члена партии. В какой-то мере присутствовал и присущий мне со школьного возраста «синдром отличника» (в частности, очень хотелось заслужить побольше орденов и медалей). Не только в бою, но и вдали от фронта, в спокойной обстановке, не хотелось уступать в чем-либо моим боевым товарищам. Возможно, это была неосознанная «адаптация к окружающей среде».

Не могу не рассказать о тех двух случаях на фронте, когда я совершенно сознательно принимал жизненно важные решения, исходя из того, что я — еврей.

Была при политотделе дивизии «группа по разложению войск противника» (начальник группы — еврей, майор Винник). В группе имелся автомобиль с громкоговорящей установкой. Машина должна была подъезжать к переднему краю и, направив рупора в сторону противника, вещать пропагандистские тексты. (Правда, я не помню, чтобы эта машина появлялась на позициях нашего полка, но многотиражка как-то писала о действиях группы.) Однажды в 1943 году Винник, узнав о том, что я свободно говорю по-немецки, разыскал меня и предложил перейти в его подчинение. Я сразу отверг заманчивое предложение, ответив Виннику, что, мол, должен же кто-то из евреев воевать на передовой.

Второй эпизод имел место осенью 1944 года, когда мы вышли на левый берег Немана напротив города Тильзит. Правый берег реки поднимался к городу почти отвесно. Когда я впервые увидел открывшуюся панораму, подумалось: «Не дай бог наступать на этот город в лоб!» Но командование имело свои соображения, и было объявлено, что в ночь на 31 октября (опять роковой последний день месяца!) полк будет переправляться через Неман и штурмовать Тильзит. Всю остававшуюся неделю мы в прибрежном лесу вязали плоты, а ночами оборудовали огневые позиции у самой реки. Было сообщено, что первым, кто войдет в город, будут присвоены звания Героев Советского Союза, но, несмотря на это, настроение у окружающих было тревожное, энтузиазм не просматривался, так как шансов уцелеть было мало. Вот строки из моего письма Вере, написанного в эти дни. «...Я стою на пороге очень серьезных боев, и один Господь знает, чем они окончатся для меня...» (ни до, ни после этого я не писал так откровенно о предстоящей опасности).

И вот за сутки до начала наступления ко мне прибывает вестовой из строевой части и вручает анкету поступающего в военно-инженерную академию. По телефону объясняют, что прибыла разнарядка на одного человека с законченным или незаконченным высшим техническим образованием, и я — единственный в полку, кто удовлетворяет этому требованию. Требовалось срочно представить анкету для оформления приказа об откомандировании на учебу. Все надо было сделать за несколько часов. Вначале я очень обрадовался счастливой возможности избежать участия в гибельной операции и принялся заполнять анкету. Но постепенно в голову стали приходить и другие мысли. «Как же я могу так поступить? Ведь это даст в руки антисемитов еще один козырь. И как могу оставить своих друзей и подчиненных в канун тяжелого боя?» Размышления закончились тем, что я позвонил в строевую часть и отказался от «счастливой возможности». А через несколько часов операцию отменили —- так мне в который раз повезло на войне...

Вот и все, что я хотел рассказать о моем фронтовом опыте «борьбы с антисемитизмом». Добился ли я чего-нибудь существенного? Пошло ли мое поведение на пользу народу, к которому я принадлежу? Не думаю. Но я не сожалею о своих юношеских поступках и почти уверен, что хотя бы несколько однополчан, ссылаясь на меня, оспаривали чьи-нибудь огульные обвинения евреев в трусости на войне. Надеюсь, что это слышали их дети или внуки...

В этой непростой главе я старался передать оценки и чувства того периода, когда был еще совсем молодым. Возможно, будь я тогда постарше, некоторые мои оценки были бы менее категоричными, а поступки — более взвешенными.

Я понимаю, что в этой главе, наряду с опровержением ряда антиеврейских предрассудков, есть много противоречивого. Наверное, это связано с тем, что невозможно однозначно охарактеризовать большую общность людей, в данном случае — советских евреев.

О том, как ударял по мне послевоенный государственный антисемитизм в СССР, упомяну в послесловии.

Глава 17. Женщины нашего полка

О воинской доблести и самоотверженном труде участниц Великой Отечественной войны написано немало. По роду моей службы на войне почти никого из однополчанок я не видел при исполнении их должностных обязанностей, но встречался с ними и многое знаю об их фронтовой жизни. Решил поделиться своими воспоминаниями. По этическим соображениям фамилии большинства упоминаемых здесь однополчан изменены. Имена и фамилии Ольги Мартыновой и Владимира Тетюкова — подлинные.

* * *

Трудной была судьба женщин в нашем полку, как, наверное, во всех пехотных частях. Из-за отсутствия автотранспорта почти всем нашим «фронтовым подругам» приходилось наравне с солдатами совершать долгие марши, до 30–40 километров за ночь.

Вместе с нами они мерзли и мокли, рядом с нами, когда удавалось, отогревались и просыхали у костра. Было их в полку около двадцати: телефонистки, медсестры, две машинистки.

Большая часть «подруг» попала в полк после окончания краткосрочных курсов медсестер или связисток. Лишь старший врач санроты Вера Михайловна Пенкина перед войной окончила медицинский институт.

Почему немало девушек шло в армию, на фронт добровольно? Было на это, думаю, несколько совершенно разных причин. Некоторыми руководили патриотические мотивы, другим надоели лишения, на которые был обречен тыл. Существовал еще один несомненно серьезный мотив: мужчины в тылу стали редкостью, а на фронте можно было запросто найти своего суженого или, на худой конец, временного, как теперь говорят, партнера.

Наименее опасными для жизни, если позволительно говорить о безопасности на фронте, местами службы девушек были штаб полка (на должностях машинистки или телефонистки) и полковая санитарная рота (от врача до санитарки). Самой серьезной опасности подвергались девушки, служившие в санитарных взводах батальонов, те, кто перевязывал раненых на поле боя, кто выносил беспомощных (и таких тяжелых!) солдат из-под огня противника. Здесь девушки были редкостью, большинство санитаров составляли пожилые мужчины.

Попадая в такое место, как наш полк, каждая девушка с первой минуты становилась предметом откровенного вожделения десятков, если не более, изголодавшихся по женщинам мужчин. Редкой случалось остаться без партнера, еще реже были те, кто отказывались от сожительства по моральным соображениям.

Оля

В нашем полку я знал единственную девушку, которая принципиально отказалась от множества предложений, не поддалась принуждению, не испугалась угроз. Это была восемнадцатилетняя белокурая Оля Мартынова, ростовчанка. Небольшого роста, пухленькую и голубоглазую, ее, если бы не солдатская одежда и кирзовые сапоги, можно было принять за школьницу-старшеклассницу. Как-то в середине сентября 1943 года, когда мы совершали долгие марши по степным дорогам Запорожской области, я оказался рядом с Олей, и у нас завязалась неторопливая откровенная беседа. В наш полк Оля попала весной,а до этого она закончила годичные курсы медсестер, на которые поступила из патриотических побуждений осенью 1941 года после окончания средней школы. Ее родители оставались в оккупированном Ростове, и лишь недавно она получила от них первое ответное письмо, полное надежды на скорое возвращение дочери. Оля рассказала мне о бесконечных притязаниях и принуждениях к близости, которые она испытала с момента прибытия в полк. «Но я всем отказывала, ведь не за этим же я пошла на фронт», — очень мило картавя, делилась со мной эта не похожая на всех других, абсолютно наивная девочка. Олина неуступчивость обошлась ей очень дорого — ее единственную направили в стрелковый батальон медсестрой санитарного взвода. Полгода судьба хранила Олю, но когда в начале октября мы начали штурмовать Пришибские высоты, что рядом с Токмаком и Молочанском, осколок снаряда пронзил грудь девушки, мгновенно оборвав юную жизнь. Так случилось, что, идя впереди орудий по проходу через противотанковый ров, я увидел, как внизу, на дне рва, двое солдат укладывают на носилки чье-то залитое кровью бездыханное тело. Вглядевшись, я узнал Олю. Санитары рассказал и, что она погибла, когда ползла, чтобы помочь раненому.

* * *

Совсем по-иному складывались судьбы других моих однополчанок. Я не о том, что они остались живы, было у нас два случая, когда девушек ранило. Имеется в виду, что многие становились «полевыми походными женами» (сокращенно — ППЖ) офицерского состава. Существовал негласный порядок, по которому обо всех прибывших в полк женщинах строевая часть сначала докладывала командиру полка, его заместителю и начальнику штаба. По результатам доклада, «смотрин», а иногда и короткого собеседования определялось, куда (это нередко означало, к кому в постель) направят служить новую однополчанку. Если высокий начальник был в данный момент «холостяком» и предвидел, что сумеет сделать ее своей ППЖ, то он приказывал будущему номинальному командиру новоприбывшей: «Зачисли в свой штат и отправь в мое распоряжение». Обычно от такой судьбы не отказывались, соглашались охотно, хотя разница в возрасте часто достигала четверти века, а то и больше. Редко кого из этой категории девушек останавливало также семейное положение и наличие детей у будущего покровителя. Было наперед ясно, что с точки зрения быта, снабжения, питания, да и безопасности ППЖ командира будет в привилегированном положении. Совершая такой выбор, девушка питала надежду стать в конце концов настоящей женой этого человека и, как могла, старалась завоевать его сердце. Мне известно несколько случаев, когда ППЖ добивались своего, но чаще они оказывались покинутыми и, как правило, оставались одинокими до конца дней.

Не всегда, однако, девушки покорно подчинялись выбору начальства и принимали заманчивые предложения. Бывало, поступая по велению сердца, они выбирали себе офицера рангом пониже, хотя это грозило неприятными последствиями. Вот какой «военно-полевой любовный треугольник» сложился и существовал довольно долго в нашем полку.

Тася

Летом 1943 года прибыла в наш полк телефонистка Тася. В день прибытия она приглянулась начальнику штаба полка майору Бондарчуку, и он, направляя эту стройную, веселого нрава девушку в первый батальон, предупредил, что Тася будет «обслуживать» его лично. Первое время так оно и было. Но вот случилось, что Бондарчук убыл на несколько дней в командировку, кажется, в штаб армии, и Тася провела эти дни в расположении батальона. Здесь она поближе познакомилась с заместителем командира батальона старшим лейтенантом Савушкиным. Невысокий, круглолицый, простоватый на вид, он был лет на десять моложе майора. Видно, чем-то он пришелся Тасе по душе, так как на второй день они уже были неразлучны, и Тася не сводила влюбленных глаз со счастливого старшего лейтенанта. «Медовая неделя» пролетела для них как одно мгновение. Когда возвратился Бондарчук, Савушкин хотел договориться с ним о «переподчинении» Таси, но это вызвало лишь вспышку ярости и поток угроз начальника штаба. Теперь Тасе приходилось навещать Бондарчука «по долгу службы», но время от времени ей удавались тайные встречи с Савушкиным «по велению сердца». Ревнивый и мстительный майор узнавал об этих встречах, но не всегда мог помешать им. И он отыгрывался на Савушкине, благо, служебное положение предоставляло для этого богатые возможности. Быть заместителем командира стрелкового батальона — одна из самых трудных и смертельно опасных офицерских должностей. Савушкин был известен в полку как добросовестный труженик войны. Мне он навсегда запомнился сидящим с прижатой к уху телефонной трубкой в расщелине скалы под Севастополем. Здесь был КП батальона, но вход в расщелину находился под прицелом немецких пулеметов (тому свидетельством были несколько трупов наших воинов, убитых в попытке пробраться на КП в светлое время дня). Савушкину за день приходилось два-три раза покидать свое рабочее место, уходить в роты или в штаб полка, и он, не выказывая излишних эмоций, добросовестно исполнял свои нелегкие обязанности. Таким он был всю войну. Спустя тридцать лет я увидел располневшего и полысевшего Савушкина на встрече ветеранов-однополчан. Меня поразило, что к его груди был прикреплен лишь один, да и то самый скромный боевой орден, Красной Звезды. Для тех, кто знал, как воевал Савушкин, это казалось недоразумением, особенно когда находишься среди ветеранов, украшенных многочисленными орденами и медалями. Я без обиняков спросил, не внуки ли затеряли дедовы ордена, на что получил горький ответ: «Нет, это Бондарчук... его мать, так отомстил за то, что Тася меня полюбила. Он запретил начальнику строевой части Казинскому представлять меня к наградам и к повышению в звании. Так я и закончил войну, как начинал, — старшим лейтенантом». Добавить к этой истории мне нечего, так как совершенно не помню, что произошло потом с Тасей. Знаю лишь то, что женой Савушкина она не стала.

Вера Михайловна

Своеобразно повела себя, прибыв в полк, капитан медицинской службы москвичка Вера Пенкина, привлекательная девушка лет двадцати пяти. Обладая достаточно высоким воинским званием и сильным характером, она держалась независимо и начала с того, что с ходу отвергла несколько предложений «руки и сердца», исходивших от верхушки полка. Осмотревшись, Вера Михайловна сама выбрала «друга фронтовой жизни». Им стал тридцатилетний командир минометной батареи старший лейтенант Всеволод Любшин. Хорошо сложенный, кареглазый симпатичный мужчина, он происходил из кубанских казаков, до войны жил в Казахстане, преподавал военное дело в средней школе.

Вера Михайловна (она приучила всех офицеров полка обращаться к ней по имени и отчеству) не прогадала с выбором друга. Всеволод создал ей почти идеальные по фронтовым условиям и его возможностям удобства существования. В распоряжении командира батареи имелось несколько повозок, одна из которых во время ночных переходов зачехлялась брезентом и служила Вере спальней. О такой роскоши в своей санроте она могла бы только мечтать, тем более что время от времени в повозку ненадолго забирался «согреться» (или «отдохнуть») ее неутомимый любовник. Вера Михайловна была темпераментной особой, и нередко ездовой и шагавшие рядом с повозкой солдаты батареи на слух определяли, что происходит под брезентом.

Когда мы находились во втором эшелоне, и, если в санроте все было спокойно, Вере удавалось проводить целые дни в расположении полковых артиллеристов (командиры наших батарей были друзьями, и мы всегда располагались рядом). Здесь она могла насладиться вкусной, по ее заказу приготовленной едой, выпить наравне с мужчинами «наркомовской» водки или какого-нибудь трофейного напитка. Подвыпив, Вера Михайловна «дурела», становилась обозленной, вовсю сквернословила. До сих пор помню ее безобразный поступок «под градусом», совершенный в конце января 1945 года, когда мы остановились на сутки в каком-то прусском имении.

За предшествовавшие полгода нам удалось собрать на территории Литвы, Латвии и Восточной Пруссии небольшую коллекцию патефонных пластинок с хорошими мелодиями, но главную ценность составляли неизвестные доселе записи песен в исполнении русских эмигрантов. Обзавелись патефоном и, как только случался спокойный часок, с наслаждением по многу раз слушали «свою» музыку. И патефон, и пластинки находились в общей собственности обеих батарей. И вот, после хорошего коллективного возлияния в просторном особняке, Вера Михайловна учинила Севе громкий скандал и, чтобы почувствительнее досадить ему, схватила наше сокровище — стопку пластинок, вознесла ее над головой и изо всей силы шмякнула оземь. (В эти трагические секунды мы все оцепенели и выглядели, наверное, как персонажи гоголевской «немой сцены». Только Любшин, протянув руки к своей ППЖ и пытаясь ее успокоить, бормотал: «Вера, стой, Вера, стой...»)

О некоторых нравах, царивших на фронте, свидетельствует событие, происшедшее с участием Веры и Всеволода в одну из ночей второй половины марта 1945 года.

В этот период мы готовились к штурму Кенигсберга, назначенному на начало апреля. Полк размещался в лесу, и жили мы в хорошо оборудованных землянках.

Примерно за месяц до события, о котором хочу рассказать, к нам прибыл новый командир полка (тринадцатый по счету, начиная от Туймазы). Это был рослый, под 190 см, черноволосый скуластый мордвин подполковник Купцов. Спустя день-два после его появления досужие языки стали рассказывать, что подполковник прибыл не один: в его землянке безвыходно обитает весьма упитанное юное существо женского пола (лица ее никто не видел). У входа в землянку всегда стоял автоматчик, так что никаких подробностей о подруге Купцова в полку не знали. (Это, кстати, еще один вариант женской доли на фронте — ППЖ-затворница.)

Знакомясь поочередно с подразделениями полка, Купцов побывал и в санроте. Там он не мог не обратить внимания на привлекательную Пенкину, которая в качестве старшего врача, приветливо улыбаясь, представляла важному посетителю весь медицинский персонал и со знанием дела отвечала на вопросы. Судя по тому, что произошло позже, Вера Михайловна произвела на командира полка сильное впечатление. На следующие сутки, около полуночи, Купцов из своей штабной землянки позвонил в санроту и передал распоряжение: капитану медслужбы Пенкиной немедленно прибыть в штаб, ее будет сопровождать связной командира полка. Вера Михайловна, естественно, ночевала у Севы, так что, не обнаружив ее в санроте, связной долго блуждал по лесу, пока нашел, где расположились минометчики. Добравшись наконец до землянки Любшина и разбудив ее хозяина, связной несколько раз повторил недоумевавшему командиру батареи, кого и куда вызывают. Минут через десять из землянки вышли Сева с Верой и последовали за связным.

У входа в штабную землянку Купцова, которую охранял автоматчик, связной попросил их подождать, сам вошел и через минуту вернулся со словами «Приказано войти только гвардии капитану». Вера пошла в землянку, а Всеволод закурил и, нервничая, стал расхаживать взад-вперед, не удаляясь от автоматчика больше чем на десять метров. Выбросив окурок «Беломора», он начал раскуривать вторую папиросу, но в это время из землянки раздался вопль: «Сева!» Любшин вмиг расстегнул кобуру и достал пистолет, плечом оттолкнул автоматчика и ворвался в землянку. Направив пистолет на Купцова, он взял за руку растрепанную Веру и вместе с ней покинул логово несостоявшегося насильника. (О подробностях случившегося Любшин рассказал мне спустя тридцать лет, во время юбилейной встречи ветеранов дивизии в Севастополе. Тогда же он вспоминал, что Купцов не простил ему своего поражения, но мстить начал, когда война уже закончилась.)

«Военно-полевой роман» Любшина и Пенкиной завершился за три недели до конца войны. Втайне от Всеволода Вера Михайловна оформила документы на увольнение в запас и, когда все было готово, сказала ему: «Севушка, спасибо, дорогой, за все, что ты дал мне в эти годы, спасибо за твою любовь, за твои ласки! Но, милый, ты должен понять, что мы с тобой — не пара для жизни на «гражданке». Ты найдешь свое счастье, а я — свое. Прощай, Севушка, и будь счастлив!» Многие, в том числе и я, были ошеломлены неожиданным финалом, сочли ее поступок чуть ли не предательством. А ведь, пожалуй, она была права.

Любшин прослужил в армии еще несколько лет, женился, в середине 80-х переехал из Казахстана в Крым, позже овдовел. Сейчас ему под девяносто, живет в Уральске. Вера Михайловна покинула Москву в 1948 году, такие сведения дала мне Мосгорсправка, когда я пытался разыскать свою однополчанку.

Аня

Нелегкая судьба досталась медсестре санроты Ане Корнаковой. Еще в Туймазе нам представили ее в качестве закрепленного за батареей представителя санроты. Она действительно часто навещала нас. О сердечных делах этой двадцатилетней невысокой, но ладно скроенной девушки я узнал спустя полгода, когда она была влюблена в недавно прибывшего начальника артиллерии полка красавца-капитана Карпова. Был ли он у Ани первым, не знаю. Вскоре в полк прибыла симпатичная машинистка киевлянка Майя, и Карпов перестал обращать внимание на Аню. Горечь поражения и обида на любимого человека, так решительно отставившего ее, постепенно проходили, тем более что возможных заместителей было в избытке.

Сначала Аниным «другом» был командир стрелковой роты (фамилии не помню), но его через месяц ранило, а затем она надолго сошлась с командиром другой роты Ремизовым, обыкновенным солдафоном, главными достоинствами которого были зычный голос и умение много выпить, не пьянея. Анины невезения продолжались: летом 1944 года она заболела сыпным тифом. (Это удивляло. Ведь вши, главный разносчик тифа, буквально кишевшие на нас до весны 1943 года,уже пошли на убыль.) Из госпиталя Аня возвратилась остриженной наголо, жаль было на нее смотреть. Но как только волосочки на голове немного отросли, стало заметно другое: Аня — беременна. И вот она уже покидает фронт, едет к маме рожать. (Все происходило в полном соответствии с бытовавшим тогда анекдотом из серии «Ответы Армянского радио на вопросы радиослушателей». Вот его подлинный текст: «Нас спрашивают, в чем разница между авиабомбой и фронтовичкой? Отвечаем: авиабомбу начиняют в тылу и отправляют на фронт, а фронтовичку начиняют на фронте и отправляют в тыл».)

Главные Анины страдания начались с момента приезда в родную деревню на Калининщине. (Ее письмо-исповедь я получил в 1968 году, когда случайно узнал адрес однополчанки и написал ей короткое приветственное письмо.) В первую же минуту встречи мать протянула дочери недавно полученное письмо от Ремизова. Сообщая о скором возвращении Ани, автор письма решительно отказался от возможного отцовства, ссылаясь на то, что «у нее таких, как я, были десятки, а я вообще очень давно с ней дела не имел». Аня была потрясена подлостью своего недавнего сожителя, но природа продолжала действовать по своему расписанию, и вскоре в семье Корнаковых появился третий человек — сын Ани.

Когда ребенку исполнилось три года и он несколько раз спросил у Ани об отце, она собрала вещички и на последние деньги отправилась с сыном в село, где жил с новой семьей Ремизов и куда она до этого уже посылала письма, остававшиеся без ответа. Как и следовало ожидать, их не впустили даже на порог ремизовского дома. Возвращаться к матери Аня не решилась и осела в Калинине, работала медсестрой в госпиталях, а к старости — медработником в детском саду. В 1950 году вышла замуж, казалось, обрела счастье, но муж через три года умер. Сын Ани, похоже, пошел в отца...

Две Жени

В двух случаях фронтовая любовь моих однополчан завершилась образованием благополучных семей. Старший делопроизводитель строевой части Гриша Демченко женился на самой, пожалуй, красивой из женщин нашей санроты Жене Домниковой. После войны они жили в Калуге.

Второй брак имел предысторию. Молодой, довольно интересный, по фронтовым меркам — рафинированный интеллигент, врач полковой санроты Дудников был неравнодушен к медсестре харьковчанке Жене Лифнер и она была близка к тому, чтобы ответить взаимностью. Однако, на беду Дудникова, Женя понравилась упоминавшемуся выше капитану Казинскому, жена которого погибла в оккупации, и тот решил избавиться от конкурента. Пользуясь своими возможностями, Казинский добился того, что Дудникова перевели на более высокую должность в медсанбат дивизии. Теперь оставалось завоевать Женино сердце. На это ушло несколько месяцев. После войны Казинские жили в Черновцах. Станислав заведовал отделом в облисполкоме, затем перешел на работу в системе промкооперации. Женя до пенсии работала старшей медсестрой в местной больнице. В 1980 году Казинский умер.

* * *

Есть еще одна тема, связанная с нашими «боевыми подругами». У нас был случай, когда из-за присутствия женщин на фронте (но не по их вине!) произошла беда.

Вспомним описание затянувшегося ночного марша перед боем у хутора Вишневого. Там были слова: «В эту ночь колонна полка часто останавливалась, на каждом скрещении дорог сонное начальство долго разбиралось, по какому пути следовать дальше». Приношу извинение читателю — это правда, но не вся. Долгие, иногда до получаса, остановки происходили из-за того, что упомянутое начальство лежало под брезентом в повозках со своими ППЖ, а чины пониже, не знавшие толком маршрута, не решались прерывать в неподходящий момент любовные утехи начальников. Вынужденные подолгу стоять в колонне и догадывавшиеся о причинах этих остановок, солдаты роптали. Абсолютно ясно помню, что сказал тогда Тетюков: «Запомните, хлопцы, мои слова — не видать России победы, пока в армии будут бабы». Увидела Россия Победу, а вот Тетюкову не пришлось, он погиб через несколько часов. И, может быть, действительно из-за «баб». Ведь если бы мы пришли в Вишневый до рассвета, успела бы пехота окопаться, нам не пришлось бы идти на смертельный риск, и храбрый артиллерист мог бы уцелеть...

* * *

Ради справедливости отмечу, что большинство моих командиров полка (а их сменилось больше десяти за неполных три года) не забывало о чувстве долга ради любовных утех.

* * *

Не хотелось бы создать у читателя впечатление о том, что в нашем полку женщины были заняты одной лишь любовью, или, как теперь говорят, сексом. Нет, почти все они, особенно врачи, медсестры, санинструкторы, пренебрегая опасностью и не считаясь ни с усталостью, ни со временем, добросовестно, а подчас героически выполняли свои нелегкие обязанности. А ведь нашим боевым подругам (какими только прозвищами, от снисходительных и ласковых до обидных и оскорбительных, их не наделяли однополчане!) приходилось терпеть и такие лишения, которых не знали мужчины. Помимо особых неудобств в известные периоды жизнедеятельности женского организма, для наших фронтовичек, почти всегда находившихся в окружении сотен мужиков, существовала повседневная проблема «сходить до ветру», особенно когда мы находились в чистом поле.

В общем, за редкими исключениями, женщинам на фронте приходилось невероятно тяжело. Так что теперь, встречая престарелую участницу войны, я мысленно отвешиваю ей низкий поклон не только за ее личный (мне неизвестный) вклад в нашу победу, но и за те лишения, которые она заведомо испытала на фронте. И мне совсем неважно, какие амурные приключения с ней случались в те далекие годы ее молодости.

Глава 18. Немцы

В годы войны немцев я ненавидел огульно, как нечто единое целое, олицетворявшее страшные злодеяния гитлеровцев и в собственной стране, и в завоеванных государствах Европы, и особенно на оккупированных территориях СССР. О зверствах врага нам изо дня в день рассказывали газеты, к мести фашистам призывали волнующие памфлеты Эренбурга и стихи Симонова. Укрепляло мою ненависть к немцам и то, чему сам был свидетелем: «зона пустыни» между Волгой и Доном, виселица в селе на юге Ростовской области с пятью раскачивавшимися на зимнем ветру телами повешенных, горящий центр города Сталино, рассказы жителей о том, как презирали их оккупанты, как иногда издевались над ними.

Я сначала мечтал, а на фронте — старался (об этом часто говорилось в моих письмах матери и Вере) отомстить ненавистному врагу за его преступления, за миллионы жертв, за массовое уничтожение евреев, за то, что видел на нашей земле после отступления оккупантов. С глубоким удовлетворением читал сводки о разрушительных бомбардировках немецких городов авиацией союзников, радовался сообщениям о потерях гитлеровцев на обоих фронтах.

Но когда мне приходилось иметь дело с живыми немцами, с конкретными личностями (что случалось не так уж много раз за годы войны), вместо ненависти «вообще», во мне возникали разные чувства, от торжества мести до сочувствия.

Первыми живыми немецкими солдатами, которых я увидел почти в упор, были несколько пленных, стоявших под охраной двух автоматчиков во дворе небольшой станицы между Волгой и Доном. С кем-то из товарищей я подошел к плетню, чтобы получше разглядеть наших врагов. Немцы в грязных и измятых, мышиного цвета шинелях стояли кучкой и о чем-то вполголоса разговаривали, не обращая на нас никакого внимания. Щеки их заросли щетиной, некоторых, видно, донимали вши, так как они непрерывно почесывались. Лишь один пленный, рослый худощавый немец лет тридцати, стоял в стороне от этой группы. Он был без головного убора, и я запомнил его прическу — длинные волосы, зачесанные назад (у наших военнослужащих таких причесок не увидишь). Но главным, что врезалось в память, было то, как он смотрел на нас. Сколько ненависти и презрения было в его взгляде! Даже жалкое положение пленного, грязного и вшивого, не сбило с него арийской спеси, которую так настойчиво прививал немцам их «любимый фюрер». Отчаянно хотелось застрелить надменного фрица, но мы ограничились отборным русским матом.

О трех случаях, когда мне пришлось встретиться с немцами в «ближнем бою» (у местечка Погиры в Литве, на высоте 111,4 в Восточной Пруссии и в ночном Кенигсберге), я уже рассказывал.

Три или четыре раза у меня состоялись короткие встречи с «языками», которых приводили по ночам из немецких траншей наши разведчики. Совсем еще «тепленькие» пленники находились в шоковом состоянии, и встречи с ними не оставили сильного впечатления. (Впрочем, один «язык», взятый бывшим солдатом нашей батареи, туркменом по имени Муса, запомнился тем, что немец с перепугу наложил в штаны, и от него приходилось отворачивать нос. Об этом необычном случае даже сообщила дивизионная многотиражка, а храброму и сильному Мусе дали отпуск для короткой побывки дома.)

9 мая 1944 года длинная колонна пленных, построенных по двое, приостановила движение нашего полка и другой воинской части на окраине Севастополя, куда мы только что вступили. Немцев вели на расстоянии около ста метров от нас, так что лица их были неразличимы, на раненых виднелись перевязки. Наши, и я в том числе, еще не отошли от страшного напряжения пяти суток кровопролитных боев за город, и теперь при виде врагов в солдатских душах разгорался огонь неутоленной ярости. Некоторые, не в силах сдержать свои чувства, выбегали из строя и с оружием устремлялись к пленным. Конвоиры, как могли, удерживали их, но несколько выстрелов все же прозвучало. Вспоминаю, что в те минуты я тоже кипел ненавистью и едва устоял перед жгучим желанием расправиться с поверженным, но еще живым врагом...

Еще одно личное наблюдение: немецкие солдаты, взятые в плен ближе к концу войны, примерно с февраля по март 1945 года, выглядели совсем иначе, чем «завоеватели Европы» прошлых лет. Теперь это были усталые, небритые, неопрятно одетые люди с потухшими взглядами, потерявшие веру в победу.

Помню удивительную ситуацию, сложившуюся в конце апреля 1945 года на Земландском полуострове. Наш полк, не встречая сопротивления, шел вдоль северного берега узкого и грязного кенигсбергского канала на запад, в сторону Фишгаузена и Пиллау.

Неожиданно кто-то поднял тревогу: по лесу, росшему на другой стороне канала, метрах в трехстах от берега идут вооруженные немцы. Их колонна была вдвое или втрое больше нашей, и мы были им прекрасно видны, но никаких признаков воинственности они не проявляли. Их задачей, как мы догадались,было опередить нас и успеть переправиться через залив в материковую Германию. Около получаса продолжался странный параллельный марш враждебных колонн, потом, после изгиба канала, мы пошли севернее, и миролюбивый противник исчез из виду.

Примерно за неделю до окончания войны к расположению батареи из соседнего леса подошел с поднятыми руками молоденький немецкий солдат. Остановившись, он извлек из кармана своего кителя губную гармошку и весело заиграл популярную «Катюшу». Это сразу вызвало у нас дружелюбное отношение к необычному пленнику. Светловолосый голубоглазый паренек небольшого роста, он с заискивающей улыбкой без запинки отвечал на мои вопросы. Руди, так его звали, было семнадцать лет, родом из Судет, мобилизован недавно, в боях не участвовал. После этого короткого допроса Руди дал нам продолжительный концерт. Сначала на своей гармошке, а затем на чьем-то «трофейном» аккордеоне он исполнил принятые с восторгом такие знакомые «Очи черные» и «Из-за острова на стрежень», спел несколько похабных немецких песенок из солдатского репертуара, опять играл. Никакой вражды я к Руди не ощущал, он был мне вполне симпатичен. После окончания концерта я распорядился накормить его и, втайне от посторонних, держать при батарее под присмотром нашего разведчика Прохорова. На третьи сутки тайну батареи раскрыл вездесущий Вигнанкер, и Руди, который так славно развлекал нас, увели под конвоем.

О том, что происходило в немецком тылу, рассказывали наши газеты, но это была официальная информация, в которой, безусловно, преобладала пропаганда. Кое-что сверх этого я изредка черпал из попадавших иногда в мои руки писем, отправленных немецким солдатам их близкими. Вот отрывок из моего письма Вере, датированного декабрем 1942 года, где я рассказываю о подобном случае.

«...Наши ребята сбегали к обломкам немецкого самолета, упавшего недалеко от огневой. Принесли оттуда письмо немки мужу-ефрейтору. Я полностью прочитал его. Оно очень интересно, чувствуется искренняя любовь. Она, бедняжка, использовала все продовольственные карточки, чтобы собрать ему сигарет на посылку, да и то боится, что не придут. Заканчивается ее письмо словами: «Вечно думая о тебе, вечно скучая по тебе, сердечно приветствует тебя твоя крошка Анни».

Встреч с гражданским населением Восточной Пруссии у нас было совсем немного, подавляющее большинство местных жителей успело эвакуироваться. Помню, что на окраине Кенигсберга надпись на выцветшем плакате призывала всех жителей, особенно женщин, немедленно эвакуироваться, чтобы не стать жертвами советских извергов и насильников.

О первых встречах в Зидлунге с группой женщин, отсиживавшихся в полуподвале, и с пожилыми родителями девочки-подростка я уже рассказывал. Отмечу, что, видя этих насмерть перепуганных людей, я не злорадствовал и не желал им зла, может быть, даже сочувствовал. Примерно такие же чувства я испытал, когда во время уличных боев в Кенигсберге вместе с группой солдат оказался в просторном холле какой-то гостиницы, где собралось много пожилых немок.

В середине июня, когда уже не было войны и мы располагались в Пиллау, нас послали убирать созревшие зерновые километрах в двадцати от города. Мои все умевшие солдаты где-то разыскали конную жнейку, и работа шла полным ходом, а я прогуливался, осматривая окрестности. Увидел одинокий домик вдалеке и пошел к нему. На крыльце правил косу пожилой мужчина-инвалид, он был без одной ноги. Я затеял разговор, из которого узнал, что мой собеседник потерял ногу на Восточном фронте в Первой мировой войне и оказался в русском плену. Провел там три года, оттуда же привез вот эту косу. По поводу нынешнего поражения Германии он взволнованно сказал: «Я ведь предупреждал их, — и он направил указательный палец куда-то вдаль, — что нельзя связываться со страной, где умеют делать лучшую в мире сталь», — теперь его палец указывал на косу.

В июле из-за конфликта с командиром полка я оказался в резерве артполка. С командой из пятерых солдат меня направили на небольшой безлюдный хутор собирать свежие овощи для полковой столовой. Один раз в сутки из полка прибывала повозка с хлебом, солью, сахаром, жиром, чаем и куревом, а мы доверху загружали ее картофелем и разнообразной витаминной продукцией местных огородов. Удобно разместившись в небольшом домике, мы жили как в раю.

На второй день нашей командировки, когда мы садились к столу, отведать свежеприготовленный обед, неожиданно увидели, что к дому приблизилась стройная женщина. Мгновенно забыв об аппетитной еде, мы вышли навстречу. Это была прекрасно сложенная темно-рыжая немецкая девушка лет восемнадцати. На ее лице было множество прыщей. Девушка, ее звали Анни, рассказала, что она и две престарелые «фрау» живут в доме на противоположном краю хутора, и спросила, не могут ли русские отдавать им остатки своей пищи, так как женщины голодают. Когда я перевел солдатам эту просьбу и сказал, что, пожалуй, сможем выделить им по небольшой порции, ни один не возразил. Анни ушла, а через несколько минут они втроем уже стояли с мисочками в руках у нашего порога.

В течение нескольких дней, пока мы находились на хуторе, эта троица регулярно, дважды в день посещала нас, получая по куску хлеба и тарелке супа. Когда эти визиты стали надоедать, я спросил, почему бы им не готовить еду самостоятельно: вокруг масса бесхозных огородов, а отсутствие печеного хлеба можно восполнить кашами из зерен неубранной ржи. Выслушав мой совет, старушки отрицательно закачали головами. «Что вы, как можно? Ведь все это — не наше», — сказала старшая из них.

На второй или третий день нашего знакомства с немками вид лица Анни уже не вызывал такого отвращения, как в первый момент, и я решился спросить, чем она больна. Девушка глубоко вздохнула и поведала ужасную историю.

Дом Анни находился недалеко от этих мест. Когда стало известно, что приближаются советские войска, она, как почти все соседи, собрал а в сумку нехитрые пожитки и отправилась в Пиллау, чтобы эвакуироваться морем. Преодолеть пешком тридцать километров не составляло проблемы для сельской девушки, но в самом начале пути она оступилась и болезненно подвернула ногу. Дальше пришлось ковылять, опираясь на палку, и Анни опоздала: в нескольких сотнях метров от причала ее нагнали русские и приказали возвращаться домой. Обратный путь продолжался целую неделю, в течение которой, как она рассказала, с ней переспало около девяноста солдат. «Я лишь недавно начала ходить, первые недели лежала с высокой температурой. Спасибо приютившим меня старушкам, они так заботились обо мне» — так закончила Анни свой печальный рассказ...

Последними немцами, встречи с которыми возвращали мои мысли к годам войны, были многочисленные пленные, работавшие в Киеве на восстановлении варварски разрушенных зданий. Многие десятки недавних вояк в течение двух лет восстанавливали корпуса Киевского политехнического института, где с февраля 1946 года я продолжал прерванную войной учебу. Немцы, худые и замызганные, работали под конвоем. Труд их был нелегок, лица невеселые. Но ни капли сочувствия не возникало в моей душе. «Поделом вам, — мысленно говорил я им. — Зачем приходили на чужую землю? Зачем убивали наших людей, разрушали и жгли города и села? Пусть о вашей судьбе помнят немцы будущих поколений, а моего сочувствия вам не будет».

Глава 19. Очень полезные трофеи

В ходе успешных наступлений в 1944–1945 гг. наши подразделения довольно часто обнаруживали брошенные отступающим противником склады боеприпасов и военного имущества (горюче-смазочные материалы, запасные части, технический спирт, различное продовольствие и даже алкогольные напитки — спирт, вино и др.). Естественно, бойцы передовых частей, первыми обнаруживавшие трофейное добро, без разбору подхватывали и пускали в дело все казавшееся пригодным для еды и питья. Вскоре стали приходить слухи о жертвах неосторожного потребления этого рода добычи, а именно о групповых отравлениях трофейным спиртом иногда со смертельным исходом или с потерей зрения. Такие трагедии происходили в разных соединениях, на разных фронтах. Вслед за слухами появились публикации в фронтовых газетах, предупреждавшие о том, что «коварный враг» умышленно отравляет оставляемое им продовольствие и спиртосодержащие растворы. Были изданы приказы, возлагавшие ответственность за последствия подобных инцидентов на командиров подразделений. Страх смерти, слепоты или серьезного дисциплинарного наказания умерил аппетиты самых алчущих и сдерживал остальных от неосмотрительного потребления «трофеев». Теперь все стали бдительными, очень осторожными. Любопытная история, напоминающая о настроениях этого периода, произошла и в нашей батарее.

Как Волынкин разгадал секрет трофейного «вещества»

Была середина осени 1944 года. После нашего прорыва у Шяуляя дивизию отвели на короткий отдых во второй эшелон. Наш полк расположился в лесу, весь личный состав жил в землянках. В первый же день отдыха помстаршины батареи Алексей Немухин попросил меня взглянуть на непонятную находку нашего пожилого ездового Волынкина. Накануне, проезжая на своей повозке со снарядами мимо помещения, в котором по всем признакам когда-то размещался склад немецкого военного имущества, Волынкин обнаружил брошенный немцами и не подобранный солдатами передовых частей небольшой, литров около ста, металлический бочонок с загадочным веществом, жирным на ощупь и без запаха. На всякий случай Волынкин взгромоздил бочонок на повозку и привез находку в расположение батареи. Немухин извлек из бочонка и показал мне небольшую порцию белого вещества, напоминавшего не то технический вазелин, не то топленое коровье масло. Очень слабый запах, исходивший от «вещества», показался мне каким-то «минеральным». Алексей поинтересовался, не сгодится ли находка для смазки личного оружия или пушек, но я, поосторожничав (а вдруг в «веществе» содержится какая-нибудь кислотная примесь или другая гадость), отверг эту идею.

Часа через два улыбающийся Немухин вошел в землянку, где жили я и командир второго огневого взвода Иван Камчатный. Алексей установил на выступ в стене землянки банку из-под консервов, до половины наполненную «веществом», достал из кармана кусочек шпагата длиной с палец, окунул его в «вещество», затем продел сквозь отверстие в стреляной гильзе от винтовочного патрона и установил так, что наружу торчал только хвостик наподобие фитиля. Как только Алексей поднес к фитильку горящую спичку, землянка осветилась ровным ярким пламенем. Ни запаха гари, ни следов копоти! Это был настоящий подарок. Теперь можно было читать и писать даже ночью. Последующие дни были дождливыми, и во всех землянках нашей батареи «плошки имени Немухина» светили днем и ночью, благо «вещества» хватило бы на целый год. Однако где-то на третий или четвертый день открылось нечто неожиданное.

В этот день, впрочем дело было незадолго до заката, в нашей землянке появился хитро улыбающийся добытчик «вещества» Волынкин. В руке он держал накрытый чистой тряпкой котелок. «Принес вам отведать по парочке тепленьких оладушков», — объявил он, снимая тряпку, и протянул котелок Ивану и мне. Теплые и очень жирные оладьи оказались на редкость вкусными, и мы вопросительно посмотрели на Волынкина. «Теперь настоящая польза от моего трофея будет, а то Немухин его на плошки пустил. Таким добром людей кормить надо, а не освещение делать!» — с оттенком обиды заявил Волынкин. Он признался, что с самого начала чуял, что «вещество» съедобно. Однако, наслушавшись историй о множестве «трофейных отравлений», пару дней мужественно терпел. А вчера, помня, что двум смертям не бывать, поддался соблазну. Правда, для верности испытание решил провести на себе одном. «Утром встал — живой! Тут я все Шурке-повару и рассказал. А после обеда мы вдвоем оладушков нажарили, сами от пуза поели, потом комбата угостили, теперь и вас попотчевали».

После этого я отправился к Немухину, рассказал об открытии пищевых свойств «вещества» и попросил показать мне бочонок. Зачерпнул ложкой немного жирной массы и смело отправил его в рот на дегустацию. Посмаковал и без полной уверенности решил, что это, наверное, маргарин. Дело в том, что до войны я лишь понаслышке знал о том, что наряду со сливочным маслом, животными и растительными жирами в городских магазинах недавно появился очень дешевый вид пищевого жира — маргарин, который, как говорили родители, по бедности используют самые малообеспеченные семьи. Думаю, что в нашей стране большинство сельских жителей того времени даже не слышали об этом продукте. Во всяком случае, когда я назвал «вещество» немецким маргарином, никто из солдат на это иностранное слово не среагировал.

Начиная со следующего дня рацион наших батарейцев стал намного более калорийным, а расход «вещества» был взят под строгий контроль помстаршины. К сожалению, бочонок вмещал всего сто литров...

Как мудрый старшина распорядился бесценным трофеем

Редкая удача улыбнулась артиллеристам нашего полка в годовщину смерти Ленина 21 января 1945 года, когда мы преследовали отступающего противника на его земле. В этот день снабженцы полковой батареи 120-мм минометов, обследуя небольшой хутор, стоявший в стороне от главной дороги, наткнулись на складское помещение и обнаружили в нем две металлические бочки емкостью по 150 литров. С большим трудом отвернув туго затянутый колпачок, они сразу почувствовали притягательный запах спиртного. Старшина батареи просунул палец в отверстие, потом обнюхал, а затем облизал его и произнес на родном украинском: «Воно! Ректифi-кат! Чистесенький, як сльоза господня!» Тут же колпачок был снова завинчен, и совместными усилиями обе бочки вкатили на повозку. О таком трофее и в таком количестве можно было только мечтать!

Между нашими батареями давно существовали добрые отношения. Не раз в трудную минуту старшины батарей выручали друг друга, давая, например, взаймы продукты, фураж или предоставляя на время повозку для срочного груза. И на этот раз минометчики остались верны традиции — вторую бочку, не вскрывая .уступил и нам. Бочка поступила под надежный контроль нашего бывалого и прижимистого старшины, сорокапятилетнего Василия Ивановича Шкаленкова. Он лишь недавно вернулся из госпиталя, куда попал после осколочного ранения, полученного под Шяуляем в октябре минувшего года.

О Василии Ивановиче было известно, что он родом из Белоруссии. В начале 30-х годов был там председателем колхоза. В армию попал весной 1943 г. после того, как отсидел где-то на Дальнем Востоке почти десять лет по уголовному делу, о существе которого никогда не распространялся. Этот человек, умудренный богатым жизненным опытом, попал в нашу батарею полтора года назад. С обязанностями старшины справлялся отлично. Этому способствовали его теплые отношения с начальниками ПФС и ОВС. Оба, Удовиченко и Онуфрейчук, сразу прониклись уважением к нашему старшине и дали понять своим подчиненным, что потребности Шкаленкова следует удовлетворять в первую очередь. (Теперь я подозреваю, что расположение этих главных полковых хозяйственников он завоевал как надежный участник каких-то сомнительных комбинаций.)

Получив царский подарок от коллеги, Василий Иванович велел поместить его в свою каптерку и, отправив помощников восвояси, начал с дегустации спирта. К его удивлению, из открытого конца опущенной в жидкость согнутой трубки потекла струйка жидкости, цвет которой напоминал не очень крепко заваренный чай, а воздух вокруг подставленной кружки наполнился необычайным ароматом! Забыв о мерах предосторожности, Шкаленков бесстрашно опрокинул в себя насочившиеся сто или около того граммов и на минуту замер, наслаждаясь выпитым... Осознав, что нам достался трофей особой ценности, он придумал, как разумнее всего распорядиться этим богатством. Нацедив в кружку немного напитка, Василий Иванович запер каптерку и отправился в мою землянку (к этому времени я уже второй месяц командовал батареей). Первым делом старшина угостил меня содержимым кружки, от которой исходил потрясающий запах. Я сделал глоток и почувствовал блаженство. Это был настоящий нектар крепостью не менее 45 градусов! Ничего даже отдаленно напоминающего это великолепное питье я в жизни не пробовал. Стал перебирать в памяти названия экзотических напитков, встречавшиеся в прочитанных книгах. Ну конечно же это ром! Настоящий ямайский ром, о котором пели пираты Стивенсона:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца, Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Шкаленкову понравилось название напитка, но он сразу перевел нашу беседу на деловой лад.

План старшины касательно трофея состоял из трех пунктов. Во-первых, следовало вернуть минометчикам половину содержимого нашей бочки, получив от них равное количество спирта. Строго ограничить число потребителей рома: командир батареи, четыре взводных, старшина и помстаршины. Установить суточную норму потребления — две фляжки на всех. Допускается по усмотрению старшины расходовать небольшие дозы рома, равно как и определенные порции спирта, для угощения «нужных» людей и для обмена на трофейное продовольствие или другое особо необходимое добро. Преклоняясь перед мудростью Шкаленкова, я безоговорочно одобрил его план (успел прикинуть, что 75 литров рома должно хватить по меньшей мере на два месяца, тем более что тремя днями раньше командир второго огневого взвода, мой друг Ваня Камчатный уехал в отпуск почти на месяц).

В конце января наш полк воевал на подступах к Кенигсбергу, а весь февраль шли трудные, временами драматические бои на территории Земландского полуострова. Кухня наша только изредка добиралась до огневых позиций и моего НП (наблюдательного пункта) в светлое время. Но днем или же глубокой ночью повар всегда вручал мне фляжку рома. Помимо командиров взвода управления и огневого взвода нашей батареи в распитии замечательного напитка обычно участвовал сосед по НП — командир батальона, которому была придана в это время батарея. Наши ночные посиделки стали почти регулярными.

Но однажды, незадолго до конца февраля, вместе с поваром на НП появился чем-то сильно озабоченный помстаршины Немухин. На мой вопрос, что привело его на передовую, он рассказал о том, что накануне вечером старшина Шкаленков уехал на родину с выпиской приказа о демобилизации по возрасту и состоянию здоровья. Ему хватило двух недель для внеочередного оформления множества исходных документов и справок, без которых Москва не включила бы его в групповой приказ о внеочередной демобилизации. Алексей продолжил:

«Всю срочную операцию по оформлению бумаг выполнили начальник строевой части полка и командир полковой санроты. Каждый получил авансом по канистре рома и канистре спирта, которыми надо было делиться с дивизионными начальниками, чтобы бумаги продвигались быстро. Приказом командира полка меня назначили старшиной батареи. Рома у нас осталось меньше половины канистры, спирта побольше. Какое будет ваше указание?»

С того дня прошло без малого 60 лет, но я точно помню, что первой моей реакцией на услышанное было возмущение тем, что судьбу моего подчиненного решили с нарушением устава — не спросив согласия его непосредственного начальника. До чего же наивным был тогда этот двадцатидвухлетний гвардии лейтенант!

Мое указание Немухину состояло в следующем. Ром и спирт хранить как зеницу ока. Ром расходовать только для офицеров на передовой по сокращенной норме — одна фляжка на двое суток. На следующие двое суток вместо рома привозить на НП фляжку спирта. Командиру взвода боепитания, Немухину и его еще не названному заместителю — фляжка спирта на каждые двое суток. Я был уверен, что добросовестный и исполнительный Немухин будет строго соблюдать мои указания. Так оно и случилось. Правда, через неделю нас отвели на отдых и пополнение перед штурмом Кенигсберга. Поскольку теперь все мы были в тылу, я решил уравнять нормы расхода спирта для всех «избранных», а мизерные остатки рома сохранить на более трудные дни.

Штурм Кенигсберга начался 6 апреля .1945 года, и доставка рома на передовую возобновилась по полной норме. А последнюю фляжку рома мы опустошили перед рассветом 10 апреля вместе с Николаем Сонным, командиром штурмового отряда, в который входила моя батарея. Победу в ночном бою мы «обмыли» достойно.

* * *

Были у нас в Восточной Пруссии и другие полезные трофеи, среди них полсотни плиток шоколада и сотня кубинских сигар. Увы, ничего интересного о том, как их добыли и как попользовались, вспомнить не могу.

Глава 20. На досуге

В периоды, когда дивизию на несколько недель отводили от передовой для пополнения и подготовки к очередным операциям, у нас всегда оставалось довольно много времени, свободного от учений. Каждый заполнял его на свой манер: кто-то писал письмо родным, другой в который раз перечитывал полученные письма, третий отсыпался, четвертый, дымя самокруткой, беседовал с приятелем. Но многих из нас время от времени тянуло к коллективному общению, к развлечениям, к какому-нибудь культурному досугу. Чаще всего вид развлечения определялся случайными обстоятельствами, никто его не организовывал. Он был, так сказать, самодеятельным.

«Самодеятельный» культурный досуг

Самой распространенной формой самодеятельного досуга были у нас солдатские байки, или, попросту, треп. Лишь два-три батарейца обладали талантом краснобайства, и к ним часто обращались с просьбой развлечь народ, рассказать что-нибудь интересное.

Большим специалистом увлекать молодых слушателей рассказами о победах на «женском фронте» был тридцатилетний кадровый сверхсрочник, помкомвзвода управления Яков Варущенко. До войны он служил где-то на Дальнем Востоке в должности заведующего местным гарнизонным клубом и по совместительству был руководителем школы «западных» танцев. Обладая неплохими внешними данными и большим опытом покорения женских сердец, Яков, по его словам, запросто увлекал тоскующих от безделья и однообразия гарнизонной жизни офицерских жен. Все его рассказы завершались одинаково: «...а потом мы выпили, закусили, и я ее у...»

Василий Алексеевич Пантелеев

Добродушный тридцатилетний командир орудия Вася Пантелеев тоже делился с нами своими холостяцкими похождениями, но самое большое удовольствие мы получали, когда он читал вслух лирические стихи полузапрещенного в те годы Сергея Есенина. Василий знал на память десятки стихотворений поэта и читал их с душой, слегка нараспев. Впечатление от есенинской лирики было сильнейшее, и в эти минуты вокруг Василия царила полная тишина.

Ранней весной 1945 года, когда нас отвели для подготовки к штурму Кенигсберга, несколько раз в центре внимания группы офицеров-артиллеристов был автор этих строк. Своим неожиданным успехом я был обязан случайной находке, которую недавно сделал в Литве, — небольшого формата книжонке под названием «1200 анекдотов», изданной в конце 20-х годов в Латвии на русском языке. Память у меня была хорошая, и я вечерами увеселял приятелей десятками анекдотов.

Но самым приятным и самым коллективным видом нашего досуга были песенные вечера. Главными заводилами этих самодеятельных праздников были большие знатоки народных песен лейтенант Григорий Бречко и рядовой Иван Маслов. Обладая хорошими голосами, они по очереди запевали: Григорий — украинские, а Иван — русские песни. Всегда вдвоем и очень проникновенно вторили им старейший огневик, сорокалетний Петр Жигур, называвший всех солдат «сынками», и мой друг Ваня Камчатный. Стоило этим четверым встретиться в подходящую минуту, сразу затягивали песню, сначала совсем тихо, вроде бы только для себя, но постепенно их голоса крепчали и становились слышными на всей территории, где располагалась батарея. Начиная с этого момента, вокруг поющих постепенно собирался народ. Многие подпевали, и песни звучали мощнее, другие мурлыкали или просто слушали. Лица собравшихся светлели, а некоторые, расчувствовавшись, даже закрывали глаза. Это было пение от души и для души.

Благодаря Маслову и Бречко, память которых хранила десятки народных песен, наши импровизированные концерты иногда продолжались более полутора часов, включая короткую паузу для перекура. Для иллюстрации богатства нашего репертуара назову лишь несколько песен: «Ой да ты калинушка», «Славное море священный Байкал», «Ой при лужку, при луне», «Во кузнице», «Реве та стогне Днтр широкий», «Розпрягайте, хлопцi, коней», «Ой у лузi, та ще и при березi», «Повiй, вiтре, на Вкраiну»,»Iхали козаки iз Дону до дому».

Были у нас и солисты. Очень живой, всегда веселый двадцатилетний казах Ертай Каргабаев чистым дискантом очень точно, со всеми руладами исполнял оперные арии из репертуара знаменитой в те годы казахской певицы, народной артистки СССР Куляш Байсеитовой. Всем батарейцам полюбились также простые, но очень ритмичные татарские мелодии в исполнении ездового Рахматуллаева.

Безжалостная война ни для кого не делала исключений. В 1944 году она не пощадила двух наших лучших певцов. В начале мая в Крыму, на реке Бельбек погиб Жигур, а в сентябре на земле Литвы был убит Рахматуллаев. В 1945 г. во время штурма Кенигсберга был тяжело ранен наш казахский «солист» Каргабаев.

Организованный досуг фронтовиков

Помимо самодеятельных развлечений, в спокойные периоды бывали у нас и настоящие концерты. Их давали, правда, очень редко, коллективы фронтового и армейского эстрадных ансамблей. Эти концерты запомнились надолго.

Дивизионный ансамбль (эстрадный, что ли), как мне помнится, состоял при клубе, который в свою очередь был подразделением политотдела дивизии. Этим любительским ансамблем руководил талантливый музыкант Пасечник, умевший играть на различных инструментах (из его шедевров мне особенно запомнился «Соловей» Алябьева, исполненный на пикколо). Помимо руководителя, в ансамбле было четверо музыкантов, две солистки и два куплетиста, Лисица и Гольдштейн. Сатира куплетов была довольно примитивной. Так, героем одного из них был немецкий солдат, требовавший «яйки» от русской хозяйки. На его беду в это время появился партизан, «и остался бедный Фриц и без башки, и без яиц». Другие куплеты и скетчи были такого же уровня, однако изголодавшиеся по зрелищам солдаты, и я вместе с ними, дружным хохотом откликались на каждую шутку наших артистов.

С осени 1942 года до Дня Победы дивизионный ансамбль выступал с концертами перед нашим полком всего четыре раза.

По одному концерту для всей дивизии дали нам армейский и фронтовой ансамбли. Их выступления оставили незабываемые впечатления, главным образом благодаря интересной разнообразной программе и высокому мастерству исполнителей, в своем большинстве — профессионалов. Особенно понравилось выступление фронтового ансамбля, гвоздем программы которого был концерт отличного хора. Здесь я впервые услышал ставшие вскоре очень популярными песни «Смуглянка» и «В лесу прифронтовом». Отлично вел программу молодой остроумный конферансье, одну из его реприз я запомнил. Предваряя выход танцевального дуэта с фрагментом из «Спящей красавицы», конферансье сделал следующее отступление (за буквальную точность цитаты не ручаюсь): «Рекомендую всегда обращать внимание на костюмы балерин. Помните, что эти привлекательные одежды бывают трех родов: осенне-зимние, весенне-летние и совершенно летние, смотреть на которые несовершеннолетним категорически воспрещается». Когда после этого объявления на импровизированной сцене появилась балерина в белоснежной пачке, аудитория была в восторге...

Часть четвертая. Война закончилась — жизнь продолжается

Глава 21. Покидаем Восточную Пруссию. Увольняюсь из армии

В Пиллау

Итак, война окончена, и я вместе с однополчанами, дошагавшими до победы, служим отечеству в мирное время. Постараюсь вспомнить, чем мы были заняты в эти первые три послевоенных месяца.

После оборудования казармы для трех полковых батарей с отдельным помещением для офицеров основным занятием артиллеристов, как, впрочем, и личного состава других подразделений полка, стало приведение в порядок «прилегающей» территории. Занимались мы этой работой с прохладцей, так как было известно: после выполнения текущего задания наш командир полка, Рубцов, немедленно расширит «радиус прилегания» на следующий день. Ведь главная цель этих работ — чтобы все были при деле.

Несколько дней подряд артиллеристам доставалась полезная работа — мы убирали хлеб километрах в двадцати от города. Здесь все работали, как говорится, в охотку.

Изо дня в день у нас проходили занятия по специальности — «изучали» давно знакомую матчасть (пару раз я даже был вынужден написать конспект занятия — на случай проверки). Было также проведено несколько политзанятий с информацией о международном положении.

С известной пользой были проведены две тренировки полка на железнодорожной станции. Отрабатывали погрузку матчасти, лошадей и личного состава в теплушки, товарные вагоны и на платформы. Эти занятия соответствовали моему настроению — скорее бы на родину!

В полку была организована офицерская столовая. Солдатам же по-прежнему готовили в подразделениях, но теперь нашу кухню трижды в день посещал кто-нибудь из санроты — «снимать пробу». Все это было для меня непривычным.

Новинкой стали так называемые «оккупационные марки», которые нам платили сверх обычных окладов. Эти деньги мы получали наличными ежемесячно, кажется, в размере двойного оклада в рублях. К сожалению, в Пиллау и его окрестностях на марки ничего не продавали. Разъяснялось, что позже, если сюда прибудет магазин Военторга, в нем можно будет отовариться. Другой возможностью извлечь прок из надбавки был обмен оккупационных марок на рубли вроде бы по курсу 2:1.

Чрезвычайной новостью поделился со мной в один из последних дней мая мой добрый приятель, командир огневого взвода батареи 45-мм пушек, узбек Талип Абидов. Накануне его вызвали в штаб дивизии, где ознакомили с секретным приказом о срочном откомандировании гвардии лейтенанта Абидова в Москву, в распоряжение Генштаба. Как рассказал Талип, в приказе значился еще один незнакомый ему офицер с узбекской фамилией, поэтому возникло вполне логичное предположение, что обоих отзывают на формирование узбекской национальной воинской части. Исходя из этого Талип был уверен, что побывает в родных краях. Сообщив мне все это под большим секретом, он с мольбой во взгляде попросил продать или дать ему на память мои карманные часы с черным циферблатом, которыми я не переставал хвастать (это был единственный стоящий «трофей», полученный 10 апреля в Кенигсберге от сдавшихся в плен немцев). Брать деньги от доброго приятеля я не стал и вручил ему часы как память обо мне. На прощанье мы крепко обнялись, казалось, что навсегда. (Надеясь разыскать несколько близких мне однополчан, я в 1965 году написал письма в военкоматы и исполкомы тех мест, где, как мне помнилось, жили до войны Камчатный, Карпушинский, Абидов и Каргабаев. Успех моих поисков составил 50%: двое последних соответственно в Узбекистане и Казахстане на учете не числились.)

Но все-таки моя встреча с Талипом состоялась. Это произошло в 1986 году, спустя 41 год после нашего прощания в Пиллау. Ему удалось связаться с советом ветеранов дивизии, который пригласил Абидова на очередную встречу однополчан. Мы встретились в городе Красноград на Харьковщине. Сначала были крепкие объятия и слезы на глазах, а затем многочасовые воспоминания и рассказы о жизненном пути и о семьях. Тапип и его жена Хури-опа вырастили шестерых детей, к тому времени у Абидовых было 22 внука. Я пригласил его с женой в гости, и следующей осенью они приехали в Киев. А в 1988 году Абидовы не менее радушно принимали меня с Верой в Ташкенте. Талип, хотя и оставался членом партии, за эти годы стал глубоко верующим мусульманином, строго выполнял все религиозные предписания.

«Неизвестная война» Талипа Абидова

Со многими подробностями рассказал мне Талип Юлдашевич о своем загадочном отъезде из полка. Тогда, в начале лета 1945 года, его из Москвы направили в Среднюю Азию (и ему действительно удалось повидать всех родных). Однако предположение о формировании узбекской дивизии не подтвердилось. Вместо этого Талипу и еще нескольким офицерам (узбекам и казахам по национальности) выдали документы с новыми мусульманскими именами и фамилиями, переодели в незнакомое обмундирование и отправили за рубеж на войну, о которой в нашей стране знали немногие.

На сопредельной с СССР территории Китая, в так называемом Восточном Туркестане, в течение многих веков жили несколько миллионов уйгуров, они исповедовали ислам, считались изгоями в Китае и в годы Второй мировой войны безжалостно притеснялись гоминдановскими властями. Реакцией уйгуров было национально — или религиозно-освободительное движение, которое еще называют сепаратистским (название зависит от позиции автора). Сопротивление приобрело характер вооруженного восстания, и, чтобы помочь уйгурам, Сталин тайно направил туда группу прошедших войну офицеров, к которой принадлежал Абидов. Советская поддержка продолжалась недолго: вскоре после того, как религиозный лидер уйгуров не принял предложение Сталина включить будущую уйгурскую автономию в состав СССР, все «добровольцы» были отозваны. Все это я узнал от Талипа. Боевых действий там было немного, но мой друг, возглавлявший артиллерию одной из уйгурских частей, успел отличиться. Он организовал интенсивный огневой налет на позиции чанкайшистов, которые, понеся большие потери, отступили. Заодно я узнал о судьбе моего прощального подарка Талипу. Чтобы поблагодарить за успех в том бою, Абидова пригласил в гости местный военачальник. Во время встречи он обратил внимание на необычные часы Талипа, которому согласно восточному этикету пришлось подарить их гостеприимному начальнику. В качестве ответного подарка Абидову досталось отличное кожаное пальто с плеча высокопоставленного хозяина.

Пространное отступление, посвященное судьбе Абидова, прервало мой рассказ о жизни в Пиллау. Теперь продолжу начатое.

Несмотря на все старания начальства заполнить день солдатов и офицеров, часа три-четыре до вечерней поверки и отбоя оставались свободными. Каждый проводил досуг по-своему (об этом говорилось в предыдущих главах), но здесь появилось новое развлечение — игра в карты, а если быть поточнее — в очко. Играли только на оккупационные марки, в их ценность не очень верили.

Мой довоенный репертуар карточных игр был минимален — «подкидной дурак». Понаблюдав за тем, как играют в очко, я пришел к однозначному выводу: при многократной игре вероятности выигрыша и проигрыша равны. Полная уверенность в этом выводе подтолкнула меня сыграть с общепризнанным мастером этой игры Александром Безугловым, поваром нашей батареи (кто был третьим, не помню). Игра продолжалась не более двух часов и продемонстрировала полную несостоятельность теории вероятностей: около десяти тысяч марок перекочевали из моего кармана в карман Безуглова. (Этот урок пошел впрок на всю жизнь: больше никогда я не играл на деньги.) Оставшимися восемью сотнями марок вместе с кирпичиком хлеба и пачкой галет я вознаградил жившую неподалеку пожилую немку, которая сшила мне галифе из куска «трофейного» серого сукна.

В июне с десяток вечеров подряд мы, офицеры-артиллеристы, подолгу «хорошо сидели» в нашей комнате рядом с казармой. Наши «посиделки» начинались примерно через полчаса после отбоя, когда солдаты уже спали. Начинали мы с бесед под первые глотки крепкого самогонг-первача, который называли «сучковкой» по фамилии его производителя#p2. Под «сучковку» наши беседы быстро оживлялись, и вскоре кто-нибудь затягивал первую песню. Пели все с душой, песни сменяли одна другую. Так продолжалось довольно долго. Сигнал к завершению «посиделки» подавал Митрофан Дмитриев. Стоило ему затянуть «Ой да ты кали-и-нушка...»,как все присутствующие знали — Митрофан перебрал. Товарищи помогали ему раздеться и укладывали в постель. Он засыпал мгновенно, а мы перед сном открывали окна в прокуренной комнате и убирали со стола.

В конце мая произошло еще одно запомнившееся событие! Из штаба поступило распоряжение направить к месту построения полка всех солдат и офицеров, награжденных двумя или более орденами. Из артиллеристов туда отправились Любченко, я (у обоих было по четыре ордена), командир орудия моей батареи богатырь Дмитрий Щербинин (полгода назад он заменил убывшего в училище Пантелеева) и командир взвода минометчиков Алексей Брик. Когда мы прибыли к месту сбора, там собралось человек сорок. Нас выстроили в шеренгу и объявили, что командир полка сейчас начнет отбор кандидатов на участие в параде в честь победы над Германией, который скоро состоится в Москве. У меня даже дух захватило! Рядом с Рубцовым стоял его адъютант, державший вертикально какую-то длинную свежеобструганную планку. Прибывшие по одному подходили к адъютанту, и становились рядом с планкой. Кто был короче ее, выбывал из конкурса. Увы, длина планки составляла 170 см, а мой рост не превышал 169 см! Любченко тоже не вышел ростом. На парад отобрали всего несколько человек, Щербинин и Брик были среди них.

За время нашего долгого пребывания в Пиллау командир полка несколько раз устраивал мне выволочки, большей частью незаслуженные. Я по молодости не мог сдержать раздражение и в конце концов резко заявил, что служить под его началом не желаю и перешел бы в другую часть. «Пиши рапорт!» — отреагировал Рубцов, и я тут же написал. Так, дней за десять до передислокации в Россию, я оказался в резерве артполка нашей дивизии.

В Козельске

Местом базирования дивизии в СССР стал Козельск, голодный захолустный городок, запомнившийся топкой осенней грязью и высокими сугробами зимой. Здесь прошли скучные четыре с лишним месяца моей службы, точнее, безделья, в резерве артполка. Истосковавшись за годы войны по Вере и по родительскому дому, я со дня капитуляции Германии, а особенно, оказавшись в своей стране, да еще и без серьезных обязанностей, всей душой стремился поскорее попасть в Киев и предпринимал необходимые шаги.

Козельск. В ожидании увольнения из армии. Ноябрь 1945 г.

Ночевал я в Козельске вместе с другим «резервным» лейтенантом в покосившейся избенке, которой владела одинокая, еще не старая, но удивительно некрасивая женщина, жившая здесь со своей шестидесятилетней матерью. Мы снимали у хозяйки полутемную комнатушку, где находились только ночью. В середине декабря мой напарник неожиданно покинул Козельск, а на следующий день мать хозяйки объявила мне ультиматум: либо привези воз дров, либо спи с моей дочерью, либо съезжай куда хочешь. Из трех зол я выбрал наименьшее — дрова, зная, что в штабе артиллерии дивизии уже начали оформлять документы на демобилизацию. Но это было уже в декабре, а до этого я не прекращал попыток уехать в Киев хотя бы ненадолго. В письмах родителям просил прислать мне официальную телеграмму о чьей-нибудь тяжелой болезни; их и Веру просил разыскать в институте документы, подтверждавшие, что я учился на втором курсе. В свою очередь подал рапорты командованию об увольнении в запас как не имеющего военного образования и, независимо, о предоставлении положенного отпуска за годы военной службы. Все мои бумаги были приняты, но дело не двигалось. Многих рядовых и сержантов из полка уже уволили, а судьбы офицеров-артиллеристов решали в штабе артиллерии дивизии, в Калуге. Надоедать тамошним кадровикам я не имел возможности, и приходилось терпеливо ждать. А ведь до дома, до Веры было так близко! И становилось все труднее переносить тоску и безделье.

Рискованная самоволка в столицу

Лишь однажды за время службы в Козельске мне удалось внести разнообразие в свою унылую жизнь. Читатель, наверное, помнит, что я потерял очки перед самой отправкой на фронт и все эти годы пользовался биноклем вместо очков. И вот в конце ноября 1945 г. я получил в нашей санроте направление в медсанбат дивизии, располагавшийся в Калуге (из полка туда регулярно отправлялись грузовики). Здесь проверили мое зрение и сказали, что оформят заявку на очки через медслужбу округа, но предупредили, что дело это нескорое и займет пару месяцев.

Слегка огорченный, я пошел на автостоянку дивизии разыскивать наш грузовик и вдруг услышал громкий призыв: «Славяне, кому надо в Москву, сейчас выезжаю, нужен один пассажир!» Не задумываясь о возможных последствиях, я подошел к водителю трофейной легковушки и объявил, что готов ехать. Оказалось, автомобиль, принадлежащий кому-то из начальства, перегоняют в Москву для ремонта.

Ранним морозным утром следующего дня я позвонил в дверь знакомой с 1936 года квартиры по улице Чернышевского, и состоялась трогательная встреча с моими близкими: добрым стареньким дедушкой, сестрой мамы тетей Марусей и двумя ее дочурками. Тетя вскоре убежала на работу, а я выслушал рассказ деда о его встрече с моим фронтовым товарищем. История началась в феврале 1945 г., когда я на фронте получил письмо из подмосковного госпиталя от тяжело раненного в минувшем месяце Якова Закерничного, тогдашнего командира орудия моего взвода. Спустя несколько дней я написал тете Марусе и попросил ее навестить моего боевого друга. Теперь я узнал, что в госпиталь отправился с гостинцами мой 80-летний дед. Он мужественно преодолел далекую дорогу до Павловского Посада и разыскал Якова. Тот был несказанно рад посетителю и гостинцам, рассказал деду много лестного о внуке, а перед расставанием уговорил-таки старика выпить четверть стакана водки. Вот каким молодцом оказался мой тихоня-дедушка!

Затем я переоделся в пальто тетиного мужа (он еще не вернулся из армии) и пошел побродить по Москве. Напрочь отвыкший от городской жизни, я любовался столицей: прокатился в метро, разглядывал витрины магазинов, вывески; афиши. Во время полуторачасовой прогулки несколько раз наблюдал, как группы комендантского патруля останавливают военнослужащих и проверяют документы. Стало не по себе, и я заторопился к тете. Следующим утром, натерпевшись страха, так как уже был в шинели, я благополучно добрался до Киевского вокзала, откуда должен был ехать до Сухиничей.

Яков Степанович Закерничный

Такого столпотворения, которое царило во всех помещениях огромного вокзала, я ни до, ни после этого дня не наблюдал. Тысячи демобилизованных солдате мешками, чемоданами, котомками стояли почти вплотную один к другому. Вся эта человеческая масса гудела, топталась, некоторые перемещались в разных направлениях, с трудом протискиваясь сквозь толпу. Я не мог понять, куда надо двигаться, чтобы попасть к поездам, и спросить было некого. Все же удалось метров на двадцать приблизиться к какому-то выходу из зала, и, когда через полчаса дверь распахнулась, человеческая лавина вынесла меня на перрон. Отсюда все стремглав мчались вдоль путей. Побежал и я, легко опережая десятки нагруженных скарбом пожилых солдат. Некоторые скользили и падали на подмерзшем снегу, утоптанном тысячами ног. Товарный состав, к которому неслась толпа, находился в километре от вокзала. Я добежал до него одним из первых, но, увы, все теплушки были заполнены, казалось, до отказа. Все же я сделал несколько попыток втиснуться и наконец, приложив максимум усилий, добился своего. После меня таким же образом в переполненный вагон втерлось еще трое. Народ здесь был так туго спрессован, что мне пришлось очень долго стоять на одной ноге. Пять часов этого путешествия до Сухиничей запомнил навсегда. Зато оттуда до Козельска я добрался без приключений. В полку никто даже не заметил трехдневного отсутствия «резервиста». Так завершилась моя вторая по счету, она же последняя, авантюрная «самовольная отлучка из расположения части». И на этот раз, как и после визита в Киев летом 44-го, обошлось без неприятностей.

В начале декабря в Козельск прибыл капитан из штаба артиллерии дивизии, он ведал там кадровыми вопросами, и моя судьба была в его руках. По совету товарищей перед встречей с важным человеком я запасся четвертью (три литра) самогона. Разговор наш состоялся в моей комнате и был коротким. На вопрос капитана «Так чем ты хочешь отметить увольнение?» я достал из-под кровати подготовленную бутыль. Ему этого показалось мало, и взгляд капитана остановился на моих серых галифе, сшитых в июле портнихой-немкой. Я тут же переоделся в форменные брюки и вручил ему серые. Капитан поклялся, что в две-три недели все будет сделано. Свое слово он сдержал.

Когда долгожданные бумаги из Калуги прибыли в полк, мне был выписан отпуск до 30 января 1946 года, а приказ об увольнении оформили с 31 января, так что еще целый месяц я буду находиться в Киеве в статусе офицера. Вместе со мной оформлял демобилизацию командир минометной роты, лейтенант Григорий Бамм. Он тоже был киевлянин и предложил домой ехать вместе. Я с радостью принял это предложение, так как Бамм был лет на пятнадцать старше меня, и с ним, конечно, мне будет проще в первые часы незнакомой жизни вне военного городка. Моя поклажа состояла из двух самодельных чемоданов (патронных ящиков, приспособленных для переноски), а хозяйственный Григорий, помимо «чемоданов», был нагружен коробками с замороженным мясом. Бамм взял на себя переговоры с начальником станции о посадке в пассажирский вагон, который будет в Сухиничах присоединен к поезду Москва — Киев. Он получил с меня половину стоимости «услуг» начальника станции, но объяснил, что расплачиваться будет после нашей погрузки. Датой отъезда было назначено 28 декабря. Все произошло по намеченному плану, а поезд тронулся лишь тогда, когда Бамм завершил оплату «услуги» всемогущему начальнику станции.

Всю дорогу до Киева, более полутора суток, я не спал. В моем воображении сменяли одна другую картины будущих встреч с Верой, с родителями и братиком, с друзьями. Я ехал к новой жизни и надеялся, что меня ожидает счастье...

Глава 22. Возвращение. Снимаю погоны — начинается новая жизнь

Мы снова вместе

Завершающий этап моего возвращения в Киев после войны начался пасмурным утром 30 декабря 1945 года, когда я с двумя «чемоданами» в руках вышел на привокзальную площадь. За спиной осталось полуразрушенное здание вокзала. Грязный сырой снег застилал небольшую площадь, по центру которой проходили рельсы трамвайного кольца. Там сгруппировалось с полсотни человек, ожидавших трамвая. Направился туда и я. Снежная слякоть громко чавкала под ногами, и это напомнило о проблеме обуви: ведь на мне были летние сапоги (низ кожаный, верх из плащ-палатки), зачерненные ваксой. До родительского дома было два с небольшим километра, но мне казалось тогда, что офицеру, пусть всего лишь лейтенанту, не к лицу таскать на глазах у прохожих неприглядные ящики; более того, с занятыми руками я не мог бы приветствовать и отвечать на приветствия встречных военнослужащих. Долго, почти час, понапрасну ожидал трамвая, и, когда ко мне подошел мужчина с тачкой и предложил за умеренную плату довезти мою поклажу до самого дома, я воспользовался этой услугой.

Часов в одиннадцать я прибыл к дому № 3 по улице Воровского и с черного хода (парадный был заколочен навечно) вошел в кухонное помещение первого этажа. Четыре двери вели отсюда в квартиры жильцов, вторая от входа — в родительскую квартиру. Должен сказать, что о моем предстоящем возвращении и родители, и Вера знали лишь приблизительно, сообщить телеграммой точную дату приезда я не мог. Был обычный рабочий день, и я рисковал никого не застать дома, однако мне повезло. Войдя в незапертую дверь и пройдя длинным темным коридором, я открыл дверь в комнату и увидел невысокого паренька, в котором мгновенно узнал дорогого братишку Толю, и девушку постарше, это была моя двоюродная сестра Ляля, которую видел ребенком десять лет назад. Оба бросились ко мне, их и моей радости не было предела. После объятий и поцелуев началось разглядывание орденов на моей груди и обследование «чемоданов» (что в них было, убейте, не помню). Ребята затеяли готовить какую-то еду, но в это время вошла мать.

Родная мама! Как трудно дались тебе военные годы, как заметно ты, невысокая и щупленькая, постарела и ссутулилась, сколько седых волос засеребрилось на твоей голове! Но мама осталась верна себе: слезы радости недолго текли из ее глаз, спустя минуту она засуетилась, начав готовить завтрак вернувшемуся сыну. Каким-то образом узнал о моем прибытии и вскоре пришел с работы мало изменившийся отец (мы с ним встречались полтора года назад), он тоже прослезился, а после стопки спиртного, которым мы отметили встречу, обращаясь к маме, спрашивал: «Объясни мне, Женя, почему все это произошло так просто, так буднично?»

За эти несколько часов пребывания в родительском доме я был слишком взволнован, чтобы оглядеть обстановку квартиры, тем более что в моей козельской жизни, не говоря уже о фронтовых условиях, такого понятия, как мебель, вообще не существовало. Лишь некоторое время спустя понял, как бедно обставлено родительское жилье: кровать, старые буфет и гардероб с плохо закрывающимися скрипучими дверками, койка-раскладушка, разрозненные стулья и «ночной топчан» (пружинный матрац, устанавливаемый на два стула и две табуретки).

Беседуя с родителями, я радовался теплу, которое они излучали, суть наших разговоров в памяти не отложилась, тем более что о многом в их жизни и о жизни Веры я был неплохо информирован.

Из маминых писем, которые регулярно получал в Козельске, я знал, что после пережитого за три с половиной года жизни в эвакуации у нее уже не было сил работать по специальности и, вернувшись в Киев, она посвятила себя семье. Мать писала, что в течение минувшего года их квартира была своего рода перевалочным пунктом для доброго десятка семей близких и дальних родственников или знакомых, возвращавшихся из эвакуации. Иногда в их небольшой двухкомнатной квартире ночевало до десяти человек одновременно.

Вера в мае успешно защитила проект и получила диплом инженера-технолога. После этого распрощалась с Уфой, где училась три года, и переехала в Киев. Она писала, что в сентябре начала работать инженером в сборочном цехе оборонного завода им. Артема, ей был установлен оклад 800 рублей. Вериного отца недавно перевели на работу в Харьков. По его просьбе от трехкомнатной квартиры, которую занимала семья, Вере временно оставили одну небольшую комнату, две другие заняла семья ответственного сотрудника железной дороги.

Родители рассказывали также о родственниках, о трудностях послевоенной жизни. Наша трапеза и неторопливая беседа завершились где-то около двух часов дня: отец должен был вернуться на работу. А у меня все это время из головы не выходила мысль о предстоящей самой главной встрече — с Верой. Оставалось четыре часа до окончания Вериного рабочего дня, и я начал тщательно готовиться к волнующему событию.

Первым делом прикрепил к гимнастерке хранившийся у родителей орден Отечественной войны, который минувшей весной по моему поручению оставил здесь Ваня Камчатный. Теперь мою грудь украшали все четыре боевых ордена, и я был готов предстать перед Верой. Аккуратно пришил свежий подворотничок, подчернил брезентовые голенища сапог и отправился в парикмахерскую. После стрижки с мытьем головы и бритья с массажем и самым дорогим одеколоном (дорвался наконец до «вершин цивилизации»!) не торопясь пошел в центральный «Гастроном», что на частично восстановленном Крещатике, и купил там без карточек по дорогой «коммерческой» цене самую большую, за 400 рублей, коробку фигурного шоколада. (Запомнилось, что, когда я стоял в небольшой очереди к кассе, чтобы предварительно оплатить покупку, ко мне подошла незнакомая женщина и предложила услугу: у нее есть карточки, она сделает нужную мне покупку, а я уплачу ей за это всего 200 рублей. Не до конца поняв эту коммерцию, я отверг выгодное предложение, мне казалось, что сделка замарает честь офицера-гвардейца.)

Выйдя из «Гастронома», взглянул на часы: время как будто остановилось. Чтобы ускорить его, весь путь на улицу Театральную к дому, знакомому еще с 1938 года, прошел очень медленным шагом. Придя к цели, обошел вокруг Золотоворотского садика и, несмотря на все мои ухищрения, появился в доме, когда Веры еще не было. Соседка по квартире любезно пригласила меня посидеть в ее гостиной. Около получаса я с нетерпением ожидал Веру, волнуясь, как никогда.

Но вот, наконец, слышу — вошла моя ненаглядная. Соседка приглашает ее к себе: «Вас там ожидают». Я встаю, входит Вера. Глаза ее сияют радостью, но когда я делаю шаг навстречу и хочу обнять ее, вдруг смущается, слегка отстраняется, и мой поцелуй приходится в щеку. Наша беседа, сначала в соседской гостиной, затем в тесно заставленной Вериной комнатушке, почти бессвязна, перескакиваем с одного на другое, не успеваем отвечать на вопросы друг друга. Через часок идем к моим родителям, там за чаем продолжаются взаимные расспросы. Поздним вечером я провожаю Веру к ее дому. Она уже, кажется, заново привыкает ко мне и, когда я, прощаясь, обнимаю ее, уже не отстраняется...

Утром, когда Вера была на заводе, я отправился в военную комендатуру, чтобы встать на учет как прибывший в Киев офицер-отпускник. Документы мои оформили быстро и зачислили на продовольственное снабжение. Был выбор: питаться весь январь в офицерской столовой или каждую декаду получать продукты «сухим пайком». Естественно, я выбрал «сухой паек», и это немного обогатило рацион родительской семьи, так как нормы питания офицера и по ассортименту, и по количеству были несравнимо выше того, чем довольствовались мои близкие. Итак, я закрепил свой январский статус и в течение этого месяца имел право носить военную форму, к которой давно привык.

Вечером 31 декабря в доме родителей собрались все близкие родственники, чтобы отпраздновать мое возвращение и встретить Новый год. Вера рядом со мной. Гости поздравляют меня с благополучным возвращением из ада войны, произносят много добрых слов в адрес Веры, с которой многие из них уже знакомы. Я с гордостью слушаю эти комплименты, редко отвожу свой взгляд от любимой.

Через день или два после Нового года Вера неожиданно возвращается с работы еще до обеда: она, чтобы побольше общаться со мной в эти дни, объявила на заводе, что выходит замуж, и получила положенный по закону того времени трехдневный неоплачиваемый отпуск.

Вступление в брак было для нас делом решенным, но о дате свадьбы мы еще не договорились, так как первым делом надо было получить благословение родителей. Мои родители находились рядом, они хорошо знали Веру, полюбили ее и мой выбор одобряли. Согласие Вериных родителей мы попытались получить по телефону. Дозвонились до Харькова, и я начал свою торжественную клятву беречь их дочь, как зеницу ока, но Василий Александрович меня не дослушал и потребовал, чтобы молодые явились в Харьков, «а здесь мы, как положено, с вами вместе разберемся».

Через несколько дней мы поехали в Харьков, где, как и ожидали, получили «добро», ведь отец и мать Веры знали меня с 1939 года, знали, что Вера любит меня. Было договорено, что свадьба состоится в Киеве в начале февраля. Ну и, «как положено», много было выпито в честь будущего события.

До отъезда из Харькова я успел побывать в домах моих однополчан Винокурова и Сапожникова. Лев Николаевич еще лежал в московском госпитале, и я познакомился с его милыми старенькими родителями, которым довелось пережить немецкую оккупацию. Чтобы семья не голодала, профессор освоил изготовление спичек на дому, а его жена их продавала.

Киев. Наконец-то мы вместе! Январь 1946 г.

Бывшего «Мишу»,а теперь Самуила Сапожникова и его семью мы посетили вдвоем. Когда мой добрый приятель увидел на моих ногах парусиновые сапоги, он немедленно повел меня к себе на работу (Сапожников заведовал производством артели, изготовлявшей обувь). Во мгновение ока лучший мастер артели снял мерку, от предлагавшихся мной денег Самуил отказался, а через три дня в Киев с оказией прибыли замечательные хромовые сапоги, которым долго не было сноса.

В течение двух с небольшим недель, остававшихся до свадьбы, все время после окончания Вериного рабочего дня мы с ней неразлучны (я встречал Веру у заводской проходной). И по пути домой, и во время домашнего хозяйничания, и за едой мы беседуем, делимся воспоминаниями о том, что происходило с каждым в долгие годы разлуки, строим планы будущей жизни.

Самой серьезной темой, которую мы тогда обсуждали, было мое будущее: идти работать или продолжать учебу в институте? Никакой специальности у меня не было, о высшем образовании я всегда мечтал, но> быть Вериным иждивенцем в течение ближайших трех с половиной лет все же не хотелось. Верино мнение было однозначно — институт. Так же категорично высказывались родители. Я понимал, что в противном случае могу навсегда остаться без высшего образования, которое в те годы было предметом престижа и могло способствовать материальному успеху. Окончательное решение было единогласным, и я начал действовать. Об этом — следующие страницы.

Возвращение в институт

Вернувшись из Харькова, я посетил институт, который теперь назывался не индустриальным (КИИ), как до войны, а политехническим (КПИ). Надо было выяснить, как восстановить мой статус студента, утраченный в связи с уходом в армию весной 1942 года после окончания третьего семестра (то есть в середине второго курса). Момент для того, чтобы продолжить учебу, был подходящим: вскоре начинался четвертый семестр. Проблема состояла в отсутствии документов, подтверждавших, что до ухода в армию я окончил три семестра. Институтские архивы еще не были восстановлены. Не было у меня и зачетной книжки. (На фронте она вместе с бритвой и другими личными предметами хранилась в ящике из-под патронов. Уходя на передний край в «Балке смерти», я оставил мое добро на попечение Вани Камчатного, но во время памятного «драп-марша» об этом небольшом ящике никто не вспомнил.)

Иван Федорович Камчатный

Из бесед в канцеляриях я узнал, что для восстановления моего статуса необходимо свидетельское подтверждение декана факультета или хотя бы двух преподавателей о том, что я окончил третий семестр. Внимательно прочел фамилии преподавателей в факультетском расписании занятий и экзаменов. Знакомой была лишь фамилия профессора, который в Ташкенте был деканом спецфакультета, а теперь заведовал кафедрой. Узнал, что застать его можно только в определенные часы и дни недели.

И вот через день или два я, все еще в офицерской форме, вхожу в кабинет профессора и, поздоровавшись, излагаю проблему. «Я вас помню, — отвечает он, — но на каком курсе вы учились, который семестр окончили, понятия не имею и ничего подтверждать не буду». — «Неужели вам недостаточно честного слова офицера?!» — взволнованно спросил я, а услышав отрицательный ответ, резко повернулся и, хлопнув дверью, покинул помещение.

В институт меня все-таки приняли, но... условно. Это означало, что окончательное зачисление (или отчисление из института) произойдет в зависимости от результатов очередной экзаменационной сессии. А тем временем я буду пользоваться почти всеми правами студента, в том числе правом на получение карточек студенческой категории. Единственным правом, которого лишались принятые условно, было право на стипендию. Последнее я воспринял очень болезненно, ведь после ряда расходов у меня оставалось всего 3000 рублей.

Что оставалось делать? Огорченный, но не теряющий надежды на будущее, я заполняю очень подробные анкеты со сведениями обо всех моих и Вериных родственниках (и это несмотря на то, что изменилось название факультета — он уже не «специальный», а радиотехнический), оформляю временный студенческий билет — основание для временной прописки в Киеве, получаю карточки и «прикрепляюсь» к магазину, выполняю кучу формальностей, без которых, оказывается, невозможно существовать в этой новой жизни. (В течение ближайших месяцев мне удалось чуть-чуть подзаработать: 50 рублей на земляных работах и 30 рублей за три урока по алгебре тупой девятикласснице — по сравнению с потребностями суммы смехотворные.)

Четвертый семестр нашего «потока», состоявшего из трех академических групп (в общей сложности человек восемьдесят), начался 11 февраля 1946 года. В первый день занятий я успел обнаружить, что вместе со мной учатся десятка полтора фронтовиков, среди них трое инвалидов и три девушки в шинелях. Еще с десяток, если не больше, студентов носили шинели, но по их юношеским физиономиям было легко понять, что фронта они не видели. А вообще в аудитории много молодых (по сравнению со мной) парней и девушек.

Самым приятным открытием первого дня было то, что среди демобилизованных однокурсников я обнаружил четверых моих довоенных знакомых. С веселым и беззаботным Валерием Андриенко мы до войны учились на химфаке, а в июле 1941 года вместе рыли противотанковый ров у реки Ирпень; Борис Элькун был знаком по 98-й школе; Абрашу Заславского, Мишу Талалаевского и ставшего почти неузнаваемым из-за шрамов на лице (он горел в танке) Нему Гороховского я помнил как Вериных довоенных сокурсников. Обрадовался им почти как родным: теперь есть у кого перенять опыт вхождения в институтскую учебу после многолетнего перерыва, узнать о главных проблемах, которые меня ожидают, получить информацию о преподавателях и о всяком другом. Многим полезным поделились со мной ребята, но, к сожалению, ответа на вопрос, с чего начинать, я не получил, да его и не могло быть. Ведь память каждого конкретного человека функционирует по своим законам, и не существует универсальных приемов, чтобы оживить омертвевшие от долгого невостребования ячейки памяти с нужной именно тебе информацией.

Прошло несколько дней занятий в институте, и я осознал, что придется мне очень нелегко. В отличие от математических знаний, полученных в школе, из моей памяти почти полностью выветрилось все, что изучал по этому предмету на первом курсе и в Ташкенте. Это не давало возможности воспринимать лекции по разным предметам, создавало неизвестное мне ранее ощущение собственной ущербности. Оно огорчало и одновременно вызывало досаду, какое-то беспричинное и безадресное озлобление.

Вспоминаю, с каким напряжением я слушал лекции, стараясь следить за ходом мысли лектора, за длинными формулами и их преобразованиями. Куда там! Отвыкший от этого рода деятельности мозг не поспевал за происходившим на доске, на первых страницах моих конспектов сплошные пропуски и знаки вопроса. Особенно остро я ощущал свою несостоятельность, когда кто-нибудь из сидящих в аудитории мальчишек или девчонок (я был старше их на 4–5 лет!) обращал внимание лектора на ошибку в еще не дописанной формуле. «Как это он (она) успевает следить и замечать?» — с завистью думал я. Сильно раздражали меня разговоры студентов во время лекций. А однажды на лекции по математике я не утерпел и по-командирски приказал группе девушек, сидевших неподалеку, немедленно прекратить болтовню. (Несколько дней после этого случая они с робостью обходили меня в коридорах.)

Поняв, что забытое само собой не вернется, я раздобыл учебники высшей математики для первого курса, раскрыл их и начал штудировать. Вскоре стал замечать, что в моих мозгах постепенно светлеет, и это радовало.

В первые дни учебы я встал на партийный учет в парткоме института, где, видимо, на число моих боевых наград было обращено особое внимание. Ничем иным не могу объяснить событие, случившееся в конце февраля. Меня пригласили к секретарю институтского парткома доценту М.Л. Калниболотскому. Надо сказать, что это был высокий партийный пост, так как в парторганизации института благодаря большому числу демобилизованных насчитывалось человек триста коммунистов. Наша партийная организация была одной из крупнейших в Киеве.

Меня встретил высокий, лет под пятьдесят мужчина с хмурым лицом. Без предисловий он сообщил, что партийный комитет, ознакомившись с моими данными, решил рекомендовать меня на пост председателя профкома КПИ. Нынешний председатель, Кузнечик, по мнению парткома, перестал справляться со своими обязанностями, кроме того, ему пора приступить к дипломному проектированию. Затем было сказано: «Мы надеемся, что на этом ответственном посту вы оправдаете доверие партии». Я был ошеломлен услышанным и, ввиду полной неосведомленности, прежде чем подтвердить согласие, попросил два дня на ознакомление с предложенной работой.

Голова моя пошла кругом. С одной стороны, должность председателя профкома была оплачиваемой, и это избавляло меня от угнетающих мыслей о статусе иждивенца. Более того, как я успел понять из бесед с товарищами и с Кузнечиком, через профком проходили потоки государственной помощи голодному, раздетому и разутому студенчеству: небольшие денежные субсидии, талоны на приобретение одежды, обуви, тканей, мыла и даже пирожков с повидлом. Помимо всех этих благ, в профком поступали и здесь распределялись бесплатные путевки в дома отдыха и санатории. И если вспомнить мудрость, которой меня научил на фронте покойный Вася Бондаренко (напомню его слова: «Разве можно побывать в воде и не промокнуть?»), то о чем ином можно было мечтать человеку, находящемуся в трудном материальном положении?

Но были и веские мотивы, которые удерживали меня от казавшегося естественным решения немедленно ухватиться за предоставившуюся возможность. Во-первых, моей жизненной целью в тот период было обрести знания и получить высшее образование, я только-только начал верить в то, что сумею наверстать утраченное за годы войны, а теперь неожиданно возникал мощный отвлекающий фактор. Правда, в словах Калниболотского прозвучало: «В вопросах учебы и успеваемости у вас проблем не будет: мы вам будем помогать», но разве о дутых оценках я мечтал?

Не менее важную роль в решении, которое я принял, сыграла моя принципиальная позиция в «еврейском вопросе». Я, как и на фронте, считал, что в существовавшей тогда межнациональной ситуации негоже еврею находиться на такой «хлебной» службе, тем более возглавлять ее.

Вера полностью согласилась с моим решением отказаться от заманчивого предложения, и я вновь предстал перед Калниболотским. Сослался на незнакомство со спецификой профсоюзной работы, а затем заявил, что не хочу становиться подходящим примером для подтверждения антисемитских тезисов об «умении евреев устраиваться там, где сытно и денежно». Секретарь парткома возмутился и обвинил меня в непартийных взглядах, но отказ был принят. (Новым председателем профкома вскоре стал студент другого факультета, украинец по фамилии Монета, отлично гармонировавшей с возможностями занимаемого поста.)

Итак, учеба, которой я посвящал практически все свое время, начала постепенно приносить свои результаты. Уже не так безучастно, как в первые дни, сидел на лекциях, самостоятельно выполнял большую часть домашних заданий, продолжал прорабатывать учебники прошлых семестров. Лишь на лекции и семинарские занятия по второй части курса «Сопротивление материалов» (сопромат) я не ходил, так как никогда не изучал этого предмета. Решил, что воспользуюсь льготой для демобилизованных — возможностью сдавать экзамены по индивидуальному графику — и отложу сопромат на будущую осень.

Так же постепенно, как освоение учебного материала, происходило мое сближение с однокурсниками, сначала с ровесниками, а несколько позже и с теми, кто помоложе. К середине семестра я был знаком и общался с большей частью студентов нашего курса. Установились ровные, а с некоторыми — теплые, почти приятельские отношения. Позже стало заметно, что на курсе существует несколько уже сложившихся дружеских компаний, которые держатся рядом в институте и вместе проводят досуг. Я был полностью поглощен учебой и мыслями о Вере, поэтому не стремился примкнуть к какой-нибудь из таких компаний.

Лабораторные работы по разным предметам мы выполняли группами по три-четыре студента. Мне повезло: моими соратниками в лабораториях оказались славные парни Вадим Тараненко и Фима Зильберман (Вадим был моим ровесником, Фима — на три года моложе). Начав с совместного оформления протоколов лабораторных работ, мы вскоре перешли к коллективному приготовлению особо трудоемких домашних заданий. Обнаружилось, что и Вадим, и Фима ответственно относятся к учебе, стремятся к знаниям и не признают халтуры по важным для будущей специальности предметам (не чураясь халтуры по другим). Характеры наши оказались легко совместимыми, и мы подружились.

Учился Вадим отлично, он был способным и целеустремленным человеком. В отличие от меня и Фимы, Вадим был неплохим радиолюбителем, разбирался в схемах приемников, кое-что умел ремонтировать. (Этому его и еще нескольких однокурсников умению я откровенно завидовал.) По-моему, Вадим первым почувствовал во мне способного к наукам человека, несмотря на то что поначалу я заметно уступал ему в знаниях. Позже мы практически сравнялись, в чем-то я превзошел его, в другом — он меня.

Нельзя было не заметить, что Вадима тяготило клеймо человека, «находившегося на оккупированных территориях», которое в первые послевоенные годы вызывало подозрительность у властей и лишало перспектив на хорошее трудоустройство. (Впрочем, прошло несколько лет, и власти «смилостивились», факт пребывания в оккупации перестали считать позорным пятном в биографии человека, ведь таких были миллионы.) От Вадима и его жены, иногда приходивших к нам в гости, мы с Верой узнали о необычной судьбе самого красивого ученика нашей 98-й школы еврейского парня Аркадия Константиновского, который был годом моложе нас. Он был на фронте и, попав в окружение, добрался до Киева. Здесь его приютила и прятала от немцев и полицаев жившая по соседству с Тараненко украинская семья. Их довольно некрасивая дочь влюбилась в Аркадия и вскоре стала ему преданной женой.

Фима Зильберман в науках преуспевал, может быть, немного меньше своих старших товарищей, зато обладал таким добродушием, такой покладистостью, какие редко встречаются среди молодежи. Он происходил из небогатой семьи, был младшим сыном весьма пожилых родителей. Фимин старший, давно женатый брат до войны окончил строительный институт, близким другом его студенческих лет был Вика Некрасов, будущий автор моего любимого произведения «В окопах Сталинграда», первого правдивого, несмотря на жесткую цензуру тех лет, рассказа фронтовика о войне. Некрасова хорошо знали в семье Зильберманов, его имя всегда произносилось с большой теплотой.

Жили Зильберманы в каком-то сооружении барачного типа, там было очень тесно, поэтому по учебным делам мы у Фимы не собирались. Однако на скромные семейные торжества меня с Верой Фима всегда приглашал, и мы встречали там искренний теплый прием.

Прошло два месяца моей напряженной учебы, ее результаты становились все заметнее, и я чувствовал себя все более уверенно. Теперь не только молодые, но и я успевал обнаруживать оплошности преподавателей; многие сокурсники поверили в мои знания и сверяли результаты решенных дома задач с моими. Вторая половина семестра прошла легко, к зачетам и экзаменам, если отвлечься от сопромата, я подходил неплохо подготовленным.

Из событий этого семестра особое впечатление произвело на меня закрытое общеинститутское партийное собрание, которое проходило в заполненной до отказа Большой химической аудитории (до восстановления Большой физической еще оставалось больше года). Я сидел в одном из верхних рядов, и было отчетливо видно, что лишь в двух первых рядах преобладает публика в цивильной одежде (представители администрации и профессорско-преподавательского состава). Остальное пространство, за редкими исключениями, занимали демобилизованные в гимнастерках и кителях, расцвеченных орденами, медалями, красными и желтыми полосками ленточек за ранения.

Я не помню вопросов, которые обсуждались на этом собрании, но не могу забыть царившей на нем атмосферы. Во время прений много раз из верхних рядов раздавались горячие выступления, молодые вчерашние офицеры, не сдерживая эмоций, вносили предложения или отстаивали свою точку зрения. Выступали не только горячо, но и красноречиво. Не раз бурлившая верхняя часть аудитории откликалась аплодисментами на эти зажигательные выступления.

Самым существенным из того, что наблюдалось на собрании, было явное разделение аудитории на «молодых» и «зубров». За каждым смелым предложением молодых возмутителей спокойствия следовали реплики председательствовавшего на собрании Калниболотского. Он произносил их совершенно в духе тезисов ЦК партии, и звучало это как истина в последней инстанции. Давали отповедь горячим «верхнескамеечникам» также несколько дотошных ораторов из первых рядов аудитории. Эти представители когорты «зубров» с большим партийным стажем профессионально доказывали несостоятельность или даже вредность позиции «молодых». Временами в их речах звучала угроза вроде «Кто не поддерживает нашего предложения, тот против партии» (подразумевалось: «со всеми вытекающими из этого последствиями»). Как ни странно, несмотря на явное большинство «молодых», «зубрам» удавалось добиться нужных им обтекаемых формулировок в резолюции собрания. (Пройдет год или два, и от бунтарского духа нашего поколения коммунистов останутся одни воспоминания. Партийные взыскания, «промывка мозгов» на заседаниях парткома, назойливая пропаганда укрепления партийной дисциплины, отнюдь не демократический централизм в партии (все это на фоне неослабевающих репрессий в стране) сделают свое недоброе дело. Подавляющее большинство членов партии превратится в равнодушную пассивную массу. Единицы, я не был в их числе, выберут путь, который позже назовут диссидентством.)

Вернусь к делам учебным. Когда началась зачетная сессия, Вадим и Фима так активно насели на меня, что я согласился сделать попытку сдать экзамен по злополучному сопромату. Навязанная мне методика подготовки к экзамену была простой. После экзаменов по сопромату в соседних группах мы восстанавливаем тексты трех вопросов и одной задачи в каждом из тех экзаменационных билетов, которые побывали в руках наших однокурсников (билетов было пятьдесят). В период подготовки мы, пользуясь конспектами, учебниками и задачником, должны составить пятьдесят шпаргалок. Самым сложным будет запомнить, в каком из карманов лежит нужная шпаргалка.

Все трое досрочно сдали дифференцированный зачет по немецкому языку (в котором я был, безусловно, сильнейшим и без труда открыл счет моим послевоенным пятеркам). Благодаря этому у нас было пять суток на изготовление шпаргалок. Работали мы с толком, ни один ответ не записывали, пока не добирались до сути доказательства или решения. За день до экзамена я понял, что овладел предметом, и волнение исчезло. На экзамен пришел рано, шпаргалки были в определенном порядке разложены по карманам. Вадима и Фимы еще не было. Появился экзаменатор, который меня до этого ни разу не видел, пригласил в аудиторию четверых первых по алфавиту, а когда они начали готовить ответы, выглянул в коридор и спросил, нет ли желающих отвечать без обдумывания. Ощупав для уверенности карманы, я объявил о готовности пойти на экзамен. Когда взял со стола билет, обнаружил, что он не совпадает ни с одним из тех, по которым мы так старательно готовили шпаргалки. После нескольких секунд шока начал вчитываться в вопросы, в условие задачи и понял, что все это я знаю, что задачу решу в два счета. С воодушевлением ответил экзаменатору, он лишь взглянул на решение задачи и, не произнеся ни слова, записал пятерку в мою зачетку. После этого я расположился в соседней аудитории и несколько часов составлял ответы и решал задачи для тех, кто уже был вызван на экзамен, но нуждался в помощи (в тайной передаче вопросов и ответов я не участвовал).

Но это был мой третий экзамен, а открывал сессию экзамен по высшей математике. Об экзаменаторе говорили, что он скуп на высокие оценки, что задает трудные дополнительные вопросы. Я не помню подробностей моего экзамена, сохранилось лишь приятное воспоминание о безошибочных ответах на все вопросы и о гордости за пятерку по этому предмету, так как эта оценка была относительной редкостью на нашем курсе. Последний экзамен был по теоретической механике, он принес мне еще одну пятерку.

Так счастливо завершилась моя первая послевоенная экзаменационная сессия. Из «условного» студента второго курса я превратился в нормального студента третьего курса и, главное, как отличник заработал повышенную на 20% стипендию — 480 рублей, так что наш семейный бюджет увеличился более чем в полтора раза. Это было очень важно, так как через полгода Вере предстояло стать матерью (рассказ о нашей молодой семье помещен в конце главы).

В моей студенческой жизни будет еще шесть сессий, будут производственная и преддипломная практики. Но все это, как и получение диплома инженера-радиста летом 1949 года, выходит далеко за рамки этой книги.

Киев — впечатления первых недель 1946 года

Я вернулся в родной город спустя полгода после победы над Германией. СССР победил, но цена этой исторической победы была неимоверно высокой. Более 25 миллионов человеческих жизней, тысячи разрушенных населенных пунктов и промышленных предприятий на временно оккупированной земле, колоссальный ущерб, нанесенный сельскому хозяйству. За исключением оборонной промышленности, трудно было назвать отрасль народного хозяйства страны, не пришедшую в упадок за четыре военных года. Было ясно, что впереди долгие годы восстановления и в этот период почти каждую семью ожидают трудности, лишения, испытания. (Я помню, что Сталин в те годы направлял основные ресурсы государства в тяжелую индустрию, оставляя сельское хозяйство, легкую промышленность и строительную индустрию без достаточного внимания. Оглядываясь на прошлое, думаю, что, если бы не такой перекос, народное хозяйство страны было бы восстановлено быстрее и гармоничнее, а жизнь людей в послевоенные годы была бы несколько легче.)

Теперь — о Киеве. Прошло чуть более двух лет со дня освобождения города от немцев. В моей памяти еще были свежи картины полностью разрушенного Крещатика, увиденные летом 1944 года. Сейчас эта центральная улица города уже была расчищена от завалов и открыта для движения транспорта и пешеходов. Ряд зданий был восстановлен. Но на примыкающей Прорезной по-прежнему жутко выглядели остовы знакомых зданий с зияющими черными глазницами оконных проемов и рядом с ними — невиданной высоты груды битого кирпича. Страшные картины можно было наблюдать не только в центре города: во всех других городских районах то здесь, то там можно было увидеть руины.

Мои первые поездки в КПИ добавили горьких впечатлений. Все левое крыло главного институтского корпуса и занимавшая его Большая физическая аудитория — предмет всеобщей гордости — были неузнаваемы: на светлых стенах огромные пятна гари; исчезла остроконечная башенка, венчавшая крыло здания; несколько оконных проемов заложены кирпичом, остальные — заколочены фанерой.

Войдя в корпус, я увидел десятки военнопленных немцев, трудившихся в коридорах. Одни штукатурили стены, другие сооружали временные перегородки из кирпича, третьи ремонтировали поврежденные участки пола.

В восстановлении многочисленных сооружений города немалую роль играли военнопленные. Вера рассказывала, что на заводе, где она работала, ежедневно полную смену трудились большие строительные бригады немцев. С ее слов я знал, что работали они добросовестно и аккуратно, «перекуривали» исключительно во время перерывов, объявленных конвоирами.

Насколько я помню, в этот период работы по восстановлению велись только на немногих жилых домах, остальные продолжали лежать в руинах. Участия военнопленных в этих работах не замечал.

Проблема жилья была одной из самых острых в послевоенном Киеве, жилой фонд и коммунальное хозяйство которого (включая электросети, водопроводные и канализационные магистрали) страшно пострадали от гитлеровского нашествия. Огромные потери жилья привели к тому, что тысячи киевлян, возвращавшихся из армии или с мест эвакуации, оказывались бездомными. Нередко такое случалось даже с теми, чье жилье не было разрушено. В одних случаях довоенные квартиры этих людей в период немецкой оккупации были самовольно заняты соседями или случайными людьми, в других — послевоенная городская власть, в предположении, что прежние законные жильцы никогда не вернутся, заселяла эти квартиры другими киевлянами, чье жилье было разрушено. Происходили бесчисленные конфликты, судебные процессы; множество судеб было искалечено. В органах власти, ведавших распределением жилья, процветало взяточничество в невиданных масштабах.

Результатом страшной разрухи сельского хозяйства Украины и неурожаев стала голодная жизнь миллионов жителей села. Поэтому, несмотря на жестокие законы и отсутствие паспортов у крестьян, тысячи этих людей устремлялись в Киев, где, хоть с большими трудностями, можно было добыть какое-нибудь пропитание. (У кого-то из них были родственники в городе, другим удавалось устроиться на работу, третьи шли в домработницы и т.д.)

Следствием всех названных факторов стало то, что множество киевлян ютились в перенаселенных квартирах без элементарных удобств. Вполне характерными, но не самыми ужасными были условия обитания семьи моих родителей, к которой вскоре присоединились мы с Верой (напомню, что дом, в котором я жил вместе с родителями до войны, был сожжен немцами).

Отец вернулся в Киев в начале 1944 года. Ведомство предоставило для его семьи две комнаты (одна из них полутемная проходная) в коммунальной», на четыре семьи (всего 15 человек), сырой квартире. Единственная тесная кухня не была приспособлена для обслуживания такого числа пользователей. Почти целый год в доме отсутствовало электрическое освещение, но даже это не было самым неприятным в условиях обитания жильцов. В первые послевоенные годы дом не был подключен к водопроводной и канализационной магистралям. Воду набирали в соседнем дворе. Приходилось пользоваться неописуемо грязным и зловонным общественным туалетом Сенного рынка (через дорогу от дома). Чтобы искупаться, ходили в расположенную рядом гарнизонную баню. Не хватало топлива для обогрева жилых комнат.

Но не только трудности с жильем были главной приметой послевоенной жизни киевлян. Не менее сложными проблемами были питание, одежда, обувь.

Как питались горожане в эти первые послевоенные месяцы в условиях повсеместной карточной системы, то есть рационирования всех основных продуктов? Продовольствие по карточкам стоило недорого, но нормы отпуска, особенно жира, мяса и сахара, были крайне малы, да и не всегда в магазинах имелся необходимый продукт. Норма зависела от категории потребителя: рабочим полагалось побольше, дальше в порядке убывания шли служащие, студенты, дети и, наконец, иждивенцы. Для рабочих дневная норма хлеба составляла 800 г, студентам полагалось 400 г. Но даже по карточкам купить хлеб было непросто: у дверей булочных стояли длинные очереди обозленных людей. В магазин впускали группами человек по десять, и, когда дверь на минуту отворялась, туда без очереди втискивались нахальные и сильные, происходили свалки, случались драки. Тем, кто был в хвосте очереди, хлеба могло не хватить, а выкупить сегодняшнюю порцию на следующий день было невозможно — талоны были датированы. Утеря карточки обрекала ее владельца на голод до начала следующего месяца.

Кое-что из продовольствия продавалось в «коммерческих» магазинах по значительно (в несколько раз) более высоким ценам, а на «толкучках» — стихийно сложившихся рынках, где можно было купить абсолютно все, цена главного продукта питания — хлеба — была в сотни раз выше государственной «карточной». В первые дни моего пребывания в Киеве килограммовый кирпичик хлеба на толкучке стоил около 80 рублей (студент, не имевший двоек, мог на всю свою месячную стипендию купить... пять кирпичиков хлеба без карточек!). Покупать продовольствие по рыночным ценам могли немногие, а продовольствия по карточкам не хватало, чтобы прокормить семью. Так что подавляющее большинство населения жило очень скудно...

Нельзя было не обратить внимание на верхнюю одежду киевлян. Многие, независимо от пола и возраста, носили армейские шинели без погон или телогрейки, реже встречались люди в одежде мышино-серого цвета, перешитой из немецкого обмундирования. Самой распространенной обувью были грубые солдатские ботинки и кирзовые сапоги.

С киевскими толкучками мне пришлось познакомиться буквально на следующий день после прибытия в Киев, так как проблему сапог я должен был решить безотлагательно. С этой целью я отправился на главную киевскую толкучку того времени — «Евбаз» (Еврейский, он же Галицкий базар).

На огромной территории «Евбаза» (теперь здесь площадь Победы) плескалось неспокойное людское море, и десятки стоявших на площади рундучков выглядели островками в этом море. Тысячи людей здесь непрерывно двигались, каждый по своему маршруту, как будто демонстрируя броуновское движение. По мере моего приближения к границе толкучки становились различимы фигуры и лица людей, начинали доноситься крики зазывал, споры покупателей и продавцов, речитативы многочисленных нищих.

В тот день на Евбазе я купил красиво выглядевшие сапоги, но дома выяснилось, что по неопытности стал жертвой профессиональных мошенников: подошвы были изготовлены из плотного картона, тщательно пропитанного воском и отполированного до блеска. Как я уже рассказывал, через две недели в Харькове проблема моих сапог была окончательно закрыта.

Толкучек в городе было несколько, и везде шла бойкая торговля широким ассортиментом товаров. Атмосфера послевоенных толкучек соответствовала моим, почерпнутым из книг и кинофильмов представлениям о временах НЭПа. Здесь можно было увидеть и торговцев-завсегдатаев, и спекулянтов-перекупщиков, и воришек, и «кукольников» (последние изображали из себя покупателей, договаривались с доверчивым продавцом о цене товара, на его глазах отсчитывали требуемую сумму, забирали товар и, вместо пачки купюр, всучали «куклу» — зажатую между двумя настоящими купюрами того же размера пачку обрезанной газетной бумаги).

Таким остался в моей памяти Киев начала 1946 года.

Наша молодая семья

Рассказы об учебе в институте и о Киеве нарушили хронологическую последовательность описываемых событий. Сейчас мне придется вернуться к самому началу февраля, чтобы рассказать о нашей с Верой свадьбе.

Представление о процедуре свадьбы у меня было смутное. В чужих свадьбах участвовать не довелось, из прочитанного более всего запомнилась феерическая свадьба, описанная в романе Шишкова «Угрюм-Река», но это был, как говорится, «не тот случай». Поэтому я во всей подготовке к предстоящему событию положился на родителей.

Готовить свадьбу приходилось не только в обстановке полнейшей неустроенности домашнего быта, но и в условиях нехватки и дороговизны продуктов, многочасовых очередей за ними. Мама уходила из дому задолго до рассвета, чтобы занять очередь в магазины, куда предположительно могли поступить необходимые продукты. Отец, работавший в системе мясомолочной промышленности, получил разрешение на покупку мяса непосредственно на мясокомбинате по себестоимости (то есть по самой дешевой цене!), и я эту покупку совершил, израсходовав почти половину остававшихся сбережений. Понесли немалые расходы и родители, сами находившиеся в стесненном финансовом положении.

Родительская квартира была единственным местом, где мы могли отпраздновать свадьбу. Дом не был подключен к электросети, поэтому освещение комнат во время свадьбы было серьезной проблемой. За два часа до назначенного сбора гостей мне удалось осуществить рискованный план: электрифицировать дом, временно подключив его вводы к проходившей рядом уличной осветительной сети. На случай неудачи были подготовлены карбидовые светильники, изготовленные из гильз малокалиберных снарядов, но, к счастью, обошлось без них.

За несколько часов до начала торжественного вечера приехали из Харькова Верины родители с восьмилетним Аликом. Затем начали собираться гости. В числе тридцати гостей были мои многочисленные родственники (некоторых я увидел здесь впервые), двое однополчан — минометчик Григорий Бамм и артснабженец Анатолий Кочетов; сотрудники отца и наш с Верой бывший одноклассник и близкий товарищ Борис Шпильский с женой.

От свадьбы я ожидал какой-то торжественности, особого душевного подъема. Ничего этого не было. Запомнилось немногое, главным образом то, что было очень тесно и мне с Верой пришлось довольствоваться одним стулом. Я был в своей офицерской форме, Вера — в красивой светлой блузе и темной юбке. Гости изрядно выпили.

Об убогости жизни того периода напоминает и такой факт. Единственным ценным свадебным подарком, который мы получили, был скромный по теперешним понятиям чайный сервиз, подаренный Шпильскими. Не было у жениха и невесты ни свадебных нарядов, ни обручальных колец. (Так и прошла моя жизнь без традиционного символа семьи, зато к десятилетию свадьбы я купил и подарил Вере и обручальное кольцо, и золотые наручные часы.) Ни о каких медовых месяцах, свадебных путешествиях у нас не возникало и мысли. Вера трудилась на заводе, а я спустя неделю стал посещать институт.

В отличие от жениха, не имевшего ни кола ни двора, невеста по понятиям того времени была неплохо одета, кроме того, родители оставили ей основные предметы мебели. Вера особенно гордилась большим, на двенадцать персон, красивым обеденным сервизом (она купила его весной на деньги, которые я ей прислал с фронта).

Трудно вспомнить, почему мы не зарегистрировали брак до свадьбы. Пришлось это сделать четвертого февраля. Регистрация состоялась в скучной канцелярии под названием ЗАГС (запись актов гражданского состояния). Не требовались свидетели, не было ни торжественной процедуры, ни поздравительных речей. Процесс бракосочетания занял у нас не более пятнадцати минут, мы даже не снимали верхней одежды.

После свадьбы, как и в январе, мы старались большую часть времени быть вместе. Просыпались рано, после сборов и завтрака покидали наше тесное жилье, я провожал Веру на работу, затем направлялся в институт. К окончанию Вериного рабочего дня я уже стоял у заводской проходной. Домой мы обычно шли пешком, обсуждая самые разные темы и продолжая рассказывать друг другу о происходившем в годы нашей разлуки, о судьбах товарищей и подруг. В отличие от моего фронтового опыта Верино знание быта и житейский опыт были для нас несравненно важнее. Эти беседы стали для меня, надевшего военную форму еще неопытным юношей, очень полезными уроками житейской мудрости.

В эти недели состоялось также несколько теплых встреч с нашими довоенными друзьями, с родственниками.

Жизнь, казалось, начала входить в стабильный ритм, но в марте администрация железной дороги вручила Вере предписание — освободить занимаемую комнату. И Вера, и я были слишком законопослушными, не умели пользоваться обходными путями. Пришлось «временно» (оказалось, на целых четырнадцать лет!) переехать в квартиру моих родителей, основательно стеснив отца, мать и пятнадцатилетнего брата. Началась непростая жизнь в родительском доме. Главным образом благодаря мудрости и терпению как моих родителей,так и Веры эта жизнь не стала адом, напротив, запомнилось много хорошего из того, что происходило в трудные первые годы нашей семейной жизни. За эти годы мои родители полюбили Веру, как родную дочь.

В результате нашего переселения в родительский дом к четырем семьям, заселявшим «коммуналку», добавилась пятая — наша (Вера благоразумно решила не нарушать привычный уклад ведения хозяйства свекрови, и наша молодая семья существовала самостоятельно). Несмотря на то что это как-то сказывалось и на соседях моей жене удалось установить вполне нормальные отношения с многочисленными жильцами перенаселенной коммунальной квартиры, с которыми нельзя было не пересекаться в тесной кухне.

Каждый день моей жизни после возвращения в Киев убеждал в том, что выбор шестнадцатилетнего подростка, влюбившегося в славную девочку Веру, был по-настоящему счастливым. Последующие годы только подтверждали этот вывод.

Приспособившись к жизни в новых условиях, мы время от времени начали ходить в кино, где демонстрировались заграничные, так называемые «трофейные» фильмы, изредка посещали оперный и драматические театры. Позже не раз бывали в филармонии на гастрольных концертах выдающихся исполнителей. Довольно много читали художественной литературы. В общем, старались как- то наверстать упущенное в годы войны.

В июле, во время моих летних каникул и Вериного отпуска, мы поехали в Харьков. Целый месяц жили в благоустроенной просторной квартире Вериных родителей, основательно отъелись на сытных и вкусных хлебах Агриппины Семеновны, которым, если Василий Александрович был дома, предшествовали непременные стопки спиртного. В эти дни я наконец встретился с Винокуровым, недавно вернувшимся из госпиталя, повидался с Сапожниковым. Через полгода они оба будут участвовать в торжестве по поводу рождения нашего первенца.

Лев Николаевич Винокуров

Теперь, упомянув об этом счастливом событии, я считаю возможным завершить мои воспоминания.

* * *

О последующих встречах однополчан читатель может прочитать в Приложении.

Послесловие

Очень коротко расскажу о главных событиях моей последующей жизни.

Летом 1949 года я получил «красный» диплом инженера-радиста и направление на работу в киевское ОКБ-483 Минавиапрома. В конце того же года был зачислен в очную аспирантуру КПИ. В декабре 1952 года представил диссертацию к защите и в январе 1953 года получил назначение на преподавательскую работу в Таганрогский радиотехнический институт.

Я не случайно называю месяцы: ведь именно тогда в СССР наступил пик государственного антисемитизма — недоброй памяти «Дело врачей». В Таганроге меня не взяли, отправили в Москву в распоряжение министерства. Там сначала предложили поехать в Томск, но на следующий день раздумали. Направляли в отрасли промышленности МПСС, МСП, МАТП — везде сначала заинтересованность, а после заполнения анкеты с указанием национальности — отказ.

В апреле 1953 года вернулся в ОКБ-483 (теперь на должность старшего инженера) и защитил диссертацию. В ОКБ, которое в 1960 году было преобразовано в НИИ, на протяжении более 40 лет увлеченно занимался разработкой радиолокационной аппаратуры и научными исследованиями в области радиоэлектроники. За эти годы был заместителем главного конструктора, главным конструктором, научным руководителем НИР. На пенсию ушел в 1993 году. Был автором и соавтором 24 изобретений, автором более 100 научных трудов. Награжден орденами Знак почета и Трудового Красного Знамени. В 1967 году стал лауреатом Государственной премии СССР в области науки и техники.

В 1955 году родился наш второй сын. В 1960 году семья получила отдельную квартиру.

Прошли годы, наши сыновья выросли, окончили институты, образовали собственные семьи. Оба — «технари», успешно работают. На радость мне и Вере выросли трое внуков. Значит, наша жизнь удалась!

В 1992 году случилось непоправимое — после тяжелой болезни ушла из жизни Вера. Я потерял самого дорогого на земле человека, самого верного друга. Спустя год оставил работу и вскоре переехал в США, где жил наш старший сын.

Здесь предаюсь воспоминаниям о прожитом, особенно об участии в Великой Отечественной войне, когда я был в гуще миллионов активных защитников Родины, чем продолжаю гордиться.

Часто посещаю местное кладбище, где захоронен прах Веры.

Поддерживаю связь с еще живыми друзьями военных лет и с семьями тех, кого уже нет...

В 2003 году перевел на английский язык десять коротких рассказов-воспоминаний о войне. Они были опубликованы в американском военно-историческом журнале.

Декабрь 2004 г. — январь 2005 г. г. Рочестер, штат Нью-Йорк, США

Приложение.

Послевоенные встречи ветеранов войны

О боях, пожарищах, О друзьях-товарищах Где-нибудь, когда-нибудь Мы будем говорить. Вспомню я пехоту И родную роту...

Из популярной песни военных лет

Давно закончилась война... Но и в мирной жизни, вслед за семьей и работой, заметное место в моей жизни заняло фронтовое прошлое, оживавшее в общении и совместных делах с такими же, как я, ветеранами Великой Отечественной.

С первых месяцев моей «гражданской» жизни я осознал, что никогда не забуду о военном прошлом, особенно о людях, рядом с которыми воевал. Не раз испытывал желание снова побывать в местах боев, навестить могилы павших однополчан, еще больше — встретиться с живыми товарищами по оружию.

Читатель уже знает о том, как в первые послевоенные годы я встречался в Киеве с Баммом и Кочетовым, в Харькове — с Винокуровым и Сапожниковым.в Москве — с Пантелеевым.

Хотелось повидать еще многих однополчан, но я не знал их адресов. Попытки разыскать через городские справочные бюро ленинградца Дмитрия Репина и москвичку Веру Перлину оказались безуспешными.

В 1959 году бывшего командира нашей дивизии, отставного генерал-майора Тымчика назначили на работу в ДОСААФ Украины. Узнав об этом,я захотел встретиться с ним. Кирилла Яковлевича уважали в дивизии как храброго и человечного командира. За годы войны я лишь несколько раз видел его, да и то на расстоянии, а теперь представилась возможность познакомиться по-настоящему.

Оказавшись в кабинете Тымчика, я представился ему. Конечно, генерал меня не помнил и даже несколько названных мной фамилий однополчан ему ни о чем не говорили. На фотографиях военных лет, которые я принес, он тоже никого не узнал. Зато после упоминания о четырех памятных для меня боях (хутор Вишневый, Перекоп, Каркинитский залив, высота 111,4) Тымчик оживился и рассказал несколько любопытных подробностей. Под конец встречи я похвалился своими достижениями в гражданской жизни и уже собрался уходить, но Кирилл Яковлевич, заметив мое намерение, задал вопрос: «Какую же помощь вы хотели бы от меня получить?» Убедившись в том, что я ничего не прошу, генерал, как бы оправдываясь, рассказал, что много бывших воинов дивизии приходили и продолжают приходить сюда с просьбами помочь в получении жилья или трудоустройстве.

Моя первая поездка к местам былых боев состоялась в 1960 году. Урвав неделю отпуска, я съездил в Токмак, где жили Верины родственники, в их числе Александр Черный, которого я взял в нашу батарею осенью 1943 года. Принимали меня очень сердечно, но главным событием тех дней была поездка на Пришибские высоты, где когда-то шли жестокие бои, и к месту захоронения Оли Мартыновой...

Летом 1971 года представилась возможность поехать на отдых в палаточном городке на Земландском полуострове, и я с радостью ею воспользовался. Заранее изучил путеводители, захватил с собой довоенную немецкую фотографию высоты с башней Бисмарка. Благодаря домашней подготовке и посещению краеведческого музея в Калининграде мне удалось, правда, не без труда, разыскать, а затем сфотографировать памятные места апрельских боев 1945 года: полузатопленный форт № 5-А; домик у канала, где ранило Винокурова; здание немецкого госпиталя и угловая комната в нем — командный пункт нашего штурмового отряда (а рядом — место, где мне сдались более ста немецких солдат). Эти встречи с прошлым доставили радостное волнение. Еще более волнующим было посещение высоты 111,4. Здесь теперь располагалась воинская часть, а при мне не было документов, поэтому пришлось ограничиться беседой с группой военнослужащих у проходной. Они с интересом выслушали рассказ о жестоком ночном бое, разгоревшемся здесь в феврале 1945 года, с удивлением рассматривали привезенную мной фотографию с изображением высоты. Солдаты рассказали, как до сих пор на склонах высоты им попадаются вещественные свидетельства происходившего здесь 26 лет назад.

(В 1980 году состоялась встреча ветеранов дивизии в Калининграде, оттуда мы поехали на высоту 111,4. В автобусе было человек двадцать, в их числе и участники памятного боя. Нынешние обитатели высоты сердечно приняли ветеранов, с неослабным вниманием выслушали наши воспоминания, а затем показали нам свое упрятанное глубоко под землей секретное «хозяйство».)

Еще один день того отпуска я провел в душном кабинете районного военкомата. Я отправился туда в надежде разыскать места захоронения однополчан, в частности ефрейтора нашей батареи Николая Старых, который погиб 4 февраля 1945 года. Пришлось пересмотреть добрый десяток толстых томов со списками погребенных, но фамилии нашего батарейца в них не оказалось. Более того, среди тысяч фамилий воинов, павших на Земландском полуострове, я обнаружил лишь несколько человек из нашего полка. А ведь потери в полку были большими. Что же это означало? Утрату документов в экстремальной ситуации или по халатности? Сокрытие потерь в корыстных целях (выбывшие немедленно снимаются с довольствия)? Ответа на эти вопросы я никогда не узнаю, но «исчезновение» жертв войны очень огорчило.

В военкомате рассказали, где находится самое большое братское кладбище, я посетил его и там почтил память более 2000 советских воинов, среди которых, конечно, были и мои однополчане...

Трудно объяснить, почему в годы правления Хрущева 9 мая не отмечалось как государственный праздник День Победы, а средства массовой информации, в отличие от художественной литературы и кино, скупо говорили о минувшей войне, ее участниках и героях. Негласный заговор молчания нарушило Центральное телевидение, еще при Хрущеве рассказывавшее всей стране о счастливых встречах фронтовых друзей, расставшихся в 1945 году и лишь теперь сумевших разыскать друг друга. Я любил смотреть эти передачи, завидовал их героям и время от времени подумывал, не поискать ли мне однополчан, чье местожительство знал лишь приблизительно.

Раздумья закончились в январе 1965 года, когда я оказался на собрании ветеранов нашей дивизии,живших в Киеве. Среди двадцати присутствовавших я знал только Тымчика, Бамма, Кочетова и Донца. Почти все остальные знали друг друга с военных лет. Все собравшиеся поддержали предложение Тымчика совместно отпраздновать День Победы и пригласить на эту встречу иногородних однополчан, чьи адреса известны. Избрали оргкомитет во главе с генералом. Я был воодушевлен предстоящим событием и на следующий день отправил письма фронтовым друзьям в Харьков, Москву, Токмак. Одновременно написал в военкоматы и сельсоветы в надежде разыскать Камчатного, Карпушинского, Абидова, Каргабаева. Вскоре получил душевное письмо от Камчатного (об этом и о нашей волнующей встрече в 1967 году вы уже читали), затем откликнулся Карпушинский. По разным причинам они оба, а также Винокуров и Сапожников не могли принять участие в предстоящем празднике.

За время подготовки к встрече я ближе познакомился с киевскими ветеранами дивизии. По возрасту все они значительно превосходили меня,на фронте большинство служило далеко от передовой (в штабе, политотделе, тыловых службах и медсанбате). Я надеялся, что среди приезжих появятся те, кого я называю «активными участниками войны», с кем можно будет по-настоящему вспомнить былое, поговорить о наших боевых товарищах.

На этом же собрании обсуждались детали подготовки к встрече, были утверждены даже меню, калькуляция расходов и размеры взносов. Праздничное застолье супруги Федор и Мария Рожковы предложили провести на их усадьбе в Корчеватом,тихой окраине города. (Рожковы вступили в брак на фронте, когда он был начальником клуба дивизии, а она — хирургической сестрой в медсанбате.)

В канун Дня Победы в моем доме появились дорогие гости Вася Пантелеев и Шура Черный. Оба были тронуты нашим теплым приемом. До полуночи мы, не вставая из-за стола, вспоминали былое, а утром поехали на долгожданную встречу ветеранов дивизии.

Там собралось около пятидесяти человек, большинство, естественно, составляли мужчины. Среди женщин было несколько «боевых подруг» из медсанбата, другие сопровождали мужей-ветеранов. Огорчало, что мы не увидели никого из тех, с кем были близки в годы войны. На торжественном собрании с короткой речью выступил Тымчик, затем был избран совет ветеранов дивизии во главе с генералом. Многие ветераны, и я в том числе, прослезились, когда группа школьников младших классов приветствовала нас трогательной коллективной декламацией. Праздник был продолжен на усадьбе Рожковых, где ветераны расположились за специально сколоченным длинным столом.

Наше застолье длилось несколько часов, благо и выпивки, и закуски было вдоволь. Тосты следовали один за другим, каждый из выступавших подчеркивал заслуги своего подразделения, своей службы. Упомянули всех, включая и политработников, и службу тыла, но ни слова не было сказано о главном человеке на полях сражений — о солдате-пехотинце. Я терпеливо выслушивал все тосты, надеясь, что кто-нибудь вспомнит о пехоте, но таких не оказалось. Разгоряченный солидной дозой выпитого, я решительно поднялся и произнес тост в честь нашей доблестной многострадальной пехоты. После застолья собравшиеся долго пели фронтовые и народные песни, а закончили встречу традиционным «посошком».

С особой торжественностью и теплотой было отмечено в Севастополе 9 мая 1969 года — день 25-летия освобождения города. Но не только торжественными мероприятиями памятны мне эти дни. Здесь, в Севастополе, я встретился с близкими боевыми товарищами Винокуровым, Камчатным и появившимся наконец Карпушинским.

Удивительная встреча состоялась в общежитии, где нас поздним вечером разместили на ночлег. По соседству с комнатой, куда направили меня и Карпушинского, помещались супруги Рожковы, прибывшие сюда накануне. Узнав, что рядом находится Мария, хирургическая сестра, оперировавшая его зимой 1943 года, Василий решил, несмотря на поздний час, немедленно повидать ее. Я постучал в дверь, пришлось представиться, после чего Федор, в трусах и майке, отворил дверь. Мы вошли. Мария, накрытая одеялом, лежала в постели и с недоумением смотрела на сопровождавшего меня незнакомца. На вопрос, узнает ли она этого человека, заверила, что видит его впервые. Карпушинский несколько раз, обращаясь к ней на «ты», повторил, что они хорошо знали друг друга, но Мария была непреклонна. Тогда Василий объявил: «Уж теперь ты меня точно вспомнишь!» и, ко всеобщему изумлению, приблизившись к Марии, расстегнул и начал опускать брюки. «Да он с ума сошел, что ли?» — мелькнуло в мозгу, когда мой товарищ, задрав сорочку и майку, приспустил верхнюю часть черных сатиновых трусов и повернулся боком к кровати. Никто еще не успел среагировать, а Мария с громким криком «Вася!» вскочила с постели и, как была в ночной сорочке, бросилась обнимать и целовать Василия: она узнала характерный шрам от раны, которую зашивала 26 лет назад.

За два дня до кульминации праздника я предложил Карпушинскому и Винокурову (Камчатный приехал днем позже) вместо участия в военно-исторической конференции отправиться в долину реки Бельбек, туда, где располагалась наша батарея накануне штурма Севастополя. Оттуда было недалеко и до злополучного места, где тяжело ранило Карпушинского. Оба товарища сомневались в успехе этого мероприятия, но я настоял на своем. Водитель такси, которое мы остановили, узнав, куда хотим попасть, бесплатно отвез нас к диспетчерской, куда вскоре должен был вернуться с маршрута «дядя Федя» — старожил Севастополя, знаток пригородных поселков. Ждать пришлось недолго, и мы отправились в путь. Останавливались несколько раз в местах, где было довольно похоже, однако не все сходилось с тем, что хранила память. После часа безрезультатных поисков решили, что следующая попытка будет последней. Она оказалась счастливой. Отойдя от машины, я вскоре обнаружил оплывшие края огневой позиции, где, похоже, стояла моя пушка. Чтобы исчезли сомнения, решил поискать следы блиндажа, вырытого нами у основания скалы. Увидел нависающую скалу, подошел к ней и действительно обнаружил слегка размытые очертания прямоугольной ямы. Сомнения рассеялись, и я, обрадованный встречей с прошлым, побежал за Львом и Василием, которые курили рядом с машиной. Теперь уже было несложно разыскать место, где ранило Карпушинского. Там было много ржавых осколков от авиабомбы. Один из них Василий спрятал в карман, чтобы дома показать внукам...

Вернусь к концу 60-х годов. С каждой очередной встречей ветеранов дивизии росло число ее участников. Кто-то узнавал о киевском совете случайно, несколько человек получили наш адрес в Москве, где действовал совет ветеранов 2-й гвардейской армии (мы стали одним из его филиалов). Теперь нас стало больше девяноста, и в списке я с радостью обнаружил еще несколько знакомых фамилий фронтовиков.

1970 год был знаменательным: исполнялось 25 лет Победы, и наш совет ветеранов решил отметить его с особым размахом. Я вызвался создать стенд с фотографиями фронтовиков, благо многие сохранили снимки свои и друзей, нашлись и групповые снимки разных лет.

Фотографий набралось довольно много, я расположил их на шести листах ватмана, каждый посвящался одному из периодов боевых действий дивизии. Профессиональный художник сделал красивые заголовки и виньетки. Все удалось на славу, оставалось надеяться на хорошую погоду, так как праздник решили проводить во дворе соседней школы. Увенчалась успехом еще одна моя инициатива: дизайнеры и умельцы НИИ, в котором я работал, за символическое вознаграждение изготовили сто красивых памятных значков для всех участников встречи.

8 мая я несколько раз побывал на вокзале, встречая близких фронтовых друзей. Восемь человек остановились в нашем доме: Винокуров, Пантелеев и Черный с женами, Женя Лившиц и Аня Корчагина (обеим посвящено немало строк в этой книге). Я был несказанно взволнован встречей с людьми из фронтового прошлого и радовался тому, что благодаря мне они смогли повидать друг друга. Вера принимала наших гостей как родных или самых близких друзей. Вернувшись в свои города, все они присылали нам письма, полные благодарности за сердечный прием.

9 мая мы приехали в школу задолго до начала торжества. Погода стояла чудесная. Я развесил листы фотостенда вдоль аллеи, по которой приходили гости, и в течение всего дня радовался, наблюдая издали, как около моих плакатов собираются группы ветеранов, что-то разглядывают, о чем-то беседуют.

Стараниями нашего генерала в Киев было доставлено хранившееся в Центральном музее Советской армии боевое знамя дивизии с памятным девизом «За нашу советскую Родину!». Оно было развернуто во время короткого митинга, которым открылся праздник. Затем нас приветствовали школьники, после чего состоялось многочасовое застолье с бесчисленными тостами, воспоминаниями, песнями и танцами седых ветеранов. В общем, праздник удался, фронтовая дружба продолжилась, не напрасны оказались наши старания.

В мае 1977 года наши ветераны собрались в г. Волжском, там, где 25 лет назад дивизия начала воевать на Сталинградском фронте. Здесь я и Пантелеев неожиданно встретились с нашим бывшим наводчиком храбрецом Дмитрием Щербининым, участником исторического Парада Победы. Вернувшись с войны, Щербинин все годы жил в небольшом сибирском селе и совсем недавно каким-то чудом узнал о встрече ветеранов. Рослый широкоплечий Дмитрий, казалось, стал еще крупнее, правда, совсем полысел. Когда мы встретились, он прослезился и едва не задавил меня в своих могучих объятиях. Затем, бережно достав из кармана пиджака сверток документов, Щербинин протянул пожелтевший листок с текстом благодарности Верховного Главнокомандующего участнику взятия Кенигсберга. Под текстом, рядом со значком / (за) и словами «Командир части», стояла моя подпись. Тут уже и я расчувствовался. Рассказав о своей семье, Дмитрий приглашал меня приехать с женой к ним на чистую сибирскую природу, в последующей переписке многократно повторял приглашение (я, в свою очередь, приглашал их к нам), но годы и расстояния не позволили встретиться семьями.

Помимо встреч в Киеве, Севастополе и Волжском, наши ветераны в разные годы собирались в нескольких городах и поселках, где когда-то воевала дивизия (Донецк, Калининград, Цюрупинск, станица Раздорская, Токмак, Красноперекопск, Раздольное). Принимали нас везде радушно, предоставляли бесплатный или недорогой ночлег и питание. Происходили встречи ветеранов со школьной молодежью, с коллективами трудящихся. На встречах мы рассказывали о боях за эти населенные пункты.

Самую благодарную аудиторию во время таких встреч составляли учащиеся местных школ. Нам показывали школьные комнаты-музеи боевой славы, а после встреч ребята записывали наши адреса, просили присылать воспоминания, фронтовые реликвии, фотографии. В разные юбилейные даты я получал поздравления от «красных следопытов» и «юных краеведов» из когда-то освобожденных городов и сел. Познакомился с несколькими учительницами школ, которые отдались этому делу и увлекали за собой своих воспитанников. Особенно впечатляла деятельность директора Цюрупинского районного дома пионеров В.Т. Никоновой и учительницы Моспинской средней школы (Донецк) О.А. Файнвейц. Валентина Тихоновна сумела к 30-летию освобождения Цюрупинска создать отличный музей боевой славы, посвященный нашей дивизии; возглавила организацию отрядов «красных следопытов» в школах района; среди земляков разыскала несколько наших бывших воинов, связала их с киевлянами. Ольга Альбертовна, руководившая юными краеведами школы, к концу 70-х годов через Центральный архив Советской армии нашла десятки адресов бывших воинов нашей дивизии, возглавила несколько походов юных краеведов по местам боев дивизии. Школьный музей, организованный этой пожилой женщиной, поражал не только изобилием экспонатов, но и богатым, можно сказать, профессиональным оформлением (видимо, не обошлось без материальной помощи шефов — коллектива соседней угольной шахты).

Последняя выездная встреча однополчан, в которой мне довелось участвовать, состоялась в мае 1986 года в г. Краснограде Харьковской области, где летом 1941 года была сформирована наша дивизия. Здесь я встретился с Талипом Абидовым. Об этой встрече и нашем последующем общении я уже рассказывал.

* * *

Шли годы, взрослели наши дети, росли внуки, и неумолимо наступило время, когда ряды ветеранов начали редеть. Один за другим уходили из жизни мои фронтовые друзья. В 1975 году не стало всеми уважаемого «солдатского генерала» Кирилла Яковлевича Тымчика. Спустя пять лет ушел из жизни Лев Николаевич Винокуров. В 1985 году скончался Василий Алексеевич Пантелеев. Совсем недавно, в январе 2003 года, оборвалась жизнь Ивана Федоровича Камчатного.

Вечная им память!

Встреча ветеранов в Киеве. Слева направо: Кобылянский, Корчагина, жена Винокурова, Онуфрейчук, Лившиц-Канарская, Винокуров, Кочетов, Савченко, Сапожников, Бамм, Соин. 9 мая 1970 г.

Встреча в Киеве. Слева направо: Сапожников, Камчатный, Вера, я. 1971 г.

Примечания

Несомненно, в таком роде войск, как артиллерия (где, например, наводчик и командир орудия, не говоря уже об офицерах, должны иметь хорошую математическую подготовку), процент евреев среди «активно» воюющих был выше, чем в пехоте (так как, по-моему, в те годы преобладающая часть моих соплеменников имела среднее образование). Но я-то воевал в пехоте...

Напомню, что наш Сучков в эти дни гнал самогон на полковой загородной базе. Ему помогали двое солдат и «фрау» с соседнего хутора, готовившая еду, убиравшая жилье и обстирывавшая «мастера». Основная продукция базы поступала в распоряжение зам. командира полка по тылу, но «первач» тайком переправлялся к нам.

Content

Прямой наводкой по врагу

Предисловие

Часть первая. Каким я был в канун войны

Глава 1. В Виннице.

О родителях.

Детство. Школа

Глава 2. Киев

Отличник из провинции в столичной школе

Киевские спецшколы

Вера

Студент

Часть вторая. Война

Глава 3. Как я встретил войну

Киев — первые дни войны

Многоэтапная дорога в армию: Киев — Сталино — Куйбышев — Ташкент

В Ташкенте

Глава 4. Три месяца в военном училище и два на формировании

Курсант

Небольшой комментарий по поводу старшины.

В Туймазе

Глава 5. Левый берег Волги. Здесь я начал воевать

Глава 6. От Волги до Миуса

Член ВКП(б) на льготных основаниях

Появились кони — возникли «проблемы»

Неудавшийся подледный лов рыбы

Первый «драп-марш»

Глава 7. Между боями. Год 1943-й

Маленькие радости пребывания во втором эшелоне

Глава 8. Воюем

Снова Миус. «Балка смерти»

Страшно ли было на войне?

Освобождаем Донбасс

Бой на окраине хутора Вишневого

Освобождаем Северную Таврию

Неисповедимы пути господни

Глава 9. Еще четыре месяца между боями

Неразлучные Лев Николаевич и Михаил Захарович

Глава 10. Война продолжается

Освобождаем Крым

Свидетельство очевидца

Воюем в Литве

О пользе хорового пения в литовской глубинке

Случалось на маршах нам спать на ходу

Василий Пантелеев

Глава 11. Восточная Пруссия. Завершающие месяцы войны

Земландский полуостров

Иван Камчатный

Бой на высоте 111,4

Кенигсберг

Глава 12. Победа!

Часть третья. О разном на войне

Глава 13. Важный фактор нашей победы

Глава 14. Чему война научила

Глава 15. «Идеологическое обеспечение»

Разные были политработники

Листовки

Глава 16. Еврей на фронте

(Откровенно, как на исповеди)

Глава 17. Женщины нашего полка

Оля

Тася

Вера Михайловна

Аня

Две Жени

Глава 18. Немцы

Глава 19. Очень полезные трофеи

Как Волынкин разгадал секрет трофейного «вещества»

Как мудрый старшина распорядился бесценным трофеем

Глава 20. На досуге

«Самодеятельный» культурный досуг

Организованный досуг фронтовиков

Часть четвертая. Война закончилась — жизнь продолжается

Глава 21. Покидаем Восточную Пруссию. Увольняюсь из армии

В Пиллау

«Неизвестная война» Талипа Абидова

В Козельске

Рискованная самоволка в столицу

Глава 22. Возвращение. Снимаю погоны — начинается новая жизнь

Мы снова вместе

Возвращение в институт

Киев — впечатления первых недель 1946 года

Наша молодая семья

Послесловие

Приложение.

Примечания